Олег Кудрин

Дворянин из Рыбных лавок. Одесса-1818

Прощавайтеся із нами,

Таврія, море та лимани.

Гей, одесанський Кочубей.

…

Вража мати — Катерина, всіх нас обдурила,

Степ широкий, край веселий,

Та й занапастила.

Землю нашу роздарила…

Из украинской народной песни «Ой, у 1791 році»

Этот город — оазис посреди окружающей его обширной степи — являет собой великолепную панораму дворцов, церквей, гостиниц, домов, построенных на крутом прибрежном утесе, основанием вертикально уходящим в море… Герцог де Ришелье оставался управителем города вплоть до того времени, когда ему пришлось вернуться на родину и посвятить себя делу освобождения французской территории, захваченной европейской коалицией.

Жюль Верн. Упрямец Керабан

Предисловие

Натан Горлис. Одесса, Марсель

21 марта 1818 года Натан проснулся в добром здравии. Вчера был хороший день. И вечер. И ночь… Впрочем, что это мы? Неловко как-то получается. Кажется, начинаем излишне легкомысленно и даже фривольно. Давайте-ка наново.

Итак, Натан Горлис жил в Одессе менее года, но за это время успел в ней освоиться. Что означает — обрести надежный кров, хорошего друга, интересную работу. И — найти первую любовь! Да-да, действительно первую и именно что любовь. (Не станем же мы считать таковой суетливые потуги в веселом парижском доме, куда Горлис ходил по заданию начальника полиции Sûreté[1] Эжена Видока. Ну, то есть упомянутые потуги в само задании не входили, но, с другой стороны, и принципиально ему не противоречили.) А ведь весною прошлого 1817 года Натан Горлис, он же Натаниэль Горли´ по французскому паспорту, покидал Францию в настроении не столь радужном, скорее, тревожном.

Свежий утренний ветер, голосистые алчущие корма чайки — ничто тогда не забавляло. Думы были грустны. Вот уж и Марселя не видно, и замка Иф, что на острове Тибулен. Вот и остров Ратонно скрылся, спрятавшись за Помег. Но, лишь когда утренняя дымка совершенно укрыла от его взора батарейный форт на Помеге, Натан наконец осознал происходящее. Только потеряв из виду последний из Фриульских островов, прикрывавших Марсель с моря, он окончательно понял, кожей ощутил, как отрывается от родных и близких. Вправду уходит в самостоятельное плавание. И никому не ведомо, что ждет его в чужой стране (обозримой ранее лишь на российском таможенном посту Радзивиллы, зеркальном его родным австрийским Бродам), что ожидает в казавшейся теперь далекой Одессе, которую он, начитавшись одной лишь книжки, вообразил близкою. Только вот станет ли она таковой?.. Было тревожно и даже немного страшно. О чем, впрочем, довольно стыдно говорить взрослому 18-летнему мужчине.

Часть I

«Бастард» дюка де Ришелье, или «Как дела в Бильбао?»

Глава 1,

в каковой мы узнаем, какую роль в обустройстве нашего героя в Одессе сыграла юная августейшая особа и более зрелый казацкий потомок

Одесса и впрямь поначалу оказалась не так чтоб очень приветливой, особливо одесский карантин. И далее, по выходе из него, Горлиса, не знавшего местных обычаев и реальностей, ждали ощутимые неприятности. Слава богу, успешно преодоленные, но не самолично, а благодаря двойному заступничеству. Поначалу — местного жителя Степана Кочубея; он и стал первым во всех смыслах одесским товарищем Горлиса, столь же надежным, как парижский Друг-Бальссá. А уж потом свое слово сказал влиятельный французский попутчик Горлиса на корабле из Марселя. Человек этот — Андре-Адольф Шалле. Идя на выручку Натану, он еще взял в помощники одесскую полицию (и так Натан познакомился с Афанасием Дрымовым, о котором вы узнаете чуть позже).

Шалле плыл в Одессу, чтобы занять предназначавшийся ему пост управляющего делами во Французском консульстве. Дорогою дипломат-чиновник приглядывался к юноше, чтобы понять, действительно ли того можно будет с пользою привлечь для работы в Одессе. Или же блестящая рекомендация Натаниэлю Горли, подписанная самим дю Плесси де Фронсаком де Ришелье, — лишь одно из чудачеств нового премьер-министра Франции.

Впечатления складывались хорошие. Молодой человек оказался книгочеем (половину багажа составляли фолианты разного размера), но — что ценно при этом — не занудой. Почтительный, однако, без заискивания, и остроумный, но без чрезмерности. Присмотревшись, дипломат-чиновник нашел рекомендацию де Ришелье вполне точной и реалистической. Более того, во время долгого пути, часто общаясь с юношей, он и сам успел проникнуться к нему симпатией, чувствуя себя кем-то вроде дядюшки, берущего под опеку провинциала из дальних родственников. (При этом также не нужно забывать, что хорошему дипломату в далеком месте службы всегда полезно иметь некоторое количество таких благодарных «племянников», много где работающих и много чего знающих.)

Шалле посоветовал Натаниэлю в Одессе не идти на службу во Французское консульство сразу. А сперва податься в российскую канцелярию местного градоначальника и генерал-губернатора Александра-Луи де Ланжерона, именуемого в России Александром Федоровичем. При личной встрече сам же походатайствовал за Горли перед сим высшим начальством. Так Натан узнал, что такое российская Табель о рангах, и ступил на ее низшую ступень, получив чин коллежского регистратора в одной из ланжероновых канцелярий. Почему «одной из»?

Дело в том, что Александр Федорович занимал на недавно завоеванном российском юго-западе столько должностей, что сам в них путался, и потому несколько сторонился, справедливо полагая, что если в канцелярские дела не впутываться, то они сами будут как-нибудь разрешаться и двигаться. Да, может, еще и побыстрей, чем ежели впутываться. Потому празднично звучащее прозвище главного начальника сих мест — Ланжерон-Новогодний — казалось весьма точным во многих смыслах, в том числе и в самом прямом (поскольку он занял свою должность 1 января 1816 года).

Горлиса такие подходы несколько удивляли своей легковесностью. И это понятно, ведь он прожил большую часть жизни хоть и не в чиновно-совершенной Пруссии, но все же в Австрии, пусть и окраинной. Однако русские коллеги объяснили новичку, что удивляться нечему: военные и дипломатические заслуги Ланжерона перед Романовыми столь велики, что ему в благодарность дозволено многое. Кроме всего прочего, в сих краях Александр Федорович был чем-то вроде талисмана, счастливого символа. Ведь именно он вместе с послом в Стамбуле Италинским и генералом Кутузовым вел переговоры с османами, закончившиеся подписанием Бухарестского мира. По нему к России отошла большая часть Молдовы. (Между нами говоря, на разделение и передачу оной Стамбул, согласно старинным договоренностям с Молдовой, не имел права. Потому, чтобы закамуфлировать сей печальный факт, новоприобретенную землю в России прозвали не Молдовой, но Бессарабией.)

Появление по эту сторону российской границы плодородной Бессарабии стало для Одессы, удушаемой жестоким солнцем и нехваткой пресной воды, событием поистине благодатным, поскольку способствовало привозу дешевых и разнообразных молдавских продуктов. (Любопытно также, что производители сих продуктов, молдавские крестьяне, обложенные Россией новыми дополнительными податками, массово отправились в обратном направлении — в тот обрезок Молдовы, что остался под турками. Но частые вооруженные посты по реке Прут, выставленные Его Превосходительством адмиралом Чичаговым, произвели благодатное действие, и сие безобразие, слава богу, быстро прекратилось.) Однако то всё была выгода Одессы. Выгода же Петербурга от дипломатической ловкости Ланжерона заключалась в том, что означенный договор был заключен в 1812 году незадолго до Наполеонова нашествия (а ратифицирован императором Александром и вовсе за день до вторжения) и потому оказался просто бесценным.

При всем том сам Александр Федорович не любил вспоминать о славном документе, подписанном в османском Бухаресте. Тому была весомая причина. С турецкой стороны переговоры вел фанариот Димитрий Морузи (сын правителя Молдовы при османах Константина Морузи). Он стал Великим Драгоманом незадолго до того, но считался опытным и перспективным дипломатом. Однако подписание мира с Россией за месяц до вторжения Бонапарта в сию страну султан Махмуд II счел прямой изменой и велел казнить своего православного подданного. Ланжерон же, хоть и был боевым генералом, а не кисейною барышней, но, видимо, в общении с Морузи имел некие особые обстоятельства и обязательства. Отчего воспоминания о судьбе несчастного вводили его в скверное расположение духа. (Ходили слухи, кои мы не можем ни подтвердить, ни опровергнуть, что Димитрию были тайно подарены некие латифундии, а также кольцо невероятной ценности. Так что у Сиятельной Порты, в общем-то, были причины злиться.)

Вернемся, однако, к Натану Горлису. Предложение начать жизнь на землях Русланда, тем более на недавно осваиваемых Империей землях, с чиновной именно работы оказалось весьма разумным. Ведь для многих и многих, принимающих решение, молодой человек сразу оказывался «своим». Да, пусть и на невысоком посту, но всё же. Тем более что молодость («всё еще впереди»), природное обаяние, французский паспорт, парижское произношение и в особенности — быстро распространившиеся слухи о личном покровительствовании легендарного Ришелье многое меняли, как бы добавляя Горлису две-три, а для дам — так и все пять ступенек в Табели о рангах. Отдельная забавная история случилась с его фамилией, существовавшей в Одессе во многих вариантах одновременно: французском — Горли, австрийском — Горлиц, универсальном — Горлис и, что уж совсем удивительно, в этаком, как бы сие определить, русско-французском — Горлиж.

Важно отметить, что кроме службы в канцелярии у Горлиса бывали и, назовем это так, разовые (хотя случавшиеся и не раз) задания, совместные с одесскою полицией. Парижский опыт работы с Видоком оказывался в Одессе драгоценно незаменимым. В пару к Натану ставили самого многообещающего из одесских полицейских — Афанасия Дрымова. Да-да, как вы помните, это именно его Шалле привлек на помощь при первой неприятности Натана. Дрымов, ранее работавший в порту, вскоре получил новое назначение: квартального пристава, чьи кварталы были расположены в бойком месте — районе Вольного рынка. А после скорого ухода в отставку начальника оных мест и вовсе был поставлен на еще более важную должность. Следует сказать, что Горлис предпочитал призывать к рассмотрению подобных дел криминального свойства еще и третьего участника. Угадать кого — нетрудно: ну, разумеется, своего одесского приятеля Степана Кочубея.

Так шло время, неделя за неделею, месяц за месяцем. Работы было много, а денег — не очень, да и жилье в расстраивавшейся Одессе стоило дорого. Это еще при том, что проживание в гостинице Рено, что в начале Ришельевской улицы возле Городского театра, Натан не потянул. Однако и уходить в какие-то забулдыжные комнаты на склонах Карантинной балки он никак не мог. Нашел приличное и относительно недорогое жилье у греков в Красном переулке на углу Греческой улицы. Там же и питался, выбивая скидку за опт.

Так Натан обживался в Одессе, накапливал знакомства, узнаваемость — всё по чуть-чуть, по гривеннику, а то и по алтыну. Как вдруг ему выпал счастливый билет на крупную сумму.

В конце сентября — начале октября Одессу осчастливил своим посещением порфирородный великий князь Михаил Павлович. 19-летний юноша с пышной прической и рыжеватыми волосами, с рождения получивший звание генерал-фельдцейхмейстера, был известен своей любовью к строю, безукоризненно вытянутому во фрунт. Однако в Одессе строевая эспланада располагалась непосредственно перед театром. А в нем, в свою очередь, в честь и на время приезда обожаемого члена августейшей семьи представления давались дважды в день. И как-то так вышло, что, начиная с первого же представления, всё внимание порфирородного перетянул на себя безупречно вытянутый строй, но только танцевальный.

А тут еще нужно добавить, что как раз накануне полагавшейся поездки молодого князя по Империи великий князь Константин, бывший на 20 лет старше Михаила, просветил его в смысле будущей семейной жизни. По его словам, безнадежной и тоскливой. Хочешь не хочешь, а жениться придется на какой-нибудь немецкой принцесске, какую подыщут старшие матроны. И будешь потом мучиться…

Правду говоря, ужасы великокняжеской семейной жизни были Константином Павловичем изрядно преувеличены. Супруга его, великая княгиня Анна Федоровна, урожденная принцесса Юлиана-Генриетта-Ульрика Саксен-Кобург-Заальфельд, не была столь ужасною — ни внешне, ни по характеру. В то время как сам Константин Павлович имел нрав весьма… Впрочем, нет, августейших особ трогать не станем!.. Отчего ж сия злость вышла наружу? Так уж совпало, что как раз в те дни прошел очередной тур скандальных переговоров о разводе с Анной Федоровной Саксен-Кобургской, давно еще сбежавшей от радостей русской семейной жизни в свой Кобург…

Одним словом, старший посоветовал единоутробному, но сильно младшему брату радоваться жизни самостоятельно, пока его не осчастливили какою-нибудь немкою. И слова эти запали в душу юному великому князю. В Одессе он поспешил увлечься одной из танцовщиц настолько, что на третий день пребывания совсем пропал из пределов видимости сопровождавшего его и за него отвечавшего генерал-адъютанта Ивана Федоровича Паскевича. Тот же, успевший повоевать с турками в дунайских княжествах, с французами — как в Отечественную войну, так и в европейском походе, в этой ситуации пришел в состояние панической ажитации. В чем его можно понять, поскольку ранее он отвечал за жизнь лишь свою да солдатскую, сейчас же — за представителя правящей династии, да еще и порфирородного.

Но что было делать в таком положении генерал-адъютанту — не в простую же управу благочиния идти? Дело-то в высшей степени конфидентное. А тут придет, стуча сапогами, пропахшими дегтем, какое-то пышноусое чудо в зеленом мундире, больше привыкшее наблюдать за мелким воровством и нарушением градских границ строительства. И что ж, прикажете поверять ему тайны Двора?!. Естественным и чиновно правильным было бы обращение к местным чиновникам по особенным поручениям, в должностные функции каковых как раз и входило обеспечение безопасности семьи Романовых.

Но и тут были важные ограничивающие обстоятельства. Из «особенных» в местных канцеляриях старшим по чину был Евгений Вязьмитенов. Паскевич ничего о нем не знал, кроме именования. Однако же подозревал, несмотря на некоторое расхождение в написании фамилий, возможности родственной или деловой близости с министром полиции Сергей Козьмичем Вязмитиновым. А тот был его старым недоброжелателем…

Генерал-адъютанту вообще трудно было представить, как он будет излагать столь деликатный вопрос «особым» чиновникам с их рыбьими глазами и крайне неприятным взглядом, как бы сквозь тебя. Да и граф Виктор Павлович Кочубей, говоривший, что лишь за несколько лет Министерство полиции превратилось в «министерство доносов», советовал с Вязмитиновым не связываться… Ситуация казалась почти безвыходной. Но и просто ждать, что всё само собой разрешится, было невозможно.

Так, оттолкнувшись от фамилии Кочубей, да вследствие фамильно-династических рассуждений уроженец Полтавы, бравый молодой генерал вспомнил и о своей изысканно звучащей фамилии, берущей, однако, начало от также славного, но менее благозвучного полтавского казака Паська-Цалого. Дед генерала Паскевича как-то рассказывал о ветви Кочубеев, как он выразился, «толковой-умной, да неразумной». После разгрома Запорожской Сечи Мыкола Кочубей с братьями уехал делать Сечь Задунайскую. Но и там они рассорились со многими, оставшись простыми сотниками, кто где, а Мыкола — под турецким Хаджибеем, позже, при России, переименованным в Одессу. Дед говорил, что эти Кочубеи — казаки непростые, но надежные, с которыми можно сговориться. И на Черном море они угнездились крепко, многосемейно, так что, похоже, не переведутся.

Может, сейчас с ними посоветоваться да помощи спросить?.. Паскевич краем уха слыхивал, что казаки, издавна живущие в Хаджибее-Одессе, держат работу в местных каменоломнях, где пилят камень ракушняк, дабы город мог строить себя изнутри, как бы из своего же нутра. Потому он по простому вроде бы любопытству спросил у сопровождавших в Одессе лиц: а нет ли тут среди поставщиков ракушняка неких Кочубеев. На что был ответ — как же нет, есть, среди прочих: Мыкола старый да сын его Андрей с внуками живут в Усатовских хуторах… «Что ж, — подумал Паскевич, — раз уж великий князь делся неведомо где, то и мне, боевому генералу, допустимо оседлать сейчас коня, да и метнуться в Усатове по важному делу. Хуже уж точно не будет…»

И уж там, в хате Кочубеев, деда Мыколы да сына его Андрея, выяснилось, что воспитанник пажеского корпуса Паскевич при случае и украинское словцо ввернуть может, и чарку опрокинуть. Конечно же, Иван Федорович не стал говорить Кочубеям всего, только молвил, что ситуация сложная, требующая тайного рассмотрения и «терминового» разрешения. А уж те вывели его на троицу, не святую, но деловитую, состоящую из их сына и внука — Степана Кочубея, Натана Горлиса, Афанасия Дрымова.

При слаженной работе всей компании всё разрешилось быстро и четко. Оказалось, что порфирородный князь в очаровательном обществе уехал в гости на одну из дальних дач Большого Фонтана. Всё бы ничего, эка невидаль — великий князь убыл из театра не один, а с новою знакомой (это, в конце концов, едва ли не важнейшая функция Театра российскаго). Сомнительный привкус истории был в той скверной компании, что привезла августейшего юношу туда, и в дурной репутации дачи, где он ночевал. Так что к утру караул сих ненадежных особ был сменен Паскевичем на более подобающий. Когда ж Михаил Павлович в ночной рубашке и не по-княжески босым изволил выйти на веранду, дабы полюбоваться солнцем, занявшимся над морем, его там ждал не кто-нибудь, а генерал-адъютант при полном параде.

— Ваше высочество! — мягко, но с оттенком строгости произнес Паскевич. — Рад видеть вас в добром здравии и настроении. Изволите ли узнать? Ночью прибыло срочное уведомление, что милостивейшего сударя уже ожидают с большой программой пребывания в Тирасполе.

Великий князь кивнул головой и узнать изволил. После театральных утех и возлияний он был так расслаблен и миролюбив, что разрешил легко и без споров собрать себя да уже в полдень увезти из милой авантюрной Одессы.

Прошло время. Великий князь Михаил вернулся в Петербург. А Паскевич вновь приехал в Одессу. Умея помнить об оказанной услуге, он отблагодарил всех участников конфидентного расследования (оплата давалась в благодарность не только за сделанное ранее, но и за молчание в будущем). Дрымов получил внеочередное повышение по службе и стал частным приставом самой непростой для присмотра II части города Одессы, далекой от центра (и совсем не такой тихой, аристократической, как III часть). Чтобы вы понимали — это от Форштатской улицы и далее, включая кварталы Арнаутской слободы, Вольного рынка, и на юг, аж до кладбища. Кочубеи выпросили облегчение для участников мятежа Бужского казачьего войска, и те, кого еще не успели казнить со всей строгостью, действительно были помилованы. Сложнее всего оказалось отблагодарить наивного Горлиса, имевшего, кстати, наибольшие заслуги в сём расследовании.

Как французский гражданин, серьезно относящийся к службе, он категорически отказался от повышения в чинах, сказав, мол, молод, неопытен, еще и близко не достиг пределов компетенции, уже имеющейся. Так что пришлось в итоге взять деньгами. Сумма была не очень большая, однако при поддержке Одесского строительного комитета ее хватило на то, чтобы купить едва достроенный, но брошенный прежним хозяином домик во глубине LXIII квартала. Где это? Как бы вам объяснить, дабы сразу стало понятно. Ну, наискосок от казенного Городского сада по Гáваньской улице, где она переходит в Военную балку, ведущую к морю. Ясно, нет?.. А-а-а, вот как лучше всего сказать — вы сразу поймете, зря как на ладони. Это ж за домом, недавно построенным Феликсом Дерибасом по Гаваньской улице. Ну, не совсем так сразу за ним, а слегка подалее, в глубину квартала, в сторону екатерининских казарм… Ежели поняли, то идем дальше.

Учитывая, что гостиные дома в Одессе ох как дороги (значительная часть заработка уходила у Горлиса на оплату пристанища), обретение собственного жилища было крайне важным событием.

Глава 2,

а в ней домовладелец Горлис становится героем одесских сплетен и фантазий и празднует со своею amore «апрельскую рыбу»

Но имелось у этой славной истории и еще одно важное последствие. В ходе расследования Натан познакомился с одной из танцовщиц Одесского театра. При этом проявил себя в первом общении со стороны столь выгодной, что она одарила его своей благосклонностью. А после более близкого знакомства, общения — и любовью. У нее было прекрасное имя, само по себе звучавшее музыкальною фразой. Под него хотелось протянуть парочку рулад или произвести пару па: Росина Росетти! История ее приезда в Одессу была не так проста.

Артистов в Одесский театр нанимали в очередь итальянские антрепренеры Замбони и Монтовани. Поскольку вывеской театра была «итальянская опера», то первоочередное внимание уделялось певцам и певицам. А танцовщиц брал из мест поближе — как правило, польских трупп. К тому же сам Замбони да его семейство были хорошими певцами разных голосов. Как-то он пригласил к себе в одесскую оперную антрепризу очень милую меццо-сопрано Фину Фальяцци. А вот у той была двоюродная сестра — Росина, не сказать чтобы совсем уж Stella de la danza[2], но очень и очень недурная демихарактерная танцовщица. Она выгодно отличалась своею техникой от весьма славных, но все же менее подготовленных танцовщиц, приехавших в бывший Хаджибей из польских земель Российской короны. Так что Замбони взял в Одессу их обеих.

Натан какое-то время думал, что имена сестер — безусловные актерские псевдонимы. Ну, посудите сами. Легкое, воздушное, игривое и игровое «Р-Р» танцовщицы. И насыщенное, объемное «Ф-Ф» меццо-сопрано. Но нет же, нет, оказалось, имена — подлинные. Хотя, строго говоря, все же с хитрецой. Можно сказать Росина Росетти и Фина Фальяцци, а можно — Роза Росетти и Серафина Фальяцци, как по паспорту. Уж сами судите, как лучше.

Обе жили в одной съемной квартире в доме на Гаваньской. И с одной общей прислугой. То и другое — за кошт, оплачиваемый антрепренером из денег, даваемых ему городом… Признаться, когда Одесский строительный комитет, озаботившийся судьбой Натаниэля после намеков «сверху», предложил ему обратить внимание на домик по той же улице, он счел это Перстом Судьбы. Значит, так ему предопределено — денно, а порою и нощно, быть поближе к dolce[3] Росине. Что ж, так тому и быть, он очень рад и даже, пожалуй, счастлив.

В одесских канцеляриях о событиях, происходивших вокруг великого князя, вроде не знали. Но некий флёр то ли высочайшего интереса, то ли таинственного возвышения, совпавший с приездом и отъездом Михаила Павловича, Горлиса сопровождал. (Видимо, Паскевич наводил о юноше благожелательные справки, и об этом узнали многие.) И вот тут Андре-Адольф Шалле, предварительно спросив мнение Горлиса, решил, что настало время реализовать вторую часть его плана, измышленного загодя. Во время одного из дружеских общений с графом де Ланжероном Шалле спросил, не может ли Александр-Луи поделиться с ним одним ценным сотрудником? Совсем не знает Ланжерона тот, кто подумает, что граф, генерал и генерал-губернатор мог отказать доброму приятелю из милой Франции в такой пустяшной услуге!

В чем заключались изменения. Горлис уходил с артикульной, целодённой работы в иностранной канцелярии генерал-губернатора, переходя на сдельный труд. Натан оставлял в прошлом нелюбимую им работу с унылым прохождением текущих бумаг, их подготовкой и обработкой. В будущее же брал только самое для него интересное: составление к пятнице еженедельных аналитических отчетов по текущим всемирным событиям (прежде всего на французском, во вторую очередь также — на русском). Но это не всё. Одновременно его брали во Французское консульство в Одессе — в те же сроки и с тем же заданием (но только без бессмысленного по большому счету русскоязычного варианта отчета). Понятно, что доклады эти были в чем-то пересекающиеся, но всё же совершенно разные.

«В чем же смысл?» — спросит читатель, не искушенный в дипломатии. Дело не только в том, что Горлис толково писал отчеты. Для чиновников и дипломатов двух великих держав он стал важным дополнительным каналом общения с визави, а также не лишним источником информации друг о друге. Что улучшало доверие, точней сказать, возобновляло. (Стервец Бонапарт крепко подорвал его, переслав императору Александру тайные антироссийские договоренности Людовика XVIII с Австрией и Пруссией.) Причем благодаря работе в двух сразу учреждениях, благодаря взгляду с двух сразу сторон отчеты Горлиса стали на порядок лучше и познавательней, чем ранее.

В скором времени эта история получила продолжение в чем-то неожиданное. Но ежели задуматься, то как раз вполне ожидаемое. Давно работавший в Одессе австрийский консул Христиан Самуил фон Том, узнав на одном из вечеров в клубной зале Рено (ну, той, что возле Театра) о том, что Натаниэль прекрасно владеет немецким, тут же предложил ему писать подобный отчет еще и для Австрийского консульства. Так уже к концу 1817 года в Одессе вокруг нашего доброго знакомого Натана Горлиса сложился тройственный союз великих держав.

* * *

А в начале следующего года, 1818-го, случилось еще одно важнейшее для города событие. Был открыт Ришельевский лицей. И он, между прочим, стал третьим таким в Империи — после Рижского (каковой являл собою переделанную шведскую Карлову школу) и Царскосельского лицеев. Можно представить, как лестно было одесситам оказаться в такой славной компании педагогических первооткрывателей! И тогда встал ключевой вопрос: как именовать будущий лицей? Конечно же, самым простым и естественным было дать ему имя Обожаемого Императора Александр Павловича. Но француз де Ланжерон, учитывая самые добрые воспоминания горожан о герцоге де Ришелье, а также количество сил, потраченных Дюком для основания сего заведения, сумел организовать решение куда менее явственное — назвать лицей Ришельевским.

Далее в дело вступил французский вице-консул Шалле. Когда готовилась торжественная программа открытия, он в ярчайших красках рассказал генерал-губернатору, что юный мсье Горли познакомился с Дюком на академической лекции в Сорбонне. И якобы проявил при сей встрече столь недюжинные научные познания, такую быстроту ума, что герцог был очарован им и тут же предложил юноше ехать в милую Одессу на важную работу. А посему Натаниэль Горли просто обязан выступить на открытии Ришельевского лицея как некое символически связующее звено между Ришелье в Париже и лицеем его имени в Одессе. Ланжерон, любивший подхватывать чужие идеи больше, чем изобретать собственные, пришел в восторг от такой пропозиции. И тут же одобрил ее, не слушая шипение нижестоящих русских чиновников, которые вели жестокую борьбу за право выступить на важном событии.

Выступление Натана — второе после Ланжерона! — произвело большое впечатление на публику. И это объяснимо: горящие глаза, прекрасное произношение (свежее — прямо на пароходе из Парижа), мягкий, ни для кого не обидный юмор… Ему хлопали тише и короче, чем Ланжерону, только из чинопочитания и общего уважения к заслугам Александра Федоровича. А после того все замыслились. И было от чего — такое предпочтение, явленное человеку молодому и безвестному, требовало какого-то толкования. Ну не мог же этот Горли просто так получить слово, да еще сразу за генерал-губернатором. Должны же быть какие-то объяснения!

И они тут же появились, точнее — были придуманы. В городе начали говорить, что знают, почти наверняка, будто оный Натаниэль — то ли крестник дюка де Ришелье, то ли племянник, а скорее всего — и то и другое. Когда о сём спрашивали напрямую у Шалле, тот отвечал остроумно-уклончиво, ничего не подтверждая, но, что еще важнее — не опровергая. Притом вице-консул улыбался столь тонко и загадочно, что самые смелые головы даже выдвинули предположение, будто Натаниэль — внебрачный сын Дюка!

И как только такая мысль зародилась, то в лицах де Ришелье дю Плесси, а также Натаниэля Горли начинали находить некие общие черты — некоторые полагали, что особенно похож нос, тонкий с благородной горбинкой. Вот только смуглая кожа да темные кудри Натаниэля… «Ба, — воскликнули горячие головы, — да это же верный указатель на то, кто является матерью «незаконнорожденного отпрыска Дюка»! Знойная чернокудрая испанка!» Но у кого бы сие вызнать? Обращаться к испанскому консулу в Одессе Луису дель Кастильо не имело смысла — все знали, как близок был он герцогу де Ришелье, да и скрытен — так что ничего не скажет. Поэтому дальнейшим изысканиям, уже отчасти научным, очень помогли подробные карты и атласы испанских земель. И что ж ты думаешь, любезный читатель, не сразу, но, вооружившись увеличительными стеклами, проницательнейшие из одесситов таки нашли в северных окрестностях Бильбао местечко Горлис. То бишь Горли во французском прозношении, любящем глотать окончания. Таким образом, смелая версия обрела законченный вид: Натаниэль Горли — незаконнорожденный сын герцога де Ришелье дю Плесси от прекрасной бискайки родом из окрестностей Бильбао.

Некоторые, конечно же, не удержались и попытались аккуратно выспросить мнение по поводу такой вариации у Шалле. Тот казался человеком более свойским и открытым, нежели дон Луис. Вице-консул поначалу не вполне понял, о чем речь. Но когда ему объяснили, начал горячо отрицать такую версию, опасаясь, что ежели слухи об ней дойдут до Ришелье, то тот может обвинить его самого в их распускании. Однако на сей раз именно та решительность, с какою Шалле опровергал слухи о прекрасной бискайке, смелыми одесскими головами начала восприниматься точным подтверждением их правильности. С тех пор вице-консул Шалле решил, что в общении с одесситами нужно изначально быть поаккуратнее, не помогая их фантазии разыгрываться слишком уж буйно.

Горлис же, до которого сии слухи странным образом не доходили, удивлялся, отчего некоторые спрашивают его мнение об Испании и в особенности о Бискайе. Еще можно было бы понять, если бы о Галиции — ну, значит, кто-то узнал о его происхождении и по обыкновению перепутал австрийскую Галицию с испанскою Галисией[4]. Но почему о Стране бискайцев, то бишь басков?!

Так и не сумев разгадать сию загадку, Натан списал ее на особенности формирующегося одесского характера и местного способа мышления…

Ну а теперь вернемся к 21 марта 1818 года. Впрочем, нет, мы же взрослые люди. И чтобы понять, что было утром 21 марта, надо знать, что было вечером 20-го. А было вот что. Натан с Росиной праздновал Poisson d’avril, иными словами, «апрельскую рыбу». Кто-то, возможно, удивится, как же это можно праздновать нечто апрельское в двадцатых числах марта? Таковым напомню про особенности русского календаря (то бишь, юлианского.) Он на двенадцать дней отстает от общепринятого в мире.

Натан, за недолгое пребывание в Вильно, не успел привыкнуть к сей особенности. (К тому же многие ее там попросту игнорировали, причем с удовольствием, видимым и подчеркнутым.) Но в Одессе — пришлось. Для него было странно, однако в то же время и как-то романтично жить одновременно в двух календарях, двух мирах: одном — всеобщем, другом — русском, вечно отстающем на дюжину дней. Сие находило отражение и в его переписке.

А получив надежный источник дохода, Натан стал частым посетителем почтовой конторы на пересечении Екатерининской улицы с Почтовой. Он оживленно переписывался с сестрами и другими родственниками в австрийских Олелько, Лемберге, Вене, русском Вильно, прусском Мемеле и самом обильном на адресаты Париже, где кроме тетушки Эстер и дядюшки Жако его адресатами были Эжен Видок и Друг-Бальсса. Ой, чуть не забыли, еще ж и родные Броды оставались — письма бонне Карине и паре ближайших отцовских приятелей. В эпистолах Натан всегда ставил две даты, акцентируя свою жизнь меж двух миров.

Да, так вот русское 20 марта как раз и являлось европейским 1 апреля. Накануне сего праздничного дня, с каковым Натана успели познакомить парижские школяры, он поговорил со своею любимой. И оказалось, что в Италии празднуют свое рыбное Pesce d’aprile[5], причем ровно так же, как в парижском коллеже, где учился Горлис, — шутят, разыгрывают. А главный розыгрыш — незаметно поцепить рыбину кому-либо на спину. Коли злой розыгрыш — то тухлую; ежели подобрей — то бумажную или матерчатую.

Поэтому они сделали всё, дабы ничего не могло помешать им отметить сей праздник. Подготовившись к нему заранее, обменялись чýдными серебряными рыбками караимской выделки, незаметно повешенными на спину друг другу (одесситы, видимо, подумали, что это новая мода украшаться). Ну и раз уж рыба, то и отужинали «у греков» в приличной кофейне (или, если угодно, харчевне) в Красном переулке. Думали, что заказать. И выбрали в конце концов прекрасную элладскую камбалу à la Corfou. Достанет ли слов описать сие чудо кулинарии?.. (В Ресторации Отона хоть всё и дороже впятеро, ничего подобного такой рыбе делать все же не умеют.)

Ну, перво-наперво, всякий, видимо, знает, чем корфуская кухня отличается от прочей греческой. Там, где греческое блюдо запекут, на Корфу всенепременно стушат. Впрочем, совсем без жаровен и тут не обходится — на масле, лучше оливковом. В одну нарезается лук крупными кольцами и слегка присыпается сахаром, в другой же — посоленные треуголки перца и диски баклажан (это все, господа, новомодные овощи, пришедшие в Одессу из благословенной Бессарабии, а туда — из турецких Балкан). Когда лук слегка зарумянится, а овощи смягчатся, всё смешивается в нерасторжимом союзе уже в кастрюльке, в каковой состоится окончательное приготовление, и притрушивается средиземноморскими травами (тут уж на личный вкус). Некоторые еще любят добавить томатный соус по примеру бурдето, подаренного корфуской кухне венецианцами, но это, пожалуй, лишнее. Далее кладется чищеная, потрошеная камбала, натертая (не щедро) чесноком, толченным с солью; и сверху на рыбу — три лимонных кружала. Добавляется немного воды (по стеночке, дабы не смыть ничего с камбалы), уже горячей. И всё томится на малом огне. Снимается с него за полминуты до того, как рыба подумает, что она готова. А те полминуты как раз проходят, пока рыба доставляется жаждущим праздника заказчикам.

Рыба всё готовилась, а они с amore[6] Росиной пробовали греческое вино вместе с разными видами сыра, как зрелыми, так и свежими, селянскими. Натан смотрел на Росину влюбленным взглядом. Красота ее (а разве может быть любимая девушка некрасивою?) была очень своеобычной. Никаких ярких, выдающихся черт лица, свойственных его соплеменницам и среди них — сестрам. И без мягкой округлой миловидности, столь частой у славянских женщин. Лицо его избранницы казалось сошедшим с художественной миниатюры, где мастер сдерживает себя, создавая красоту скупыми способами: тонкие губы; изящный, ровный, точеный носик с маленькими, но очень выразительными крыльями; серые глаза, не широко распахнутые, а всегда лукаво прищуренные, с отчасти восточным разрезом; и темно-русые, почти черные волосы, каждый раз затейливо убранные.

Одевалась же Росина так, что парижанки ее высмеяли бы за ретроградность и неблагонадежность. Она носила белые платья с завышенной талией, как это делали в наполеоновскую эпоху. Добавляла к ним ожерелье из белого жемчуга или же украшала себя какой-то из семейных камей. Всё это удивительно шло к ее внешности, но, конечно, не мешало злым шушуканьям за спиной. И что с того — модниц много, а Росина в Одессе была одной такою, ни на кого не похожей, неповторимою. Да, вот она — его истинное tesoro[7]…

Повезло, что дождя не было. И два квартала от харчевни до дома они могли пройти спокойно пешком то по деревянным мосткам, то даже ступая и на мостовую, в иные дни крайне ненадежную. В местах укромных останавливались, чтобы поцеловаться. Ну а когда дошли до Росининой квартиры, то уж не только целовались. При этом также позволяли себе игривые шутки, в иные разы непозволительные. Это стало возможным, поскольку Фины в квартире не было. Отпросившись из театра, она уж не первый день гостила где-то далеко… Однако через три часа Натан пошел к себе домой. Обыкновенно ночевать у Росины он не оставался по причинам, о которых вы со временем узнаете.

* * *

Итак, 21 марта 1818 года Натан проснулся в добром здравии. Вчера был хороший день. И вечер. И ночь. И утро было прекрасное — он молод, здоров и силен, любим и влюблен. И работа также имеется, хоть утомляющая своей обязательностью, но всё же не постылая и в сумме интересная. Сегодня как раз четверг, так что нужно приводить в порядок для окончательных отчетов выписки, делавшиеся в предыдущие дни, добавив к ним свежие. Сейчас вот умоется, позавтракает тем, что оставила помогавшая ему по хозяйству солдатка Марфа (она приходила утром), и — вперед.

Натан наскоро сделал физические упражнения, завещанные Дитрихом, умылся, обтерся. Так, что там Марфа наготовила? Овсяная каша с кусочками мяса. Ну, конечно, не Carrelet à la Corfou, но зато полезно и сытно. Натан развернул глиняный котелок, заботливо укутанный Марфушей в старую одёжу. Взял расписную деревянную ложку, подаренную ею же на Рождество, и начал есть, с молодою торопливостью насыщая организм, кажется, всё еще растущий.

Кроме жующих челюстей и желудка, выделяющего нужные соки, работала также голова. Натан восстанавливал в памяти новости, полученные за последнюю неделю, и мысленно сортировал их — что важнейшее для Российской канцелярии, что — для Французского и Австрийского консульств.

Но тут размышления Натана были прерваны самым неожиданным образом. Стук в дверь. Да кто ж там?..

Пришел не кто-нибудь, а сам частный пристав II части Афанасий Дрымов. Он был встревожен и потому хлопотлив.

— Господин Горлиж, Господин Горлиж, нам с тобою ехать надобно, срочно!

По настоянию Горлиса они с Афанасием были на «ты». Правда, не сразу, а спустя значительное время. На такого чиновного служаку, как Дрымов, сам факт общения Натана — да этак запросто — с первыми лицами Одессы производил большое впечатление, что сковывало его язык на слове «ты»…

Два слова еще нужно молвить и про «Горлижа». Дело в том, что служащий в полицейской канцелярии, увидев во французском паспорте Натаниэля слова: Paris… Gorlis…, в каких-то своих ревизских бланках соответственно вывел по-русски: «Парижъ, Горлижъ». Дрымов же, читавший сии ведомости, звал Натана только так и не иначе (ну как же — написано, не могут же врать полицейские документы).

— Да погоди, Афанасий, дай доесть. Видишь снедаю.

— Вижу, вижу, но — ехать надо поскорее, беда у нас.

«У нас», — отметил про себя Натан. Вот ничего у него еще не случилось, а Дрымов уже и его к какой-то беде присовокупил.

— Ну, да, да. Доедаю уже. Может, ты, кстати, хочешь? Могу отсыпать.

Афанасий замялся на мгновение, задумчиво покрутив ус. Поесть, оно, конечно, хорошее дело и никогда не помешает. Но, посмотрев на тощее телосложение Горлижа, Дрымов не стал отбирать у него последнее. И вновь настойчиво, очень настойчиво, что не откажешь, Афанасий попросил помочь ему, поскольку случилось несчастье в местах его ответственности, в районе Вольного рынка, точнее — за ним. В старых Рыбных лавках найден насильно убитый.

О, боги, и тут рыба — хороший же Poisson d’avril! Или, может, это продолжение вчерашних розыгрышей? Натан придирчиво всмотрелся в полицейского. И тут же следом признал бессмысленным такое предположение. Какие апрельские розыгрыши, ежели для Афанасия сегодня 21 марта и никак иначе?

— Убитый, стало быть. И где же?

— В селедочной лавке.

— А в ней где?

— В бочке с селедкой.

— Да ты шутишь, верно. Что за история? Людей в Одессе вроде еще не засаливают.

— Нет, господин Горлиж, сие не шутки. Господин одесский полицмейстер выделил нам казенные дрожки, коими сейчас надо скоро ехать на место убивства.

Глава 3,

в которой наш герой вместе с полицейским переходит к осмотру… засоленного мертвеца и лавки, где случилось убивство

Собираясь, Натан задумался о принципах своего сотрудничества с одесскою полицией. В отличие от подобных контактов с Видоком и Сюрте, оно никак не было оформлено, и такового даже не предвиделось. В России вообще многое не оформляется, а действует по принципу «Ну вы же разумеете». И это бывало очень выгодно для той стороны договоренности, что сильнее, поскольку в любой момент она может перестать разуметь и ничего стребовать с нее будет невозможно. Вот и сие сотрудничество с полицией как бы означало помощь Натана всей Одессе, форпостному городу Империи. Что было учтено, скажем, в недавней истории с покупкой домика на Гаваньской улице. Вот и выходило, что отказываться от такого сотрудничества нельзя, тем более что и одесские власти пока не нагличали, не требовали от него чего-то слишком сложного до невозможности или идущего противу правил приличия или даже чести и совести. Так же и в этой истории — лишен жизни человек; отчего же не помочь в нахождении виновного.

Дорогою Дрымов коротко сказывал о найденном и случившемся. Дело, правда, серьезное — не какие-то мелкие покражи или пьяные драки. Смерть имела место в ряду старых Рыбных лавок, построенных одесским застройщиком, купцом Абросимовым. Тело убитого найдено погруженным в бочку с хорошо просоленной селедкой, что усложняло даже примерное определение даты убийства. Лавка по документам — около года как на откупе у некоего мещанина из Тирасполя Григория Гологура, православного. Вот пока и всё, остальное господин Горлиж на точке сам уж осмотрит и увидит.

И вот они прибыли на место. Тут уж их ждали два нижних полицейских чина, необходимых для подсобных работ при досмотре тела и помещения. Рыбные лавки, куда они приехали, расположились со стороны Преображенской улицы, в самом конце ее — дальше уж кладбище. Лавки сии считались старыми по меркам быстро растущей Одессы. На самом же деле построены были не так давно, лет десять назад, и выглядели скромно, но вполне прилично: не то что встречавшиеся дорогою торговые развалы или просто шалаши, наскоро возведенные приехавшими на несколько дней торговцами.

Афанасий отпер тяжелый навесной замок. Зашли внутрь. В лавке стоял обычный парфюм вялой и просоленной рыбы, но также — свежей, точнее, уже не свежей, а пованивающей. Натан внюхался, втягивая воздух по чуть-чуть: похоже, к рыбному запаху начинал примешиваться также и покойницкий. Впрочем, может быть, это только казалось, и ежели б Натан ничего такого не знал, то и не думал бы, что сие чувствует. Люк на потолке был открыт, давая ток воздуху, поскольку всякий знает, что в духоте рыба скорее портится. Как объяснил Дрымов, испортившуюся несоленую, «свежую», рыбу разных сортов его помощники сразу же выкинули, дабы не смердела. Горлис хотел сперва отругать его, помня наставления Видока, что на месте криминального события до придирчивого осмотра ничего менять нельзя, совсем ничего. Но, подумав, не стал этого делать: вряд ли в протухшей рыбе могло быть что-то этакое.

Натан начал проводить первый наружный осмотр: большущая бочка с соленой селедкой (та самая), связки вялой рыбы, более всего — тараньки, и ящики для свежей рыбы, в каковых остались только увядшие зеленые листья, которыми она перекладывалась. Тем временем Афанасий рассказывал, как обнаружили убивство. День, другой, третий, а может, и четвертый лавка вообще ни на час не открывалась. «Ну, мало ли, бывает, — решили соседи и покупатели. — Может, откупщик лавки всё распродал, да поехал какие-то еще дела делать».

Но потом от лавки начал исходить явственный запах тухлятины, между прочим, отпугивающий клиентов у всех, кто по соседству. Тогда уж пошли жаловаться квартальному, а тот — частному приставу. Откупщика, хозяйствовавшего в лавке, соседи и покупатели звали не по имени, а по фамилии — Гологур, (почему-то так им было удобнее). Торговая стратегия у него была оригинальная. Он быстро всё продавал по ценам, ненамного превышающим закупочные. Что, разумеется, покупателям очень нравилось, а коллегам и соседям Гологура — не очень. Дальше пересказ получался несколько туманным, скомканным. Приблизительный смысл был такой: другие продавцы рыбного ряда (от ближних соседей до дальних) подходили с Гологуром поговорить. И тут, ну, в общем-то, общение получалось как-то не очень. Но цены он всё же со временем поднял, не так чтобы сильно, да и следить надо было регулярно, чтобы опять не снизил уровень.

Закончив осмотр, Натан скомандовал, чтобы доставали тело убитого. Нижние чины постелили на земляной пол дерюгу. После чего вытащили несчастного из бочки и аккуратно положили на ткань. Натан снял с себя цилиндр, верхнюю одежду, повесил всё на гвозди, предусмотрительно вбитые у двери, и закатал рукава. Снова вспомнил уроки Видока — посмотрел, нет ли на ладонях и пальцах порезов, ссадин. (Тут же пристыдил себя, что не велел нижним чинам сделать того же — на будущее надо будет запомнить.) Засолка засолкой, но она не гарантия безопасности. А химических анализов никто делать не станет. Бочка уже может быть заражена трупным ядом, так что надо беречься. И вот наконец приступил к осмотру тела, облеченного в мокрую от рапы одежду. Костюм обычный для продавца с местных торговых рядов — рядовая, да простит читатель за каламбур, сермяжная одёжа. В карманах и за халявами — пусто. Преодолевая брезгливость (опять же — как обучали), пошарил в разных закоулках меж одеждой и телом. Но также ничего не нашел. Тщательно вытер руки о края дерюжки (а то ж, забывшись, можно, скажем, глаз потереть, внеся заразу).

Хм-м, пока по информации выходило довольно пусто. Но что ж, нужно далее делать полагающееся. Измерили рост: чуть более пять с половиною футов. Осмотрели тело — на предмет особых примет. И таковые нашлись — не хватает двух фаланг на мизинце левой руки. Причина смерти довольно очевидна: выстрел в сердце. Судя по входному отверстию — с самого близкого расстояния. Ну, а теперь самое творческое занятие. Горлис достал из специальной своей походной сумки планшет с листами бумаги для рисования и специальный мягкий Bleistift или, как по-тюркски говорили в Русланде, «карандаш». Конечно же, австрийского производства Koh-I-Noor (да не обманется любезный читатель, подумав, что речь идет о знаменитом восточном алмазе, нет, такое громкое имя получила цесарская новинка — облеченный в деревянную одежду графит). Поработав у Видока, Натан набил руку на том, чтобы делать портреты с убитых, но так вроде они живые. (Сказано, будто про демиурга, но, между нами говоря, в сии минуты Горлис отчасти именно таковым себя и чувствовал.)

Когда сделал портрет, прошелся по соседям-торговцам. (Они бы с радостью и сами в лавку набежали, любопытство — сильнейшее чувство, да кто ж их пустит.) Выслушал советы — волосы у Гологура лежали не так, а этак, эвон, как у того прохожего. Глаза при общении были прищурены не этак, а вот так (и рассказчики начинали усиленно щуриться, некоторые довольно удачно, так что между ними даже появлялась сходство). После внесения изменений окружающие пришли к выводу, что да — теперь похоже. И даже очень, как живой, упокой, Господи, его душу. Хоть и вредный был, шельма, а всё ж Божье создание. Вернувшись в лавку и посмотрев на убитого новым взглядом, знающим, Натан набросал еще два экземпляра портрета. Два забрал себе, а один отдал Дрымову. Договорились, что частный пристав возьмет портрет да пообщается с городскими ямщиками. Причем лучше, чтобы сам, потому как квартальным, не говоря уж о нижних чинах, сие поручать нельзя — уж больно бестолковы (или изображают из себя таковых, чтобы не иметь личной ответственности).

Тем временем нижние чины занялись досмотренным телом несчастного. Обернули его в несколько слоев тканью, перевязали веревками. Найдя за недорого телегу, две доски, тройку больших гвоздей и арендовав лопаты, повезли хоронить на городское кладбище, расположенное просто напротив Рыбных рядов. Яму для этого по приказу Дрымова на православном участке кладбище уже приготовили.

Проделанная работа, упорядоченная, плановая, произвела исцеляющее действие. И начальное отчаяние, свойственное молодым порывам, уступило место спокойной уверенности: сделано, что должно, теперь будем идти далее. Но, доверившись сему чувству, Натан чуть было не совершил большую ошибку, готовясь покинуть помещение. Вот просто стоял уж у двери и окидывал всё последним взором. Однако червь сомнения таки выбрался наружу: «А всё ли ты, Танелю, осмотрел, не слишком ли торопишься?» И господин Горлиж показал всем — давайте-ка, мол, вернемся назад. Дрымов, который никуда не торопился, кивнул головой, соглашаясь.

Натан прошелся кругом по внутренности лавки — медленно, задумчиво. Навроде всё верно, ничего не упущено. В том углу — ящики, в том — мешки разного размера. В центре — бочка, по стенам и меж стенами по углам на разных уровнях — гирлянды вялой рыбы. Что тут еще смотреть?.. И тут вспомнилось, вот просто перед глазами встало важное наставление Видока: в сомнительных местах непременно искать тайники. А для сего нужно, во-первых, простучать все поверхности, стараясь учуять пустоты, во-вторых, осмотреть всё из разных ракурсов как изнутри, так и снаружи, а еще лучше замерить, ища фальш-стены, фальш-панели или же более изобретательные тайники.

Горлис вышел наружу и увидел, что этак каких-либо несоответствий в размерах стен тут не определишь: в рыбном ряду с двух сторон были ровно такие же лавки, стандартные и не сказать чтобы прихотливые на вид. Что еще внутри может быть не так? Пол земляной, однако, на всякий случай и его простучал — нету ли за землей пустот. Нету. Стены тоже отвечали ровным звуком обычного одесского ракушняка. То есть результату никакого, за исключением того, что прибежали соседи со смежных лавок.

— Звали?

— Не звали. Идите! — неприветливо сказал Афанасий.

Ну, делать нечего, не нашел, так не нашел. Надо-таки уходить…

Дрымов старательно закрыл дверь на замок. И набежавшим зевакам сообщил, что в лавке ничего ценного нет. А есть убивство. И ежели кто хочет иметь к нему отношение, то пусть в гологуровскую лавку лезет. Таким желающим Афанасий Сосипатрович раз то, раз так, да раз этак… (самым мягким было — «руки оторвет».) А то и в тюремное отделение большого съезжего дома на месячишко посадит. (Этого в Одессе вправду боялись: все знали, сколь тяжелы условия в переполненных, скученных камерах. Тюремный замок давно собирались построить и место для него присмотрели — тут, в полудюжине кварталов, за окраинной Рыбной, прости господи, улицей. Да всё руки не доходят. Понятно же, что Городской театр важней Городской тюрьмы.)

Отойдя довольно далеко, Натан оглянулся, чтобы последний раз посмотреть на Рыбный ряд. Отсюда было хорошо видно, что за крыши над ним. И сделалось очевидным, что над всеми лавками люки были простой конструкции и лишь над гологуровской — более замысловатой. Натану припомнилось, что, кажется, внутри лавки есть специальное ограждение для механической конструкции люка. И кажется, довольно объемное. А вот его-то он как раз и не простучал. То есть — опять же совершил ошибку.

— Постой, Афанасий! — сказал Натан. — Надобно еще раз вернуться.

Дрымов на сей раз посмотрел на него крайне недовольным взором. От него Натан даже поежился. И подумал, едва ли не впервые, как же тяжело, несладко, а пожалуй, что кисло общаться с частным приставом, не имея защитной оболочки «господина Горлижа».

— Афанасий, вправду, нужно. Сам посуди. Вот, глянь-ка отсюда. Видишь, конструкция щита на крыше над гологуровской лавкой сложнее, чем у всех прочих? А деревянный кожух внутри лавки мы… я не простучал. И не оглядел. А вдруг там имеется нечто важное?

Дрымов внимательно всмотрелся в нужном направлении, осмыслил увиденное и смягчил свой взгляд на возвращение. Они пошли обратно…

Когда во второй раз открыли лавку, то, конечно же, вперились в потолок и деревянный кожух, в котором пряталось механическое устройство для выдвижного щита. Натан пожурил себя за прежнюю невнимательность и отметил, что сия конструкция действительно больше, чем требовалось бы. Да и вообще — зачем она? Какой смысл прятать от взгляда выдвижные скобы люка?

В четыре руки подтащили к нужному месту бочку, уже освобожденную от убитого, и надежно накрыли ее крышкой. Натан взобрался на бочку, потом несколько опасливо (кто знает, а вдруг там крысы, или гвозди вострые, или еще что?) полез рукой в кожух и… И действительно вытащил из нее мешок, точнее, при более близком взгляде — сумку.

— Во-о-она как, — выдохнул изумленно Дрымов.

Горлис спрыгнул с бочки. Держа сумку левой рукой, правой достал самый чистый из пустых ящиков для свежей рыбы и поставил его на пол вверх дном. Сверху положил найденную сумку и начал ее рассматривать, стараясь унять биение разволновавшегося сердца. Это было нечто вроде армейского ранца, сделанное из очень плотной ткани. Натан заглянул внутрь и увидел там аккуратно сложенные по отделениям свертки из плотной и чистой ткани. А в них были предметы барской мужской одежды — хорошего покроя и дорогой ткани: штаны, сорочка, жилет, сюртук, а также туфли, недешевые, со стальными квадратными пряжками. И чистые — что в грязной улицами Одессе много значит. Натан на миг задумался и вновь полез на бочку. Теперь уж прошелся рукой по всей внутренности деревянной конструкции. И вытащил еще одну сумку округлой формы. Уже по одному этому просто было догадаться, что в ней. И действительно — внутри оказался цилиндр. По последней, по крайней мере, для Одессы, моде. Горлис внимательно осмотрел и ощупал все вещи: в них ничего не было. Потом понюхал подмышки рубашек. И снова замер. Вещи были абсолютно чистыми (что в Одессе из-за грязи в дождь и пыли посуху — непросто), однако, судя по запаху, после стирки всё же разок и ненадолго надеванными. Находка была необычной и быстрого, сходу, объяснения не имела.

— Молодец, Горлиж. А я, было, серчать начал, видя, что туда-сюда ходить нужно без толку. А оно оказалось — с толком. Просто молодец!.. Мужички, — обратился Дрымов к подчиненным, воротившимся уже с кладбища. — Выйдите-ка отседа. Господам переговорить надобно.

Слово «господам» он произнес с видимым удовольствием. Нижние чины вышли.

— Тут какие дела. Что на тебя серчать, я ж и сам не без греха. Уж забыл, было. Чего-то забегался, замаялся. В общем, сказать тебе нужно. Тут три ценных информации есть по этой истории…

Натан, словно на уроке, напряг правую руку, чтобы загибать пальцы на важность говоренного.

— Первое, стало быть. Григорий Гологур в документах на откуп был записан мещанином из Тирасполя. Запрос о нем в сей город был отправлен сразу же, еще с утра. Так что ждем… Второе, наиглавнейшее: оное дело государственной важности.

— С какой стати? Конечно, всякая Божья жизнь ценна. Однако же почему рыбный торговец, застреленный в своей лавке, это сразу «дело государственной важности»?

— Ну, ты же знаешь… То есть все знают, что к нам скоро приедет Его Величество Государь Император Александр I, дай, Боже, долгой жизни Ему и Его Семейству. — Афанасий Сосипатрович размашисто перекрестился, повернувшись к правому углу.

Но, узрев там вместо привычной иконы лишь горку мешков, досадливо сплюнул. И тут же ужаснулся совершенному множественному святотатству: и в адрес Всевышнего, и — чего он боялся не меньше, а то и больше — по поводу Августейшего. Зыркнул быстро в сторону Горлиса. Тот сделал в вид, что в сей непристойный момент внимательно рассматривает свои ногти. Дрымов облегченно выдохнул и даже кашлянул, дабы привлечь Натаново внимание.

— Кхе-кхм! Но о приезде Его Величества знают не только верные подданные, однако же и люди, могущие быть врагами, злоумышленниками. Посему из генерал-губернаторской канцелярии пришло чрезвычайное предписание — ко всякому злодейству относиться с повышенным вниманием. Потому я и напрягся. А тут мало того, что убивство, так еще и одёжа эта господская. Вдвойне подозрительная история выходит… Так вот, господин Горлиж, городские власти, полиция и магистрат обращаются к французскому гражданину Натаниэлю Горлижу с просьбой оказать всемерную помощь, за что ему и будут премногие благодарности от Всероссийской империи.

Натан задумался над особенностями услышанной формулировки. С озвученной просьбой к нему обращаются городские власти, а благодарности обещаны — от всей Империи. Любопытный разворот получается, очень похоже на слова не полицейские, но чиновника по особенным поручениям.

— Так, хорошо, Афанасий. А что же третье важное?

— Да то уж не столь важное. Я бы сказал — малосущественное. Просьбу имеем к тебе и твоему уважаемому малороссийскому другу Степану Андреевичу помочь с вывозом и захоронением бочки с селедкой, чтоб это было незаметно. За отдельную плату, согласно инструкционной шкале Управы благочиния. Скажи, как стемнеет, буду ждать его здесь с его большой телегой и волами. И тебя тоже. Хорошо?

Натан кивнул головой. В Одессе после чумы, поразившей город в 1812–1813 годах, к возможности массовых заражений относились очень серьезно.

— Да, Афанасий, я-то точно приду. Думаю, и он не откажет. Но если вдруг не сможет, то я уж как-нибудь тебя предупрежу. Но и к тебе просьба. Спроси у начальства карету для нашего сбора на сию ночь. Попросишь?

— Попрошу.

— Вот со своей кумпанией, будь любезен, за мной заедь. У меня сегодня столь дел, что и пересказать трудно. Так чтоб я еще и на это сил не тратил. Дома прилягу отдохнуть. И ждать вас буду. Так можно?

— Можно.

— Тогда у меня последний вопрос. А зачем нужна такая таинственность? Почему незаметно? Неужто имеется возможность, что люди станут есть селедку из зараженной бочки, в каковой несколько дней пролежал труп?

— Ой, господин Горлиж, конечно же, есть такая возможность. Полная, я бы сказал — полнейшая. — Дрымову очень нравилось подслушанное где-то выражение «я бы сказал», оно ему казалось проявлением особой грамотности и высокого ума. — Изволишь ли видеть, я ж знаю наш народец, тут каждому не объяснишь, что селедка травленая. А кому объяснишь — могут не поверить, скажут: знаем этого Гологура, у него селедка всегда пересоленная, ничего с ней не сталось, что с мертвяком пару днёв полежала.

Натан вздрогнул от брезгливости. Как ни учили его в Sûreté преодолевать ее, но всё же не всегда получалось. Афанасий же, довольный такой реакцией, а значит, весомостью своего аргумента, продолжил:

— А уж как хлебного вина нахлебаются, так они, кажется, готовы на закусь подъесть не токмо ту селедку, а и самого мертвяка. — И тут Дрымов повторно, более смачно, сплюнул на пол; правильностью и обильностью этого плевка как бы смывая всю неловкость первого.

Глава 4,

в коей мы знакомимся с Французским да цесарским консульствами, а такоже канцелярией генерал-губернатора Ланжерона

А вот теперь настал черед самому трудному. После нервного перенапряжения, оказавшегося в какой-то степени и физическим, Горлису нужно было обойти все три своих работы, обработать новую почту. Хорошо хоть сегодня четверг, а не пятница, и политические отчеты нужно не сдавать, а лишь наметить, прорисовать их основные линии. Да и, правду сказать, нужно было обозначить свое пребывание на работе, хоть и сдельной, однако имеющей присутственные дни. Заниматься этим было тем труднее, что хотелось бросить всё к чертям да поехать на хутор к Степану, рассказать подробно о новом деле и обсудить его особенности.

Полицейские дрожки скоро довезли Натана до географически самой дальней точки из трех обязательных к посещению — на угол Казарменного переулка и Преображенской улицы. Страшно хотелось есть, а дом вот он — совсем рядом, но нет, нет, время сейчас слишком ценно. Лучше потерпеть.

Здесь было Австрийское консульство. С цесарским консулом Христианом Самуилом фон Томом у Натана сложились хорошие отношения, примерно такие же, как с Шалле. Но со своими отличиями. Андре-Адольф всегда был чиновником или дипломатом. И это чувствовалось в его строе мысли и поведении, при внешнем радушии всё ж крайне рассудочном и расчетливом. Самуил же фон Том (имя Христиан он предпочитал оставлять за скобками) имел несколько иного склада ум. Безусловно, он тоже прекрасно умел считать и рассчитывать. Но в общении был более прост и непосредственен. То есть фон Том отличался от Шалле примерно настолько же, насколько Шалле отличался от дель Кастильо.

Впрочем, что это мы так долго о фон Томе, ежели его сегодня всё равно нет? А есть только начальник канцелярии Пауль Фогель, личность для нашей истории, пожалуй, даже более важная. О нем, кстати, тоже следует несколько слов сказать: пожилой, но славный толстячок лет сорока пяти с зеркальной лысиной. Но это слишком простое и панибратское описание, в то время как сотрудник сей достоин большего. Он был настоящим пиитом канцелярии: работал чрезвычайно слаженно, ловко разбирая и сортируя приходящие бумаги и с невероятной скоростью находя искомые из прежних. Когда же речь заходила о составлении нового документа, то и тут дело спорилось: голова подбирала, а руки каллиграфическим почерком выводили готовые и ловко нанизанные на тему письма формулировки. При этом Фогель никогда не делал черновиков. Но, начиная письмо, похоже, всегда точно знал каждое слово и любую запятую в его окончании. Когда в Консульстве насмешливо говорили о чем-то крайне сомнительном, то обыкновенно восклицали: «Ага, ты мне еще скажи, что Фогель ошибся!» Заслышав из дальней комнаты эту фразу, старина Пауль пунцовел от заслуженного признания.

Сам он любил рассказывать, что, согласно семейным преданиям, мужчины в его роду были переписчиками книг. И от них ему достался этот дар — быстрого и точного нанизывания слов. «Хоть и чужих», — добавлял Фогель с легкой грустью. А уж это объяснялось тем, что канцелярские таланты в его натуре сочетались с тонким пониманием литературы. Говоря о разных пиитах, писателях, философах, он проявлял не только эрудицию, но и большие аналитические способности, рассуждая здраво и точно. За одним исключением. Старина Пауль так любил Новалиса[8], что вот о нем совершенно не мог говорить иначе как с придыханием. И от других в этом случае иного тона терпеть не мог. Столь же зол Фогель становился, когда кто-то покушался вдруг на семейные предания, не к месту говоря, что якобы переписыванием книг занимались исключительно монахи (а они, как известно, были бездетны). Или что якобы древние переписчики по безграмотности делали множество ошибок. О-о-о, тут глаза канцеляриста становились стальными, как круглые пряжки на дамских туфлях. И уж в этом случае ждать от него быстрого разрешения вашего вопроса не приходилось (если вам что нужно в Австрийском консульстве в Одессе, вы это на будущее учтите).

А еще Фогель любил и умел посмеяться (впрочем, трудно ожидать иного от того, кто более десяти лет проработал под началом фон Тома). Тут нужно уточнение: пошутил-улыбнулся-посмеялся — это понятно, это просто. Но иногда на нашего толстяка нападали настоящие приступы смеха, так что трудно было остановиться, и это тормозило всю работу. К счастью, такое бывало нечасто. Тем больше, учитывая невероятную работоспособность старины Пауля во всё остальное время, такой недостаток был простителен.

И надо ж такому случиться, что один из приступов смеха напал на Фогеля именно в тот момент, когда Натан, с самого утра донельзя уставший и истрепанный, прибежал в канцелярию Консульства, чтобы скоренько привести в порядок имеющиеся записи и, как говорится, «выстроить линии» доклада. Со стороны это выглядело сущим издевательством (хотя в действительности, разумеется, таковым не было). Едва Натан, уцепившись за найденную мысль, закономерность, начинал нанизывать найденную нить рассуждений, как со стороны Фогеля раздавался взрыв смеха, что совершенно выбивало Горлиса из мыслительной колеи. Натан злился всё сильнее и уже, кажется, дошел до немыслимых крайностей, готовясь сказать что-то очень дурное о поэтических строках или философских сентенциях Новалиса. Но Бог уберег его от такой неосторожности, пробудив угрызения совести в Фогеле. В очередной раз отсмеявшись, тот сказал:

— Искренне прошу меня извинить, господин Горлиц!..

Э-э, да мы, кажется, не объясняли, почему Натана называли в Австрийском консульстве Горлицом. Времени мало, паузы в речах Фогеля короткие, поэтому нужно побыстрей проговорить. Натану казалось неловким и неправильным приходить на работу в цесарское учреждение с французским паспортом. Поэтому он, как уже натурализовавшийся в российской генерал-губернаторской канцелярии, пришел с русскими бумагами, где (в отличие от полицейской ведомости) фамилия его писалась Горлисъ. Канцелярия же Австрийского консульства в своих ведомостях на немецком написала Gorlic, что на сём языке (а в цесарском учреждении, как вы понимаете, общаются именно на нем) звучит как Горлиц. Натан и в этом случае был не против. Ему даже льстило, что если календарь в Одессе существует всего лишь в двух видах, то его фамилия имеет тут вдвое больше вариантов.

Эх, затянули пояснение. А Фогель тут уж вовсю рассказывает:

— …И вот, понимаете ли, господин Горлиц, получаю я тут письмо от некоего анонимного доброхота. А в нем прожекты — написанные с самой твердокаменной серьезностью. Но при этом столь уморительно, что мне трудно сдержаться от взрывов смеха. Не хотите ли взглянуть? Вы, с вашей политической осведомленностью — я же читаю ваши доклады, и они великолепны — способны оценить сию писанину полной и верной мерою.

— И вы меня извините, любезный господин Фогель. Но сейчас — никак. Вот заканчиваю предварительную подготовку завтрашнего доклада. А уж нужно бежать далее.

— Что ж, обидно, — сказал Фогель. — Уверен: не пожалеете, когда взглянете. Презабавно изложено…

— Да-да, благодарю вас, господин Фогель! — ответил Натан, складывая папку, натягивая сюртук и надевая цилиндр. — Всего вам наилучшего, до завтра!

Выскочив на угол улицы и переулка, он должен был решить, выходить ли на Преображенскую и там брать извозчика или же спуститься по Казарменному до родной Гаваньской и следом пробежаться по Театральной, которую уже начинали шутя прозывать Ланжероновской, до канцелярии генерал-губернатора. От ливня бог по-прежнему милует, а лужи от небольшого дождя, третьего дня шедшего, еще вчера высохли, так что можно и пройтись. Правда, желтая пыль от ракушняка, коим тут присыпают дороги, припорошит туфли, что в приличном обществе недопустимо. Да не страшно, он перед Канцелярией незаметно протрет их тряпицей, носимой специально для этого.

В российской канцелярии Натану нужно было не только выполнить работу, но и «пройтись по Невскому», иными словами, заглянуть в разные отделы разных канцелярий и ощутить Zeitgeist. Ну, может быть, не столь глубокий «дух времени», как у Гегеля или Гердера, а более сиюминутный, поверхностный «душок времени» или «дуновение» (Zeitluft или даже, увы, Zeitbrodem.) Это было тем более важно, что в Одессе были отделения разных канцелярий, и каждая — со своим душком и дуновениями. Право же, не знаю, допустимо ли так иронизировать человеку верующему, но граф Ланжерон, как управитель, был триедин во многих лицах. Губернатор Херсонской области, как военный, так и гражданский, а также — управляющий гражданскими делами Екатеринославской и Таврической губерний. Ах да, еще ж и генерал-губернатор всего Новороссийского края. И это, ежели не вспоминать о недавно оформленном завоевании — Бессарабии. С ней никак не могли разобраться, что делать — то ли область, то ли губернию, то ли еще что. Равно как и не могли позитивно решить, кому ею управлять.

Поначалу, сразу же после Бухарестского мира, дабы показать молдаванам имперскую милость, руководить поставили давнего сторонника России из местных, в свое время вынужденного бежать от османов, — Скарлата Стурдзу. Но он не совсем правильно понял суть благодеяний русской Короны, в частности то, что ей не надобна молдавская Бессарабия, достаточно с оной будет и света Святого Православия. А нужна, напротив, Бессарабия русская. Посему уже через год здоровье Стурдзы резко ухудшилось и управителем был поставлен Иван Гартинг, генерал, что для завоеванной провинции честней и естественней. Но одновременно Бессарабия частично оставалась и в управлении генерал-губернатора Новороссии, так что некоторые чиновники, работавшие в бессарабском направлении, в Одессе при Ланжероне также оставались.

Ну, ежели я не слишком вас запутал, то идем далее. Не имея помех, Натан быстро выполнил нужную часть работы и прошелся по всем сродственным канцеляриям. Веселей всего было в иностранном отделе, самом ему близком. Обсуждали, однако, неближнее: ситуацию в Королевстве Обеих Сицилий, где островная часть монархии была не очень-то довольна своим новым положением; победы и неудачи Испанской короны при усмирении мятежников Симона Боливара, Хосе де Сан-Мартина и Бернардо О’Хиггинса; непростую войну генерала Джексона с жестокими семинолами во Флориде и викторию Ост-Индской компании в Третьей Маратхской войне. Во всех сих случаях одесское чиновничество являло немалые познания, давая тонкую оценку ситуации; особое оживление вызывала почему-то ситуация в Империи Маратхов. Что до других департаментов, то там было обыденно и даже, пожалуй, скучно — тревожились за успех (или неудачу) большого доклада к приезду императора о процветающем управлении новыми территориями. Более всего дивились избыточному великодушию Его Величества в отношения Царства Польского и поляков вообще. Ну и, конечно же, не обошлось без обычных, несколько странных вопросов к Горлису: «Каковы испанские новости?» и «Как дела в Бильбао?»

Были и треволнения. Более всего — чем кончится история с переселением украинских казаков из расформированного Черноморского войска куда подальше, на Кавказ, следом за ногайскими татарами из Едисана и Буджака. Тех, почти всех, перегнали отсюда вместе с их стадами (а иногда и без оных). Казаки же вновь своевольничали — вот ведь прямо сейчас из одесских окрестностей не хотят уезжать сколько-то сотен бузотёров-черноморцев; причем, стервецы этакие, аккуратно «не хотят», а не бунтуют. Так что ни порубать их, ни на каторгу определить. У всех на памяти был прошлогодний бунт бужских казаков, наивно мнивших себя достойными неких «старых привилегий и вольностей». В случае с ними вышло много лучше, проще, кабы только не странные помилования к концу прошлого года… И все, конечно, очень радовались, что в Одессе стоят совсем иные казаки: оренбургские, надежные — потому что свои, русские!

Но самым актуальным было — кто всё же получит главный подряд на обустройство огромной черты порто-франко[9]. Вариантов этой линии, отделяющей будущую беспошлинную Одессу от остальной Империи, было множество. И самый экономный маленький — в пределах центральной части города. И средний — окукливающий весь имеющийся на сейчас город. И просто огромный — включавший не только город, но и дальние его окрестности.

Ну и угадайте, любезные мои, что выбрали?.. Поскольку в России привыкли мыслить большими пространствами и трудностями, то избрали, конечно же, последний вариант, согласно которому черта порто-франко должна была идти от Сухого лимана на юге до трети Большого Куяльницкого[10] на севере. А потом — перемычка меж Большим да Малым Куяльницким[11] лиманами, да еще от Малого — к морю. И это означало — десятки верст обустроенной границы, то есть подряд гигантского финансирования. Официально работы по нему должны были начаться уже с февраля 1818 года. И начались бы, кабы не разговоры о приезде в Одессу Его Величества, долженствующем быть в мае. Интересанты решения по подряду, конечно, напрягали все силы, чтобы склонить чашу весов в свою сторону. Но, с другой стороны, было очевидно, что по приезде императора всё также легко может быть перерешено. Потому и власти — городские, губернаторские — однозначного решения не принимали, делая лишь заказы на обустройство по мелочам. Но чьи же торговые армии воевали за получение сего заказа, спросите вы? Какие такие одесские Наполеоны, Веллингтоны и Блюхеры побеждали в итоге? Выходило так, что наибольшие шансы — у Ставраки и Абросимова. («И тут Абросимов!» — отметил про себя Горлис.)

Вот, собственно, всё, можно было идти дальше. Хотя нет. Натана, или, точнее, Натаниэля (как его предпочитали называть в русском чиновничестве, не экономившем на краткости имен), пригласили на дружеский обеденный кофей. Признаться, Горлис не часто участвовал в сём мероприятии, экономя как время, так и средства. Но в этот раз его позвали как-то особенно участливо и по-свойски. И Натан решил, что в условиях расследования это общение будет ему на пользу.

Компания, в которой ему предстояло отобедать, имела вот какой состав. Бранимир Далибич из Бессарабской канцелярии (ее вроде бы в текущем году должны были окончательно перевести в Кишинев, а, может, и не должны, по крайне мере, даже сам Бранимир об этом точно не знал и спокойно работал, как ранее), Генрих Шпурцман из Военного ведомства и Андрей Горенко из иностранного отдела генерал-губернаторской канцелярии. Отобедали, как обычно, на Дерибасовской в русском трактире, но не совсем по-русски, поскольку скромно по объемам — всего лишь большой кофей, дополненный парой-тройкой расстегаев. В сей день на выбор были: с вишней, с рыбой в смеси, с солеными овощами в смеси, с овечьей брынзой, с курой. Всё вроде бы. Ах нет, конечно же, еще с яйцом — из соленых расстегаев, с яблоком — из сладких. Ну а что тут постное (и насколько), что не очень — вы сами видите. Потому католику Горлису и лютеранину Шпурцману выбирать было проще, чем двум остальным. Что до дела, чиновных сплетен, то ничего особенно нового, не слышанного ранее, Натан, к сожалению, не узнал. Хотя его собеседники, во многом разные, во многом схожие, были людьми чрезвычайно интересными, осведомленными. И они заслуживают того, чтоб рассказать о них отдельно. Но сейчас нам вместе с Натаном нужно торопиться. Потому разговор об этой троице также оставим на потом.

Французское консульство находилось недалеко — квартал по Дерибасовской, свернуть на Екатерининскую, да по ней еще полтора квартала, не доходя до Полицейской. Так что ямщика можно не брать. В сём консульстве работалось проще всего и быстрее. Поскольку тут (спасибо Шалле!) у Натана была отдельная комнатка, чрезвычайно маленькая, так что дверь, открывавшаяся внутрь, едва о стол не чиркала. Но всё же и сии несколько квадратных аршин надежно ограждали его от посторонних звуков и мельканий. Доделав нужное, Натан с чистою совестью взял ямщика и отправился на хутор к Степану. Надо было торопиться, ибо обговорить предстояло слишком многое.

Вот наконец-то добрался до желаемого места… Одесский хутор Кочубеев, братьев Степана да Васыля и сестры их Ярыны, находился в предместье, которое в последнее время всё чаще называли Молдаванской слободой. Ежели будете искать сей хутор, то знайте, что он ровно на полпути между боковым западным входом на христианскую часть Городского кладбища и заложенной о прошлом годе Архангело-Михайловской церковью на Михайловской площади. Кочубеи закрепили за собой этот участок три года назад, когда узнали, что рядом есть хороший обильный колодец. Хозяйство их с каждым всё больше расцветало и приумножалось.

Вообще, прибыв в Одессу, Натан с интересом узнал, что московиты (или же москали) по-местному звучно зовутся великороссами (или, ежели менее многозвучно, то кацапами). А вот рутены — украинцами или малороссами (если грубее — то хохлами). Степан Кочубей был на пару лет старше Натана и, как уже говорилось, с младшим братом и сестрой (пока что все холостые, не одружені) он вольно хозяйствовал на отведенной им земле. Два брата да одна сестра справно и доходно обустраивали общий хутор, нанимая в сезон пять-шесть работников и работниц для полевых и шелкопрядных работ, да вдвое больше — для гужевых и им сопутствующих. Имели коней, а также четыре пары волов и уже собирались прикупить пятую.

Это вытекало из решения семейной старши´ны — Андрея и отца его Мыколы Кочубеев. Они вместе со старшим сыном и внуком Тимошем вели дела на ракушняковых каменоломнях. А младшие сыновья, Степан и Васыль, стали отвечать за гужевые и погрузочно-разгрузочные дела. Причем с обзаведением хозяйства непременно в самом уж городе, поближе к местам работ и к власти. А поскольку земли на дальнем краю Молдаванской слободы удалось взять довольно много, то решили попробовать заняться еще поставкой в сезон свежих, с огорода-сада, продуктов, а также завести дорогого тутового червя.

Глава 5,

в каковой Натан вводит в курс расследования сначала друга казака, а потом чиновника по особым поручениям

Натан поспел как раз на ужин (общий с найманими работниками). Постный (ох строг тут пасхальный пост!), простой, однако вкусный. Натан понял, насколько был мудр, не взяв, по примеру других, третий расстегай до кофею. Впрочем, на большее, чем половинные казацкие порции, его после двух расстегаев всё равно не хватило.

Атмосфера за столом была одновременно и строгая, и раскованная. Строгая — потому что к еде относились с уважением, даже почтением, боясь и крошки обронить иль юшку не доесть, не вымакав ее сими крошками. А вот друг друга при этом весело подначивали. Особенно доставалось нанявшимся к Кочубеям бондарю Осипу да работнице Луце. По взорам, бросаемым ими друг на друга, даже и не столь частому гостю, как Натан, была видна их закоханість. При сём шутки не переступали некоей грани, за которой начинались бы оскорбительные грубость и неприличие.

После ужина Горлис с Кочубеем пошли по традиции в их обычную ставку, располагавшуюся в большом «шалаше» (который Натан скорее б назвал маленькой уютной беседкой). Это было на дальнем краю участка, за Осиповой бондарнею. Степан взял прапрапрадедову люльку («Люлька краще, чем хата!» — приговаривал он, имея в виду, что самый старший их брат остался с женою в усатовской дедовой хате), набитую степными травами. А вот тютюн он не признавал. Набивая люльку, Кочубей по обыкновению напевал песню, каждый раз одну и ту же. Из нее Горлису удавалось расслышать немногое: отдельные слова, год, кажется, 1791-й, да имя Катерина в ругательной вроде бы коннотации, да еще что-то. Закурив, молодой казак пускал дым, аромат коего Натану нравился. При этом сам он не курил, обходился на подобных обсуждениях кувшинчиком узвара или киселя, что там Ярына сготовит.

Как мы помним, прошлой весною, сразу же после выхода из одесского карантина, Натан попал в халепу с портовой босотой, из которой Степан, гужевавший там, его выручил. После этого казак стал не просто приятелем, но важным лицом для дел таких, как сейчас, — особенных. Натану нужен был собеседник, проницательный и умный, причем не книжно, а практически. Степан в этом смысле походил на Эжена Видока. Он и внешне напоминал его — крупный, сильный, только молодой. И намного добрей, открытей, как по рождению, так, видимо, и потому, что не имел такого опыта хождения по тюрьмам. Кочубей просил звать его Степком, сам же называл Горлиса Танелею. Натан не сразу даже понял, что это значит, но потом догадался: сие — производное от Натаниэля, и противиться не стал. Забавно: однажды, когда Кочубей говорил о каком-то из казаков, то назвал его имя — Даныло. И вот тогда Горлис понял, почему именно такое именование выбрал его приятель. Танэля и Даныло в Степковых устах звучало почти одинаково, а значит, привычно.

И вот Танеля начал пересказывать события с самого утра, с приезда Дрымова, стараясь не упускать деталей. А надо сказать, что в пересказах он, с детства привыкший делать это перед сестрами, был очень ловок. В Натановом изображении любое, даже зряшное происшествие начинало казаться чрезвычайно интересным и познавательным. Что уж говорить о такой истории, как сейчас, не пустой.

Когда Натан закончил с общим описанием устройства лавки и с рассказом соседних торговцев о Гологуре, Степан, пыхнув дымом, переспросил его:

— Так ти мовиш, Танелю, что бочка там только одна — в лавке галагановой…

— Гологуровой!

— Та, вибачаюсь, гологуровой. Это в нас казаки такие есть Галаганы, то ж то в голове плутается… Значит, в лавке того Гологура — только одна бочка для соленой рыбы, оселедця. И то — сильно соленая?

— Да.

— И цены он ставил низенькі такі, чтобы поскорее всего позбутися?

— Именно так.

— Отако… Быстрый оборот — это, конечно, добре. Но справный торговец рыбой у нас в Хаджибее так хозяйство не правит, а имеет несколько бочек помельче. И в них — разную рыбу, разной солености. Потому что покупці, то ж таке — они разное любят. Так что странная лавка получается, очень странная — с одной бочкой-то.

Натан соглашался с этим заключением и даже испытывал некоторую неловкость, отчего сам не додумался сразу же, еще находясь в лавке. Это ж так очевидно. Но он настолько увлекся поисками, что до умозаключений как-то не дошел. Кроме того, Натан давно оторвался от практической жизни, привычной в Бродах с отцовскими лавками. А в квартале Маре он был только на реализации. Вообще в последнее время, почти уж три года, как жизнь его была слишком книжная — то учебная, то канцелярская… Еще и поэтому ему так полезен был Степанов взгляд, цепкий и практический.

Далее, рассказывая о барской одежде, найденной в лавке в потаенном месте, он сам уже подавал это как подтверждение странности лавки, использования в ней торговли лишь в качестве ширмы, прикрытия. Однако и прерывать Степановы рассуждения, для него уже также достаточно очевидные, не стал. Зачем мешать человеку лишний раз чувствовать себя умным и проницательным?

— Ну от, — продолжил Степко, попыхивая трубкой, — сталося, як гадалося. Панская одёжа. Один набор. Ну что за это можно думать? Вот прямо Гологур убил какого-то пана да одежу снял да спрятал? Дурня. То на переодёвку, или самому этому торговцу, или кому-то из его знакомых. Там скобы на дверях с внутренней стороны есть?

— Есть, — ответил Горлис после некоторого раздумия.

— Отож. Значит, замок и изнутри можно навешивать, закрываться для разных случаев. И как убили — тоже за то же: панская гибель, как на дуэли прямо. С шести шагов да в сердце. Если бы простые свойские разборки были — то там бы скорее нож или дрючок. А тут пистоль — панские дела.

— Или войсковые, — заметил Натан, застеснявшийся молчать совсем уж долго.

— Или войсковые, — немедля согласился Степан и тут же хитро усмехнулся. — Но ты же не за казаков наших речь имеешь?

— Нет. А что? Что сейчас с казаками такого? Вроде уж полгода, как ничего не меняется.

— Ну, не сказать, что совсем не меняется. Просто действий никаких не было. А что у вас там в губернаторских чинах говорят?

Натан пересказал канцелярские новости, пересуды об Одессе и окрестностях.

Тут Степко слушал с особым интересом. И в конце покивал головой:

— Саме те. Те саме. Щоправда…

— Что «правда»?

— Щоправда, трындежу разного и в нас тут много.

— С кем разговоры?

— Та с казаками нашими, черноморцами, что не хотят ехать на Кавказ, воевать его. Вроде как зовут ехать в Буджак, аж до Дуная. Но хлопцы не сильно хотят, опасаясь, как бы не пришлось воевать со своими, с Задунайской Сечью, которая у турок служит, потойбіч Дунаю…

Думая рассмешить Степка, Натан рассказал подробней о спорах по линии порто-франко и войне вокруг подряда на ее обустройство. Но тут Степан, напротив, обозлился:

— Та не смешно то, друже. Геть не смешно. Ну, понятно, что они чубятся за гроши большие — кто хапнет. Но ты знаешь за то, где граница пройдет по местам нашим?

— Здесь?

— Та не. На хуторах наших, у лимана. Знаешь?

— Нет.

— А вот как раз помеж Усатовских хуторов и Нерубайских. И что ж то случайно, что ли? Столько земли пустынной огораживают порто-франковой линией. А вот тут нас именно ею рассечь хотят. Как будто за Нерубайские завести ее нельзя.

— Почему ж так?

— А через то, что побаиваются нас. Два казацких хутора границей разделят да посты с солдатами поставят. Вот им и спокойней будет. Потому как… Усмиряли казаков, що аж захекались. Та й ми ж не горобці в пыли талапаться… — Степан прикусил язык, осмотревшись по сторонам, и стал говорить потише: — Оттого и везут наших отсюда да подале. А вместо нас сюда — с разных краев, первей всего османских, да побольше: греков, сербов, болгар, арнаутов, молдаван…

— Но тебя же оставили?

— Так. Меня оставили, — ухмыльнулся Степко и сказал громко: — Потому что я сильно верноподданный!

Казак-селянин-горожанин выбил выкуренную трубку об край ограды «шалаша» и продолжил уже серьезно и снова тихо:

— Нас оставили, потому как батько да дед сильно помогли, когда казаки Хаджибей штурмовали с воды и с суши. К тому ж ихняя хитрость такая — не с потрохами нас искоренять, а потроху. Вроде мы есть, верные казаки Их Величеств, а вроде нас уже и нет, почти не осталось. Вместо ж казаков — предместье, селяне, селюки…

— Вот, кстати, Степко, давно хотел спросить. Что ты за песню напеваешь с числами какими-то? И дальше там тоже — что-то интересное.

— Та ну, Танелю, не зараз. Позже как-то.

— Хорошо.

Напоследок Горлис передал общую договоренность — встретиться у Рыбных лавок, как стемнеет. С оружием, конечно, поскольку ехать предстояло довольно далеко.

* * *

Добравшись домой на Гаваньскую, Натан поискал солнце на небе — еще довольно высоко. У него оставалось несколько хороших часов отдыха. Быстрей, быстрей в кровать, чтобы провалиться в сон, потому что вечер и ночь будут трудными. Он же чувствовал себя вполне истощенным сегодняшними непрерывными событиями. Но едва Горлис стал проваливаться в сладкий, целебный сон, как появилось нечто беспокоящее и мешающее. Сознание не хотело воспринимать сего и сопротивлялось. Поэтому начало сниться, что он смотрит на дятла, красивого такого, разодетого в трехцветные перья — белые, красные и иссиня-черные. Стучал дятел вежливо и с повторяющейся частотой: три раза подряд постучит, подождет, постучит, подождет…

Да, организм, жаждущий сна, сопротивлялся, но поскольку длилось это довольно долго, то сон всё же стал уходить. «Не спи, всё равно спать сейчас не сможешь, вставай!» — будто бы говорила ему часть его же сознания, во сне странным образом несколько отделившаяся. И будто подброшенный пружиной, Натан принял вертикальное положение.

Стучали в дверь. Это был лакей, одетый, конечно, не так красиво, как дятел из сна, но тоже недурно. Прибыл он на специально поданной карете, ждавшей тут же у Натанова дома. Лакей подал даже не визитную карту для приглашений, а целое письмо в конверте, на котором красиво с вензелями было написано: «Г-ну Натаниэлю Горли». Адресат, то бишь г-н Натаниэль Горли, вскрыл конверт. Письмо было от коллежского советника Новороссийской канцелярии Евгения Вязьмитенова, приглашавшего на срочную конфидентную встречу. Сон мигом прошел, и в тело выплеснулась изрядная порция новых жизненных соков.

Вязьмитенов! Имеющий большую силу одесский чиновник по особым поручениям. Должность давала ему право заниматься широчайшим кругом дел. И он им пользовался. Вообще, учитывая, что граф Ланжерон не был большим любителем административной работы, в его канцеляриях каждый брал столько работы, власти и ответственности, сколько мог взять и унести. После того еще — оградить от коллег чиновников из своей и соседних канцелярий, и при всём том не разозлить Александра Федоровича. А тот иногда в канцелярии всё же наведывался и в них умел слушать, что на ушко шепнут…

Словом, в таком приглашении отказывать никак нельзя. Натан поменял сорочку, надел лучший жилет к лучшему сюртуку, лучший цилиндр, лучшую обувь и пошел в карету, запряженную четверкой. Далеко ехать не пришлось: Вязьмитенов жил в уютном двухэтажном доме на Елизаветинской. Еще одна приятная неожиданность ждала гостя если не на входе, то в гостиной. При всей разнице в чинах, в положении, в происхождении, в конце концов (последнее, что касается Горлиса, в Одессе вообще оставалось неизвестным почти для всех, что, как мы помним, способствовало распространению слухов и фантазий), коллежский советник встретил его вместе с супругою Анастасией. Посмотрев на нее, молодой человек сразу подумал, что вот уж кто бы осмеял его Росину с ее белыми «античными» платьями, так это госпожа Вязьмитенова. Она была одета по последней парижской моде. По крайней мере, когда Горлис последний раз был в Париже, то там была именно такая мода.

Точнее — одно из модных проявлений. Платье не однотонно белое, а полосчато-многоцветное. И талия не завышенная, а находящаяся на месте, где ей положено находиться, была опоясана кушаком с изящной тонкой вышивкой. В тон всему этому — нечто вроде чалмы с ярким пером (подумалось, что день, начинавшийся как рыбный, переходит в птичий вечер). Впрочем, справедливости ради следовало отметить, что такие ориентальные мотивы в бывшем османском Хаджибее и ввиду близких турецких границ смотрелись природно. Не говоря уж о том, что подобрано всё было со вкусом. А зеленая полоска прекрасно гармонировала с такими же глазами хозяйки.

Вязьмитенова, взглянув на Натана, поняла, что ее наряд оценен по достоинству (ну вот что ей, казалось бы, позитивное мнение Горлиса, однако ж для женщины никакой ободрительный взгляд лишним не бывает). После галантного приветствия гостя ему предложили развлечься десертом. Абрикосовое мороженое с кофеем по-гречески. Натан не смог отказаться. Откушав, прошел в кабинет к Вязьмитенову.

Прикрыв двери, тот испытующе посмотрел на гостя: вполне ли тот понял, какая честь ему оказана и сколь высоким доверием он облечен. Горлис изобразил на лице выражение самое внимательное и чиновное, на какое только был способен. Коллежский советник, удовлетворившись этим, приступил к делу.

Прежде всего обрисовал широкую политико-дипломатическую картину — от столь близкой России аристократической республики Ионических островов до волнений диких горцев на Кавказе. И лишь потом Вязьмитенов перешел к главному. А именно: все знают, что чуть более месяца осталось до приезда в Одессу Его Императорского Величества Александра I. Весь город жаждет показать ему наилучшие достижения. Одежда человека высокого происхождения, найденная на месте убийства в каких-то старых лавках, к таковым явно не относилась. Более того — вызывала основательную тревогу. Правда, пока никто из приличных семей не заявлял о пропаже своих домочадцев. Однако оное может произойти в любой час. Поэтому желательно как можно быстрее прояснить суть разбираемого дела…

«А вот это интересно», — отметил про себя Горлис. Значит, Дрымов докладывал сегодня по инстанции немедленно — самому одесскому полицмейстеру, а, может, и напрямую чиновнику по особенным поручениям. (Так или этак — на будущее полезно знать установление такой прямой линии связи.) И из-за найденной парадной одежды с цилиндром версия о возможном убийстве дворянина принята одесскими властями за основную.

Хорошо бы понимать, как они сие представляют. Как-то так, что ли: Гологур убил дворянина, причем, не повредив сорочки. Тело его куда-то упрятал. Одежду сохранил в потайном месте в лавке. После чего и сам был застрелен кем-то… Видно же, что слишком сложно и громоздко. Почти наверняка всё иначе: найденной барской одеждой зачем-то пользовался Гологур. И он же делал некие дела, используя для этого торговлю в рыбной лавке как прикрытие… (Впрочем, как учил Видок, не нужно впадать в самолюбование и самомнение — твоя версия тоже может оказаться ошибочной. В то же время чужая ошибочная версия может быть в чем-то верной.) Но для власти реальная смерть простого торговца не была чем-то экстраординарным, а вот возможное убийство дворянина — именно таковым и было.

Вязьмитенов тем временем продолжал:

— К тому же, господин Горли, отдельную тревогу вызывает то, что преступление произошло в лавке, откупной у русского дворянина, занимающегося негоцией, Никанора Абросимова…

(«Ага, так Абросимов — не купеческого сословия!» — снова отметил для себя Натан.)

— Полагаю, что это могут быть провокации недругов оного достойного человека. К примеру, есть столкновение интересов русского негоцианта с другим одесским купцом, неким Платоном Ставраки, который, кстати, строит два других угловых корпуса в квадрате Вольного рынка. Кто знает, может, сие убийство — происки именно против русского негоцианта…

«Так, вот это тоже хорошо», — мысленно отметил Натан. Похоже, за показной и исключительной заботой об интересах государства и безопасности государя скрываются финансовые интересы. Видимо, Вязьмитенов стоит на стороне Абросимова, его прожектов, а с учетом его поста, может быть, имеет там хороший процент, поскольку сам он негоциантскими делами по должности заниматься не может. А против деловой кумпании Абросимов — Вязьмитенов выступает партия Ставраки. Тоже сильная, поскольку греки с арнаутами имеют в Одессе большое влияние. В России, особенно на завоеванных югах, православные выходцы из турецких Балкан сейчас не на последних ролях.

И вот наконец Вязьмитенов выходил на эмоциональный пик своего наставления:

— Также, господин Горли… Также… Также… Также… — Показалось, что Вязьмитинов набирает разгон перед тем, как сказать то, что в мыслях созрело более всего и даже, пожалуй, перезрело. — …Также нельзя забывать о мятежном духе Герцогства Варшавского, который не развеялся и продолжает тревожить умы некоторых польских подданных Его Величества — в нынешнем Царстве Польском!

«Ну, вот — еще и поляков приплел в довесок, — подумалось Натану. — Если кратко итожить, то что же выходит. Основной акцент — тревога за безопасность государя императора. Но обосновано сие довольно скверно. Далее — весьма заметный меркантильный интерес, в виде поддержки купечествующего русского дворянина Абросимова и натравливания на его конкурента — греческого купца Ставраки. Да вот еще в конце — выступление против поляков. Непонятно, правда, чего тут больше — единения с общим настроением русского общества или тоже какой-то личной заинтересованности».

По окончании аудиенции Натан, уже несколько сонный, все нужные слова говорил совершенно механически, не вполне осознавая, что отвечает, чему улыбается и куда идет. Надеялся, что привычные реакции не подведут. Господин Вязьмитенов был так любезен, что велел кучеру отвезти Натана туда, откуда взяли, — домой. Солнце было уже низко. Времени совсем мало. Но спать хотелось неимоверно. Юноша разделся, бросил вещи кое-как и завалился в кровать, настраивая себя, что поспит совсем немножко…

И это сработало. Минут через сорок он вскочил как ужаленный. А умывшись холодной водой, почувствовал себя просто великолепно. Натан достал из чулана одежду для работы черной и грязной, но не в этическом смысле, а в буквальном. Сапоги пришлось поискать подольше, поскольку давно их не нашивал. Осмотрел их, поднеся к окну. Грязноваты, поскольку, сняв, сразу упрятал подальше, не отдав Марфе на чистку. Да не страшно, чай, не на бал идет. Надо также было снарядиться по-военному с учетом некоторой опасности путешествия. Зарядил свой небольшой, но верный пистоль, спрятал его в карман, проверив, насколько легко и быстро будет его оттуда достать. Надел и подогнал сшитые по заказу дядюшки Жако ножны для ножа Дици, подаренного старым верным Дитрихом. Опять же — встал на изготовку, проверил насколько ловко сможет достать Дици. Хорошо. Задумчиво посмотрел на тяжелую трость, подаренную дядюшкой Жако. Она и сама по себе неплохое оружие, а в паре с Дици еще более грозна. Но всё же выглядит для такой поездки странно и даже смешно — мужицкая рабочая одежда и… изящная трость (мало кому ведомо, как она тяжела и по-боевому отцентрована; впрочем, и слава богу, что не знают!). Нет, не стоит брать трость. Обойдется пистолем да ножом. Ну, вот и собрался. Можно опять прилечь, пока Дрымов приедет. Нет! Сперва нужно сходить к Росининому жилищу, оставить ей записку, что занят сегодня. Она прочтет, как из театра возвратится.

Встал за рабочее бюро, написал записку. Отнес, просунул ее в щель между дверью и полом. Скоро вернулся домой. Что ж, вот теперь можно и еще прилечь. В снах, пусть даже и коротких, ему часто снились родные места и родители. И это была единственная возможность повидать их…

I. Натан Горлис. Судьба

Броды. Начало

Наум Горлис, взявший любимую жену Лию из славного рода Абрамовицей, проживал с нею и пятью детьми в городе Броды, что на самом краю австрийских земель. Он занимался торговлей и довольно успешно, что позволяло содержать семью да еще держать прислугу (причем из гоев). Абрамовицы в этих краях давно жили, уж и не вспомнить, с каких пор. А вот Горлисы переехали сюда из Виленских краев в те недавние времена, когда Речь Посполита была еще жива (хоть и еле дышала). От отца Науму остались небольшой фольварк на берегу славной речки Болдурки и семейное купеческое дело. Этой работы тогда многим хватало.

По примеру адриатических портов Австрии, Триеста и Фиуме Бродам дали права порто-франко. Что, не верите? Скажете, мол, неширокая и неглубокая Болдурка на Адриатическое море ничуть не похожа? Ну, ваша правда — ничего общего. И что с того? Броды стали сухопутным портом, в котором вместо торговых парусников — тяжко груженные телеги, идущие с севера на юг и с юга на север. Но более всего — с запада на восток и с востока на запад.

Местные конопля и лен, воск и мед, обработанные в Бродах и окрестностях. Поступающие через границу из Русланда меха, шерсть, щетина, перья, сахар, чай. И еще драгоценные камни — из глубин России, жемчуга — из далеких японских и китайских морей. А с запада прибывали лучшие ткани, промышленные товары, разные изысканные вещи и украшения. Когда ж начались наполеоновские войны, морские «континентальные блокады» — вот тогда наступил расцвет Бродов. Он стал самым, пожалуй, богатым городом Королевства Галиции и Лодомерии (так стало именоваться в составе Австрийской империи бывшее Рутенское воеводство Речи Посполитой).

Впрочем, постойте. Преувеличивать не будем. Наум Горлис был успешным человеком, но не богатейшим из местных купцов. Самые полноводные торговые реки обходили его стороной, лишь слегка омывая. Горлис держал несколько лавок как в самих Бродах, так и вокруг — в местечках поменьше. Занимался коммерцией по части продуктов и мелкой галантереи. Последним особенно гордился. Это было его придумкой, его находкой. Он покупал у рутенских крестьян изделия их ловких умелых рук — украшения для дома и двора, из дерева, кованого металла, шерсти, войлока, меха; игрушки, в том числе механические. После чего с женой, а потом и дочерями, добавлял им панского лоску и выгодно перепродавал. Причем не только в лавках, но и под личные господские заказы, в том числе — от польских магнатов, владевших здесь премногими землями.

Но не это, ох, не это было мечтой или даже мечтами Наума Горлиса. Их у него было две. Во-первых, он хотел настоящей большой торговли, совмещенной с промышленным производством. И еще — желал счастья еврейскому народу, такого, каким он его понимал, видел. Да, господа, Горлис-старший был горячим сторонником гаскалы, того, чтобы европейское Просвещение пришло в еврейские дома и навсегда в них осталось. Конечно же, не оскорбляя старую веру, законы, но дополняя их. Поэтому Наум хотел и всё для этого делал, чтобы его дети были одновременно и евреями, и европейцами.

Но вернемся к первой мечте о большой торговле и промышленном производстве. Вот, скажем, если посмотреть через границу, в подольских губерниях, отошедших недавно Русланду, росла прекрасная пшеница. И ею торговали исключительно в виде зерна. Что было попросту глупо. Зачем столько расходов на транспорт, когда зерно можно переработать на месте и дальше везти уже легкую вкусную вермишель? Это была его идефикс. «Надо делать вермишель!» — говаривал часто Наум. И не только говаривал, но и готовился к тому, чтобы начать делать. Он откладывал деньги, производил расчеты, приценивался к оборудованию, присматривался к поставщикам сырья и реализаторам продукции. Но, увы, каждый раз что-то мешало воплотить прожект. В последний раз — в 1809 году, когда уже всё было готово для начала его осуществления. И тут нежданно грянула австрийско-польская война. В которую вскоре ввязались и Франция, и Россия (обе — на стороне Герцогства Варшавского, хотя, если точней… Ну, в общем — сложно там всё было).

Как человек верующий, Наум стал подозревать, что, видимо, там, Наверху, почему-то не очень хотят расширения его дела. Но если так, то, может, к его сыну Натану судьба будет более благосклонна?.. О! Вот мы и вернулись наконец к Натану Горлису, со слов о котором всё начиналось.

Ну, конечно же, во всех своих дочках — Ривке и Ирэн, Сарре и Сесилии — Наум души не чаял. И, вы знаете, я скажу больше! Может быть, даже решусь заметить, что их он любил сильней, чем сына. Но всё же, всё же… Понимаете, слово «любовь», пусть даже и отцовская, здесь не совсем подходит. Наум обожал быстроглазых дочурок. Но Натан, Натан — это другое… Это была его отцовская надежда. На то, что Б-г, он же Бог, даст мальчику то, в чем, по большому счету, отказывал отцу — Удачу. Поэтому рождение Натана стало водоразделом в истории их семьи. Про любимых Ривку и Ирэн говорили: «Те, что до Натана». Про обожаемых Сарру и Сесилию: «Те, что после».

А вот из своего сына Наум целенаправленно растил не просто хорошего человека и правильного еврея, но идеального негоцианта. Что ж это означало? Что мальчик, конечно же, учился в хедере (Талмуд, алаха, лашон а-кодеш и прочая, прочая, прочая). Но кроме того изучал множество других предметов. Прежде всего — математику и деловодство, историю и географию (имея в сих областях преизрядные знания и большую библиотеку, отец сам учил сына). И конечно же — языки, языки, языки… Тут люди, хотя бы немного знающие быт Королевства Галиция, скажут автору — эка невидаль. В Бродах, дабы вести серьезные дела, нужно всякому знать пять-шесть-семь языков. Ну, вот считайте (лучше загибать пальцы, чтоб ничего не забыть). Прежде всего два еврейских языка — бытовой да Святой, из Писания. Конечно же, державный язык — немецкий (между нами говоря, тут тоже два несколько разных речения — бытовой, местный, и высокий, Hochdeutsch, но они всё же близки). Важным остается недавний державный — польский, на котором изъясняются многие богатые почтенные люди, магнаты. Далее — народный, рутенский, язык, которым пренебрегать также не можно, поскольку на нем общается преобладающее население галичанских краев. Ну и московская речь (некоторые еще говорили — москальская, но тем, кто общался с российским чиновничеством в Радзивиллах и не желал с ними ссориться, оное слово следовало забыть). А это — державный язык на необозримых просторах, начиная от Радзивилловской таможни и кончая Великим океаном (который также называют Тихим), и чрезвычайно полезное знание для ведения дел с тамошними деятелями.

Это всё, так сказать, обязательная лингвистическая программа в приграничных Бродах. Но, начиная с больших европейских войн, в которых Франция указывала, как всем следует правильно жить, стало несомненным, что без французского языка в серьезных делах теперь также невозможно. Начали учить Натана французскому. Но не только… После того как французский император Наполеон потерпел сокрушительное поражение от русского генерала Зимы, появлялись еще варианты. Было очевидно, что Австрия полностью вернет себе италийские территории. Значит, торговля с теми краями чрезвычайно оживится и итальянский не помешает. Однако, с другой стороны, ежели мыслить глобально, то понятно, что в Европе, а значит и мире, победила прежде всего Англия. И английский теперь более чем желателен (причем не только для тех, кто хочет знать всё о новинках лондонских денди). Наум собирался навесить на мальчика оба языка. Но тут уж Натан взбунтовался почище якобинцев, говоря, что у него нет ни свободного времени в дне, ни свободного места в голове. Так что от певучего итальянского пришлось отказаться.

Кстати, пением Натан тоже занимался (у него был абсолютный слух, что помогало хорошему произношению при освоении «двунадесяти языков»). И еще — танцами и европейским этикетом… Кто же учил его сим премудростям разной степени серьезности (а равно несерьезности)? Тут Наум очень гордился своей расторопностью и находчивостью, поскольку все эти предметы мальчику преподавала одна и та же бонна — фройляйн Карина (представляете, какая выгода за счет оптовой сделки!).

Карина была трансильванкой. Но довольно рано уехала в столицу и долго работала в Вене. Последние лет 10–15 была и гувернанткой, и стряпухой, и сиделкой у одной пожилой французской аристократки. Та бежала от революции и при этом сумела сохранить не только голову, но и кой-какие семейные драгоценности на ней и на шее. Поэтому жила в Австрии не так чтобы роскошно, но безбедно. Когда хозяйка умерла, то Карина решила, что денег, накопленных за годы честной службы, для обитания в пышной дорогой Вене у нее не так уж много. А вот для уютных зажиточных, однако куда более экономных Брод — в самый раз.

Карина, имевшая проблески венско-парижского лоска (каковой при внимательном отношении передается от человека к человеку наподобие зевоты), стала довольно заметной личностью в Бродах. Наведя справки о ней, Наум быстро смекнул, как ее знания и умения можно использовать на пользу своей семьи. После не очень долгой торговли об условиях работы Карина переехала в фольварк Горлисов, став учительницей Натана и его сестер. Кроме явной педагогической одаренности у нее было еще одно ценное дополнение: богатая библиотека, среди прочего завещанная хозяйкой. Там имелись ноты, французские романы, почти исключительно сентиментально-амурные, а также учебники французского языка, специально для нее купленные. По учебникам и под руководством хозяйки-француженки Карина выучила ее язык, что для трансильванки несложно. Причем с прекрасным, хотя и несколько устаревшим парижским произношением. Потом же долгие часы услаждала слух хозяйки чтением душещипательных и слезокапательных романов. Завидная старость — сидеть в кресле-качалке у большого окна, выходящего на Goldschmiedgasse[12], гладить любимую левретку, чуткую к каждому движению, и слушать сентиментальные романы, пробуждающие сладкие воспоминания…

Разумеется, отношение Натана к сей литературе было совершенно иным. Он и Тору читал как собрание войн, боев, сражений. Описание схватки Давида с Голиафом или побивание филистимлян ослиной челюстью знал наизусть, при произнесении этих слов испытывая приятную колющую дрожь в руках. Почему? Да потому что на лужайке перед Болдуркой не раз повторял — с максимальной приближенностью к описываемой реальности — сии подвиги. Причем пращу сделал саморучно (ну, ладно-ладно, не совсем сам, а под руководством Дитриха). А настоящую ослиную челюсть выменял у своего приятеля, рутенского мальчишки, в семье которого Наум закупал самые большие партии игрушек и прочих изделий.

Легко представить, какую тоску вызывала в Натане сладковатая любовная муть французских романов. Одно хорошо — когда мальчику бывала нужна некая помощь от сестер, он сажал их в кружок и живо, в лицах, изображал сюжет очередного романа, после чего они исполняли прошеное. Впрочем, не ранее, чем сюжет бывал рассказан до конца. Но, как часто случается в жизни, всякие мучения раньше или позже вознаграждаются.

Увидев книжицу, именованную L’Ingénu, histoire véritable, Tirée de Manuscrits du Père Quesnel[13], Натан поначалу лишь грустно улыбнулся: «Простодушный»! Ну как же знаем, знаем… Он любит ее, она вроде бы любит его, однако же не уверена, поскольку некто третий коварно говорит, что любит ее. Потом это всё еще в невероятных количествах воспроизводится и запутывается. А в конце все либо перемрут, либо переженятся, либо пополам того и другого… Хотя нечто подсказывало ему, что тут всё не совсем так. Он начал читать.

И не пожалел об этом. Манускрипт отца Кенеля, а на самом деле повесть некоего Вольтера, была великолепна: и смешная, и грустная, и злая, и лиричная. А главный ее герой, храбрый и доблестно наивный Гурон, долгие дни не давал забыть о себе ни на минуту. Натан спросил у Карины, нету ли в ее библиотеке еще чего-нибудь авторства Кенеля или Вольтера. Та ответила: увы. И этой-то книжки не должно было быть. Хозяйка ошибочно купила ее, обманувшись названием.

Натан огляделся вокруг и подумал, что ведь и опоясывающая явь в Бродах, Галиции да и всей Австрии, видимо, также не хороша. Всем тоже заправляют люди столь же лицемерные, лживые и циничные. Да еще в довершение всех неприятностей и благородных гуронов в окружающей действительности совсем нет. Впрочем, задумавшись глубже о закономерностях галичанского быта, мальчик решил, что для этой роли годятся и селяне-рутены. В ближайшую закупочную поездку он спросил об этом у своего приятеля (того самого, у которого выменял ослиную самсонову челюсть), красочно пересказав ему сюжет «Простодушного». Тот чуть не заплакал, слушая историю. А далее подтвердил: да, всё именно так, рутенские селяне столь же простодушны, смелы и благородны. И так же обманываемы окружающими их лицемерами, обладающими властью и не имеющими совести. В подтверждение рутенский приятель рассказал несколько легенд о местных героях-мстителях, таких убедительных, что Натан не мог не признать справедливости сих рассказов. Так младой поклонник Вольтера из-за отсутствия в Галиции и Лодомерии индейцев гуронов перенес свои симпатии на селян-рутенов. И теперь дружил не только с соучениками в хедере, но и с рутенскими мальчишками, у родителей которых его отец закупал рукодельные товары. Причем во втором случае приятельствование оказывалось интересней, потому что было более редким и отчасти даже запретным.

С наибольшим удовольствием Натан ездил в семью некоего Лютюка, делавшего механические игрушки, столь обаятельные и замысловатые, свидетельствующие о выдумке этого Лютака, что, взяв в руки, с ними трудно было расстаться.

«Талант, какой талант, — говорил Наум о сём человеке. — Ему бы в Вене поучиться да в Лондоне поработать. Да уж поздно».

Часть II

Тайны хутора на Средних Фонтанах и кресла на сто тысяч

Глава 6,

в коей наши герои все вместе хоронят травленую селедку, отбиваясь от приблуд, да по дороге любуются Чумацким шляхом

Вернемся, однако, в Одессу…

Молодость — большая сила. Те дополнительные полчаса, что Натан поспал до приезда полицейской кареты, кажется, окончательно восстановили его к тяжелой ночной работе. Будто и не было усталости от насыщенных событиями дня и вечера. К лавке полицейская карета и Степанова телега, запряженная волами, приехали одновременно. Дрымов привел для работы трех нижних полицейских чинов, самых крепких и исполнительных из тех, что были у него в подчинении. Степан, имеющий большой опыт в гужевых, погрузочных и разгрузочных работах, взялся руководить установкой бочки на повозку. Перед тем ее накрыли крышкой, чтобы ядовитый рассол не расплескался. И даже Афанасий кое-где помогал, хотя, конечно, очень боялся замурзать свой служебный мундир, особенно обшлаги с негустым, но всё же золотым шитьем.

И вот бочка погружена. За сим ее со всех сторон прикрепили растяжками к краям телеги. Вышло довольно ловко. Встали полюбоваться сделанным. На несколько мгновений у всех возникло то особое ощущение мужского единства, появляющееся после ответственной работы средней сложности, сотворенной сообща под смешок и легкое переругивание. Дрымов приказал одному подчиненному отвести карету обратно в участок. А двоим другим, более способным проявить себя в условиях, близких к военным, велел садиться вместе с ним в Степанову тяжелую повозку. Прежде чем забраться на нее, Афанасий постелил загодя взятую тряпицу, чтоб костюм не испачкать. Выглядело это достойно и по-своему трогательно.

Тут вообще самое место сказать несколько хороших слов о нашем частном приставе. Прежде всего он никогда труса не праздновал, за спины подчиненных не прятался. Когда ж дело касалось чего-то важного, что полицейские нижние чины, известные всем разгильдяйством и ледащестью, могут провалить, сам первый брался за работу. За сочетание этих двух качеств, за надежность его в полиции ценили и по службе двигали. Чему, конечно, способствовала и удача, заключавшаяся, в том числе, в знакомстве с господином Горлижем и Степаном Андреевичем.

А теперь, пожалуй, к месту будет рассказать об особенностях отношения Дрымова к Кочубею. И не только к Кочубею. Не секрет, как много значат, и не только в России, родственные связи. Вот есть всероссийский министр полиции Сергей Козьмич Вязмитинов, уважаемый человек (и между прочим, ежели задрать голову высоко-высоко вверх, в некотором смысле начальник Афанасия Сосипатровича). А фамилия одесского чиновника по особым поручениям, казалось бы, похожая, но несколько иная — Вязьмитенов. Однако ж этот, последний, при каждой возможности уважительно поминает славный русский город Вязьму да министерскую фамилию, схожую со своей. И всякий тут задумается: э-э-э, да не родственники ли они? И что с того, что пара буковок не совпадает. Все ж знают, что чиновные делопроизводители тоже не без греха, в оформлении документов ошибиться могут. Ошибка же, в бумагах закрепленная, со второго поколения становится предметом гордости и пересказов внукам, алчущим генеалогических знаний. На имеющемся примере это представить можно как-то примерно так: «Его высочество — Вязмитинов. А вот наш гордый род во втором поколении отделился и стал зваться Вязьмитеновы, что теперь и вам передалось, мои любезные внуки! Да и помните, что ударять следует правильно: они Вязмити´новы, а мы — Вязьми´теновы». Это всё, конечно, фантазия, но на жизнь вполне похожая — кто знает, вдруг оно так и есть.

Но вернемся к дрымовскому ходу рассуждений. Еще хуже с хохлами или, иначе говоря, с малороссами, украинцами, казаками. Многое из того, что касалось их, было для Афанасия запутанно, а потому опасно. Ведь что в империи случилось? Эти казаки еще вчера вместе саблями махали. А потом матушка Екатерина указ издала — и глядишь, дети одного вчерашнего казака — сегодня барчуки, пажи, в университетах ученые, потом — генералы, министры и канцлеры. А другого — так саблями и машут, простыми казаками или хуже того, вовсе в холопах у первого. Но то их самих дело. А вот для Дрымова сложность какая — поди ж ты узнай, когда и у кого такие родственные или дружеские (с отца, деда, прадеда) казачьи связи проявятся. А значит, надобно быть осторожным с ними.

Вот мы и подошли к нашему примеру. Есть в России его сиятельство граф Кочубей Виктор Павлович, председатель Департамента гражданских и духовных дел Государственного совета и в прошлом начальник Дрымова — самый первый в России министр внутренних дел. А есть усатовский казак Степан Кочубей. И кто вам наверняка скажет, имеются ли между ними родственные связи или нету? Дрымов раньше думал, что нет и быть не может. Какие там родственники — голытьба и министр! Но когда о прошлом годе он случайно подсмотрел, как генерал Паскевич, отбывая из Одессы, потрепал Степана по плечу и негромко молвил ему: «Ну, бувай, козаче!» — то язык-то и прикусил от удивления. И с тех пор на всякий случай звал младшего Кочубея, несмотря на молодость того, Степаном Андреевичем.

…Так ехали они, молча размышляя каждый о своем, по ночной сухой степи за Одессой. Четыре вола монотонно и уверенно везли их прочь от города. Сидеть надоело. И все легли на телегу, ногами — к степи, головой — к бочке, надежно прикрытой и закрепленной. Степь еще не цвела, однако стебли и листья после давешнего дождика выпустила. Отчего запах у нее стал густой и горько-сладкий, чего даже селедочный дух, сопровождавший их, перешибить не мог. Яркие южные звезды нависали над ними, вселяя в сердце ощущение чего-то непроизносимо прекрасного.

Говорить даже и не хотелось, когда вдруг Дрымов прервал молчание:

— Открылась бездна звезд полна. Звездам числа нет, бездне — дна! Вот! — и весомо добавил: — Михайло Васильевич Ломоносов…

Горлису приятно было это услышать. Как всегда бывает симпатично узнать нечто хорошее о ком-то. Он ведь и ранее замечал, что Дрымов, карьерист и служака, человек, в сущности, не очень сложно организованный и не слишком грамотный, имеет всё же некоторую постоянную тягу к прекрасному. Вот же Ломоносова где-то прочел или услышал — и запомнил!

Дрымов же продолжил:

— А вот интересно, достанет ли еще у какого иного народа глубины, мудрости и, я бы сказал, понимания, дабы дать такое точное название оной красоте — Млечный Путь?

Натан подумал, как бы сформулировать ответ, чтоб не обидеть собеседника и не отбить у него тягу к прекрасному.

— Ты прав, Афанасий, что это глубокое и прекрасное название. В нем русские близки древним римлянам, назвавшим сие Via Lactea. И все остальные просвещенные народы также подхватили сие название в своих языках.

— Не всі, — отозвался Степан. — В нас это Чумацький шлях. И так оно точнее будет. Молоко, оно, как прольется, не такой вигляд имеет. А тут глядите — будто соль везли-везли да просыпали. И она блищить при полном месяце.

Трудно было не согласиться. Но Дрымову стало чуток обидно.

— Хе! Всё у вас, малоросов, не как у просвещенных народов. Вот даже тут, я бы сказал, выкобеньки. А вот скажи, Степан Андреич, как, к примеру, будет по-вашему мое имя?

— Панас будет.

— Как?

— Опанас!

Услыхав сие, Дрымов долго смеялся. А потом попытался обобщить:

— Экие вы, экие…

— Какие?

— Уморительные! Да еще и имена у вас, ну такие уж смешные, — добавил Афанасий Сосипатрович.

— Цобэ! — крикнул Кочубей, и волы повернули вправо.

При этом телегу немного встряхнуло, но бочка, закрепленная надежно, устояла. Один Дрымов чуть было не пострадал. Он едва не сверзился с телеги, поскольку слишком увлекся разговором…

А совсем скоро Степан остановил волов.

— Приехали. Выгружаться давайте.

Правду говоря, Степан поначалу хотел везти скверный груз подальше, аж до намечаемой черты порто-франко. Но теперь решил, что и этого достаточно. Отъехал за город по Тираспольской дороге несколько верст, да полверсты вбок — и будет.

Присвечивая масляным фонарем, нашли яму поглубже. Подогнали телегу к ней. И опрокинули всю селедку туда. Затем Степан и саму бочку разрубил взятым из дому топором. Положили доски на селедку, нарвали да снесли разного сухого перекати-поля для растопки, сверху кинули пару кирпичей кизяка и подожгли. Огонь не сразу, но занялся и со временем набрался черной дымности. Селедка же, жирная, тоже хорошо горела, а рассол весь впитался в сухую землю.

Вдруг послушались звуки приближающихся шагов, по голой степи громкие, хрусткие. Как и опасались, костер привлек шайку мелких разбойников. Они попытались взять «на арапа», говоря, что нужно заплатить некие сборы, поскольку это де их земли. Однако, услыхав громовую речь Афанасия о том, какие и как вооруженные молодцы им противостоят, заблуды насторожились. Расходиться, однако, не торопились. Так что приехавшие начали доставать оружие, кто каким запасся, готовясь к отражению нападения. При этом сабли полицейских чинов во главе со Степаном выглядели весьма убедительно. Но тут сольную партию взял на себя Горлис.

— А ну подходите, кто храбрый. У нас пистолей и пуль на всех хватит! — лихо крикнул он и выстрелил под самые ноги говорившему, вероятно, главарю.

Спорить с дорогим и опасным пороховым оружием шайка не захотела и в испуге удалилась с примерной скоростью.

А наши спорщики и путешественники в десять рук с помощью лопат забросали угли землей. Дрымов, боявшийся измазать мундир и потому работавший аккуратно, при этом особо отметил и похвалил, как ловко парижский французик Горлиж земельным инструментом работает. (Эх, подумалось, видел бы он Натана в мамином и Каринином цветнике на семейном фольварке.)

Так что домой вернулись довольно скоро.

Ложась спать, Натан с тревогой думал о том, что если ненароком среди углей осталась несгоревшая селедка, то те несчастные могут раскопать и съесть. Разбойные люди, конечно, но мелко разбойные и всё ж люди. Жалко…

Бог даст — не случится.

Глава 7,

в которой мы знакомимся с домом героя, близкими ему людьми и видим, как он важно продвинул расследование

Придя с утра, солдатка Марфа немало удивилась виду и запаху вчерашней походной Натановой одежды (хоть рабочей и изношенной, однако ж, не совсем еще бросовой). Но что делать, взялась стирать, а сапоги — чистить. Пока она делает это, а Натан умывается, можно рассказать о том, как солдатка появилась в доме. Да и про сам дом слово молвить не помешает.

Жилище Горлиса, как уже вскользь замечалось, было основательным и надежным, но от изящества далеким. Односкатная крыша, весьма удобная для сбора дождевой воды. А это в засушливых местах, как Одесса, от реки далеких, чрезвычайно важно. В самом доме — несколько помещений, сделанных с крестьянской же основательностью. Фасад со входом был развернут в сторону Ланжероновой и Дерибасовой улиц. Ежели смотреть на дом, то справа от входа — подсобное помещение, где сберегали нужные в хозяйстве вещи и разные припасы, включая главный — воду разных сортов: для питья и пищи, для умывания, а также ту, что похуже, для мытья или полива. Сюда можно было войти из прихожей. Из неё также можно было попасть в комнату для свершения разнообразных туалетов. А дверь налево вела во вторую прихожую, выполнявшую также роль столовой. Из нее далее вели две двери, та, что направо — в кухню; та, что прямо — в большую и последнюю из комнат, исполнявшую все остальные функции: спальной, гостиной, рабочего кабинета. Для этого в ней имелась вся необходимая мебель и главное украшение — недавно купленный paravent в индийском стиле (в Русланде его еще называют на немецкий лад ширмою).

Первое и едва ли не единственное, что успел поменять в обустройстве дома Горлис, это окна, на которые он навесил решетчатые ставни средиземноморского вида, как в Марселе, где прожил несколько дней. У них было двойное назначение. Во-первых, защищать от нещадного солнца окна дома, выходящие на юг (а таковых было большинство). Во-вторых, одна сия деталь сразу давала дому вид европейский, что было важным предупреждением для возможных злоумышленников — хозяин сего дома находится под охраною властей. Нужно еще отметить, что похожие ставни в Одессе бывали не только у Горлиса, но те сделаны были похуже, подешевле. Натан же заказал самый дорогой вариант с умыслом показать всем — здесь живет иноземец. Причем влиятельный, какового лучше не трогать (все ж знали, какое влияние и какую защиту имеют в Одессе иностранцы). Принять сие в расчет помогало также то, что совсем рядом стоял недавно выстроенный дом известного всем майора Феликса де Рибаса, родного брата завоевателя Хаджибея, подданного Королевства Обеих Сицилий и даже, кажется, его консула.

Участок вокруг дома Горлиса примерно обустраивался. С началом весны Натан выписал в питомнике да собственноручно посадил дюжину деревьев разных видов, меж ними — кустарники разнообразных сортов. И сам поливал их (тогда фольварк вспоминался, отчего на глаза наворачивались слезы). Также уже договорился о разбивке цветника с Марфою — тут нужен уход более тщательный и регулярный, а у него самого бывают дни большой занятости. Она поначалу сильно ворчала, говоря, дескать, у нее дел и так выше крыши. Но после прибавки в жалованье, впрочем, совсем небольшой, согласилась.

Кстати, о крыше. Как мы уже говорили, он была односкатная, скосом на юг, ко входу. С одной стороны, это было неудобно, поскольку при большом ливне грозило обильным истечением влаги и лужами. Но с другой — благодаря сему фасад дома смотрелся лучше, нарядней. К тому же при хорошем отведении вода надежно поступала в две пузатые бочки по краям дома (в сушь их закрывали крышками, предотвращая испарение). Крыша дома была дорогой — из качественного металла. Но второе, что задумал сделать Натан после ставней, как раз и было сменой крыши. Он уже договорился с мастерами, которые брали по не самой дурной цене имеющийся металл. А взамен должны были постелить черепицу, уже выбранную, закупленную и сложенную на чердаке. Это была пестрая левантийская черепичная плитка разных тонов — от песочно-желтого через красный и до коричневого. Когда у Натана бывало плохое настроение, он представлял, как будет выглядеть его дом после проведения запланированных работ, и улыбался. Но тяжко вздыхал следом, вспоминая, что сыновьих трудов никогда не увидят отец с матерью.

С такими заботами Горлису, имевшему заработок в трех местах, приходилось экономить. Потому средств на настоящую прислугу, без которой жить человеку занятому совершенно невозможно, не хватало. К счастью, кто-то, он уж не мог вспомнить кто, присоветовал ему солдатку Марфу. Она жила с мужем совсем рядом, в том же квартале — в военных казармах. Иных обстоятельств бытия сей женщины в возрасте Натан, признаться, не знал. Да это ему и не нужно было. Главное — что Марфа оказалась порядочной и исполнительной. А также обладала качеством, лучшим для прислуги: выполняя всё нужное, умела быть незаметною. Непримечательность и скрытность вообще являлись главными ее чертами. При том что она была и кухаркой, и прачкой, и уборщицей, и хозяйкой по дому, а с недавних пор — и по участку. Всегда закутанная в строгий «замужний» платок, закрывавший большую часть лица, в мешкообразном платье цвета досок, долго лежавших под дождем, она как бы сливалась с внутренним домашним убранством, отчего взгляд переставал воспринимать ее как нечто отдельное. Голос Марфа подавала редко, что, пожалуй, к лучшему. Поскольку он был неприятной тональности, не просто низкий, грудной, а какой-то царапающий, надсадный, с трещинкой.

Ну, вот, пожалуй, и довольно об этом, ибо нашему герою пора завтракать. Сегодня Марфа принесла в толстой глиняной посуде с крышкой, хорошо сохраняющей тепло, блинчики с молдавским творогом и такою же сметаною («кислыми сливками», как говорят в Галиции и Лодомерии). Запив их чаем, Натан отправился на работу сдавать отчеты.

Начал по обыкновению с австрийцев. Фогель сегодня был молчалив и сосредоточен, как, впрочем, почти всегда… Он занимался делами с точностью и размеренностью механической машины. Натан взглянул на свежую газетную почту. Присмотрел несколько интересных событий, подправлявших его картину недели. И быстро отписал отчет. Приняв бумаги, Фогель прежде всего сам наскоро прочитал их, едва заметно пометив несколько мест Koh-I-Noor`ом (наличие и служебное использование карандашей было гордостью Австрийского консульства). Потом чиновник поднял глаза на сдающего работу, кивнул головой и слегка улыбнулся, давая понять, что он человек с душой, а не бездушный механизм.

Далее Натан пошел отписаться во Французское консульство, что на Екатерининской между Греческой и Полицейской улицами. И лишь затем направился в генерал-губернаторскую канцелярию, которая несколько легкомысленно, но очень удобно расположилась напротив Театра. Дорогою думал, какие места, концепции, формулировки из сданных работ могут пригодиться в докладе для русских. В связи с этим вспомнилось разное. Как после параллельной работы у французов, а затем еще и австрийцев его начали хвалить, говоря, мол, отчеты стали много лучше, глубже и основательной… Впрочем, бывали и другие реакции.

В какой-то момент заказчики вдруг заподозрили, едва ли не одновременно (но, может, и вправду одновременно, после некоего свойского разговора), не пишет ли хитрый француз один и тот же отчет для всех троих работодателей. Однако как можно было сие проверить, если работа, пусть и не самая тайная, но в какой-то степени всё же конфиденциальная. Тогда состоялся специальный круглый стол трех сторон, и во время этого Gorlis parle[14] рассмотрели утратившие актуальность доклады трехмесячной давности. Сравнив их, пришли к выводу, что исполнитель работает честно и равно качественно для всех трех сторон. Сия встреча была тайной, однако Натану стало известно о ней очень скоро. Что вряд ли было случайностью. Видимо, таким образом ему намекнули, чтобы он и в будущем даже вознамериться не мог халтурить, боясь возможного разоблачения.

Горлис мысленно улыбнулся такой подозрительности. Доклады по определению не могли оказаться одинаковыми. Общего в них никак не могло быть более трети. Поскольку у заказчиков имелись разные интересы: французам, обладавшими многими дальними колониями, были важны не только европейские дела, но и заокеанские; австрийцам — континентальные события и немного Латинская Америка (да и то, кажется, лишь из-за странной габсбургской ностальгии); российских же чиновников ланжероновских канцелярий интересовало всё понемногу (в том числе, из-за увлекательности заморского чтения), но прежде всего дела ближние — турецкие и австрийские.

Сдав российский вариант доклада на двух языках, Горлис вновь «прошелся по Невскому». По сравнению со вчерашним днем ничего нового не услышал. Дело — к концу недели, Ланжерона в канцелярии нет, и другие уж тоже мыслями на отдыхе. Опять сходил на «кофейный обед» с русскими приятелями. А те были именно что русскими, несмотря на разницу во внешности и именах. Далибич, к примеру, родился уже здесь в семье серба, переехавшего в середине прошлого века из Османской империи. Приглашение сербов, обижаемых турками, в вечно грозящую мятежами Украйну было решением очень мудрым и сильным. Так посреди старых казацких частей и полков появились Славяно-Сербия и Новая Сербия. К сожалению, для Петербурга дальнейшее развитие сего процесса не случилось. На фоне чахнущих османов большинство сербов предпочитало бороться за автономию или даже независимость своей Родины, а не уезжать далёко, где у них также возникали споры, уже другие — с местным населением. Что до Далибича, то в нем из сербского оставалось только имя, и он чувствовал себя теперь человеком русским, что для него было почти синонимом слова «славянский».

Примерно так же было и с Горенко, и со Шпурцманом. Горенко уж и сам не помнил (или же не хотел помнить), откуда его дед-прадед, всё напирал на матушкину линию семейства, выслужившую наследственное дворянство где-то в коренной России. Но поскольку по женской линии дворянство не передается, то сам он такого статуса не имел, добывая его верною службой. Потому Горенко не раз со смехом говорил, что с удовольствием расстался бы со своей фамилией, имеющей это смешное, хохлацкое «Г», да еще и в самом начале. На какую? Да на любую! Хоть на ногайскую или татарскую.

Предки же Шпурцмана были из остзейских немцев, как показалось Горлису — курляндских мест. Как-то давно, когда он рассказывал за нечастым тогда совместным кофеем о своем вояже по Балтийскому морю, при упоминании порта и города Виндавы[15] Шпурцман оживился и проявил немалые познания. Из чего можно было предположить, что его предки оттуда. И вправду, оказалось, что у Шпурцманов, не баронов, однако всё же дворян, имеется славная мыза над морем под Виндавой, а также дом в курляндской столице Митаве[16]. Одновременно с этим Шпурцман с гордостию сообщал, что сам он родился уже в главной столице державы — Санкт-Петербурге, где его родители проживали чаще. Но судя по тому, что о родовитости или древности своего рода не заикался, то происходил, видимо, из ремесленных цехов Митавы или Виндавы. Хотя, кто знает… Ну и, в отличие от Горенко, коему малороссийский язык интересен не был и казался бесполезным, остзеец знал немецкий не хуже французского — всё же оба сих языка в Российской державе важные.

Так, сдав последний отчет и доев последний расстегай, Горлис отправился на угол Преображенской и Полицейской в большой съезжий дом. Правда, сам он предпочитал называть это здание короче и одним словом — полицмейстерство. А тут уж прямиком прошел в кабинетик Дрымова…

Согласно давним законам об «управах благочиния», частный пристав должен был проживать в той части города, над каковою осуществлял надзор. Афанасий оное правило соблюдал неукоснительно, взяв жилище в доме на Форштатской улице, названной так, поскольку она разделяла Военный Форштат, то бишь первую часть города со второю, находившейся под Дрымовым. Дом расположился в квартале, прилегающем к самому оживленному из поднадзорных мест, Вольному рынку. Но, с другой стороны, и до съезжего дома было совсем близко — три квартала, так что не нужно было тратиться на извозчика. Ну, разве что в сильный дождь — на еврея-переносщика, недорого переправлявшего на другую сторону улицы без ущерба для обуви и одежды. (За исключением тех не очень частых случаев, когда переносчик спотыкался да падал.) Однако древние законы не запрещали частному приставу иметь отдельный кабинетик в большом съезжем доме, находящемся вне пределов II части.

Итак, Натан прошел к Афанасию, по дороге отметив трех человек, переминавшихся с ноги на ногу у входной двери в дрымовский кабинет. Комната, ставшая местом постоянного нахождения частного пристава и важнейших его документов, была мала размером. Несмотря на это, хозяин чрезвычайно ею гордился. Это вообще свойственно людям, недавно получившим повышение и еще не вполне привыкшим к новым признакам своего положения.

Здороваясь с Дрымовым и слушая его рассказ о важных новостях, Натан чувствовал некоторую неловкость оттого, что, по его ощущениям, в кабинете что-то изменилось, но он никак не мог уловить, что именно. И наконец успокоился, определив это. Вот в чем штука: преобразился внешний вид любимой дрымовской иконы — «Святые апостолы Иасон и Сосипатр, просветители Корфу», изображавшей двух строгих бородачей в скромных тогах. На иконе, висевшей в красном углу, появился серебряный оклад — правда, лишь по краю, по окантовке, то есть не самый щедрый. Однако и он многое менял не только в ней, но и во всем кабинете, добавляя ему солидности. И ничего такого особенного в этом как будто не было. Однако всё ж появлялся вопрос: а откуда средства, которых, как в сердцах крякал Дрымов, вечно не хватает? Ну да бог с ним.

Тем более что в рассказываемом Афанасием было что послушать. Его подчиненные, получив рисунок, портрет убитого, пошли разговаривать с ямщиками. Результатов никаких это не дало… Да погоди, любезный читатель, едко посмеиваться, это ж только начало рассказа… Тогда рисунок, уже несколько изгвазданный, взял Дрымов и сам отправился общаться с возницами. Представьте себе, результат немедленно появился. Глядя на рисунок, сделанный с лица убитого, так, чтоб уверенно, его никто не признал. Но трое заявили, что вроде немного похоже. Однако же полной убежденности нет. И, самое скверное, не сказали, потому как «не помнят», видишь ли, откуда и куда возили изображенное на рисунке лицо…

— Поэтому их сюда привел. Там за дверью стоят. Надобно их допросить. А тут же это, я бы сказал, легче, — пояснил Дрымов.

Почему легче — говорить не стал. Но Горлис и сам понимал — страху больше. Опять же — не видит никто. Проще пугнуть словом и делом, кулаком то бишь. И узилище рядом — его в Одессе как огня боятся. Молчать будут — можно на ночку-другую там оставить, пускай погниют маленько, клопов покормят, память-то и улучшится…

Да, вот это было то, что Натан более всего не любил. Допрос с пристрастием. Видок тут тоже разное говорил, кое-что и такое, что пересказывать тяжело, а вспомнить страшно. Однако правды не спрячешь, имелась в этом деле и такая сторона. Видок только наказывал: в подобном опросе важно не переусердствовать, не запугать человека так, чтобы он наговорил не имевшего быть, что уведет дело в ложную сторону.

— Ну что, господин Горлиж, не побрезгуй, зови сюда этих «двенадцать спящих дев»[17].

— Так там только трое. И мужики…

— Ну, их и зови. Будем с ними еще раз наново разговоры разговаривать.

Кабинетец был мал для пятерых человек. Но как-то в нем разместились. Особа Дрымова в сей ситуации доминировала как по центральности занимаемого положения, так и по объемности фигуры. Натан сидел в уголке, по возможности неприметно. Но именно это, кажется, пугало вошедших более всего. Чего можно ждать от Дрымова — ничего хорошего — они представляли довольно точно. А вот на какие еще зверства и жестокости способен этот неизвестный молодой человек, оставалось непонятным. Что, пожалуй, страшило.

Два ямщика были иудейского вероисповедания, третий — православный, скорее всего, великоросс. Отвечали они все одинаково, неуверенными голосами и затравленно озираясь. Видимо, каждый проклинал тот миг, когда в ответ на первые вопросы пристава не смог сказать прямо и четко: «Нет. Не видел. Не знаю. Не похож», — когда глаза начинали бегать от неуверенности, а в голосе появилось сомнение. У одного из иудеев была ссадина на левой скуле — тут, похоже, Афанасий особо старался при опросе.

Поэтому не нужно удивляться, что общий разговор (ежели можно так назвать бэканья-мэканья) прошел несколько одинаковых кругов, не приводя ни к каким результатам. Тогда Дрымов начал закипать подобно самовару в трактире. И в конце концов взорвался, ударив тяжелым кулаком по столу, сильно, но и аккуратно, чтобы не повредить разложенные на нем чернильницу с пером.

— Что «не-не знаю», что «не-не помню», морды ж ямщицкие! В «холодную» хотите? Будет вам «холодная»!..

Афанасий еще продолжал кричать, брызгая слюной и иногда стуча кулаком по столу то отдельными ударами, то частыми, будто гвоздь забивал… Горлис же старался поставить себя на место сих людей. Почему они ничего не могут сказать наверняка? Перед каждым из них за день проходят десятки лиц клиентов. Какие-то, наиболее частые и приметные, западают в память. Остальные лица, фигуры, одежды — смешиваются в кучу, путаются, так что вправду трудно отделить одно от другого. Если они начали юлить при виде рисованного портрета Гологура, то, скорей всего, его видели. То есть почти наверняка видели. Но ничего, кроме этого, не говорят, поскольку не могут вспомнить, когда и в каких обстоятельствах видели, откуда и куда привезли. Значит, надо как-то помочь этим людям, чтобы они наверняка вспомнили Гологура и место, куда его возили. Найти какие-то дополнительные свидетельства о сей личности, кроме рисованного портрета.

Кстати! А где же барские вещи, найденные в лавке, почему Афанасий их не достал? Да, там, конечно, обычная для Одессы приличная одежда, ну а вдруг! Вдруг кому-то в память запала пряжка на туфлях или какая-нибудь потертость на цилиндре. Вот и надобно достать эти вещи да показать ямщикам, может, вместе, а может, по одиночке, дабы они один другого не путали.

Однако в сей момент Дрымов так разошелся в своих громовых угрозах, что остановить его речь без ущерба для его же авторитета было невозможно. Значит, нужно продолжить размышления. Так, одна идея есть. Но чем еще можно помочь ямщицким вспоминаниям?.. Есть лицо, есть одежда. По чему еще мы определяем человека? Видок говорил: обращать внимание на разговор, слова, словечки, голос. Однако тут узнать что-либо о Гологуре не удалось. Соседи продавцы говорили нечто вроде «человек как человек», «продавец как продавец». Правда, судя по их рассказам, по тому, как происходили их подходы к нему с претензиями по поводу занижения цен, он хорошо мог за себя постоять. Но вряд ли это что-то существенно добавляет к образу человека в общении с ямщиком. Нужно еще что-то придумать, вспомнить. Горлис мысленно перенесся в рыбную лавку и пришел к простейшей мысли — удивительно, как раньше о сём не подумал. Запах! Рыбный запах, которым при подобной работе профессионально пропитывается человек. Как ни старайся, но избавиться от него очень трудно, да, пожалуй, невозможно.

И тут как раз Афанасий, кажется, несколько утомился кричать, ругаться да запугивать. Присел обратно в кресло, чтобы перевести дыхание.

— Афанасий Сосипатрович, позволите мне несколько слов молвить?

— Да, господин Горлиж, прошу вас.

Тут ямщики еще больше забеспокоились. Всё отвечало их самым худшим ожиданиям. Полицейский орет, обещая морду набить, и свое обещание наверняка честно выполнит. Это в России нормально, привычно. Но когда этакий вот тихий молодой барин с непонятным жужжащим именованием, неприметно сидевший в углу, начинает что-то говорить вкрадчивым голосом — тут-то и жди наистрашнейшей беды.

— Любезные, всё, что говорил хозяин сего кабинета, совершенно точно и справедливо. В тюрьме, в «холодной» никому оказаться не хочется. Хотя б и на пару дней…

Сие было произнесено с такой змеистой, скрытой угрозой, что Натану самому стало неприятно. Так бывает, когда знаешь: делаешь нечто пакостное, но надеешься, что получится этак средней пакостности; а на самом деле выходит — изрядной. И еще Натан подумал, как скверно кого-то чем пугать, иногда тебя же ударяет, как камень брошенный в стенку… Но что поделаешь, раз уж начал, надо дальше что-то говорить пришибленным запуганным ямщикам.

— Ну не можно так мяться и молчать, когда речь идет о столь важном деле. Ведь сей человек… — Горлис взял со стола портрет и развернул его в сторону допрашиваемых. — …Сей человек был убит самым злодейским образом. А смерть — дело серьезное.

«Ну вот, — подумали мужики, невольно переглядываясь, — всё, как ожидалось. После «холодной» барин уже и о смертушке заговорил…»

— Поэтому нужно, чтобы вы напряглись да честно вспомнили. Именно честно вспомнили, а не наплели невесть чего. Понимаю, работы много, лица одно с другим путаются. Тяжело наверняка припомнить. Однако мы вам поможем.

И вот сейчас, перед тем как задать главный вопрос, Натан со значением посмотрел на Дрымова, дескать, сейчас будет главное, не упусти. Тот подкрутил усы, показывая, что всё понял.

— Да, так вот, любезные, скажите, а не исходило ли от сего человека, — Натан потряс портретом, — от его одежды или волос, от него в целом какого-либо запаха. Ароматического? Или же, к примеру, съедобного? А?..

Сказав сие, Натан и сам впился глазами в ямщиков. Виделось, что все трое честно, мучительно напрягаясь, вспоминают. У двоих это дело затягивалось без толку. А вот третий, тот, что русский, кажется, уже готов был что-то сказать. Горлис сосредоточил взгляд на нем, стараясь, чтобы выражение лица было поддерживающим, одобряющим.

— Ну, того… — выдавил из себя мужик. — Вроде как правду… Того… Подпахивало от этого вашего… Мертвяка… Ну, то есть… Не мертвяком. А когда… того, живой он был. У меня.

— И чем же пахло? — участливо спросил Натан.

— Да вроде как… Ры… Рыбою, вроде. Вялой. А может, и не вялой. Но рыбой.

Горлис быстро переглянулся с Дрымовым. Тот едва заметно кивнул — порядок.

— Хорошо. Тебя как зовут?

— Яшкой кличут. Яшка-ямщик. Так и кличут.

— Яшка. Яков. Очень хорошо. А можешь ли ты точнее припомнить, как одет был сей человек, пахнувший рыбой?

— Обыкновенно одет. В одежду.

— Тогда мы с Афанасием Сосипатровичем тебе сейчас покажем один набор одежды. А ты скажешь, похоже это или не похоже. Или, может, ты совсем одёжу не помнишь. Только честно говори, вот как сейчас.

Яшка неловко кивнул головой.

Дрымов тем временем достал из шкафчика набор одежды, найденный в лавке. Разложил всё на подоконнике, чтобы ближе к свету было. Только обувь поставил на пол. Ямщик рассматривал с честной внимательностью. Даже пощупал и понюхал сюртук. И обувку поднял к свету, вглядываясь в пряжки.

— Вроде как это… Евойная одёжка-то.

— Очень хорошо. А можешь ли ты также припомнить, куда возил того человека?

— Навроде, могу. За 5 рублёв — на один дальний хутор на Средних Фонтанах.

— А откуда?

— С центру откуда-то, с военного форштата. Точней не помню, там много господ толчется.

Натан снова переглянулся с Афанасием, и тот снова утвердительно кивнул головой. После этого двух других ямщиков отпустили. И начали договариваться с Яшкой на поездку. Посмотрели в окно: день — к закату, а дорога дальняя. Так что поездку отложили на завтра.

— Но смотри мне, Яшка-ямщик, ежели часам этак к десяти не будешь со своим транспортом стоять вот здесь, на углу, худо тебе будет.

Яшка клялся-божился, что господ не разочарует. После чего был отпущен. Перед уходом Натан заметил частному приставу:

— Афанасий, ты уж не забудь завтра ямщику пять рублей выписать для нужд следствия.

Дрымов показал крайнее удивление не токмо лицом, но и всей фигурою:

— С чего это вдруг? Эти хари и так с меня кровушки сегодня попили, а я еще за что-то и платить должен? Да у меня после них здоровья одного рублёв на десять серебром потеряно. Голос сел. И все кулаки об стол оббил. Вот тут даже кость болит и, я бы сказал, покраснело.

— Афанасий, ну, прошу, выпиши. Да еще и в самом начале отдай, чтобы у него память получше работала. А дорогою Яшка, может быть, еще что вспомнит. К тому ж, это ж у тебя не последняя история в сём городе. Яшка про твою доброту и щедрость раззвонит. Глядишь, у одесских ямщиков, сколько их там, по регистрированным номерам-то пара десятков… Глядишь, у них на будущее память изначально получше будет.

Дрымов махнул рукой — уговорил!

Натан постарался вернуться домой до заката солнца. И успел, причем даже без ямщика. По дороге к своему дому грустно взглянул на окна Росины — по пятницам и субботам она для него чаще всего недоступна…

Запершись, прочитал несколько молитв на память. Отношения с Б-гом у него были сложные, как у всякого, кто в детстве оскоромился Вольтером. К тому же в Париже, после проживания рядом с тетушкой Эстер и дядюшкой Жако, он принял католическое крещение. Нельзя сказать, чтобы относился к этому очень уж серьезно. Но всё-таки некоторое изменение в себе после того почувствовал. Впрочем, отмечать субботу по-настоящему перестал до того. Но всё же — на всякий случай — молитвы, какие помнил, в Шаббат говорил.

Натан надеялся, что если Б-г есть, то в итоге простит сего малого грешного.

Глава 8,

в коей Натан с приятелем полицейским находит жилище несчастного убитого под странною вывеской Inconstant

С утра отъехали от полицейского дома. Афанасий, как и обещал, приготовил деньги. И, показывая Натану всю значительность сего события, отсчитал Яшке три целковых. Тот заметно повеселел. И был готов к разговорам.

Поэтому дорогой, обещавшею быть довольно долгой, проводили опрос ямщика — может, еще что вспомнится. Скажем, не заметил ли, все ль пальцы на руках имелись в наличии у того клиента? — Нет, не заметил. — А, может, всё же припомнилось, с какого места, хотя бы примерно, ехал тот, «пахнувший рыбой»? — Нет, барин, ну хоть убей, не помнится. — А может, какие другие поездки сего же человека припоминаются? — Не-а. — По дороге он о чем-то говорил? — Не-е-ет, барин, я-то поговорить люблю, а он всё молчал, ну и я замолчал, чего язык зря тереть; в обчем, молчал тот человек как рыба…

«…Каковою и пах», — договорил мысленно Горлис. Поглядывая искоса на Дрымова, он увидел, что тот понемногу злится. Ясное дело — три рубля ни за понюшку отдал.

— Приехали, — сказал наконец ямщик. — Средние Фонтаны. Во-о-он на тот хутор пошел покойник.

Дрымов и Горлис спрыгнули с коляски.

Яшка с плохо скрываемой надеждой спросил:

— А вы, господа, тут долго будете? Или, может, даже заночуете? Делов-то, поди, много. А я утром…

— Ну уж нет! — гаркнул пристав. — Тр-р-рескотню развел. Покойников возишь. Деньги плачены! А сам еще чего-то хочешь? Чтоб стоял тут и ждал, пока мы всё осматривать будем.

— Так точно, — печально ответил ямщик и начал рассупонивать лошадь: ждать долго, пускай пока походит, может, в здешних колючках и траву съедобную найдет.

До хутора и венчавшей его дачи вела тропинка, выложенная, как это принято в Одессе, ракушняковой крошкой. На небе вдруг показались серые тучи. Вот еще будет, ежели дождь пойдет — в грязи утонешь. А Натан вырядился, как будто в канцелярию собрался. Так-то оно по субботам работать да в колясках ездить. Б-г с утра не вразумил…

Хутор был огражден довольно основательным деревянным забором. Сама же дача выглядела странно, несколько нелепо. Ее задумывали сделать похожею на некий старинный замок европейского готического типа. Однако размеры не позволяли сколько-нибудь достичь этого сходства. А две декоративные башенки, сработанные симметрично с двух сторон, выглядели как безвкусные лишние украшения на парадном костюме.

Ворота были закрыты тяжелым амбарным замком. А они и лома не взяли. И вообще ничего не взяли, понадеявшись один на другого. Так и стояли, глядя друг на друга с растерянностью. Вот что значит, привыкли на подобные дела (да вот хоть прошлой ночью) ездить с предусмотрительным хозяйственным Степаном Андреичем. Пришлось вернуться к Яшке за инструментом. К счастью, у него в ногах кой-чего лежало, что могло пригодиться — ломик, топорик, нож.

Возвращаться, ходить туда-сюда — плохая примета. Теперь к даче шли со значительно худшим настроением. Но Натану при этом было полегче, поскольку он, по крайне мере, понимал, отчего всё наперекосяк идет (вот тебе в субботу работать!). Афанасий же просто злился. Тогда Горлис придумал сказать ему, что вроде как три рубля ямщику не зря отдал. Это, можно считать, арендная плата за пользование инструментом. Дорого, конечно, но… В любом случае объяснить смысл потери денег вместо того, чтобы считать ее совершенно бессмысленной — всегда на пользу. И у Дрымова немного-таки отлегло.

С воротами хутора пришлось повозиться. Скобы были вбиты так глубоко, а амбарный замок оказался столь прочен, что свернуть это оказывалось решительно невозможно. Только шуму наделали да руки до мозолей натерли. На металлический грохот явились работные люди из соседних хуторов, слева и справа вдоль моря. Что понятно — когда люди живут вот так на отшибе, разреженно поставленными домами, то соседский присмотр — штука полезная. Пришлось объяснять, что всё тут законно. Зеленый мундир полицейского с саблей на поясе да барская одежда Горлиса произвели положительное впечатление. Когда ж работники начали потихоньку идти обратно, Натан вполголоса сказал полицейскому:

— В нашем плане нужно пересмотреть очередность событий.

— Это как?

— Яшкин лом, как травинка, против этих ворот. Надобен серьезный инструмент, люди нужны в помощь. Чтобы тут всё вскрыть и перетряхнуть. А потом еще договориться можно будет, чтобы всё забили, закрыли.

— Да, господин Горлиж, ладно говоришь, — похвалил Дрымов и крикнул, останавливая рабочих: — Эй, любезные, постойте-ка!

«Любезные», шедшие в разные стороны, остановились и развернулись. Лица у них теперь были довольно напряженные. Что ни говори, а голос у частного пристава хорошо поставлен. И когда он кого окликает, то люди уже чувствуют себя немного виноватыми.

— Да что встали как вкопанные, подойдите уж, поговорить нужно.

Работные люди подошли, теперь уж проклиная себя за то, что из-за хозяйского приказа вообще заимели дело с полицией.

— Что ж вы ушли? — строго сказал Дрымов, профессионально привыкший, что свидетелей и тех, кого хочешь взять в помощники, перво-наперво нужно виноватить. — Я с вами еще не договорил, а вы ушли. Вы что ж меня не уважаете? А я, между прочим, частный пристав II части города Одессы. Вы что ж, одесск… Вы что ж, российскую полицию не уважаете?

Рабочие, все четверо, стояли насупившись, показывая полное осознание своей извечной провинности перед российской полицией.

— Так, в общем, слушайте внимательно. Сейчас мы с господином Горлижем поговорим с вашими хозяевами или их управляющими. Кто сейчас на месте?

— Хозяин, — сказал работник с того хутора, что ближе к Одессе.

— Управляющий, — сказал тот, что с более дальнего хутора.

— Вот и ладно… Ну, то есть мы так и предполагали. Понятна также очередность, с каковой разговаривать. Сейчас идем к хозяину. А потом и к вашему управляющему нагрянем. Вы его пока предупредите о предстоящем дознании. Скажите также, что на время досмотра сего промежуточного хутора одесская полиция просит предоставить вас двоих в, я бы сказал, помощь. Уразумели?

Работяги согласно кивнули головой. И удалились резвым шагом, радуясь, что легко отделались.

А двое других повели Афанасия и Натана на тот хутор, где они работали. Да не той дорогой, что сами бежали, а аккуратными дорожками, дабы барскую одежду не загрязнить, не попортить. Хутор, куда они шли, был богат на разнообразную, издалека видную растительность. Причем в том, как это высаживалось и росло, чувствовалась глубокая продуманность и умелые руки. Всё стало ясно, когда им представили хозяина дома и участка. Одет он был странно, вроде по-барски, однако с большим кожаным передником, измазанным в земле, и держал в руках виноградные саженцы— по-видимому, Chardonnay. В прошлом году кто-то прослышал, якобы Ланжерон особенно уважает виноград и вино именно этого сорта, и теперь многие возжелали узнать, что это за волшебные плоды и напиток. А хозяин хутора, вероятно, должен был помочь одесситам в распространении сего сорта.

Вскоре выяснилось, что он плохонько говорит по-русски. Дрымов загрустил, поскольку с другими языками у него были сложные отношения. Однако же на этот случай имелся господин Горлиж. Хозяин хутора оказался ученым садоводом французской школы, которого еще Ришелье высмотрел для Одессы в одном из магнатских маетков да переманил оттуда. А уж здесь, в городе, где Дюк делал разведение господских садов, аллей модным и престижным занятием, времени для безделья у именитого садовника не оставалось.

Выяснилось, что он много лет проработал в Версале. Можно представить, как обрадовало его парижское произношение Натана. Пока они говорили о всякой французской чепухе и прежде всего о Париже, Афанасий теребил пальцами по сабле. А потом даже кашлянул, показывая, что пора переходить к делу. Натану же ужасно не хотелось заканчивать разговор. Он давно не общался так легко и весело, да еще на французском. Пожалуй, с тех пор, как уехал из Парижа и перестал видеться с Другом-Бальсса. Однако Дрымов кашлянул повторно. И Горлис произнес, разведя руками: «Le travail ne peut pas attendre, car Le Temps est capital… comme Paris est capitale pour la France»[18]. Садовник коротко хохотнул, и они начали говорить о делах.

Впрочем, этот разговор оказался менее увлекательным и пространным, чем беседа о парижских интересностях. Слава богу, Натан не забыл взять конверт с портретом убитого в Рыбных лавках. Профессор-садовод не сразу и не вполне уверенно, но признал в рисунке своего дачного соседа. А еще рассказал, что сосед появился на хуторе недавно, не более года назад. Приходил представиться. Назвался буковинским дворянином Григорием Гологуром. После того заходил еще несколько раз советоваться по вопросам. Тогда же попросил присмотреть по-соседски за хутором, когда его не будет. Французский у соседа был хороший, грамотный. Однако же с ощутимым акцентом, как показалось — польским.

При сём рассказе уши у Горлиса насторожились. Буковина — так близко к его родным местам. Это ведь как там… Ну, отец еще рассказывал на уроках географических. Вот, вспомнил: Черновицкий округ Королевства Галиции и Лодомерии. Там действительно много всякого намешано — и польского, и молдавского, и разного иного. Но любопытнее всего в рассказе француза было то, что откупщик рыбной лавки на хуторском месте жительства представился соседу уже дворянином. Зачем? Ведь это так нетрудно проверить. А садовник с разными людьми общается, вдруг где-то расскажет, упомянет. Хотя вероятность сего не так уж велика. Более всего это походило на то, что действительно дворянину опостылело притворяться торговцем в рыбных рядах. И он решился засвидетельствовать свое истинное происхождение при первом удобном и всё ж не столь уж рискованном случае…

Но более ничего француз садовник рассказать не мог. Ну и да, отправил двух своих работников на помощь дознавателям, снабдив их инструментом. Эти же работники привели Натана и Дрымова на другой хутор. А там уж управляющий был готов к разговору. Поскольку он был русским, то тут уж Афанасий общался. Здесь информации было немногим больше. Зная, что последний год хозяина на хуторе нет, а имеется лишь управляющий, сосед на особый визит не сподобился. Как-то пересекшись при спуске к морю, представился Григорием. Фамилию, кажется, даже не назвал. Или забылась. «Как-как говорите? Гологур? Нет-нет, не вспоминается, должно быть, и вправду не называл».

Григорий наезжал на хутор раз или несколько раз в неделю. Но это когда морозов не было. В морозы тоже наезжал, но реже. Печь-то в доме была, можно и зимой жить. Жизнь вел спокойную. Иногда к нему приходили то ли гости, то ли работники, потому что очень уж разношерстная публика. Но всё мужчины. Чтобы женщины приезжали, сосед управляющий не видел. Вот и всё. Ах, да — еще на показанный портретный рисунок убитого отреагировал неопределенно. Сказал, что по одной, да еще столь короткой встрече трудно прочно запомнить человек наверняка. Но всё же, по его словам, на рисунке было «нечто похожее» на его соседа Григория… Ну и двух работников с инструментом он в помощь Дрымову тоже выделил.

Теперь-то с четырьмя помощниками, да не безрукими и бестолковыми, как большинство нижних чинов в полиции, вскрывать и обследовать хутор, на котором хозяйствовал Гологур, было проще простого. Вблизи дом выглядел лучше, чем издалека (а может, просто привыкли, пока с разных сторон обхаживали да смотрели). Скульптур под античность по моде богатых хуторов во дворе не стояло. Какая-то растительность вкруг дома подрасти успела, но не так густо, как у соседей. Натан попросил Дрымова и четверых помощником обождать. И пока он всё не осмотрит, внутри двора не ходить, дабы не затаптывать следы. Это тоже была школа Видока: искать отпечатки — ног, обуви, колес, лежавших или перетаскиваемых предметов. Все почтительно застыли, глядя на странные согбенные хождения Натана — буквой «Г». Увы, на сей раз на земле внутри двора ничего этакого высмотреть не удалось. Но окружающим сего показывать нельзя было. Поэтому Горлис произнес вполголоса, как бы размышляя: «Да, многое теперь яснее…»

Осмотрели дачный дом вблизи. На фронтоне были прибиты довольно большие деревянные буквы, складывающиеся в слово Inconstant. Что по-французски, а равно и по-английски, означает «непостоянный». Забавный девиз для дачного дома. При этом женщины сюда почему-то не ездили.

Работники вскрыли жилище. Им велено было ожидать снаружи, пока господа Дрымов и Горлиж осмотрят всё внутри. Обставлена дача была не роскошно, но прилично — вся нужная мебель, другие принадлежности, письменные, кухонные, хозяйственные. Печь, имевшаяся в доме, подходила как для обогрева при похолодании, так и для приготовления пищи.

Обследовали внимательно все три имевшиеся комнаты. Всюду — исключительно мужские личные вещи, одежда. Причем двух типов — на мелкого торговца и на человека более высокого происхождения, сходного размера, что подтверждало многое из увиденного и надуманного ранее. В рабочем бюро оказалась лишь чистая бумага. Чернила и перо — относительно свежие. И ни одной исписанной бумажки! Слазали на чердак, тут уж пуская рабочих впереди. Казалось, что вся встряхнутая пыль на них осядет. На горище вообще было пусто, ничего, кроме пыли.

Вернулись вниз. Афанасий повторно и более придирчиво всё досматривал, уже при помощи четырех подсобных работников. Ничего заметного или странного в доме не нашлось. Разве что — пустая золоченая рамка на стене. Однако и так бывает. Может, оттиск, портрет или рисунок заказал, да не успел вставить — такое случается. Далее Натан заглянул в печь. Увидел, что там ничего, кроме золы, пожалуй, нет. Но всё же посоветовал Дрымову, чтобы работники и ее просеяли.

Из окна большой комнаты открывался прекрасный вид на море. Во многом поэтому, но как бы руководствуясь и делом, Натан решил выйти наружу, пройтись к обрыву над морем. Да-да, шел не только по делам — любовь к водной стихии тоже тянула. Обогнул дом и тут обнаружил прелюбопытную вещь: перед окном с видом на море, тем самым, из которого Горлис любовался пейзажем, раньше росло дерево, судя по кольцам на пне, уже довольно старая робиния, которую в Одессе называют «акацией». И вот она была безжалостно спилена. Это казалось весьма занятным.

Нужно знать, как в сухой и пыльной Одессе ценится каждое дерево, каждый аршин на аршин… да что там — каждый вершок на вершок живительной тени. А тут, похоже, большое дерево спилено только из-за того, что мешало виду на море! Но точно ли так, не скороспел ли вывод? Может, его какая-то болезнь поразила и древо само усохло. Натан оглядел срез оставшегося пенька. Залюбовался просто (вспоминая разные поделки галичанского мастера Лютюка) — ровные круги, от темных в центре до светлых по краям, звездообразные наросты коры. Ну уж нет, дерево было спилено совершенно здоровым. В жаркой, палимой солнцем Одессе — убрано здоровое дерево! И только из-за того, что мешало виду плещущегося моря… Это многое добавляло в душевный портрет обитателя дачи, кем бы он ни был, тираспольским мещанином или буковинским дворянином.

Горлис решил, что, пожалуй, и берег моря следует осмотреть получше. Участок выходил к крутому обрыву. Тут, с моря, и ограду не нужно было делать, всё равно снизу никто не взберется. Подумалось, что человек, любивший стоять у того окна, наверняка любил и выходить сюда к обрыву. Натан прошелся над обрывом, высматривая, нет ли тропки вниз. И вот в одном месте, на краю участка, нечто вроде тропинки обнаружилось. Но при попытке встать на нее ощутил всю ее ненадежность — ноги заскользили вместе с окатышами сухой глины и мелкими каменьями. Не стоит, пожалуй, туда лезть. Чего доброго покатишься вместе с осыпью до самого песчаного пляжа. Но камням-то ничего — а что с тобой будет?.. С другой стороны — что-то необоримо влекло туда, вниз. Начал прикидывать, что будет, если всё же попробовать по этой тропке немного спуститься. Так лучше не здесь, где всё сыплется, а вот тут, где колючие кустики с глубокими корнями землю хоть как-то скрепляют. И идти лучше, как говорится, буквой Z. Тут главное добраться до вон того большого выступа ракушняка. Он не даст упасть, за него держаться можно. Обойти этот камень надобно слева, там, видно, выход воды рядом, потому что растет какой-то кустарник покрупнее. Да, вот там можно постоять, полюбоваться открывшимся видом — и назад. В общем-то не так уж рискованно.

Перед спуском Натан снял обувь, потому что босые ноги в таких обстоятельствах надежнее будут. Закатал штаны повыше и, чувствуя себя совершеннейшим мальчишкою, начал спуск. Очень быстро услышал журчание. Значит, не ошибся — где-то в том месте, где разросся густой кустарник, бьет фонтан грунтовой воды. Ну да, точно, вон внизу на берегу видно, как ручеек впадает в море. Дойдя до места, где из глиняного обрыва торчал большой выступ ракушняка, начал обходить его слева. И только здесь увидел то, что сверху не заметно. Между камнем и густым кустарником вилась тропка по карнизу, опоясывающему ракушняковую глыбу. Карниз этот был широк настолько, что его можно было пройти без большого риска сорваться вниз. Когда же Натан обошел ракушняк, его взору открылось зрелище красоты удивительной. Дожди и соленые ветры вымыли, выбили в той части ракушняковой глыбы, что обращена к морю, довольно вместительную нишу. Дополненная морским пейзажем и обрывом горного вида, она выглядела весьма романтично. Натан прошел к нише, стараясь не смотреть вниз. И обмер: ну, здравствуй, спиленная робиния. Гологур (а кто же еще?) сделал из дерева нечто вроде природного кресла. Всё оно было из цельного дерева, центральной части робинии. Между двумя средними ветками повторяющейся «восьмеркой» натянут корабельный канат, превращая сие творение в довольно удобное сиденье. Еще две аккуратно обструганные и подправленные ветви по бокам стали удобными подлокотниками. А три нижние ветки с расчетливо подставленными под них каменьями стали ножками, прочно державшими всю конструкцию. Горлис попробовал кресло на устойчивость — надежно. И уселся в него, протянув босые ноги едва ли не до края карниза, руки же положив на подлокотники. Ощущение было удивительное — будто ты на капитанском мостике корабля. Потом сложил руки на груди. И тогда ассоциация с кораблем прошла, уступив место другому образу. Натан вдруг понял, кем себя сейчас, в такой позе, чувствует (сюда бы еще треуголку!) и кем чувствовал себя тот, кто всё это тут обустроил.

Наполеоном! А если совсем точно — Наполеоном на Эльбе.

И тут же застеснялся сих мыслей, вероятно, тоже полудетских, высокопарных. Ведь подобное тайное убежище, незаметное для других, — мечта каждого мальчишки на этом свете.

Так и сидел, глядя в море. Оно сегодня было голубовато-стального цвета, без барашков на волнах. Над ним плыли пышные, как сдоба, облака. Было спокойно, тихо, счастливо. И ничего иного, кроме как сидеть здесь, не хотелось. Пришлось приложить немало усилий, чтобы возродить в себе чувство долга. Решил, что и сей закуток, как и само кресло, нужно осмотреть… Да, а ведь нишу эту не только дождь да ветер сделали. Они лишь начали, а человек помог — на ракушняке много где оставались следы топора.

Прощупал, а потом осмотрел кресло, извиваясь во все стороны, подобно средиземноморской рыбе мурене. Но была лишь одна находка, причем обнаруженная в самом начале поисков. На левом поручне вырезано всё то же слово — Inconstant. Видимо, оно действительно много значило для обитателя сиих мест. А рядом еще число, загадочно большое: 100 000. Интересно, но пока непонятно…

Оглядел еще раз нишу. Ничего заметного, за исключением того, что в правом углу — неширокая расщелина (в будущем, именно по ней эта ниша расколется и обвалится, покатившись вниз). Причем она оказалась прикопченною. Значит, здесь что-то жгли. Но что? Наверное, то, что не хотели жечь в домовой печи. В нижней части кресла Натан отломил нетолстую ветку, не имеющую конструктивного значения. И ткнул ею в расщелину, в место, которое затруднительно для разглядывания. Это на случай, ежели там притаилась какая-то ядовитая живность. Но нет, было тихо. Тогда запустил в то узкое место руку. И почувствовал мягкое шелковистое прикосновение бумажного пепла. Да, так и есть — Гологур сжег здесь документы, записи. Может, всё же что-то осталось? Измаравши руку, выгреб весь пепел, что там был. Какие-то несгоревшие кусочки бумаги. Но разглядывать их тут, вчитываться было несподручно. Чистой левой рукой достал из кармана конверт (хорошо, хоть его не забыл взять) и сложил туда все несгоревшие кусочки бумаги. Оставшийся пепел развеял над обрывом, чувствуя себя так, будто совершает некий погребальный обряд.

И вновь уселся в кресло поудобнее. Ужасно не хотелось уходить отсюда. Но нечего делать — нужно было возвращаться на хутор, узнавать, как там дела у Афанасия. Хотел сходить к фонтану сполоснуть руки. Но сразу же понял безнадежность такого предприятия. Вода истекала в месте крайне неудобном, обрывистом и труднодоступном. Так что начал подниматься со всей необходимой осторожностью. На самом уж верху утратил на миг бдительность и тут же почувствовал, как начинает скользить вниз с окатышами. Сразу же переступил на соседнее место, где скрепленная глубокими кореньями сухих трав поверхность была более надежной. И выпрыгнул наверх. Обулся и пошел к Дрымову.

Тот как раз заканчивал доскональный досмотр всего помещения и дачного участка. Большая проделанная работа была налицо. И частично также на руках и одежде помогавших работников. Они с головы до ног перепачкались и пеплом, и землей, и чердачной пыльной паутиной.

Афанасий и Натан рассказали друг другу о проведенных обследованиях. Натан показал конверт со своею находкой. Однако предупредил, что отдаст в полицию позже, уже после осмотра с увеличительным стеклом и расшифровки. Дрымов же сообщил о конфискации одежды, которая уже упакована и будет сравнена с найденною ранее в лавке. А сверх того ничего этакого найдено не было, за исключением нескольких железок. Но даже показать их полицейский отказался, говоря, что сперва должен всё «оформить». Горлис так и не понял, сделано это было из чистого вредства, из ревности, что ему не отданы обгоревшие обрывки, или всё-таки и в соответствии с некими инструкциями. Ну да бог с ним, Натан пошел искать воду, дабы умыть руки.

Афанасий же, руководя целой бригадою работников, привел дом, а потом и весь участок с ограждением в прежнее затворное состояние. Уходя, строго сообщил, что далее на хутор приедут оценщики Одесского строительного комитета в присутствии какого-то полицейского чина. Так пущай все знают, что всё тут описано до гвоздика — пристав потряс стопкой чистой бумаги, конфискованной в доме. И не дай боже, хоть одна штакетина пропадет или, упаси бог, что из дома — скажем, золоченая рама для картины…

Пока они ходили, Яшка успел задать хорошего Храповицкого, да, судя по примятому с разных сторон лицу, и не раз. По прибытии в Одессу об оставшихся двух рублях возмещения даже не вспоминал, радуясь и тому, что три, данных ранее, российская полиция по доброте своей не отобрала.

…Вернувшись домой, Натан еще раз помолился на иврите, испрашивая особое прощение за работу в субботу.

Разбирать обрывки пока также не стал — дабы не грешить чрезмерно.

Глава 9,

а в ней Горлис, помолившись да поев борща с таранью, разбирает с другом Кочубеем загадочные обрывки несгоревших бумаг

С утра в воскресенье Натаниэль отправился на службу в католический храм в середине Екатерининской. (Вы только не перепутайте его с православной церковью, заложенной в начале сей улицы да заброшенной во времена императора Павла. Она, увы нам и Одессе, пребывает в состоянии ужасающем, туда местные жители, армейские жены из казарм — окромя, конечно, нашей чистоплотной Марфы — сбрасывают и выливают домашние нечистоты, включая ночные.)

В церковь Натан ходил исправно. Слава атеиста-вольтерьянца Горлису при его работах была ни к чему. К тому же и просто любопытно раз в неделю посмотреть на высшей свет Одессы. Службу вел давно живущий в Одессе священник капуцин, всё в тех же одних туфлях, в том же сером капоте с отложным воротником, опоясанный скромным веревочным поясом. Натан, за время пребывания в Одессе обвыкшийся, уже неплохо помнил всех, обыкновенно присутствующих на службе. И строго останавливал себя, дабы не слишком заглядываться на девушек и женщин. Как из-за греховности возникающих мыслей самих по себе, так и из-за неудобства пред образом Росины. Зато не грехом было смотреть на генерал-губернатора Ланжерона в парадной одежде, на то, как искренно и радушно он приветствует по окончании службы оказавшихся рядом.

После храма поспешил отправиться к Степану, семейство которого тоже вернулось из своей церкви, точней — часовенки на месте большого Архангело-Михайловского храма. Горлису не терпелось поскорей рассказать обо всем новом. Но у Кочубеев так не бывает, чтобы пройти мимо стола, тем более после святой службы. Так что, конечно, пообедали, хоть и постно, но более обильно, чем в будний день. Праздничного настроения в святое воскресенье добавили Осип с Луцею, торжественно объявившие, что заручені. Однако вина выставлять не стали, потому что пост. «Як в тебе, Осипе, все справно виходить, — сказал один из работников. — І весілля до врожаю. І заручини на Великий піст, а не до великого столу». Это была самая острая шутка по поводу нареченого, пообещавшего, что весілля з частуванням будет, но — уж потерпите — після Великодня. Так что все, включая Натана, сердечно его поздравили. И еще более сердечно — милую Луцю.

В честь воскресенья разрешалась рыба. Так что борщ на сей раз был с душистой чумацкой таранью, заправленный, как обычно, буряковым квасом. Впрочем, «как обычно» не подходит для описания борща. Вкус его менялся раз от разу, в зависимости от настроения, крепости кваса и ингредиентов, использованных Ярыной (а их в борще может быть столь много, сколь пожелает куховарка). На сей раз она взяла буряковку средней настоянности и кислоты. А кроме старых чеснока и цыбули добавила их свежие, едва пробившиеся побеги, да и другие травы — кроп, кучерявую петрушку. Юшка получилась такой душистой и по-весеннему радостной, что Натан съел и от добавки отказаться не смог. Также была вкуснейшая куяльницкая рыба, для долгого хранения обпеченная на соломе. Ее Ярына сготовила с вареным просом и цыбулей, отдельно поджаренной темней золота. Ну а запивали всё легким киселем из сушеных диких грушек, растущих в Одессе и безо всякого полива.

Только тут Горлис вспомнил, что следовало бы перед тем, как на хутор ехать, на базар сходить, какого-нибудь гостинца к столу купить, а то ж неловко. Ведь знал, что тут обкормят… Да у него вчерашние события все другие мысли отбили.

После празднично воскресного обеда еще долго ничего не хотелось, кроме чистой воды, по-одесски чуть солоноватой (какою она становится в земле, откуда ее извлекают). За ней, холодною, ходили в очередь в погреб из своего обычного «штаба», любимого Степанова шалаша-беседки.

Что и говорить, сегодня «рада куреня», или же «сходка паланки», как любил называть сие действие Кочубей, ожидалась знатная. Поскольку информации было уже много больше. Да еще имелись и некоторые вещественные предметы, записи, кои нужно было рассмотреть и расшифровать. Не говоря уж о том, что по хитро блестящим глазам Степка можно было понять, что и у него есть некие новости важные по работе. Хотя стережемся называть всё это «работою». Нет-нет, что вы, господь с вами, святое ж воскресенье. Просто сошлись товарищи после праздничного обеда поговорить по-дружески.

Натан увлеченно рассказывал о богатых и разнообразных событиях вчерашнего дня. Степан остановил его при упоминании двойной — на доме и на кресле — надписи Inconstant.

— Та ну, Танелю, стой. Я за надпись ту думаю. Inconstant, непостоянный, говоришь? Так?

— Так.

— Серцем чую ляха!

— Отчего же?.. Нет, ну понятно. Француз садовник тоже говорил о вероятном польском акценте. Но всё же Гологур — больше похоже на молдавскую фамилию. Это действительно мог быть и какой-то молдавский дворянин из Буковины, для хорошего образования отданный в польскую иезуитскую коллегию.

— Да, всё может быть. Но сердце так чует — панские цацки. То в них такая польская гордость, гонор. Высокие шляхетские мысли.

— Степко, постой-постой… Забыл молвить. Там рядом с Inconstant на поручне еще было число вырезано: 100 000. А что если это сумма, в некоем банке хранимая, и кодовое слово, нужное для ее получения?

— Саме те. Те саме. Ото ты хорошо придумал. По-перше, имея такую сумму, дворянин идет мучительно работать рыбным торговцем. Так, что ли? По-друге, какой же дурень будет писать банковское кодовое слово для всеобщего обозрения? Га?

— Да-да, прав ты. Это я сгоряча глупость сморозил.

— Ага! То всё не так. И надписи, что Inconstant, что 100 000 другой смысл имеют. Возвышенный! Я ж говорю — шляхтича чую. Ему ж для какой-то высокой цели пришлось преобразиться в рыбного торговца. А он же шляхтич, мабуть, воин. И скрываться в таком обличье трудно. Возмещать чем-то нужно. Оттого — такое высокое именование дома и то же слово, на кресле процарапанное. Душу ему чем-то успокоить следовало, иначе трудно жить было. Тут смысл какой-то такой. «Да, я — Непостоянный, но возношу Матке Боске 100 тысяч благодарностей за исполнение той постоянной мечты, что есть во мне».

— А насчет фамилии, прозвища — что ты скажешь?

— Гологур… Прізвище вообще какое-то непонятное, хитро думанное. А если и настоящее — так вовсе не поймешь, какого народа…

— Это да. Такая фамилия может быть едва ли не у любого из европейских народов. А может, и не только европейских. А теперь ты рассказывай, что ты дознался и где?

— Та-а.

— Ну-ну, рассказывай. Ты ж не будешь, как Дрымов, секретничать.

— Не, не буду. Я пошел на кладбище, посмотреть, как захоронили этого Гологура.

— Хм-м, молодец. А я как-то в делах забегался и не подумал об этом.

— И я не подумал. Но у меня тут до цвынтаря близко. Чего, думаю, не сходить. И сходил.

— Что ж там?

— Как и положено, в православной части его упокоили. Ну на дошках для креста полиция, конечно, сильно сэкономила. На поперечной доске хоронившие кое-как нашкрябали «Гр. Голагуръ». И наслюненной землей выцарапанное место слегка прокрасили, чтобы виднее было. А вот далее — самое интересное…

— Ну же, Степко! Не томи.

— А на столбовой доске кто-то сделал еще одну надпись. Та не такую небрежную, а тщательную. На дереве глубоко вырезанную, да еще прокрашенную — притом золотой краскою!

— Однако…

— Еге. І ось що там написано. — Степан взял прут и написал на земле: J.H.

— Чтобы это могло означать?

— Что завгодно. Но главных вариантов два — либо эпитафия, либо первые буквы другого имени Гологура, настоящего.

— Да ты прав, — Натан вглядывался в две буквы с точками. — И непонятно же, на каком языке. Первая J — может быть Jesus…

— А второе слово вдогонку, памятное какое-то. Ну вроде как «Иисус, спаси». Ха! Или, может, H — Hristos.

— Jesus Hristos. Красивая мысль. А на каком же это языке?

— Та кто ж за то знает! У нас тут столько их. Да и в каждом пишут все по-разному. И не все сильно письменные… Но, может, это совсем другой вариант, без Иисуса, прости господи, без Христа. И это инициалы другого имени.

— Почему другого! — воскликнул Натан. — Может, имя тоже, только другими литерами. H — Hologur.

— Да, справно выходит. Но с первой буквой не бьется. Если «Григорий», то было бы G. А в нас J. Какие имена есть на такую литеру?

— Ох, Степко, много. Гадать не перегадать.

— Добре. На потом оставим. А пока надо запомнить, что кто-то в этом городе чтит память убитого. Не сильно открываясь — цветков, венков с лентами нет. Но и не совсем прячась. Золотая краска — не дешевая. Это тоже показатель панского гонору…

Так, размявшись на двух только буквах, они перешли к рассмотрению недосгоревших обрывков бумаги, найденных Натаном в ракушняковой нише с видом на море. Первым привлек внимание несгоревший кусок гравюры, а на нем, кажется, морской горизонт и небо. Горлис сразу же предположил, что это обрывок от картинки, ранее бывшей в опустевшей золоченой рамке. Но почему ее нужно было доставать оттуда, рвать и сжигать? Просто по злости? Или она что-то подсказывала, чего нельзя было знать другим?..

Потом перешли к текстовым кусочкам. Обрывки фраз и слов были как на русском, так и латинскими буквами — на европейских языках. По большей части ничего невозможно было прочесть. Или огонь попортил, или сырость. Сохранившая от полного сожжения, она, однако, разъела чернила. То, что хоть как-то можно было разобрать, Натан записывал на лист. По отдельным сохранившимся завитушкам похоже было, что писано одной рукой (впрочем, наверняка сказать сложно).

И вот каковы эти слова и обрывки, которые были разбираемыми и казались осмысленными.

1. «ство Из»

Что значит? Может быть, «Общество Израильских Христиан», недавно, в 1817 году, созданное императором? Или же, скажем, библейское «Государство Израилево»?

2. ice-Roi.

Почти наверняка французское Vice Roi, то бишь «вице-король».

3. atalas.

Совсем непонятно.

4. «ятинскі».

Может быть разное, но более всего похоже на польскую фамилию, каковых с таким сочетанием много.

И вот, наконец, самый большой и ясный кусок. Но при том и самый загадочный:

5. per spiro ad.

Слова вроде как понятные, латинские. Однако вместе складывающиеся в совершенную абракадабру: «через дышу к» или «от я дышу в». Тут долго мучились, прикидывая и так и этак, всматриваясь при помощи Loupe, то бишь увеличительного стекла. Получалось, что слова разобраны правильно, но что они могут означать вместе — непонятно. Была также возможность, что…per и ad… не целые слова, а окончание одного слова и начало другого. Имелось, однако же, и совершенно иное толкование: это вообще не латынь; тогда поди разбери, что за язык; при таком предположении, с одной стороны, толкований вообще не было, с другой — их количество возрастало до неимоверности.

Чтобы разгрузить голову, отвлеклись, поговорили о том о сём, о видах на урожай и ценах на хлеб в Европе, кажется, уже отошедшей от необычно холодного и неурожайного 1816 года. Решили также, что уже достаточно отдохнули, чтобы взять из погреба не только воды, но и остывшего киселя, который слегка разбавили водою. Степан набил да прикурил третью свою трубку. И начали наново разбирать горелые обрывки, надеясь на озарение. И вдруг Кочубей громко крякнул (звук сей, такое восклицание не очень подходило для молодого человека немного за двадцать, казалось, что хлопец позаимствовал его у кого из старших членов своего семейства).

— Кхя! Славная думка!

Степан, показывая неплохое знание латыни, предположил, что per spiro ad — это каламбур, довольно хитрый и необычный, в котором смешаны латинские Per aspera ad astra (через тернии к звездам) и Dum spiro spero (пока дышу, надеюсь). Горлису такой каламбур показался бессмысленным. Но лишь до тех пор пока Степан не объяснил, что в Одессе среди лихих людей греческого и арнаутского происхождения большим авторитетом пользуется некий Спиро. А учитывая силу греческо-арнаутской колонии в Одессе, можно сказать, он среди персон такого сорта в городе вообще главный.

— То есть ты хочешь сказать, что тут было написано Per Spiro ad astra. То есть каламбуривший имел в виду: «Через Спиро к звездам».

— Как раз так и хочу сказать!

— А чего ж spiro написано с маленькой буквы?

— А ты, Танелю, на atalas поглянь. У сего Гологура буква s и тут пишется так, что не разберешь, великая литера или малая. Что-то среднее получается — полуторное. Но в atalas она в конце слова, и мы сразу понимаем, что малая буквица. А в Spiro, где в начале слова, вполне может быть и великою.

Натан взял протянутую бумажку и долго смотрел в увеличительное стекло. И вправду «полуторная буква», и так и этак можно ее толковать. Горлис отложил бумагу и Loupe и с приятным удивлением уставился на товарища. Как того осенило такой идеей, вроде и напрашивающейся, но заковыристой? Да вот еще и в таких неожиданных парадоксальных мыслях Кочубей бывал неповторим и бесценен.

Степан тем временем довольно попыхивал наследной трубкой:

— И глянь, как интересно тут вимальовується. Снова высокий строй мысли. Однако как ловко всунуто имя разбойного человека в середку латыни. Чесно кажучи, сей Гологур начинает мне нравиться.

— А не связан ли Спиро со Ставраки, который как раз за обустройство линии порто-франко с Абросимовым спорит?

— Да как же то может быть не связан, ежели оба греки и оба пребывают в Одессе. Точно связан!..

— Можешь ли ты через своих хлопцев разузнать, как оно — пообщаться со Спиро, возможно ли?

— Тяжко, що й казать. Но я попытаю, — сказал Степан и тихонько замугыкал давешнюю песню.

— Добро! А я завтра постараюсь узнать у Дрымова, что нового… — Чувствуя, что большой разговор закончен, Натан спросил напоследок: — Слушай, так а что это у тебя за песня такая — поешь, когда трубку набиваешь или куришь?

— Та ну, Танелю. То долгий рассказ. Езжай, до театру еще опоздаешь.

— И то правда.

За сим Горлис начал собираться в оперу, отчего у него сладко потеплело в сердце (очень уж за Росиной соскучился — столько ж не виделись).

Степану тоже хотелось представление посмотреть, но он говорил, что пока не может столько денег тратить. Вот когда на ноги встанет, вот когда семью заведет, одежу барскую купит и вообще будет «сам себе паном», вот тогда…

Глава 10,

в каковой наш герой после театра ужинает с любимой танцовщицей, ея сестрой меццо-сопрано да узнаёт кое-что важное

Едучи в театр, Горлис задумался о странностях загадочного племени украинских казаков. После года знакомства со Степаном и, чуть менее, с другими усатовскими Кочубеями ему трудно было вполне понять статус этих Cosaque. Землю пашут, как servus’ы[19]; оружием владеют, как воины; притом многие (а Степан — сын усатовского сотенного) грамотны, почти как nobilis’ы[20]. Ну, откуда младший Кочубей знает латынь, может, не всю, но по крайне мере зачатки, знаменитые латинские изречения? Он же, кажется, в коллежи не ходил. Значит, в усатовской хате, в сундуках ее не только белье да одежа, но и книги хранятся. А отец и дед Кочубей учили его с малолетства, причем неплохо и разному.

К примеру, что касается истории сего края, Горлис слышал от товарища такие рассказы, да не выглядевшие пустой фантазией, а подробные — с именами, датами и топонимами, что ни в каких «Энциклопедиях» не читывал. При сём Кочубей называл родные места Ханской Украиной, а еще — Мукатаа Томбасар, Дубоссарский гетманат, а также «Землей черноморцев». Когда ж любознательный Горлис изумлялся одним сим названиям, приятель отвечал ему: «А ты, Танелю, слухай, слухай. Тебе ж на Дерибасовской-Ришельевской такого не расскажут». Называя сей перекресток ввиду прелестного Театра, возвыщающегося над ним да и над всем городом, подобно Парфенону в Афинах, Степан имел в виду обильные на разговоры места: ресторацию Отона да клубную залу. Но что интересно — Кочубей предпочитал рассказывать о временах более-менее давних, подходя же к событиям последних десятилетий, от объяснений увиливал. Точно так, как это было на исходе их последнего разговора…

* * *

Когда дорога перешла в центральную, более нарядную часть города, мысли Натана переключились на Театр, предстоящее представление и его отношения с прекрасной демихарактерной актёркой Росиной. Тут ведь тоже всё оказывалось не так просто и понятно…

В чужой стране, в чужом городе большинство молодых актрис, дабы не растерять себя, имели жизнь строгую, практически семейную. Но своеобразно семейную. Был у них постоянный «благодетель», человек из высших слоев. Иногда сии романы заканчивались постоянным семейным проживанием и даже венчанием. Но чаще — нет. Если «благодетель» был женат или же холост, но не ревнив, или в частых разъездах, или сам не очень постоянен в чувствах, то девушка не так чтобы явно, но и не совсем тайно имела еще и «воздыхателя» (победней, помоложе и ближе к сердцу). Позволять себе нечто большее и одновременно серьезным девушкам считалось зазорным. Причем важной здесь была и общая система отношений. Галантных ухаживаний, совместных прогулок, обедов или даже ужинов с иными могло быть и больше. Но «воздыхатель» бывал один. И на взгляд со стороны не всегда можно было распознать, кто «благодетель», а кто «воздыхатель». Тем более что актёрки, подобно эллинским гетерам, были абсолютно свободны в своей воле и своем выборе. Они могли в любой момент рассориться с имеющимся «воздыхателем» и приблизить к себе кого-то другого из тех, кто мягко ухаживает.

Расстаться с «благодетелем» было намного сложнее, поскольку те бывали влиятельны, богаты и могли каким-либо способом сильно навредить антрепризе, вплоть до разрыва общего контракта и досрочного прекращения отношений города с антрепренером (так, например, случилось недавно с договором, подписанным Монтовани). Потому выбор «благодетеля» был намного более серьезным, строгим шагом, чем избрание «воздыхателя», и требовал тщательного рассмотрения. Впрочем, от ошибок и здесь никто не бывал застрахован. Тут, однако, разрыв отношений, инициируемый артисткой, требовал всё же некоей серьезной причины, как, например, совсем уж дурное, грубое или даже жестокое обхождение; забвение или близкое к нему невнимание; скупость, но самое частое и естественное — разорение «благодетеля».

Со знанием всего этого лучше и легче будет понять отношение Натана к dolce Росине. С одной стороны, его сердце со всем молодым пылом ежечасно стремилось к ней, к ее обществу. Но, с другой — он понимал, что есть времена — дни, вечера и ночи, — когда она не с ним. И поскольку он в сём ничего изменить не мог, то сердцу приходилось смиряться, принимая имеющиеся обстоятельства.

Между прочим, «благодетеля» Росины Горлис не знал. Да, в общем-то, и не хотел знать. Но не из ревности… Хотя нет, зачем лукавить, толика постоянной ревности всё же имелась. В свою очередь, и Росина слегка ревновала. Смешно сказать к кому — к Марфе, ведшей хозяйство! К этой солдатке, ходившей вечно в суровом ортодоксальном платке и мешковатом платье. К немолодой, насколько он мог заметить, женщине, относившейся к Натану с тетушкиными, почти что, строгостью и вниманием. Признаться, Натан чаще всего не верил в полную искренность такой ревности, почитая ее, скорее, зеркальным ответом на его ревность, основания имеющую. И ведь что любопытно, из-за такого же встречного чувства ему и вправду становилось легче смириться с существующим положением дел…

Но вот приехали к театру, с «часовой» его стороны, то есть в том месте, где недавно установили гордость Одессы — большие, глядящие на Ришельевскую улицу часы. Новый Театр, сработанный в античном духе, был любимейшим украшением города. Как сказал о нем кто-то на балу: «Это серебряная шкатулка, брошенная на карту Одессы, каковая будет не только украшать, но очищать и облагораживать всё пространство вокруг». (В виду, как вы понимаете, имелось пространство на Одесском плато меж городом и портом, действительно всеми забытое: захламленная Екатерининская площадь; столь же загаженные остатки турецкого замка; соседние пустыри над склонами, превращенные в свалки.)

Сегодня давали какую-то комическую оперу с либретто по французской пьесе Коллена д’Арлевилля. Автор музыки указан не был, отчего Горлис сообразил, что, скорее всего, ее написал сам Замброни. И не сказать, чтобы музыка была плоха. Отнюдь нет, просто она казалась собранной частями из множества других комических опер.

Когда в массовых сценах вышел балет, сердце забилось чаще, потому что Натан сразу же узнал свою Росину, хоть она, как и все, по задумке постановщика была в маске. Но тут трудно не узнать, поскольку она была лучшей танцовщицей в труппе. (Это, как вы понимаете, мнение Горлиса, а он в сём не мог быть объективным.) Арии исполнялись на обоих языках — и на итальянском, и на французском. Натан подумал, что в этом есть некоторая фронда в связи со сложными политическими событиями в Италии. Да и выбор Коллена в этом смысле показателен. В нынешних обстоятельствах он был автором с сомнительной репутацией, поскольку скончался до поражения Наполеона, а значит, не успел сказать о нем ничего плохого. Равно как и ничего хорошего о вернувшихся Бурбонах…

И тут Горлис потряс головой, как бы вытряхивая из себя музыку и прочие художественные впечатления. Постойте-постойте, а как же называется опера — L’Inconstant? Ну да, это одна из известнейших пьес Коллена — «Непостоянный». Может быть, это как-то соотносится с надписями Гологура на хуторе, может быть, в сюжете сего произведения скрывается нечто, что может помочь раскрыть тайну торговца-дворянина Гологура? Но нет-нет, вспоминать там нечего — влюбленности, ссоры, измены. Хороши в L’Inconstant только характеры, а сюжет безнадежно банален (не зря Дидро остроумно сказал об этой пьесе: «Луковая шелуха, расшитая золотыми и серебряными блестками»). Значит, следовало искать некие другие закономерности. А они есть, несомненно есть, нужно только уловить их… Важным также было общее ощущение, что уже и из имеющегося знания, понимания начинают сгущаться, связываться, сплетаться друг с другом факты и догадки, образуя нечто нерасторжимо цельное…

* * *

Из театра домой Фина, Росина и Натан возвращались в одной карете, сугубо по-соседски (ну кто и что может сказать дурного — сестры-артистки едут вместе с галантным соседом-театралом). По дороге заехали в трактир, заказали ужин (уже не постный) в квартиру Фины и Росины. Правду сказать, такой разворот событий стал для Горлиса несколько неожиданным. Ранее у него практически не было возможности пообщаться с Финою. А так, чтобы совместный ужин, или обед, или завтрак, так нечего и думать. Натан не вполне понимал, почему так происходило. Как ему казалось, кузины были вполне дружны, однако дружить предпочитали в его отсутствие. И он не спорил с этим, не считая возможным лезть в чужой монастырь со своим уставом.

Но в этот вечер, повторюсь, всё было иначе… Когда приехали домой, то началась веселая суета, какая бывает в подготовке и ожидании хорошего ужина с хорошим вином в прекрасной компании. Обсуждали сегодняшний спектакль, повторяя па и напевая мелодии. Особенно — арию, которую исполняла Фина. Она и вправду была самой запоминающейся. Как сказала Фальяцци, не без кокетства, ей ее «подарили». Так Горлис понял, что спектакль и вправду собирался из кусочков.

В ожидании ужина Росина нашла мгновение шепнуть Натану, чтобы он по возможности развеселил Фину, поскольку та в последние дни совсем грустна стала. «Видно, “благодетель” обижает», — подумал Натан. И он сегодня расстарался. За столом говорили, разумеется, по-французски — и это были водопады парижских острот и тонких двусмысленностей. Сестры смеялись до изнеможения. В какой-то момент tesoro Росина даже по-балетному мягко и точно нажала ножкой на туфлю Натана: мол, достаточно, хватит, он уже вполне развеселил Фину — более не надобно. Так стало ясно, что совместный ужин закончен. Фальяцци напоследок еще высказала возмущение, что в Одесском театре не ставят чего-нибудь нового и смелого, как, например, «Золушка, или Торжество добродетели»[21]. И, получив горячее согласие собеседников, ушла к себе, напевая полюбившуюся всем арию и позволяя при этом смелые вариации, недопустимые на спектакле.

Натан заслушался, не умея скрыть восхищения ее голосом (но и только, видит бог). Росина же проследила, чтобы сестра совсем ушла к себе, и лишь после этого пошла умыться перед сном. Горлису такая строгость показалась чрезмерной. Ну, право же, смешная ревность от той, кто полтора часа назад сама просила развеселить сестру. В то же время понятней становилась прежняя система взаимоотношений кузин, когда они не знакомились с воздыхателями друг друга. И сегодняшний опыт в итоге, видимо, получился неудачным.

Впрочем, никакой вины за собой не ощущавший, Натан был совершенно спокоен. Умывшийся первым, он лежал в приподнятом настроении и радостном ожидании любимой. Представляя ее облик, рассматривал уютную девичью комнату. В ней был особый актерский и особенный итальянский шарм. Мебель, пусть и не в абсолютно одном стиле, была расставлена так, что, казалось, иначе переставить невозможно. А разница стилей скрашивалась повторяемой общностью украшений, безделушек, цветовыми рифмами штор, скатерок. Вспомнился танец Росины из ключевой хореографической сцены в L’Inconstant. Отчего мысли вернулись к делам. Внизу этажерки лежала стопка бумаг, должно быть, либретто спектаклей, в которых занята Росина. Верно, полезно было бы полистать сюжетную роспись сегодняшней постановки. Вдруг из этого всплывет что-то важное для дела? Но лезть в бумаги Росины самому, без спросу, было совершенно неприлично. Нужно дождаться, поговорить.

Однако когда зашла Росина, когда она его обняла, поцеловала, то обо всем остальном Натан забыл… Потом, когда прошло первое насыщение, они принялись играть, сплетаясь и расплетаясь, подныривая друг под друга и выныривая в неожиданный моменты, целуя и небольно, бесследно покусывая друг друга. В эти мгновения они были божественно легки и радостны, чему, видимо, способствовало новолуние, погрузившее Одессу во тьму. В сии миги сложилось чувство совершенного единства — телесного, душевного, духовного. Вдруг оба замерли, будто боясь расплескать обретенную на какое-то время гармонию, и просто прижались друг к другу.

— Знаешь, Натаниэль, — сказала зачем-то Росина, как будто неповторимость сего момента непременно нужно было скрепить какой-то тайною. — А ведь я готова умереть за тебя… И даже не спрашиваю — готов ли ты ради меня на то же. Просто хочу, чтобы ты знал: я готова умереть за тебя.

Наш Натан-Натаниэль напрягся и замер от неожиданности. Нельзя сказать, чтобы он относился к Росине потребительски, — нет, его чувство к ней было глубоким и искренним. Но всё же при этом никогда не получалось рассуждать в категориях «жизни», «смерти» и готовности отдать сию жизнь за нее. Горлис чувствовал, что сейчас нужно что-то ответить, однако же мысли путались, сбиваемые сомненьями и боязнью соврать в момент такой искренности. Поэтому он сделал единственное, что мог сотворить в сей момент, — обнял ее и нежно, и крепко, стараясь как бы со всех сторон окружить собою. При этом он впервые ощутил, что Росина всё же старше его и в чем-то опытнее, мудрее.

Она ж продолжила, будто ей было мало выдачи одной тайны, такой глубокой и личностной. Преступая границы, любимая готова была раскрывать и чужие секреты:

— Знаешь, кто «благодетель» Фины?

— Нет, — ответил Натан, чувствуя себя еще более неловко.

Первым стремлением было — попросить ее не говорить о сестре. Право же, зачем ему груз чужих тайн? Но с другой стороны — актрисы многое знали в городе, и вдруг то, что сейчас скажет любимая, окажется полезным знанием в его делах. Однако от такого предположения становилось еще более совестно. Ему и перед самим собой было бы стыдно толковать происходившее так, будто он использует ложе, чтоб узнать — для работы — чужие тайны. Однако, пока он размышлял и колебался, Росина успела молвить:

— Се — Абросимов. Вот все думают, что он купец, а он — дворянин, между прочим. И мало кто знает, но жена одного высокого одесского чиновника — его сестра. Сводная, правда, однако же сестра.

Надо ж, и вновь Абросимов! А его сестра — жена «высокого одесского чиновника», так это же… это… наверное, Анастасия Вязьмитенова! Видимо, так. И тогда сразу становится понятным, отчего это «особый чиновник» так за «русское дворянское купечество» волнуется. Наверняка от сделок по-родственному внакладе не останется.

Росина же продолжала:

— …Но то, что Абросимов и дворянин, и купец одновременно, означает, что он порой ни дворянин, ни купец. Сам не знает, кто и что он. Потому с ним сложно бывает, хотя не сказать, чтобы груб или скуп. Но сложно…

В завершение сей фразы Росина поцеловала его. И именно этот поцелуй, в отличие от многих предшествующих, произвел чудодейственное действие, начав вторую волну нежных игр, вновь не столь невинных. Лаская, любимая приговоривала, какой он у нее — нежный и мужественный, сильный и красивый, словно некий древний бог ее земли. Она говорила сие на итальянском, но он прекрасно понимал всё сказанное. И вдруг не к месту подумал: не забыть бы завтра, с утра понедельника, сделать физические упражнения, по обыкновению оставленные без внимания после двух дней отдохновения в субботу-воскресенье. Но тут же, устыдившись несвоевременных сих мыслей, набросился на Росину со страстью, извиняющей всё.

II. Натан Горлис. Судьба

Броды. Продолжение

Да, кстати, а о Дитрихе мы уже говорили? Нет? Только имя упомянули? Ну, так слушайте!.. Наум Горлис не был столь наивен, чтобы ждать, что дела можно вести, имея в виду лишь ум, расчет и деловую хватку. Нужна и сила, просто сила; ловкость не только умственная, но и телесная. В Европе, от войн уставшей, но к ним привыкшей, надо уметь защищать себя и своих близких — в том числе и с оружием (в том числе на дуэлях), а может быть, и голыми руками, сжатыми в кулаки. К тому же… Ну, если уж начистоту, как между своими, то Наполеон, при всех своих недостатках — славолюбии и своеволии, — всё же много сделал для того, дабы подравнять всех в правах. Эмансипировать всех, в том числе и евреев. То есть можно сказать, что французский император, подобно Науму Горлису, был тоже сторонником гаскалы, но только с противоположной, встречной, так сказать, стороны.

Итак, в фольварк Горлисов был принят гой, старый солдат Дитрих. Он стал тут и охранником, и мастером по хозяйству, поскольку руки росли из правильного места и в нужном направлении. Любые текущие недостатки Дитрих устранял легко, быстро — с показным изяществом человека, знающего о своем сильном качестве и не стесняющегося его показать. Но это всё так, фурнитура, главной же задачей старого солдата в доме Горлисов было физическое воспитание Натана и обучение правильному обращению с оружием.

Дитрих не был австрийцем — напротив, он был пруссаком. Крестьянином по происхождению, почти всю жизнь прослужившим в прусской армии. По его уверениям, она была лучшей в мире, и если терпела поражения, то лишь по причине значительно превосходящих сил противника. Но армия армией, а вот родную Пруссию Дитрих не склонен был приукрашивать, поскольку и сам оттуда бежал, как понял Натан, из-за строгостей в прусской паспортной системе. У старика имелся какой-то застарелый непорядок в документах, что грозило ему неприятностями. А вот в не столь педантичной Галиции и Лодомерии он сумел каким-то образом устроиться (и даже Натан догадывался — каким).

К спартанскому воспитанию Натана приступили, когда ему исполнилось семь. Оно включало в себя многое, начиная с фундамента — ежедневных физических упражнений, кроме святых Шаббата и воскресенья. Ну то есть как: Дитрих не делал упражнений по воскресеньям, а Натан — по субботам. В таком распорядке, еженедельно соблюдаемом, тоже была какая-то своя прелесть, элемент ритуала ученика и учителя. Следом, по мере взросления мальчика, усложнялись и виды занятий: по нескольку часов в день уделялось изучению приемов фехтования, боя на ножах, рукопашного боя (включая селянское «на кулачках», что по-немецки звучало весьма романтично — Faustkampf).

Врать не будем, поначалу Натану всё это очень не нравилось и казалось пустой тратой бесценных минут жизни. Но — удивительное дело — через какое-то время он не просто привык, но и находил в сих занятиях немалое удовольствие. По утрам его тело само требовало нагрузки, упражнений. Да и, правду сказать, приятно было видеть свое отражение на водной глади или в зеркале (только нужно было таиться, чтоб родители и сестры, подглядев сие, не засмеяли). Радостно было созерцать, как его тело, еще недавно нескладное и худосочное, понемногу становится похожим на изображения из книг по истории античного времени, коими отец иллюстрировал свои уроки.

К тому же с Дитрихом всегда было интересно. Подобно Карине, он оказался прекрасным педагогом: точно знал, когда и насколько отругать, а когда и как похвалить, чтоб достичь наилучшего результата. Старик умел увлекать, превращая всякое дело в занимательное. Например, он показывал мальчику, как лучше драться той самой ослиной челюстью, ежели нет в руках никакого иного оружия. Сначала целой, а потом — ее частями. Распиленная по оси симметрии, да с ручками-мотанками, да с остро заточенными концами, эта раздвоенная челюсть превращалась в еще более грозное оружие, которым можно обороняться да разить с двух рук. Что само по себе очень важно, ибо левая рука для правши и правая для левши во время боя должны быть не менее опасными.

Показывая разные приемы, подмечая и подчеркивая ту или иную неточность, старик часто приводил примеры из жизни, раскрывая, чем это в конце концов заканчивалось. Поражал тон, с которым Дитрих говорил о войне как о работе, только очень тяжелой, опасной и крайне неприятной; и о смерти, всякой войне сопутствующей. Смерть же от старости для него была как бы ненастоящей, а потому, как будто, отсутствующей.

Интересно, что Натан просто и естественно называл Дитриха «стариком» (да тот и сам себя звал так же). Во внешности солдата такому определению ничто не противоречило. Седые волосы, вытянутое лошадиное лицо с дубленой кожей и глубокими морщинами, большие крестьянские руки… При этом, однако, назвать «старухой» Карину, которая была немногим моложе, оказывалось решительно невозможно. Румяное лицо, бойкие глаза, сдобная фигура. Там, где у Дитриха был старческий надлом, в Карине жил неистраченный задор и интерес к жизни.

И вот однажды настал день, когда горничная из Трансильвании и солдат из Пруссии сказали хозяевам, что хотят обвенчаться. Это было так трогательно, так неожиданно и… так неизбежно (по крайней мере, для постоянных читателей французских романов гименейской направленности). К тому же, не имея собственных детей, молодые были объединены любовью к маленьким Горлисам, в особенности к Натану, с которым возились более всего.

Дитрих галантно оставил даме право выбирать место венчания. К тому же, как объяснял он, лютеранская церковь терпима к другим верам. Карина, конечно же, выбрала свою церковь — греко-католическую. Но поскольку до румынского храма ехать было далеко, то пошли в ближайшую церковь рутенских греко-католиков. Это было село, где жили Лютюки. И отмечали свадьбу у них же во дворе. Было очень славно, весело. И наверное, вкусно! Если бы не кашрут[22].

Натан подсмотрел, как после венчания, когда супруги выходили из церкви, у Дитриха выкатилась слеза и, спрятавшись в одну из ближайших морщин, покатилась по ней. И тут все обрывки фраз, оброненных стариком, вдруг собрались вместе. И вот какая картина складывалась. Дитрих очень-очень не хотел быть солдатом. Он любил крестьянский труд и как раз влюбился в девушку с соседней улицы, когда его призвали. Призвали не потому, что на страну напал враг, а просто пришел срок их кантону пополнить приписанную к нему роту. И согласно действующему прусскому «Кантон-регламенту», у парня не было ни единой причины, чтобы избежать призыва или хотя бы отсрочить его для свадьбы.

Натан также вспомнил, что спокойным и счастливым лицо старика становилось, только когда он косил траву (во время этого занятия мальчик никогда его не тревожил). Еще маленький Горлис понял, что Дитрих давно уж не смел надеяться на какое-то подобие семейного счастья для себя. На венчание — тем более с такой замечательной женщиной, как фройляйн… то есть, извините, уже нет — уже фрау Карина. И теперь у Дитриха было всё, что в юности казалось потерянным навсегда. Жена, своя, венчанная. Дом, не свой, но почти, как свой. Дети — не свои, но почти, как свои (а что касается Натана, так и почти без «почти»). И даже милая лужайка над речкой, где так сладко косить траву…

После поражения Наполеона от Зимы случилось еще одно событие, казалось бы, мелкое и в момент свершения совершенно незначительное, однако же для нашей истории чрезвычайно важное. В начале 1813 года с российской стороны, на Радзивилловской таможне, Наум Горлис увидел стопку книг, изданных в Санкт-Петербурге годом ранее, причем на французском языке. Тогда, в первой половине 1812-го, это было нормально. Но всё изменило нашествие «двунадесяти языков» (позже Натан всегда удивлялся, слыша такое определение: похоже было на то, что обитателей Русланда пришествие других наречий, массовое, а не только для избранных, пугает не менее чужой армии). Теперь всё французское на какое-то время стало неприличным. Увидев стопку, Наум вспомнил, как Натан насмехается над амурными романами. И как в сотый раз перечитывает «Простодушного». А тут — книжка совершенно невинная (уж всяко не опасней Вольтера, тем более зачитанного и банализированного), причем за смешную, поистине копеечную цену. К тому же — про город, для Бродов совсем не чужой, поскольку лежал он на весьма оживленном во времена «континентальной блокады» торговом пути: Лейпциг — Броды — Одесса — Стамбул.

Так Наум Горлис купил книгу, для его сына не менее, а может, и более важную, чем творение Вольтера, поскольку через несколько лет именно она изменит судьбу Натана. Звалась она… Ну что, любезные, заждались? Всё ждете оглашения названия? Ладно, ладно, не стану более тянуть. Вот сия книга — Sicard Ch. Lettres sur Odessa, par Sicard, aine, Négociant établi dans cette ville. St. Pétersbourg, 1812.

«Что ж такого?» — изумитесь вы в разочаровании. Письма из Одессы некоего французского негоцианта Шарля Сикара. Что может быть в них такого важного или бризантного, способного перенаправить течение чьей-то судьбы, словно русло реки после взрыва в узком месте? А всё дело в том, что книга эта шла в пандан к Вольтеру. У того говорилось о двоедушии и подлости, о невозможности свободы. А в одесских письмах Сикара, — напротив, о свободе, справедливости, будто бы царящих в Одессе. При этом сикаровским «Простодушным» оказывался вроде как не кто иной, как одесский градоначальник дюк де Ришелье, созидающий ту Одессу. Для мальчика, готовящегося стать юношей, письма Сикара стали воистину анти-Вольтером — но не как поругание великого мыслителя и насмешника, а в смысле выхода из тупика, в который вводила младой ум, жаждущий добра, названная повесть. И выход сей благодаря новой книге нежданно обрел зримые очертания и даже имя — Одесса.

…Несчастье случилось в конце зимы 1814 года.

Сам Натан не помнил страшнейшего пожара 1801 года, унесшего много жизней и уничтожившего более 600 домов. Даже одна из синагог тогда сгорела. Родители и старшие сестры (вот же задаваки — будто они в свои три и пять лет так уж всё видели, да еще и запомнили) говорили об этом с превеликой грустью, ощутимым страхом.

Карина потом в слезах вспоминала, как Дитрих встал ночью попить воды и увидел в окно занявшийся хозяйский дом. Разбив глиняную кружку (такой звук будил фрау Карину лучше любого иного), он намочил полотенце, повязал его на лицо, вылил на себя ведро воды и побежал на выручку. Карина, схватив ведро, выскочила следом и бросилась поливать огонь водой из кадки для полива цветника. Первой ходкой, самой быстрой и легкой, старик вынес младших дочек. Малышку Сесилию держал левой рукой. А в правой соединил две ладони рук Сарры и волоком тащил ее по полу, через пороги, набивая синяки, садня кожу и тем не менее спасая.

Вторую ходку пришлось ждать дольше. И дети потяжелей, и — трое! А дом горел всё сильней. Поди там, на месте решай, всех троих как-то упаковывать или выбрать двоих, оставляя кого-то на третью ходку. Каковой уже может и не статься… И вот наконец Дитрих появился — со всеми тремя! Бесчувственных старших сестер он с трудом волок по полу — тем же способом, что и Сарру. А вот Натана старик каким-то образом сумел привести в чувство. Истошно кашляя и спотыкаясь, юноша всё же шел сам, держась за ночную рубаху спасителя.

Едва они показались на пороге, Карина облила их водой. Дитрих благодарственно кивнул головой, приспустив полотенце, трижды глубоко вдохнул свежего воздуха и тут же отправился в третью ходку — последнюю, за Наумом и Лией. Но нет — дом рухнул, и ходка оказалась просто последней…

Как уже говорилось, такое печальное событие, как пожар, да еще и с жертвами, не было для Бродов явлением совсем уж невероятным или даже просто необычным. Ну, зима, ну, подморозило, похолодало. А там, глядишь, уголек где-то выпал или свечу кто-то забыл потушить. Но у Натана навсегда осталось ощущение необычности, неправильности, неслучайности произошедшего той ночью. Однако, когда он пытался это объяснить кому-то, все лишь отмахивались. Ну, знамо дело, неправильно — терять от пожара любимых родителей и наставника. А ничего более, сверх своего смутного ощущения, Натан высказать и не мог. Он совершенно не помнил той ночи. Ни как поднял его Дитрих, ни как он, кашляя, тащился за ним следом и упал оземь, едва переступив порог (далее уж Карина всех от огня оттаскивала). Было только непроясненное чуянье, что пожар — следствие не трагической случайности, а чьего-то злого умысла…

Теперь нужно было понять, как жить дальше детям Горлисов, лишенным родителей и жилья. С одной стороны, у них осталось наследство (правда, меньше, чем ждали; как оказалось, незадолго до пожара Натан взял из банка крупную сумму; для чего — непонятно, куда она делась — неизвестно). С другой — тревожно за детей, столь неопытных особ, оставшихся без родителей. Бродская община приверженцев гаскалы, потерявшая своего несомненного лидера, решила написать письма ближайшим родственникам из Горлисов и Абрамовицей: не хотят ли они взять на воспитание кого-то из младших дочек, осуществляя одновременно присмотр за их собственностью — до взросления и замужества.

Со старшими сестрами было проще: их еще при жизни родителей сосватали. 19-летнюю Ривку (вообще-то, между нами говоря, переростка), серьезную, строгую, переборчивую — к ученому молодому мужчине в Ерушалаим де-Лита, то бишь Литовский Иерусалим, город Вильно (там переговоры вели местные Горлисы). Быструю глазами (самую быструю), искрящуюся Ирэн ждал жених в самой Вене (она с ним еще в детстве была знакома, его семья раньше жила в Бродах).

Натан, которому вот-вот должно было исполниться 15, уже сам мог приступать к работе в одной из лавок, доставшихся по наследству. Оставались две младших, у которых еще и бат-мицвы[23] не было. В ожидании ответов на письма все вшестером ютились в домике для прислуги. Натан, Ривка и Ирэн учились вести дела сами, без родителей, вспоминая, что и как делали те. Карина приглядывал за младшими и продолжала учить их.

И вот начали приходить ответы. Абрамовицы из совсем близких Олелек сказали, что возьмут на воспитание маленькую Сесилию («где двое, там и третья»). И присмотрят за лавкой Горлисов в тех же Олельках, чтобы у девочки, когда подрастет, было хорошее приданое. Потом пришло сообщение от Абрамовицей из Лемберга, готовых взять на воспитание Сарру, которой до бат-мицвы оставалось всего-ничего — полтора года. А что делать с ее лавкой (или деньгами от ее продажи) — будут решать вместе с ней, уже взрослой.

Когда прошло тридцать дней траура, Натан как мужчина, как главный в семье отвез сестер в приемные семьи в Олельки и Лемберг. А когда вернулся, они остались жить в домике для прислуги вчетвером. Работали вместе. Старшие сестры ждали, когда пройдет двенадцать месяцев траура, чтобы можно было ехать на договоренные замужества. Натан же ничего не ждал, он просто работал, понимая так, что детство прошло, а юность кончилась, не начавшись. И конечно, читал кадиш[24] за родителей, по многу раз в день, с особым смыслом — в Шаббат.

И вот подошла годовщина смерти. Сын молился, сын читал кадиш. Потом — зажигал свечи и молился на могиле отца и матери. Траур закончился. Нужно было жить дальше, примерно так же, как жилось до того и за год стало уж привычным.

Часть III

Кое-что об этических сложностях приглашений в гости в Одессе

Глава 11,

в каковой Натан да Степан разгадывают загадки, а потом Горлис еще и за жизнь бьется

Понедельник со вторником, равно как и суббота, согласно расписанию работ, считались у Горлиса «клубными днями». Предполагалось, что он в «Клубном дворе» на Екатерининской улице читает имеющиеся там газеты, укрепляя свои событийно-политические знания. Иногда Натан так и делал, но не сегодня (да, правду сказать, и не столь часто).

Утренних упражнений ему показалось мало. И он решил сходить на прогулку и на бодрящее купание к морю, этак по Гаваньской улице вниз, да по Военной балке до прибоя и немного налево. Там прекрасное место для наблюдения за портом с пришедшими на разгрузку и погрузку кораблями. Купание, разумеется, было недолгим, поскольку еще холодно. Выскочив из живящей воды, наскоро вытерся полотенцем, оделся и пошел домой. А уж дома протер тело тряпкой, смоченной в пресной воде (всё ж дорога она тут, чтобы лишний раз полностью мыться). И лишь после этого поспешил в Одесское полицмейстерство к Дрымову за новостями по делу убийства в Рыбных лавках.

В кабинете Афанасия можно было обратить внимание, что в окладе иконы апостолов Иасона и Сосипатра серебра стало поболее. Ежели раньше оно имелось только по окантовке, то теперь появилось и во внутренней части иконы, сделав простые тоги просветителей Корфу уже не столь простыми. Любопытно всё же откуда, с чьих пожертвований? Но спрашивать об этом не вполне прилично (даже в шутливой форме), да и вполне бессмысленно — Афанасий ничего объяснять не станет.

Как читатель уже успел убедиться, Дрымов — человек, скажем так, не самого нравственного и безупречного поведения. Грубоватый, порой не только жесткий, но и жестокий, был он всё же не таким уж плохим (насколько вообще может быть неплох российский полицейский). Чтобы судить его и о нем, нужно понимать обстоятельства, в каких работал Афанасий Сосипатрович. Подчиненных мало, а дел много. Следить же нужно за порядком не только среди людей, но и среди строений, да и всего городского хозяйства. При этом под началом у него находились люди совсем сложные, чтобы ими управлять и понуждать к работе. На полицейскую службу шли не очень охотно. Ни денег больших, ни почета, ни карьеры, а при утихомиривании кого-то по пьяной лавочке еще и ущерб для здоровья получить можно. Поэтому иногда в нижние полицейские чины переводили худших из солдатских рот. То есть получалось — там не справились, а ты тут работай с ними.

Из симпатичного в приставе — и близкого Натану — было еще то, с какой с искренней любовию Дрымов вспоминал почивших родителей. И апостола Сосипатра почитал столь сильно, поскольку тот был покровителем его отца — Сосипатра Мокиевича. Вообще Афанасий Сосипатрович видел в сих совпадениях Божий Промысел. Вот есть на свете он, великоросс из Дрымовых, мещанин города Данкова, что в Рязанской губернии, в семействе которого верили в покровительство апостола Сосипатра, просветителя Корфу. Ну, так же было? Так, сие очевидно, никто отрицать не станет. А судьба р-р-раз — и забросила его в Хаджибей-Одессу, где выходцев из ионического острова Корфу — едва ли не каждый третий (ну ладно-ладно, преувеличил — каждый пятый). Поэтому Афанасий давно уже воспринимал Одессу своей родиной наравне с благословенными детскими местами, куда после ухода родителей приезжать было нерадостно. (Разве что на могилы сходить.) Да, всё так, почему же нет? Одесса — тот же Данков, только большой, более богатый, разнообразный, жаркий и у моря.

Дрымов рассказал, что прибыла полицейская почта из канцелярии в Тирасполе.

— И что ж, Афанасий, какие оттуда новости?

— Такие, господин Горлиж, что никакого Григория Гологура в том городе нет. И вообще никаких Гологуров мещанского, а равно и иного сословия, в Тирасполе отроду не водилось.

— А что с хутором на Среднем Фонтане под буквами Inconstant?

— Да тоже не густо. Земля и дом там были оформлены на служилого человека, одного майора в отставке, который третий год как уехал в центральные губернии да так пока и не возвращался.

— То есть получается, что целый год Гологур жил на чужом совершенно хуторе, говоря, что это его собственность. Так, что ли?

— Получается, что так, — ответил Афанасий как-то неохотно.

— Однако… Но хоть как фамилия сего отставного майора, узнать можно? Это ж важно.

— А-а-а… Э-э-э… — Обычно отвечающий просто и четко Дрымов выглядел сейчас крайне неловко. — Не могу сказать.

— Почему?

— Потому как засекречено по установлению военного ведомства. — Лицо Афанасия застыло с глазами навыкате: вот, дескать, такие дела, ничего сделать не могу.

— Хорошо, Афанасий, а что за железки ты нашел на хуторе?

— Мы тут рассмотрели их и пришли к выводу, что они не имеют отношения к рассматриваемому делу.

— Это как?

— Да так. Обычные фурнитурные, я бы сказал, фурнитурно-скобяные товары.

— Пусть так. Но посмотреть их мне можно?

— Ну-у-у… Незадача какая… Мы их уже списали. Да и выкинули.

— Ладно…

Странная история, крайне странная. Преступление, как говорят, важнейшее, власти требуют скорейшего расследования. При этом, однако, с теперешнего времени нет настоящей помощи с информацией. Кому это может быть нужно?

Горлис не знал, что думать. Взгляд вновь упал на икону в прирастающем окладе. Уж не от этой ли таинственности появились деньги на серебряные украшения? Может, это самодеятельность дорогого Афанасия Сосипатровича? Раньше он по мелочам промышлял. Яшке вон два рубля не отдал. Степан за обедом помянул, что после похорон селедки ему рубль не досчитал. Ежели можно так по мелочи (хотя рубль, тем более два — это в Одессе тоже не мелочь!), то почему же не взяться за более крупные манипуляции?

Ну да делать нечего. Менять нужно только, что можешь изменить, тут же — просто следует принять к сведению. Натан без прежнего хорошего настроения рассказал Дрымову о совместной со Степаном работе. Пять идентифицированных полуслов и полуфраз, а также предполагаемые варианты их расшифровки были Горлисом расписаны на одном листе.

Лист, поданный Дрымову, выглядел таким образом:

«Изыскания по поводу несгоревших обрывков бумаг, найденных на Хуторе, где проживал Григорий Гологур, убитый в Рыбных лавках.

Прежде всего нужно сообщить, что среди обрывков был фрагмент гравюры, полдюйма на полдюйма, где, похоже, был изображен морской пейзаж: море, горизонт, небо. Зачем нужно было уничтожать сие, предположить трудно.

Что до буквенных знаков, то разобрать удалось следующее:

1. “ство Из”

“Общество Израильских Христиан”?

“Государство Израилево”?

2. ce-Roi.

Vice Ro (то бишь “вице-король”).

3. atalas.

Совсем непонятно.

4. “ятинскі”.

Может быть разное, но более всего похоже на польскую фамилию, каковых с таким сочетанием много.

5…per spiro ad…

Совсем непонятно».

Более всего Горлис размышлял над последним случаем — рассказывать ли о блистательной догадке? Помня о соперничестве Абросимова со Ставраки, решил этого не делать. Риск большой — стать совсем уж игрушкой в руках Вязьмитенова и рассориться с влиятельной в Одессе греческой общиной. Коллежский-то советник из всех ссор невредим выйдет. А Горлису — того гляди, несдобровать. Поэтому и spiro в расшифровке написал с маленькой буковки. Да еще к двум другим словам отточия добавил, намекая, что это могут быть окончание и начало неких совершенно других слов.

Вопрос также был с обрывком записи, похожим на польскую фамилию. Помня антипольские настроения Вязьмитенова, это тоже было несколько неаккуратно и давало ему в руки козырь, может, и не самый крупный в его игре, но и немалый, этак девятку или десятку. Однако Натан не решился совсем выбросить этот обрывок. Сие казалось неправильным: всё же они вместе работают, пусть Натан со Степаном и не имеют для этого чина с официальными полномочиями. Выбросив листик с «ятинскі», Горлис, как ему казалось, сам становился участником неких политических спектаклей, только с другой стороны. Ведь обрывочек мог вывести на какой-нибудь след. При этом Натан надеялся, что, основываясь лишь на нем, чиновник по особым поручениям не сможет завести незаслуженно серьезные обвинения против какого-то поляка или каких-то поляков.

Отдав большой конверт, в каковом были обрывки бумаг и лист с вариантами их расшифровки, Натан сухо попрощался с Афанасием. Как показалось Горлису, тот и во время прощания вел себя не вполне естественно: был каким-то суетливым, дерганым. Тут ведь какое дело. Дрымов — человек служебного рвения и полной веры в порядок, инструкцию, предписание. Сталкиваясь же с ситуациями несколько неоднозначными, он ощутимо терялся. Видимо, нечто подобное происходило с ним и сейчас.

Горлис зашел к Росине, но не застал ее. Обидно, но что ж… Отправился домой, чтобы взять трость. Сейчас он хотел надолго, до позднего вечера, уйти на море. Разумеется, уже без купаний, просто послушать прибой, подышать морем, полюбоваться парусниками. Зачем? Наверно, потому, что почувствовал накопившуюся усталость от расследования преступного дела, которым занимался. Кроме того, он много перенервничал от сегодняшнего разговора в съезжем доме. За время, что он знал Дрымова и работал с ним, такое случилось впервые: чтобы сокрытие информации в ходе работы было таким странным и непроясненным. Ведь знания о хозяине хутора давали чрезвычайно много, да они просто напрямую выводили на того, кто мог быть виноват в смерти Гологура. Не говоря уж о том, что история со «списанными железками» выглядела крайне сомнительно.

Оказавшись у воды, Натан присел на камень, выбрав такой, чтобы был потверже и не марал одежду, крася ее желтым. Прибой принес успокоение и сменил строй мыслей на менее обидчивый и более благодушный. Ну что он, право же, во всем винит Афанасия. А что если поверить в его слова?.. В Одессе, в ее ближних и дальних предместьях, хватает прямой неразберихи с домами и участками. Личность сего загадочного майора, может быть, действительно не так важна. А может, он уехал в свое поместье в центральные губернии, да там по каким-то причинам застрял. А на свой хутор на Средних Фонтанах оставил доверенность кому-то… Стоп! То есть при таких рассуждениях всё равно остается край веревки, след, по которому на кого-нибудь можно выйти. Однако же власти его прячут…

Хорошо, попробуем с другого конца зайти. Владелец хутора, наш загадочный майор, по какой-то причине давно не бывал в Одессе. При том некие авантюрные личности, каким-то образом осведомленные о его образе жизни и передвижениях, выдают себя перед окружающими за арендаторов или даже хозяев хутора. При этом они ведут себя аккуратно, не буянят, с соседями не ссорятся. Не сказать, чтобы дружат, однако и не ссорятся, лишь наметив свое присутствие на хуторе. И вот такие люди могли на какое-то время переуступить хутор Гологуру. Другой вариант — он (Гологур) сам один из этих людей, просто по каким-то причинам хозяйствовавший на хуторе более других. Если допустить возможность чего-то подобного, то ведь и вправду получается, что личность гипотетического майора не так важна, поскольку он в стороне и ни в чем виноват. Поднимать же его имя — значит компрометировать.

При таких рассуждениях Дрымова и тех, кто за ним стоит, ни в чем обвинять нельзя. Нужно просто сменить взгляд на картину и очередность дознания. Раньше казалось: нужно знать хозяина хутора, что поможет прояснить тайные дела Гологура и найти его убийцу. По второй же логике нужно, идя другим путем, понять историю то ли торговца, то ли дворянина Гологура, найти его убийцу, а уж эти знания позволят узнать, кто распоряжался хутором, не имея на это ни малейших прав. Натан еще раз мысленно прошелся по всей цепочке рассуждений в поисках неточности. Что сказать — слишком много разных допущений, но прямой ошибки вроде бы нет.

Потом стал думать над пятью расшифрованными обрывками. Здесь, однако, трудно делать умозаключения. Слишком уж отрывочны и разнообразны слова. Тут нужна еще некая дополнительная информация.

Время под шум прибоя течет незаметно. Начало темнеть. Пора было уходить, но снова — очень не хотелось. Всё же два морских перехода, Мемель — Гавр и Марсель — Одесса, навсегда влюбили Натана в эту стихию. И так опустилась ночь, когда он все же собрался идти домой.

Да, к Военной балке Натан подошел, когда совсем уж стемнело. Послышалось нестройное пьяное пение, оскорбляющее слух. Что не было чем-то таким уж непривычным. Если наверху, над Военной балкой, располагались офицерские флигеля да солдатские казармы в тылу их, то внизу — картина другая. Слева у подножия балки и на ее склонах имелись питейные заведения, причем не лучшего качества. Горлис не часто встречался с их завсегдатаями, но иногда всё же приходилось. При этом общение происходило по-разному, иногда мирно, иногда — не очень.

Вот и сейчас он увидел впереди два силуэта. Похоже, опять предстоит неприятная встреча, как уже бывало несколько раз. Месяц спрятался за тучами. Даже и не поймешь, кому на пользу такая темень, ему или его противникам. А может, их не двое, а больше, и кто-то еще в стороне притаился. Нужно быть готовым и к этому. К тому же, в темноте не видно — они как, с голыми руками или вооружены? С другой стороны, и противники не зрят, что он вооружен, — и это ему на пользу. Странным было то, что приближающиеся к нему противники, переставшие к этому времени петь, молчали. Ни денег не требовали, ни прибауток каких-нибудь, ничего. Зачем тогда идут на него? В пьяном кураже дела иначе делаются. Похоже, просто хотят ограбить, чтобы продолжить гулянку. И ведь видят же, стервецы, цилиндр. Должны ж понимать риск, что, ежели барина прибьют, дело закончится серьезным разбирательством. Но, верно, надеются — может, и не такой великий барин, раз тут один и без кареты, просто мещанин какой-нибудь залетный, безвестный. Никто и не хватится, коли что.

Натан достал нож Дици, взял его в левую руку; трость по имени Жако — в правую. Так он расторопнее всего будет, что сейчас самое важное. Противники слегка присели, согнув ноги в коленях, как на домашнюю птицу ходят. Кажется, оба — с ножами, и это уже хуже. Ветер донес запах свежего перегара. А вот сие непонятно — хорошо для него или плохо. Если не слишком много выпили, то плохо. Вино, особенно крепкое, хлебное, куражу добавляет, а боль при этом меньше чувствутся. Но и реакция замедленная, особенно если выпили побольше. Разбойная парочка меж тем произвела тактически правильную передислокацию. Один остался на месте, а другой постарался зайти Натану за спину.

И ночь уже. Никакой телеги или коляски на дороге, на какую вскочить можно было б.

Горлис, до того двигавшийся медленно, взял да перебежал на другую сторону дороги и успел подняться немного вверх по балке, пока грабители опять его окружили. А он опять перебежал и опять чуток поднялся. Разбойники опять окружили и начали сходиться ближе, рассчитывая больше уже не выпускать его из окружения. Тогда Натан отступил к подошве балки, чтобы нельзя было зайти ему за спину. Вот теперь нужно было готовиться к схватке. А перед этим рассчитать действия, противников и свои.

Так, оба с ножами, оба правши, стойка у обоих правильная, видно, что опыт имеют. Что не странно: балка-то Военная, тут наверху тоже казармы рядом. У противников четыре руки и два ножа против одного его Дици. А вот трость они, скорее всего, всерьез не воспринимают, думают — модная, легкая, гибкая тросточка, боль от удара которой легко перетерпеть. Они же не знают, что Жако у него — литой, тяжелый. И это сейчас главное преимущество — они не будут сильно защищаться от трости, надеясь в ответ поразить ножом. Бить будут одновременно, надеясь, что чей-то удар да пройдет.

Натан тем временем делал резкие ложные выпады ножом в левой руке, отвлекая внимание. При этом отвел правую руку с тростью назад, за голову. Теперь в нужный момент надо первым ударить того, что справа (он в нынешней диспозиции опасней) — тростью по его правой руке, в любое место от запястья до предплечья. Тот, что слева, попытается в этот момент сделать свой выпад. Тогда нужно и самому уходить вправо, обойти уже ударенного и зайти к «левому» со спины. А там уж бей, куда и чем захочешь.

Всё случилось так, как Горлис рассчитал. Почти — за одним исключением. «Левый» оказался достаточно проворным, чтобы, когда Натан зашел к нему сзади, успеть развернуться лицом. Тогда Горлис, не мешкая, и тут ударил тростью по правой руке, попав по запястью. Но на этом история не кончилось. Оба противника, получив травму правой руки, быстро перехватили нож в левую. Правда, теперь они уже стояли в оборонительной позе, ожидая и опасаясь дальнейших атак тяжелой тростью. Ощутившие на себе ее мощный удар, раненые, они вынуждены были стать аккуратнее. Натан же сам атаковать не собирался. Он поднимался по балке, идя спиной вперед. И думал только о том, как бы не споткнуться. Особенно пока бандиты недалеко…

Но вот наконец Горлис выбрался наверх. И разбойники уже его не преследовали. Но он немного успокоился, лишь когда вышел на угол Гаваньской и Казарменного переулка.

Перед тем как идти домой, Натан посмотрел в окна Росины. Темно — печально. Что ж, тогда нужно идти к себе…

Уже ложась спать, решил, что, пожалуй, впредь не нужно задерживаться на море дотемна. В этой схватке он победил. Но всё могло бы закончиться иначе, если бы у одного из противников была дубинка. Или если бы разбойных людей оказалось трое… Это только в авантюрных романах врагов можно побеждать без счета. Если же противников больше да они потрезвее… С этой недодуманной мыслью он и заснул.

Глава 12,

в коей наш герой выслушивает указания чиновника Вязьмитенова да вдруг внезапно похищаем неизвестными

Натан проснулся попозже. Но и Марфа по какой-то причине пришла не так рано, как обычно. Увидев одежду да обувь, начала ворчать, как всегда бывало после Натановых походов на море. Или даже больше обычного. Это понятно почему — видимо, прислонясь к склону балки, чтобы к нему не зашли за спину, он той самой спиною обтерся об сии склоны, загрязнив одежу более, чем всегда.

Натан знал, что в таких случаях нужно быть с солдаткою приветливым и улыбчивым. Она, кажется, и ворчала, поварчивала для того, чтобы подчеркнуть повседневную важность своей работы. Что ж, цель достигнута, он отметил ее заслуги, чего ж дальше дуться. Проходя мимо солдатки, отметил какой-то новый странный запах, необычный, поскольку, как уже говорилось, Марфа был чистоплотною до чрезвычайности (насколько это возможно в условиях маловодного города). Но, видимо, она тут некое чистящее средство для обуви применила. В его доме у нее был свой шкапчик с разными хозяйскими приспособлениями, коробками, горшочками, в каковой Горлис даже и не заглядывал.

Марфа ушла, а Натан, позавтракав, взялся за бумаги. Рисовал схемы, выстраивал картины происходящего в деле убитого Гологура. За сим занятием его и застал стук в дверь. Это вновь был посланник от Вязьмитенова, но уже не лакей, а чиновник. Звал он не в гости домой к Евгению Аристарховичу, а на собеседование в канцелярию. И прислана была не карета, а казенная коляска.

Общение с Вязьмитеновым вновь проходило преимущественно в форме монолога высшего по положению. На сей раз он прежде всего поблагодарил за УЖЕ проделанную работу и признал ее изрядной. Чиновник по особым поручениям также заявил, что дело признано им даже более важным, нежели казалось ранее. И тому есть много причин. Тут Евгений Аристархович сделал паузу, отчасти театральную. Так что Горлис, имеющий некоторые познания в этом деле, поспешил подать реплику:

— Каких же, Евгений Аристархович?

И тот начал перечислять сии причины. Прежде всего, это слово из преступных записей, похожее на Vice Roi, то бишь, «вице-король». Как известно во внутренней и международной дипломатической и чиновничьей переписке на французском языке таким же образом обозначается наместник, к примеру в Царстве Польском. А наш возлюбленный Император Александр I буквально на днях произнес в польском Сейме впечатляющую речь, в которой был к польским магнатам добр, «слишком добр». (Вязьмитинов произнес это так, чтобы, упаси бог, нельзя было услышать упрека возлюбленному Императору, и лишь осуждение неразумным польским магнатам, неспособным оценить сию доброту разумным способом, но склонным злоупотреблять ею.)

Обычное стремление Вязьмитенова придать всякому злоумышлению польский оттенок было понятно и уже привычно. Но на сей раз в его речах Горлису показалось ценным и точным столь однозначное соотнесение понятия Vice Roi именно с текущей реальностью Российской империи, институтом «наместничества». Ранее это выражение «вице-король» ему казалось скорее метафорой, употребленной в чей-то адрес с понятным смыслом: человек важный, возможно, заносчивый, однако не король, причем настолько, что и сам это понимает. Но, скорее всего, вот именно такая чиновная трактовка, сделанная «особым чиновником» может оказаться верною.

Вязьмитенов же продолжал, особо отметив, что Государь Император назначил наместником, то бишь Vice Roi’ем Царства Польского, генерала Зайончека, к тому же пообещав ему княжеский титул. На что именитые представители Чарторыжских и Понятинских, имевшие виды на вице-королевскую должность, не могут не обидеться. В спасенных же от огня обрывках записей имеется намек на «польский след». Это, конечно же, обрывок «ятинскі», почти наверняка означающий русское написание одной из двух названных фамилий.

И снова важное рассуждение. Горлис стремясь к осторожности, долженствующей обезопасить от скорых выводов, могущих нанести кому-либо вред, не хотел пока делать четких предположений о том, что может скрываться за записью «ятинскі». К тому же никто не сказал наверняка, что это именно обрывок фамилии, а не какого-либо другого слова. Но по трезвому размышлению после версии с «вице-королем» как наместником подразделения Российской империи (Царства Польского) всё же следует принять, что и тут Вязьмитенов имеет ratio[25]. Влияние, богатство и численность рода Понятинских столь велика, что, конечно же, просится именно такая расшифровка сего «ятинскі».

— Евгений Аристархович, позволите ли воспользоваться бумагой и пером с вашего стола? Для пометок.

Вязьмитенов благосклонно кивнул. Натан же, сложив вдвое лист именной рабочей бумаги «чиновника по особым», сделал на нем несколько пометок. Хозяин кабинета даже установил некоторую паузу, чтобы не мешать важному процессу. После чего продолжил.

Следующий акцент его речи состоял в том, что абракадабра с латинскими изречениями per spiro ad показывает, что злоумышленник или же злоумышленники, человек или же люди, имеющий или же имеющие отношение к сей криминальной истории, не вполне психически здоровый или же — не вполне здоровые.

Этот тезис показался Горлису менее ценным, но, чтобы не обижать хозяина, он также сделал пометку, представляющую собой набор кругов, овалов, дуг, при быстром взгляде напоминающих буквы. И про себя подумал: «Ежели кто попробует сие разгадать, то в жизни не догадается, что ж оно означает».

Далее Вязьмитенов перешел к «греческому следу», о каковом также забывать не следует.

— Почему же, Евгений Аристархович? — спросил Натан, партнерски уже чувствуя ритм и не дожидаясь особой паузы.

Да потому, как в скором времени вместе с Его Величеством в Одессу прибудут генерал Аракчеев, а также министр иностранных дел России граф Каподистрия, бывший правитель Ионических островов. («Не правитель, а глава местной милиции», — отметил про себя Натан, точно помнивший это по газетным материалам, но исправлять собеседника, разумеется, не стал.) Не исключено, что некоторые недостаточно благоразумные представители многоуважаемой греческой общины Одессы пойдут на некие ухищрения, чтобы в присутствии Каподистрии получить некие льготы (понятно — намек на Ставраки и обустройство черты порто-франко). При том эти же неблагоразумные деятели могли (и могут!) совершать неблагоразумные действия в иных историях, как, например, в деле Гологура.

На этом Вязьмитенов закруглил аудиенцию, по-свойски сказав, что у него срочные дела, требующие немедленного и довольно дальнего выезда…

Натан поспешил домой, но — экая досада — Росины, как и прошлым вечером, не застал. Странно, вроде бы должна быть свободна. Но, видать, на репетицию нежданно вызвали. Так что обедать пришлось в одиночестве и у себя. Ну, то есть не совсем в одиночестве. Пришла похозяйствовать Марфа, благо, работала она не шумно.

После ухода солдатки решил сходить в книжную лавку в Красных рядах. Горлис старался ограничивать себя в приобретении книг. Во-первых, дорого, во-вторых, дом его не так велик для изрядной библиотеки, в-третьих, чтения по работе ему и так хватает с избытком. Но тут представился хороший повод. Натана давно удивляли периодически задаваемые ему вопросы об Испании вообще и Бискайе в отдельности, но более всего вопрошание «Как дела в Бильбао?». Горлис, привыкший к тому, что к нему стали относиться как к человеку, знающему новости со всего света, поначалу кратко, но честно рассказывал о сих сущностях. О войнах в колониях, о важности отмены работорговли Фердинандом VII, но и о его намерении далее править в абсолютистском духе (в сих вопросах говорить приходилось аккуратно, дабы собеседники не увидели скрытой критики российских порядков). Более свободно — о начинавшемся в Мадриде строительстве королевского музея Prado. Но по поводу Бискайи, и в особенности Бильбао, извиняясь, отговаривался, мол, время мирное и особых новостей оттуда нет. Однако со временем Натан стал замечать, что его ответы выслушиваются со скучающим лицом, будто от него ждали чего-то другого, некоего откровения. При этом на его уточняющие вопросы никто никаких пояснений не давал.

Вот Горлис и решил поискать да внимательно просмотреть книги и атласы об Испании, земле бискайцев и Бильбао. Пока таковых, достаточно подробных, не нашел, но должно же когда-то и где-то повезти. Предчувствие не обмануло: сегодня купил «Атлас Испании с описаниями» и книгу о Бильбао. Провалялся с этими изданиями до вечера, вооружившись увеличительным стеклом для разглядывания мелких карт и подробностей рисунков. Занятие сие было особенно спокойным и сладостным, поскольку погода испортилась. Налетела гроза. Пошел большой шумный дождь, мигом превративший одесские улицы в непроходимое болото. А в такую непогоду особенно приятно проваляться дома за книгами.

Натан же тем временем нашел искомое. Вот оно что! Северней Bilbao, оказывается, имелось местечко Gorlis (или же Gorliz — оба написания встречались). Видимо, допытливые одесситы решили, что он сам или его предки оттуда родом. Что ж, пусть думают, что хотят, нужно будет отвечать им уклончиво. В том же стиле, в коем они задают вопросы… Стемнело. Книжка о Бильбао и окрестностях была любопытной сама по себе. Но читать становилось всё труднее. Да тут еще порыв бури открыл окно — свечи погасли от возникшего сквозняка. Натан встал, чтобы навести порядок.

Однако в темноте споткнулся о табуретку и упал, больно ударившись. Но уже в следующее мгновение он понял, что не «споткнулся», а его «споткнули». Ибо три пары сильных и цепких, как железные клещи, рук схватили его, для верности набросив на запястья веревочную петлю и крепко ее затянув. Потом зажали нос, и когда Горлис открыл рот, чтобы вдохнуть воздуха, то следом вставили кляп. На глаза надели повязку. Раздался звук подъезжающей кареты, куда его и воткнули. Так еще полминуты назад свободный французский гражданин оказался в роли пленника. Без свободы рук, без свободы слова и зрения. Оставались лишь тактильные ощущения да слуховые.

Ливень в пути не беспокоил, значит, ехали в карете наглухо крытой. Ну а судя по тому, что одесские лужи, глубокие, на манер если не моря, то лимана, при этом помехой не были, запряжена карета была четверкой крепких лошадей. Так что похититель («или же — похитители») — человек явно не бедный. Но кто? Зачем?

Утешало одно: ежели хотели б убить или покалечить, то уже убили бы или покалечили. По дороге злоумышленники на всякий случай обшарили его карманы, видимо, чтобы проверить, нету ли какого-то оружия. Его как раз не было. (Дици остался дома.) Но зато нашелся некий лист бумаги, который был реквизирован. Конечно же, это была бумага, взятая у Вязьмитенова с пометками, сделанными Натановою рукой. Сей момент Горлис не мог сказать, к добру или к несчастью то, что такая бумага попала в чужие руки. На ней было лишь несколько слов в разных строчках, которые, будучи собранными вместе, несли совершенно определенный политический провокативный смысл: «Вице-король Понятинский». И далее — еще какое-то совершенно неразборчивое слово, которое после двух предыдущих выглядело то ли загадочно, то ли зловеще. И всё это — на именной бумаге одесского чиновника по особым поручениям. Это могло выглядеть довольно скандально. Особенно в том случае, если будет прочитано кем-то из понимающих ситуацию поляков. Оставалось надеяться, что Натана похитили люди не из этой среды.

С другой стороны, такая бумага могла стать и в какой-то степени охранною. Поскольку выдавленное на ней имя Евгения Вязьмитенова показывало, что человек, в кармане которого лист найден, имеет сотрудничество со столь влиятельной в городе особою. И значит, такого человека нельзя лишать здоровья, а тем более жизни за просто так. Последнее суждение выглядело обнадеживающим, оставалось только верить, что оно не ложно.

По прибытии Натана подхватили две пары рук, как показалось, принадлежащих людям еще более сильным, чем те, что действовали ранее. Теперь его практически несли куда-то (хорошо хоть в вертикальном состоянии, притом головой вверх). Оказавшись в помещении, Горлис ощутил запахи и звуки богатого жилья. Изо рта достали кляп. Но кричать тут уже не было смысла. Потом сняли с глаз повязку. И картина, представшая перед его взором, было много лучше того, что он мог ожидать после предшествующего с ним обращения.

Натан находился в женской гостиной богатого, очень богатого дома. Перед ним предстала женщина, несомненно, высокого происхождения, не молодая и не старая, а в самом цвете. Она была в платье одной из модных ныне расцветок — карминном, с редким, но выразительным золотым шитьем, которое гармонировало с ее волосами цвета спелой пшеницы. Горлису показалось, что он ее где-то видел, причем совсем недавно. Но вот где именно, припомнить не мог…

Она заговорила на французском языке и в выражениях достаточно резких призвала юношу быть умней, аккуратней и не тревожить высокородные семейства и дворянскую кровь своим глупым любопытством. Хотя ее французский был хорош, Горлис без труда уловил польский акцент (всё-таки польский!). Тогда он с подчеркнуто парижским произношением, хрустально звенящим, предложил pani помнить, что она имеет дело с французским подданным. Видимо, и тон, и слог были подобраны удачно, потому что сие сработало. Полька ответила, что чрезвычайно уважает Французскую империю (не Королевство, значит, поклонница низвергнутого Наполеона, что для человека сего народа более чем естественно), и подала знак своим гайдукам. Те освободили его руки, сняв с них петлю.

Далее pani перешла на польский язык, чем полностью поменяла ситуацию. Тут уж Натан говорил с неким общим немецко-еврейско-французским акцентом. Зато ее речь лилась гладко, с изысканным высокомерием. Она пояснила, что уважает чувство собственного достоинства, даже когда оно проявляется в еврее из Брод, ставшем вдруг парижанином.

«Однако! — отметил про себя Горлис. — Она знает обо мне всё! Немного же в Одессе таких людей. И кажется, ранее совсем не было таких женщин…»

Хозяйка гостиной внимательно посмотрела в его глаза, стараясь понять, оказало ли ее всезнание воздействие на гостя. Увидев, что впечатление произведено, продолжила свое przemówienie[26]. Далее она повторила на польском то, что сказала уже по-французски. Просьба, точнее, повеление к пану еврею одно: не смотреть в сторону высокородных семейств. И она снова замолчала на какое-то время, наверно, ожидая какого-либо ответа. Но Натан молчал. Что очень не понравилось pani, и она продолжила крайне недовольным голосом:

— А еже… — разнервничавшись, она не сразу смогла выговорить, — …ежели Натан продолжит смотреть, куда не след, — ей казалось весомей и правильней говорить о нем в его же присутствии в третьем лице, — то в дальнейшем пан еврей горько пожалеет.

После этих слов к хозяйке гостиной подошел главный из гайдуков и протянул развернутый лист. Pani, едва посмотрев на лист, метнула в Натана злой взгляд. Одновременно с этим к Натану за спину зашли два гайдука. Один взял двумя руками кисть левой руки, другой — правой. Крепко сжали и слегка выкрутили — болезненно, но терпимо. И так застыли, ожидая, что будет дальше. Со стороны, с лица, выглядело так, что два верных телохранителя надежно стоят на защите Горлиса.

Полька тем временем приблизилась с листом к стоявшему рядом рабочему бюро, положила его на деревянную поверхность, взяла в руки перо, макнула в чернильницу и сделала несколько пометок.

— Я гляжу, Натан интересуется политическими вопросами, в частности, что касаемо Царства Польского?

— Нет, это не так.

— Что ж тогда значат слова «Вице-король Понятинский»? Тут же это написано, глаза меня не обманывают. Тогда обманываешь ты.

— Высокородную пани не обманывают ни глаза, ни я. Сии слова действительно имеют написание на данной бумаге. Однако хочу заметить, не подряд, не вместе, а в разных строчках. И потому в них нет прямой, непосредственной связи.

— Так что ж тогда есть это? — pani потрясла бумагой в воздухе.

— Я не имею прав, а значит, возможностей рассказывать о сути дел, рассматриваемых в канцелярии чиновника по особым поручениям.

— Не можешь рассказывать, тогда намекни. Чтобы я не волновалась за… за моих соотечественников, имеющих отношение к этой славной фамилии.

— Да, высокородная pani, намек могу дать. В Одесской канцелярии Российской империи волнуются о благополучии и безопасности всех подданных, в том числе имеющих польское происхождение. Согласитесь, это естественно, ежели наместник Царства Польского пан Зайончек, назначенный Его Величеством, а также род Понятинских, один из самых славных в Империи, находятся в пределах подобного внимания.

Нельзя сказать, чтобы хозяйка гостиной так уж поверила в сказанное. Скорее, она им удовлетворилась. А далее — свое благотворное защитное действие оказывала фамилия Вязьмитенова, коим была поименована бумага.

— Безупречно сказано, Натан. Но остается еще такой вопрос: а что это за неразборчивое слово в третьей строчке?

Merde![27] Да, случилось именно то, о чем он так легкомысленно-шутливо размышлял в кабинете Вязьмитенова. От него требуют объяснить смысл слова, у которого изначально нет смысла и нет букв, которое писалось лишь случайными движениями пера, лишь для того, чтобы продемонстрировать внимательное отношение к говорящему.

А гайдуки, болезненно сжав кисти рук, начали их выкручивать, правую руку по часовой стрелке, левую — против. Обидно, но такая разнонаправленность ситуацию не уравновешивала. И боль, всё большая, чувствовалась в обеих руках. На сей счет у Натана тоже была некоторая подготовка.

Дитрих и дядюшка Жако объясняли, как терпеть боль во время драки, боя или на войне. А Видок рассказывал, как следует настраивать себя во время допросов и пыток. Но то была подготовка совершенно теоретическая, теперь же Натану приходилось испытывать сие на практике. Откровенная бессмысленность такого терпения, да и всей сложившейся ситуации, заключалась в бесполезности, а то и вредности такого мужественного вроде бы поведения. Ведь чем более он будет запираться, тем больше уверит pani в том, что ничего не выражающее «слово» в третьей строчке имеет некоторый смысл. И наверное, зловещий, если уж он так не хочет его открывать.

Появилась мысль: а может признаться ей, как бесцельно это было написано, может она поверит? Но тут же отставил эту идею, нет, она не поверит, посчитав мелкой и глупой отговоркой. Значит, нужно что-то придумать. Но что? Что?.. Если надпись непонятна, то почему? Может, она на языке, непонятном читающему! Да, весьма логично. На каком же, на каком языке? Pani знает о происхождении Натана — так, может, на еврейском? Но еврейское слово и чиновник по особым поручениям находятся в такой противоестественной связи, что сие выглядит искусственной конструкцией. Не безнадежной, но искусственной (ежели ничего лучше не придумается, можно будет и это молвить). Лучше было бы сказать, что это запись на европейском языке. Но все они со шрифтом, идущим от латыни, так похожи. А тут ничего общего. И здесь Натана осенило. Греческий! Тоже европейский язык, да еще имеющий такое большое хождение в Одессе. В католических коллежах его, правда, тоже учат, но будем надеяться, что сие прошло мимо pani.

Тут как раз один из гайдуков особенно больно крутнул руку. Натан непроизвольно вскрикнул. И тут же решил, что это очень хороший, естественный момент для «признания».

— Высокородная пани, это не моя тайна, однако же, если вы так уж настаиваете, я могу сказать, что… — Он опять остановился, как бы дополнительно взвешивая, имеет ли право раскрывать столь великие, да еще чужие секреты, тут уж другой гайдук больно крутнул руку, и Натан продолжил: — Запись эта сделана на греческом языке.

Полька посмотрела на Горлиса, на лист, опять на Горлиса и задумчиво прикусила кончик пера. А Натан уже лихорадочно соображал дальше. Ежели окажется, что она всё же учила старогреческий или греческий современный, то можно будет уточнить, что это арнаутский, который также использует греческий шрифт, но существенно от него отличается. В такой путанице, если ее естественно, с улыбкой, подать, не будет ничего странного. В Одессе часто путают греков и арнаутов, что неудивительно: два православных, близко живущих народа.

Но pani сказала совсем иное и об ином:

— Хорошо, Натан. Но что ж тогда здесь написано? На греческом…

Да, разумеется, это самый очевидный вопрос, ответ на который нужно было сразу придумывать. Пока же, для выигрыша времени, Горлис улыбнулся и непринужденно, насколько это возможно с закрученными за спиной руками, пожал плечами. Думай-думай-думай! Но все мысли из головы вылетели.

— Ставраки! — выпалил Натан, отчасти неожиданно для самого себя (хотя почему «неожиданно»? просто других греческих слов он сейчас не помнил).

Pani опять перевела взгляд на лист бумаги. А Натан с облегчением подумал, что теперь три слова складывались вместе обоснованно и логично. Некая высокая должность и две фамилии, весьма известные в городе. Тут же следом он сообразил, откуда такая естественность: его объяснение совершенно точно соответствовало сути замечаний Вязьмитенова. Но тогда «особый чиновник» начал поторапливаться, аудиенция закончилась, и Горлис просто не успел вписать фамилию греческого купца. А ежели б успел, испытаний и треволнений сейчас было бы меньше.

— Что ж, — молвила высокородная pani. — Я буду рада, ежели власти надежно обеспечат благополучие своих подданных, в особенности означенных людей. Но что касается лично тебя, мое требование остается прежним, а именно: в сложных вопросах не смотреть в сторону знатных семейств, не то в будущем пан еврей горько пожалеет… Имеются ли вопросы?

На сей раз «пан еврей» тянуть не стал.

— Имеются, — сказал Натан. — Может ли пан лакей принести стакан воды, а то в горле пересохло?..

Тут pani рассмеялась, и стакан был быстро принесен. После этого он выпил две трети стакана, стараясь, чтобы питие было тихим, как положено воспитанному человеку, и спросил, может ли он откланяться. Полька кивнула головой, сложила рассматриваемый лист бумаги вчетверо и отдала главному гайдуку. Тот засунул его в карман Натана, откуда лист недавно был извлечен. После этого было сказано, что гость может идти. Натану даже показалось, что на какие-то мгновения в очах польки появился некоторый сугубо женский интерес к нему.

Но нет-нет, это вряд ли, эко он возомнил о себе!..

Глава 13,

а в ней Горлис, будучи в гостях у греческого купца Ставраки, оказывается в неловкой ситуации, но находит выход

Это только сказано было, что он может идти. На самом деле его доставляли отсюда домой примерно тем же манером, как и привозили. Разве что вели себя гайдуки намного более уважительно, чем вначале. Видимо, одобрительных смех хозяйки, предназначавшийся Горлису, в их мнении много значил. Однако для порядка повязку на глаза ему всё ж надели, причем уже в прихожей. И сняли ее только по приезде домой. С другой стороны, и хорошо, что привезли домой, так сказать, положили, откуда взяли. После дождя одесские улицы стали непроходимыми и пришлось бы искать извозчика.

Дом был открыт. Ну, то есть дверь притворена, однако безо всякого замка — заходи, бери, что хочешь. Оставалось надеяться, что в темноте этого никто не заметил. Натан запер дверь. Зажег свечку и пошел закрывать распахнутую форточку. Осмотрев ее, понял, как именно гайдуки отворили затвор, чтобы вызвать сквозняк, потушивший в доме свечи. Подумал, что на будущее нужно будет как-то получше обезопасить свой дом. И вот еще один урок. Ведь и Дитрих, и дядюшка Жако, и Видок учили оружие всегда наготове держать. Отправляясь вечерами на прогулку к морю, он так и делал. А тут, в доме, расслабился, хотя его поисковое дело ныне в самом активном состоянии.

Тем временем в доме ощущался некий посторонний запах. Причем не тот, что был при Марфе. Хм-м, а может, кто-то всё же посетил жилище в его отсутствие? Не украл ли чего?.. Хотя, по большому счету, красть было нечего. (Скажем по секрету, что образовавшиеся излишки денег Натан под небольшой рост отдавал одному еврею с Еврейской же улицы, хорошо знавшему его отца, деда, и даже немного — отца деда. За последние года полтора в Одессу переехало довольно много бродских земляков Горлиса.)

Ну, вот разве что бумаги со схемами по делу. Он подошел к бюро, посмотрел бумаги, все на месте. И как раз на сей успокаивающей мысли Натан получил крепкий удар по голове, отчего впал в забытье…

Впрочем, оно оказалось недолгим — похоже, бил мастер, хорошо знавший, куда и как ударить, дабы получить чаемый результат с точностью до минут. Руки опять были связаны, во рту — снова кляп, на глазах — повязка. Мысленно Натан вновь отругал себя, более прежнего. Эко — думал, более одного происшествия в один вечер быть не может? И ведь почувствовал чужой запах, но как следует не насторожился, за оружие не взялся. А что, ежели второе похищение закончится хуже первого?

Езда оказалась трудной. Хотя цокот копыт тоже был частый, как при запряженной четверке. Но, видимо, теперь направлялись на хутора за город, по распутице, рядом с которой одесское бездорожье кажется ковровой дорожкой в генерал-губернаторской канцелярии…

На сей раз всё было менее загадочно. По прибытии хозяин похитителей в загадки играть не стал, представившись одесским негоциантом Платоном Ставраки, а похищение назвал всего лишь «чрезвычайно срочным приглашением в гости». На вопрос, зачем же было по голове бить, выразил крайнее удивление. После чего громко и ожесточенно накричал на своих помощников, обещая их предать самым зверским казням. Извинился также за повязку на глазах, кляп во рту и связанные руки. Разумеется, тут же это всё было снято, а дорогой гость торжественно усажен за стол, на котором уже стояли кувшинчик с вином, два стакана и много тарелок со сладостями, — лукумом, цукатами и чем-то похожим на колбасу но, кажется, не с колбасой, по крайней мере, не мясной.

Ставраки показывал себя человеком до невозможности радушным, он подливал вино, вел задушевную беседу на русском языке, который знал хорошо, изъясняясь, правда, с ощутимым акцентом. А к вину грек по-базарному ярко расхваливал сладости, объясняя биографию каждой лукумины до третьего, а то и пятого колена. По его словам, особым, неповторимым вкусом лукум был обязан кумквату — корфуской разновидности апельсина. «А вот и цукаты кумкватовые! Но ежели господину Горлису не хватает в жизни остроты, то следует попробовать инжирные колбаски. Ну, каково?.. Не только сладость бытия, но и перчинка жизни! Вот в этой тарелке поострее, в сей — средне, а тут вообще почти без перца».

Но вместе с угощениями и прибаутками он говорил и о деле. Греческий пафос его речи был примерно тот же, что и в случае с pani: не нужно лезть не в свое дело, тем более что «ни я, ни мои друзья ни в чем не виноваты». Несмотря на подслащивание, угрожающие слова, произнесенные Ставраки, звучали весьма убедительно.

Смысловой пик разговора наступил, когда грек с ловкостью ярмарочного фокусника достал откуда-то лист бумаги, сложенный вчетверо, развернул его и сказал, не поворачивая написанным к Натану:

— Хочу еще раз извиниться за неудобства, господин Горлис, — в устах хозяина дома Натанова фамилия звучала совершенно греческой, ну, скажем, как Такис. — Однако мои люди, которых я еще примерно накажу, сказали, что у вас из кармана выпал сей лист. Так что я спешу его вам вернуть.

Натан протянул руку за бумагой. Однако Ставраки не торопился ее отдавать и продолжил речь в другом направлении:

— Но вы, думаю, поймете меня, ежели я по-дружески попрошу вас сказать немного о написанном здесь, на именной бумаге высокочтимого мной и всеми одесского чиновника.

Горлис дожевывал инжирную колбаску средней перчености, однако запивать ее вином, как делал ранее, не стал, понимая, что опять придется держать ответ, как и в гостиной у pani. Потому лучше сохранять имеющуюся трезвость. Правда, теперь он чувствовал себя более уверенно, чем ранее, поскольку один раз это испытание уже прошел. Постфактум, кстати, придумал убедительную версию, и молчать, запираться смысла не видел.

— Гляжу, господин Горлис, здесь помечены некий «вице-король» и некий «Понятинский». А далее — какое-то неразборчивое слово. Просто любопытство разбирает, что же в нем заключено. — Греческий купец состроил извиняющуюся улыбку, дескать, имею такое досужее любопытство, что никак не могу с собой сладить.

Говорить, как в прошлый раз, что это греческий шрифт, теперь было неразумно.

— Ничего нет в том слове. Вы же видите — чистая абракадабра. Просто мелкая мошка в перо попала. Так пришлось расписать перо, дабы не возвращать его хозяину ущербным.

— Ах да. Конечно, вижу. Но вот далее…

И вот тут Натан напрягся — что ж там «далее»? Ничего более на сём листе быть не должно!

— Вот, знаете ли, под абракадаброю вписано, причем другим почерком, иным пером и чернилами. Да еще и латиницей…

Что ж там может быть написано, ежели Натан ничего не писал?!

— Изволите ли видеть, написано слово, которое мне неплохо известно…

Да что ж это за слово такое, «неплохо известное» Платону Ставраки. Сколько может тянуть этот грек?

— И слово сие — Stavraki.

Опять merde! Когда ж это полька успела вписать в лист фамилию купца. Видимо, он в какой-то момент отвлекся и не заметил.

— Да тут еще и пометки такие странные… — продолжил Ставраки.

О, трижды merde! Натан же не успел посмотреть, что pani накалякала на листе. Выходило, что сейчас у него ситуация более сложная, чем была, поскольку он не знает, что и в каком месте успела полька изобразить на листе.

— С радостью отвечу на все вопросы столь радушного хозяина. Но только будьте любезны, господин Ставраки, объяснить, какие именно пометки показались вам странными?

— Пожалуйста! Первые два слова помечены знаком. А вот моя фамилия оставлена без оного. Такое впечатление, будто некий вице-король и какой-то из Понятинских в каком-то случае избраны для чего-то. А моя скромная персона оставлена не у дел.

Волнения Ставраки стали понятней. Хорошо, впрочем, что на листе нет фамилии его конкурента в подряде на черту порто-франко — Абросимова. Так что тут можно фантазировать довольно смело.

— Господин Ставраки, это большая тайна. Но из уважения к вам лично и греческой общине вообще, я скажу, — далее Натан продолжил шепотом: — Вы же знаете, что скоро к нам в Одессу приедет наш возлюбленный император?.. В его пребывание планируется большая программа. По просьбе начальства я записал имена нескольких польских подданных Его Величества, имея в виду, что во время торжественных церемоний буду координировать их участие в общей программе. Однако же вместе с Его Величеством ожидается приезд графа Каподистрии. И мой коллега из чиновников, не имея под рукой своего листа, записал вашу фамилию у меня. Потом он перенес вас в свой список. Такой человек, как вы, тоже займет подобающее ему место в торжествах. Но поскольку вы не из моего списка, то тут и не помечены.

— А что, — спросил Ставраки, просияв глазами, — Вы верно знаете, что Его Сиятельство граф Каподистрия приедет с государем императором?

Вообще-то Натану казалось, что об этом все знают. Но да, да, возможно, о приезде Каподистрии он услышал только и именно от Вязьмитенова. И это было секретом. Было… Что ж теперь делать — сказанное слово улетело. Причем в доме, где его более всего ждали. Довольный Ставраки вернул Натану лист, и они начали раскланиваться перед отъездом.

Но на прощание грек затронул, как обычно витиевато, еще одну тему:

— Вам, господин Горлис, поручено расследовать убийство, совершенное в лавках, что на откупе у негоцианта Абросимова.

— Да.

— Так хочется пожелать удачи в сём процессе. Ведь многоуважаемый Абросимов никак не заслужил, чтобы в его откупе творились такие ужасающие безобразия, ставящие под сомнения репутацию всех одесских купцов и застройщиков. Особенно персонально его, Абросимова, репутацию. И пусть вам, господин Горлис, поможет в делах добрый, но строгий взгляд Спиридона Тримифунтского…

— Кого? — переспросил Натан, подумав, что ослышался.

— Святого Спиридона, мощи которого хранятся у нас на Корфу. Обращение к нему за поддержкой не раз помогало мне…

Горлис облегченно вздохнул и улыбнулся — вот насколько истовы греки в своей греческой вере.

Напоследок хозяин дома отметил, что у кириоса[28] Натана прекрасный вкус — он любит камбалу по-гречески. Так ведь? Горлис и тут не стал отпираться. Так вот… Хозяин дома принял торжественную позу и… «Опа!» После сего восклицания слуги принесли кувшинчик вина и пахучую корфускую камбалу в двухслойной, толстостенной — чтобы сохранить тепло — греческой керамике под старину.

Горлис подумал, что не помешает запомнить на будущее: Ставраки знает всё, что происходит в греческих харчевнях, вплоть до таких пустяков, как подробности празднования Poisson d’avril Натаном и Росиной.

Обратная дорога казалось более быстрой. Запах блюда, ставшего не так давно прелюдией жаркой ночи, возбудил воспоминания. Проходя мимо милых окон, Натан мнил, несмотря на весьма позднее время, увидеть свет. Увы, у Росины опять темно.

Что ж, пусть будет так! На теплую еще камбалу Горлис набросился, как на любимую женщину, и съел ее всю, не забывая запивать греческим вином.

Глава 14,

в которой Натан узнает много важного, к примеру, что означает прозвище главаря одесской преступности Спиро

И снова воздадим должное молодому организму. Четырех-пяти часов сна хватило, чтобы наш герой чувствовал себя вполне отдохнувшим.

Марфа утром спросила, в какую кофейню вернуть посуду. Натан весело ответил, что ни в какую. Она удивилась, однако переспрашивать не стала. Принялась посудомойничать, а потом стирать измызганную одежду и чистить грязную обувь. Натан же был необыкновенно бодр, энергичен. Куражен. Появилось ощущение гармоничности мира, когда каждый кирпич ложится в свою кладку, в согласии с соседями и скрепляющим всех раствором. Захотелось и Марфе сделать нечто доброе. Господи, да что же она лицо всё прячет! И в глаза никогда не заглянешь. Посмотрел на ее руки, обветренные от частого общения с водой. Сейчас солдатка как раз ловко отмывала плоский горшочек, нарядный, с греческим узором.

— А знаешь ли, Марфа?..

— Что, барин, — отозвалась она, не поднимая головы.

— Забирай-ка ты эту плошку с крышкой. Да и кувшинчик тоже.

— Как это «забирай-ка»?

— Ну, дарю. У меня и своей посуды хватает.

— Спасибо, барин. — В ее надтреснутом голосе слышалось скорее удивление, нежели радость или благодарность.

* * *

Сегодня был уже присутственный день. Но пред тем как пойти на работу, Натан срочно отправился к Степану, порассказать и порассуждать о случившемся. Уж больно много новостей накопилось. Кочубей, видя такое дело, срочно перепоручил свої справи Осипу. Тот в свои тридцать лет не только в бондарстве разумел, но и много в чем.

А Степан засел с Натаном в «шалаше». Горлис рассказывал в очередности, с какой приходили новости. Прежде всего — о воскресном походе в театр, общении с Росиной и Финой. Степан также нашел забавным совпадение — надпись Inconstant на хуторе, где жил Гологур, и новая постановка L’Inconstant, идущая в одесском театре. Вроде бы и случайность, простое совпадение. Но, с другой стороны, была в сём и какая-то не вполне понятная символика, пока что непроявленная. Не говоря уж об элементе театральности с этими надписями на хуторе — теперь еще более очевидном («панский гонор» в Степановой фразеологии).

Натан колебался, имеет ли право сказать Степану выданное ему Росиной по секрету в постели — насчет отношений Абросимова и Фины. Но, вспомнив, как сам обиделся на утаивания Дрымова, решил, что не имеет права что-то скрывать от человека, с которым вместе работает. Тем более что Кочубей человек надежный — от него ничего дальше не пойдет. Но как раз эта новость заинтересовала меньше и казалась менее важною, чем та, что жена Вязьмитенова — сводная сестра Абросимова.

— Степко, а отчего про Абросимова все думают, что он купеческого звания?

— Та что за это думать! Всё разом. И фамилия такая — проста наружу. И сам он хитрит, к заможним елисаветградским купцам присоседился, як кицька до цицьки в дощ.

— Что за купцы такие?

— Крепкая гильдия. На самом деле они все с России. А елисаветградскими их кличут, поскольку они сперва у нас в Елисаветграде обосновались. И уж потом оттуда, хваткой ланкой, в Одессу нагрянули. Они тут у нас крепко сальца нарастили. Теперь сообща большую силу имеют. Абросимов же позже их приехал. Но тоже через Елисаветград. Потому к ним присоседился.

— А разве Абросимов не начал уже и обгонять их?

— Пожалуй, что так. И мы уже знаем почему. Как Вязьмитенов с его сестрой к нам в Одессу приехали, так у него дела в гору пошли быстрее. Так он за свою елисаветградскую корпорацию скоро забудет. Станет большим паном дворянским…

Услышав сообщение о последнем разговоре с Дрымовым, Степан попросил дословно вспомнить, как тот обосновывал, почему не может рассказать о хозяине хутора на Средних Фонтанах. И Натан вспомнил, как ему показалось, совершенно точно: «Засекречено по установлению военного ведомства». А далее высказал свою версию, надуманную им на пляже, — о славном майоре, которого не хотят порочить, поскольку он сам ничего не знал о том, кто и как пользовался его хутором. За неимением других предположений Степан согласился, что и это сгодится. Однако предложил особо запомнить на будущее вот это кивание на «военное ведомство».

Ну и настал черед самой острой части рассказа — о немыслимом, двойном за один вечер похищении. Тут Степан даже несколько раз крякал от неожиданности, как он это умеет и любит делать. Но если с похищением, устроенным Платоном Ставраки, всё было ясно, то личность прекрасной pani требовала расшифровки. Впрочем, она не была слишком сложной и долгою. По описаниям Натана, как далеко и какой по тряскости дорогой он ехал, да по расписанной им внешности и манерам аристократической панночки Степан сделал точный вывод. Почти наверняка, что с ним разговаривала сама Стефания Понятинская. Она вместе с братом Марцином имеет большую усадьбу на другом конце Молдаванских хуторов, далеко отсюда, над Водяной балкой, поближе к морю.

Удивительная история, как только Степан произнес имя и фамилию Стефании Понятинской, Горлис сразу же вспомнил, где он видел pani, причем регулярно — по воскресеньям, на службе во храме. Ему даже показалось, что он вспомнил этот шелестящий шепоток, сопровождавший ее появление: «Стефани… Стефани… Стефания», «Понятинска… Понятинска… Понятинская». (Не исключено, впрочем, что сие воспоминание было кажущимся, то бишь невольно придуманным.)

Понятинские владеют большими поместьями в Подолье, отнедавна ставшем российским. И, как многие польские помещики, торгуют хлебом через Одесский порт. По словам Степана, Марцин и Стефания слыли в Одессе оригиналами. Но что это значит, объяснять не стал. Только усмехнулся: «Не хлопскому розуму за то судить». Стефания, несмотря на мягкую женскую привлекательность, была сильной натурой с характером жестким и почти что мужским. По крайне мере, все важнейшие семейные дела она вела наравне с Марцином…

Что в истории с похищениями впечатляло более всего — так это быстрота, с каковой Понятинские (вряд ли Стефания действовала втайне от брата) и Ставраки начали делать внушения Горлису. В первую голову это показывало, какие у них хорошие информаторы в среде российского чиновничества, что, впрочем, с учетом его, чиновничества, сребролюбия, не странно.

Натан рассказал также, что Стефания знает всё о его галичанском происхождении. И вот это само по себе было весьма интересно. В Галиции и Лодомерии, отошедших после раздела Речи Посполитой австрийскому цесарю, у Понятинских также много земель. Видимо, у той ветви семейства, к которой принадлежат брат и сестра, там также есть поместья. Но откуда они знают о Натане?

— Может, они или для них безделушки рутенские у отца покупали? Да еще сызмальства. Там у нас и игрушки бывали.

— Може.

— Или же скоренько опросили бродских евреев в Одессе, — предположил Натан, вспомнив о своих контактах в сей среде. — Наши, правда, не расположены рассказывать подробности о своих. Но кто-то мог и выдать. К тому ж и я не совсем уже свой.

Степан согласился, что оба варианта равно возможны. Вообще надо отметить, что и других вопросов с этой стороны, что касается Понятинских, оставалось довольно много.

А вот история со Ставраки изначально казалась много проще: чисто денежный интерес, борьба за крупный подряд с Абросимовым. Разве только особо оживленной была его реакция на точное сообщение о том, что в Одессу вместе с императором Александром приедет его земляк граф Каподистрия.

— Подивись, какой тут малюнок получается, — отметил Степан. — Просто орел двуглавый, расейский, с головами по обе стороны от Короны. Одна голова — военное ведомство, граф Аракчеев, другая голова — иноземное ведомство, граф Каподистрия.

— Да, — согласился Натан. — Пожалуй, что и поклевать могут другу друга.

— Ага, почубиться могут славно. Только вот за что?

— Линия порто-франко!

— А, може, и то мелко. Може, еще нечто имеется?.. Ну то як, Танелю, — спросил Кочубей, когда Натан вроде уж про всё рассказал, включая и ужин, подаренный вместе с посудою. — Это всё, что было важного у Ставраки?

— Вроде б всё, — ответил Натан, но спохватился. — Ах нет, постой. Вот еще странность была. Хотя для православного грека…

— Так-так, — оживился Степан. — Знали мы тех греков… Рассказывай!

— На прощание Ставраки еще пожелал, чтобы мне вспомоществовал всевидящий взгляд святого Спиридона Тримифунтского, мощи которого покоятся на Корфу.

— Как-как? — переспросил Степан, лукаво прищурившись.

— Святого Спиридона Тримифунтского, — повторил Натан, еще не вполне понимая, в чем подвох, однако чувствуя, что он есть. — Если его мощи на Корфу, то он, видимо, очень почитаем у тамошних греков…

— Ага! — подтвердил Степан и вдруг взорвался смехом, как пороховой погреб. — Святого!.. Спиридона!.. Тримифунтского!.. — С каждым словом, с каждым слогом он наново заходился смехом, бия себя ладонями по коленям.

Поначалу это казалось Горлису забавным, однако вскоре начало вызывать раздражение, со временем, в коем длился смех, всё большее. Скорее всего, и Кочубей почувствовал это, поскольку постарался обуздать себя, дожевывая на десерт последние смешки.

— Ты, Танелю, не сердись за это. Картина знайома и оттого смешная, как цуцик в спеку. Греки — верующие это да, конечно, кто ж спорит. И Святой Спиридон на островах ихних вправду власть имеет. А через них и у нас в Хаджибее тоже — одесский грек Кесоглу в Арнатуской слободе даже церкву Спиридона Тримифунтского закладывал, щоправда, без толку… Но и кроме того… Как думаешь, прозвище Спиро что означает?

— Хм-м… Неужто? Постой… Короткое имя от Спиридона?

— Саме те. Те саме! И в случае с нашим одесским Спиро — это именно прозвище, а не настоящее имя. Он на шнурке вместе с крестиком носит образок Святого Спиридона. Так за него кажуть, сам, признаться, не видел.

— Так, значит, Ставраки хотел сказать мне, чтобы я в своих действиях всегда помнил, что в Одессе кроме официальных властей еще есть и власть Спиро. И он, его люди всегда за мной наблюдают. Так, что ли?

— Так! Да еще подарил тебе блюдо твое любимое — в подтверждение их всезнания за всё, даже в дещицях мелких.

«Хорошо, — подумал Натан, — что и в этом выяснили всё подробно. Выходит, разговор с греческим купцом был не таким уж безобидным».

Начали уж прощаться, когда вдруг Степан еще одну думку надумал.

— Слухай сюда, друже. Слушай, а что ежели… — И застыл, поскольку сам еще не вполне сформулировал родившуюся в нем догадку. — Мы с тобой решили, что Стефания Понятинская велела тебя выкрасть да внушения сделать, поскольку мы с тобой в бумагах «ятинскі» разглядели, а Вязьмитенов расшифровал это именно как «Понятинский».

— Ну да. И это кажется естественным.

— Кажется оно, авжеж, кажется. Но что если дело не только в этом. Как она тебе говорила: «быть разумней, осторожней, не тревожить высокородные семейства и дворянскую кровь своим глупым любопытством»? И?.. Разумеешь, о чем я?

— Отдельно «высокородные семейства» и отдельно «дворянская кровь».

— Ага. «Дворянская кровь». Дворянин убитый! — воскликнул казак, подняв вверх указательный палец. — Дворянин из Рыбных лавок! Чтоб меня закопичило, она еще и из-за него так волнуется! Может, если бы эти два повода по отдельности, так она бы стерпела, не стала активничать насчет тебя. А тут не стерпела — и сказала выкрасть тебя да внушение сделать. Небось, той дворянин Гологур еще и коханий ее.

— Интересные выводы, Степан, но уж больно смелые и далеко идущие. А с чего это всё взято — из одной только фразы?

— Фраза важная, знатная. Но не только в ней дело. Помнишь, мы говорили, что Гологур — натура не только по-польски гоноровая, но и по-особому романтичная, возвышенная?

— Ну, это ты, скорее, говорил. Но да. И я соглашался.

— А буква S у него в написании странная — даже посреди слова вроде как большая.

— Замечали, да.

— Но понять не могли, откуда это взялось. А теперь-то есть предположение.

— Stefania?!

— Ага. Зустрічали мы это у поляков. Лыцарская галантность такая — первую букву из имени «дамы сердца» начинают писать всегда заглавной. Или почти заглавной, поскольку, когда быстро пишешь, то она среди прочих литер выходит этакой усредненной, полуторной.

— Хм-м. Может быть…

— Но это история такая, почти детская. Молодые парубки из шляхты так делают, пока душа мягкая — потом твердеет. А если Стефания знает про твое галичанское происхождение, если мы думали, что она сама в тех же местах жила в юном возрасте…

— …то и дворянин Гологур мог там жить.

— И не просто жить, но также иметь поместье, быть гражданином Австрии. Но он не магнат, как Понятинские. И поместье у него только одно.

— А это значит, что он, прибыв в Одессу, и до того, как стал рыбным торговцем, мог зайти отметиться в Австрийском консульстве.

— Ага. А ты как, Танелю, мог бы у своих австрийских чиновников за это выпытать?

Натан хмыкнул, представив Фогеля. С одной стороны, того трудно сподвигнуть на подобное нарушение правил. Но с другой — ежели подход правильный найти, то, может, и получится.

— Попробую, Степко, попробую.

Глава 15

с увлекательным рассказом о том, как может помочь следствию знание философической поэзии германца Новалиса

Наскоро сделав дела так, чтобы поубедительнее обозначить свое присутствие в российской канцелярии и Французском консульстве, Натан летел в Австрийское консульство как на крыльях. В этом ему помогал извозчик.

А по дороге думал, как общаться, какой подходец найти к чиновнику Фогелю. И не мог придумать. По зрелому размышлению получалось, что выспросить нужное будет ох как непросто. Начальник канцелярии «старина Пауль», занимавшийся учетом сограждан, был не так прост, как можно было бы о нем подумать, застав во время смехового взрыва (сегодня как раз подобный случился у Кочубея). Он с его стажем работы в Консульстве строго относился к служебным тайнам, раскрывать каковые не имеет права. А список посещавших Консульство и вставших на учет, несомненно, был секретом для посторонних… Вот уж Казарменный переулок, вот уж нужный дом виднеется, а Горлис так и не придумал, с чего начать нужный разговор с Фогелем. Причем начать быстро, не затягивая. Вдруг разговор выстроится так, что к нему нужно будет возвращаться несколько раз.

Фогель сегодня был в своем обычном рабочем, так сказать, настроении. Не повезло. Если б он, как в прошлый раз, смешинку проглотил, Натану было б легче. Горлис начал просматривать свежую прессу, делать пометки. А идеи, хоть какой-нибудь, мало-мальски годной к делу, всё не было. И вдруг он увидел новость из Прусской Саксонии о том, что молодые почитатели таланта поэта и философа Новалиса, безвременно покинувшего сей мир 17 лет назад, готовятся отметить сие событие у могилы своего кумира.

Вот оно! Вот! Натан припомнил, как кто-то говорил, что Фогель, при всей своей канцелярской строгости и неромантической внешности (животик, лысина, нос картофелиной), в душе — поэт. И особенно любит философического Новалиса. Впрочем, горячиться не следует — а вдруг оная информация не вполне точна, преувеличена? Надо как-то аккуратно проверить старшего коллегу на сей предмет. Горлис почтительно окликнул господина Фогеля, спросив, найдется ли у того минутка, чтобы услышать новость об инициативе саксонских буршеншафтов[29], касающихся поэта и философа Новалиса. И по тому, как у собеседника затуманились вдруг глаза, понял, что попал в точку!

Да, на этого живца нужно ловить! Горлис начал лихорадочно припоминать что-то из романтического поэта. На него самого когда-то произвели впечатление стихотворные строки в конце третьей главы Heinrich von Ofterdingen[30]. Натан понял, что они хорошо подойдут к сложившейся ситуации. И начал читать их наизусть с этакой скупой, затаенной вдохновенностью, обращаясь ни к кому и — одновременно — ко всему миру:

Der Sänger geht auf rauhen Pfaden,

Zerreißt in Dornen sein Gewand;

Er muß durch Fluß und Sümpfe baden,

Und keins reicht hülf reich ihm die Hand[31].

В начале прекрасных строк рука Фогеля с деловой бумагой застыла на весу. После чего лист был положен в прежнюю стопку. И начальник канцелярии уже просто слушал любимые стихи. Он, кажется, впервые ощутил, как точно эти классические, но при том живые строки соотносятся с его текущей действительностью: «реки и болота» — это ж как раз про одесские улицы в дождь и весеннюю распутицу. А евреи, переносящие публику в хорошей одежде через улицу, уже просят по двугривенному! Не говоря уж о том, как ямщики дороги. А консул фон Том плату уже лет пять как не повышает.

Натан же продолжал — всё с той же негромкой, вкрадчивою искренностью:

Einsam und pfadlos fließt in Klagen

Jetzt über sein ermattet Herz;

Er kann die Laute kaum noch tragen,

Ihn übermannt ein tiefer Schmerz[32].

— Господин Горлиц, откуда у вас такой прекрасный «высокий немецкий»? — спросил чиновник, из последних сил выныривая из поэтических глубин.

Натан задумался, говорить или прикусить язык. Но решил не тратить время на долгие размышления, играть впрямую, ва-банк — быстро и напористо. И сказал, что до Франции его семья жила в восточной Австрии. В глазах чиновника появилась особый размышляющий холодноватый интерес (примерно такой был когда-то у Степана, когда Натан впервые рассказывал ему о своем австрийском прошлом). Он явно подумал о том, что Горли, Gorlic, Горлиц — это, скорее, не французская фамилия, а литваковская… И дело не в том, что Фогель (равно, что и Степан когда-то) как-то по-особенному плохо относился к евреям. Странно было бы думать такое о человеке, который в эмансипирующемся мире передового XIX века едва ли не всю жизнь работает помощником Христиана Самуила фон Тома, каковой хоть и Христиан, и фон, но всё же Самуил. Просто нужно было какое-то время, чтобы осознать новую информацию о французском гражданине. Однако именно такие осознающие размышления, сбивающие чиновника с нужного настроения, были сейчас лишними, вредными.

Прочувствовав сие, Натан продолжил декламацию более вдохновенно, выходя на коду. Да еще скромно и как бы незаметно (это особенно хорошо у поляков получается, есть чему поучиться) перекрестился на последних строчках отрывка: «Ich kann den Himmel für sie dichten, / Doch meiner denkt nicht ein Gebet»[33]. И чиновник вновь расчувствовался, утонув в поэтической стихии Новалиса, в каковую погрузил его Горлис…

А следом Натан сказал, что друг из Вены пишет, будто в Одессу в течение последнего года приезжал некий австриец, польского, правда, происхождения. Но человек очень культурный, большой поклонник Новалиса, который у него… да не только у него, а у всей его семьи просто кумир. И он, кстати, сей человек — заядлый коллекционер, имеющий автографы великого поэта-философа! Горлис врал вдохновенно, быстро, напористо, не давая собеседнику сойти с тропинки нужного настроения.

— Представляете, господин Фогель, сколь непознаваемо гармоничен сей мир! Вот здесь, рядом с нами, в Одессе, ходит человек, обладающий бесценными свидетельствами жизни и творчества нашего любимого поэта.

— Да-а. А что венский приятель писал вам об этом соотечественнике и зачем?

— Говорил: ежели мне скучно будет и захочется в Одессе пообщаться с умным культурным человеком, то… Но вот беда какая, венский приятель подзабыл его фамилию, знаете, они у поляков бывают такие сложные, непривычные. Помнит, что, кажется, на Г и далее — как-то сложно. Я признаться, давно хотел найти сего человека, но…

— А что ж вы, господин Горлиц, ко мне не обратились. По такому редкому случаю я бы помог.

Натан округлил глаза от такого кощунственного предположения.

— Как можно, господин Фогель?! Это ж запрещено — разглашать посторонним фамилии становящихся на учет в консульстве.

В глазах начальника канцелярии вновь появился всё тот же холодноватый блеск чиновного размышления. И вправду — нарушение инструкции. Но, с другой стороны, столь незначительное: ну, кому и как может повредить знание фамилии восточно-австрийского поклонника великого Новалиса?

Фогель молча вышел из комнаты и, как хотелось верить, пошел рыться в картотеке. Через минуту он вернулся с листом бумаги в осьмушку, на которой было написано: «Ежи Гологордовский. Март 1817».

— Да, приходил такой в одесское Консульство Австрии год назад, — сказал чиновник, показывая Натану запись. — Но более не появлялся.

— Ах, какая жалость! — совершенно искренне воскликнул Натан. — Ну, то есть, с другой стороны, я счастлив, что нашел такого искреннего любителя Новалиса в вашем лице. Но, согласитесь, втроем с этим господином Голог… Гологур…

— Гологордовским. Прав ваш венский приятель. Фамилия и вправду непростая.

— Втроем с господином Гологордовским нам было бы интересней порассуждать о поэзии и натурфилософии.

— Да, конечно. Я буду очень рад, ежели господин Горлиц найдет господина Гологор… Гологордовского. И ежели это получится, не забудьте, что я буду счастлив выкупить автограф Новалиса.

— Разумеется, господин Фогель, буду помнить.

— Да, и автограф Новалиса — во что бы то ни стало!

Натан ждал, может, Фогель отдаст ему осьмушка с важной надписью. Но тут он ошибся, начальник канцелярии не настолько уж потерял осторожность, чтобы оставить вещественное свидетельство нарушения инструкции. Фогель порвал бумагу на мелкие кусочки. Однако и их не выбросил в мусорную корзину, как можно было ожидать, а положил в карман.

Горлис ничем не выдал своего разочарования. Тем более что разочаровываться, по большому счету, было не от чего. Он и так узнал всё, что хотел.

Сложив рабочие бумаги, Натан начал собираться. И когда он, держа в руке цилиндр, уже готовился выйти в дверь, Фогель еще раз повторил, прощаясь:

— Всего доброго, господин Горлиц. Итак, автограф Новалиса — во что бы то ни стало!

— Да-да.

— Но за разумную цену…

— Несомненно.

Натан пообещал.

Он шел по улице чуть ли не вприпрыжку. Он добился большого успеха, узнав настоящее имя погибшего, «дворянина из Рыбных лавок». Не Григорий Гологур, а Ежи Гологордовский! Дальше будет легче, дело пойдет быстрее.

* * *

Итак, «дворянин из Рыбных лавок» — не Григорий Гологур, а Ежи Гологордовский. С такой важной новостью Горлис отправился с Дрымову. По дороге он думал о том, что их прежние рассуждения со Степаном оказывались верными, в общем-то во всем. И теперь, кстати, ясною становилась краткая надпись, сделанная на его кресте: J. H. — Jerzy Hologordowski! А уж теперь, когда известно настоящее имя убитого, в русских канцеляриях наверняка найдется еще какая-то важная информация на человека с таким именем. И расследование быстро продвинется далее…

Но на этот раз не повезло: Дрымова в его любимом кабинетике не оказалось. Пришлось брать пролетку, ехать в район ответственности и проживания частного пристава — к Вольному рынку. А там расспрашивать кого ни попадя, где он. Да еще побегать в поисках. Полицейские в строящемся городе много чем занимались, прежде всего — отслеживанием порядка при просыпающемся строительстве. Тут же, с наступлением весны, работы многажды прибавилось. Материалы, заготовленные к сезону, распаковываются для разнообразных работ. Да еще всё время привозятся новые — доставленные по Днестру (и далее до Одессы на подводах) или по Днепру (эти — не только на телегах, но и морем вдоль берега).

Натан нашел полицейского при исполнении. Афанасий занимался небольшим рукоприкладством и посильным мздоимством, воспитывая мелкое чиновное лицо. Тот, хитрец, перед этим несколько раз наново оформлял одну и ту же горку ракушечниковой крошки, привозимой на край города для посыпания улиц. Дело простое. Высыпал на одном перекрестке горку — оформил не только доставку, но и все якобы выполненные работы. А на следующий день вместо того, чтобы нанять рабочих и посыпать ею улицу (за что деньги уже выписаны и забраны), просто перевез ее через несколько кварталов, где всё оформил наново, ничего иного, кроме перевозки и оформления, не делая. Дрымов заметил непорядок только при третьем переезде «блуждающей горки» и потому был сильно зол.

Но, услыхав от Горлиса слово «срочно», всё бросил. Узнав настоящее имя убитого, спросил, откуда информация, насколько точна. Тут уж Натан, помня давешние игры Дрымова в секреты, ответил, стараясь, чтобы это не несло в себе чрезмерной мстительности: «Никоим образом не могу ответить!» Однако добавил уверенным голосом, что информация точная. (На самом деле абсолютной, стопроцентной достоверности в том, что Гологур и Гологордовский — одно лицо, не было, но вероятность обратного казалась столь малой, что Натан решил игнорировать ее возможность.)

Афанасий сказал, что всё бросает да едет в полицейскую канцелярию смотреть, искать, что есть там на Гологордовского. А Натану посоветовал с той же срочностью ехать в генерал-губернаторскую канцелярию, к чиновнику по особым поручениям. Впрочем, Горлис и сам понимал необходимость этого.

В кабинет к Вязьмитенову его пропустили без промедления. Тот был очень доволен, услыхав новости. Особенно понравилось, что распознанная фамилия убитого, но при этом одновременно и возможного злоумышленника, — польская. Всё, как предполагалось, всё, как заказывалось, всё, как нужно. Впрочем, тень сомнения всё же омрачила чело чиновника по особым поручениям.

— Поздравляю, господин Горли, это чрезвычайно важная информация. Но… Но… Но… — Вязьмитенов запнулся на одном слове, как это у него иногда случалось. — Но позвольте узнать, есть ли вещественные подтверждения оной информации. Или, по крайней мере, каков ее источник. Не ошибка ли сие?

Натан раскинул мозгами: про общение со Стефанией Понятинской и рассуждения, появившиеся у них со Степаном после этого, рассказывать не стоит. Магнаты от коллежского советника отговорятся, откупятся, а он будет крайним. Тем более у Понятинских есть в этой канцелярии источник информации, видимо, покупной. Не следует так рисковать, обострять отношения с могущественными людьми. А уж про картотеку Австрийского консульства говорить нельзя категорически: там было служебное нарушение. И если это всплывет, отвечать будет не только австрийский чиновник, но и сам Горлис. Значит, нужно уходить от прямого ответа, куртуазно насколько возможно.

— Ваше высокоблагородие, вы хотели от меня результат — я приношу результат. А всё прочее… Признаться, я просто не смею отвлекать такого важного и занятого человека, как вы, какими-то ничтожными подробностями. Просто не имею на это права.

При первой реакции на этот его ответ в глазах у чиновника без труда можно было прочитать нечто вроде: «Хорошо б тебе плетей всыпать, ослушнику». Но мысль эта вскоре растаяла, не успев оформиться как следует. Сие и вправду затруднительно — хлестать французского подданного, это ж не свой солдат и не крепостной мужик. Однако неловкая пауза повисла. Но ее удачно прервало появление напросившегося на срочную аудиенцию Дрымова. Он сообщил, что, по данным полицейской канцелярии, на Ежи Гологордовского есть вот что: около года назад в одной из приличных греческих кофеен была зафиксирована драка. Рукоприкладствовал некий Гологордовский, который был задержан. Он называл себя шляхтичем и офицером, союзным русской армии. После недолгого разговора и небольшой суммы, данной как пострадавшему, так и полиции (исключительно в виде штрафа!), означенный Гологордовский был отпущен. Помечено происшествие мартом 1817 года. После этого более никакой информации о Гологордовском ни в полиции, ни в городских учреждениях не было. Однако уже с мая прошлого же года в старых Рыбных рядах «тираспольским мещанином Гологуром» была взята на откуп рыбная лавка. Установить более явную связь между двумя этим событиями и именами не получалось. Но, с другой стороны, это косвенно подтверждало возможность того, что «мещанин Гологур» и «дворянин Гологордовский» являются одной и той же личностию.

Вязьмитенов встал из-за стола, походил по кабинету, видимо, чтобы Горлис всё же почувствовал имеющееся в нем недовольство. Дрымов же, не осведомленный о сути происходящего, молча стоял навытяжку, поедая глазами начальство. В конце концов чиновник по особым поручениям вновь вернулся за стол и похвалил — теперь уж обоих — за усердие. А также сказал, что со своей стороны узнает о сём человеке, Ежи, а равно Георгии, а равно Юрии Гологордовском в других канцеляриях. После чего доведет до сведения заединщиков новые знания и новые задания в текущем расследовании…

В хорошем настроении, на радостях, что дело движется, Натан отправился к Росине. И — о чудо! — теперь застал ее дома. Такую же светлую и столь же соскучившуюся по нему. На теплую после дневного сна девушку Горлис набросился, как на любимую камбалу, и насыщался ею, не забывая запивать вином. Впрочем, и себя отдавал без остатка. При том и итальянка ценила хорошее вино не менее его. Потому иногда освежала себя и свои чувства им же. А когда случилось то, что французы называют «маленькой смертью», он уснул и вновь оказался в Бродах. Готовый, впрочем, и к большему путешествию.

III. Натан Горлис. Судьба

Броды — Вильно — Мемель — Гавр

В конце зимы 1815 года, буквально на следующий день после похорон родителей, случилось непредвиденное. Пришло письмо… из Парижа. Писала Эстер, сестра Лии, считавшаяся «порченой». Живя под Веной, в Пресбурге, и рано овдовев, она в редком перерыве между войнами уехала в Париж с наполеоновским офицером (не евреем!). Эстер писала, что детей у нее так и нет, потому смиренно просила позволить воспитывать какую-то из племянниц. Или же, если уж все обрели приемные семьи, то, может быть, дорогой племянник Натан, человек совсем взрослый, решится переехать сюда, чтобы при поддержке близких людей начать свое серьезное дело: «Большой город большой страны таит в себе много возможностей». К тому же, как уточняла тетушка, «в нашем районе есть две синагоги».

В письме было столько родственной любви, столько с трудом сдерживаемой тоски по родным местам и людям, что Натан решил: нужно ехать. Но не подумайте, что это было исключительно самопожертвованием. Нет! Юноша сам очень хотел в Париж. Хоть Франция и проиграла, но это Франция. И пусть Броды любимы, привычны, но это всего лишь Броды. Не говоря уж о том, что тетушка Эстер осталась в его детской памяти очень милой и доброй женщиной. «Квартал Маре, рю Тампль, № 20», — повторял он, как сказочное заклинание.

Натан держал совет с сестрами. И, уладив все дела, отвез Ирэн в Вену — к жениху, ставшему мужем. Отпраздновал там веселую свадьбу. Сидя рядом с Ирэн, пожалуй, самой близкой к нему из сестер, представлял, как бы тут сидели папа Наум и мама Лия. Что бы говорили, как бы смеялись, как танцевали. Это было и хорошо, и грустно, но с некоей совершенной иной, новой печалью, спокойной и светлой.

Вернувшись в Броды, уж и сам засобирался всерьез. Нужно было ехать с Ривкой в дальний путь, через Русланд, в Вильно. Это ей — в Вильно, а ему еще дальше — морем во Францию. Дела были улажены так, что все лавки, кроме той, которая в Олельках, продали, так же, как и всё, что осталось после пожара в фольварке с большим земельным участком. Полученные деньги в точно посчитанных долях поделили между наследниками. Отдельная история с Кариной. Домик для прислуги решено было оставить за ней, вместе с небольшим кусочком земли, идущим от него к реке. Чтобы избежать всевозможных исков и претензий, оформили это как купчую по цене в несколько раз, ниже обычной (minimum minimorum).

Перед отъездом Ривка и Натан прощались с Кариной по отдельности, поскольку у каждого были свои особые секреты и воспоминания. Потеря и сопровождающая ее боль состарили их учительницу и гувернантку. Казалось, что часть души Дитриха вместе с его сединой и морщинами перешла на нее. И снова случилась неожиданность. В какой-то момент разговора, когда казалось, что всё, и смешное, и грустное, уже выговорено, Карина вдруг проговорила с торжественностью: «А теперь — святое и важное». Она должна была исполнить последнюю волю мужа. Тот завещал Натану самое дорогое, что у него было (после Карины, разумеется): особый обоюдоострый нож, чуть ли не дамасской стали, добытый им в какой-то войне.

Как странно — Дитрих с мальчиком столько раз отрабатывали бой на ножах и деревянными обманками, и железными ножами, но ни разу за всё это время старик и словом не обмолвился о своем любимом предмете. Натан с большим волнением всматривался в поданный ему нож — изящный, тонкий, легкий, украшенный диковинными узорами и вписанной в них вязью арабских слов. Оказалось, что старый солдат считал этот чудесный предмет едва ли не продолжением себя самого и называл его Дици (то есть кратким именем от Дитриха). Раньше к ножу полагались особые ножны, позволявшие незаметно крепить его к повседневной одежде и быстро из нее доставать. Однако ножны истлели в сыром подвале, куда их неразумно засунула Карина. Она призналась Натану и в другом грехе: когда Дитрих не видел, она позволяла себе использовать нож для кухонных дел. Уж больно он был хорош и ловок в обращении, так что просто приятно держать в руках, не говоря уж о том, чтобы что-то им делать.

Право же не знаю, нужно ли рассказывать, что именно случилось далее. Ну, ладно, расскажу… Почувствовав себя героем некоего рыцарского романа, Натан повел себя несколько по-детски. Встав на одно колено, он принял дамасский нож обеими руками. После чего поднялся и спрятал его в карман штанов. И уже через несколько шагов ощутил, что тот прорвал его карман и чувствительно порезал ногу. После чего нож был вновь изъят на поверхность, завернут в грубую холстину и перевязан веревкой. Зато Натаном был получен незабываемый урок, что сия вещь не терпит детского подхода, а нуждается в исключительно серьезном отношении.

Но вот все прощения окончены, все слова сказаны. И они с Ривкой отправились в путь до Литовского Иерусалима. Ночевали в еврейских постоялых дворах. От одного до другого довозили еврейские возницы — балагулы. С непривычки эта дорога казалась тяжелой, возможно, не легче, чем до Иерусалима настоящего, посуху — нестерпимо тряская, в дождь — зыбучая. Легче было разве что на самом подъезде к Вильно. Да еще на исходе первой половины пути, на отрезке Домбровица — Пинск, оказалась хорошая старая дорога, ухоженная «литовка», как ее здесь называли.

Домбровица запомнилась Натану и по другой причине. У балагула что-то приключилось, отчего он, с уже загруженными пассажирами, вынужден был подъехать к почтовой станции и там задержаться. Отправление всё затягивалось, и к их карете подошла рутенская девочка лет десяти-двенадцати. Прехорошенькая — с волнистыми темными волосами, большими карими глазами, по-античному точенным подбородком. И не сказать чтоб она была так уж похожа на его младших сестер. Но в чем-то — неуловимо — такая же. Глядя на нее, Натан почувствовал, что начинает плакать (ох, не прошло бесследно чтение неимоверного количества сентиментальных французских романов). Вот просто плачет, не понимая почему, и не может остановиться. Наконец карета тронулась, неторопливо, переваливаясь с боку на бок. А девочка всё бежала и бежала за ней. И почему-то махала рукой, глядя ему прямо в глаза и тем самым не давая Натановым слезам застопориться.

Другое сильное впечатление, столь же яркое, но менее душевное, случилось на полпути между Пинском и Вильно, в городке Здзецеле. После тряской дороги и скромных хаток удивительно было наблюдать за окном кареты столь роскошный дворец. Когда Натан спросил: «Чей?» — ему ответили, что князей Радзивиллов. Сразу вспомнились Радзивиллы, зеркальные милым Бродам по ту сторону границы. Но на сей раз слез не было. А появилось — впервые! — удивительное чувство, которое позже будет еще не раз. Что не только Б-г един, но и Мир един, всё связано со всем. И чередой невидимых связей всё, что ни на есть в нем, соединено и с твоим родным местом.

Дорогою следить за новостями было некогда и незачем, а узнать их — неоткуда. Но зато когда уж прибыли в Вильно, то они обрушились — все разом. Оказывается, Наполеон бежал с Эльбы, высадился на побережье и за три недели достиг Парижа. Было это еще 20 марта. Сделав сие, Бонапарт снова стал императором. Франция же — империей. И это, конечно, делало все имевшиеся планы Натана Горлиса чрезвычайно зыбкими, а то и рискованными. Он хорошо помнил, что муж тетушки Эстер — офицер, причем именно наполеоновский офицер. И кажется, даже из гвардии! Если же верить европейской прессе, ветераны императорской армии встретили возвращение узурпатора с большим воодушевлением.

Впрочем, что нам до прочих ветеранов, главнейшим был вопрос: как к этому событию отнесся именно супруг тетушки Эстер (чтобы не дразнить еврейских родственников, она даже имя его в письме не называла)? Не менее важными для Натана были и иные вопросы европейской политики. Надолго ли пришел Наполеон, навсегда ли? Будет ли новая война, о чем говорили многие (да почти что все)? А если будет, то сколь долго и кто в ней победит? Возвращаясь к началу — какова будет роль во всем этом мужа тетушки Эстер и ее самой? В конце концов, выживут ли они в этой вновь начавшейся кутерьме?

Разумеется, у Натана появлялись мысли бросить всё и вернуться домой в Броды. Но в этом было такое неприкрытое малодушие (после всех-то возвышенных прощаний, расставаний, пожеланий), что упрямому молодому сердцу было категорически невозможно согласиться с таким решением. Другой вариант заключался в том, чтобы остаться в Вильно и при поддержке местных родственников начать свое дело. Некие средства для этого у него были (понятно, что брать деньги в дальнюю дорогу, да еще через Русланд, довольно рискованно, так что свою долю наследства Натан перевел в Бродах в именные векселя). Но проблема в том, что виленские Горлисы, люди, в сущности, хорошие и по-родственному внимательные (тем более что Ривка тут всем приглянулась), были от него очень далеки. Достаточно сказать, что само слово «гаскала» являлось для них ругательством, и довольно злым. В их присутствии Натану, дабы не обижать, приходилось скрывать свои подлинные мысли и чувства, как мы помним, довольно вольтерьянские.

Меж тем время шло. На благословенной земле Лиетувы зазеленели деревья, кусты, травы. Весна вступала в свои права. А вместе с ней вступал в свои права и император Наполеон. Писали, что он готовится внести изменения в Конституцию, отчего власть его должна была укрепиться еще больше. Так что же, получалось, что это навсегда?.. И Натан решил, что нужно собираться в дорогу.

Тем более что и безо всякого Наполеона мирно соседствовать с ортодоксальными виленскими Горлисами становилось всё труднее. Впрочем, и ссориться с ними, обижать да обижаться тоже не хотелось. Аккуратно, насколько можно, Натан сказал им, что планирует продолжить задуманное путешествие. И потому просит подсказать, как ему добраться до порта Мемеля (любопытно будет оглядеть сей град, во время войн бывший прусскою столицей). И как там быстрей будет найти тамошних Горлисов.

Увы, нам, слова эти, сказанные вежливо и спокойно, прозвучали грубостью. Похоже, виленские родичи уверили себя в том, что благовоспитанный юноша забыл все прежние глупости про далекий Париж, рядом с которым, кажется, пылают врата ада (нечто подобное тут говорилось и про Мемель, в коем, правда, врата эти несколько поменьше). Что он так воодушевлен всем увиденным в Ерушалаим де-Лита, что и помыслить не может о существовании где-либо еще, кроме как здесь. И вот — получите…

В возникшей паузе, тянувшейся нестерпимо долго, Натан вспомнил правила, преподаваемые Кариной на уроках по этикету (на самом деле, не чисто аристократические, а довольно универсальные). К примеру — в любой ситуации нужно вести себя спокойно, с достоинством, без суеты. (Интересно, но в Бродах о том же издавна говорили короче — «швицать не надобно», что, впрочем, лишний раз подчеркивает общеприменимость подобных норм.) И действительно — пауза, казавшаяся бесконечною, таковой не стала. Старший из местных Горлисов сказал, что узнает о ближайшей оказии в Мемель и накануне поездки подготовит весточку прусским родственникам, на каковой укажет их же адрес.

Натан особо отметил про себя, как было сказано «родственникам». С одной стороны, с долей уважения, потому что, как бы то ни было, а всё же кровно близкие люди, на которых в случае чего можно положиться. Но, с другой — с не менее ощутимым неприятием, как о людях, не вполне оправдывающих возложенные на них надежды. И тогда бродский Горлис с радостию подумал, что с мемельскими родичами, пожалуй, общаться ему будет полегче… На окончание разговора он сказал, довольно неожиданно, обращаясь как бы ни к кому, но одновременно и ко всем: «А еще я очень море люблю. Хотя никогда и не видел». Повисшая, было, пауза разразилась, как небо в духоту, громом, только смеховым. (Натан отметил для себя — на будущее, поверх всякого этикета, — какой это хороший прием выхода из неловкой ситуации. Сказать нечто наивное, искреннее, трогательное, касающееся сути разговора не напрямую, а опосредованно.)

Общаться с мемельскими родичами действительно было проще. Правда, когда они начинали подшучивать над религиозной истовостью виленских Горлисов, Натан разговора не поддерживал, предпочитая лишь держать на лице несколько смущенную улыбку и слегка покачивая головой, ни вправо-влево, ни сверху-вниз, а этак — по диагонали. Так что и не разберешь, что сие значит: ни «да» ни «нет».

Что касается дела, то Натану было предложено два варианта отбытия во Францию. Оба — до Гавра. Один — прямой рейс, который обойдется значительно дороже. Второй — совсем дешевый, поскольку крайне неудобный. К тому же в компании, осуществлявшей второй рейс, у мемельских Горлисов имелась небольшая доля, так можно было говорить еще и о скидке. Но главная причина низкой цены была не в этом. Это был рейс вроде как каботажный (что означает плавание вдоль берега, «от мыса к мысу»), но в то же время дальний. И потому осуществлялся на большом корабле с объемными трюмами. В итоге дорога до Гавра получалась очень уж околичной, поскольку будет много заходов в разные порты, с погрузкой, а равно и разгрузкой в каждом из них. «И что же это за порты?» — с некоторой дрожью в голосе спросил Натан. Старший из мемельских Горлисов, любивший во всем точность и определенность, пошел за бумагами. И, вернувшись с ними, огласил полный список портов, куда планируются заходы: Мемель — Либава — Видава — Рига — Аренсбург — Ревель— Санкт-Петербург — Гельсингфорс — Або — Стокгольм…

Тут мемельский Горлис прервался, дав пояснение, что по южному побережью Остзее (то бишь Балтийского моря) ходит другое судно той же компании, отправляющееся из Кёнигсберга. Да, так что там у нас было? Стокгольм. Ну, после него заходов в порты, погрузки-разгрузки будет уже поменьше.

…Стокгольм — Мальмё — Копенгаген — Христиания — Роттердам — Антверпен — Лондон — Кале — Гавр. Ну а там по Сене до Парижа рукой подать. Не без доли бахвальства Горлис-старший также сказал, что может назвать примерную прибыльность сего рейса, а также долю от выручки, ожидаемую именно им. Натан же вежливо ответил, что не смеет утруждать родственника поиском таких подробностей. Тогда мемельский Горлис голосом, отчасти извиняющимся, согласился, что, конечно, долго и неудобно — а если человек морской болезни боится, то вообще ужас — но зато очень-очень дешево. «Ничего, я потерплю», — произнес Натан с той же приглушенной интонацией… Но при этом он с трудом сдерживал рвущийся из горла крик радости.

Он, кто целый год отвечал за ведение дел сразу в нескольких семейных лавках. Он, кто читал кадиш за родителей на их могилах. Он, отвозивший младших сестер в приемные семьи, а старших — к женихам. Он, казалось бы, серьезный взрослый человек, испытывал сейчас невероятный, небывалый восторг мальчишки, которому, предъявив карту с интересным, но условным маршрутом, тут же, следом, пообещали показать всё то же, но уже воочию. Правда, Горлис совершенно не знал, что такое «морская болезнь» и боится ли он ее. Но хотелось верить, что нет.

И она вправду не помешала. На корабле при всякой погоде и любой качке, что килевой, что бортовой, он чувствовал себя великолепно. Так что морское путешествие Натана вышло преинтереснейшим, с некоторыми весьма любопытными событиями. Но говорить о них здесь не будем. Во-первых, из экономии места, а во-вторых, чтобы не портить хорошую историю беглым пересказом. Уж как-нибудь после…

Если же взглянуть на происходившее со стороны и чуть сверху, то это выглядело парадоксально. В Европе по всему периметру Франции, да и в ней самой, то там то тут вновь вспыхивали, горели или тлели очаги войны. А тем временам некий торгово-пассажирский корабль спокойно ходил от одного до другого российского порта, а позже — шведского, датского и прочих, перевозя пассажиров, товары, почту. Войну же обсуждали в одном ключе: ну как, можно уже идти в Северное море или обождать (сбивая тем график и входя в убытки), поскольку английские фрегаты, стерегущие передвижение наполеоновского флота, будут мешать спокойной торговле? Как бы там ни было, а в начале июля, когда корабль вышел в Северное море, было уже безопасно. И очевидно, что для Наполеона всё кончено. А торговля — она вечна.

Высаживая Натана в Гавре, капитан корабля в качестве благодарности за помощь, оказываемую юношей при оформлении документов, подсказал, как лучше и дешевле добраться до Парижа по Сене. А также дал совет поистине бесценный: ни с кем и ни при каких обстоятельствах не говорить о политике. Совсем! Франция сейчас, как растревоженный улей. Ненавидящих Людовика XVIII не меньше, нежели ненавидящих Наполеона. Победил (пусть и чужими штыками) Бурбон, а не Бонапарт. Однако нигде не можно знать, на чьей стороне будет перевес в каждой отдельной таверне, закоулке, борделе. И цена за не вовремя сказанное неаккуратное слово может оказаться самой дорогою. По пути к тетушке Эстер Натан имел несколько возможностей убедиться в правильности данного ему совета.

Часть IV

О внезапностях разного рода в жизни, смерти и в любви

Глава 16,

в коей новость об отставном императоре доходит до Одессы и, кто бы мог подумать, оказывается весьма важной для Горлиса

Настал четверг. Ровно неделю назад к Натану приехал Афанасий и рассказал о странной смерти, произошедшей в Рыбных лавках. Непростая история, однако ж дело движется…

А еще четверг — важный рабочий день в трех учреждениях, где трудится Натан.

Сегодня он постарался отработать поскорее. Но в Австрийском консульстве, вопреки этому стремлению, пришлось еще подекламировать Новалиса и отдельно уточнить, что поиск библиофила Гологордовского результатов пока не принес. В русской же канцелярии на лишние разговоры не отвлекался и дела сделал быстро. Но наибольшая неожиданность ждала Натаниэля во Французском консульстве, точнее, в газетах, пришедших со свежей почтою. Горлис бегло просматривал их, делая пометки для аналитической записки.

И вот в одной из газет он наткнулся на заметку, в которой была новость, заключавшаяся в отсутствии чего-то нового. Но именно она и именно сейчас оказалась для Натана чрезвычайно важною. В заметке говорилось, что бриг L’Inconstant, известный тем, что в начале «Ста дней» доставлял узурпатора Бонапарта с острова Эльба в пределы Французского королевства, по-прежнему находится в порту Тулона, ожидая решения своей участи: быть восстановленным, чтобы вернуться во флот, или же порубленным на доски в доке, чтобы стереть еще один носитель воспоминаний о кровавом авантюристе, «корсиканском чудовище», принесшем столько бед Франции и всей Европе.

Бриг L’Inconstant! Сразу же вспомнилось это слово — набитое деревянными буками на доме на Средних Фонтанах, вырезанное на кресле, с которого открывался замечательный вид на море из ракушняковой ниши. А ведь и тогда Горлис вспомнил о Наполеоне. Но сам же прогнал от себя эту мысль, посчитав ее слишком юношески восторженной. Однако об историческом бриге с таким названием тогда не припомнил. Не мудрено: после второго и уж последнего — окончательного, полного — поражения Бонапарта говорить об этом корабле не любили. Так что сие название из памяти совершенно выветрилось. И сам собой, без этой заметки, Натан не вспомнил бы его, столь малозаметным было оно под частым градом других событий, столь глубоко, надежно было погребено под множеством другой информации.

Но ныне сей факт многое подсвечивал иным, особым светом. Значит, перед Гологуром-Гологордовским всё же маячил образ Наполеона. В самом прямом смысле «маячил». Был путеводным лучом, указывал величественный путь, как мнилось «дворянину из Рыбных лавок», верный, сиятельный. Теперь также с большим основанием можно было предполагать, что означает число 100 000.

С легких уст графа де Шаброля об этой попытке Бонапарта, который, в 1815 году бежав с Эльбы, попытался восстановить величие Империи и свое собственное, стали говорить Cent-Jours, то есть «Сто дней». А еще те несколько месяцев власти называли Vol de l’aigle, то бишь «Полет орла». И вот Гологордовский, сидя в природном кресле из цельного срубленного им дерева, в ракушняковой нише, «орлином гнезде», величественно возвышающемся над морем, чувствовал себя таким же орлом, местным Наполеоном, готовящимся бежать из своего варианта «узилища на Эльбе». Но он надеялся, что его начинание будут ждать не «сто дней» власти и славы, но «сто тысяч дней». Примерно этак 270 лет, длинный срок, уходящий за пределы человечьей жизни…

И вновь Натан почувствовал некое магическое, магнетическое прикосновение к душе погибшего. Ведь это и ему близко, как и почти что каждому юноше в Европе. Разве он сам не хотел похожего, не совершал подобного? Разве не был его отъезд в Париж из родных милых Брод наивным детским, но столь же возвышенным вариантом «Полета орла»? А далее французская столица с тетушкой и дядюшкой, с надежной спокойной жизнью, тоже стали скучны, тесны. И он отправился в Одессу, как Наполеон в Египет. Зачем? «Делать вермишель»? О, нет же, это была лишь хорошая теплая фраза, дававшая ему связь с прежней жизнью, с семьей, с ушедшими родителями. В Одессу же он отправился за новой жизнью, за славой, за своей персональной маленькой империей. Горлис никому ранее в сём не признавался, кажется, даже и себе, но сейчас вполне это осознал: почему он взял во Франции имя Натаниэль и вписал его во французский паспорт? Имя, полученное с рождения — Натан, — стало казаться слишком простым и коротким, не таящим ни загадки, ни будущности. А в Натаниэле были и то и другое — тут пока до конца его произнесешь, столько надумать и представить успеешь. К тому же Натаниэль и Наполеон были странно созвучны. Не настолько, чтобы этим заинтересовались бурбонисты, но всё же достаточно ощутимо…

Вынырнув из глубинных размышлений, Натан решил, что срочно, сей же момент, должен отправиться к Степану, чтобы отзеркалить в нем надуманное и прочувствованное. Взял извозчика, который отвез до кочубеевского хутора на Молдаванке. Но что-то ему везти перестало. Степан, большую часть времени проводивший в работах на земельном участке да в майстернях, на этот раз должен был взяться за иные дела. Вообще-то у них с братом было такое разделение труда. Васыль руководил воловьими упряжками и возницами, которые перевозили пшеницу из магазинов-амбаров в порт. Степан же больше работал по починке транспорта, а также на земле и в саду, выращивая свежее на базар и руководя шелкопрядным тутовым хозяйством (тут ему помогала Ярына). Но вот Васыль, серьезно простудившись, остался дома. И Степану пришлось самому поехать на телеге с волами, чтобы перевозить пшеницу да еще руководить погрузкой-разгрузкой. Натан узнал у занемогшего Васыля, в какие магазины отправился работать брат. Оказалось — на Карантинной балке, но — внимание! — со стороны Польской, а не Карантинной улицы. Взяв пролетку, махнул туда. Но и там Степана не оказалось. Уже в порту. Опять взял ямщика, обещавшего довести «недорого и быстро, как на крыльях». «Да уж, именно что «на крыльях», ибо се есть мой вариант “Полета орла”», — самоиронично думал Натан, въезжая в порт. Но там всё же настиг Кочубея. Тот руководил погрузкой, а это дело серьезное, так что время для разговора было не самое удобное. Но, потратив столько сил — и денег — на разъезды в поисках важного собеседника, было бы слишком обидным не поговорить.

Так, на ходу, урывками, Натан рассказал про Гологордовского и про то, что Степанова задумка с поиском дворянина в Австрийском консульстве сработала! Теперь уж можно сказать наверняка, ну, или почти наверняка: торговец Гологур и дворянин Гологордовский — одно лицо. Документы, найденные Дрымовым в полицмейстерстве, этого не только не опровергают, но работают на подтверждение версии, снова-таки не наверняка, а лишь опосредованно. Тем важнее будет узнать, какую информацию раздобудет про Гологордовского Вязьмитенов, который, безусловно, уже отправил запросы как во все соседние канцелярии, так и в столичную — в Санкт-Петербург. Кочубей с большим интересом впитывал информацию, досадуя на дела, которые его отвлекают. Напоследок Горлис сообщил также о бриге L’Inconstant, имя которого помогает прояснить суть надписей на среднефонтанском хуторе: Inconstant на доме и Inconstant. 100 000 на кресле.

Пока рассказывал, погрузка и закончилась. Степан произвел все денежные расчеты, расплатился. И решил, что может теперь со своими волами и приятелем отдохнуть в тени, образовавшейся от утеса. А заодно спокойно, в удовольствие, под трубочку, поговорить с другом-товарищем.

— Ну, що, Танелю, важные новости. Всё до ладу, — сказал Кочубей, выслушав рассказ товарища. — Теперь и ты послухай. Мне тоже есть про что рассказать…

— Про Спиро?

— Вгадав. Про него сáмого, Спиридона Тримифунтского. — Степан слегка улыбнулся, поминая прошедшее, но далее не стал отвлекаться. — Греки отказывались говорить о встрече. И слухать не хотели. Но вот сегодня прибыла через одного казака весточка от Спиро. Предупредил, встреча имеет быть завтра вечером. Но на особых условиях тайности. Ну, как с тобой было. Завязанные глаза, крытая карета. Ну то таке…

— Постой, а когда это было? С утра или попозже?

— Не с утра… Как раз перед твоим приездом в порт.

— Перед самым приездом?

— Ага.

— Прелюбопытно. Возможно, на это повлияла моя информация про Гологура-Гологордовского. Греки опасались, не будет ли чего-то враждебного им. Потому Спиро не хотел с нами общаться. А тут, увидев, что дело пошло по польскому следу, согласились.

— И я так думаю. А кроме того, может, их еще что-то, касательно ляха гологуровского…

— Гологордовского.

— Ну, да… Гологордовского… Что-то их отдельно беспокоит. Того они хотят нам отговориться, зная, что так оно швидче дойдет до здешних русских канцелярий.

С моря повеяло свежим ветром, даже прохладным. Тут уж захотелось на солнце выйти, погреться. Это ж когда в делах, в работе, в разъездах, то жарко. А когда смирно сидишь или стоишь, то холодно, особенно у моря. Всё же весна только началась — и это в Одессе коварное время. Вон Васыль крепко занемог…

Натан со Степаном вышли для продолжения разговора на солнечное место.

— И с хлопцами нашими я поговорил.

— Теми, что на Кубань ехать не хотят?

— Ага. Цікава така історія. Многие рассказывали, что какой-то лях сулил им золотые горы за переезд в Буджак.

— Это где? Южная Бессарабия?

— Так. От Днестровского озера и до Измаила.

— И что же тот таинственный лях им обещал?

— Говорил, будет там что-то для них. Но не Сечь, не паланки, а иная форма реестрового казачества.

— Хм-м, интересно. Что ж именно?

— Казаки больше ничего не сказали. И с ляхом, как я понимаю, недолго говорили.

— Почему?

— Поляки нынче в беде. Потому присмирели. Хотя о былом помнят. И иногда заносятся. Они ж, правду кажучи, воины хорошие. Но нашим с ними трудно общаться по войсковым делам. Веры не хватает, доверия. У нас к ним. Да и у них к нам…

А на солнце да у самой воды было совсем хорошо. Парусники, стоящие на внутреннем и внешнем рейде, как бы скрепляли воедино свинцово-синюю морскую воду и голубое небо. Да еще по высокой голубизне плыли от самого небокрая пышные бело-серые облака, похожие на те же паруса, только на ходу корабля, тугие от ветра. Опять настало одно из тех мгновений, когда говорить не хочется, а хочется лишь созерцать, вдыхать, вкушать Божий мир и беспечально радоваться своему в нем присутствию.

Наконец Степан прервал молчание, пыхнув трубкой:

— И знаєш, Танелю, что я еще надумал…

— Расскажешь — узнаю.

— Вспоминаю про обрывки бумаг обожженные, что мы с тобой разглядывали.

— Да-да, помню. Давно мы их не толковали наново. И что ж, у тебя какая новая версия появилась?

— Ага. Когда я хлопцев наших слушал, про реестровое казачество от Днестра до Измаила, то вспомнил про обрывок бумаги «ство Из». Мы там всё за библейский Израиль думали.

— А ты, наверное, на нынешний Измаил намекаешь?

— Так. Что ежели это означает «Генерал-губернаторство Измаильское».

Тут Натан задумался прежде, чем ответить.

— Мысль про Измаил — хорошая и может оказаться точною. Вот только «Генерал-губернаторство Измаильское» — странно сие.

— Чего ж так?

— Край этот, недавно завоеванный, уже имеет канцелярское оформление. Но, кстати, да — не совсем понятное. То ли Область Бессарабская, то ли Губернаторство Бессарабское с главным центром в Кишиневе. Туда сейчас все отделы переводят потихоньку.

— Ну, так что ж странного? Как раз правильно получается. Ты знаешь, совсем недавно, при Ханской Украине, как только наши земли по сю сторону Днестра не звались: и Едисан, и Ганьщина, и Татарская Волощина, и Кочубейская Татария (последнее, признаться, мне наиболее по нраву). А теперь, когда Московия захапала, так она всё проглоченное под себя ломает, утряхивает. При том такого накручивает: Едисан у ней стал Одессаном, но в женском роде; кусок Молдовы-княжества — Бессарабской областью. Отчего ж им не придумать в Буджаке «Губернаторство Измаильское»?

— В Русланде, конечно, всякое быть может. Но тут… Менять название Бессарабской области и переводить его администрацию прямо на границу с турками, в Измаил — неразумно, опасно. Делить же нынешнюю область надвое, вычленив из нее еще и Измаильское губернаторство, тоже странно — больно мелкими будут оба.

— Так, Танелю… где-то так, — вынужден был согласиться Степан.

— Но вот эта мысль, что в «ство Из» вот это «Из» означает нечто измаильское, полезна. Вот только чтобы начальное «ство» могло значить? «Губернаторство», думаю, не подходит, но что тогда — «общество», «товарищество»?

— А что, ежели «Княжество» или «Крулевство»? — как бы с улыбкой, но почти всерьез спросил Кочубей.

— Ну, ты, Степко, загнул! Какое еще «Княжество» или «Крулевство», если мы даже от «Губернаторства» отказались?

— Ой, Танелю, плохо ты ляхов знаешь. У шляхтича думки высокие! Да, «Губернаторство» не подходит, а «Крулевство» может оказаться в самый раз. Или «вице-королевство», если Vice Roi вспомнить.

— А что — интересная мысль. Даже очень интересная. И важная тем, что связывает логически два обрывка, — отметил Натан.

— Ага. Лях порою как раз потому хороший воин, что хочет невозможного. Это у нас такая казацкая приговорка была. Но она с продолжением. По той же причине лях часто и плохой вояка — когда хочет совсем уж невозможного.

Отталкиваясь от последних слов Кочубея, Натан постарался припомнить поляков, с которыми ему и его отцу приходилось общаться в Галичине. Но решил, что не сможет соотнести Степановы слова со своим опытом. Мал тогда был, не всё из происходившего понимал во всей полноте, по-взрослому. Попробовал вспомнить поляков, с коими уже тут, в Одессе, общался. Но и здесь выходит не вполне корректно. Тут у них со Степаном из семьи Кочубеев взгляды, углы зрения совершенно разные: цивильное общение, торговля — и войсковый опыт.

С тем и расстались, поскольку Кочубей, имея другие дела, торопился. Напоследок договорились, как встретятся завтра вечером, чтобы ехать к Спиро.

…Эх, если бы знал Натан, сколько — и каких! — событий будет у него до завтрашнего вечера. Впрочем, если б и знал, разве бы это что-то изменило…

* * *

У dolce Росины этим вечером был спектакль. Но идти в театр не хотелось, лучше после спектакля попроситься к любимой. О театре не моглось думать, поскольку голова гудела, как растревоженный улей. В ней роилось столько мыслей и чувств, что воспринимать что-то еще Натан был просто неспособен. Хотелось покоя. Потому, зайдя домой, наскоро перекусив и переодевшись потеплей, пошел вновь к морю, на свое любимое место налево за Военною балкой. И вопреки обещанию, данному себе же, не засиживаться на берегу допоздна, не мог заставить себя уйти, пока совсем не стемнело. Впрочем, на сей раз путь на Гаваньскую улицу был спокойным. Дици и Жако, которые держал наготове, не пригодились.

Подходя к своему дому, Горлис не терял бдительности. Благо, луна выглянула из-за туч. Правда, была она совсем молодая, растущая, но кое-что разглядеть можно. К примеру, что кареты на его Гаваньской улице нет, всё чисто. Минуя Казарменный переулок, глянул, что там. Карета была, но она стояла довольно далеко, напротив дома Австрийского консульства, что естественно. Возможно, у кого-то там какое-то срочное дипломатическое дело. Окна сестер артисток были темны. Что ж, нужно идти домой.

Однако тут месяц, и без того узкий, сокрылся за облаками. Впрочем, путь домой, пусть и на ощупь, на ослеп, был хорошо известен Натану. Он зашел внутрь своего квартала и направился к дому бодрым шагом. Но вдруг — насторожился! Вроде бы тихо, не видно ничего опасного, но Горлис был начеку, по-прежнему держа наготове тяжелую трость от дядюшки Жако, а также верного Дици. Он приглядывался, принюхивался. И ощущал, явственно чувствовал тревогу, буквально разлившуюся в воздухе. Появилась мысль, что с такими предчувствиями не стоит пробовать открыть дверь, а лучше выбраться на улицу да пройти до Дерибасовской. Там хоть слабые, но всё же фонари с плошками. И если ощущение опасности не исчезнет, ежели кто-то станет его преследовать, можно будет по освещенной Дерибасовской дошагать до новой Гауптвахты, что на углу — по другую сторону Преображенской улицы.

Глава 17,

страшная, поскольку наш герой становится свидетелем убийства и едва-едва не оказывается еще одной жертвою

Но этим планам, предусмотрительным и, безусловно, правильным, не суждено было сбыться. Когда Натан развернулся и пошел прочь от дома, на него напали — сразу человек пять, кажется. Во тьме они не видели, что он вооружен. Потому первый же напустившийся был ранен — верный Горлисов Дици успел полоснуть бок нападавшего. По сдавленному, почти что проглоченному восклицанию (опытный человек в таком деле шуметь не смеет) — Kur-r-rwa! — не трудно догадаться, кто это был. Еще двое магнатских гайдуков получили удар Жаком, уже менее чувствительный, на отлете, поскольку набросившиеся успели отступить. И всё же положение Натана оставалось тяжелым, почти безнадежным. Четыре с половиною противника, а он — один. Что ж делать — может, вступить в переговоры? Должно быть, это посланцы от Понятинских, ну, так пусть скажут что-то, объяснят. Зачем же зря бить и резать друг друга? Но гайдуки — не дипломаты и не лакеи, они не умеют объяснять и вести переговоры. Со спины на Горлиса набросили дерюжку, длинную да широкую. И пока он не успел искромсать ее ножом, ловко спеленали его. После чего отобрали оружие, вновь всунули кляп в рот и завязали глаза. Послышался звук подъезжающей кареты.

Merde! Кажется, она ехала со стороны Казарменного переулка. Да эти дозволенные властями панские разбойники всё предусмотрели. И даже карету поставили так, чтобы не вызвать подозрений… Его быстро запихнули в карету и повезли, понятно куда, ясно к кому, периодически награждая тумаками не только обидными, но и довольно болезненными. Однако били так и по таким местам, чтобы не оставлять следов. По дороге гайдуки отрывисто переговаривались на польском, перевязывая раненого приятеля.

А Натан тем временем думал, что он недооценил решимость магнатки Понятинской. Обнаружив фамилию Гологордовского и сделав ее общеизвестною, он, видимо, оскорбил ожидания пани Стефании. Что ж, теперь может быть худо. Людям, богатым и влиятельным настолько, закон не очень-то писан. Вот если представить, что его сегодня убьют да где-то упрячут, то кто, что и где сможет доказать? Никто и ничего. Французское консульство, конечно, будет крайне недовольно исчезновением подданного Королевства. Но правдивая русская генерал-губернаторская канцелярия, в свою очередь, подчеркнет, сколь высоко ценила верную службу господина Горлиса. Следом же выразит надежду, что с ним ничего плохого не случилось, что он уехал куда-то по неким срочным делам… Ага, в гости к макабрическому[34] майору, владельцу хутора на Средних Фонтанах…

Но нет-нет, нельзя впадать в отчаяние: судя по тому, что его захватывали аккуратно, без ранений, да сейчас бьют бесследно и не так уж больно, команда была доставить пред очи ясновельможной невредимым. А там уж и от него зависит, как выйти из этой ситуации.

Из кареты Горлиса доставали намеренно грубо, так, чтобы он везде, где можно, ударился головой и другими частями тела. Натан же, запелёнутый в ткань, и уклониться ни от чего не мог. Но опять же — волочили не столь сильно, дабы следы остались, а просто слегка вымещали досаду за сопротивление и ранение товарища.

Хлопнули одни двери, другие, третьи. Натана завели в залу или комнату, судя по запаху, кажется, ту же, что и в прошлый раз. Распеленали, усадили в кресло, крепко привязав руки к подлокотникам. Кляп во рту оставили. А повязку с глаз сняли. Да, всё так — это была та же комната, где несколько дней назад с ним говорила Стефания. Гайдуки оставили его одного, а сами вышли, прикрыв дверь. Ничего не оставалось, как только ждать.

Видимо, сейчас сюда из какой-то другой двери, а не той, что за его спиной, войдет Стефания. И начнет его допрашивать. Причем не так милостиво, как в прошлый раз. Будет бить, хлестать, колоть, резать? Кто знает, а вдруг она столь же жестокосердна, как та русская помещица, умучившая полторы сотни крепостных? Натан читал о ней в одной познавательной и преинтересной австрийской книжке о нравах в России. Как же ее? Saltytschicha! Достигнув успеха, вспомнив имя, Горлис чуть успокоился. Несколько раз повторив это имя мысленно, понял, что произносит его по-немецки, а как оно по-русски звучит, никогда и не слышал. «Зальтычихя». Как-то так, наверное. Или как? Эти размышления чуть отвлекли Натана, тем самым облегчив душу, сделав его нынешнее положение более терпимым.

Но на самом деле оно оставалось всё столь же незавидным. И когда в тревожном ожидании прошло еще какое-то время, тягостные мысли о пытках вновь начали одолевать. И снова припомнились поучения Дитриха и Жако, как терпеть боль. Но те говорили, в основном, о бое, драке. А в наличествующем положении полезней были рассказы Видока, учившего, как претерпевать палаческую работу, пытки. И как не впадать в нервическую ажитацию, ожидая их… Попробовал вырваться из пут. Нет, бессмысленно, связан крепко людьми опытными. Тогда Натан начал оглядывать комнату — выискивая, откуда может появиться польская Saltytschicha. Ага, вон там, в правом углу за тяжелыми дорогими шторами, скрывается, должно быть, дверь.

Вдруг раздался шум, какой бывает, когда в соседней комнате раньше говорили тихо, спокойно, что из-за стены и не расслышать, а потом перешли на крик. Причем слова всё равно не слышны, лишь два голоса, мужской и женский. Вдруг крик достиг высшей ноты. И двустворчатые двери, действительно оказавшиеся за шторами, распахнулась.

Глаза Горлиса отказывались верить в то, что он видел, но в комнату вошла… Да нет, не вошла, а ввалилась — Стефания. О боже, что с ней?! Окровавленное платье и нож, воткнутый под левую грудь. Ноги и руки Натана в неосознанном мгновенном порыве рванулись на помощь. Но, увы, он был связан и более того — крепко прикручен к креслу. К тяжелому неподъемному креслу. Стефания же, сделав еще несколько шагов, упала. Кажется, уже замертво. И всё это на его — Натана — глазах.

В первый миг Горлис даже не подумал, что опасность от человека, сотворившего такое, может грозить и ему. Но в следующее мгновение, вглядевшись широко распахнутыми глазами в тень за широкими шторами и в узкую щель меж дверьми, он понял… Он звериным чутьем учуял, что убийца Стефании сейчас решает, не войти ли в комнату, не прирезать ли заодно и Натана? Из горла рвался крик. Но кляп мешал кричать, превращая всё в глухие нечленораздельные звуки. Горлис замычал что есть силы и запрыгал на своем кресле, стараясь произвести побольше шума — должны же эти олухи-гайдуки за дверью отреагировать?

Казалось, что время замедлило, а то и вовсе прекратило свое течение. Натан тем временем с лихорадочной быстротой, производя побольше грохоту, вместе с креслом продвигался спиной вперед к двери, за которой остались гайдуки… А глаза всё так же вглядывались в пространство за шторами, в щель меж дверьми. Видимо, эта отчаянно быстрая реакция на произошедшее его и спасла. Тень за дальней дверью исчезла, и сама дверная створка захлопнулась. Натан же, доскакав до своей двери, вытянулся в струнку и начал биться об нее затылком, не чувствуя никакой боли.

Да что ж они там?.. Ни шороха за дверью, где должны были ожидать, готовые ко всему гайдуки! Но вот дверь наконец отворилась. Точнее, открылась одна ее половина, потому что вторую подпирал Горлис с креслом. Ворвавшись в комнату, гайдуки много чего ожидали увидеть. Но то, что предстало их глазам, оказалось совершенно неожиданным: хозяйка с ножом в груди, лежащая на полу. Они оторопели на мгновение. Но уже в следующий момент раненый гайдук с перевязанным боком побежал за семейным доктором и паном Марцином Понятинским. Остальные же бросились в погоню за убийцей.

Перед Натановым взором продолжала разворачиваться драма, да нет, не драма — трагедия в высокородном семействе. Первым примчался, запыхавшись, врач со своей медицинскою сумкой. Нож, воткнутый слева, был красноречивее всяких слов. Но всё же доктор несколько суетливо проверил пульс, поднес зеркальце ко рту и носу pani. И лишь после этого замедлился в своих движениях, став скорбно неторопливым. Почти одновременно с врачом, но всё же чуть следом, появились охающие да всхлипывающие служанки и горничные. Доктор распорядился принести ткани, панское белье, можно несвежее, то, что для стирки. После чего одним движением вытащил нож из тела и туго перевязал открывшуюся рану, чтобы уменьшить ток крови.

Во время этого действия в комнату вошел довольно молодой аристократически одетый мужчина, как можно было понять, Марцин Понятинский. Он положил ладонь на плечо врачу и, когда тот обратил к нему лицо, сразу понял, что сестре уже не помочь, она мертва. Марцин издал резкий звук, что-то среднее между криком, рыком и всхлипом. Сложил правую руку, как это делают, чтобы перекреститься по-католически. Поцеловал кончики пальцев и передал этот поцелуй губам несчастной сестры. После чего прикрыл ее всё еще широко открытые очи. Опустился в ближайшее кресло, сжав виски средними и указательными пальцами двух рук, а большие пальцы уперев в щеки. И смотрел недвижно на тело убитой.

Так он сидел довольно долго. Тем временем слуги принесли дверь, снятую где-то с петель, бережно положили на нее бездыханное тело и унесли. Служанки же подтерли кровавые следы и тоже вышли. А Марцин всё молчал, прикрыв веки. Потом поднял их и долго, не мигая, смотрел на Натана. Встал, подошел, влепил крепкую пощечину Горлису. Вытер руку об обшлаг костюма. И лишь тогда достал кляп изо рта. После чего — нет, не извинился, а просто проинформировал Натана, что пощечина предназначалась не ему…

В комнату вбежали запыхавшиеся и растерянные гайдуки. Сказали, что догнать убийцу не смогли — тот бесследно исчез в ночном городе. Понятинский не одарил их ни единым звуком, лишь жестом, отчасти брезгливым, показал, чтоб они шли прочь, да как можно быстрее. Но в последний миг всё же смилостивился и удостоил нескольких слов: Trzydzieści biczów. Wszyscy! Rannym — połowa[35].

Гайдуки быстро исчезли, выйдя из комнаты в обе стороны, плотно, но бесшумно прикрыв двери. И вновь установилась тишина. Звенящая тишина, как молвил бы поэт.

Наконец Марцин прервал молчание:

— Пятнадцать тысяч, — сказал он.

Натан молчал.

— Двадцать тысяч.

Натан молчал.

— Тридцать тысяч.

— Что, что вы хотите сим сказать? — произнес наконец Натан, опасаясь, что это счет, который хотят ему выставить.

— Тридцать тысяч тому, кто найдет убийцу сестры, — сказал Понятинский потускневшим голосом.

И тут Натан пожалел, что не помолчал подольше.

Марцин посмотрел на связанные руки Горлиса. Не магнатское это дело — правильней было бы позвать гайдуков, чтобы они развязали. Но брату, только что потерявшему любимую сестру, нынче решительно невозможно было видеть эти тупые рожи. Поэтому он сам пошел к рабочему бюро, нашел на нем бронзовый нож для разрезания бумаги. И направился к Натану. Разумом Горлис понимал, что Понятинский хочет освободить его от пут. Однако малахитовая ручка ножа так ловко и крепко легла в Марцинову ладонь, что казалось: он может ножом и ударить — даром, что канцелярский — в чье-нибудь сердце.

Но нет, Понятинский действительно всего лишь перерезал путы. Для чего пришлось изрядно повозиться, поскольку нож, предназначенный для бумаги, не так остер. И именно это действие помогло установить некий душевный контакт между двумя этими людьми, столь разными. Теперь они могли говорить наравне. Почти наравне. Галичанский еврей — задавать вопросы, а галицкий аристократ — отвечать на них.

Натан не знал титулования Марцина Понятинского, но решил, что в данном случае лучше избыточное обращение, нежели недостаточное. Потому решил обращаться, как следовало по княжескому титулу.

— Ваше сиятельство…

Марцин прервал его, досадливо скривившись:

— Обстоятельства сейчас — не для придворных церемоний. Можешь обращаться ко мне совсем просто — пан Понятинский. Говори, что хотел.

— Понял, пан Понятинский. Позволите ли мне осмотреть нож, коим было совершено злодейство?

Хозяин дома кивнул. Нож был брошен на полу посреди комнаты — на белом листе бумаге, где он оставил следы крови прекрасной pani. Натан взял его в руки вместе с бумагою. Это был обычный боевой нож, кажется, армейский. Какой-нибудь знаток, коллекционер, пожалуй, мог бы сказать, какой именно из армий. Хотя полной уверенности в том нет. Войны, шедшие в Европе так часто, столь долго и с таким количеством разных стран, империй, королевств, курфюрств, всё перемешали. И подобные ножи можно было купить на любом базаре любого города, в том числе и в Одессе. Натан разочарованно вернул нож на прежнее место. Марцин, успевший осмотреть его ранее, другого и не ждал.

— А разрешите спросить, пан Понятинский, с кем могла общаться сегодня или последние дни ваша сестра? Я понимаю, что вы наверняка не знаете. Но могут ли быть хоть какие-то предположения?

— Увы, — Марцин махнул руками слегка, поскольку делать широкие, размашистые движения ему не позволяло происхождение. — Ничего не могу предположить. Стефания была сильной натурой, даже, пожалуй… — Видимо, дальше он хотел сказать, что Стефания была даже слишком сильной и независимой натурой.

Но снова-таки: обсуждать с чужим человеком, да еще низкого происхождения, качества своей сестры было бы неприлично. И он остановился на полуслове, оставляя собеседнику возможность домыслить нужное.

— Понимаю, — ответил Натан тоном, показывающим, что он осознает предложенные условия и далее будет действовать в их рамках. — Следующий вопрос, пан Понятинский, требует более долгого захода. Видите ли, я оказался здесь по воле вашей сестры, второй раз за последние несколько дней. И повод, по которому пани Понятинская изволила сие сделать, может быть важным для поиска ее убийцы.

— Повод… — Тобеседник презрительно скривил губы. — Ты спрашиваешь о поводе, Натан, будто не знаешь его.

— Ну, я могу лишь догадываться, что повод — это мое, точнее наше… наше с одесской полицией и особой канцелярией расследование убийства в Рыбных лавках, жертвой какового стал Ежи Гологордовский. Пан Гологордовский. Видимо, то, что я установил это имя наверняка, и стало причиной гнева вашей сестры. Но я не знаю сего точно. Могу лишь предполагать.

— Твои предположения верны. Стефании стало больно, когда она узнала… И когда все узнали про столь нешляхетную смерть такого замечательного человека… воина… шляхтича, каким был Ежи.

— Я понимаю вашу скорбь. Посмею сказать… — Натан постарался, чтобы дальнейшие его слова звучали не высокопарно, но насколько возможно — искренне, что было нетрудно, поскольку они и вправду шли из сердца. — Занимаясь расследованием, я порой соприкасался с высокими проявлениями души сего человека, шляхтича Гологордовского. Не сочтите это пустым любопытством, ведь для дальнейшего следствия, в том числе для поиска подлого убийцы, мне нужно знать побольше о сём достойном человеке.

Марцин Понятинский кивнул головой, показывая, что признаёт приведенные аргументы весомыми, а форму их подачи — правильной. И начал говорить об убитом дворянине. При этом тон, темп рассказа, весь вид хозяина дома были таковы, что Горлис должен был понять: прерывать говорящего не только невежливо, но и бессмысленно. Нужно впитывать то, что он хочет сказать. А сверх этого — ничего не будет…

Ежи Гологордовский — из небогатой шляхты. Хотя по бабушке и состоит в дальнем родстве с родом Чарторыжских. Тридцати с небольшим лет. Будучи офицером польских легионов, а с учреждением Герцогства Варшавского, союзного Императору Франции, его армии, он участвовал во многих европейских войнах. Обо всем воинском пути Гологордовского Понятинский не осведомлен, но точно знает, что в 1809 году тот воевал против Австрии в австрийско-польской войне, а в 1812-м сражался против России. Получил ранения, но не столь уж серьезные. Потерял малый палец…

Если ранее Горлис еще мог жалеть, что не взял с собою портретного рисунка Гологордовского, дабы показать Понятинскому для опознания, то теперь все сомнения отпали. Свидетельств того, что они, говоря об убитом, имеют в виду одного и того же человека, было более чем достаточно.

…После поражения Наполеона Гологордовский решил взять австрийское подданство, поскольку, будучи в легитимной армии Герцогства Варшавского, никаких законов не нарушал. А право на цесарский паспорт имел как наследник и владелец небольшого поместья в Галиции (рядом с обширными владениями Понятинских). Стефания и Ежи дружили с детства. С год назад Гологордовский объявился в Одессе. У российских властей к нему также не могло быть никаких претензий, поскольку его служба в армии Варшавского Герцогства была законной и достойной. Не говоря уж о том, что в войне 1809 года польская армия была союзницей русской армии Сиверса… Да, итак Гологордовский в прошлом году появился в Одессе. Стефания, оказавшаяся тут же, была рада его увидеть…

Здесь Натан всё же вынужден был изобразить смущение и сказать, что он, конечно, не смеет вмешиваться, но ежели ему нужно вести следствие, то не может ли пан Понятинский сказать…

Марцин понял, о чем речь. И отреагировал на удивление спокойно. Оказалось, что он всё же способен говорить что-то «сверх того».

— Да, — сказал Понятинский, — в юности у Ежи и Стефании была сильная влюбленность. Потом — ссоры, разлуки, примирения. И здесь, в Одессе, отношения оказались столь же неровными.

Высказав всё возможное уважение к польской шляхте и в особенности к высшей аристократии, Натан тем не менее рискнул спросить: «Не мог ли Гологордовский как-то, чем-то семейство Понятинских…» Дальше он замялся, подбирая нужное слово. Но оно всё не находилось. И «дискредитировать», и «шантажировать» звучали слишком резко для утонченного слуха хозяина дома. Но Понятинский был умным собеседником, к тому же немыслимо терпеливым, когда речь шла о расследовании убийства сестры.

— Дискредитировать? Шантажировать? — удивился Марцин, кажется, вполне искренне и уже с некоторым флёром раздражения. — Не потрудится ли пан еврей объяснить чем?.. Когда люди находятся на такой высоте, как Понятинские или Чарторыжские, обычные мерки не подходят. Всё, что бы они… что бы мы ни сделали — хорошо. Или по меньшей мере — объяснимо. Впрочем, хлопскому разуму сие не понять. Но запомнить — советую.

Да, Стефания покровительствовала другу детства и возлюбленному юности. У него в этом дворце была даже своя комната. У Гологордовского, по словам Марцина, имелись какие-то тайные, однако масштабные планы, обещавшие некое скорое и высокое восхождение. Что не странно, поскольку каждый шляхтич — сам себе король.

— Или вице-король, — сказал вполголоса Натан.

После этого он опять ждал, что раздражительность Понятинского может перейти во всплеск гнева. Но не дождался. Напротив, тот криво усмехнулся, отчего стал еще больше похож на Стефанию, и согласно кивнул головой:

— Да, так и есть. Тут Натан прав. Это любой магнат — сам себе король. А шляхтич — вице-король. Впрочем, — признал Понятинский, — рассказывая о величии своих прожектов, наш Ежи выглядел как… как полоумный.

— Сумасшедший? — уточнил Горлис извиняющимся голосом.

— Нет-нет, не сумасшедший, а именно что полоумный. Как тебе объяснить. Вроде, на первый взгляд, и в обычном своем состоянии, но несколько не в себе — слишком большое внимание уделял фатуму, символике. Вот, скажем, Орел. Конечно, для любого шляхтича это святой символ Польской державы. Однако Орел изображен и на гербе Гологордовских. Это вводило Ежи в избыточное смущение, мнилось ему провозвестником особой судьбы и удачи…

Натану сразу же вспомнились «Сто дней», «Полет орла» и «сто тысяч дней», вырезанные на подлокотнике кресла в «орлином гнезде» над морем.

Понятинский же посчитал прежнюю тему совершенно исчерпанной и продолжил рассказ в другом направлении.

Итак, во времени совпали два события. Первое — Гологордовский исчез, как стало ясно со временем, убит. (Последний раз Марцин видел его за неделю до этого.) Второе — в конце марта в Варшаве, в Сейме Царства Польского, император Александр I прочитал речь, благосклонную к полякам и раздражающую русских сановников. Для брата и сестры были важны обе новости. Но Стефанию больше волновало первое. Марцина — второе. Однако так вышло, что здесь и сейчас это переплелось. Русские чиновники в Одессе (как и во всей империи) теперь были бы рады всякое дело (даже такое, как убийство несчастного Ежи) обернуть против поляков. Марцин противился сему вектору, сообразуясь со своими возможностями. Стефания же была крайне недовольна и даже зла в связи с бесцеремонным расследованием, проводимым паном евреем по заказу русских чиновников и в союзе с каким-то казаком. Она начала свое дознание по поводу исчезновения Ежи. И вот, видимо, слишком близко подошла к разгадке убийства их друга, за что и сама убита.

Натан спросил, можно ли осмотреть комнату Стефании? «Нет, нельзя». Натан хотел что-то возразить, начал подбирать аргументы, но, взглянув в лицо магната, понял, что сие бессмысленно. А можно ли осмотреть комнату Ежи? Марцин разрешил, сказав, что ходить туда не любит — из-за запаха. Ежи объяснял, что его жизненные соки требуют в приморском городе слишком много соленого, особенно селедки. А сам хозяин дома селедку и, соответственно, ее запах не любит. Теперь-то понятно, что ради высоких целей Гологордовский был вынужден жертвовать собою, изображая рыбного торговца. Что ж, это был его выбор…

В комнате Ежи ничего интересного обнаружить не удалось. Кажется, ее часто проветривали, потому что запаха селедки в ней уж не осталось.

Напоследок Натан попросил вернуть его трость и нож, отобранные при пленении. Гайдуки принесли прошенное. Марцин, как многие магнаты, видимо, был тонким знатоком, обладающим хорошей коллекцией оружия. Это чувствовалось по тому, с каким знанием дела он рассматривал Дици и Жако. Быстро сообразил, как можно их сцепить. Сделал несколько фехтовальных движений, проверяя центровку получившегося оружия. Потом еще более внимательно осмотрел оба предмета по отдельности. Жако разглядывал с интересом, Дици — с восхищением.

— Что ж, Натан, предлагаю продать сей нож… Как ты его называешь?

— Дици.

— Странное тевтонское название для арабского ножа. Предлагаю продать его мне.

— Нет, ясновельможный пан Понятинский. Не могу.

— Предлагаю продать его за большие деньги… — И, еще раз осмотрев нож со всех сторон, добавил: — За очень большие!

— Прошу высокородного пана Понятинского простить жадного «пана еврея», но никак не могу.

— Что ж так, жадный пан еврей? — скривил губы Марцин, что у него, видимо, было одним из видов улыбки.

— Это памятная вещь, полученная по завещанию от того самого Дици.

Марцин понимающе кивнул головой.

— Да. Стефания говорила, что у тебя есть зачатки понятия чести. И может быть, даже не зачатки… Что ж, забирай свое оружие. И можешь идти.

Магнат показал жестом, что аудиенция закончена.

Глава 18,

в каковой Натан неожиданно раскрывает мелкий административный проступок, имеющий, однако, большое значение

Как же не вовремя настала пятница! Нужно идти доделывать отчеты да сдавать их. А Натан перенес столько испытаний, так перенервничал, так не выспался. И даже великая сила — молодость — кажется, отказывалась его поддерживать. Организм требовал сна, голова — успокоения. А Марфа, как пришла рано утром с завтраком, так всё не уходила.

Тем временем Горлис обтерся полотенцем с холодной водой, до красноты помассировав торс. Это вроде бы помогло, и он стал приходить в чувство. Горячий чай тоже был в помощь. Теперь Натан мог замечать что-то в окружающей действительности. Например, то, что Марфа с утра была вся не своя. Хмурая, с голосом, надтреснутым более обычного, — плакала что ли? В иное время он бы, конечно, поинтересовался. Но сейчас спрашивать не стал — не было ни сил, ни времени, ни охоты. Тут бы самому до работы дотащиться да там отработать, не ошибившись. Или хотя бы ошибившись, но не столь сильно.

Прежде всего пошел в русскую канцелярию. Дописал нужный материал и сдал. А навстречу получил в канцелярии конверт, доставленный ему от частного пристава II части города Одессы Афанасия Дрымова. В бумаге, содержавшейся в конверте, уведомлялось: сегодня к Дрымову не приходить, но по окончании текущих дел, к вечеру ближе, отправляться к Его Благородию коллежскому советнику Вязьмитенову.

Прежде чем идти в консульства, Натан решил пройтись по русским канцеляриям, узнать, чем они нынче живут, чем дышат. Ох, и наслушался рассказов о речи Александра I в Варшаве! Она, разумеется, была произнесена на французском языке, что совершенно естественно для подобных речей. Чтобы передать всё богатство смыслов и нюансов, нужен какой-то из зрелых, хорошо разработанных языков, имеющих великую, признанную миром литературу. Горлис, как истинный парижанин, в связи с этим был сегодня особенно востребован. Буквально все коллеги оказались сегодня весьма тонкими ценителями французского языка. И потому наперебой обращались к господину Горли с просьбой растолковать нюансы смыслов в цицероновом шедевре Императора. Ну и, конечно же, с большим интересом отзывались о смелом опыте князя Вяземского, как говорят, уже работающего над русским переводом сей речи. Ему, безусловно, сочувствовали, понимая сколь не проста решаемая им задачи — из-за бедности русского языка в сравнении с французским. (Больше всего, разумеется, соболезновали те, кто французский на слух сами едва понимали, а говорить на нем могли через пень-колоду.)

Но не меньше этого обсуждали и другую новость — страшную. В городе, по крайней мере, в чиновной его среде, знали уже о страшном убийстве Стефании Понятинской. Переходя от канцелярии к канцелярии, от кабинета к кабинету, от стола к столу, Натан наслушался множества версий содеявшегося, числом не менее двадцати, о произошедшем убийстве, его способе и причинах. И каждый из рассказчиков уверял, что информацию имеет наивернейшую, если и не из первых рук, то уж точно — из вторых. В пересказах графиня Понятинская бывала не только зарезана, но также застрелена, отравлена, удушена, утоплена, уморена голодом и даже четвертована. О последнем рассказал бесстрастным голосом коллежский регистратор пожилого возраста. Глядя в его честные грустные глаза, Натан подумал, что, пожалуй, стоит сторониться сего человека, особенно в вечернее время и в грозу, как всем известно, электризующую слабые души.

С определением причин убийства было намного проще. Поскольку, по общему признанию, Стефания была женщиной выдающейся красоты, то убил ее, разумеется, kochanek и, конечно же, из-за любовника. Но так как женщина такого происхождения не могла быть kochank’ою простого человека, то далее о предполагаемых личностях виновников говорили зашифровано: «один дворянин», «некий магнат», «один аристократ», «высокий чиновник», «большой генерал», «известный всем фельдмаршал» и даже «августейшая, тс-с-с, особа». А поскольку Понятинские слыли в Одессе оригиналами, мало считающимися… а точней — совсем не считающимися с чужим мнением, то часто любовником убитой называли — на ушко — ее брата. Причем тут все говорившие делились ровно напополам — во мнении, кем считать Мартына Понятинского (в русской канцелярии российских подданных предпочитали называть русскими вариантами имен, хотя, правды ради, нужно отметить, что Стефанию в Степаниду всё же не перекрестили). Половина утверждала, что он тот, из-за кого убили; половина — что тот, кто убил (разумеется, из ревности).

Подобный размах чиновного творчества изумил Натана. Однако и слушая эти россказни, он попытался извлечь для себя какую-то пользу. Она была в том, чтобы запомнить на будущее тех людей, которые излагали версии, близкие к тому, что было на самом деле. Таковых было немного, человека три, ну, может быть, пять, причем все — из разных отделов и канцелярий. Впредь, решил Горлис, к их рассказам и передаваемым ими слухам стоит относиться более внимательно.

Натан с удовольствием дождался вопроса об Испании, Бискайе и в особенности: «Как дела в Бильбао?». Ибо он заранее заготовил ответ: «В Бильбао, по обыкновению, всё прекрасно. Ежели будете там, не забудьте посетить самое модное место последнего времени — целебный Горлиский пляж к северу от города». (Сии слова были приняты в канцеляриях с большим удовольствием и способствовали укреплению позиций смелой версии об испано-бискайско-французском происхождении Горлиса.)

Любопытным выдался и его обеденный кофей, куда его вновь позвали Далибич, Шпурцман и Горенко. К чести их нужно сказать, что в сей компании смерть Стефании Понятинской не обсуждалась. Правда, как показалось, Горенко был готов заговорить об этом, но зашел этак издалека. Шпурцман же, едва уловив такое намерение, с неким поистине курляндским высокомерием, ему вообще-то мало свойственным, заявил, что только люди во всех смыслах низкие могут обсуждать, да еще смакуя, событие столь трагическое. Горенко тут же согласился с этим мнением. И даже усилил его, слегка пожурив Шпурцмана за мягкость в определениях, поскольку де называть подобных людей всего лишь «низкими», значит, льстить им, ибо они являют собою «суть полные ничтожества».

А вот далее в этой кумпании заговорили о том, о чем, признаться, в русских канцеляриях думали все, но обсуждать в более широком кругу не хотели. К примеру, о том, что наш возлюбленнейший император в своей действительно прекрасной речи в варшавском Сейме обещал полякам не просто многое, но слишком многое. Среди прочего — прирастить Царство Польское Виленской губернией. Ну, слыханное ли дело: Виленскую губернию, вот уж несколько десятилетий как истинно русскую, — и отдать Царству Польскому (тоже, впрочем, русскому, но всё же чуть менее)?! Наблюдая за ними, Натан даже подумал, что российское чиновничество являет собою некий особый феномен, некий отдельный народ, не зависящий от происхождения и фамилий. Однако внешне Натаниэль постарался не проявлять своих нелестных размышлений. И более того, с улыбкою протянул Шпурцману рубль с полтиной, когда оказалось, что тот забыл кошель в рабочем столе, а остальные двое при этом еще только неторопливо рылись в своих кошелях. Вопреки словам Натана, что «не нужно», Шпурцман достал карандаш и на каком-то обрывке сделал Натану расписку на полтора рубля, с обещанием вернуть до конца недели…

Ах, да — за обедом еще обсуждали спор генерала Аракчеева и графа Каподистрии за влияние на Александра I во время его — и их — визита в Одессу. Говорят, общение в сём равностороннем политическом треугольнике с одной явною вершиною и двумя столь же явно равными сторонами обещало быть весьма увлекательным. Ибо речь идет о многих важных вопросах — как об устройстве порто-франко в Одессе, так и шире — обустройстве всех юго-западных земель, завоеванных в последние годы Российской империей.

И вот эта часть разговора заслуживала отдельного внимания Горлиса, причем по многим причинам. Прибытие Каподистрии в Одессу перестало быть чем-то гипотетическим или тайным. Таким образом, греческая партия в городе, возглавляемая Ставраки и Спиро, получит мощное подкрепление в споре за влияние с русской чиновно-купеческой партией. Любопытны были также слова об «обустройстве» всех новых юго-западных земель Империи. Ведь это так точно соответствовало рассказам украинских казаков об общении с «таинственным ляхом», а также — великим «орлиным» прожектам шляхтича Гологордовского…

Во Французском консульстве Натан сдал работу быстро, долго не задерживаясь. А вот в Австрийском нужно было отдавать долг чести, по крайней мере, что касается задушевного поэтического общения, Паулю Фогелю. Горлис вынужден был разочаровать поклонника Новалиса, сказав, что дворянин Гологордовский, кажется, убит. И поэтому никому ничем помочь уже не сможет. Фогель опечаленно махнул рукою, сказав, дескать, знаю, знаю. (Интересно, откуда знает? Хотя… город велик, в канцелярии да полицмейстерстве много народу работает, а молчать не все умеют.) Было видно, что начальник канцелярии сильно расстроился, не на показ, а совершенно искренне. А в сём состоянии у него было одно лекарство для улучшения настроения: наведение порядка в его и без того безупречном бумажном хозяйстве.

Натан уже собирался откланяться, как начальник канцелярии, рассортировывавший бумаги, обратился к нему, помахивая неким конвертом:

— Так что же, господин Горлиц, я письмо от этого «тронутого» выбрасываю?

Натан, мысленно уже готовившийся к непростому разговору с Вязьмитеновым, вообще не понял, о чем речь.

— Извините, господин Фогель, я всё в бегах да в бегах. Будьте так любезны, напомнить, о каком письме идет речь.

— Да, история недельной давности. Я тогда получил письмо от анонима. А в нем прожекты, написанные с твердокаменной серьезностью. Однако презабавно, можно даже сказать — уморительно.

Горлис начал припоминать: да-да, в прошлый четверг или пятницу был тот редкий случай, когда Фогель не мог удержать громкого и долгого смеха, читая какое-то письмо.

— Я тогда предложил вам с вашей политической осведомленностью почитать сию писанину, дабы насладиться стилем и логикой, точнее, ее отсутствием. А вы ответили, что очень заняты, потому — «как-нибудь не сейчас, а позже». Вот, неделя прошла. Ежели вам сие забавное письмо не интересно, так я выброшу…

Да, вот теперь Горлис полностью вспомнил ту историю. Господи, ну как же отказаться от этого ненужного письма, присланного неведомым адресатом. Да повежливей, чтобы не обидеть «старину Фогеля». Но, кажется, тот и сам не собирался настаивать.

— Вижу, что не интересно. Пожалуй, вы правы. Что там читать? Какой-то бред от «тронутого». Как Австрийская империя вкупе с Российскою может заняться обустройством близких к нам территорий…

Что? И тут всё та же тема. Да еще это определение, данное Фогелем, — «тронутый». Это ж то же самое, что «полоумный», как назвал прошедшей ночью убитого шляхтича Понятинский. А вдруг сие — письмо от Гологордовского, который перед тем уже протоптал дорожку в Консульство.

— Погодите! — воскликнул Горлис так, что Фогель даже слегка вздрогнул от неожиданности.

Начальник канцелярии собирался по установленному порядку мелко порвать письмо перед тем, как отправить его в корзину. Но тут застыл с ним на одно мгновение. А в следующее уже протянул его младшему коллеге.

— Что ж, берите, господин Горлиц. Рад буду, если оно вас немного потешит.

Натан взял сложенный вдвое плотный конверт и подумал: «Что ж теперь делать? Положить письмо в карман, дабы прочитать его потом, наедине с самим собою? Или же развернуть сейчас, в присутствии Фогеля?» Решил, что второе будет правильней, во-первых, чтобы утешить начальника канцелярии в его дурном настроении, во-вторых, а вдруг потребуются некие пояснения, так их удобней будет испросить прямо сейчас, чем приходить завтра — специально для этого?

Натан развернул сложенный конверт, открыл его и… И увидел, что внутри ничего нет!

А начальник канцелярии, уже не смотревший за его манипуляциями, но занимавшийся сортировкой последующих бумаг, работал со своей обычной четкостью и расторопностью.

— Господин Фогель!

— Да-да…

Ей-богу, даже жалко было отвлекать человека, вот как раз нашедшего успокоение в работе.

— Господин Фогель, видите ли, дело в том, что конверт пуст.

— Как это пуст? — Собеседник посмотрел на Натана, оторвав глаза от своих бумаг; на лице его заиграла растерянно-недоверчивая улыбка. — Не может быть, чтобы он был пуст. Я точно помню, как неделю назад, трижды прочитав, сложил полученное письмо да отправил его обратно в конверт.

— Однако же, дорогой господин Фогель, его нет. Можете сами убедиться.

Чиновник настороженно, будто ядовитую змею, взял протянутый конверт. Раскрыл его пошире, посмотрел да еще рукой пошарил внутри, будто письмо могло забиться куда-то в уголок. Когда же он ничего не обнаружил, лицо его стало растерянным до крайности.

— Да что ж… да как же это… Письмо какого-то тронутого, предназначенное для уничтожения… И вдруг — исчезло. Кому оно нужно? Не может сего быть! Или я его куда в иное место положил?..

Если честно, то растерянность Натана была столь же полной и всеобъемлющей. Он тоже стал корить себя — ну почему, почему неделю назад было не взять письмо да не сохранить на потом. Но, оценив ситуацию более придирчиво, Горлис решил, что корить себя не за что. Неделю назад он и представить не мог, что прожектёрское письмо может хоть каким-то боком касаться убийства, случившегося в Рыбных лавках. А примерно собирать всякую всячину, имеющуюся в городе, он тоже не может — не хватит ни времени в его жизни, ни пространства в его доме.

И сейчас славного Фогеля было, конечно, жалко. При этом не имелось никакой возможности посвятить его в дела расследования, ведущегося по просьбе русских властей. Но всё же выразить поддержку стоило.

— Господин Фогель, мы все знаем ваши деловые качества. Просто что-то случилось. Вы не могли ошибиться!

И эти слова, казавшиеся Горлису простыми, всего лишь ободряющими, оказали на собеседника сильное воздействие. Тот уже почти готов был усомниться в собственной памяти, а то и компетентности. Но, получив быструю и однозначную поддержку, обрел твердую почву под ногами.

— Благодарю вас, господин Горлиц. Хотелось бы верить, что вы правы. Но ежели так, то получается, что в сих стенах произошло… международное преступление. — Глаза Фогеля стали металлически холодноватыми, как всегда бывало у него при обнаружении какого-то непорядка или даже просто несоответствия обновленной картины мира той, что имелась ранее.

Натан начал быстро соображать, не может ли заявление начальника канцелярии чем-то угрожать и ему. Но Фогель опередил его, сказав с максимально возможной сердечностью:

— Также я должен поблагодарить вас, господин Горлиц, но уже не от себя лично, а в рамках моих полномочий — от канцелярского отдела консульства Австрийской империи. Ваша внимательность и интерес ко всем сторонам профессии помогли вскрыть это преступление, которое могло бы оказаться незамеченным.

Натан учтиво склонил голову, приподняв уже надетый цилиндр. И в рамках всё тех же «внимательности и интереса ко всем сторонам профессии» он попросил еще раз взглянуть на конверт, судьба которого так сильно изменилась в несколько минут. Сначала ему надлежало разорванным оказаться в корзине; потом — отправиться в карман к Горлису; и вот теперь — быть подшитым в деле, заведенном для внутреннего расследования.

Итак, письмо, полученное канцелярией Австрийского консульства в четверг 21 марта, было отправлено в понедельник 18 марта из… Из Кишинева. Любопытная информация. Однако ничего более из конверта разглядеть не удалось. Почерк, коим написан был адрес, оказался каллиграфически безликим — видимо, отправитель письма попросил служащего почты сделать надпись, сославшись на свою неразборчивую руку.

За сим Горлис поспешил откланяться и отправился на аудиенцию к чиновнику по особым поручениям. Время уже шло к вечеру, как бы не опоздать, что было совершенно недопустимо. По дороге думал о сложившихся обстоятельствах и о том, как с их учетом выстраивать разговор с Вязьмитеновым.

Прежде всего нужно сообщить о наиновейшем событии — эксцессе с письмом в консульстве Австрии. Кое-что из произошедшего нужно приоткрыть. Строго дозированно, не раскрывая всего (в частности, своей недалекоглядности), но всё же сказать о существовании письма, позже пропавшего, отправленного странным субъектом, вероятно, Гологордовским, из Кишинева. И в связи с этим нужно произвести отдельное небольшое доследование русской полиции. Здесь, кажется, всё ясно. Намного сложней история с Понятинскими и с убийством Стефании. Тут понятно только одно: ни в коем случае нельзя говорить про еще один заказ на расследование, причем, в отличие от российского, на дармовщинку, обещавшего щедрую оплату. Вопрос, однако, в том, что и как можно рассказывать?..

Натан подумал, что правильней всего будет сначала и до конца пройтись по следам того, о чем говорить нельзя. Не следует докладывать о том, что он был фактически похищаем Понятинскими, точнее, их гайдуками — по приказу пани Стефании. Подобное двойное похищение, оставшееся безнаказанным, будет плохо влиять на его репутацию в среде русского чиновничества. Став достоянием гласности, оно вызовет немалое смущение и во Французском консульстве. Также категорически нельзя раскрывать, что последний акт трагедии, убийство польки, прошел на его глазах. Поскольку тайной для Вязьмитенова останется то, что он в тот момент был связан, обездвижен и с кляпом во рту; будут непонятны, а значит, подозрительны обстоятельства подобного свидетельского качества.

Теперь о том, о чем можно говорить. Ранее гнев Понятинской вызывали действия по установлению личности и деталей жизни Гологордовского. Теперь ее нет, а Марцин Понятинский готов на всё, лишь бы узнать личность убийцы. Значит, у Горлиса есть carte blanche[36] для того, чтобы пересказать Вязьмитенову информацию о Гологордовском, услышанную от ясновельможного пана Марцина. Впрочем, здесь же нужно учитывать ощутимо антипольские настроения российского «особого чиновника». А это значит, что об убитом, человеке авантюрном, следует говорить так, чтобы в его авантюрах нельзя было заподозрить Понятинских. Нужно объяснять, что они общались с ним исключительно из жалости, как с другом детства и юности, попавшим в сложные обстоятельства. Ну, вот, кажется, с такими раскладами уже и можно говорить с Вязьмитеновым, благо, как раз пришел к его кабинету…

Впрочем, встреча с коллежским советником Вязьмитеновым в этот раз выдавалась странною более, чем всегда. Сегодня Евгений Аристархович был невнимателен, словно мыслями находился где-то далеко. Натан рассказывал ему всё строго по плану, продуманному по дороге. Тот же в ответ лишь рассеянно кивал головой. И это было даже не столько обидно, сколько… ну, безнадежно, что ли. И вот почему. Если российская сторона по какой-то причине напрочь утратила интерес к этому делу, то Горлис готов был это понять и из дела выйти. Однако соль момента заключалась в том, что у него уже появился новый заказчик. В связи с чем теперь уж самому Натану было невыгодно оставаться без контакта с русскими канцеляриями и Одесским полицмейстерством. Поэтому скверно было оставлять ситуацию такой, как она складывается, ничего не предпринимая. Ведь что выходит? Несколько дней назад в недоговоренности начал играть Дрымов. Теперь Афанасий от личного общения вообще увильнул, предупредив о встрече с высшим и притом «особенным» начальством. Однако же и чиновник по особым поручениям начал вести себя похоже — не столь заинтересованно, а точней сказать, безразлично касательно следствия.

Горлис решился взорвать такую ситуацию, проявив смелость, граничащую с дерзостью:

— Ваше высокоблагородие, прошу великодушно меня простить, если я что-то не так разумею. Правильно ли я понимаю, что с установлением личности убитого вас, как официальное лицо, текущее расследование перестает интересовать? И оное следствие в целом, вчерне, так сказать, можно считать сделанным, законченным?..

Подобная прямота пришлась Вязьмитенову не по вкусу. Он резко встал, тем самым понуждая к тому же и Натана как низшего по происхождению, званию и возрасту.

— Нет, любезный Горлис, вы понимаете совершенно не верно! Следствие не только не закончено, но, напротив, в нем, ежели позволительно так говорить, ставки удвоились. — Далее, обуздав себя и придав лицу скорбное выражение, «особый» чиновник продолжил: — Смерть польской аристократки — страшная трагедия. И в сём случае убийца должен быть найден и наказан.

— О, да, конечно же, — поспешил поддакнуть Натан, тем самым показывая, что воспринимает эти слова российского чиновника как прямое указание на цель, у него уже имевшуюся после разговора с Марцином Понятинским.

— Более того. Более… Более… Более, чем опасно, то, что в нашем городе за какую-то неделю с небольшим произведены сразу два убийства и содеяны они, что особенно ужасно и совершенно уж недопустимо, в отношении особ дворянского, аристократического происхождения!

Это стало эмоциональным пиком речи Евгения Аристарховича. Продолжил он уже более спокойно:

— …Не говоря уж о том, что недруги Российской Короны могут увидеть в оном злой умысел против знатных лиц польского происхождения. Что, конечно же, является полнейшей чушью. Державе Российской ценны все подданные, независимо от их родословной.

Говорилось это столь чеканно, что Горлису захотелось вновь попросить перо и бумагу, дабы запечатлеть сии искренние слова для вечности. Но он опасался, что после первой дерзости это будет воспринято новым ее изводом. И потому лишь слушал с выражением величайшей почтительности.

— Но, с другой стороны, — отметил Вязьмитенов, кажется, совсем уж успокоившись. — Что там греха таить. Произошедшие печальные события, две смерти показывают… показывают… нездоровые тенденции, существующие в польской среде… Мы сделали запрос, навели справки. Понятинские и Гологордовский обитали по соседству. Так что оные беды, скорее всего, имеют личностный, светски-соседский характер, нежели всеобъемлющее измерение политического или же общественного свойства.

Далее, извинившись, Евгений Аристархович сказал, что должен уехать по срочным делам.

Из перешептываний в канцелярии Натану удалось уловить, отчего Вязьмитенов сегодня несколько не в себе. Похоже, ему и тем, кто с ним заодно, окончательно удалось оттереть Ставраки от подряда на обустройство линии порто-франко. И по-видимому, сейчас Евгений Аристархович уехал праздновать это событие…

Глава 19,

начавшаяся ожидаемо, заканчивается неожиданно для всех героев и, кажется, даже для самого автора

Горлис шел домой и думал о том, как нужно ему сейчас увидеться с amore Росиной, обнять ее, напитаться от ней сил и жизнерадостности. Вчерашнее убийство, случившееся у него практически на глазах. Прошедший нервный разговор с Вязьмитеновым. И предстоящая совсем скоро сложная встреча со Спиро… Всё вместе это угнетало, придавливало к земле. Так нужен был легкий воспаряющий Росинин взгляд, улыбка, поцелуй.

Но промельком думал он и о расследовании. Что ж, снижение интереса Вязьмитенова к делу вполне очевидно. Не в последнюю очередь это связано с тем, что он по какой-то причине уверен: обе смерти имеют характер личностный, почти семейный. Но откуда такое мнение?

И вдруг Натан остановился, когда сконцентрировался на одной фразе чиновника, а именно: «Мы сделали запрос, навели справки. Понятинские и Гологордовский обитали по соседству». Стефанию убили поздно вечером. Где и какие справки можно было навести в столь короткие сроки, чтобы узнать о том, что галичанские поместья Понятинских и Гологордовских расположены поблизости? Ответ на сей вопрос мог быть только один. В Австрийском консульстве! Учитывая, что Гологордовский — австрийский подданный, к тому же взятый на учет, там могли пойти навстречу в предоставлении подобной информации. К тому же и Понятинские, хоть и российские подданные, не последние люди в Королевстве Галиции и Лодомерии…

А из этого следовал и другой вывод. Пауль Фогель так быстро поверил в похищение письма, а не свою забывчивость, не столько потому, что Горлис сказал ему ободряющие слова, сколько оттого, что с утра к нему приходил с вопросами некий русский чиновник. Вот его-то начальник канцелярии и заподозрил! Да-да, именно так. Помнится, Фогель сказал, что будет писать докладную записку о преступлении «международном»! Ах, если бы можно было узнать у Фогеля, кто из российских чиновников приходил к нему сегодня утром. Но Натан припомнил его глаза, становившиеся в таких ситуациях холодно металлическими, и понял, что выведать ничего не получится. Хуже того, еще и на себя подозрения накликать можно будет. Поспрашивать у подчиненных Фогеля? Не менее плохо. Там, в консульстве, сейчас идет подробное разбирательство случившегося, и всякое любопытство постороннего (а в данном случае Горлис был для них посторонним) будет выглядеть крайне подозрительно. Натану же, имеющему столько родственников в Австрийской империи, совершенно не хотелось с нею ссориться.

Merde! Его настроение и без того плохое, стало еще хуже. Захотелось по-детски зарыться в мамины руки или волосы. Но сие невозможно… Ах, как нужна ему сейчас dolce Росина! Кажется, один ее взгляд, поцелуй его бы сразу вылечили. Но сегодня же пятница. И скорее всего, она для него недоступна. Хотя иногда бывало, что и в этот день ему удавалось застать ее дома. Натан почти уверил себя, что сейчас именно так и будет и через несколько мгновений ему повезет увидеть свою любимую.

Он взошел к квартире сестер. Долго стучал, но никого не было. И Горлис решил, что Росина уехала с «благодетелем» (что поделать, день такой). «Воздыхатель» же остался наедине с самим собой. Пока он направлялся к своему дому, что было совсем близко, вдруг еще одна мысль молнией пронзила мозг и обожгла всё тело. Никанор Абросимов — «благодетель» Фины. А что если «благодетель» Росины… Евгений Вязьмитенов?

Вот прямо сейчас он припоминал все последние дни, когда довольно часто общался с этим чиновником. И получалось, что каждый раз, когда куда-то «срочно по делам» уезжал Евгений Аристархович, то и… Росины дома не оказывалось. И теперь — как он предположительно расслышал в канцелярии, Вязьмитенов будет праздновать окончательное решение вопроса с обустройством линии порто-франко. В каком же составе? Можно предположить, что и в таком: Абросимов с Финою да сам он с Росиной. Зять и шурин с одной стороны да две кузины с другой. Горлис потряс головой, стараясь избавиться от сих мыслей, но они уже так проросли в сознание, в воображение, в кровь, что уходить не хотели…

Что ж, раз так, то так. В конце концов он знал, на что идет, когда становился Росининым «воздыхателем». Натан попытался успокоиться одним с детства усвоенным приемом. Нужно убедить себя, что случившийся вариант — наилучший из всех возможных (и это часто удавалось — тогда, в детстве). Вот сейчас — да что он расклеился, как дешевая столешница?! Это же прекрасно, что Росины не застал. Впереди напряженная встреча. А он за эти дни (и ночи) так устал. Ему обязательно нужно прилечь, отоспаться. Чтобы быть бодрее, с более ясною головой к вечерней встрече со Спиро.

Но вот они, каверзы жизни… Придя домой, Натан к своей досаде обнаружил, что солдатка, кажется, так никуда и не уходила. Да что ж за день такой, ей-богу, — всё наперекосяк!

Тут уж ничего не оставалось, как спросить, отчего она столь печальна. Марфа ответила, что муж бузит, нынче особенно шумно и дерзко. Она попробовала вернуться в их комнатку в казармы. Но он уже напился, хуже вчерашней ночи, и бьется сильно, жестоко. Что особенно обидно — и правою рукой тоже, той самою, что она ему недавно сама лечила: полночи, да потом еще весь день пахучей мазью смазывала.

Вот тут-то сонливость у Натана и прошла. Он живо вспомнил, как несколько дней назад от солдатки пахло как-то странно, как раз в утро после ночи, когда он дрался с двумя дерзкими разбойниками. Спросил, та ли это ночь? Марфа задумалась, загибая пальцы. И высчитала, что та.

Вот оно как! Открытия сыпались на Горлиса одно за другим. Так это, оказывается, Марфин муж нападал на него с ножом по пьяной лавочке. Случайно ль? Или, может быть, подкуплен был кем-то?!. Натан и на Марфу посмотрел с подозрением. Но та неправильно истолковала его взгляд, решив, что барин подозревает ее во лжи.

Да, да, подтвердила она, бьет ее супружник, да еще как! Будто перед ним не жена верная, безропотная, а город, отданный триденно на разграбление. Ох, не красит людей война да славная суворовская армия. Совсем зверьми возвращаются.

Вот как… Натан про себя отметил, что никогда и не задумывался об особенностях Марфиной жизни. И видимо, относился к ней примерно столь же высокомерно, как Понятинские к своим гайдукам и слугам. Захотелось проявить участие. Не нашел ничего лучшего, как спросить незамысловато:

— Что ж, прям так и бьет?

— Бьет.

— И сильно?

— Сильно, — простодушно ответила Марфа, закатала рукава платья и показала синяки.

Натан засмотрелся на ее синяки, да и на руки, ими укрытые. И вдруг с удивлением для себя отметил, что они, между прочим, у нее совсем не старые, как можно было подумать ранее, под платьем-то, — не обвислые, а подтянутые, упругие. Только вот битые. Зачем же так? Что ж за брутал такой, муж ее. Натан взглянул ей в лицо, прямо в васильковые глаза. И вдруг понял, что, кажется, впервые смотрит на нее, в нее, вот так, глаза в глаза. Раньше-то она всегда не то что глаза, но и всё лицо прятала, то отворачивалась, то взгляд об пол тупила. А теперь глядела не таясь, вызывающе оскорбленно, с болью, не им причиненной.

— И по голове бьет?

— И по голове! — выдохнула Марфа обиженно.

После чего сняла платок, не по-замужнему опростоволосившись. Пышные русые волосы совсем уж изменили ее лицо, ранее, вполоборота выглядевшее строгим и немолодым. Теперь же золотисто-русые волны казались золотой рамою, придавшей законченность изящной миниатюре лица. Смешно задрав голову, Марфа явила указательным пальцем синяк на шее.

Натан же смотрел на нее во все глаза, будто впервые увидел (да, в общем-то, так и было). Марфины глаза, поймав этот — новый — взгляд Натана, вдруг тоже изменились. Зрачки хищно расширились. А губы изогнулись в мстительно-лукавой улыбке:

— И по ногам бьет, — сказала она, совсем уж другим тоном, иным голосом.

И его надтреснутость, кстати, тоже перестала казаться неловкой, раздражающей. Напротив, в ее голосе теперь чуялась загадочная, глубинная, ждущая проявления чувственность.

Солдатка приподняла подол бесформенного платья, аккуратно, будто вступая в воду.

— Вот синяк… и вот… И вот еще!

Натан завороженно смотрел на открывавшееся взору. Вместе с несколькими синяками он видел тонкие щиколотки, изящные голени, соблазнительно острые коленки. Сладкая истома завладевала им.

— Мама… — Натан облизнул пересохшие губы. — Мама мне синяки поцелуем лечила.

— Ох, барин, — сказала Марфа, — уж и не знаю, поможет ли мне.

На ватных ногах Натан подошел к ней. И, опустившись на корточки, начал целовать синяки, с каждым мгновением всё быстрей, переставая различать, где они есть, где нет их. И вообще — где что…

Глава 20,

в которой Горлис и Кочубей узнают на тайной встрече о «воине», а также об опасностях дружбы

Как ни трудно было сие выполнить, но на встречу со Степаном Горлис почти не опоздал. Правду сказать, еще сегодня днем он запланировал приехать раньше назначенного срока. И это понятно — одно дело наскоро переговорить перед поездкой к Спиро. И совсем другое — обсудить события, произошедшие с Натаном за полтора дня в большом количестве. Но оторваться от Марфы, от узнавания ее было так трудно. Потому большее, на что спромогся Натан, — не опоздать. Ну, или, будем совсем уж честными, почти не опоздать на встречу с Кочубеем.

Они сели в «шалаше». К вечеру стало довольно прохладно. Потому Степан, чтобы совсем не озябнуть, закрыл в своем шалаше-беседке ставни. А теперь, когда вечерний ветерок их не беспокоил, разговаривать было довольно комфортно. Горлис перво-наперво предупредил, что времени остается совсем мало, а наиважнейших событий случилось столь много, что отвлекаться нельзя. Степан согласно кивнул. И тут Натан, немножко даже неожиданно для самого себя задал такой первый вопрос:

— А скажи-ка, Степко, есть ли у вас такое имя — Марфа?

Кочубей, вообще-то знал, что по хозяйству Натану помогает какая-то солдатка, живущая поблизости в казармах. Однако не ведал, как ее зовут. Поэтому вопрос в рамках следственных обсуждений принял совершенно естественно.

— А в кого это «у нас»?

— У казаков.

— Нє, нема, — ответил Кочубей, помнивший, что его просили экономить время.

И тогда безо всяких объяснений насчет Марфы Горлис перешел к рассказу о своем похищении и о том, что далее происходило в доме Понятинских. Было в сём повествовании одно место, весьма сложное и даже двусмысленное. А именно: говорить ли о деньгах, предложенных Марцином Понятинским за поиск убийцы его любимой сестры? Партнерская порядочность в ведении совместных дел как будто бы требовала — сказать. Но, с одной стороны, Натан чувствовал некоторую двусмысленность ситуации. Сообщив об этом, он как бы перенимал на себя, подтверждал собою часть обязательств, выданных Понятинским. А панское слово, конечно, твердое, но вдруг позже магнат передумает, не сможет или не захочет выполнить обещанное. Получится, что пустословом окажется и Горлис.

С другой стороны, и не сказать об этом было плохо. Потому что, смолчав о чем-то, потом можно забыть об этом, проговориться. К тому же у Кочубея очень широкие контакты в Одессе, в самых разных кругах. Вероятность невелика, но всё же — он мог бы узнать об этом другими путями. В любом случае тогда Натан в глазах Степана выглядел бы весьма дурно. Посему решил рассказать, но с предуведомлением, что не знает, насколько серьезным было данное обещание и никаких финансовых гарантий по нему иметь не может. Самое забавное — попутно выяснилось, что когда они в последний раз виделись, Кочубей как раз грузил пшеницу из магазинов Понятинских с Польской улицы вдоль Карантинной балки.

Услыхав, как точно информация Понятинского о Гологордовском совпадает с его прежними предположениями, Степан довольно крякнул и гордо по-орлиному посмотрел окрест, мол, каков я. Действительно, выходило, что убийство Стефании почти наверняка связано с предшествующей смертью ее друга детства и возлюбленного юности. А посему и виновники в сих злодействах должны быть общие.

Потом был пересказ сюжета с письмом в Австрийское консульство от «тронутого». Говоря об этом, Натан еще раз почувствовал, насколько обидно получилось. Сама судьба давала ему в руки важнейшую информацию, а он ее упустил. Но тут Степан поспешил утешить приятеля:

— Не майся дарма, Танелю. Гляди, что выходит. В общих линиях твой Фогель обрисовал тебе, про что письмо?

— Ну да, обрисовал. Но там детали могли быть важны.

— Так. Но ведь письмо хоть и тронутого, однако же, не совсем сумасшедшего. И если его вправду писал Гологордовский, как мы думаем, то он должен был выдерживать форму письма «по инстанции».

— То есть ты хочешь сказать, что там каких-либо личных указаний, персональной информации, важной для нас, нет. А общую суть письма начальник канцелярии мне и так передал: некий безумный проект в сотрудничестве Австрии и России.

— Отож. Вот самое то и хочу сказать. Так что цуциком скиглити не будем… К тому ж тут еще что. Ты говоришь, Фогель ошибок не допускает и сам потерять лист из конверта не мог?

— Не мог. Он в своей канцелярии — бог, — заверил Натан и сам слегка скривился от кощунственности выражения, к которому пристрастился во Франции (а ведь уже Шаббат!).

— А відтак и само происшествие — кража письма из конверта — оказывается для нас важней за то, что в нем было написано. Так что не журися.

Горлис задумался, действительно ли Кочубей так уверен в том, что сейчас говорит, или просто хочет подбодрить товарища? В любом случае сказанное Степаном ему было приятно.

— И вот тогда, Танелю, главный для нас вопрос: кто украл это письмо? Что ты тут можешь предположить? Кто у Вязьмитенова в подчинении, с кем он тесней всего работает в ваших канцеляриях?

— В прямом подчинении у него 2–3 нижних чина из Табели о рангах. Но в канцеляриях в согласии со своей «особенной» должностью он имеет большой вес. Его все знают, он тоже всех знает. И может любого попросить…

— Попросить чи поручить?

— И то и другое.

— А для какого отдела какой канцелярии такое поручение было бы самым натуральным?

— Ясное дело, поскольку тут внешнеполитические сношения — то для иностранного отдела.

— И чи много там народу?

Натан, вспомнив свой отдел, в том числе сообедника Горенко, уныло покачал головой:

— Довольно много, всех не переподозреваешь…

— Ясно… що темно. А еще, говоришь, письмо было отправлено из Кишинева. Это интересно через то, что может указывать на помощника, сообщника Гологордовского.

— Вот тут, Степко, вряд ли. Лавку Гологура как раз потому и вскрыли, что хозяин ее долго не открывал. И Понятинский сказал, что в последний раз видел Ежи за неделю до нахождения его тела в бочке.

— Ага. Припустим. Дальше — считаем. В пятницу Гологордовский зачем-то ускакал в Кишинев, в понедельник отправил оттуда письмо. Тут же прожогом махнул обратно в Одессу. И в среду вечером тайно с кем-то встретился в своей лавке, где и был убит. А вы в четверг с утра не заметили, что убийство совсем недавнее… Так, что ли?

— Может, и так. Мы для себя объяснили хорошую сохранность тела солью в бочке. Но то могло быть ошибочно. А на самом деле «дворянин из лавки» и вправду был убит совсем недавно.

— Та ну, Танеля… Не вяжется одно с одним, — покачал головой Степан. — Дрымов, думаю, смертей и тел повидал. Не верю, что он не смог бы распознать только-только убитого человека. Несмотря на засолку.

— Разное может быть… Но ежели ты прав, и Гологордовский не мог отправить сие послание из Кишинева, то нам, вправду, нужно понять, кто мог сие сделать.

— Треба… И на кого ж тут можно думать?

— На любого в Одессе, кто был с Гологордовским знаком и кто мог съездить на те дни в Кишинев, — широко высказался Натан. — А еще можно подумать на одесскую часть Бессарабской канцелярии.

— А она большая?

— Довольно большая, — уныло согласился Натан, припомнив Далибича, лучше прочих знакомого из той канцелярии. — И тут тоже всех не переподозреваешь…

— Зрозуміло. Так что там еще у тебя было?

Горлису оставалось только рассказать о встрече с Вязьмитеновым. Поистине удивительным было то, что вслед за Дрымовым интерес к этому делу, похоже, начал терять и чиновник по особым поручениям. Но почему это могло случиться? Решили, что объяснений может быть много. Наверное, местные российские власти получили некую новую информацию, каковой не торопятся делиться с Горлисом. Но сами они видят ныне всё дело в некоем ином свете. Более не считают случившееся преступление угрозой к приезду в Одессу государя императора. И теперь, скорее, лишь показывают свой интерес к этой истории, нежели в самом деле собираются ею заниматься.

И снова встал вопрос, теперь уж перед обоими: а не следует ли и Натану со Степаном прекратить расследование? Можно же было лишь изображать нечто, не берясь, как прежде, за дело по-настоящему. Но нигде не скрепленное, однако, устно всё же проговоренное соглашение Горлиса с Понятинским мешало такому решению. И кто знает, может, обещанное вознаграждение всё же станет явью?..

Начинало темнеть. Скоро приедут лихие греки. А они еще вовсе не обсуждали, как будут общаться со Спиро и что у него спрашивать! Главными, пожалуй, были вопросы, почему Спиро согласился встретиться и что он готов рассказать? Но ничего нового на сём поле придумать не получилось. Выходило так, что Спиро согласился на встречу, когда всем, в том числе местной российской власти, стало точно известно, что убит не торговец Гологур, а бывший офицер Гологордовский. До того Спиро собирался молчать. А вот тут решил в чем-то открыться. Но почему? Это и предстояло выяснить. Решили, что разговор будет вести французский подданный Горлис как лицо, облеченное доверием одесских властей. Степан же, как неплохо знающий греческий, будет помогать в разговоре, подправлять, если что нужно.

А напоследок, когда еще пару минут оказались свободными Кочубей, вдруг вернулся к тому, с чего начали:

— Не, у нас Марф нету.

— Совсем?

— Геть! Ну, вот разве что коз, бывает, Марфами кличут.

— Коз? — переспросил Натан с долей обиды.

— Ага. А что ж, имя подходящее. Ма-а-арфа! Ма-а-арфа! — Степан довольно сходно изобразил козье мэканье.

Было бы, наверно, преувеличением сказать, что Натану захотелось броситься на приятеля с кулаками. Хотя… в общем-то, и не таким уж преувеличением. Однако он совладал с собою и спросил голосом, по возможности равнодушным:

— А что ж, у вас, казаков — какое имя вместо Марфы?

— Зрідка, але бува: Марта. От ляхов к нам попало.

— Постой, так что, Марфа и Марта — это одно имя?

— Нібито.

Впрочем, глупо было спрашивать. Это ж и так очевидно, в европейских языках «ф» и «т» часто меняются…

Тут как раз за ними приехали.

И снова эти игры в таинственность! Благо, теперь хоть руки не связывали. В остальном же было похоже на прежние похищения, тайные переезды. Крепкие спутники — причем вида более разбойного, чем у подручных Ставраки и Понятинских. Перед тем как ему со Степаном сесть в крытую карету — одели повязку на глаза. А пока они ехали куда-то к Спиро, Натан думал о важной перемене, произошедшей в его жизни.

Итак, он изменил своей amore Росине. Впрочем, можно ли сие считать изменою, если и она имеет своего иного, «благодетеля»?! Горлис подумал, любопытно, а как можно было бы переложить на Марфу систему ставшего привычным для него актерского гименейства? Выходило забавно — что он для Марфы и «благодетель», и «воздыхатель» одновременно. Но, едва успев подумать сие, укорил себя за цинизм. Нехорошо так, не нужно. При одном воспоминании о ней в сердце горячело, и эта теплая кровь живо расходилась по всему телу.

А ведь Марфа совсем не такая, какой представлялась ему прежде. Нет, ну, конечно, старше его, но не старая. Просто вечно укутанная, всегда в работе и, как бы это сказать… заезженная? «Ах, нет, — вновь отругал себя мысленно. — Не подходит сие грубое слово ей, совсем не подходит. Она прекрасная, нежная, женственная, как сама Богиня любви… Она — Русская Афродита. Да-да, и не надо смеяться». Это Натан говорил внутреннему чертенку, засевшему в нем и пытавшемуся всё истрепать, опошлить.

Что до русского Ареса[37], то бишь мужа солдатки Марфы, то он был не совсем солдатом — а младшим унтер-офицером, что давало ему право, при разрешении начальства, на проживание в казарме с венчанной женою. Человек он был неплохой. Но когда выпивал, в голове что-то путалось. И дома русский Арес, подружившийся с Бахусом, вел себя немилосердно, как с ворогом на войне.

Марфа-то оказывается… И тут вдруг начавшая расти мысль обломилась, как ветка, при воспоминании о Степановом «Ма-а-арфа!» Тьфу ты, черт, такое имя испортил. Подумалось: а может ее лучше теперь Мартой называть? Да, это ж, если признаться, совсем другой человек. Была солдатка Марфа, а стала любимая Марта.

Да, так Марфа-Марта, как выяснилось, давно приглядывалась к Натану, мысленно называла его «мальчишечкой». Но большего не смела. И потому что венчанная, и потому что малым она его считала. А тут вот само собою вышло. Еще в Горлисе ее очень удивило, что крещенные французы… ну, это… ну, в том месте, удном, оказывается, совсем, как евреи или мусульманские нехристи. (Она сама-то ранее такого не видала, но бабы сказывали.) Натан не стал объяснять ей подробности своего происхождения, просто ответил, мол, да, есть в далеком католическом Париже такая мода на это дело.

Еще подумалось, как права была Росина, когда ревновала его. Женщины, они всё же лучше и тоньше чувствуют. Но не это смущало его более всего. А то, что перед тем как броситься целовать Марфины колени, Натан вспомнил маму. И в этом было действительно нечто в высшей степени предосудительное, почти кровосмесительное — будто сын может желать своей матери. О, ужас — как такое безобразие могло прийти в голову приличному еврейскому мальчику из Австрии?!

Меж тем они приехали. Слышался звук прибоя, близкая морская свежесть обволакивала всё естество. Значит, на побережье прибыли, к самому приморью. И вдруг откуда-то из глубин многочисленных и разных обучений всплыло слово Παραθαλασσια, Paratalassia, Параталассия, «приморье» по-гречески. Как бессмысленно и не к месту. Но всё одно приятно, что не зря учился. А потом понял, почему и как это появилось. Ассоциативно, после мыслей о русской Афродите, о русских Аресе и Бахусе — русская же Параталассия.

Их со Степаном вывели из кареты, не снимая повязок. Хотя в чем был смысл такой строгости? Уши-то слышат, да и всё тело чует близость моря. А разные участки побережья в сих краях так похожи друг на друга, что не различишь. Тем более когда дурно, неверно увидено в ночной тьме.

Повязки наконец сняли, лишь когда их завели в какое-то помещение, вероятно, катакомбное. Они находились в некоем подобии греческой харчевни, освещаемой факелами. Однако же не официальной, не на питейном откупе, а, как бы это сказать, походной, временной, разбойной. И чадящие факелы добавляли этому подходящего колорита. Воздух был не затхлый, а относительно свежий, поскольку находилась сия вырубленная комната на краю катакомб, расположенных у моря. Там же, далее, еще ближе к выходу, обустроен был очаг, на котором готовили. При смене направления ветра вкусный дымок иногда завевал к ним.

Их усадили за стол, где уже сидел грек, по-видимому, Спиро. По одежде он мало чем отличался от греческого торговца, коих так много в Одессе. Разве что фареон, греческая шапочка, венчавшая голову (некоторые еще называют ее «фарион»), побогаче украшена. Густая борода и пышные усы в значительной мере закрывали лицо. Натан, бывавший в Театре у Росины, заходил как-то в комнату с актерскими принадлежностями. Ему показалось, что эти усы и борода на Спиро очень похожи на те, что были там, бутафорские. Должно быть, грек нацепил их, чтобы лицо прикрыть. И красно-черную шапочку фареон, особенно нарядную, надел для того же — дабы при общении она одна вбирала взгляд, привлекала к себе общее внимание.

Спиро сносно говорил по-русски, но иногда всё же забывал нужные слова. И тогда на помощь приходил Степан, неплохо знавший новогреческий. Для начала Спиро сказал, что с большим уважением относится к пришедшим, что ему приятно быть в таком славном… филики… то бишь обществе.

Но понятно, что это было лишь обязательное вступление в разговор. А дальше пора было переходить к делу. По ситуации выглядело так, что Натан главный, а Степан при нем вроде как толмач. Такой заранее предусмотренный расклад оказался совсем не плох. Кочубей, знавший язык и потому чаще общавшийся с греками, мог сам делать нужные исправления в словах Горлиса. Правда, при этом всё же нельзя было совсем отступать от общего смысла, без риска быть разоблаченным греком, понимающим основы русского языка.

«Так зачем же уважаемые гости хотели меня видеть? Что так жаждали этой встречи?» — спросил Спиро с улыбкою. Натан в ответ показал рисованный портрет Гологура-Гологордовского и спросил, знает ли глубокоуважаемый собеседник этого человека. Грек с печальной торжественностью ответил, что знает сего Убитого воина.

И тут, следом, Натану со Степаном пришлось играть ва-банк, делая вид, что им известно больше, чем на самом деле. Они вспомнили рассказанное паном Марцином и дополнили это информацией о письме, полученной от Фогеля. Сказано было, что прибывшие знают о встречах Гологордовского со Спиро, столь уважаемым в греческой среде (да и не только). Натан взял на себя смелость утверждать, что ему известно о военных планах «дворянина из Рыбных лавок», то бишь Убитого воина, которые могут быть полезны России, а также другим соседним христианским странам, например Австрии. Однако же Гологордовский убит, и его самого теперь ни о чем не спросишь… Поэтому так важен любой рассказ от каждого, кто с ним общался.

Уже только по одному тому, как весомо кивнул после этих слов Спиро, стало понятно, что слова были подобраны правильные и разговор у них сложится. Перед тем как продолжить его, Спиро расправил плечи, приосанился. И наконец заговорил:

«Убитый воин (он и впредь называл Гологура-Гологордовского исключительно так) был достойным человеком, потому дорогие гости совершенно правы: его убийца должен быть наказан. И наказан примерно!» Потому Спиро готов многое рассказать из того, что знает.

«А что же знает уважаемый Спиро?»

Прежде всего Спиро точно знает, что Убитый воин был большим и храбрым человеком со значительными планами. Он собирался воевать турка, для чего хотел собрать и объединить под своим началом разных воинов греческой (то есть православной) веры. И для того вел переговоры со многими. Греки и арнауты его интересовали как храбрые каперы[38], имевшие опыт морской войны с османами. Воин же планировал бить турок и на суше, и в море, и на реках. Да, по словам Убитого воина, его планы поддерживаются и близки к утверждению сразу двумя Империями — как Всероссийской, так и Австрийскою.

Тут Натан и Степан значительно переглянулись. Так, всё сходилось: письмо, отправленное из Кишинева в Австрийское консульство, было написано Гологордовским.

А Спиро продолжал свою речь… И оно, окончательное утверждение планов Убитого воина представителями Всероссийской и Австрийской империй, должно состояться в начале мая. В связи с чем он просил Спиро и других греческих воинов не медлить, принимая решение о том, чтобы примкнуть к нему.

Натан со Степаном вновь не сдержались и переглянулись. В начале мая! То есть к приезду в Одессу Александра I, вместе с которым прибудут два деятеля, имеющих сейчас большое влияние на монарха, — генерал Аракчеев и министр Каподистрия. У русской и греческой партий в Одессе были свои виды на этот приезд. Да тут еще вмешалась варшавская речь императора в Сейме, усилившая разговоры о польской партии. Хотя понятно, что никакой единой польской партии не только в Одессе, но и в Русланде, во всей Европе нет, все по своим магнатским объединениям, конфедерациям. Но само происхождение Гологордовского, для людей знающих, заставляло подозревать не столько даже его самого, а всю наличествующую ситуацию в присутствии и неких польских планов. Так он оказывался завязанным в переплетение множества интересов…

«Да, — повторил Спиро, — планы Убитого воина были великие, дерзновенные, правильные». И Спиро договорился общаться с ним в будущем. Однако, извинившись, сказал, что непосредственного участия в сих планах не возьмет, поскольку у него с его… этерия… то бишь с его друзьями есть несколько иные непосредственные дела и прожекты.

Во всё время разговора хозяин пристанища так ни разу не назвал объект их общего интереса по имени. Только «Убитый воин» или просто «Воин». При этом важно было знать, как он с ним общался — как с Гологуром, как с Гологордовским? Или, может быть, под каким-нибудь третьим (четвертым, пятым) именем? Натан спросил об этом, Степан со своей стороны добавил несколько слов цветистой уважительности.

Но Спиро ответил, что никаких особых имен злодейски убитого человека не знает. А лучшее имя для него одно — Воин! Это было сказано очень кратко, что, кажется, тоже было неслучайно. Похоже, на этом грек готовился закончить строго деловую часть разговора, перейдя к скромному ужину, запахи которого становились всё заманчивей.

Так и было. Для закрепления разговора и дружеских отношений принесли вина и свежеприготовленную… камбалу à la Corfou. Натан, конечно же, уже не удивлялся этому. Всего лишь еще одно подтверждение того, что у Спиро и Ставраки — общие источники информации. (Не зря поговаривали, что Ставраки в молодости тоже каперствовал под русским патентом и чуть ли не в помощниках у Спиро.) Ужиная, Натан выражал высшее восхищение тем, как приготовлено блюдо. Но при этом он лукавил. Как бы это выразить — появилось ощущение, что пик его любви к камбале по-корфуски прошел. Говоря проще, Горлиса начинала раздражать та бравада, с которой его греческие собеседники показывали, что знают о нем многое. При желании в этом можно было бы увидеть и знаки внимания. Но такое внимание, пожалуй, было ничем не лучше магнатского высокомерия Понятинских.

Разговор за столом шел о многом, но только не о Гологуре-Гологордовском. И лишь когда Степан упомянул о дружеской компании, об обществе друзей, Спиро опять ненадолго вернулся к Убитому воину. И выдал вещь прелюбопытную. Оказывается, в последнее их общение Воин сказал, что дружба, конечно, великое дело, однако не всегда надежное. И сам он, Гологур-Гологордовский то есть, совсем перестал понимать своего лучшего друга и даже начал его опасаться. Эта информация была новой и чрезвычайно важной. Кого Гологордовский мог считать своим лучшим другом в Одессе? Стефанию Понятинскую? Нет, он никогда бы не стал обсуждать с греческим капером даму, pani. Марцина Понятинского? С ним Ежи приятельствовал, но не был настолько уж близок. Значит, был кто-то еще. Не просто партнер, не просто некто, предложивший ему некое дело, давшее толчок к появлению великих планов. А именно друг. Причем друг, взаимопонимание с которым утратилось и который по этой причине мог стать опасным. Но кто же, кто был сим другом? Вот какой вопрос становился главным.

Ужин закончился. Разговор тоже. Спиро уважительно попрощался с ними, попросив отнестись с пониманием к предпринимаемым им защитным мерам. После чего на глаза — с элементом ритуальности — были одеты повязки и друзей повели к карете. По дороге их спутники молчали. Но в просьбе Степана развезти их по домам, а не в одно общее место, откуда забирали, греки не отказали.

Так что поговорить, тут же, по свежим впечатлениям, не удалось. Но это, кажется, не было столь уж необходимым. И Натан, и Степан хорошо понимали, что было главным в прошедшем общении со Спиро. Прежде всего то, что Гологордовский незадолго до смерти больше всего опасался своего лучшего друга. А во-вторых, знание о той особой ставке, какую делал шляхтич к приезду в Одессу Александра I.

Едучи домой, Горлис пожалел, что на сей раз при нем… вовсе нет никакого оружия. Условия поездки к Спиро такового не предполагали. А ведь глубокая ночь. И путь до дома с Гаваньской улицы — после событий последней недели — перестал казаться ему таким уж простым и безобидным. Потому Натан попросил довезти его не до Гаваньской, а до Екатерининской площади. Несмотря на унылый вид и заброшенность, она ему сейчас представлялась местом более безопасным.

Проходя мимо казармы, где, как он знал, жила Марта, бывшая Марфа, Натан почувствовал, как вновь потеплело в сердце. Подумалось: может, сие было большей причиной того, что он изменил маршрут, нежели забота о безопасности? Кто знает, кто знает…

Прошел вглубь квартала, обходя кучки носимого и иногда собираемого ветром вместе мусора да стараясь не вывихнуть ногу, попав в глубокую ямку. Да, вот этим самым путем к нему ходит и Марта. И от одного этого сия дорога, неловкая, необустроенная, обретала какой-то новый, высший смысл. Всегда ходит и с утра опять придет. Ах, нет, теперь целых два утра он ее не дождется. По субботам Марфа целый день работала дома. Ну и воскресенье — семейный день, святой день отдыха. А вот с понедельника…

Господи, да как же ему теперь общаться с нею? Вот пойдет он в комнатку для умывания, а по дороге увидит Марту и… И всё, прощай умывание! А ведь в соседнем доме — Росина. Самым правильным и честным, наверное, было бы прийти к ней и всё рассказать. Что она не просто красива, прекрасна, но и очень умна. И была совершенно права в своей ревности. А теперь…

А что теперь? Натан представил этот разговор и реакцию, которую он может вызвать. О-о-о, тут, пожалуй, трудно представить гнев Росины, когда пред ней откроется, что «воздыхатель» бросает ее, а не она его, как водится. И почему, и ради кого? Из-за плебейской солдатки Марфы? Росина, пожалуй, никому не стала бы это говорить, ну а вдруг тут сестре проговорится? А что знают двое, то знают все. Когда ж о сём узнают другие… Тогда Марфу на весь квартал ославят. А муж… Он ее и раньше бил. Услышав же такое, просто… О, нет-нет, не моглось об этом думать. Как сложно всё получалось. И никто, кроме него, в этом не виноват. То есть виноватить, конечно, можно всех, но он сам свою вину прекрасно чувствовал.

В таких размышлениях Натан дошел до дому, уже не очень-то и скрываясь. Но, к счастью, на сей раз никто не собирался его похищать. Перед сном Горлис прочитал по обыкновению несколько молитв — Шаббат. И сразу заснул.

Тут такая интересность. Самыми спокойными и безмятежными сны Натана были в Бродах. В Париже, несмотря на голодный год, ему было хорошо, интересно, весело. Но всё же во снах своих он всё время был в отлучке, в отъезде, в путешествии. Не дома! Потому что домом оставались только детские Броды с большой еще семьей.

В Одессе в текущей повседневной жизни ему было прекрасно. А вот ночью, во сне… Тут, в свою очередь, Париж тоже уже стал совмещаться с ощущением дома. Потому что жилье и люди, встретившие его там, стали для него настоящей семьей.

IV. Натан Горлис. Судьба

Париж

Итак, в середине лета 1815 года Натан оказался в столице Франции, вновь ставшей королевством. Высадившись в речном порту Парижа, он, как было подсказано капитаном в Гавре, пошел искать лодку, транспортирующую до набережной Селестен. И с большим волнением думал только о том, как бы ничего нигде не забыть, как бы чего не перепутать, как бы чего не потерять. Сойдя на нужном причале, Горлис отправился на улицу Тампль (интересно, имеет ли это отношение к тамплиерам?), где проживала дорогая тетушка с супругом в доме под № 20. Нашел довольно быстро, удерживая себя от того, чтобы дорогою слишком внимательно разглядывать окружающие здания. Квартал Маре, где жила его родственница, когда-то был аристократическим районом. Но еще до революции он начал приходить в запустение. А уж после подстригания в революцию генеалогических древ аристократов процесс этот ускорился. Место, однако, не пустело. Здесь селилось всё больше стряпчих, ремесленников, рабочих. (Забегая вперед, можем также сказать — более всего на юношу произвело впечатление то, что примерно в версте от тетушкиного дома находилась знаменитая площадь Бастилии. Натан жалел только, что уже прошло 14 июля. Но всё равно при первой возможности прошелся по сей площади. Как бы случайно, с самым легкомысленным видом и нигде подолгу не задерживаясь, чтобы никто случаем не заподозрил в нем тайного нуво-якобинца или бонапартиста.)

…Долго можно описывать встречу Эстер с племянником. Она не уставала расспрашивать его обо всем, что случилось с родными в Бродах, а также Галиции и Австрии, после ее отъезда. Тетушка была в восторге от приезда Натана, такого симпатичного, вежливого и образованного. Ее муж, дядюшка Жако, поначалу был настороже, но быстро оттаял. Он вообще оказался славным человеком, до смерти уставшим от войны. Последние несколько лет в нем трудно было узнать бравого гвардейского офицера Жако, соблазнившего некогда в Пресбурге невинную вдову Эстер. Натану пришлось раз десять выслушать, как сие сталось. В 1805 году, когда после оглушающей победы французов под Аустерлицем заключили перемирие, решили далеко на переговоры не ездить. Собрались в Пресбурге, что под Веной. Неотразимый Жако с сияющими глазами и пышными усами стоял в охране французской делегации. Конечно же, Эстер трудно было устоять перед таким непобедимым напором.

В последующих войнах, чередовавшихся с мирными переговорами, Жако до маршальского жезла, до королевской, герцогской, баронской или на худую голову хотя бы дворянской короны Империи не дотянулся. Что было, в общем-то, к лучшему. Ибо наполеоновских маршалов и венценосных ставленников в Европе нынче преследовали и даже казнили. Жако же был жив, здоров и владел вместе с женою семейной пекарней с прилавком для продажи да еще квартирой над ней.

И он также категорически не хотел говорить о политике! Не только из осторожности, но еще и потому, что при таком разговоре каждый находил, в чем его упрекнуть. Одни — за службу в наполеоновской гвардии до 1814 года. Другие же за то, что не вернулся в нее год спустя — во время «Ста дней» их кумира. Самое любопытное, что наиболее гневно Жако осуждали ни в одной армии не служившие спорщики, пороху вовсе не нюхавшие.

От Жако же теперь пахло не порохом и металлом, а, как и от его предков, свежим хлебом, булочками и прочей выпечкой. Он вообще теперь многое пересмотрел в своей жизни. Например, говорил, что он — вот дурень! — лишь сейчас понял: это не Эстер была им завоевана, но он ею. Тетушка неизменно рдела, слушая эти слова, многословно возмущалась, журя супруга за казарменные выпады. Однако же чувствовалось, что сии рассуждения ей весьма приятны и, по-видимому, от истины недалеки.

Натан, с детства привычный как к продуктовому делу, так и к счету, и даже управлению торговым оборотом, помогал в работе, где и когда скажут. Но более всего любил стоять на продаже, торгуя свежеиспеченным. Клиентам и особенно клиенткам также был симпатичен стройный юноша, быстроглазый (почти, как Ирэн) и острый на язык, с курчавыми темными волосами и тонким носом с пикантной, истинно французской горбинкой. Имелись, однако, и проблемы. Французский язык Натана был несколько книжным, устаревшим, да еще с непонятным, но очень забавным акцентом. Отчего над ним подтрунивали. Впрочем, обладая прекрасным слухом, парижское произношение Натан освоил довольно быстро. И лишь иногда по просьбе Эстер весьма точно воспроизводил свой (и ее) давешний акцент.

Маре считался районом довольно спокойным, но в Париже бывает всякое. Достав из подпола старую амуницию, Жако как-то решил проверить военные качества племянника. По поводу фехтовальных навыков сказал: «Деревенская школа», — в связи с дракой на ножах: «Прусские штучки!» И лишь скоростью перезарядки и стрельбой на точность (для чего как-то специально съездили за город) был доволен без всяких оговорок.

Потом Жако потратил еще изрядно времени, чтобы показать Натану некоторые из своих приемов. После чего, подобрев, вынужден был признать, что этот, как его… старик Дитрих всё же не зря ел свой хлеб в семействе Горлисов. Что касается ножа Дици, то на него Жако смотрел с восторгом и отметил, что эта вещь чрезвычайно ценна не только как память, но и сама по себе. И тут же заказал для Дици новые потайные ножны — у лучшего из знакомых парижских шорников.

Натан как-то поделился с дядей, что мечта его жизни — узнать, отчего случился пожар в его доме, погубивший трех близких людей. Жако ответил серьезно, без обычных шуточек, что это достойная цель. И потому парню не мешает поработать с одним интересным парижским человеком, который способен научить многому, что будет поважней обучения в коммерческом коллеже. Этим педагогом оказался начальник местной полиции Sûreté Эжен Видок. Будучи человеком жестким, колючим — до грубости, — он поначалу категорически отказывался брать юношу на подсобные работы. Видок смягчился, лишь увидев, как быстро и ловко Натан умеет делать зарисовки человеческих лиц и тел (в консервативных Бродах проявлять этот талант ему не дозволялось, а уж в Вильно и заговаривать о чем-то подобном было стыдно). К тому же…

К тому же дело в том, что настал и покатился по Земле страшный 1816 год, Année sans été[39]. Казалось бы, после войны, только-только закончившейся, не может быть чего-то сильно плохого. Но вот же — случилось. Март-апрель-май — а весна и не думала начинаться, зима продолжалась. И лето, наступившее лишь по календарю, летом не было. Оно, в свою очередь, больше походило на раннюю весну, холодную и сырую. Урожай сгнил, цены на хлеб взлетели до небес, серых и мрачных. Начался голод, особенно жестокий на Островах, в Британии и Ирландии. Но плохо было и в Европе, Франции — в том числе.

Мятежи, разгромленные зернохранилища, погромы помельче. То там, то тут заговоры бонапартистов, убеждавших, что уж при любимом императоре такого быть не могло — он бы что-нибудь придумал, он бы что-нибудь сделал. Мятежи и заговоры подавлялись, зачинщиков казнили, виновных рассовывали по тюрьмам и каторгам. Жизнь стоила всё меньше, бывало — не дороже булки хлеба, любовь оценивалась в четверть булки. Дядюшка Жако теперь уж чаще был не в пекарне, оставляя работу там помощникам, а в лавке — с оружием наготове, не только торгуя, но и охраняя ее. Иногда вместе с Натаном, иногда в очередь с ним. Хлеб стал скверным, поставщики для веса добавляли в муку бог знает что: отруби, опилки и даже истолченный в пыль песок. Из поставщиков дядюшки Жако этим не грешил только старина Рауль. Впрочем, и цену выставлял большую, нежели иные.

Париж, который побогаче других городов, и тот был захлестнут волнами преступности, жестоких грабежей и убийств. Вот в такой ситуации Горлис стал одним из помощников Видока. Из-за владения языками, острого ума, многознания, умения воспроизводить голоса, акценты и делать быстро узнаваемые портреты. В свою очередь, и для юноши сотрудничество с парижской полицией безопасности оказывалось чрезвычайно познавательным и щекочуще опасным. Он изучал нравы жизни преступного мира, особенности работы с ним и внутри него. И, что еще немаловажно, помогая Sûreté в работе, Натан вынужден был захаживать (разумеется, исключительно по делу) в некие… м-м-м, скажем так, не вполне серьезные дома. И вот там, наконец-то… Впрочем, нет, об этом, пожалуй, из скромности говорить не станем.

О чем еще нужно сказать, так это о книгах. Горлис обладал счастливейшим даром быстрочтения, причем на всех языках, какие знал. С годами это свойство в нем только развивалось и совершенствовалось. Потому не удивительно, что он любил книги. Долгой дорогою от Брод к Парижу старался их не покупать. Во-первых, потому что весьма тяжелы, во-вторых, поскольку довольно дороги. (Правду сказать, в Риге всё же не удержался, взяв несколько томов Гердера, уж очень ему рекомендовали — и действительно, как оказалось, автор более чем достойный.)

Зато уж, добравшись до Парижа и найдя там пристанище, юноша просто набросился на книги: бывал в кабинетах для чтения, библиотеках и книжных лавках, одна оказалась на улице Тампль, совсем неподалеку от дома. Дядюшка Жако относился к сему увлечению, забиравшему довольно много времени, в лучшем случае нейтрально. А вот тетушка Эстер — горячо поддерживала. Она тоже любила читать. Да и сама, между нами говоря, пописывала — нет, ну не так чтобы сразу книгу. Но регулярный дневник: взяла такую привычку, причем давно, еще когда жила в Пресбурге.

Конечно же, Натан прежде всего стал читать и Вольтера, как его сочинения, так и о нем. Великолепное собрание таковых было в Королевской библиотеке (бывшей Императорской, бывшей Национальной, бывшей Королевской). И вот тут юношу настигло изрядное разочарование. Не по всем пунктам, разумеется, но одному, очень важному. То, что автор «Простодушного» писал о евреях, показалось даже не оскорбительным, а просто… ну, странным, что ли. Признавая наличие недостатков как в себе, так и в своем народе, Натан никак не мог согласиться с тем, что он, вот персонально он, почему-то виноват всегда и во всем. Такое разочарование в прежнем кумире (ох, права Тора!) надолго ухудшило ему настроение.

Заметив это, тетушка Эстер постаралась раскрыть, в чем дело. А узнав, посоветовала в качестве лекарства почитать «Натана Мудрого», написанного Лессингом. Лечение это вправду оказалось весьма эффективным. Столь уж многое из поэтической пиесы совпало с его жизнью. И имя главного героя, для Горлиса весьма лестное, и тамплиер (он ведь теперь жил на улице Тампль), и тема найденного сына, каковым оказался как раз тамплиер. Но главное — мысль о братстве всех со всеми, о равности всех вер и взаимной их терпимости… А вот дальше произошло то, что каждый может воспринять и оценить, как посчитает нужным — осудить или постараться понять. Впрочем, и тут нужно зайти издалека.

Стоит ли говорить, что Эстер и Жако любили друг друга. Как говаривал бывший гвардеец, а ныне снова пекарь, но с 1816 года — еще и вновь охранник с оружием: «Хорошая жена — это когда хочется рядом с ней жить. Прекрасная жена — это когда готов рядом с ней умереть». Конечно же, им хотелось быть венчанными. А для этого Эстер пришлось перейти в христианскую веру. Живя у них, Натан поначалу исправно чтил и кашрут и субботу, тем более что поблизости были сразу две синагоги (а одна так вообще на той же улице, в нескольких кварталах ниже). Но если, будучи рядом с папой, мамой, сестрицами, делать это было так же легко и естественно, как ходить, дышать, пить воду, то, проживая вместе с обращенной в католичество Эстер и вернувшимся к католичеству Жако, следовать прежним привычкам стало трудно. Несовпадение ритмов жизни начинало действовать… как это сказать, ну, наверно, угнетающе. Да еще слова Лессинга о равенстве всех вер; да еще Новый Завет, вырастающий из Ветхого; да еще вечное обаяние дилеммы «Человек для субботы или суббота для человека?». Вот так и вышло, что через какое-то время мысль о крещении в нем, читавшем кадиш на могиле отца и матери, ужаса уже не вызывала. Это было чем-то вроде оформления отношений с этой страной и главным ее городом, каковой издавна манит лукавой фразой «Париж стоит мессы». При этом, как ни удивительно, но дополнительной убедительности такому решению добавляло то, что до ближайшего католического храма идти дальше, чем до синагоги. Можно было сказать себе: не для удобства же я это делаю, а просто потому, что так нужно. В ту же копилку попало и то, что ближайшая церковь, Святого Николая, со времен революции оставалась в состоянии довольно заброшенном: вот, мол, мыслилось, синагоги рядом — две, а христианский храм — запущенный.

Натан сам выбирал один из ближайших храмов для своего крещения. Искал вдумчиво, «с прищуром», осматривая и спрашивая об их истории. Это оказалась Сен-Мерри, Церковь Святого Медерика. Она была не так чтоб стара — лет двести-триста. Горлиса, однако, поразила ее история. После революции в Сен-Мерри работала фабрика для производства селитры (при смешивании, как известно, дающей порох). Потом Храм коммерции, устроенный новой революционной религией — теофилантропией. А когда Наполеон разогнал теофилантропов, церковь вернули католикам. Натану казалось (и небеспочвенно), что крещение, принятое в таком храме, несет в себе множественную символику, близкую его судьбе и выбору.

И всё же, всё же — всё это лишь словеса. И мысль о том, что совершенное — есть отступничество или даже предательство, Натана с тех пор никогда не оставляла. Поэтому с первой звездой в пятницу и перед первой звездой в субботу он старался уединиться и прочитать знакомые с детства молитвы. Лишь с ними обретал некое подобие гармонии и в воскресенье с утра на службу шел почти спокойно.

Часть V

Всякой вещи найдется своя надобность, всякой загадке — ответ

Глава 21,

счастливая, поскольку в ней Натан понимает, что всякие важности были рядом, да он их не узнал, а теперь развидел

Сон был тяжелым, беспокойным. Под утро снились сюжеты из Торы или, если угодно, — Библии. Ближе ко времени пробуждения состояние сна становилось всё более странным. Натан понимал, что спит. Но в то же время какой-то частью разума как бы бодрствовал, смотрел на сон и на себя со стороны. И вот эта часть Горлиса ругала его за то, что он ну совсем уж забыл про Субботу. Мало того, что вчера работал, ездил к Спиро, так даже и самой малой молитвы не прочитал. «Как не прочитал? — возмущалась другая часть Натана. — Неправда!..» — «Правда! — спорила строгая часть Натана, — то вовсе не молитва была, а какое-то невразумительное бормотание, без души, без сердца, не искреннее». И тут же, во сне, обе части Натана вдруг объединились и начали горячо возносить слова молитвы. А потом, в какой-то момент, они вдруг опять раскалывались. И первая, строгая его часть немилосердно бичевала вторую — за недостаточную искренность перед Б-гом, за лицемерие.

Потом в сон вдруг пришли дочери Лота. При том, что Лотом оказался почему-то сам Натан, в жизни отнюдь не старый, скорее, совсем наоборот. Но дочери Лота из сна начали соблазнять его. И Горлис не мог понять, что удивительнее. Что он вдруг враз стал стариком с бородой, как у Спиро, или что его соблазняют его же дочери? Приглядевшись, Натан вдруг увидел, насколько Лотовы дочери, обе, похожи на Марфу. Или на Марту. Нет, скорее, на Марфу, поскольку к Марте он еще не вполне привык. «Марфушка», — захотелось сладко сказать.

Но тут юноша Лот проснулся и увидел, что горячими, быстрыми, повсеместными поцелуями, и не во сне, а наяву, его покрывает dolce Росина. Какое счастье, что он ничего не успел молвить! Разом на Натана обрушилось чувство стыда за вчерашнюю измену. Но когда он ответил на поцелуй, то этот стыд смыло волной из обрывков мыслей: «Она сама…», «Это не измена…», «Как я счастлив…» Но теперь к этим думкам, ранее привычным и сладким, добавлялась еще одна, горько-соленая, с привкусом перца и крови: «А вдруг сейчас Марфа придет?!» Да понятно, что по субботам она не приходит. Но ведь то раньше было, а теперь — вдруг придет?

Когда всё свершилось, Росина жалась и ластилась к нему. Чувствовалась, как она соскучилась и жаждала его. Притом, что вообще не любила приходить в Натаново жилище. За всё время близкого знакомства, так бывало раза два или три (и тоже, конечно, по субботам-воскресеньям, когда Марфа не является хозяйствовать). Потому Натану не составило особого труда уговорить Росину сейчас же собраться да пойти к ней домой.

«Отчего ж невозможно? Возможно и желательно. Пошли!»

Кажется, никогда еще Натан не находился в своем доме с такими треволнениями и не покидал его с таким облегчением. Когда ж он оказался в квартире сестер, в Росининой комнате, то на него вдруг нахлынуло какое-то не вполне понятное чувство узнавания. Здравствуй, шкап! Здравствуй, кресло, здравствуйте, стулья, будь здрав, секретер! За то время, что он здесь не был, и думал, что, может быть, никогда не окажется, произошло столько всего: смерть, приключившаяся на его глазах; измена, случившаяся с его участием. Горлис вдруг почувствовал, как дорого ему всё, что есть в этой комнате: amore Росина, ее мысли, ее вещи, тело, их общие отношения. Ах да, и здравствуйте, многоуважаемое ложе! Они вновь сплелись в объятиях, скрепленных, как печатью, поцелуем. На сей раз, когда и тени мысли о чьем-то приходе уже не возникало, всё было долго и прекрасно.

И после того они оставались в постели. У Натана сегодня был «клубный день», в который его никто не контролировал. Росина же утренний набор упражнений сделала еще до похода к нему, а теперь времени до репетиции имелось еще много.

Они легко и весело болтали о том о сём. О театре, о новой комической опере, которую заканчивают ставить к русскому Дню дурака. В разговоре вышли на то, отчего ж всё-таки в последнее время Фина столь грустна. Оказалось, дело не в грубом «благодетеле», как думал ранее Натан, а в том, что ее «воздыхатель» куда-то исчез.

— Расстался с ней, сбежал без предупреждения, изменил? — Последнее слово Натан произнес как-то неловко, прямо-таки спазмом горло перехватило.

— Нет уж, — ответила Росина. — В том-то и дело, что исчез внезапно, когда у них всё было хорошо. Вот сразу после ее поездки в Кишинев и исчез.

— В Кишинев?

— Да, ну что же, tesoro, ты не помнишь? Она уезжала. А вернулась, только когда мы Pesce d’aprile отпраздновали. Неужто забыл? — лукаво, но и с намеком на обиду спросила Росина.

— Да как ты подумать сие могла? — возмутился Натан, кажется, вполне искренне. — Разумеется, про Poisson d’avril я прекрасно помню. Но я не знал, что она ездила в Кишинев.

— Ах да, видно, про место вояжа я не сказала. Но разве так важно, куда она ездила. Важно то, что на наше торжество мы были здесь совсем одни.

— Да, да, милая… Жалко твою Фину. — Нужно было произнести сие искренне, но с не слишком глубокой прочувствованностью, и кажется, Натану это вполне удалось. — И что ж получается. Она ездила в Кишинев со своим поклонником. Потом вернулась с ним в Одессу и больше его не видела?

Росина не нашла в словах Натана излишней заинтересованности в сестре, потому ответила открыто и полно:

— Нет же. Не так всё было. В Кишинев она ездила… Ну, с другим человеком. («С благодетелем», — понял Натан.) Но там она что-то сделала и по поручению своего поклонника. В Одессе ей не терпелось рассказать ему об этом. А он… Он исчез. И больше не появляется в тех договоренных местах, где они раньше встречались.

Натану трудно было поверить в то, что он сейчас слышал. Однако же становилось всё очевиднее, что Финин «воздыхатель» — не кто иной, как шляхтич Гологордовский.

— Так, может, он просто бесчестный человек, — намеренно заострил рассуждения Горлис, чтобы прямее выйти на нужный ответ. — Просто решил расстаться и просто исчез, ничего не сказав.

— Ах, dolce, даже не знаю, как было бы лучше для Фины, чтобы вот так — бесчестно исчез… Или… Или…

— Или что, amore mio?

— Поклонник рассказывал Фине, что совсем скоро в его жизни должны произойти великие изменения и тогда он прогонит прочь ее «благодетеля». И станет для нее всем. Будет только он — один.

Да, теперь уж сомнений в том, что тот, кого они обсуждают, — Гологордовский, не оставалось.

— Dolce, у тебя так сердце бьется, будто сейчас наружу выскочит, как в опере про ацтеков.

— Что ж ты хочешь, Росина, я слышу такую историю, возможно, о преступлении, об убийстве. И это всё с твоей сестрой, а значит — рядом с тобой! Я же волнуюсь.

Девушка прижалась к нему еще сильнее.

— А как так вышло, amore, что я никогда не видел этого человека? Они же, верно, давно вместе.

— Что удивляться? Ты ранее и Фину почти не видел. У нас с ней с ней общие комнаты — гостиная, туалетная. Горничная, одна на двоих, приходит помогать (ты ж ее тоже ни разу не видел). А у Фины, кроме того, есть черный ход из комнаты.

— Вот как? Экая хитрая.

— Да, она же старше. Поэтому имеет первое право выбора. А что ж ты меня не ревнуешь, Ниэль, не спрашиваешь, видела ли я его?

— Ну, конечно, ревную. — Пылкий Натаниэль крепко обнял ее, чуть не до хруста в костях. — И отвечай немедленно, негодная, видела ли ты сего поклонника кузины?

Росина рассмеялась, как от щекотки, а потом ответила, совсем серьезно:

— Не видела.

Так, выходит, портретный рисунок Гологура-Гологордовского показывать Росине смысла нет. И про покалеченный палец спрашивать тоже. Но как же получить подтверждение того, что Финин «воздыхатель» и Гологордовский — одно лицо? Однако же подтверждение пришло следом, само, в легкой болтовне Росины.

— …Но о его приходе я узнавала по тому, что сестра угощала меня салатом из селедки с апельсинами и травами или селедочным муссом.

— Что, и такое бывает?

— Да, tesoro, а ты не знал? Филейная сельдь перемалывается с размокшим хлебом, немного olio di oliva и сока, отжатого с лимона, а к нему поджаренный хлеб и, может быть, кружок апельсина…

О господи! После зрелища в бочке с селедкой, открывшегося ему в рыбной лавке, Натан не мог думать о селедке, не хотел слышать рецептов с ее присутствием. Но при всем том какой-то частию своего сознания он успел подумать: «Тоже мне “селедочный мусс”, тот же бродский форшмак, только обрезанный — без яиц и яблок с луком».

— Прекрасный рецепт, dolce, я запомню, — мягко перебил ее Натан. — Так, значит, самого поклонника ты не видала?

— Ни разу! Вот только разве что…

Натан, как мог, сдерживал сердце, чтобы оно опять не стучало слишком громко. А ведь Видок учил его и этому — как уметь успокаиваться в самых разных ситуациях. Нужно размеренное, под счет, чередование вдохов и выдохов. Пока считаешь, отвлекаешься — а значит, успокаиваешься. Не говоря уж о том, что правильное дыхание и само по себе благотворно.

Вот, успокоился до нужной кондиции, можно спрашивать.

— Что, amore mio? Не видела, но что?

— Финин любимый так доверял ей, что оставил на хранение свои бумаги. Правда, они на русском и, кажется, еще на польском.

— Так что ж тут странного? — сказал Натан. — Кому ж еще доверять, как не своей любимой. К тому же она по-русски и по-польски не читает.

— Она-то нет, — сказала Росина. — Однако к ней в комнату иногда приходит «благодетель».

«А к Росине — никогда!» — попутно подумал Натан. И хотел уж, было, возгордиться собой и своею любимой. Но потом злая часть его души напомнила, что в Росининой комнате нет черного хода. И пристыженная половинка души спряталась, свернулась где-то в закутке.

— Да уж, Абросимов, небось, по-русски неплохо читает.

После сих слов Росина удивленно посмотрела на Натана, мол, откуда он знает личность «благодетеля» ее сестры. Но быстро вспомнила, что сама же ему об этом и рассказала. А чтоб дать понять, что это тайна, каковую лучше лишний раз не произносить, дабы ненароком не выдать, приложила свой сладкий пальчик к его губам.

Пауза затягивалась. А Натан чувствовал, что Росина что-то еще хотела сказать и сейчас еще не совсем раздумала, но он своей резкой фразой всполошил ее немного. Нужно переждать, и она сама скажет. Так и вышло.

— А еще, — призналась Росина. — Сестра эти бумаги мне отдала.

— Как тебе? Зачем?

— Глупенький ты мой. А кому ж еще? Ко мне-то ее «благодетель» точно не заходит. К тому ж и я на тех двух языках не читаю.

«Зато я читаю!» — чуть не вскричал Натан. Вслух же сказал другое:

— Послушай, tesoro, а уж не те ли это бумаги, что лежали у тебя внизу на этажерке. — Он мельком бросил взгляд и увидел, что теперь на том месте ничего нет.

— А ты откуда знаешь? Ты что, читал их? — Росина разомкнула объятия и легла на один бок, отставив в сторону локоть и опершись головкой на ладонь.

О, как прекрасна сейчас ее грудь, кажется, тоже слегка рассерженная, как и личико. Но нет-нет, нельзя отвлекаться.

— Да если бы я их читал, я бы всё уже без тебя знал, а не спрашивал. Напротив, мне показалось, что это либретто, постановочные росписи твоих спектаклей. Думал посмотреть, но не смел трогать без твоего разрешения. Хотел как раз спросить его. Но когда ты заходишь, я обо всем забываю.

Росина рассмеялась и вновь обняла его.

— Да, то были его бумаги. Я теперь их подальше, в секретер перепрятала.

— От кого?

— От Фины! Она как зайдет ко мне, как увидит, плакать начинает и порывается их порвать. Говорит, что сии прожекты его, наверное, и погубили…

О боже! Натану трудно было представить такую двойную насмешку провидения. Судьба дважды — дважды! — подбрасывала ему подсказки. Да нет, не подсказки, а подробные объяснения, что происходит да почему. А он оставался слеп и глух, не умея различить их. Сначала он упустил письмо Гологордовского в Австрийское консульство. А теперь был близок к тому, чтоб тем же манером потерять деловые записи «дворянина из лавок»… Хорошо, что Видок этого не видит. И никогда об этом не узнает. Если, конечно, он сам ему в письме не расскажет.

— Натан, а почему ты смеешься? — спросила вдруг Росина.

— Это от облегчения, amore mio. Конечно, мне жалко Фину, я тревожусь за ее милого. Но главное для меня — ты. И я радуюсь, что тебе ничего не угрожает.

Росина нашла такое объяснение естественным, и они затихли в объятиях, будто утомленные долгим разговором. Только у девушки наставшее успокоение и молчание были искренними, а у Натана — нет. Он думал о бумагах, упрятанных сейчас в каком-то из отсеков секретера. Он не может допустить, чтобы и они исчезли, были кем-то похищены, порваны. Или просто стали для него недоступными.

Нужно как-то выпросить их у Росины. Но как? Натура артистическая, она бывает так тонко чувствующей, такой недоверчивой. Одновременно она порой готова принимать за правду ложь, но… Как бы это сказать, ложь искреннюю, не натужную. А он сейчас исчерпался в этом разговоре, длинном и сложном, как открытый недавно мост Ватерлоо. Надо сменить обстановку! Натан первым нарушил тишину. Сказал, что пойдет в трактир, принесет горячий обед. Она поддержала такое предложение…

Фины в квартире всё не было. (Что-то Абросимов затянул с празднованием.) Натан за обедом был весел, нежен, остроумен, как он умеет. О бумагах Гологордовского сам не говорил, ожидая, когда Росина упомянет. И таки дождался. Девушка мельком вспомнила о сестре, которая сегодня должна прибыть на репетицию, не заезжая домой, сразу с отдыха за городом. Следом Росина вновь вернулась мысленно к бумагам.

Она колебалась, не зная, как поступить в случае нового слезного приступа Фины. Ведь Росина не давала порвать да сжечь их единственно из-за заботы о сестре. Ведь как часто бывает, что люди, сделав что-то сгоряча, потом жалеют. А здесь всё же — записи, сделанные рукой любимого человека. Но, с другой стороны, нельзя всё время думать за кого-то. И может, правильней будет вернуть бумаги сестре. Пусть та сама решает и после того ни на кого не пеняет. Кто знает — может быть, сии записи действительно гнетут Фину столь тяжким грузом, что не дают душевно распрямиться. А ежели их не будет, то ей станет легче.

Высказав такие рассуждения, только более эмоционально, долго и путанно, Росина посмотрела на Натана вопрошающим взором. И этот взгляд он тоже любил, поскольку чувствовал, что решения ждут от него — и это казалось лестным. Ведь Росина была чуть взрослей его, но в общении с ней он всегда ощущал себя старшим, а то и старым. И, как понял со временем Горлис, это было не случайно. Росина ездила на антрепризы и гастроли со старшей сестрой. Оттого привыкла быть в роли младшей, несколько своевольной, но при необходимости всегда имевшей возможность спросить совета у близкого человека. Теперь таким близким человеком, кроме Фины, был еще и Натан. В текущей ситуации это было именно то, что ему нужно. И он заговорил намеренно тяжеловатыми словами, вселяющими уважительный трепет в артистические натуры.

— Безусловно, amore mio, Фина должна сама распоряжаться сими записками, доставшимися ей в статусе передоверия, так сказать, наследства. Однако же и ты была права, не давая их уничтожить. Сожжение бумаг — акт безвозвратный, к коему не можно подходить впопыхах, в слезах.

— Так что же делать?

— Надо подумать… Сии записи остаются не читанными. Притом, что человек, их делавший, исчез, возможно, погиб.

— Да… — печально кивнула Росина.

— Кто знает, — сказал Натан озабоченно, — а вдруг там есть нечто, что может таить угрозу не только памяти Фининого любимого, но и ей самой? Да и тебе, dolce, как ее сестре.

— Ах, Ниэль, и я об этом же думала, только не решалась себе в том признаться.

— Выход может быть один. Я знаю и русский язык, и польский. И, чтобы обезопасить от всех возможных опасностей тебя, а также и твою сестру, я готов взять на себя груз знаний всего, что изложено в записях.

Росина с балетной легкостью вскочила из-за стола, чмокнула Натана в щеку и побежала в свою комнату за бумагами. Уже через миг вернулась с ними и передала их Натану, причем с элементом театральной церемонности. Дело в том, что во всех постановках режиссеры именно ей вменяли обязанность торжественно вручать лавровый венок триумфатору (и, как правило, будущей жертве сюжета). Отметив про себя такое сходство в жестикуляции, Натан слегка усмехнулся.

Что ж, вот он наконец и получил доступ к сему телу… Тьфу, ты, что за оговорки глупые — к сему тексту. Это не было стройным дневником с датами. Скорее — наброски проектов и попутные замечания. Выглядело, как наметки к будущим мемуарам о славных деяниях великого человека. Кои будут написаны, когда он вполне совершит задуманное. При этом имен в записях названо не было, только «сослуживец», «соратники», «грек», «каперы», «казаки». Даже нескольких беглых взглядов хватило, чтобы понять, сколь много в записях ценного и нового для понимания. Вот только читать да разбирать их надо в спокойной обстановке, а не так, как сейчас, когда Росина оставалась за его спиною, видимо, собираясь вскорости унести бумаги обратно в хранилище.

Натан счел, что тут не стоит ничего выдумывать, а следует сказать Росине правду. Что объем текста большой и кое о чем говорится зашифровано, так что сходу не разберешь, потому бумаги нужно изучать внимательно и довольно долго. Это стало для Росины неожиданностью — она-то ждала легкого, быстрого решения: посмотрели, поняли, узнали — вернули обратно. А тут дело затягивалось. Потому она засомневалась, мол, надо бы с Финой согласовать. Горлис почувствовал себя собакой, у которой уже прямо изо рта пытаются вытащить сахарную кость. Однако рычать и лаять, подобно псу, сейчас не следовало.

Стараясь не показывать чрезмерной заинтересованности, Натан спросил, какой у них с Финой рабочий распорядок до понедельника. Оказалось, очень напряженный, готовят премьеру, комическую оперу с балетными номерами. Потому — множество репетиций к русскому 1 апреля, которое как раз в понедельник и будет. «Вот и прекрасно, — сказал Натан, — а я к началу следующей недели точно уж всё прочту и разберу».

Росина сдалась. Однако же некое сомнение на ее челе оставалось. Что поделать, артистическим натурам пояснения слишком простые, логичные и правдивые порой кажутся недостаточными. Тогда Натан попутно добавил, что записи сделаны недурным слогом. Может быть, сии мемуары, оказавшись ценным художественным произведением, со временем будут изданы как книга неизвестного автора, увлекательная, однако никого не затрагивающая — ведь имена не указаны. И лишь после этого Росина совершенно успокоилась — книги она уважала. Тем более что из них иногда получаются неплохие либретто…

Потом девушка отправилась на репетицию. Натан же с бумагами Ежи Гологордовского ушел к себе домой и принялся за спокойное внимательное чтение.

Что выходило из этих записей, если оставить в стороне философические рассуждения? Впрочем, зачем же оставлять их в стороне? Они также давали много полезного для понимания личности и деятельности Гологордовского. Было много латинских изречений, к каковым автор питал явную симпатию. Но приводились они не просто так, а в соотнесении с жизнью Гологордовского и окружающего его мира. Среди прочих встречались и Per aspera ad astra («Через тернии к звездам») и Dum spiro spero («Пока дышу, надеюсь»), которые вместе с прочими максимами составляли жизненное кредо шляхтича. Попадались также и размышления по поводу модной немецкой философии — великая троица: Кант, Фихте, Гегель. Впрочем, сии рассуждения были не слишком глубокими и основательными, скорее, лишь упоминание каких-то общих и самых простых понятий вроде «вещь в себе — вещь для нас», «феноменология духа», «категорический императив и идея долга». Но больше Гологордовскому нравились отточенные формулировки, как будто переведенные на немецкий язык с латинского. Хотя нет, пожалуй, всё же подлиннее: «В самой сущности человека заложено, что его последняя цель должна быть недостижимой, а его путь к ней — бесконечным».

И отдельное место занимали цитаты великих — о великом. И тут уж слова Гегеля о Наполеоне «Мировая душа на коне» были подчеркнуты тремя сразу линиями. Улыбкой, словно старого знакомого, Горлис встретил появление в тексте Гологордовского упоминание исторического корабля: «Бриг L’Inconstant — Постоянство непостоянного!». И дальше можно было понять, что постоянство это шляхтич видит в неукротимости меняющегося человеческого духа. И да, конечно же, он соотносил свою судьбу с судьбою Бонапарта. Его персональной Эльбою был не только хутор Inconstant с креслом в нише, вырубленной в ракушняке, но и вся Одесса, в каковой дворянин значительную часть жизни вынужден был маскироваться под торговца рыбой. Но это-то понятно. Более интересно — что должно было стать персональной империей Ежи?

Впрочем, обо всем по порядку. Собственно, Горлис и разложил бумаги в очередности, которая давала всей истории некоторую осмысленную последовательность. Итак, Гологордовский прибыл в Одессу около года назад из Галиции, поскольку активной натуре в небольшом поместье было до невозможности скучно и затхло. (Кстати, поместье его находится совсем недалеко от Олелько, где сейчас живет одна из сестер Натана.) Ежи не вполне понимал, что будет делать в быстро растущем городе, но верил, что дело ему найдется. Так и случилось.

Он встретил «сослуживца», занимавшего «пост». И тот предложил ему важное тайное поручение, для которого необходимо было изменить имя и даже род деятельности, прикинувшись торговцем. Что поделать, автор записок был не только дворянином, но и воином. А значит, привык уметь терпеть невзгоды ради значительной цели. При этом, обернувшись торговцем, Гологордовский всем, с кем общался по торговому делу, говорил, что он в прошлом солдат, воин, участвовавший не в одной войне. Потому люди разговаривали с ним более уважительно, чем с обычным торговцем. Все же знают, что прошедшие много войн бывают несколько неуравновешены. (О, Марфа-Марта, в сём месте она сразу вспомнилась Натану, что привело его в состояние душевного смущения. Но он заставил себя перестать думать о ней и продолжить занятие делом.)

Понятно, что именно фигура «сослуживца» интересовала Натана в первую голову. И торопливые путаные строки, касающиеся его, Горлис, перечитывал по несколько раз, разбирая нюансы смыслов. По большому счету оказывалось, что упоминаемая персона не совсем «сослуживец», а вероятно — офицер союзной армии. Причем не совсем даже союзной, а скорее такой, что находится в официальном союзе, однако с ощутимой долей конкуренции. При этом дружеское общение между Гологордовским и «сослуживцем» возникло исключительно по причине обоюдной личностной симпатии, а не из-за «союзничества» двух армий.

Натан отложил рукопись в сторону и задумался: когда и между какими армиями могло быть такое общение? Понимание этого очень помогло бы узнать, кто из окружающей одесской действительности мог быть таким «сослуживцем». Увы, автор не оставил в тексте конкретных деталей, фактических, географических, по которым можно было что-то расшифровать. А во времена долгих наполеоновых войн часто случалось, что союзники и противники менялись местами, принуждаемые к тому военным талантом Бонапарта. (Неизменной оставалась лишь вражда Англии с Францией.) Что ж, здесь нельзя сказать что-то наверняка, нужно разбираться с остальным.

Задание, дело, совместное с одесским «сослуживцем», заключалось в практическом обустройстве некоей территории, каковой предполагалось придать черты военизированной автономии. Из записей было видно, какие имена считал самыми разумными для этой территории Гологордовский: Княжество Измаильское («ство Из»!), Царство Параталассия (atalas!) То есть получалось, что это земли южной части «Бессарабской области», Буджака. По мысли Гологордовского они должны были стать чем-то вроде пиратского Алжира, вассального Османской империи во времена ее расцвета. Только не берберийский, то бишь варварский берег, а христианское междуречье Дуная и Днестра. Править каковым должен был не алжирский бей, а христианнейший наместник, он же великий князь (как раз недавно Россия приросла Княжеством Финляндским), он же вице-король (ice-Roi!), как в Царстве Польском. В осуществлении оного мероприятия видную роль должны были сыграть «соратники», «грек», «каперы», «казаки». Ну а для развития и поощрения инициативы и извлечения доходов Гологордовский планировал основать некое подобие Ост-Индской компании, которая благодаря своим успешным действиям в Индии и на Цейлоне сейчас у всех на устах. Сие должно было называться — Ост-Дунайская компания.

Такое название — неслучайно! Смелая мысль Гологордовского делала несколько неожиданный извив, похожий на речной. Громить турок силами Княжества Измаильского и Ост-Дунайской компании предполагалось как на море, так и на Дунае. И так освобождать оба христианских берега оной реки от владычества османов. Аж до столицы Австрии Вены, каковая стоит на той же реке. Исходя из этого, Гологордовский делал вывод, что Австрия непременно должна войти в проект Княжества Измаильского (Царства Параталассия) и Ост-Дунайской компании. Свободная торговля по Дунаю, не отягощенная частыми войнами и конфликтами, по его мнению, сулила большие доходы.

Ну и кому же это всё возглавить, ежели не родовитому шляхтичу Гологордовскому? Поляки же, коих предостаточно в обеих империях, Всероссийской и Австрийской, в данном государственном образовании должны были составить опорную рыцарскую структуру, говоря современным языком — офицерскую. В связи с чем автор надеялся и на помощь неких магнатов (среди прочих, Пон «ятинскі»е).

Рассмотрев и систематизировав бумаги, Натан застыл в раздумьях. Теперь он уж точно готов был согласиться с теми определениями, что давали текстам Гологордовского, его проектам Понятинский и Фогель — полоумность, «тронутость». При беглом ознакомлении или при чтении тем, кто мало разбирается в сути дела, это могло казаться чем-то приемлемым, реализуемым. Но в действительности сие были именно и только прожекты, в самом дурном смысле слова.

Такой вывод очень усложнял всю картину происходившего, принуждая ставить под сомнение всё, что писал, делал или говорил Ежи Гологордовский. А точно ли был тот «сослуживец» из «союзной армии», или Гологордовский его нафантазировал? Или, может быть, не всего целиком нафантазировал, а частично — смешивая бывшее с нереальным? Но если и был некий сослуживец, то давал ли он какое-то задание другу или, кто знает, всего лишь сказал нечто, принятое Гологордовским за задание?..

Да, несмотря на то что Натан старательно систематизировал, приводя в какую-то стройность, имеющийся материал, полное его прочтение привело его в странное состояние. Отчасти похожее на опьянение — когда трудно понять, что реально, а что видимость.

И еще Горлис подумал о том, кто является источником подобного опьянения. Всё то же «корсиканское чудовище», Наполеон, своим примером показавший, что ничего невозможного нет, что едва ли не любой человек, пришедший из небытия, может достичь всего, что захочет и если сильно захочет. А в рассматриваемом случае это наложилось на большие земли, которые хищная молодая — еще и ста лет нету — Российская империя отгрызает у старой и ослабевшей Османской.

А на новых землях можно было фантазировать, делать, что захочется, переселять прежние неблагонадежные народы, взамен приглашать и расселять другие; затевать генерал-губернаторства, княжества и вице-королевства. И те, у кого удачи и таланта, чтобы стать императором, не хватало, мечтали по крайности о вице-королевстве. Последнее определение показалось чрезмерно злым, саркастичным. Кто он, Натан Горлис, такой, чтобы судить Ежи Гологордовского? И чем его «делать вермишель» отличается от «делать Княжество Измаильское»? Разве что большей реалистичностью и приземленностью. Впрочем, в любом случае он и сего не реализовал, избрав странную роль еженедельного писателя по вызову для трех господ. Да еще — неофициального дознавателя по «особому вызову» для одного из господ. Впрочем, нет, учитывая заказ Понятинского, то уже для двух…

Что ж так витальный настрой ухудшился? Горлис пошел умыться, делал это по-одесски экономно, но по-молодому с наслаждением, фыркая и тряся головой. Вышел из дому, взглянул на небо. Появилась первая звезда. Ах да, вот оно что! Шаббат закончился — одновременно с тем, как он закончил работу. Пусть мыслительную, но именно что работу (зачем себя обманывать?). Где уж тут быть хорошему настроению? Натан вернулся в дом, прочел молитвы. И с некоторым облегчением лег спать.

Глава 22,

в коей наш герой после храма и отпевания бродит по базару да готовится к решающему умственному штурму

И снова воскресенье. И опять католический храм.

Раньше во время службы Натан часто произносил слова молитвы и на иврите. Но сегодня, задумался о разном. А когда одумался, то впервые поймал себя на том, что повторяет за патером исключительно христианские формулы звучной латыни.

Должно быть, это плохо? Или хорошо? Или никак, ведь он повторял сии слова вместе со всеми во время Pater noster[40] и Ave Maria[41], не вникая в их суть, а размышляя о «дворянине из Рыбных лавок»? И есть ли, в конец концов, Б-г, Бог, или прав Вольтер, ругавший обоих и в лучшем случае говоривший, что «Бога нет, но этого не должны знать ни жена, ни лакей»? Вечный вопрос — внешне простой, внутренне сложный и, по-видимому, неразрешимый.

А по окончании воскресной службы была еще одна — отпевание Стефании Понятинской. Внесение ее гроба во храм сопровождалось процессией. При том пел хор, небольшой, но очень слаженный. Натан никогда его в Одессе не видел, не слышал. Понял так, что это Марцин Понятинский откуда-то срочно привез.

Натану страшновато было смотреть на тело Стефании во гробе. И не потому, что она выглядела плохо или пугающе. Как раз наоборот — она и тут была прекрасна. Просто на погибшей, как на незамужней, было белое платье. А в Одессе, кажется, обитала лишь одна видная девушка, молодая женщина, сохранившая приверженность этой прежней моде, этой любви к белым платьям. Одна — его Росина. И Натану больно было представить, что он и ее увидит в белом платье и в таком же положении, что сейчас Стефанию…

Прощание долгим не было. Понятинские не очень-то жаловали светскую жизнь и по какой-то причине жили довольно уединенно. Натан был одним из немногих, кто подошел к гробу, чтобы проститься с pani. Проходя мимо пана Марцина, встретился с ним глазами. Увидел в них немой вопрос. И легким кивком головы, который со стороны выглядел проявлением уважения, показал, что да, он ищет убийцу Стефании.

Далее процессия отправилась на кладбище. А Горлис подумал, что теперь появляются вопросы не менее важные и сложные, чем теологические. Вот граф Ланжерон сегодня на службу не пришел. Странно, что же случилось? Наверное, уехал куда-то, причем внезапно, поскольку в пятницу, когда Натан последний раз был в канцелярии, об этом — ни слуху ни духу.

Потому по окончании службы Горлис постоял в нескольких оживленных компаниях, где обсуждались последние новости. Ах, вот оно что! Генерал-губернатор отправился инспектировать немецкие колонии, что северней Одессы. Там уж и на службу сходит. А заодно, на обратном пути, осмотрит, как проходят долгожданные работы по обустройству линии порто-франко. Что ж, понятно, работы наконец начались, подтверждая победу одной из партий, боровшихся за подряд. Но главный вопрос был в другом. Ланжерон не мог не знать, что сегодня будут отпевать и хоронить такую знатную даму, такую добрую католичку, как Стефания Понятинская. Но при этом счел возможным не присутствовать. Что бы это могло значить? Нет, ну, понятно, что Ланжерон и его поручители, как обычно, всё спишут на рассеянность графа. Но в чем истинная причина? Не ясно…

Пора было ехать к Степану. Стоп! Не сразу! Надо же еще базар посетить, купить что-то к столу. А то он все эти дни так был занят мыслями о расследовании, обменом появлявшимися новостями, что совсем забывал о правилах приличия. Нельзя столько ходить в гости «пустым», на дармовщинку. Кочубей-то — не помещик, на которого сотня душ пашет. И теперь, задним числом, припомнил, что, кажется, Ярына всю прошлую неделю смотрела на него немного неодобрительно. Или только показалось?

Походил по Вольному рынку и вдруг впервые услышал, что кто-то назвал это место Старым базаром. Надо же. Вот они, реальности быстро растущего города. Недавно же сделали этот рынок, обустраивают его дальше, новые корпуса возводят, а он уже «старый». Потому что с другой стороны Одессы уж Новый базар затевается.

Размышлять, что купить, долго не пришлось. Турецкий корабль привез в Одессу большую партию прекрасных упругих апельсинов. Взял целых десять фунтов для Кочубеев. И еще три фунта для себя. Уже хотел идти, но, подумав, прикупил также фунт лежалых, гниловатых апельсинов — на кисель. Мальчишка, помогавший торговцу, подсобил донести всё до пролетки.

Выгружая гостинцы на хуторе Кочубеев, смотрел за реакцией Ярыны. На лице промелькнуло выражение, которое можно было прочитать так: «Ну, слава богу, а то я уж плохо думать начинала». Значит, не ошибся в прежних своих рассуждениях. Но следом Ярына сразу же начала «держать фасон», говоря, что не может принять столь щедрый гостинец. Вот, разве что, возьмет дюжину помаранчів, а остальное Танеля себе пускай забирает — дома лакомиться. Но после уговоров, впрочем, не слишком длительных и напряженных, согласилась принять дар.

Натана забавлял этот повторяющийся ритуал, и он воспринимал его как обязательное проявление казацкой чинности, какое нарушать ни в коем случае нельзя. И лишь после этого Натан отдал также фунт гниловатых цитрусов, предназначенных для киселя. Ярына обрадовалась ему едва ли не больше, чем первому подношению. И тут же объяснила, отчего так: воскресного киселя она еще не сготовила. Теперь же у нее появлялась ясность в вопросе, из чего его делать. Этак всё гармонично сложилось.

У Кочубеев сегодня был постный борщ с сушеной дикой грушей, весьма правдоподобно дававшей этому превосходному густому супу вкус говяжьего мяса. Рыба же была сварена с ячкой и луком в старинном чумацком казане с хитро выгнутой ручкой. Натан подозревал, что казан этот, пожалуй, земляк его ножа Дици. Степан любил повторять, что ежели бы сей казан мог обрести речь да рассказать, через сколько рук прошел, сколькими и какими ложками был скребен и как в Хаджибей попал, то была бы знатная история. Готовя ячку, то есть мелко рубленную ячменную крупу, Ярына всегда ее немножко передерживала на огне, чтобы чуть пригорело у стенок. Отчего каша обретала совершенно особый вкус, напоминавший кофейный.

Теперь, после того как все привыкли к зарученим Осипу да Луце, темы острот в их сторону переменились. Говорили, что в пост наедаться не стоит, поскольку после Великодня да на весілля — вот уж тогда вдосталь поедят. Подсмеивались также над обоими в связи с тем, что Луця, которая хоть и ночевала по-прежнему в девичьей светлице, но будущее свое жилье, Осипову комнату в бондарне, уже начала обустраивать. Вопреки вялому сопротивлению жениха, она всё преределывала там по-своему: перекладывала, перемывала и устилала-обвешивала вишиваними рушниками. Но не подумайте бога ради, что наречені молча сносили шутки над ними. Нет, они отбивались по принципу, который бойкая Луця довольно точно определила парадоксальной максимой: «Все село напало, та ледве відгавкалась». К тому ж в самом конце невеста уела всех словами, что пока после обеда все будут пузом кверху давить Храповицкого, они с Осипом пойдут в город прицениваться к разным важным для семьи вещам…

Пока ели все, да ложки облизывали, да тарелки хлебом утирали, потому что все знают, что на днище самое вкусное остается («Эх, видела б меня Росина», — думал Натан при этом), как раз кисель апельсиновый приспел. Ярына делала его не густым, чтобы после него не хотелось пить еще больше, по той же причине, для горечи, немного цедры добавляла.

Засевши на «сходку паланки» в шалаше, Степан и Натан сначала наскоро обговорили итоги поездки в катакомбы и общение со Спиро. Но тут, правду сказать, не было чего обсуждать. Они и переглядываниями во время того разговора, можно считать, всё обсудили. А дальше Горлис сообщил товарищу, разумеется, опуская интимные подробности, как ему удалось достать тайные записи Гологордовского. Не забыл потрафить приятелевому самолюбию. Лишний раз упомянул правоту того — и вправду, письмо в Австрийское консульство из Кишинева было послано не самим «дворянином из лавки», а другим человеком по его поручению. Ну и пересказал кратко, что удалось вычитать из добытых бумаг, добавив, что их чтение оставляет сложное впечатление. Непонятно, чему верить, чему нет. И от этого многие поспешные и слишком однозначные выводы могут оказаться неточными.

Тем временем Осип и Луця, слегка переругиваясь, уже совершенно по-семейному, наконец-то собрались и «пошли в город». Когда они пропали из виду, Степан начал набивать трубку, как всегда напевая, но уже погромче, чем обычно. И, хитро прищурившись, спросил приятеля:

— Танелю, а чи не хочешь ты спросить про песню?

— Эту, с числами?

— Так.

— Ну-у… хочу, — кивнул Натан, на самом деле от долгого отсутствия ответа уже поутративший к ней интерес.

— Отже. Про числа. Помнишь, я говорил тебе, что мои дед и отец помогли Хаджибей взять?

— Да.

— Так ось, это было в 1789 году. Мы ж тут давно жили, многое знали и с русскими войсками сносились, особливо с казаками Войска Черноморского. И мы с ними вместе воевали, чтобы эта земля стала нашей, совсем нашей. Понимаешь?

— Понимаю, — произнес Горлис, притом тихо, как будто и в его слове была какая-то крамола.

— И она стала нашей! Знаешь ли ты, кто такой Светлейший князь Потёмкин?

— Знаю.

— А знаешь ли ты кто такой «великий гетьман Катеринославських та Чорноморських козаків»?

— Нет.

— Це той же ж Потьомкін. А на следующий год после взятия Хаджибея он отписал землі ці нам, черноморцам. Мой дед Мыкола Кочубей стал тогда паланковим полковником Хаджибейским. Отец же Андрей, как имеющий наилучшее образование в сих краях, — паланковим писарем.

— И сколько же той земли вашей… было?

— Было — и будет, — поправил Степан с недоброй усмешкою.

— Так сколько всё же?

— Кошевой атаман Головатый в песне на смерть Потёмкина сказал сколько: «Та й дав гетьман землю від Дністра до Богу / Границею по Бендерська дорогу. / Дністровський, Дніпровський — обидва лимани, / У них добуватись, справляти жупани».

— «До Богу» — сие метафора?

— Ні, то в нас річка так зветься. Которая Буг по-русски. А Бендерская дорога — шлях Бендеры — Соколы. Соколы ж — это Вознесенск по-русски, — сказал Степан, опережая следующие вопросы.

Горлис мысленно представил описаную такими линиями топографическую фигуру.

— Что ж, Степко, довольно земли, просто немецкое курфюрство средних размеров.

— Ну-у-у, — протянул Кочубей. — Не так чтобы довольно. С прежними гетманатами не сравнить. Но хоть что-то… И мы тут давно жили, мы за эту землю во все стороны воевали.

— И что ж?

— А то, что «Вража мати — Катерина, всіх нас обдурила, / Степ широкий, край веселий, / Та й занапастила. / Землю нашу роздарила». Теперь это земли помещиков разных. И не только ж землю в нас отобрали, но и память самую!

— Это как?

— А ось так! На въезде в город дозор русский спрашивает: «Куда приехал?» — «В Соколы приехал». — «Нет, — кричат, — в Вознесенск приехал». И розог!.. Или, если тут, в этом городе. «В Кочубей приехал». — «Нет», — кричат. «В Хаджибей приехал». — «Нет», — кричат. «А что ж?» — «В Одессу приехал». И розог! Кто ж такое вытерпит? И на нашей-то земле, кровью и потом политой. Но когда повстали… Сам знаешь, как богских казаков порубали.

— Да, слыхал. В канцеляриях сильно радовались — шампанское открывали: «За жизнь мирную!»

Кочубей скрипнул зубами.

— А что? — спросил Натан, стараясь приятеля развлечь и утешить. — Выходит, до Одессы город звался и Хаджибей, и Кочубей?

— Ага. Тезкó я з ним… І вся родина наша.

— И про числа еще: а почему песня начинается «Ой, у 1791 році»?

— В том году Катерина вперше указ склала на Кубань нам ехать.

— Так это вы уже тридцать лет, как туда едете?

— Саме так.

— Гляжу, не сильно торопитесь…

— Те саме! — хитро улыбнулся Кочубей на краю одноименного города.

Обдумывая всё услышанное, Натан отвел глаза в сторону и уперся взглядом в бондарню. И тут, надумав что-то, решил обидеться.

— Степко!

— Га…

— Так что же сие выходит. Ты мне всего этого ранее не рассказывал, поскольку в бондарне или у нее Осип сидел? Боялся, что ветер до него что-то донесет?

— Так, — ответил Степан, как нечто само собой разумеющееся. — Ветер до него что-то донесет, а он — далее.

— Интересно получается, как об этом говорить, так ты меня останавливал. А как наше расследование обсуждать — так, пожалуйста. Оно что, не секрет?

— Нет, — улыбнулся Степан.

— Но почему? — возмутился Натан.

— Не лютуй, Танелю. То ж две большие разницы. Эта «Песня с числами» — запретная. Не так чтоб аж до каторги, но всё же. Осип же — человек мутный. Да еще власть любит — и свою, и вообще. Это при нем никак нельзя обсуждать. Расследование — другое дело. Я сам ему многое сообщал, указуя, что это по заказу властей. И он мне… нам помогал. Настроения среди казаков; проходы к Спиро, договоренность про встречу; разговоры среди наших про Буджак — это не так, чтобы всё он один. Однако же многое нам принес именно Осип. И крепко тем помог. Но угадай, что он за всё это просил?

— Что?

— А щоб ми його с начальством в канцеляриях познакомили!

— Хм-м. Странное желание. А… зачем?

— Хтозна. И сам он, похоже, пока не вполне знает. Он такой… хитро тёртый. Хочет чего-то сделать, но не знает, чего и как.

— А как же мы теперь твое обещание выполнять будем?

— Ой, я тебе прошу! Тяжко, что ли? Великому частному приставу Дрымову покажем его — и всё. До того ж, я это обещал после свадьбы сделать. А к тому времени, может, еще чего за это придумаем.

Натан нашел все ответы удовлетворительными и решил, что пора бумаги с записками Гологордовского передать товарищу на личное прочтение. Степан аж крякнул от предвкушения и впился глазами в строчки…

Горлис, чтобы не мешать просмотру, развернулся спиной к приятелю, лицом — к хуторскому хозяйству. Было тепло. Весна нынче выдалась ранняя и прочная, без похолоданий. На грядках всё зеленело и быстро шло в рост. Деревья в саду шумели кронами. Пришло на ум замечание в записях шляхтича о том, что ежели б семейство Буонопарте на Корсике не разорилось из-за неудачно заведенного тутового хозяйства, то, может, мир и не узнал бы императора Наполеона. А был бы средней руки поставщик шелка. Натан не помнил, подчеркнул ли сие место карандашом. Если да, то Степану, имеющему такое же хозяйство и, кажется, успешное, забавно будет это прочитать.

— Степко!

— Га!

— Пока ты читаешь, я пойду к Ярыне, попрошу ваших червей шелковых показать.

— Та вони ще не проснулися. Хотя по такой погоде… Спека, аж земля репается. Город цілими днями поливаешь. Так что и черви тутовые скоро проснутся. Ну, иди-иди, — сказал Степан и вновь углубился в бумаги.

Ярына с гордостью показала Натану ящички с гренами, из которых должны будут вылупиться ценные черви. В одном даже дверку приоткрыла, внимательно глядя, чтобы какая гадость туда не залетела. Услыхав, что у семейства Буонапарте тоже было такое хозяйство, но оказалось разорительным, трижды сплюнула и высказала надежду, что семейству Кочубеев повезет больше, нежели корсиканскому…

Глава 23,

в каковой Натан и Степан понимают, что знают в расследуемом деле уже почти всё… кроме главного

Когда Натан вернулся в беседку, Степан уже закончил чтение и пребывал в глубоких размышлениях. При сём курил и попивал кисель солнечного цвета и вкуса.

— Знатно, Танелю, ты там всё подчеркнул. Толково. Я по тем пометкам шел, как за шелковой нитью. Потому — быстро.

— И что скажешь?

— Міркувати треба…

— Вот я думаю, как там странно всё. Изумляюсь просто, кто же из российских чиновников в Одессе, да еще с «постом», не просто соглашался общаться с Гологордовским, но и взял для исполнения ответственного тайного задания? Уж не нафантазировал ли он этого «сослуживца»?

— А мне, знаешь, что сдается? Не такой уж он полоумный, этот Гологордовский. И в его «сослуживца» с «постом» в Одессе нужно верить.

— Отчего же?

— Давай с самого начала вспомним, как дело йшло.

— Давай. Только ты говори, потому что я вчера так начитался, что голова забита всем этим. Воздуха в ней нет, как бы. Фактам слишком тесно, не повернуться.

— Ото верно, друже, — усмехнулся Степан, — а у меня голова ныне почти пустая. В ней два воза с солью легко разъедутся. Отже, в чем соль, поищем… Через что всё начиналось? Умер, причем наглою смертью, рыбный торговец. Отчего, если честно, власти засуетились «по-особому»? Потому что лавка пристреленного — на откупе у Абросимова. А над ним «особенный» Вязьмитенов гетманствует. Так, ничего я не перекрутил?

— Нет, всё верно.

— Потом ты находишь одёжу дворянскую. Потом еще — обрывки записей с высокими политическими размышленьями. И с польским присмаком. Вот тут, кажется, самая большая тревога у властей наших разлюли-любимых. Через почему?

— Потому что император вскоре должен приехать.

— Отож! Это важное событие для города. И каждая сторона со своими атаманами хочет свое решение продвинуть и закрепить. Вот тут уже кроме чиновной державной власти, которая с местной русской партией, начинают и другие беспокоится. Хто?

— Греки.

— Так. Они всё больше по денежной части волнуются. И понятно почему. Оттого как с других боков не ущучишь. Со стороны веры их не тронь, вера-то греческая, это еще они Москву ущучить могут. Земли у греков под Россией нет. Почти вся — под турками, Республику Островную — и ту англичане отобрали. Тут ясно… А вот ляхи чего волнуются?

— Потому что поляки. То есть ляхи, по-твоему.

— Саме те. На поляков теперь всё легко списывать, если где что в России не так. Никто ж в Московщине не поверит, что они державу свою восстановить не мечтают. Потому их при любом случае придавливать будут. А они каждый раз бузить станут. И тут пока не перекрутил, так?

— Так.

— Вот мы на горку в наших любезных отношениях с властями и вышли. А что же дальше?

— Дальше Дрымов первым начал секретничать насчет того, кто по документам хозяин хутора на Средних Фонтанах, где жил Гологур-Гологордовский. Так что всё с горки покатилось.

— От! — воскликнул Степан, подняв правую руку с трубкой. — Саме те. Те саме!

На последних словах у Натана перед глазами на мгновение вспыхнуло английское The same. «Надо же, — подумалось, — какое совпадение забавное».

Степан продолжил:

— Ось тут ты узнаёшь фамилию подложного Гологура. События становятся гуще, а отношения — острее. Убили Понятинскую, тут же следом выкрали письмо у цесарцев… — (Кочубей любил называть австрийцев так, по-старому.) —…Мы же с тобой с местными властями русскими общение еще больше теряем. Дрымов вообще говорить не хочет.

— Или не может.

— Ага — или не может. Ему паркан навколо этого дела поставили, боясь, что сболтнет не к месту. И вот Афанасий свет Сосипатрыч отсылает тебя на разговор с Вязьмитеновым. А что ж тот?

— Внешне — изображает большое волнение в связи с гибелью аристократки. Но реально ничего не делает и делать не приказывает. Фактически останавливает расследование.

— Я тебе еще другое скажу. В городе последний хлопчик, вот такой дрыщ мелкий, рассказывает, что то ли поляк богатую коханку прирезал, приревновав ее к ее же брату, то ли брат убил сестру, застукав с коханим.

— Да, и в канцеляриях одесских примерно так же говорили, только в выражениях более изящных.

— Ага. И вот теперь у меня до тебя новость цікавая, наисвежайшая… — Кочубей смачно длинно затянулся трубкой.

— Степко! Ну, что там, говори — не тяни.

— Я ж сегодня ходил на кладбище. Посмотреть, как Стефанию хоронить будут.

— Ах да! Я в храме был на отпевании. И потом ее повезли на кладбище.

— Так ось — панночку не похоронили.

— Как?

— А так. Еще раз отпели и повезли в семейный склеп.

— Вот как! Важно знать, где он находится.

— Точно того не знаю. Но у этих Понятинских земли, а значит, и фамильных склепов, предостаточно как на подмосковских землях, так и на цесарских. А поскольку она родилась на Галичине, то…

Горлис чуть не подпрыгнул от догадки, к которой его подталкивал Кочубей:

— Но если Стефанию повезли в склеп, расположенный в галичанских землях, то, получается, что Марцин или его посыльный должны были сходить в Австрийское консульство — выправить бумаги для перевозки тела через Радзивилловскую и Бродскую таможни.

— Саме так!

— Значит, Понятинского можно подозревать в том, что это он или же кто по его поручению выкрал из кишиневского конверта письмо Гологордовского? — Степан утвердительно кивнул головой. — Но ежели идти дальше… Неужели это он мог убить Ежи, а потом еще и сестру?

Степан только развел руками:

— Эти Понятинские имеют славу странных. Оба неодружені. На балы-маскарады, приемы разные, каких в Одессе хватает, почти не ходят…

— Не ходили.

— Так — не ходили. Всё больше друг с дружкой общались. И я довольно легко могу поверить, что пан Марцин стрельнул пана Ежи, считая, что тот плохо влияет на сестру, мешает ей жить. Совсем трудно представить, что он мог убить сестру. Хотя кто знает, какие они «странные»… Возможно, и такое, что Понятинский — не убийца, но письмо велел похитить, поскольку узнал о нем и посчитал, что там нечто может портить репутацию ему или его сестре.

— Пан Марцин утверждал мне, что людей такого высокого рода, как Понятинские, ничто скомпрометировать не может.

Степан только отмахнулся:

— Та ну… Брехни панские! Они любят о себе такое говорить, особенно магнаты. Но я ж и не заявляю, что это именно он сделал. Пан Марцин мог это сделать, а может быть, вовсе ни при чем. Слухай, что далее…

— Постой, Степан, тут такой еще вопрос. На отпевании не было Ланжерона. На кладбище он появился?

— Не, не было. Но там, во гробе, был один дорогой венок с двумя лентами в разные стороны, на одной — французская лилия, на другой — русский орел. Может, это как раз от Ланжерона.

— Почему он не пришел на отпевание?

— Та тут много чего быть может. Ревнощі разные, к примеру, от нынешней его жены. Или его прежние дела с поляками. У него, говорят, в войну в Польше коханка была. Еще — могли быть какие-то свои отношения с Понятинскими, со Стефанией. Думаю, нам это неважно… Ты слухай, что я еще скажу. Я ж прежде всего сходил на могилу Гологура-Гологордовского.

— И что там нового?

— Ничего!

— Ничего нового?

— Ничего вообще нет. Ни могилы, ни креста с надписью «Григорий Гологур» и пометкой J. H.

— Быть того не может!

— Ось і я так подумал. И перешел на католическую часть кладбища да побродил по ней в ожидании похорон пани Стефании. Но что ж я там увидел?

— Могилу Гологордовского?

— Так! Его уже перезахоронили. И надпись на кресте, да не том, что был, из двух кривых досок и трех гвоздей, а хорошем, солидном кресте, уже правильная — Jerzy Hologordowski. Так вот, процессия с гробом Стефании остановилась у этого креста, и впечатление было такое, что отпевают не столько ее…

— Да, конечно, ее же в храме отпели.

— …сколько Гологордовского. И последнее важное наблюдение с цвинтаря. У его креста было два венка. Один — с бело-красной лентой, другой — с красно-белою.

— И что сие значит?

— А вот не знаю. То есть не совсем не знаю. Наполовину. Скорее всего, перезахоронение Гологордовского организовал Понятинский. Так что один венок — почти наверняка от него.

— Вопрос в том — от кого другой?..

Натан начал припоминать статьи о флагах во французской Encyclopédie. Понятно, что белый и красный — польские цвета. Но флагов с такими же цветами в Европе столь много… Особенно среди германских государств. К тому же эти европейские войны вообще всю геральдику перевернули. Да еще это могут быть и цвета от семейного герба.

Из размышлений вывели слова Степана:

— Так, много что может быть…

Тут оба почувствовали, что засиделись и мысли замедлились. Чтобы размять ноги, прошлись по хутору. Степан увлеченно рассказывал обо всех постройках, возах, волах, конях, о каждом дереве, каждом кустике, любой травинке. Из его описаний выходило, что у всех этих сущностей есть свои характеры и предпочтения. Натан подумал, что такое описание может заставить иначе взглянуть на формулу философа: «Всё действительное — разумно».

Потом вернулись в беседку. Выпили еще прохладного киселю, принесенного Ярыной из погреба. Степан набил новую трубку. И продолжили разговор, вернувшийся всё к тому же, с чего начинали. Если не думать, что Гологордовского убил Понятинский, то кто еще мог это сделать? Скорее всего, «сослуживец», он же — тот друг, которого, по словам Спиро, Ежи в последние дни начинал опасаться. Об этом человеке известно только то, что он занимает некий пост, довольно важный, в какой-то из одесских канцелярий, а также то, что он в одной из европейских войн последнего времени был в армии, союзной армии Герцогства Варшавского, в которой служил Гологордовский.

Эти знания были, конечно, очень важными, но они давали слишком большой круг людей, коих можно было подозревать в убийстве «дворянина из лавок». Генерал-губернатор Ланжерон сам в прошлом имел успешную воинскую карьеру, во многих войнах поучаствовал. При нем в канцеляриях было весьма много чиновников, бывших армейских. Хватало и тех, что военными не были, однако любили рассказывать о доблестных делах с намеками, что они к армии тоже каким-то образом причастны. Отличать одних от других было довольно трудно. И тут дело продвинула бы помощь Вязьмитенова, если бы он с его полномочиями захотел обратиться в военное подразделение канцелярии. Но, как мы помним, именно это ведомство было первым, отказавшимся давать информацию.

Что до второго признака. Сделаем допущение, что «сослуживец» служил в российской армии. И что же это дает? После поражения Четвертой антинаполеоновской коалиции Александр I заключил с Наполеоном Тильзитский мир. И целых пять лет Россия была союзником как Франции, так и Герцогства Варшавского. В том числе, во время войны Пятой коалиции русские части воевали вместе с французами и поляками. В детстве, в 1809 году, Горлис видел австро-польскую частицу этой войны. Скорее всего, Гологордовский подружился с «сослуживцем» именно там. И Понятинский упомянул тот год отдельно. Но, может, это оттого, что та война прошла через земли Понятинских. Были же и другие войны, знакомство могло состояться в иное время и в других местах, после того или до. То есть подозревать приходилось многих и многих…

И вдруг Степан развернул разговор в неожиданную для Натана сторону:

— Друже мой Танелю, а не рассмотреть ли нам твоих сообедников?

— Кого? — не сразу сообразил Горлис.

— Ну, твоих разноканцелярщиков, с кем ты на обед нынче ходишь.

— А-а-а, Горенко, Далибич и Шпурцман. Да, можем рассмотреть. Но отчего именно их? Просто для примера, чтобы логику отточить?

— Может, так. А, может, и не только так…

— Но какие еще есть поводы для этого?

— Черт его знает. Твоя правда тут тоже имеется. Хочется на ком-то глаз остановить, хоть к чему-то прицепиться. А так чтобы больших резонов — их тут, пожалуй, нет. Вот и смотрю, за кого бы поговорить, к кому бы придраться.

— А с этой троицей что не так?

— Ты чаще рассказывать за них стал, мнения их передавать.

— И что с того? Это ж мне выгодно было с ними на обед сходить, речи их послушать, настроения в канцеляриях узнавать, новости какие-то. Я сам рад был с ними пообедать.

— Сам ли? Ты же раньше с ними на обеды ходил совсем редко. Или не так?

— Так, вроде… Ходил, бывало. Но реже, чем в последние полторы недели.

— А теперь — раздумай, припомни. Уверен ли, что это ты первый захотел с ними на обед пойти? Или всё же в начале этих походов именно они, кто-то из них, первый предложил тебе? А потом уж ты, согласившись, решил, что это твоя идея была…

Горлис задумался. Это был такой вопрос, в котором ему трудно было оставаться вполне объективным. Если честно, Горенко, Далибич, Шпурцман и раньше частенько звали его идти обедать. Но такая, довольно постоянная компания, как в прошедшие полторы недели, не складывалась. Однако, в том числе, и по вине самого Натана. Всё же обед в трактире стоил не так уж дешево. По крайней мере, намного дороже, чем еда, и тоже вкусная, ждавшая его чуть дальше, дома. Из-за этого субъективного фактора трудно было измерить, кто в большей степени был инициатором того, что теперь компания сложилась — эта троица, кто-то из нее или Горлис?

— Даже не знаю, Степко, что сказать. Может, ты и прав. Но ведь мне самому для нашего расследования эти разговоры были полезны. А было ли сие нужно тем троим, кому-то из них? Ну, чем я мог быть полезен, я ж о ходе следствия не делился?

— Впрямую нет. Но твое общение с Дрымовым и даже самим Вязьмитеновым ни для кого секретом не было. Потому для человека, в это дело вовлеченного, может быть, даже убийцы, важно было всё. Твоя реакция на чужие высказывания, твои слова, то, какие вопросы ты задаешь, куди беседу правишь…

Натан еще раз по-честному попытался восстановить ход своих обеденных разговоров с Горенко, Далибичем и Шпурцманом. И понял, что ничего существенного, полезного при нынешнем развороте дел припомнить не может. Даже догадался почему. Он тогда чувствовал себя охотником, а своих собеседников — загонщиками. Он улавливал их мнения, пересказы, факты — чтобы охота была успешной. Он совсем не следил за их реакцией на себя самого. Натан тогда не предполагал, что всё может оказаться наоборот: кто-то из этой троицы — охотник, двое других — загонщики, а Горлис — жертва.

— Интересная мысль, Степко. Для меня неожиданная, но интересная. Давай! Давай представим, что кто-то из этой троицы и есть «сослуживец».

— Ага. Тогда говори. Насколько ты знаешь — кто из них служил в армии, кто нет?

— Ну, поскольку Шпурцман служит в канцелярии по военному ведомству — он точно армейский. О Далибиче точных сведений не имею.

— А он из каких сербов, из тех, что за Обреновичей или за Карагеоргиевичей?

— Бранимир — из сербов, уже тут родившихся. Так что он за Романовых и славянскую империю. По высказываниям довольно боевой — в гармонии с его именем. Да еще Бессарабская область, в канцелярии которой он служит, пограничная, так что в ней бывших военных много… Ну и Горенко — он из иностранного отдела генерал-губернаторской канцелярии. Служил ли — не знаю. Но помню, что при расправе с Бужским мятежом его к делу звали… — (Тут Кочубей зло прищурился.) —…Что, конечно, не совсем по воинской части. С другой стороны — при войнах, перемириях, мирных переговорах дипломаты часто рядом с военными. Горенко вполне мог быть на какой-то войне вместе с Гологордовским и, значит, считаться его «сослуживцем».

— Так, да… Значит, у всех шансы есть быть убийцей… Ты говорил, Бессарабскую канцелярию, в которой Далибич работает, в Кишинев переводят?

— Да. Давно уже начали. Но всё никак не кончат. В России это долго. А чего ты спрашиваешь?

— Письмо в цесарское консульство оттуда отправляли.

— Ну и что? Мы же точно знаем, что его отправила именно Фина.

— Знать-то знаем. Но слово уже прозвучало — Кишинев. Вот почему письмо оттуда отправлено было?

— Да потому, что в одесской почте письмо на одесский же адрес просто не приняли б.

— Это понятно. Но тут может быть и в другом дело. Ведь Далибич, верно, в Кишинев регулярно ездит?

— Ну да. Наезжает по делам.

— А если он «сослуживец», так, может, у них с Гологуром по какой-то причине это было постоянное место для отправки разных писем. А потом Гологур к «сослуживцу Далибичу» доверие потерял. Однако считал важным отправлять письма именно из Кишинева. Может такое быть?

— Может. Но очень уж смелое предложение. В воздухе, не заземленное.

— Добре. Тогда перейдем к следующему варианту. Горенко ж у вас в иностранном отделе работает?

— Да.

— Значит, если что, идти в консульство о чем-то говорить Вязьмитенов по канцелярскому расписанию, скорей всего, поручил бы ему?

— В том отделе еще люди есть. Но из нашей троицы — да, ему.

— А там, в консульстве, письмо кто-то и выкрал. Почему бы это не быть Горенку?..

— Да, Степко, нам осталось еще придумать, почему в консульство могли послать не кого-то другого, а именно Шпурцмана. Хотя… Тут долго размышлять не нужно. У Шпурцмана немецкий — как родной. Для доверительного разговора с Фогелем очень удобно.

— Гарно. Выходит, у всех троих одинаковые шансы быть злодеем.

— И у этих троих, и у многих других. Я ж говорю: тут подозревать — многих и многих. Надо еще обдумать.

— Так, треба… Я подумаю, и ты подумай. И гарненько думай. А то мне десять тысяч Понятинского для хозяйства сейчас очень нужны!

В такой шутливой форме Степан дал свой вариант дележа гонорара (ежели таковой появится). Натан, прикинув вклад каждого, счел такую пропорцию не просто справедливой, но и весьма благородной со стороны своего товарища. Степан и Натан пожали руки, скрепляя договоренность.

Глава 24,

в которой Горлис пытается найти разгадку на кладбище, а находит отдохновение и умиротворение дома

Выйдя из хутора Кочубея, Натан решал, что делать дальше.

Усталость и напряжение последних дней сказывались. Распаренная весенняя теплынь навевала дрему. Однако Горлис подумал, что, в отличие от Кочубея, еще не был на кладбище, не видел могилы и креста Гологордовского. Обязательно нужно сходить. А вдруг он подметит нечто этакое, чего товарищ не заметил? Надо сходить, тем более тут близко…

В католической части кладбища Натана охватило странное волнение. А ведь ежели что с ним в Одессе случится, то и его здесь похоронят. От таких мыслей захотелось проверить, не забыл ли на сей раз взять с собой верного Дици. Проверил потайные ножны — всё в порядке, взял. Вскоре вышел к той части католического участка, что прирастает новыми могилками. Вот и крест Ежи Гологордовского с полагающейся надписью. И два венка — один побольше, дорогой, другой поменьше, проще и дешевле. Оба — с двуцветными лентами. И цвета те — белый и красный. Тот венок, что побольше, конечно, от Марцина Понятинского. Но от кого второй? А может, от Фины? Натан отметил, что даже не вполне представляет, из какого города, из какой страны происходят Фина и Росина. В Италии тоже хватает флагов и гербов с бело-красными цветами — Савойя, Генуя… Но девушки на эту символику меньше внимания обращают. К тому ж они артистки, для них родина — там, где сцена. С другой стороны, Фина ведь знала о польском происхождении любимого, могла в честь этого ленту выбрать. Но тут другая закавыка — итальянка, кажется, так и остается в неведении относительно судьбы Ежи. Или, может, она знает больше, чем рассказывает Росине?..

Натан взял в руки меньший венок, всмотрелся в него, пощупал ленточку, как будто через сие прикосновение мог понять, ощутить, кто принес сюда этот предмет.

Он не бывал в комнате Фины, в отличие от общих комнат их квартиры — прихожей, туалетной, гостиной. Но видел, как она одета. Из этого у Натана складывалось представление, что венок, находящийся перед ним, не мог быть выбран и оформлен этой женщиной — артисткой, оперной. Таковой оказался бы более кружевным, изящным. Здесь же — оба венка, принесенные к кресту Гологордовского, были… мужскими — торжественно строгими.

Натан оставил венок и чуть отошел от креста. Чтобы зреть и его, и всю могилу. Слева от нее увидел четыре глубокие вмятины, оставшиеся от церемонии отпевания, когда тут днем стоял гроб Понятинской. Вспомнил ее — несколько заносчивую, но всё же, кажется, неплохого человека. Смерть вообще примиряет со многими недостатками в ушедших людях. Подумал, что в отношениях Ежи и Стефании была какая-то почти шекспировская сложность, страстность, трагедийность. Жаль, что он не успел при жизни познакомиться с «дворянином из лавок». Думается, им было бы о чем поговорить. Вспомнил также надпись Inconstant, вырезанную на ручке кресла. Она казалась более важной, чем парадная, на хуторском доме. Та большая — напоказ. А на кресле — для души, для себя.

Мелькнула шальная мысль: вырезать это слово на кресте.

Но зачем, что за детство?..

Горлис оглянулся по сторонам. Еще увидит кто, заподозрит в чем-то дурном, в обрядах каких-то сатанинских…

Но некое упрямство, действительно отчасти детское, требовало сделать эту надпись, тем более что вострый нож был с собой и просился в дело. Душа Гологордовского, ежели увидит сверху, наверняка будет рада. Вправду, чего трусить: решил — так делай.

Натан зашел за крест, достал Дици. И на поперечной планке католического креста вырезал слово, много значившее для человека, здесь упокоенного, — Inconstant. Погладил пальцами сделанную надпись. А потом подумал, что еще чего-то не хватает. И на столбовой части креста, над Inconstant, высек букву S, да этак — красиво. Правда, посреди буквы сучок попался, так что середина S вышла как бы раздвоенная. Что ж, пришлось еще добавить вензелей, чтобы было видно, что буква заглавная. В честь женщины и имени, столь много значивших в жизни покойного, — Stefania. Сделал шаг назад, дабы полюбоваться своею работой. Славно получилось. Казалось, что возвышенная S, отталкиваясь от земного праха Inconstant, стремится в небо и улетает в него.

Что ж, теперь можно ехать к себе.

Едва добравшись домой, он хотел сразу прилечь. Впрочем, нет. Сперва встал за бюро да наново полистал бумаги Гологордовского, надеясь разглядеть в них нечто ранее не замеченное. Нет, не получилось, нужно всё же отдохнуть. Перед тем, помня об осторожности, собрал трость и нож в ДициЖака да положил у изголовья кровати так, чтобы выглядели они невинной тростью, которую, в случае чего, удобно было выхватывать. И лишь после этого заснул глубоким, спокойным, предвечерним сном. Почти без сновидений. Вместо них были какие-то сумеречные, в серо-черной тональности, обрывки непонятно чего. На грани сна и яви он вновь почувствовал горячие быстрые поцелуи. «Роси-и-ина», — захотелось сладко сказать.

Но, открыв глаза, Натан увидел, что это Марфа-Марта, устроившаяся рядышком с ним. Вновь чрезвычайно обрадовался, что не успел молвить запретного слова. В Одессе темнело по-южному быстро. Они же с Марфою всё целовались и целовались. И не хотели торопиться, переходить к чему-то иному.

— Мар-т-а, — с изнемогающей нежностью произнес он.

— Что? — вскинулась она, не признав себя в таком варианте имени. — Перепутал меня, что ли, с кем-то?

— Что ты! — улыбнулся он, нежно водя указательным пальцем по ее лицу, будто набрасывая контуры миниатюры. — Как же можно тебя с кем-то перепутать?

— Но ты ж, барин, знаешь, мое имя — другое.

— Что имена… — сказал Натан. — Мы их даем людям, предметам, явлениям. Но они все так обманчивы и текучи — как вода. Ты — Марфа, Марфочка, Марфушка, — повторял он, каждый раз ударяя на первый слог.

— Да-а-а, говори-и-и, — шепнула она ему в ухо.

— Но это же имя у других народов, в разных странах чуть другое. Марта! И я подумал, что так тебя звать буду.

— Да? — Она посмотрела на него большими удивленными девичьими глазами, будто и не тронутыми семейной болью, казарменной грязью, мужниными побоями.

Натан подумал, что при женщинах, которых любит и которые старше его, он как будто оказывается более зрелым и опытным. Или, может, это им самим хочется, чтобы так выглядело, и они его к таким ощущениям подталкивают? Кто ж знает. Нелегко понимать женщин.

— А почему же Марта? Зачем?

— А затем, что это будет твое имя — мое, только для меня. И ты с ним будешь — моя. Всегда и только моя.

— Твоя… — подтвердила перенареченная Марта.

Ему захотелось развидеть ее. Зажгли несколько свечей. А платий не снимали. Не желая торопить чего-то или боясь что-то спугнуть. Снова долго и мучительно сладко целовались.

— Да — Марта! — сказала она. — Как же хорошо это, как правильно. И нет никакой Марфы — дурынды, битой и жалкой. Мой-то сегодня опять… А есть Марта. Любимая.

— Всё так, — подтвердил Натан и сжал ее крепко, до хруста.

Вдруг раздался стук в дверь.

Экая неловкость! К Натану никто не приходил просто так. Тем более в воскресенье вечером. Конечно же, первой мыслию было: а вдруг Марфин муж или Росина (к примеру, спектакль отменили)? Что ж делать — ситуация получалась вполне водевильная, однако же, по возможным последствиям не смешная.

Стук меж тем повторился.

А свечи в комнате зажжены — понятно, что в доме кто-то есть. Можно, конечно, игнорировать стук. Но и это было как-то неловко.

А назойливый стук гостя длиться мог долго, уж ежели кому-то что-то нужно. Что же делать? Изображать теперь дело так, что приходящая солдатка хозяйствует по дому, а он занят делом, было уже не убедительно. И к тому же — вот оно, последствие их новых отношений — Натану нынче стыдно было просить Марфу-Марту столь быстро и резко перейти от роли любимой к роли наёмной хозяйки-за-всё-в-ответе. Нужно было нечто иное придумать. И быстро.

Глянул на недавно купленный красивый индийский paravent (ширму то бишь.) Тот стоял чуть в сторонке как главное, пожалуй, украшение его большой комнаты, ни на что больше не годясь. И вот, кажется, настал срок пригодиться. Остро чувствуя себя героем водевиля, Натан завел Марфу за paravent. А сам пошел открывать дверь.

— Кто там? — спросил Горлис, подойдя к двери.

— Генрих из Митавы, — был ответ, произнесенный с интонацией, отчасти шутливой.

Глава 25,

а в ней мы узнаем, как правильно возвращать долги, хранить бумаги и где лучше держать оружие

Натан не сразу сообразил, кто способен так ответить. Но уже через несколько мгновений догадался: Шпурцман. Кто бы мог подумать — Шпурцман!

Неужели их со Степаном предположительные рассуждения оказались настолько точными? Но не мог же немец подслушать их в «шалаше» Кочубея. И никаких оснований подозревать в чем-то Натана у остзейца нет. Но всё же стало как-то неуютно, зябко, до холодного ветерка в затылок. Ей-богу, лучше бы уж пришла Росина или даже унтер.

— Видите ли, господин Горли, — молвил войдя Шпурцман. — Последний раз при обеденных расплатах в кофейне я задолжал вам рубль с полтиной. И как честный человек просто не могу закончить неделю с таким дебетом. Извольте получить долг!

Горлис усмехнулся, приняв рубль с полтиною. Бог его знает, может, всё и вправду так. Шпурцман, как говорили, действительно был щепетильно точен в денежных расчетах.

— А еще я принес небольшую бутыль рейнского. Отчего-то грустно стало к вечеру. Захотелось поговорить с добрым приятелем, — произнесено было вроде бы искренне.

Шпурцман достал из сумки посудину, по виду — и вправду рейнского.

Ситуация оставалась двусмысленной. Действительно, остзеец был его хорошим знакомым, так что выпроваживать сразу неловко. Но он — один из тех, кого они со Степаном могли подозревать в убийстве. А вдруг — небеспочвенно?! Тогда бы лучше от такого гостя избавиться. Однако если Шпурцман и вправду пришел с чем дурным, то он всё равно так просто не уйдет…

Если же — возвращаясь к первой версии — это обычная стадия перехода отношений отдаленно дружеских к таким, что подразумевают совместные возлияния, то что ж… Почему бы нет? Вот только Марфа-Марта…

Они сходили на кухню, взяли стаканы, что-то из сладостей и прочей провизии. Вернулись в большую комнату, сели за стол, друг напротив друга. Налили по чуть-чуть и выпили за дружбу. Шпурцман хотел продолжить разговор на немецком. Однако, помня, что Марфа сего языка не понимает, Натан попросил говорить по-русски, уверяя, что еще не вполне избавился от остатков акцента и потому хочет совершенствовать русскую речь. Шпурцман не стал спорить.

Разговор зашел о текущих событиях в городе, о разных канцелярских делах. Гость был хорошим собеседником — в меру остроумным, но без кичливости, что обладает таким ценным свойством; в меру откровенным, но без злопыхательства по поводу чужих неудач и неловкостей. Разговаривая с ним, Натан подумал, что, видимо, и вправду хорошо иметь такого друга… И тут вдруг вспомнились слова, приписанные греком Спиро Гологордовскому, — о том, что шляхтич в последние дни опасался друга.

«Да-да. Всё именно так! — одернул себя Натан. — Нельзя расслабляться. Что с того, что оснований подозревать именно Шпурцмана не больше, чем в каких-то иных случаях. Но всё же они есть — а значит, нужно быть осторожнее, пока это общение не закончится… Господи, а как же Марфа-Марта — несчастная, так и стоит, не дыша, за этим паравентом. Причем столь тихо, что Шпурцман и не догадывается о ее присутствии. Верно, у нее такие навыки появились, когда от мужа люто пьяного пряталась. Так, надо сейчас поскорее допить эту бутылку и раскланяться с дорогим, однако непрошеным гостем».

Но, как назло, немец неловко дернул рукой и уронил свой стакан на пол, разбив его.

— Ах, какая жалость! Простите, Горли, я заплачу или принесу новый.

— Пустяки, Шпурцман. Дело — копеечное. Сейчас я достану другой стакан, и мы успешно допьем, что осталось.

Натан вышел на кухню. А когда через несколько мгновений вернулся, то увидел, что Шпурцман уже не сидит за столом, а стоит перед бюро. А там… Там лежали записи Гологордовского… Причем он помнил, что сложил их с главным словом «сослуживец» на первой странице. Худо… Если действительно злодей — Шпурцман, то совсем худо.

— Прощу прощения, любезный Горли, я встал, чтобы к вам идти, но тут глаз сам упал на сии бумаги. Это просто «Уэверли»[42] какой-то. Не знал, что вы исторические романы пишете. Да еще и на русском!

Говорено было с такой обезоруживающей простотой, что Натану очень хотелось верить в искренность сказанного.

— Оставьте, Шпурцман, мне неловко, если мои маленькие тайны станут достоянием общества.

— Ну что вы! Это вы меня простите за негодное поведение. Читать чужие бумаги на бюро — так низко. Но право же, уверяю, вышло совершенно случайно… Признаться, я очень люблю автора «Уэверли». Всё, что из-под его пера вышло, читал. Счастлив буду, милый Горли, если и у вас получится.

— Рано еще говорить об этом. Так — лишь наброски.

— Да? И о чем же ваш роман? У меня в жизни было много разных сюжетов, войн, драм. Ей-богу, могу быть полезен вам как исторический источник.

Натан Горлис почувствовал, что начинает уставать от этой затянувшейся игры в кошки-мышки.

— Мой роман, — сказал он, — должен вам понравиться. Книга будет об одном человеке происхождения знатного, но из семьи обедневшей. Он был любящим юношей, храбрым воином, он был хорошим другом. У него много чего бывало в жизни. Но не хватало удачи. А главное — его обманула судьба. И предал друг.

— Печальную историю вы описываете.

— Весьма печальную. Что может быть хуже предательства?!

— Я не предавал Ежи. Не предавал, — произнес вдруг Шпурцман, отбрасывая иносказания. — Он вправду был хорошим человеком. И хорошим другом. Но…

— А кто ж его предал? И отчего с ним случилось то, что случилось?

Шпурцман налил вино, что оставалось в бутылке, в принесенный стакан и опрокинул его по-русски одним махом.

Натан посмотрел в его глаза и увидел в них невысказанную боль. Безо всяких метафор «невысказанную», потому что не было возможности кому-то ее высказать. И она вся внутри копилась.

— Гологордовского предал собственный разум. И часть его сознания, которая развернулась да пошла противоходом всему остальному. Оттого с ним и случилось то, что случилось. Вот так… Насколько я знаю, вы иногда общаетесь с Кочубеем из усатовских казаков.

— Общаюсь.

— Тогда, верно, должны знать о бунте Бужского казачьего войска, бывшего о прошлом годе?

— Знаю.

— А отчего он был? Оттого, что казаков, героев последней турецкой кампании, — уж я-то знаю — войны, между прочим, принесшей нам Бессарабию, вольных людей с их старыми клейнодами, правами и привычками велено было перевести в число обычных военных поселенцев — почти крепостных! Тот бунт подавили. Но сейчас, насколько мне известно, опять неспокойно… А что в Одессе и ее окрестностях? Вы слыхали эту ужасную казацкую песню с грубостями в адрес императрицы?

— Нет! — сказал Натан, пожалуй, даже слишком поспешно.

— Часть черноморцев на Кавказ ехать не хочет. Но зачем, скажите мне, отправлять их туда, на войну с кавказцами в непривычных для казаков условиях? Тем самым обрекая на излишние, бессмысленные траты в живой силе! Здесь же рядом — граница с Сиятельной Портой. И все же понимают, что лет через десять новая война с турками будет. Чтоб отбивать у них новые земли, что лежат за Бессарабией, Буджаком. И так — пока до Константинополя-Царьграда не дойдем. Не разумнее было бы оставить казаков здесь — пускай живут, да в хороших условиях, в сытости? Чтобы плодилися для войска побольше! И пусть готовятся к войне в условиях, столетьями привычных, в каковых они сильны.

Натан подумал, как много точек совпадения у сказанного Шпурцманом с тем, что говорил ему Степан про земли, которые Потёмкин отписал казакам-черноморцам, да тут же Екатерина II назад забрала.

— Вот вы, Горли, ведаете ли, что такое «валахская язва», «молдавская проказа», «дунайская горячка»?

— Нет, — сказал Натан, слегка вздрогнув от перечисления болезней, которые, будучи собранными вместе, звучали особенно грозно.

— И дай бог вам не знать. А я ведаю! Ибо в сих краях с турком уже воевал. Сырые места с миазмами, обильные разными гнусами, жаркое лето, им способствующее, — вкупе приводят к эпидемическим болезням. От этого русские солдаты мрут здесь больше, нежели от битв и ранений. Казаков же, к сему приспособленных, мы шлем на Кавказ, где, в свою очередь, им всё чуждо и незнакомо. В чем тут ratio?

— Вы, правы, Шпурцман, во всем правы…

— И это только ежели о казаках говорить, — продолжил остзеец, вдохновленный поддержкой. — А ведь еще имеются и греки с арнаутами. Хорошие воины, особенно на море. Однако тут вместо этого промышляют контрабандой, иногда еще разбойничают да притоны держат в откупных питейных домах. И это не всё… Много разного другого народа с Балкан в Русланд приезжает. В том числе военного, имеющего опыт войны с османами — те же болгары… И это всё пропадает втуне. А вместо этого… Казаков — в чужие Кавказские горы, остальных — в холопы или на каторгу. Греков — в разбойники. И всюду — прямые, как доска, планы военных поселений. Вы, кстати, о них знаете?

— Только в самых общих чертах.

— Долгая история. В России такое ранее тоже бывало. Но тут император Александр, насмотревшись на опыт немецких государств времен европейских войн, решил сделать русский вариант ландверов и ландштурмов[43], чтобы на случай повоевать — иметь большие резервы. Проблема, однако, в различии исполнительности и бюрократии — русской и прусской. Потому в Русланде подобные проекты ущербны. И эта мысль заглохла бы, когда б не генерал Аракчеев… А о нем вы хорошо знаете?

— Нет. Знаю, что влияние имеет и скоро в Одессу приехать должен.

— Человек не только энергичный, но и бескорыстный. Что для России большая редкость. Я был под его началом в Або в шведскую войну. Но потом меня перевели на австрийскую войну в части генерала Сиверса, направлявшегося в Краков…

«Тесен мир, — подумал Натан. — Стало быть, и Шпурцман проходил через мои Броды в войну 1809 года. Верно, тогда же, в Кракове, он стал «сослуживцем» для Гологордовского».

— …Аракчеев поначалу был против организации поселений. Но, получив приказ императора, начал его выполнять со всем тщанием. И я уверен, что доведет до завершения. Вместе с тем Алексей Андреевич сейчас разрабатывает реформу открепления крестьянства, подобно тому, как это у нас в Курляндии и Эстляндии было… В прошлом году я ездил в Петербург с большим отчетом. Аракчеев обрадовался, увидев меня с бумагами из Одесской канцелярии. Он с большим вниманием выслушал мои рассуждения. И дал специальное задание: на образце недавно завоеванного Буджака разработать совершенно новый формат военных поселений. Кои бы гармонично объединили лучший опыт немецких ландверов и ландштурмов, британской Ост-Индской компания, греческого каперства и малороссийского казачества. Получив сие задание, я лишь об одном жалел. Угадайте о чем?

— Даже предположить не смею.

— О том, что русские поторопились изгнать отсюда ногайцев. При правильном обращении и организации из них была бы прекрасная легкая конница. В лучшем смысле «дикая»! Да поздно, они уже не здесь… Знаете ли вы, что, уезжая надолго, император оставляет Аракчееву carte blanche?

— Фигурально?

— Материально! Листы с подписью, в каковые можно вставлять любые распоряжения и хоть какие суммы. Редкое доверие, ни разу не обманутое. А я, можно сказать, был одесским Аракчеевым при Аракчееве настоящем. Под поставленную задачу он мне давал безотчетные суммы — с условием, что к приезду Александра I в Одессу вчерне всё будет готово для представления проекта всеохватывающей системы военных поселений иного типа — более эффективных. Пока — для начала — в междуречье низовий Дуная и Днестра. В этом плане должна сочетаться дисциплина с инициативностью и даже доходностью. При том сему краю мог быть обещан некий особый статус. По аналогии с Доном — Земля Войска Буджакского.

— Так вот оно что! Вот отчего эти бюрократические двусмысленности с Бессарабской областью, с ее руководством, канцеляриями.

— Именно оттого. Не один я полагаю, что глупо превращать казаков и иных инициативных людей в крепостных рабов. Это ж вопреки тому, что в мире деется! Вот даже африканскими неграми торговать запретили.

— Но пока лишь северней экватора.

— Да, господин Горли. Ну а разве мы с вами находимся южнее?

— Нет. Северней, разумеется, — усмехнулся Натан.

— И в моих остзейских краях крепостное право как раз сейчас отменяют. Сначала в Эстляндии, теперь в Лифляндии и родной мне Курляндской губернии. Сие — ход истории, противиться которому бессмысленно. Я горячо принялся за дело. Однако уже на первом этапе понял, как трудно вести переговоры, обладая исключительно официальным статусом. И тут мне, как я тогда думал, повезло. Я встретил в Одессе Ежи Гологордовского.

— Извините, а откуда вы его знаете?

— По совместному пребыванию в Кракове. Знавал его там как толкового военного, обладающего немалыми дипломатическими способностями. В австрийскую кампанию 1809 года обстановка в Кракове и округе была непростая — все со всеми конфликтовали, никто никому не доверял. Что долго говорить! Довольно будет сказать, что в одном случае Ежи просто спас мне жизнь, погасив назревавший и безнадежный для меня конфликт. А в другой раз я его спас и… еще одну даму, уже от наших солдат… И вот в прошлом году я взял его на довольствие, уговорив — для большого дела — согласиться на маскировку под торгового человека, уездного мещанина Гологура. И он начал вести переговоры со многими заинтересованными сторонами. До поры до времени — вполне успешные. Мой, теперь уж наш план начинал обретать всё более ощутимые абрисы. Мог ли я представить, какую ошибку совершал, делая ему подарок на Рождество?

— Чем же может быть страшен рождественский подарок?

— Что вы спрашиваете, когда сами знаете?!.

Горлис удивился такому ответу. Но не стал выводить собеседника из какого-то заблуждения. А тот тем временем и сам продолжал:

— Да, это был шутливый набор, состоящий из двух предметов. Гравюра с изображением брига L’Inconstant, на котором Наполеон вернулся во Францию. А также пьеса L’Inconstant французского автора, с частичным переложением на ноты в виде десятка арий на французском и итальянском языках. Музыка была какого-то анонима, но, насколько я успел заметить, прочитав несколько страниц, довольно грамотная. Особенно вот это место удачное. — Шпурцман напел музыкальную фразу, в которой Натан узнал отрывок арии, исполнявшейся Финой в Одесском театре. — И гравюру, и партитуру я встретил одним декабрьским днем в Красных рядах. Такое совпадение показалось мне чрезвычайно забавным. Вспомнив, что обязан Гологордовскому жизнию, я решил сделать ему такой милый рождественский подарок.

— Роковое решение…

— Да! Сам я видел смысл такого Präsent’а в шутливом иллюстрировании латинского изречения о зыбкости славы мира. Но я не учел, что воевал преимущественно с другой стороны, против Бонапарта. А Ежи — всегда и только вместе с французской армией. Я не представлял, что у него может быть столь горячечное отношение к Наполеону. Коварство положения, однако, заключалось в том, что внешне он оставался почти таким же, что и раньше. Первый раз я насторожился, когда увидел надпись Inconstant большими деревянными буквами на фронтоне дачного дома. Но я наивно подумал, что сие — столь же шутливый знак уважения в ответ на мой подарок. Потом в нашем Театре прошла комическая опера L’Inconstant с узнаваемой мелодией. Когда я спросил Ежи, как ему удалось десять арий превратить в спектакль, он только загадочно улыбнулся. Но и это меня успокоило. Я ошибочно увидел в том шутливое отношение к L’Inconstant, похожее на мое.

— А когда вы впервые заметили беспокойство?

— Некое странное возбуждение в Ежи я почувствовал еще в феврале, когда все узнали о скором восшествии на шведский престол Бернадота[44]. Однажды, уже в марте, приехав в дом на Средние Фонтаны, я увидел на стене подаренную мной гравюру, оправленную в дорогую золоченую рамку. Само по себе это было невинно. Но, посмотрев в окно, узрел, что нет чудесной робинии, которую я сам сажал! И каждую весну ждал ее цветения и аромата. Выйдя меж делом во двор, я понял, что дерево спилено. Причем срез пня абсолютно чистый, определенно — робиния не была больна. Ответ Гологордовского на мой вопрос, зачем спилено здоровое древо, мог представляться шуткой, иронией, сарказмом. Но мне показалось, что он произнес его совершенно серьезно.

— Что ж он сказал?

— Он сказал: «Дерево мешало. А мне нужен хороший, ясный вид с моей Эльбы». С Эльбы, видите ли, Наполеон этакий!.. И в целом он начал разговаривать со мной, как Бонапарт с Пруссией. В тот раз я ничего не сказал. Однако начал наводить справки околичными путями. Новости, открывавшиеся мне с каждым днем, показывали ситуацию всё более безнадежную. За два с половиною месяца Ежи разрушил всё, что мы создавали вместе с ним и другими. Люди готовы были поверить в некое новое подобие сторожевых линий, ландмилицких корпусов, каперских флотилий и участвовать в сём. Однако вице-королевство Параталассия, управляемое вице-королем Ежи I Гологордовским-Чарторыжским, это уж слишком.

— Позвольте, он что же, так и писал — вице-король Ежи I?

— Нет, это я уже гиперболизировал. Но по смыслу — к тому было близко, особенно в переговорах с глазу на глаз. До приезда императора и Аракчеева оставалось полтора месяца, а наш проект был разрушен, на месте почти завершенной постройки оказались руины. Притом еще — деньги израсходованы…

— …А доверие Аракчеева не оправдано.

— Если бы только это. В новом варианте действия Гологордовского имели все черты государственной измены.

— В чем же?

— Создание в пределах Российской империи некоего не утвержденного высочайше государственного образования — вот в чем! Но Ежи при этом был уверен, что всё прекрасно. Я пытался вразумить его, убедить покаяться, хотя бы… Хотя бы во имя Стефании!.. — При упоминании сего имени лицо Шпурцмана искривилось от боли. — Вина за ее смерть — тоже на Ежи, а не на мне! Он будто заразил ее своим безумием. И она бросилась на меня с ножом. Я же… Видит бог, я не хотел… я не мог хотеть ей дурного. Но в какой-то момент потерял контроль над собой. И тогда сыграл солдатский опыт, военная привычка. Когда же я вполне овладел ситуацией, она была уже мертва. И вы в щелке двери — привязанный к креслу… А всё же могло статься иначе! Ведь Аракчеев может быть не только жесток, но и великодушен. Тщетно. В общении со мной Ежи только распалил себя, отчего высокомерие сменилось гневливостью и угрозами. Я тогда почувствовал себя тем самым Современным Прометеем, Франкенштейном, которому суждено пострадать от созданного им же чудовища[45].

— Генрих! — впервые за всё время их общения Натан назвал Шпурцмана по имени. — Генрих, я готов быть вашим капитаном Уолтоном[46]. Я хочу помочь вам и скажу то же, что вы говорили Гологордовскому. Покайтесь!..

Но собеседник продолжал, будто не слыша его:

— А вы умны, Натаниэль. Даже не ожидал — при вашем малом опыте и слабом знании русской жизни. Не знаю, как вы обо всем дознались, однако же, вам это удалось… Сегодня мне захотелось прийти к могиле Ежи. И я увидел вас — издалека. Наблюдал, как внимательно и проницательно вы смотрели на венки. Тотчас понял, какую неосторожность совершил, прикрепив свою ленточку. Ведь так нетрудно догадаться, что бело-красная лента на венке от Понятинского символизирует Герцогство Варшавское, а красно-белая на моем венке — Герцогство Курляндское. Потом вы ушли. И к могиле подошел я. Когда зашел за крест, то увидел полную разгадку, самонадеянно оставленную вами на кресте несчастного. Надпись Inconstant, показывающую, что стало причиной необратимых изменений в Ежи. А над ней — большая S, готического шрифта, с двойной серединой — безошибочно указывающая на автора рокового подарка: Spurzmann!

Горлис окаменел от услышанного. Слова о небывалом уме и проницательности, в иной ситуации лестные, сейчас звучали дико.

— Знаете ли, — сказал Натан, стараясь говорить с успокаивающей интонацией. — Всё не так. Я в своих умозаключениях не заходил столь далеко. Суть истории — в другом. Из вашей робинии Гологордовский сделал кресло, которое я нашел в скалах над морем. На его подлокотнике он вырезал слово Inconstant. Я решил, что оно дорого для погибшего, и решил воспроизвести его на кресте. Что до S, то она не готическая, просто у меня нож соскочил на твердом сучке. И означает сия литера не Spurzmann, а Stefania. Видите ли, в честь Понятинской Ежи в письме европейскими языками все буквы S, даже строчные, делал заглавными. Я решил, что его душе и сей знак будет приятен.

Шпурцман помрачнел. При этом глаза его нехорошо заблестели.

Он встал из-за стола. В задумчивости сделал несколько шагов в сторону от Натана.

— Какая смешная история. Воистину — комическая опера L’Inconstant. То была увлекательная завязка. А теперь — достойный финал…

— Генрих! Я снова скажу вам то же, что вы говорили Ежи. Покайтесь! Это проще, чем вы думаете. Остановите этот Danse macabre[47]. Поймите, это как на войне. Всё очень просто: чтобы замириться, нужно просто перестать стрелять. И покаяться. Во имя Стефании!

— Заткнись, Biscay-Missgeburt[48]! Что ты знаешь о войне! Что ты знаешь о Стефании!!!

До того разговаривавший спокойно, Шпурцман резко, сразу перешел на истерический крик. Одновременно он полез в карман сюртука за маленьким пистолем. Время будто замедлило свой ход. Пока немец доставал оружие и поднимал его, чтобы направить на хозяина дома, Натан схватил собранного уже ДициЖака. Далее нужно было увернуться от пули так, чтобы одновременно поразить противника фехтовальным выпадом. Это было одно из самых частых упражнений, даваемых ему дядюшкой Жако. Тот объяснял, что трюк — от безысходности — рискованный, особенно, если соперник опытен. Однако шансы есть — половина на половину…

Но тут случилось нежданное. Сделав два шага от стола, Шпурцман оказался совсем рядом с паравентом. И за мгновение до того, как он нажал на курок, из-за ширмы молнией метнулась Марта. Раздался выстрел, она упала. Натренированным выпадом Натан беспрепятственно воткнул ДициЖака в сердце остзейца. Тот ударился о стену и осел по ней на пол.

Горлис бросился к любимой, которая была еще жива. Но жизнь уходила из нее. И очень быстро. Пуля и тут попала в сердце. «Маль-чи-шечка…» — произнесла она. «Марта! Марта!» — восклицал Натан, целуя ее лик. Она же из остатних сил отвела его лицо — чтобы последний раз посмотреть в глаза. «Марта…» — сказала, слегка приподняв уголки губ, в чем можно было угадать улыбку. И это было ее последнее слово.

V. Натан Горлис. Судьба

Париж — Марсель

Постойте, а о коммерческом коллеже мы уже говорили? Нет? Только упомянули? Ну, так надо ж рассказать!.. Натан Горлис, после смерти родителей решивший, что детство его кончилось, а юности нет и не будет, в Париже, тем не менее, оказался именно в этой славной поре жизни. Он как бы вернулся в несколько видоизмененное прошлое. И снова был мальчишкой, мальчишечкой, любимым сыном, только теперь уж — единственным. При этом Эстер считала, что ему с его быстрым счетом, обаянием, ловкостью и знанием языков нужно продолжать развивать негоциантские способности. А для этого следует поступить в коммерческий коллеж (в квартале Маре было достаточно всяких школ, коллежей, пансионов; а в особняке на улице Шарлеманя, отобранном императором у иезуитов, располагался Лицей Карла Великого, с которым все эти институции сотрудничали). Жако был против, говоря, что для управления пекарней с лавкой имеющихся знаний хватит (из чего можно заключить, что он видел в Натане своего наследника). Но спорить с женой не стал.

Так Натан вернулся в учебу. Теперь уж системную и коллективную. И примерно в то же время он нашел хорошего друга. Замечали, как часто бывает, что люди, ставшие друзьями, не просто непохожи, но являются внешними противоположностями? Так сталось и в этом случае. Будущий лучший друг Натана, подтянутого, худощавого, тонконосого и тонкогубого, был полноват, круглолиц, румян, с широко распахнутыми глазами, толстыми губами и дородным носом. Юноша со своей семьей недавно переехал откуда-то из провинции и жил в соседнем доме (на углу рю дю Тампль и рю Пастурель). Парень приходил за свежим хлебом для семьи. Купив его, заговорщицки подмигивал, отщипывал изрядный и, по-видимому, самый вкусный кусок, поскольку съедаем тот был с великой скоростью. Естественно, что многажды повторяемый ритуал уже создал у них ощущение дружеской близости.

Поэтому, когда однажды под вечер они столкнулись нос к носу, то приветствовали друг друга таким примерно диалогом: «Ты?» — «Я!» — «Ты чего?» — «Ничего!» — «Ты как?» — «Никак!» И оба рассмеялись — от глубины вопросов и оригинальности ответов. «Я — Бальссá», — сказал его новый приятель. «Просто Бальсса?» — спросил Натан, не придумав иного, более остроумного вопроса. «Нет, что ты? Конечно, не просто. Зови меня… м-м-м… Друг-Бальсса!» — «Договорились». — «А тебя как звать?» — «А я…» — начал Натан и остановился, не зная, как представиться, хотелось продолжения игры, легкой и молодцеватой в духе «Друга-Бальсса». Потому, вспомнив сходу имя одного из поставщиков дядюшки Жако, он решил назваться его именем: «Я — Рауль!» — «Просто Рауль?» — поинтересовался Друга-Бальсса, зеркально повторяя его же прием. И тем самым облегчая выбор ответа: «Нет, что ты? Конечно, не просто!..» А к выдуманному Раулю Горлис решил добавить свое настоящее имя, дабы в дальнейшем не путаться и сразу откликаться, когда друг будет звать его: «Разумеется, не просто. Я — Рауль-Натан!»

Только так и звали они друг друга с тех пор: Рауль-Натан и Друг-Бальсса. И ни буквой короче. Естественно, дружба только упрочилась после галантной охоты на девушек, красивейших в квартале Маре и нескольких соседних. Ну и последовавших за этим драк с конкурентами. Причем в ходе Faustkampf’а[49] Друг-Бальсса показал себя тоже очень неплохо. Так что, отбив «своих» девушек и заслужив внимание, они угощали и развлекали их, как могли. При этом Натан ловко превратил свой недавний недостаток в новое достоинство. Он презабавно изображал преодоленный им польско-еврейско-немецкий акцент, притом еще неплохо каламбуря. И тем доводил слушателей до смеховых колик в животе. Что, кстати, в голодный год отвлекало от мыслей о еде, довольно назойливых.

Возвращаясь к книгам… Как мы уже знаем, любя по-прежнему «Простодушного», в Вольтере в целом Натан несколько разочаровался. А вот что касается «Писем из Одессы», то в Париже было столько нового, разнообразного и интересного, что он о них… попросту забыл! До тех пор пока не услышал имя премьер-министра Франции — Арман-Эммануэль дю Плесси де Фронсак де Ришелье (это если кратко, пропуская пару имен и титулов, после Реставрации вновь вошедших в моду). Да-да, тот самый одесский дюк де Ришелье из второй любимой книги. Впрочем, знание это, само по себе, мало что давало, поскольку на заседание Кабинета министров Натана пока не приглашали. Но со временем Ришелье избрали во Французскую академию. И вот это уже было интересно. Потому что раз в год в качестве действительного академика Дюк читал публичную лекцию в большой аудитории Сорбонны. Причем на эту лекцию мог прийти любой из великовозрастных школяров. Посетителей на лекции, признаться, было немного. Но Горлис — был! (Друг-Бальсса, стервец, обещался присутствовать, да так и не удосужился.) Как Натан настраивался на этот поход, на эту встречу! Как живо, в лицах, представлял свой подход к одесскому градоначальнику и французскому премьер-министру! Знали б вы, сколь остроумен и точен был в этих гипотетических диалогах Натаниэль Горли!

Но куда что утекло?.. На лекции-1816 приблизиться к ожившему герою зачитанной книги юноша так и не решился. Пришлось ждать целый год. Причем уверенности, что Натан сможет подойти к Ришелье в 1817-м, тоже не было. Помог случай. Когда лектор сказал, что, по имеющейся у него точной информации, его добрый друг и покровитель император Александр I дал Одессе, кою он, Ришелье, создавал и строил, права порто-франко и что после этого у города, и ныне успешного, будущее поистине великое, в мозгах Натана нечто вспыхнуло яркой мыслию. И просветлело. Вспомнился восторг, испытанный при чтении книги Сикара. Вспомнилось порто-франко в Бродах, деловые мечтания отца и главное — надежды, возлагавшиеся на него, Натана.

Он решился подойти к вельможе. А тот и вправду оказался в общении совсем не вельможным. Ришелье просветлел, едва заслышав одно только слово «Одесса». Услыхав же, насколько Натан осведомлен в одесских делах, Дюк просто заискрился. И сказал, что ежели юноша захочет, то он поможет ему добраться до Одессы, причем самым комфортным и быстрым образом. Через две недели из Парижа в Марсель выедет дилижанс со специальным предписанием. А там уж будет ждать корабль, идущий в Одессу почти напрямую. Ежели студиозус собирается принять участие в таком великом деле, как возведение Одессы, то в силах премьер-министра оставить за ним место и в дилижансе, и на корабле. И в истории!

Натан не знал, что ответить, но и молчать долго было неудобно. «Ваша светлость…» — «Не надо “светлостей”! Ну, так что, юноша, решайтесь. Вам сколько? Восемнадцать? Зрелый возраст, лучший для мужчины. Пора браться за свое дело». — «Надо делать вермишель», — понимающе кивнул Натан. «Да! — воскликнул Ришелье. — Именно так. Вы, юноша, даже представить не можете, сколько в Одессе хлеба из Подольской и других губерний!» Слова его отца, Наума Горлиса, повторенные Дюком едва ли не дословно, многократно усилили впечатление. И сделали едва намечавшееся решение необратимым.

Вот только сказать об этом дома было мучительно трудно. Тетушка Эстер расплакалась. Но дядюшка Жако утешил ее с обычной для него доброй грубоватостью, сказав, что любит племянника не меньше. Однако тот — мужчина. И должен утверждаться в жизни. Хочет в Одессу — пусть едет. Вот он, Жако, когда посчитал нужным, пошел в армию. И никто не мог его остановить. И он, Жако, дошел до Аустерлица и Пресбурга, о чем будут помнить в веках. (Про Москву дядюшка вспоминать не любил — говорил, что пальцы на ногах, отмороженные и отпавшие, начинают болеть.) А если мужчину с молодых лет держать под мамкиной-тёткиной юбкой, то толку с него не будет! И тетушке пришлось успокоиться, взяв с Натана обещание писать письма.

При этом было еще одно соображение, о котором никто не говорил, но в уме все держали. Весной 1817 года в голодной Франции и полуголодном Париже люди грамотные знали, что хлеб в Европу привозится из Одессы, поскольку по иронии небес в Русланде лето в 1816 году было. И очень даже хорошее, с богатым урожаем! Посему эта страна воспринималась как место надежной и спокойной сытости, которой нельзя не пожелать родному человеку, любимому племяннику…

В последний вечер перед отправлением Жако презентовал племяннику трость, но отнюдь не новомодную, легкую, гнущуюся и бесполезную для всего, кроме франтовского шика. Подаренная трость, сделанная по заказу, внешне тоже выглядела весьма изящно, но она была металлической и достаточно тяжелой, чтобы при ловкой обороне сломать кость нападавшему. А, кроме того, в особые пазы трости быстро вставлялся нож Дици, наподобие штыка. Отчего она превращалась в еще более грозное оружие. Проделав сию манипуляцию, Натан обнаружил, что трость, совмещенная с ножом, отцентрована столь точно, что ею можно не просто драться, но практически фехтовать. Юноша порывисто обнял дарителя.

«Если нож у тебя Дици, то пусть будет и трость — Жако», — сказал дядюшка, довольный своим подарком, а еще более тем, насколько рад одариваемый. «А всё вместе — ДициЖак!» — предложил Натан. «Хм-м-м… Неплохо. Но где же “о” потерялось?» — «В пазах застряло». На том и порешили.

Так Натан Гóрлис, записанный в новеньком паспорте как подданный Французского королевства Натаниэль Горли´, весной 1817 года покинул Марсель, чтобы через несколько недель прибыть в Одессу.

И остаться там навсегда.

Ну, и в истории тоже. Иначе бы мы о нем тут столько не писали…

Часть VI

От сумы и тюрьмы не зарекайся, а имей сто друзей

Глава 26,

в каковой Натан понимает, что настало время искать помощи у частного пристава, полицейского Дрымова

Отойдя от слезной истерики, Горлис вновь начал вполне осознавать реальность. За окном — темный-темный вечер.

Шпурцман, пораженный в сердце и умерший мгновенно, смотрел в противоположную стену пустым взглядом. Марта же, угасшая на руках у Натана, уже мертвою оставалась сейчас в его объятиях. Слезы еще продолжали душить Горлиса, но, увы, случившегося не изменишь, а значит, нужно жить с тем, что есть. Надобно решать, как поступать дальше. И пусть даже давясь слезами, но делать то, что дóлжно.

Вспомнились во всей полноте уроки Видока по тому, как выходить из подобных затруднительных ситуаций. Прежде всего отказался от первой мысли перенести тело Марты на кровать. Это привело бы к сомнительным версиям и пересудам. Оставил ее на полу, там же, где и подхватил, где и слышал от нее последние слова. Но, в знак уважения к ней, подложил под голову подушечку. Посмотрел со стороны — что ж, это выглядело достойно и по-христиански, без фривольностей. И в то же время давало представление о картине, получившейся в момент смерти. Убитый убийца Генрих Шпурцман сидел, прислонившись к стене, начавшие холодеть руки, так и поддерживали его с двух сторон в прежнем положении. Так что его тело не требовало прикосновений. Пусть пришедшие увидят всё, как есть.

Посмотрел, что с паравентом. Он не сломан — что ж, тем лучше, значит, можно сложить его и спрятать за шкап. Делать сие следует аккуратно, дабы не повредить слой пыли на верхней части ширмы. Теперь ничто не указывало на то, что паравент сыграл хоть какую-то роль в произошедшем. На всякий случай поправил тщательнее кровать, чтобы она выглядела совершенно заправленною. Ах да — одну подушку он же вытащил. Сделал небольшой беспорядок, соответствующий сему действию.

Платок! Где же замужний платок Марфы-Марты? Его отсутствие вызовет много вопросов. Нашел — оказалось, он завалился за кровать. Посмотрел на мертвую Марту, разревелся совсем уж белугою. И не смог себя заставить одеть ей платок на голову. Это сейчас казалось насилием или даже надругательством над ее… над их любовью. Потому просто положил платок рядом с подушкой, на которой лежала ее головушка.

Нужно как-то невинно объяснить присутствие Марты в его доме в столь поздний час… Трудно что-то придумать. Она, кажется, сказала, что ее муж зачастил буянить, сегодня опять начал драться. Видимо, пьян… Может, это назвать причиной ее прихода? Нет, нет, муж в России имеет полное законное право на избиение супруги. А вот ее укрывательство Натаном не будет принято с одобрением. Значит, должна быть некая другая причина.

Гость! Натан якобы заранее знал о гостевом приходе. Шпурцман мертв, опровергнуть это не сможет. Он холост. Людей особо близких у него в Одессе, кажется, нет. Расписка! Только бы она нашлась. Да — нашлась. Карандашом написанная. И как сего раньше не заметил! Видимо, старина Фогель подарил Шпурцману, когда тот приходил в консульство.

А в расписке — обещание вернуть 1 ½ рубля до конца недели. Все знают болезненную щепетильность остзейца. Остальное можно додумать, сказать, что, когда позавчера расходились после обеда, Шпурцман между делом бросил, что ежели господин Горли не против, он придет в воскресенье с бутылочкой рейнского. К Натану гости приходят редко, потому он попросил уважаемую солдатку и в святое воскресенье прийти помочь ему принять гостя. Она милостиво согласилась. А идти домой не торопилась, поскольку муж напился пьян, буянил. Ждала, пока он уснет. Всё вместе выглядит довольно стройно.

Осталось только придумать, из-за чего произошел конфликт. Видок говорил, что всякая фантазийная версия должна быть максимально близка к действительности. Допустим, ссора выросла из записок Гологордовского. Натан, относясь к Шпурцману по-дружески и без подозрений, и не думал прятать бумаги, которые читал последние дни. Однако остзеец, нарушив все правила приличия, начал рассматривать их, когда Натан на мгновение вышел из комнаты. Зачем Горлис вышел на кухню? Разбитый стакан! Чтобы попросить Марфу убраться в комнате, собрать осколки, протереть разлитое вино. Шпурцман, прочитав в рукописи слово «сослуживец», посчитал, что он разоблачен, и впал в неистовство, достал пистолет для выстрела. Марфа, пришедшая убраться, стояла рядом, попыталась его остановить. Но, увы, лишь сама погибла.

Для поддержания этой версии взял кухонную тряпку Марфы-Марты, протер разлитое вино. Мазнул ею по костюму остзейца, слегка замарав его. И положил тряпку рядом с уже холодной правой рукой Марты. Всё, более нельзя тянуть, нужно ехать к Дрымову на Форштатскую…

Закрыл дом на все замки и пошел искать извозчика. Поймал довольно быстро. И это был Яшка-ямщик. Просто совпадение, ничего особенного, но всё же оно показалось некой доброй приметой. Дорогой определился с еще двумя важными вещами. Почему ДициЖак, пущенный в дело, был готов к тому, собран? Так он последние дни, после двух шумных смертей в городе, всегда собран — у человека, помогающего уважаемой одесской полиции в расследованиях, достаточно поводов быть настороже. Тут будет к месту вспомнить слова Вязьмитенова, мовленные Горлису, что смерть аристократки Понятинской также не должна остаться безнаказанной.

Что еще… Конечно же, нельзя раскрывать, что записки Гологордовского были взяты у Росины. Но откуда же они? Нашел. Но где? На хуторе? Станут искать извозчика, который туда возил. В рыбной лавке? Как, ежели она заперта? А очень простой ответ. Бумаги подброшены — неведомо кем. Некий доброхот не захотел, чтоб о нем узнали. Однако же аноним очень желал помочь следствию…

Вот и Форштатская, дом в I квартале, где жил Дрымов. Афанасий открыл дверь в виде совершенно свойском — в домашнем халате и ночном колпаке, отчасти похожем то ли на турецкую феску, то ли на греческий фареон. И с трогательным томиком Михайла Ломоносова в левой руке. Увидев господина Горлижа в такое время и с таким выражением лица, Афанасий сразу понял, что случилось нечто чрезвычайное.

— Афанасий, расследование закончено, — выпалил Натан. — Убийца дворянина Гологордовского и графини Понятинской — чиновник военного ведомства генерал-губернаторской канцелярии Генрих Шпурцман.

— Благодарю, господин Горлиж. Но что ж сейчас. Я бы утром…

— Афанасий, дело в том, что Шпурцман еще успел убить солдатку Марфу, каковая помогала мне принимать его как гостя.

— Ох ты гос-с-споди, — шумно выдохнул Дрымов и перекрестился. — А что Шпурмцан? Бежал или же задержан?

— Шпурцман — убит.

— Кем?

— Мною… Несчастная хотела остановить его. А он, целясь в меня, попал в нее. И я заколол его.

Дрымов еще раз шумно выдохнул воздух, выпучив глаза. И быстро перекрестился, шепча что-то скороговоркой. Натан из всего успел разобрать только «Помяни, Господи».

Следом Дрымов задал еще несколько вопросов об обстоятельствах и отсутствующих свидетелях произошедшего. Услышав ответы, нахмурился. Горлис разумел, по какой причине.

— Афанасий, я понимаю все возникающие осложнения. Французский подданный убил русского чиновника, офицера из военного ведомства. Да еще рядом — застреленная жена русского унтер-офицера…

Дрымов сразу не ответил, но начал действовать — сбросив колпак и халат, принялся споро облачаться в служебный зеленый мундир. Одновременно задал важнейший в данной ситуации вопрос:

— А что с твоим-то пистолем, господин Горлиж?

— Лежит в другой одежде. Заряжен был давным-давно. Последний раз стрелял в твоем присутствии, помнишь, когда мы селедку все вместе хоронили. Так что запаха свежего выстрела нету. Когда приедем, ты сам первым делом нюхай, фиксируй.

Яшка по предложению Горлиса безо всякого залога, на доверии, ждал у подъезда. Так что в Натановом доме они оказались очень скоро. Увидев два неподвижных тела, одно барское, беспомощно прислоненное к стене, другое женское, с трогательной подушечкой, подложенной под голову, Афанасий не так чтобы расчувствовался… Хотя нет, вот именно что расчувствовался. По работе он к другим смертям привык — безобразным, пьяным, в грязи и блевоте. А тут по общему виду людей и места, по всему антуражу чувствовалось нечто совсем иное. Какой-то возвышенный сюжет из другой, не привычной для частного пристава жизни. Оттого Дрымов продекламировал строки, как показалось Натану, из того же стихотворения, что и «Звездам числа нет, бездне — дна».

— Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет?

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Кто ж знает, коль велик творец?[50]

Закончив декламацию, Дрымов занялся делом. Перво-наперво оглядел и понюхал Натанов пистолет, лежавший в кармане сюртука, хранившегося в шкафу. Подтвердил, что тот в последние часы не использовался, выстрелов не было.

— Что ж, господин Горлиж, я тебе верю. Но история, я бы сказал, сложная. Будет серьезное разбирательство. Полагаю, тебе лучше сесть в «холодную».

— Почему?

— Дабы успокоить наше чиновничество, особливо военного ведомства.

— Понятно.

— Проявив такую строгость, в остальном полицейское ведомство тебя поддержит. Ну, я так думаю… И постараюсь…

— Ясно.

— Ты уж потерпи там. Это на несколько ночей… Я надеюсь…

Глава 27,

в коей Горлис получает бесценный жизненный опыт нахождения в тюрьме и мысленно обижается на Эжена Видока

Натан Горлис, католического вероисповедования, и Степан Кочубей, греческой веры, пришли вместе на православный придел одесского кладбища. Притопали своими ногами с Кочубеева хутора, благо, дождя не было. На 8 апреля выпали девятины убиенной Марты, в крещении — православной Марфы. Натан нес дерюжку и большущий кувшин с водой, предназначенной для омовения рук. У Степана же в руке была семейная пасхальная корзинка, используемая также и в поминальные дни. А в ней два кувшина поменьше — с процеженной варенухой да питьевой водой. И горшочки — один с пьяными фруктами из-под варенухи, другой с коливом, а также горщики-близнята с густым рыбным кулешом и прочая посуда: ложки, стаканы, рюмки. Нынче, в понедельник, для Кочубеев началась неделя строгого предпасхального поста. Но в сей день, ради горестного компанейского товарищества, Степан позволил себе грешные излишества в нарушение.

В прошлый день, воскресенье, Горлис заказал панихиду в своем католическом храме — в память Марты. Степан же на честь Вербної неділі с сестрой и братом поехал к родителям в Усатове. И в свою очередь, заказал панахиду по Марфе в православной Вознесенской церкви в Нерубайских хуторах. Так что оставалось верить, что грешная душа Марфы-Марты Там, Наверху, теперь уж точно не осталась без надзора и вспомоществования.

Весна ранняя, теплая. Солнце уже припекало, потому они выбрали место в тени под робинией, откуда было видно крест с надписью «Марѳа Ласточкина. 1791–1818». Впрочем, Горлис и тут взял на себя смелость вырезать на обратной стороне креста то же имя в другом написании — Марта… Разложили дерюжку в выбранном месте. Выложили из корзинки всё принесенное и начали поминать. Съели по три ложки колива и выпили, не чокаясь, по рюмке варенухи.

— Я ж, Танелю, тогда спервоначала подумал что-то такое, когда ты только спросил за Марфу. Но виду не подал, чтоб тебя не бентежити. А тут вот оно как…

Горлис молчал, не зная, что можно сказать в ответ. Вспомнилось, что случилось с ним в эту неделю с небольшим. А было непросто. Как и предполагал Дрымов, разбирательство действительно оказалось серьезным. Причиной тому было не только то, что убит довольно заметный чиновник, да еще по военной части, офицер, но и ряд сопутствующих обстоятельств. Прежде всего тот факт, что к приезду императора Шпурцман готовил значительную и едва ли не важнейшую часть доклада, вручать который должен был сам генерал-губернатор Ланжерон. Причем о том, что доклад близок к завершению, остзеец говорил давно — еще после Рождества и Нового года. Тут же — «почти готовый доклад» пропал. И это за месяц до прибытия Александра I с его первыми помощниками генералом Аракчеевым и графом Каподистрией — что было почти катастрофой.

Нет, ну понятно, что оставшиеся в живых чиновники военной части канцелярии были снабжены какими-то директивами и засажены за работу наново. Так что какие-никакие новые планы военных поселений они, безусловно, сверстают, сметы посчитают. Проблема, однако, заключалась в том, что прежние директивы Шпурцману давал непосредственно сам Аракчеев. И сразу же после его разговоров с императором. Теперь же вместо этих вполне определенных и утвержденных планов надо было выдумывать что-то совсем новое, никем не рассматривавшееся и одобрения не проходившее. А кроме того, нужно было еще что-то отвечать на вопрос Аракчеева, куда ж это подевался его конфидент и добрый приятель по славной шведской войне, в ходе которой была захвачена Финляндия?

Просто и удобно было бы объяснить всё происками вражеского агента Горли, тайного бонапартиста, втершегося в доверие ко многим и сумевшего проникнуть в уважаемые учреждения. А уж там по какой-то причине натворившего черт знает чего. Как потом, постфактум, понял Натан, эту версию при поддержке «русской партии» старательно продвигал «особист», то бишь чиновник по особым делам Вязьмитенов. Потому она имела большие шансы, дабы стать главною, принятой властью. Нужны были только подтверждающие ловко подобранные свидетельства…

Но Горлису очень повезло, что у него нашлись и защитники, причем в довольно большом количестве. Одесская полиция, вся городская управа благочиния были на его стороне. При этом особую активность проявил Афанасий Дрымов. Он имел не самый высокий ранг и не решающий голос, однако же был и не последним в городской полиции человеком — всё ж отвечал за порядок во всей II части Одессы. К тому ж он контактировал с Натаном по расследованию убийства в Рыбных лавках и был первым, кто явился на место преступления.

Вязьмитенов вызвал Дрымова на конфиденциальный разговор, в ходе которого прозрачно намекал на то, какой может, точнее — должна быть, версия событий. Но тут Афанасий отменно сыграл роль полнейшей полицейской дубины в зеленом мундире. Стоял навытяжку всё время общения, по-рачьи пучил глаза и рассказывал по пятому-десятому кругу, как было то, что видел. А на все мудреные расклады отвечал, что он, человек маленький, в оном разобраться не может и такие сложные вопросы должна решать токмо умная голова одесского полицмейстера.

Что касается самого недавно назначенного полицмейстера Одессы Достанича, бывшего морского капитан-лейтенанта, то он тоже был на стороне Горлижа. И не только по причинам объективных обстоятельств, включая свидетельства его подчиненного. Благодаря должности Вязьмитенов был, безусловно, человеком в Одессе очень важным, авторитетным. Однако пребывал он здесь, «на югах», не так давно и еще не вполне понимал устоявшихся связей и условий игр да игрищ. Они же были вот каковы… С рекомендательных слов французского вице-консула, год назад приехавшего в Одессу, за Натаном закрепилась репутация выдвиженца Ришелье и едва ли не его крестника или даже племянника. Понятно было, что и в нынешней ситуации Шалле будет просить об аудиенции у самого генерал-губернатора, причем не короткой, а длящейся столько, сколько нужно. И это будет тот случай, когда де Ланжерон не откажет.

И еще один немаловажный факт. Генерал Ланжерон был чрезвычайно зол на подразделение военного ведомства, завалившее в Одессе свою часть работы к приезду Императора. В этом можно было виноватить хоть покойного Шпурцмана, хоть живого Горлиса, но ответ пред Александром I предстояло держать, причем совсем скоро, не кому-нибудь, а Александру Федоровичу Ланжерону. И злость была именно на большую канцелярию, а не на малого Натаниэля.

Ходатайствовать за господина Горли в канцелярию к генерал-губернатору также приходили видные представители важнейших для города общин — греческой и польской. Впрочем, вряд ли можно говорить о цельном польском товариществе. Скорее, это были видные торговцы хлебом, магнаты и помещики из Подолии. И не один только Понятинский (хотя, как можно понять, остальные пришли именно по его просьбе). Похвальную активность проявили также смелые и пытливые одесские головы, упорно продвигающие версию, что он — незаконнорожденный сын герцога де Ришелье и прекрасной бискайки из-под Бильбао. Даже те, кто ранее спорил с этим утверждением, теперь сочли за лучшее промолчать — черт его знает, может, в помощь будет…

Были и другие люди и группы, готовые помогать Горлису. Но делать это им было сложней. К примеру, цесарский консул фон Том готов был везде, где можно, говорить добрые слова о работнике, нанятом им, Натаниэле Горлице. Но в этом не только не было необходимости, сие могло принести вред. Поскольку за Горли, как нанятого работника и более того подданного французской короны, уже энергично заступился французский вице-консул. А ежели б к этому присоединился еще и австриец, то это бы выглядело, как некоторая внешнеполитическая интрига, каковая в Русланде по определению всегда воспринимается как антироссийская.

Иное дело — начальник канцелярии консульства Пауль Фогель. Он — единственно с целью способствования нахождению истины — прибыл в полицию и под протокольную запись дал показания о том, что за несколько дней до случая с двойным смертельным исходом к нему приходил покойный русский военный Генрих Шпурцман и, как предполагает Фогель, похитил важное письмо. В подтверждение австрийский чиновник-дипломат оставил официально заверенную копию документа о проведении в Консульстве тогда же, в день пропажи, внутреннего расследования в связи исчезновением документа.

Степан Кочубей, узнав в понедельник, что Танеля помещен в тюрьму, отправился на поиски частного пристава. Нашел его на Вольном рынке, уединился с ним в сторонке и, насколько возможно, подробно обсудил текущие дела. Дрымов заверил, что сейчас приходить в полицию со своими показаниями человеку из казацкого семейства — это будет еще хуже, чем ежели бы пришел главный одесский преступник Спиро. Ситуация вокруг казаков опять обострилась, потому оные показания будут не в оправдание господину Горлижу, а, скорее, наоборот.

Раздосадованный Степан вернулся домой. А уж там его поджидал неожиданный гость — в кипе и с пейсами. Это был тот самый старый еврей с Еврейской улицы, родом из Брод, хорошо знавший семью Горлисов. Он сказал Степану примерно то же, что Кочубей говорил Дрымову. О готовности, если нужно, свидетельствовать в пользу Натана, излагая факты, непосредственно относящиеся к делу. Но и Степан ответил почти то же, что Дрымов объяснил ему: свидетельства в пользу хоть и молодого, но уважаемого французского подданного с такой неожиданной стороны в российском городе будут, скорее, мешать оправданию Горлиса. Старый еврей, переехавший из Австрии не так давно и не успевший еще как следует привыкнуть к порядкам в Русланде, не совсем понимал, почему так. Но поверил, что Кочубей не желает зла человеку, с которым ведет совместные дела.

Напоследок гость окинул взором хутор, спросил, с кем Степан хозяйствует. Услыхав, что с братом и сестрой и что все неженатые, незамужние, предположил, что скоро по естественным причинам нужно будет расширяться, разъезжаться. И, не дожидаясь ответа, произнес:

— Молодой человек, я имею сказать до вам один цікавий пропозиций.

— До мене? — удивился Степан.

— До вам. Вы и ваш хутор маєте хороший господарський вид.

— И за что ви хочете балакать?

— Я с моими детьми хочем под залог такого маєтка пропоновать вам кредит[51].

Кочубей с Молдаванки, родом из Усатовских, задумался… А еврей с Еврейской улицы, родом из Брод, предложил низкий, просто чрезвычайно и неприлично низкий процент — исключительно как деловому партнеру дорогого Натанеле…

Натанеле. НаТанеле! Степан удивился тому, насколько похож был сей вариант имени с тем, как называл Горлиса он сам — Танеля.

Но после того как удивление было переварено, Кочубей уточнил все условия кредита и пообещал держать в уме это предложение.

А дорогой НаТанеле, он же Танеля, тем временем обживался в одесской тюрьме. Увы, такова ирония судьбы. Полторы недели назад он говорил извозчикам о «холодной» и о том, как нежелательно в ней оказываться, и вот поди ж ты. Тот же Яшка его в тюрьму и отвез…

Не очень просторная камера была плотно набита людьми числом до трех десятков. Среди них — и завшивленные, и чахоточно кашляющие, каковых те, что поздоровей и почише, старались сторониться. Клозетный угол распространял отвратительный смрад. А это ведь только весна, пусть и непривычно теплая. Легко представить, каково тут летом. Натан при всей его любви к театру подумал, что, пожалуй, правы были утверждавшие, что тюремный замок нужен Одессе в первую очередь, ранее иных общественных строений. И эта уверенность с каждым днем и каждой ночью нахождения в камере укреплялась в нем всё больше.

За несколько дней Горлис научился очень многому, жизненно важному в сих условиях. Как подставлять тарелку под черпак, дабы еда мимо не попала. Как испражняться просто и быстро, без стеснения перед окружающими. И как потом подтираться соломой, не болезненно да почище, чтобы смердеть поменьше. Но при этом еще экономно, чтоб и другим соломки-то хватило. А то и отлупить могут за растрату, не посмотрев, что барин, — вонять более обычного никому не хочется. Понял, как отзывчиво относиться к себе, своей одежде и волосам, дабы не завшиветь: едва почувствовав нечто чуждое, нужно избавляться, нещадно давя гадость; не сделаешь этого сразу же, упустишь — после много хуже будет…

И только сны в тюрьме были сладкие, семейные, бесконечно милые. То Броды с родителями, сестрами и Кариной с Дитрихом. То Париж с тетушкой, с дядюшкой. Да с Другом-Бальсса, кричащим под окном «Рауль-Ната-а-ан!», и юными парижанками, за которыми они потом охотились, маскируя робость бравадой. А вот Видок почему-то не снился. Впрочем, можно догадаться почему. Он и ведомые им дела как раз ассоциировались с обстановкой криминальной, тюремной, поэтому сознание предохранялось от него, отторгало. И Одесса, конечно же, Одесса. Тут, в ужасных тюремных условиях, уже и она снилась не отчужденным местом, пунктом приключений, а чем-то бесконечно теплым, счастливым и ласковым. В разговорах сокамерников было много женщин, пусть и с похабной подачей темы. А в сновидениях Натана Росина и Марта объединялись в некий единый, общий образ — женственности, женщины, женской сущности как таковой.

На третий день Натану казалось уже, что он долго пребывает в тюрьме. И долго еще будет находиться. При этом никто его не навещал, никто ничего не объяснял. И снова вспоминался тот разговор с тремя ямщиками в кабинете Дрымова. Да, таки аукнулись те угрозы, рикошетом по нему же и ударили, как тогда, сразу же, и опасался. Афанасий-то знал, что говорил, когда угрожал «холодной». А он, Натан, подпевая хозяину кабинета, повторял с попугайской бессмысленностью, изображая из себя того, кем не был…

Тем временем за тюремными стенами шла бурная жизнь — и веселая, и грустная, и хватская. Споры вокруг Натановой судьбы были составной ее частью. К утру четверга картина, как оказалось, вырисовалась уже вполне определенная. В сложившихся обстоятельствах выходило, что, не имея для того нужного разгону, далее гнать телегу на господина Горли довольно сложно. И в конце концов Вязьмитенов прекратил это делать.

Натана выпустили из тюрьмы в четверг. Он как-то ждал этого: последние недели всё самое важное в его жизни происходило в четверг.

Сразу после обеда какой-то нижний чин открыл двери камеры и сказал, что некоему Горлижу можно выходить. Как оказалось, это был один из тех, кто в большой компании ездил хоронить селедку в степи за Одессой. Полицейский отдал Горлису ключи, которые тот при задержании передал Дрымову, а также вывел Натана на улицу… Все эти дни шли дожди, так что одесские улицы превратились в трудно проходимое болото. Но и думать о том, чтобы ловить извозчика, не приходилось. Во-первых, денег с собой не было, во-вторых, в нынешнем виде, никто и не остановился бы. Натан пошел по лужам с густой жижей, желтоватой от ракушняковой грязи. Мысли были невеселы.

Черт возьми! Merde! Болтун Видок! Столько сидел по тюрьмам — и в его рассказах это всегда выглядело так весело, лихо, разудало. Натан же, после походов по парижским притонам и преступным парижским местам считавший себя человеком довольно опытным, оказался совершенно не готовым к такому испытанию. Или, может быть, дело в том, что во Франции тюрьмы получше? Вряд ли… Хотя, с другой стороны, тюрьмы, худшей, чем одесская, видимо, быть не может.

Эти мысли по кругу вертелись и вертелись в голове, со скрипом, словно колесо старой телеги. И так было во всё время пути домой. Горлис миновал квартал по Полицейской улице, вышел к Красным рядам. С одной стороны, опасался, как бы его не узнали. А с другой — хотел убедиться в реальности происходящего: разноцветье торжища, многоголосье суеты. И люди, люди, люди… А сверху, насколько хватает взгляда, синее небо, оттененное пышными белыми облаками. Да — это тот же мир, что был. И далее — Александровская площадь оказалась прежнею — чинно-нарядной. Однако же Натан в своем нынешнем виде был ей чужой, она будто выталкивала его, немытого вонючку. Он быстро прошмыгнул ее, ссутулившись и пригнув голову.

Лишь выйдя на Гаваньскую улицу, ставшую за этот год родной до боли в сердце, молодой, но внезапно внутренне постаревший человек несколько встрепенулся. Росина! Вон же ее окно. Зайти бы к ней выговориться, обо всем рассказать и в чем-то покаяться. Да, но нет… Как он зайдет к ней, к милой своей танцовщице, чистой, легкой, воздушной — такой, как сейчас, вонючий, небритый? Почувствовал щекочущее дребезжание на спине. Да-да и еще, пожалуй, что завшивленный. Как ни берегся, в той тесноте, что была там, в камере, уберечься трудно. Нет-нет, потом — когда помоется, побреется, оденется во всё чистое, соберется с мыслями, воспарит духом.

Натан подошел к дому. Открыл замок да так и застыл на пороге, не чувствуя сил войти, так живо вспомнилось всё, что было четыре дня назад. Шпурцман, прислоненный к стене. И Марта, с трогательной подушечкой под безжизненной головой. Он даже не успел ее поцеловать на прощание!

Когда собирался к Дрымову, не подумал об этом. А потом уж было поздно. Точнее, не поздно. А сам струсил — поцеловать ее прекрасный лоб в присутствии Афанасия. Хотя тот бы ничего не сказал, пожалуй, что даже куртуазно отвернулся, как бы рассматривая обстановку в доме. Натановой решительности хватило лишь на то, чтобы покласть ей руку на лоб, стараясь этим касанием, словно гипсовой маской, навсегда сохранить в мыслях ее лицо, ее внешность, память о ней…

Опять почувствовал щекотание на спине. Что там — вши, клопы? Нет, никак нельзя входить в дом в том, что на нем. Но как же быть?.. Огляделся вокруг, словно в поисках помощи. Никого не видно. Все где-то по своим делам ходят, работают. Глаз упал на бочку с дождевой водой. И тогда решение пришло само собой. Горлис разделся догола, одежду сложил на углу, за пределами своего участка. Подумал, что хорошо бы всё это сжечь, а потом решил, что — зря. В Одессе достаточно людей, которым и завшивленные вещи будут в подмогу… Разве что туфли можно не выбрасывать. Осмотрел их, встряхнул и оставил на пороге дома — они еще прочные, только от грязи отмыть нужно. И с радостью запрыгнул в одну из угловых бочек. Вот хоть тут повезло. Правая бочка не была накрыта крышкой, и после нескольких дней проливных дождей вода казалась вполне свежей. Никогда еще он не плескался с такой радостью, смывая с себя тюремную вонь. Особенно тщательно протер волосатые места. Тут всё же надеялся на лучшее, поскольку ни голова, ни иное место не чесались, и хотелось верить, что обошлось без гнид.

Зашедши в дом, тщательно запер дверь, осмотрел, надежно ли прикрыты окна. И лишь после этого упал в кровать. Сперва хотел поплакать, сладко, протяжно, навзрыд. Но потом передумал и просто заснул — глубоко, без сновидений.

Когда проснулся, за окном было синее небо с тучными облаками, розово подсвеченными закатом. Крепкий сон омыл мысли не хуже, чем свежая бочковая вода — тело. Тяжесть из души не ушла, так, чтобы насовсем. Но уже хотелось жить и верилось, что впереди еще много хорошего… Нужно пойти к Росине. Рассказать. Объяснить. И объясниться. Извиниться, в конце концов. Да-да. Конечно. Только так!

Натан бросился к шкапу и сундукам с вещами. Достал всё чистое, пахнущее свежестью, глаженное Марфой… Еще Марфой? Или уже Мартой… Натан застыл. Вся решительность враз испарилась, как капли с горячущего утюга. Что и как он будет объяснять Росине? Для всех смерть Марты была естественной: хорошая верная прислуга умерла за барина. Сюжет образцовой благонадежности. Для всех — но не для Росины, она-то изначально ревновала Натана к солдатке, понимая и чуя глубже иных, в том числе и его самого. Да ещё…

Вспомнилась ночь, их ночь откровенности двухнедельной давности. Росина тогда сказала, что готова умереть за него, а он растерялся. Потом же, когда она поведала о Фине и Абросимове, вовсе забыл об этом. И Горлис сейчас понял, что теперь, после смерти Марты, те давние Росинины слова обрели новый — и большой — смысл. Конечно же, она поняла, что гибель солдатки не была случайной смертью прислуги. А единственно — жертвой влюбленной женщины за любимого мужчину. И вот как ныне, с этим пониманием, разговаривать с Росиной, Натан не знал.

Он оделся, уже без прежней настроенности на визит, просто чтобы не ходить голым. Сел за стол, уронив голову на руки. И всё думал, думал, искал хоть какие-то аргументы, чтобы собраться с силами и пойти сейчас к Росине… Почувствовал свербеж на спине и сбоку — сразу в нескольких местах. Сбоку почесал, на спине не достал. Уж не вши ли это? Скинул сорочку, хорошо, что белая, начал привычно, как в тюрьме свыкся, осматривать ее, особенно придирчиво на швах. Вроде ничего нет. Но как только надел, свербение повторилось.

И Натан понял, что таким, завшивленным, возможно, одеждой, и уж точно умственно, он никак не может идти к Росине. Нужен карантин и, видимо, довольно долгий…

Глава 28,

последняя, в которой наши герои расставляют все точки над «і», светло поминая тех, кто в сей истории не выжил

Горлис встряхнул головой, будто освобождаясь от тяжелых мыслей и воспоминаний. Впрочем, и новые мысли были ненамного легче. Натан посмотрел на другой крест, рядом с Мартиным. Доски, из которых он сбит, были светлее — сразу видно, что позже поставили. И надпись: «Архипъ Ласточкинъ. 1771–1818».

— Степко, а как ее муж умер? И когда? Ты знаешь?

— Знаю, — сказал Степан, наливая варенухи. — Добре знаю за него. Потому как это у порта было. Я там как раз с братом работал, помогал — заказов много. Архипа этого нашли утром того дня, когда тебя выпустили. С обрыва сорвался. Или сам прыгнул. Или помог кто.

— Так это мне еще повезло. Ежели б меня на день раньше выпустили или он на день позже помер, так меня б еще и в этом обвинить могли?

— Могли б, особливо якби Вязьмитенов посодействовал. Но от этого Архипа вином густо несло. Говорят, после ее смерти пил совсем сильно, с утра еще как-то свои воинские обязанности выполнял, а как стемнеет и по глуху ніч — до усрачу… Ну, давай, что ли, и его помянем. Какой бы ни был, а всё же живая вечная душа.

Натан опрокинул рюмку. И подумал, что никогда не видел этого человека, давшего фамилию Марфе-Марте. Каким он был, чем жил, что думал? Почему так бил супружницу? И от чего умер столь быстро после ее гибели? Может, вправду любил, хоть и относился так жестоко, несправедливо. Или просто без ее призора совсем колесо со стержня съехало, оттого и сверзился с обрыва… Выходит, он был старше жены на 20 лет. Что за история там? Почему она, такая умница да красавица, за него вышла? Или, может, насильно отдали… Никто теперь не скажет, не объяснит…

Вспомнилось, Марта говорила, что, выпивши, муж вел себя, как в городе, отданном на разграбление. А сколько ему было в 1790 году? Девятнадцать? Может, участвовал в знаменитой измаильской резне. Говорят, славные суворовцы после штурма там немало позверствовали. Боевой и мародерский путь Архипа Ласточкина можно установить через военное ведомство. Но нужно ли?..

— Что задумался, Танелю?

— Да так, Степко, вспоминаю, что было.

— И я теж. Ныне, когда мы с тобой знаем всё главное, и про дрібниці разобраться хочется.

— Хочется.

— Помнишь, ми дивувалися, как после твоей с Дрымовым поездки на хутор наше расследование тормозить начали. Гадаешь, это всё Шпурцман?

— Да. Но не только.

— А хто ще? Вязьмитенов?

— Конечно. Его это дело со многих сторон касалось. Изначально — чтобы родственнику Абросимову бед не было ни в одесских застройках, ни в обустройстве порто-франко. Когда ж нашлась дворянская одежда, появилась возможность подшить это в папочку об охране государя императора накануне его приезда. Ну и полячишек разных ущучить.

— Да уж, ляхов они не любят. Но как думаешь, дело это они вместе гальмували, слаженно чи каждый отдельно? Ты там, в канцеляриях, лучше за меня знаешься.

— Думаю, и так и так было. Шпурцман отвечал за подготовку доклада по части военного ведомства к приезду Александра I. В ланжероновских канцеляриях эта часть доклада должна была стать самой главной…

— Отако! А что ж они теперь делать станут?

— Собрали всех аврально. Пишут что-то… Но не думаю, что хорошо получится. Так я вернусь — к рассуждениям.

— Ага.

— Вязьмитенов же отвечал за безопасность августейшей особы, попутно решая финансовые дела шурина. Со Шпурцманом он общался во время совещаний. И видимо, там у них в какой-то момент сложился хороший контакт, сотрудничество. Потом, когда мы пошли в расследовании в правильном направлении, Шпурцман начал через Вязьмитенова аккуратно дело притормаживать.

— А мог Вязьмитенов догадываться за то, что помогает убийце?

— Нет. Точно нет. Он не стал бы так рисковать. Зачем ему это?!

— Так зачем же тормозил? Чи он такой дурень?

— Не столько даже дурень, сколько своеобразно мыслящий тип. Канцелярский. Особистский. Для коего неважно, что было, что в действительности происходит. Для него важно только, как это будет подано! Для Вязьмитенова дело потеряло смысл, когда стало ясно, что это не угрожает особе императора и негоции Абросимова. Разве что оставался интерес полякам насолить. Но то уж так — из любви к искусству. Тут всё понятно. Мне, признаться, с Дрымовым куда интереснее. Насколько он в сии дела посвящен был?

— Да ему что! Начальство приказало — он сделал…

— Постой, Степко, я тебе как-то рассказывал, как у Афанасия икона чудесно серебром прирастала?

— Так.

— Я, кажется, понял, с каких доходов!

— Цiкаво. И с каких?

— Одна порция серебра, благодаря Стефании, другая — Ставраки. Они от Дрымова получали информацию о произошедшем. Больше не от кого. Вот, стервец, получается, похищения меня — на его совести.

— Ну, он же не мог знать об их планах, приторговывая тем, что имеет — своими полицейскими сведениями. Это ж его обычный товар.

— Получается, что для дела Афанасия проще купить, а меня — похитить. Потом у него на руках деньги, а у меня на голове — шишки.

— Саме так. И после того самому Дрымову всякое сокрытие было на пользу, чтобы меньше о его служебных провинностях думали.

— Вот же стервец!

— Танелю, ну, такой он. Ты ж и сам его знаешь. Афанасий наш, Сосипатрович, человек не так чтобы хороший, но… приличный. Насколько се возможно для русского полицейского. Ты когда в тюрьме был, я с ним общался. Он защищал тебя, как мог. И не только потому, что такова позиция одесской управы благочиния, «полимейстерства», как ты говоришь, но и от себя лично тоже.

— Тем более что я… что мы ему карьеру делать помогаем… Послушай, а что ж он при таком хорошем отношении меня из тюрьмы не вывел? Сам завел, сам бы и вывел.

— А вот чего! Чтоб оставалось ощущение отстраненности. Вязьмитенов-то из Одессы никуда не уехал.

— Да, ты прав, должно быть… Еще вспомнилось. А что то за железки были, которые он вроде как нашел на хуторе, но так и не показал. Как думаешь?

— Нагадай-ка, что он за них говорил, когда показать и рассказать про них отказывался.

— Ну-у-у, сказал, что, мол, обыкновенные фурнитурные, или даже фурнитурно-скобяные товары.

— Цікаво… Фурнитурные, а также фурнитурно-скобяные… И это всё с хутора, который для нас прикрыли по приказу военного ведомства… Разное может быть. Но мне сдается, что это были армейские пуговицы. Знаю, офицеры в отставке часто их себе оставляют, когда не могут весь мундир возить или когда с кем-то обмениваются на память — по-дружески.

— Ну, пуговицы — это фурнитура. А «скобяные» отчего?

— Чорт його зна… Может, еще какой замочек армейский.

— Но ведь Гологордовский служил в армии Герцогства Варшавского. И чиновник по особым поручениям счастлив был бы от такой находки — поляков лишний раз замазать.

— То так. А вдруг там были не польские пуговицы, а русские военного образца (скажем, Гологордовский со Шпурцманом обменялся)? Вот тогда Вязьмитенов мог решить прикрыть такую находку.

— Точно! Тем более, ежели он перед тем советовался с военным чиновником, тем же Шпурцманом. Да, очень похоже… Меня еще беспокоит — как Шпурцман мог оказаться незамеченным во дворце Понятинских, на половине Стефании, в ее укромных комнатах? Ведь Понятинские, обое, жили в Одессе довольно нелюдимо, мало с кем общаясь.

— Коханець, полюбовник?

— Не исключено. Pani — женщина своевольная, свободная. Шпурцман с его петербургско-курляндским лоском вполне мог ей понравиться, — сказал Натан, слегка смущаясь от того, что вспомнил быстрый, с интересом, взгляд Стефании, брошенный, как ему показалось, и на него самого.

— Ото не знаю, — усмехнулся Степан. — Не хлопского разума дело. Хоча… Ты ж говорил, Шпурцман был в русской армии Сиверса, которая в Галичину вторгалась.

— Да… Постой, а когда я пересказывал тебе наше последнее общение с ним, о «даме» не упоминал?

— Не-а.

— Значит, тогда из головы выпрыгнуло. А сейчас вспомнилось. Шпурцман говорил, что в Кракове сначала Ежи спас его, а потом он — Гологордовского, причем уже не одного, а вместе с какой-то дамою.

— Тобто с какой-то pani. Если то была Понятинская, то, значит, они со Шпурцманом давно знакомы. И в Одессе также могли поддерживать отношения, с участием Гологордовского или даже без него.

— Странно как-то. А что же Марцин Понятинский мне об этом не сообщил, давая информацию для расследования.

— Танелю, мы ж с тобой с самого начала заметили странности Понятинских.

— Да, ты прав. Может, они скрытные не только для других, но и меж собою. К тому же для патриотических поляков общение с русским офицером, тем более тесное, дружеское, не говоря уж о большем, для женщины, после такой войны — дело довольно стыдное.

— Отож.

— Кстати, об отношениях разных. Как там свадьба у Осипа и Луци?

— Та ніяк!

— Не понял.

— Они-то давно о венчании сговаривались. А священник церкви нашей, не будь дурнем, запит послал на Полтавщину, откуда Осип родом.

— И что же?

— А те, що Осип наш жонатый, венчанный.

— Однако!

— Ага. И четверых детишек с женою бросил.

— Так его задержали? — спросил Натан, поеживаясь от воспоминания об одесской тюремной камере.

— Втік!

— Куда?

— Хтозна. Чи в Крим до татар, чи за Буджак до турків. От такий в нас наречений. Но чует мое сердце, мы с ним еще увидимся. Ну, такий він вже швидкий… О, Танелю! А что там с нашим заработком от пана Марцина?

Натану как-то очень не понравился такой быстрый переход от афериста и многоженца Осипа к нему, к их общим делам. Он посмотрел на приятеля, уж не подозревает ли тот его в утаивании денег? Но нет, вроде бы Кочубей выглядел совершенно спокойно и смотрел на него расслабленно.

— Ну, Степко, ты ж сам работаешь с магазинами Понятинского, возишь зерно от них. И должен знать, что он сейчас в отлучке.

— Та знаю. Но, думал, может, он кому поручение дал, заяву какую оставил?

— Кому? Своим гайдукам, что ли? Суммой в тридцать тысяч пан Марцин только сам рапоряжаться будет.

— Ага. То я дурню спросил, согласный. Просто отсоединяться хочу с нашего хутора. Рядом место хорошее, только заброшенное. Кто-то с России приехал, что-то начал, да с непривычки кинул. И недорого. Боюсь, как бы не перехватили.

— Понимаю. Но что делать. Ждем.

Натан уж не стал говорить о своих планах — дом обустроить, расширить, сделав двускатным, да еще с мансардой с отдельным входом. Там можно будет несколько доходных комнат держать. Это не только ради денег, но и для безопасности. Горлис понимал, что в крайнем случае его никто и ничто не защитит. Но всё же когда рядом есть живые души — как-то спокойнее. Что его самого будет не так просто, как теперь, похищать или убивать.

— Ждем… — смиренно повторил Степан.

— А чего отсоединяться-то? Ты жениться, что ли, собрался? — спросил Натан, осененный догадкой.

— Та то таке, — уклончиво ответил товарищ.

И по подчеркнуто равнодушному голосу Кочубея Горлис понял, что попал в самую точку.

— Вместо Осипа, что ли?..

Степан неопределенно покачал головой.

— Уж не на Луце ли?

— От чого нема, так того точно нема, — усмехнулся Кочубей. — По Луцьке другой казак сохнет. Правда, она еще и по этому не всё выплакала…

Оставив пустые разговоры, Натан вдруг признался:

— Так вот вышло, Степко… У меня ж сегодня праздник, а мысли только грустные.

— Что за праздник?

— День рождения.

— Вродини? Вітаю, друже! Щиро!

— Да что там, — махнул рукой Натан. — Не сейчас… По чарке твоей выпьем — и довольно будет…

Опрокинули и подъели принесенное. Остатошные капли варенухи вылили на могилы Марфы да Архипа Ласточкиных, «в головах». На выходе из кладбища ополоснули руки, поочередно сливая друг другу из кувшина. И когда уж пожимали руку на прощание, Степан артистично хлопнул себя по лбу:

— Ой, Танелю, геть чисто забувся спитати.

— Да-да, что?

— Так как там дела в Бильбао?

И оба посмеялись. Да еще обменялись последним слухами, будоражившими Одессу щодо тайны Натанова происхождения. Что вызвало новый приступ смеха.

Так кончилось «Дело дворянина из Рыбных лавок» и возвращалась обычная повседневная жизнь.

Послесловие

Натан Горлис. Одесса. Европа

Что же случилось потом?..

Вернувшись в Одессу, Марцин Понятинский честно выплатил 30 тысяч. На сей раз он принимал Натана в своем кабинете — мужском. С дорогим оружием, развешанным на стенах, с семейными, хорошо выполненными портретами рода Понятинских. Но каково же было радостное удивление Горлиса, когда он увидел на одной из полок… игрушки Лютюка, сделанные из лесного коряжного дерева и кованого металла. Их было три: совсем простая, но обаятельная — коник на колесиках; романтическая птица с раскрывающимися крыльями и третья, самая сложная, с механическими хитростями — изгибающийся во все стороны дракон. Лошадка была с попоной, связанной мамой Лией. Бусинки — глаза птицы, — а также изящная шапочка были сделаны ею же. И лишь дракон был прекрасен сам по себе, без всяких приукрашательств.

Получив расчет, Натан объяснил, почему ему дороги сии игрушки и попросил продать одну из них, коника. Пан Марцин, привыкший, что его коллекция меняется лишь в одну сторону, даже рассмеялся от неожиданности. А потом начал торговаться, надо сказать, довольно умело — сказывался опыт многолетней продажи хлеба через Одессу. Сошлись на полутора тысячах рублей — за простенькую деревянную лошадку с металлическими вставками и вязаной попоной! Лишь после того как ударили по рукам и Натан уже начал отсчитывать деньги, Марцин величественным жестом прекратил сей процесс. И сказал, что просит пана еврея принять коника в подарок — в память о родителях, а также благословенных краях, где проходило их детство…

Степан из своей доли тут же, как и хотел, выкупил соседний заброшенный хутор Молдаванской слободы и начал его обустраивать. Дело пошло быстро. Конечно же, Васыль с Ярыной помогали, но не только они. Приехали работать также отец и брат Тимош с женой, поручив малых детей деду Мыколе, оставшемуся на хозяйстве в Усатовом. Ну и людей еще наняли, благо, строительный сезон только начинался…

Другая история, что Степан так и не женился. Натан не стал расспрашивать приятеля, по какой причине. Впрочем, у него и своих забот хватало. Он всё настраивался на объяснение с Росиной. Но так и не решился. А потом уж поздно стало. Договорившись обо всем с антрепренером, она разорвала контракт и на попутном корабле вернулась в свои края, а это, как оказалось, было Королевство Обеих Сицилий, Неаполь. Случилось сие ровно через неделю после того, как Натан вышел из тюрьмы (и снова четверг!). Горлис понял так, что семь дней были максимальным сроком, отведенным ему на откровенный разговор. А может, всё это он надумал, и она уехала независимо от его прихода с признаниями или не прихода. Фина же осталась…

Визит Императора Александра I в Одессу действительно стал большим событием. Горлис, бывший свидетелем сего во многих местах, с нетерпением ждал нескольких акций, касавшихся его, а также дела, им расследовавшегося. Перво-наперво — что будет со знаменитым отчетом, который перед приездом денно и нощно строчили все подразделения канцелярии, особливо военное ведомство? Итог же оказался крайне неожиданным…

Встречая императора, генерал-губернатор, умаянный множеством дел и забот, не однажды проявлял свою знаменитую и не раз выручавшую его рассеянность. Так, однажды, оставив Его Величество в кабинете за работой, он закрыл дверь на ключ снаружи. Когда же Ланжерону указали на оную ошибку, он, хлопнув себя по лбу, тут же вернулся в кабинет, дабы испросить прощения. На что добрейший Александр лишь милостиво улыбнулся. Когда же настал день и час вручить Его Величеству долгожданный отчет о состоянии дел в крае, Ланжерон вдруг побледнел и начал суетливо осматривать рабочее бюро и стол. После чего чистосердечно признался, что по захлопотанности не может припомнить, куда именно положил готовившийся задолго и многими доклад. Император тут уж не только улыбнулся, но добродушно рассмеялся и, дружески обняв своего верного генерала, прибавил, что бог с ним, с отчетом, он и так, своими глазами видит цветущее состояние дел в Одессе и иных новоприобретенных землях Империи.

А вот подряд на обустройство линии порто-франко всё же переделили — поровну между Абросимовым и Ставраки. Говорят, немаловажную роль в этом сыграло злодейское поведение близкого к Аракчееву чиновника в Одесской военной канцелярии Генриха Шпурцмана. А также благородное поведение городских деятелей, близких к графу Каподистрии.

Горлис, наскоро залечив сердечные раны и имея всего лишь три привычные работы в двух консульствах и одной канцелярии, принялся за достройку дома. Поскольку строительные работы шли и у Кочубея, то они заказывали все будівельне оптом, отчего выходило дешевле (особенно камень — у Андрея и Тимоша Кочубеев).

Натан также имел больше времени, дабы написать письма родственникам. Сестра Ирэн из Вены вскоре прислал ему автограф Новалиса — для Фогеля (трата денег, пожалуй, бессмысленная, но Натан убедил себя, что австрийский чиновник может быть полезен в будущем). Австрийские родственники и наследники Гологордовского, получив из Австрийского консульства в Одессе тщательно подобранные и юридически заверенные документы о гибели Ежи, долго удивлялись приписке, сделанной на отдельном маленьком листочке: «Примите мои глубокие соболезнования! И с общей любовью к Новалису… Ваш Пауль Фогель».

Сразу после отъезда императора, уже в середине мая 1818-го, снова начались волнения среди бужских казаков, и далее переводимых в статус военных поселенцев. Видимо, казаки ждали от всемилостейшего монарха благоприятного для себя решения, но ошиблись. Впрочем, мудрые российские власти были уже готовы к этому, имея в резерве надежный запас верных частей, пушек и сабель, дабы не дать разрастись мятежу так же буйно, как годом ранее.

После открытия в 1819 году черты порто-франко — от Сухого лимана до Куяльницких лиманов и далее — быстро выяснилось, сколь чрезмерно она длинна, неловка и потому неудобна для охраны. Но 300 тысяч рублей, потраченных на нее (и еще непонятно куда, точнее — даже слишком понятно, куда уплывших), было уже не вернуть. Особенно не любили сию порто-франковскую линию усатовские казаки, ведь она отделила Усатовские хутора от Нерубайских. А церковь, как мы помним, у казаков была общая, и как раз в Нерубайском. Теперь же, чтобы посетить ее хотя бы в святое воскресенье, казакам приходилось ехать на таможню и, лишь пройдя ее, отправляться в Нерубайское. А потом так же — обратно. На все недовольные запросы одесское чиновничество с доброй улыбкой отвечало русскою присказкой, мол, «для бешеной собаки семь верст не крюк». Тогда усатовцы начали понемногу острить шабли… Ой нет-нет, не те пошли времена — начали собирать кошт на новую церковь, в своем уж селе…

Горлис в строительстве своего опыта не имел. Поэтому ему были очень важны подсказки Кочубея при достройке и обустройстве дома. Захотелось отблагодарить приятеля. И Натан нашел для Степана оригинальный, как ему показалось, подарок, имевший много смыслов. Это была только-только изданная поэма Джорджа Гордона Байрона Mazepа».

— Мазепа?.. Той самий? — спросил Кочубей, получив презент.

— Тот самый, — ответил Горлис.

— От шкодá, языка не знаю, — сказал Степан. — По татарски-турецки разумею, молдаванский, греческий, болгарский понимаю, сербский — само собой. А вот тут — нет, зась.

— Ну, не скажи, — усмехнулся Натан.

И открыл несчастливую тринадцатую главу байроновой поэмы. А в ней едва заметно отчеркнул ногтем две строчки: At the same time upheave and whelm; Dying, to feel the same again. А в них внутри the same дважды подчеркнул:

— Вот, Степко, твое любимое выражение.

Степан недоверчиво всмотрелся в книжку и поднял удивленные глаза:

— «Те саме»?

— Да. В одном случае говорится, про «то же самое время», в другом — о чувствовании «того же самого».

— Цікаво…

Сказав сие, Степан открыл книгу на последней странице, потом на первой.

— Дуже цікаво! В начале — «полтавский день», «шведы», «фортуна», «слава-глория», «триумф царя». А в конце «Днепр-Борисфен», «турецкая банка», «гетман», «Карл». И вправду — многое сходу понятно.

— Там в середине — самое интересное. Старый гетман рассказывает молодому королю историю жестокой казни, произведенной с ним же в молодости. Мазепу тогда привязали голого к спине дикого коня и пустили так в степь…

— Та що ж тут жестокого? — удивился Степан. — Это милосердная забава. Тут, в степи, наших иначе казнили. На веревке — да ЗА конем, его стегнувши. Или попозже, сейчас уже, шпицрутенами, 12 тысяч ударов.

Натан вздрогнул, представивши сказанное. И пожурил Кочубея:

— Ну, Степко, то безжалостная жизнь. А тут великая поэзия. Аллегория переменчивости судьбы. Знаешь… Вот достроимся, будет время, я тебе перескажу главное. А то — сам учи. Ты и так уж знаешь на сём языке кое-что, сходное с латынью и молдаванским, с греческим…

Степан обещал подумать. Подарок взял с нескрываемой радостью и даже гордостью, сразу же завернул его в чистую тряпицу, дабы не замарать чем-то…

В начале весны 1819 года в колонии одесских немцев, в особенности в кругу баденцев, произошло некоторое потрясение от новости с их родины. В городе Мангейме, накануне прошумевшем после изобретения и патентирования Laufmaschine[52], был убит драматург и полемист консервативных взглядов Август фон Коцебу. Патриотический студент-романтик, его казнивший, Карл Занд, посчитал писателя автором «Записки о нынешнем положении Германии», направленной против университетских свобод. В действительности же автором сего доклада был русский дипломат, протеже графа Каподистрии — Александр Стурдза. Человек, прекрасно известный в Одессе, чей отец — Скарлат Стурдза, тот самый, что при России недолго побыл управителем Бессарабской области; а мать — сестра того самого несчастного Димитрия Морузи, казненного султаном после Бухарестского мира. Обсуждалась эта новость и в одесских канцеляриях, поскольку Коцебу имел прорусские взгляды, долго работал в Остзейском крае, а сын его, Отто Коцебу (родившийся в Ревеле), стал русским мореплавателем.

Натан, возможно, и не обратил бы на сию новость большого внимания, ежели б не одна деталь. Карл Занд, напрашиваясь на аудиенцию к будущей жертве, на вопрос, как доложить, представился курляндцем и назвался Генрихом из Митавы. То есть — сказал ровно то же, что и Шпурцман, придя к своей предполагаемой жертве, Горлису. В Мангейме Коцебу был заколот ножом. На Гаваньской же улице острие нашло сердце пришедшего…

Такой набор совпадений, довольно очевидных, произвел большое и несколько неожиданное впечатление на Натана. Светлое, несмотря на трагизм произошедшего. Он, едва ли не ежедневно читающий новости со всего света, со всех океанов, можно сказать, в них купающийся, вдруг ощутил какое-то удивительное чувство единения всего со всем. И привязанности, теми или иными концами, всего происходящего с Одессой, где приключилось ему жить.

Тут-то Натан и вспомнил, что отписался только своим родственникам, а о друзьях и благодетелях непростительно забыл. И тогда вновь сел за письма, тем более ему было что рассказать и за что благодарить. Прежде всего Горлис обратился к Шалле с нечастою просьбой разрешить добавить небольшой листик в переписку того с де Ришелье. В сём кратком письме Натан еще раз поблагодарил герцога за давнюю протекцию, сжато рассказал о своих успехах и выразил восхищение достижениями Армана-Эммануэля дю Плесси де Ришелье в сложном деле избавления Франции от разорительных оккупационных войск европейской коалиции и ея возвращения в круг великих держав Европы. Правда, Натан бы сам не подумал о таком письме, кабы не новость, пришедшая в начале 1819 года. Французская Палата депутатов проголосовала за выделение герцогу де Ришелье 50 тысяч франков ренты — в качестве национальной награды за труды. И дело не в деньгах (хотя они, безусловно, тоже чрезвычайно важны), радостно было от признания заслуг сего великого деятеля, с коим Натану повезло соприкоснуться.

Ну а далее написал двум ближайшим друзьям, старшему да ровеснику. За год история о дворянине из Рыбных рядов подсохла, провялилась и сама просилась на бумагу. Как не поделиться рассказом о раскрытым деле с наставником Видоком, при этом Натан очень старался не выглядеть слишком хвастливо, что, впрочем, не вполне удавалось. Пересказ истории затянулся на несколько писем. Видок же по прочтении в итоговом ответе был лапидарен: Bon travail! Un bon étudiant[53]. Ну, разве что, дабы письмо не было совсем куцым, вложил в конверт, не без доли хвастовства, вырезку из газеты о том, что Людовик XVIII простил ему все преступления, совершенные до 1811 года. А заодно — открытку с нотами и словами модной парижской песенки шансонье Дебро Fanfan la Tulipe. Почитав текст, Натан понял, почему Фанфан Тюльпан так лег на душу старшему товарищу — герой песни был похож на Видока, только юного и изрядно приукрашенного. Да и мелодия оказалась славной, запоминающейся — хоть Фине дари по одесской традиции. (Но это, как вы понимаете, не более чем сарказм. Каждый раз, случайно увидав где-то Натана, Фина, красивая, как новый флаг Северо-Американских Соединенных Штатов, с презрением смотрела мимо него, сквозь него. От этого становилось горько, думалось: «Как там Росина?» После чего, по странной логической связи событий и мыслей, всегда появлялся свежий венок на могиле Марты.)

Тот же криминальный сюжет Горлис изложил в ином, более игривом, школярско-студентском духе и Другу-Бальсса. В ответных письмах приятель, без нескольких месяцев бакалавр, легким слогом и с тяжелым сердцем описывал, как ему осточертел коллеж права и работа писцом у нотариуса (при этом скорая, с июня, карьера нотариуса его тоже нисколько не радовала). Также Друг-Бальсса признавался: письма Рауля-Натана из Одессы окончательно убедили в решении, что и ему «нужно делать вермишель», только на писательском поприще, и уже даже есть задумка романа, родившаяся из их переписки. Отдельно приятель испросил разрешения использовать имя и образ Стефании. На что Натан с легким сердцем согласился, попросив только изменить фамилию. «Отлично, Рауль-Натан! — возрадовался Друг-Бальсса, — дебютный роман покатился как колесо с горы[54]…» Так что пусть Горлис и впредь рассказывает в письмах о разных увлекательных жизненных сюжетах, ежели они еще будут.

«Будут! — ответил Горлис, — У нас теперь тут порто-франко. А это, поверь мне, очень забавно. Не заскучаешь».

И вот уж в этом случае следующее письмо оказалось также лаконичным. В нем Друг-Бальсса, оставив студиозусное прозвище, подписался полным именем с дворянской фамилией, придуманной и официально закрепленной его отцом. Как казалось Натану, ранее Бальсса несколько стеснялся этого, опасаясь, что сие не вполне соответствует его провинциальной и отчасти крестьянской внешности. Теперь же, видимо, окончательно освоившись в Париже и обретя внутреннюю уверенность, Друг-Бальсса, бакалавр права и писатель романов, гордо ответил:

Bien! J’attends.

Honoré de Balzac[55].

«Что ж, — отвечал наш герой, — откровенностью за откровенность: ведь и я не Рауль-Натан, а просто Натан. Не больше. Но и не меньше: Натан Горлис!»

Так, оставив школярские прозвища, они попрощались с юностью. Впрочем, без сожаления, ибо впереди была молодость.

Примечания

1

Название Сюрте (франц. Sûreté — безопасность) имела особая бригада парижской полиции, созданная бывшим преступником Эженом Франсуа Видоком в 1811 году.

2

Звезда танца (итал.).

3

Милая (итал.).

4

В европейских языках название восточно-европейской рутенской земли Галиция-Галичина и испанской провинции Галисия пишется и читается одинаково или очень похоже, что порой приводит к путанице.

5

Дословно — апрельская рыба (итал.). В переносном смысле — День шутки, День дурака.

6

Возлюбленной (итал).

7

Сокровище (итал.).

8

Новалис — литературный псевдоним Фридриха фон Харденберга (1772–1801) — немецкого мыслителя, поэта и прозаика Йенского романтизма, в чьем творчестве ярко выражено романтическое миросозерцание.

9

Порто-франко — историческое название свободных таможенных зон, преимущественно в портах. В XIX в. в течение 40 лет Одесса была выделена из общей таможенной территории Российского государства, и в ее зоне товары разрешалось не только выгружать, хранить, но и переупаковывать и перерабатывать без всяких пошлин и ограничений, пока они не вывозились из этой зоны внутрь России.

10

Сейчас — Хаджибейский лиман.

11

Сейчас — просто Куяльницкий лиман.

12

Гольдшмидгассе, Аллея Ювелиров — улица в историческом центре Вены.

13

«Простодушный, правдивая история, извлеченная из рукописей отца Кенеля» (1767) — философская повесть Вольтера.

14

Здесь: разговор по поводу Горлиса (франц.).

15

Старое название города Вентспилс, порт в Латвии.

16

Ныне Елгава, город в Латвии, в 1578–1795 годах — столица Курляндского герцогства.

17

«Двенадцать спящих дев» — старинная повесть в двух балладах русского поэта Василия Жуковского. Первая часть написана в 1810 году, вторая — в 1814–1817 годах.

18

Дословно: «Работа не может ждать, потому что время — капитал… как Париж — столица Франции» (франц.). Каламбур, построенный на том, что по-французски «столица» и «капитал» похожи по написанию и произношению.

19

От латинского — «слуга», «раб». Крепостной человек, зависимый от сеньора. Во французском и английском языках используется однокоренное слово serf.

20

Люди высокого происхождения. От латинского — «благородный».

21

La Cenerentola, ossia La bontà in trionfo — комическая опера в двух актах, написанная Джоаккино Россини на волне успеха «Севильского цирюльника». Премьера состоялась в начале 1817 года в Риме.

22

Кашрут — еврейские законы об употреблении пищи.

23

Согласно законам иудаизма, когда еврейский ребенок достигает совершеннолетия (как правило, 13 лет для мальчиков и 12 — для девочек), он становится ответственным за свои поступки. В связи с этим проводится обряд бар-мицвы (для мальчиков) и бат-мицвы (для девочек).

24

Кадиш — еврейская молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению.

25

Обоснованное мнение (лат.).

26

Речь (пол.).

27

Проклятье! (Франц.)

28

Господин (греч.).

29

Буршеншафт — студенческое братство (община) в германских университетах.

30

«Генрих фон Офтердинген» — роман Новалиса, состоящий из прозаических и поэтических фрагментов. Сам автор называл его «апофеозом поэзии». Опубликован посмертно в 1802 году.

31

Пути певца — труды без счета,

Он платье о терновник рвет,

Проходит реки и болота,

И помощь — кто ему пошлет?

Здесь и далее — перевод Василия Гиппиуса.

32

Всё безнадежней, бесприютней

Певца усталая мольба.

Еще не расстается с лютней,

Но тяжела ему борьба.

33

Я в песнях сотворил им небо.

В молитве их найду ль ответ.

34

Определение «макабрический» происходит от франц. macabre — погребальный, мрачный.

35

«Тридцать батогов. Всем! Раненому — половину» (пол.).

36

Карт-бланш (франц.) — неограниченные полномочия, полная свобода действий, предоставляемая кому-либо от имени доверителя.

37

Арес — в древнегреческой мифологии бог войны, символизирующий её жестокую, кровожадную сторону, в отличие от Афины Паллады, «отвечавшей» за воинский интеллект и стратегию.

38

Капер — лицо, занимающееся морским разбоем или же нападающее на суда неприятельской страны с ведома и разрешения правительства противоборствующей державы.

39

Год без лета (франц.).

40

«Отче наш» (лат.) — основная молитва в христианской традиции разных конфессий.

41

«Радуйся, Мария» (лат.) — христианская молитва, прославляющая Пресвятую Деву Марию.

42

«Уэверли, или Шестьдесят лет назад» (англ. Waverley; or Tis Sixty Years Since) — исторический роман, изданный анонимно в 1814 году и ставший чрезвычайно популярным. Считается одним из ключевых произведений в становлении европейской литературы Нового времени. Вальтер Скотт еще какое-то время издавал свою прозу анонимно, подписывая ее — «Автор Уэверли».

43

Ландвер, ландштурм — резервисты, войсковые формирования второй и третьей очередей призыва в германских государствах, начиная с Австрии и Пруссии.

44

Жан-Батист Жюль Бернадот (1763–1844) — наполеоновский военачальник, маршал (1804–1810). С 1810 года — шведский кронпринц. С 1818-го — король унии Швеции (под именем Карл XIV Юхан) и Норвегии (как Карл III Юхан), основатель шведской династии Бернадотов, дожившей до сего времени.

45

«Франкенштейн, или Современный Прометей» — эпистолярный роман Мэри Шелли, анонимно опубликованный в 1818 году.

46

Персонаж романа Шелли (1792–1822), рассказывающий историю Франкенштейна и созданного им монстра в письмах сестре. Внимание российского читателя роман привлек еще и потому, что в нем Уолтон отправляется на Северный полюс через Россию. Открывается книга письмом из Петербурга, второе письмо — из Архангельска.

47

Пляска смерти (франц.).

48

Бискайский выпердыш (нем.).

49

Рукопашный бой, драка (нем.).

50

Из оды «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния» М. В. Ломоносова.

51

Некоторые одесские историки и литературоведы считают именно этот диалог началом того, что позже стали звать «одесским языком». Так что можете, на всякий случай, запомнить этот день и место: Молдаванка, на полдороге между Архангело-Михайловской церковью и Кладбищем. 1 (13) апреля 1818 года.

52

Ранняя форма современного велосипеда.

53

Хорошая работа! И хороший ученик (франц.).

54

Sténie ou les erreurs philosophiques / «Стени, или Ошибки философские» — дебютный бальзаковский роман в письмах, писался в 1819–1821 годах, но остался незаконченным и при жизни автора не печатался. Главная героиня романа — Стефани де Формасанд, краткое имя — Стени.

55

Отлично! Я жду. Оноре де Бальзак (франц.).

Content

Олег Кудрин
Дворянин из Рыбных лавок. Одесса-1818

Предисловие

Часть I «Бастард» дюка де Ришелье, или «Как дела в Бильбао?»

Глава 1, в каковой мы узнаем, какую роль в обустройстве нашего героя в Одессе сыграла юная августейшая особа и более зрелый казацкий потомок

Глава 2, а в ней домовладелец Горлис становится героем одесских сплетен и фантазий и празднует со своею amore «апрельскую рыбу»

Глава 3, в которой наш герой вместе с полицейским переходит к осмотру… засоленного мертвеца и лавки, где случилось убивство

Глава 4, в коей мы знакомимся с Французским да цесарским консульствами, а такоже канцелярией генерал-губернатора Ланжерона

Глава 5, в каковой Натан вводит в курс расследования сначала друга казака, а потом чиновника по особым поручениям

I. Натан Горлис. Судьба Броды. Начало

Часть II Тайны хутора на Средних Фонтанах и кресла на сто тысяч

Глава 6, в коей наши герои все вместе хоронят травленую селедку, отбиваясь от приблуд, да по дороге любуются Чумацким шляхом

Глава 7, в которой мы знакомимся с домом героя, близкими ему людьми и видим, как он важно продвинул расследование

Глава 8, в коей Натан с приятелем полицейским находит жилище несчастного убитого под странною вывеской Inconstant

Глава 9, а в ней Горлис, помолившись да поев борща с таранью, разбирает с другом Кочубеем загадочные обрывки несгоревших бумаг

Глава 10, в каковой наш герой после театра ужинает с любимой танцовщицей, ея сестрой меццо-сопрано да узнаёт кое-что важное

II. Натан Горлис. Судьба Броды. Продолжение

Часть III Кое-что об этических сложностях приглашений в гости в Одессе

Глава 11, в каковой Натан да Степан разгадывают загадки, а потом Горлис еще и за жизнь бьется

Глава 12, в коей наш герой выслушивает указания чиновника Вязьмитенова да вдруг внезапно похищаем неизвестными

Глава 13, а в ней Горлис, будучи в гостях у греческого купца Ставраки, оказывается в неловкой ситуации, но находит выход

Глава 14, в которой Натан узнает много важного, к примеру, что означает прозвище главаря одесской преступности Спиро

Глава 15 с увлекательным рассказом о том, как может помочь следствию знание философической поэзии германца Новалиса

III. Натан Горлис. Судьба Броды — Вильно — Мемель — Гавр

Часть IV О внезапностях разного рода в жизни, смерти и в любви

Глава 16, в коей новость об отставном императоре доходит до Одессы и, кто бы мог подумать, оказывается весьма важной для Горлиса

Глава 17, страшная, поскольку наш герой становится свидетелем убийства и едва-едва не оказывается еще одной жертвою

Глава 18, в каковой Натан неожиданно раскрывает мелкий административный проступок, имеющий, однако, большое значение

Глава 19, начавшаяся ожидаемо, заканчивается неожиданно для всех героев и, кажется, даже для самого автора

Глава 20, в которой Горлис и Кочубей узнают на тайной встрече о «воине», а также об опасностях дружбы

IV. Натан Горлис. Судьба Париж

Часть V Всякой вещи найдется своя надобность, всякой загадке — ответ

Глава 21, счастливая, поскольку в ней Натан понимает, что всякие важности были рядом, да он их не узнал, а теперь развидел

Глава 22, в коей наш герой после храма и отпевания бродит по базару да готовится к решающему умственному штурму

Глава 23, в каковой Натан и Степан понимают, что знают в расследуемом деле уже почти всё… кроме главного

Глава 24, в которой Горлис пытается найти разгадку на кладбище, а находит отдохновение и умиротворение дома

Глава 25, а в ней мы узнаем, как правильно возвращать долги, хранить бумаги и где лучше держать оружие

V. Натан Горлис. Судьба Париж — Марсель

Часть VI От сумы и тюрьмы не зарекайся, а имей сто друзей

Глава 26, в каковой Натан понимает, что настало время искать помощи у частного пристава, полицейского Дрымова

Глава 27, в коей Горлис получает бесценный жизненный опыт нахождения в тюрьме и мысленно обижается на Эжена Видока

Глава 28, последняя, в которой наши герои расставляют все точки над «і», светло поминая тех, кто в сей истории не выжил

Послесловие Натан Горлис. Одесса. Европа

Примечания