Екатерина Франк

Под флагом цвета крови и свободы

Пролог

Стоял чудесный солнечный вечер, после одуряюще жаркого дня казавшийся неожиданным подарком, по меньшей мере, самого Господа Всемогущего – редкое и оттого особенно ценное явление здесь, на побережье Карибского моря. Даже бывалые моряки, много лет заходившие в этот порт и в принципе не слишком расположенные к восторженному созерцанию красот природы, подолгу отрывались от своих дел, морщась и жмурясь, глядели на золотое небо и пылающее под ним ослепительно яркое море. Затем встряхивали волосами, произносили тоскливо и мечтательно: «Эх…» – и снова возвращались к своим обязанностям: напоследок проверяли снасти, перетаскивали на палубу тюки с товарами и продовольствием, жадно посматривая на уютно примостившиеся в трюме бочки с мутноватым обжигающим ромом – пить на самом судне с давних пор пиратам строго запрещалось, а Тортуга, при всем своем благополучии, была именно пиратским портом.

Однако молодую девушку с необычайно суровым и серьезным, хотя и совсем юным, свежим и красивым лицом, только что сошедшую на берег, это, похоже, нисколько не волновало. Едва корабль причалил, она сразу же хладнокровно вручила капитану небольшой позвякивающий мешочек, – плату за свое пребывание на судне – забросила за спину сумку с немногочисленными пожитками, махнула рукой команде и мгновенно растворилась в толпе. Впрочем, возникни у кого-нибудь из особо любопытных матросов желание проследить за ней, он нашел бы, что эти ее действия как раз были наименее странными.

Девушку, вопреки элементарным правилам приличия и соображениям ее личной безопасности, никто не встречал – ни отец, ни брат, ни жених, ни посланный кем-то из них слуга. Более того, отойдя подальше от пристани, она не поспешила сразу же покинуть порт, полный посторонних мужчин, а наоборот, пошла более медленным шагом, часто останавливаясь и оглядываясь вокруг, как человек, приехавший в когда-то хорошо знакомые места после долгого отсутствия. Иногда она подолгу застывала, глядя на какой-то неприметный кабачок или крохотный прилавок торговца сушеной рыбой и фруктами, и ее непроницаемые черные глаза наполнялись слезами. Пару раз девушку окликали, но она с прежним равнодушным видом проходила мимо, даже не опуская руки на рукоять заткнутого ею за пояс пистолета и лишь в особо редких случаях удостаивая желающих познакомиться парой крепких выражений на смеси испанского и английского.

Набродившись вдоволь, она зашла в уже облюбованный ею больше часа назад, когда только начинало смеркаться, портовый трактир, довольно чистый и просторный, по большей части посещаемый теми, кто имел возможность расплатиться деньгами, а не снятой с себя одеждой или оружием. Внимательно оглядев зал, она сразу же подошла к одному из слуг, разносившему тарелки с закусками, и по–волчьи усмехнулась:

– Все еще работаешь, Дик? Не рассчитали тебя до сих пор за ту историю?

– Сеньорита Эрнеста! – ахнул тот, выкатив налитые кровью глаза. – Разрази меня гром, как же это? Чем… чем могу служить?..

– Ром. Только ром, – негромко ответила девушка, зорко оглядывая толпу полупьяных посетителей трактира. – Вон за тот стол возле окна. И, ради Бога, избавь меня от лишних соболезнований, я их уже наслушалась более чем достаточно. Лучше скажи, кто вон те двое, что так увлеченно спорят о создании собственной команды?

Время тянулось медленно и тягостно, словно бы с неохотой: одни посетители с сожалением платили за выпивку и уходили, другие усаживались на их места, делали те же заказы, жадно и вдумчиво глотали обжигающий горло ром, спорили между собой, травили байки и громко рассказывали непристойные анекдоты, а наиболее трезвые даже порывались доказать достоверность своих рассказов силой – впрочем, их почти сразу же выводили на задний двор их же товарищи: никому не хотелось лишиться заслуженного отдыха по вине излишне вспыльчивых приятелей. Девушка, удобно устроившаяся за пустым столиком у окна, сидела тихо, пила небольшими глотками ром, закусывая хлебом с копченой рыбой, извлеченными из сумки, и пристально глядела на двух заинтересовавших ее молодых пиратов, продолжавших жарко спорить – теперь уже о положениях идеального корабельного устава.

– Говорю тебе, Ченси, – горячился один из них, рыжеволосый широкоплечий великан, в пылу спора хватаясь уже за вторую бутылку – впрочем, его хмель словно бы и не брал вовсе: загорелое, с крупными чертами, густо усыпанное веснушками, хотя и довольно добродушное лицо его даже не раскраснелось, – нельзя допускать самоволок на судне, но ради этого не пускать ребят на стоянках в порт? Да они через месяц от нас сбегут, хоть ты их озолоти! На борту пить не дам, понимаю, но это – уволь. Тебе самому им в глаза после такого смотреть не совестно будет?

– А ты хочешь потом несколько дней их отлавливать по всем местным забегаловкам, оставив на корабле точно таких же пьяниц в надежде, что они, проспавшись, не отправятся за ними, и все придется начинать заново? Просто гениальная идея, как и все, что ты придумываешь, Билл! – сквозь зубы огрызался его собеседник, до странного непохожий на него – невысокий, смуглый, одетый заметно более опрятно и аккуратно, выглядевший скорее испанцем или итальянцем, нежели англичанином. В отличие от своего шумного товарища, он ни разу за весь разговор не повысил голоса, но иногда появлявшийся в его темных глазах какой-то диковатый блеск сразу же давал понять, что этот человек куда более опасен, чем мог показаться на первый взгляд.

– Хватит уже цепляться к словам! Я говорю, что с такой дисциплиной команда от нас сбежит через месяц…

– С тем, что ты предлагаешь, команда сопьется еще раньше! Сделаем дело – пусть хоть год из запоя не выходят, а до того не позволю, даже если для этого мне придется запирать их в кубрике на стоянках!

– И как долго ты рассчитываешь продержаться в капитанах с таким подходом? Эй, ты, мерзавец, тебе же ясно сказали, чтобы отвязался и шел куда подальше, что-то непонятно?! – неожиданно взревел он, поднимаясь с места и в два широченных шага оказываясь лицом к лицу с пытавшимся пристроиться за столиком у окна и едва стоящим на ногах оборванцем с початой бутылью в руках. Впрочем, тот, как бы ни был пьян, мгновенно оценил свои возможности в предстоящей драке и поспешил ретироваться обратно к своим товарищам, встретившим его дружным хохотом.

– Спасибо, но не стоило так волноваться. От него не было бы особенных проблем, – негромко проговорила девушка, старательно не глядя на своего неожиданного заступника. Тот, нисколько не смутившись, перегнулся через стол и нахмурился:

– Да ты же совсем еще ребенок! Тебе хоть лет пятнадцать-то есть?

– Есть, – сквозь зубы процедила она, отодвигаясь так, чтобы лицо ее оказалось скрыто тенью. – Вам-то какое дело?

– Да ты не бойся, я не за этим… ну, словом, не бойся меня, – поспешил успокоить ее Билл. Поймав возмущенно–насмешливый взгляд девушки, смутился окончательно и наугад буркнул: – У тебя родители-то хоть есть?

– Неужели вам действительно это интересно?

– Да нет, просто не знаю, как незаметно узнать твое имя, – согласно усмехнулся он, усаживаясь рядом. – Больно уж ты колючая.

В глазах девушки неожиданно блеснули озорные искорки:

– Эрнеста. Меня зовут Эрнеста.

– Угу. Эрнеста, значит. А я Билл, – пожал плечами великан, осторожно пожимая ее узкую темную ладонь своей лапищей. – Вот что, Эрнеста, перебирайся-ка ты к нам за столик. Не бойся, мы… не обидим.

– Я и не боюсь, – спокойно ответила она, не двигаясь с места. – С удовольствием воспользуюсь вашим предложением, но сперва хотелось бы узнать: эта ваша идея создания своей команды со своим уставом – просто пьяный бред или нечто более серьезное?

– Хотелось бы – значит, узнаете, – неожиданно раздался сухо–решительный голос из–за спины Билла. Его недавний собеседник, не дожидаясь приглашения, уселся на свободный табурет, положил локти на стол и посоветовал: – Желаете достоверной информации – лучше спрашивайте у меня.

– Это точно, он у нас голова, – поддержал Билл, размашисто обнимая его за плечи. Тот поморщился, но отодвигаться не стал:

– Так вот. Идея насчет корабля, команды и устава – вещь серьезная. Лично я не собираюсь всю жизнь ходить в простых матросах, как, полагаю, и любой сколько-нибудь неглупый человек, решивший связать себя с морем. Вы, я так понимаю, решили заранее застолбить себе место в команде?

– Пока нет. Я ничего не знаю о ваших планах, кроме того, что вы обсуждаете их за кружкой самого дешевого пойла в одном из самых дешевых местных заведений.

– Имеете что-нибудь против? – нахмурился мужчина.

– О нет, нисколько. Заведение, может, и дешевое, но выпивка здесь вполне сносная. Значит, вы умеете выбирать и не переплачивать за свои запросы, а это дорогого стоит. Но мне, как и вам, не слишком близки россказни про истину в вине, поэтому, если хотите продолжить наш разговор, мы не будем больше ничего заказывать. Согласны?

– Более чем. Так что вы хотели бы узнать?

– Для начала – ваши имена. Свое я вам уже назвала, теперь ваша очередь.

– С удовольствием. Я – Винченсо Алигьери, его зовут Билл Катлер. А вы… – мужчина сделал многозначительную паузу, настороженно постукивая костяшками пальцев по столу. Его собеседница сощурилась:

– Ваш план по железной дисциплине в команде хорош, но трудновыполним. Хотите, чтобы вас слушали – необходимо подкрепить свои слова чем-то более материальным. Как минимум, необходим собственный корабль. Плавать под чужим флагом невыгодно и годится лишь для тех, у кого в кармане совсем пусто.

– Допустим. На этот счет мы с Биллом позаботились, думаю, судно у нас будет в ближайшее время. А каков будет ваш вклад? Если хотите работать с нами, ваше предложение должно быть не менее заманчивым, чем наше.

Девушка гордо раздула ноздри, отчего выражение ее лица мгновенно приобрело какое-то хищное, опасно–решительное выражение:

– Мало достать добычу, еще требуется ее перепродать, на чем чаще всего и попадаются новички вроде вас. Нужно знать, к кому и с каким товаром идти, какую цену требовать, на сколько соглашаться, в чью торговлю лучше не соваться вовсе, а где можно и погреть руки… Скажите, вы ведь об этом и не задумывались?

– А вы, очевидно, все это прекрасно знаете, сеньорита Эрнеста? – глаза мужчины загорелись совершенно волчьим, сладострастно–жадным блеском, его пальцы судорожно вцепились в ободранную столешницу.

– Верно. Меня зовут Эрнеста Морено, я дочь покойного капитана Антонио Морено. Все связи моего отца, торговые и военные, теперь принадлежат мне; так что, надеюсь, вы понимаете, о чем идет речь, – четко и спокойно ответила девушка, положив локти на стол. Черные глаза ее смеялись над ошеломленным видом сидящих перед ней мужчин. – Полагаю, такое предложение вас устраивает, капитан Алигьери. Обсудим остальные условия?

Глава I. Вынужденное спасение

Полуденное солнце палило чуть сильнее обыкновенного, однако в остальном – и в попутном ветре, позволившем разогнать скорость до шести с половиной узлов, и в отсутствии встречного течения, и даже в поведении заметно приободрившейся после выхода из недавнего мертвого штиля команды – все было настолько идеально, что капитан Джек Рэдфорд не мог стереть с лица довольной усмешки. С самого утра он сам, отпустив рулевого, стоял за штурвалом и с гордостью любовался своим судном.

К пиратскому делу, которым он и его люди зарабатывали себе на жизнь, к своим тридцати годам Джек привык более чем полностью и совершенно его не стыдился: работать по найму за гроши на каком-нибудь неуклюжем и забитом всяким хламом торговом судне представлялось ему значительно более унизительным занятием. Вообще его удивляла жадность купцов, готовых ради того, чтобы взять с собой побольше товаров, пренебречь безопасностью как собственной, так и команды, выгрузив с корабля все пушки, и заставить своих матросов жить, словно скот, в единственном крохотном трюмном отсеке. О, Джек ни разу за свое более чем десятилетнее пребывание капитаном не допускал подобного: «Попутный ветер», его горячо любимый бриг, необыкновенно стремительный и легкий даже для английского судна, всегда был полностью вооружен, вымыт и вычищен едва ли не до блеска, красуясь исправно менявшимися раз в полгода оснасткой и парусами. За отсутствием на нем плотника Джек ежедневно сам обходил свое сокровище и давал боцману Макферсону указания относительно того, где следует заново просмолить днище или укрепить начинающие расходиться доски во избежание течи. Заходил он и в кубрик, где жили матросы, всегда первым замечая, что кому-то следует поменять гамак, а кому-то – выдавать в ближайшие дни дополнительную порцию лимонного сока. Изо всех сил капитан Рэдфорд заботился о благополучии своих людей, зная, что их преданность может помочь ему там, где не помогут ни угрозы, ни сладкие посулы, ни самая суровая необходимость в беспрекословном подчинении капитану. Однако он был всего лишь человек, не лишенный своих слабостей, и относиться одинаково ко всем членам его команды было выше его сил.

– Господин подполковник! По–вашему, этот участок квартердека можно назвать чистым? – смакуя каждое слово, почти ласково спросил он. Выражение глухой, бессильной ярости в чужих глазах приносило просто неимоверное удовольствие – почти такое же, как от захвата какой-нибудь торговой шхуны, до самых бортов набитой ждущими перепродажи на теневых рынках Тортуги товарами. – Извольте немедленно все переделать, а для большей практики сегодня вместо обеда вымойте полы на камбузе – мистер Хоу давно жалуется, что не успевает и готовить, и убираться один. Верно, мистер Макферсон? – прибавил он; старый боцман, хорошо усвоивший правила этой игры, воодушевленно закивал.

Подполковник Эдвард Дойли – бывший подполковник, удовлетворенно поправил себя Джек – находился на «Попутном ветре» уже больше четырех месяцев, и то, что он до сих пор не попытался сбежать или покончить с собой, одновременно злило и раззадоривало пирата. Злило – потому что он подозревал, что причиной такого смирения было вовсе не упрямство и гордость, а простое равнодушие ко всему, кроме очередной порции рома, благословенного напитка для пиратов и страшного яда, стоившего блестящему молодому офицеру службы, карьеры и будущего. Раззадоривало же – потому что капитан слишком хорошо запомнил высокомерие и холодную ненависть ко всему, выходящему за рамки закона, руководствуясь которыми, тогда еще подполковник Дойли едва не повесил его прошлым летом. Те события он надолго сохранил в своей памяти и потому был несказанно удивлен, спустя всего полгода узнав того же офицера в одетом чуть ли не в лохмотья пьянице–забулдыге, согласном наняться к нему на судно. В матросской работе он кое–что смыслил – как Джек слышал, даже в молодости был юнгой на одном из военных кораблей британского флота – но явно многое забыл, а восстанавливать былые навыки совершенно не собирался. Впрочем, помогать ему в этом тоже желающих не было – все отлично видели отношение капитана к новому члену их команды. О, Джек слышал, слышал немало о несчастной любви, якобы превратившей успешного и необычайно быстро поднимавшегося по служебной лестнице офицера в горького пьяницу, но все эти россказни вместо жалости вызывали у него лишь злорадное презрение.

– Смотри, куда идешь, Неудачник! – раздался резкий окрик одного из матросов: кажется, Эдвард случайно выплеснул воду из тяжелого ведра на его рубашку и жилет. Дойли, негромко пробормотав что-то, попытался пройти мимо, но оскорбленный схватил его за грудки:

– Эй, я с тобой говорю!

– Сэр, пожалуйста, не надо! – поспешно прозвучал приятный юношеский голос, заставивший Джека вздрогнуть: слишком хорошо он знал его обладателя. – Мистер Уайт, лучше снимите мокрые вещи – сейчас повесим вон на ту веревку, и через час уже высохнет. А пока, если хотите, я дам вам свою рубашку…

Генри Фокс, славный и добрый парень, за проведенные на его корабле полгода ставший любимцем команды за легкий характер и умение ладить с кем угодно, смешно путающий названия парусов и снастей, с трудом понимающий ту смесь морских терминов и фраз на самых разных языках, которой пользовались в разговоре его товарищи – Рэдфорд знал, что порой слишком многое позволяет ему, но не мог остановиться. Из всех членов команды лишь Генри не боялся его гнева и совершенно искренне заступался за презираемого остальными Эдди–Неудачника, получая в ответ лишь полные плохо скрытой злости взгляды от самого Дойли и мягкие выговоры со стороны капитана.

На сей раз Эдвард, похоже, даже не обратил внимания на своего заступника: как только Уайт отпустил его и начал раздеваться, он вновь прижал к груди ведро и двинулся дальше – перемывать злосчастный участок палубы. Нисколько не обидевшийся Генри перехватил промокшие вещи и отправился прямо в противоположную сторону, будто ничего и не случилось. Джек, почувствовав закипающую в его душе жгучую злость, поспешил отвернуться.

Даже удивительно сытный и вкусный для привыкших к самой простой и грубой пище матросов обед: свежие сухари из чистого ржаного хлеба, горячее варево из картофеля, брюквы и свежего черепашьего мяса – Джек, как ни старался, не мог отучить матросов во время рейдов воздерживаться от добычи столь любимых ими «зеленых консервов» – подкрепленный хорошей кружкой разбавленного водой, сахаром и лимонным соком, не избавил капитана от его тягостных раздумий. Дело, конечно, было не в чрезмерной доброте Генри или в присутствии на корабле ненавистного Дойли, наконец, признавался себе Рэдфорд, после трапезы в очередной раз запираясь в своей каюте и обреченно глядя на расстеленную на столе с самого утра ненавистную карту.

Сам Джек навигатором был весьма посредственным, картографию знал преимущественно теоретически, лишь немного разбираясь в астрономии и в многочисленных таблицах, с помощью которых можно было после долгих и муторных манипуляций примерно вычислить расположение корабля в данный момент – но и эти знания он приобрел скорее от нерегулярной периодической практики, чем вследствие серьезного обучения. Хороших штурманов среди пиратов всегда было немного – еще бы, такие и честным путем могут жить в свое удовольствие!

На «Попутном ветре» штурманы обычно не задерживались: кого-то не удовлетворяла его доля, кто-то не сходился характерами с самим капитаном. Надежда появилась после прихода Томаса Эрроу, толкового и покладистого здоровяка, подходившего во всех отношениях, но месяц назад сгинул и он, во время абордажа зачем-то бросившись на выручку товарищам и получив заряд картечи в спину. Конечно, он должен был знать, что главная его обязанность во время боя – отсиживаться в трюме и по возможности помогать судовому доктору; поэтому Рэдфорд не слишком жалел бы о его потере, не будь она связана с еще одним серьезным затруднением: им снова требовался штурман, а до тех пор, пока он не появится, приходилось обходиться тем, что есть. В данном случае – более чем скромными знаниями и умениями капитана.

Без малейшего намека на стук дверь приоткрылась и в образовавшуюся щель просунулась темноволосая кудрявая голова Генри:

– Можно?

– Можно, можно, – усмехнулся Джек, сворачивая ненавистную карту, всю испещренную разнообразными карандашными росчерками и пометками, сделанными в процессе вычислений. Вслед за юношей в дверь протиснулся хмурый и недовольный Макферсон, которому он приветливо улыбнулся и снова посмотрел на Генри с веселыми искрами в глазах:

– В чем на сей раз ты провинился?

– В невыполнении вашего прямого приказа, капитан, – в темных глазах юноши сверкнуло довольно редкое при его покладистом характере выражение затравленного упрямства. Джек поднял бровь:

– Даже так? Интересно, и каким же образом?

– Отдав половину своего обеда нашему… кхм, господину бывшему подполковнику, – проворчал Макферсон, недовольно поглядывая на них обоих: ему и самому не слишком нравилась навязанная Рэдфордом игра, но, в отличие от Генри, он привык в точности выполнять указания начальства. – Капитан, вы ведь сами распорядились, чтобы…

– Совершенно верно, мистер Макферсон, – с трудом сохраняя невозмутимый вид, кивнул Джек. – Я с ним серьезно поговорю. Что-нибудь еще?

Слава Богу, ничего более значительного у слишком серьезно относившегося к своим обязанностям старого боцмана не произошло, и Джек с облегчением собственноручно захлопнул за ним дверь, после чего на пару секунд прижался к ней лбом в приступе беззвучного смеха и, приняв строгий вид, обернулся к по–прежнему неподвижно стоявшему у стола Генри.

– Это несправедливо, – тихо и необыкновенно серьезно проговорил тот. Веселье как рукой сняло – Джек шагнул к нему и привычно обнял за плечи:

– Я же уже говорил тебе, что твоя доброта ничем не поможет. Знаешь, что этот Дойли сейчас думает о тебе? То, что ты унизил его своей помощью, и только. – Юноша упрямо молчал, не поднимая на него глаз. – Чего ты добиваешься? Я очень, очень рад, что ты присоединился к нам и смог найти общий язык с командой, но ты ведь не думаешь, будто этого достаточно, чтобы стать пиратом?

– Не думаю. Просто мне казалось, что надо помогать своим товарищам, как ты сам и говорил, – по–прежнему тихо отозвался Генри. Рэдфорд закатил было глаза, но тотчас припомнил, что действительно сказал это пару недель назад в приступе чрезмерной разговорчивости, уже не раз и не два подводившей его в жизни. Мысленно ругнувшись, он попытался придумать какое-нибудь достойное объяснение своим словам, но, не найдя его, честно сказал именно то, что думал:

– Так если бы товарищам. А то – этому Дойли, будь он неладен…

***

То, что матросы пиратского корабля никогда не примут его как своего товарища, Эдвард понимал с самого начала. Понимал – но сперва ему это было просто все равно, а потом… впрочем, потом тоже. Безразличие ко всему вообще было необыкновенно полезно: стало легко и просто выполнять самую черную и грязную работу, вне очереди выстаивать полную ночную вахту по четыре и пять раз за неделю, а потом, пошатываясь от усталости, заваливаться спать в засаленный, пропахший солью и потом гамак, не слушая насмешливых или оскорбительных окриков. Эдди–Неудачник – обидное, но верное прозвище на редкость быстро приклеилось к нему, и спустя месяц он начал отзываться на него, будто на родное имя.

Пол камбуза, набранный из кое-как обструганных досок – видимо, первоначально здесь был один из трюмовых отсеков, пока пираты, по своему обычаю, не перекроили весь корабль так, как им пришлось по душе – был неимоверно грязным и жирным, и Эдвард с отвращением думал, что после едва ли получится дочиста отмыть руки. Мерзкое сало забивалось под ногти, пальцы щедро усеивали крупные и мелкие занозы – о, теперь он прекрасно понимал то злорадство, с которым Джек отправил его сюда… Отвратительнее всего было громкое чавканье кока, наблюдавшего за его работой тоже наверняка с издевательской ухмылкой – Макферсон в своем рвении заявил, что и ужина сегодня «господин подполковник» может не дожидаться. Оставались лишь поспешно сунутые ему Генри и теперь припрятанные за пазухой два сухаря – остальное, то, что Дойли не успел сразу убрать туда же, заметивший все боцман поспешил забрать. Сперва Эдварду и самому неимоверно хотелось швырнуть эту подачку в лицо наглому юнцу, но желание есть пересилило гордость, а теперь, отчаянно презирая себя, он все же не мог дождаться момента, когда удастся спуститься в темный трюм и там уничтожить, наконец, заветные сухари.

– Эй, ты долго там собрался возиться? Заканчивай давай, мне еще ужин на всю вашу братию готовить, – недовольно окрикнул его уже покончивший со своей трапезой кок. Эдвард стиснул мокрую тряпку побелевшими пальцами и хрипло ответил:

– Одну минуту, мистер Хоу.

– То-то же. Добро бы хоть мыл как следует, а то… – проворчал тот, гремя посудой. Смягчившись, порылся в одном из ящиков, стоявших у стены, и протянул Эдварду кусок вяленого черепашьего мяса: – На вот, держи. Опять, небось, без ужина останешься ведь…

– Благодарю, – с отвращением к самому себе принимая новую подачку, кивнул Дойли. Ее он, завернув в вытертый и потерявший всякий вид носовой платок, сразу же отправил за пазуху, к сухарям: во второй раз Макферсон вполне мог и отправить его в карцер, куда уже пару раз побывавшему там человеку совершенно точно не захотелось бы.

Слава Богу, на этот раз боцман ничего не заметил – или просто сделал вид, что не заметил: в сущности, он вовсе не ненавидел Эдварда и никогда не стремился как-то намеренно ухудшить его положение – разве что по прямому приказу капитана. Стоило бывшему офицеру опрокинуть за борт ведро с грязной водой и зачерпнуть свежей, как Макферсон без долгих речей отправил его в помощь Дэнни, Питеру и Эйбу – матросам, проверявшим припасы, вынесенные из нижнего грузового отсека, где разглядеть их качество при слабом свете фонаря не представлялось возможным.

Эдварду, разумеется, досталась самая тяжелая и неприятная работа – таскать мешки с уже осмотренными продуктами обратно вниз – но он уже не только свыкся с таким положением вещей, но и втайне радовался ему. В трюме он оставался хотя бы ненадолго один и получал возможность сделать то, о чем в последние месяцы думал практически все время, пока был трезв.

В одной из облюбованных им бочек с крепким, ничем не разбавленным ромом Дойли заранее просверлил отверстие, которое заткнул куском пробки, получив возможность почти незаметно наслаждаться заветным напитком в любой удобный момент.

Огненная жидкость восхитительно обожгла язык и небо, знакомой терпкой горечью коснулась горла, но Эдвард, всхлипнув, с трудом заставил себя отстраниться: нельзя, чтобы матросы почувствовали запах рома. Сперва… сперва отнести все мешки. Или нет, просто отпивать каждый раз по глотку… сегодня у него снова ночная подвахта, там можно будет и поесть, а сейчас – ром!

– Эй, Неудачник, где пропадал? Держи, не растряси – мешок больно хлипкий! – предупредил его Питер, наиболее дружелюбно к нему настроенный матрос из той самой троицы, стоило Эдварду, слегка пошатываясь от усталости и выпитого на голодный желудок, подняться наверх по скрипучей лестнице. Кажется, тайком от этих людей урвать немного рома будет несложно; и обрадованный этой мыслью Дойли почти бегом вновь отправился вниз.

Относя последние мешки, он уже был уверен, что его никто не хватится, так что удастся попировать вволю: те трое, сходу направившись в кубрик отдыхать, даже не заметили его отсутствия. Теперь, рассмотрев забракованные припасы, которые следовало уничтожить в первую очередь, начиная с сегодняшнего ужина: отвратительно пахнувшую солонину, кишевший личинками горох, бочку рома, имевшего странный и неприятный вкус – Эдвард был даже рад своему наказанию, избавившему его от необходимости их поедания.

Пить тайком из общей бочки было для него неимоверно сладостно вовсе не из–за блаженного состояния опьянения: ром сильно горчил и обжигал горло, хотя и снимал уже с месяц привязавшееся на трезвую голову ощущение тупой тяжести в затылке. Впервые почувствовав такое, Эдвард даже испугался и сгоряча зарекся пить, но потом страх почти сразу же прошел, а отвратительный вонючий корабль – то, с чего он когда-то начинал и к чему в итоге вернулся – никуда не делся, и казалось бессмысленным пытаться стать лучше, когда вокруг все равно ничего от этого не изменилось и не изменится… И тогда он начал пить снова – в глубине души радуясь мелкой и подлой радостью оттого, что может хоть как-то отомстить всем остальным: издевавшимся над ним матросам, Джеку, даже не пытавшемуся скрыть свою ненависть к нему, когда-то отчаянно завидовавшим ему другим офицерам – богатые и знатные, знали ли они, что, получив когда-то первое серьезное повышение, он вовсе не радовался ему, а лихорадочно размышлял о том, где взять денег на офицерский патент?

Тогда все обошлось, необходимую сумму он смог собрать, заняв денег у всех старых знакомых – и после еще полтора года, соблюдая строжайшую экономию, по частям отдавал их – и работал, трудился что есть силы, стремясь к своему заветному идеалу…

Мэри Фостер была дочерью одного из влиятельнейших людей на Бермудских островах, несколько раз назначавшегося временным губернатором сэра Джосиаса Фостера – но даже будь ее отец одним из сотен переселенцев из Старой Англии, отправившихся в Новый Свет в поисках лучшей жизни, Эдвард все равно никогда не смог бы выбросить из памяти ее светлый и незабываемый образ. Было в этой девушке то, что сразу отличало ее от всех прочих женщин, куда более важное, чем яркие голубые глаза, золотистые волосы и не тронутая солнцем фарфоровая кожа: уверенность и удивительное спокойствие, с которыми она шла по жизни, ее бесстрашие, ее необыкновенная душевная сила, щедро даримая всем, кто ее окружал. Тогда еще бывший капитаном Дойли, конечно, понимал, что ему ни за что не стать мужем подобной девушки – да он и сам не посмел бы о таком задумываться, не имея возможности дать ей все, что она пожелала бы.

Он был уверен, что пройдет три, четыре месяца – и Мэри непременно выйдет замуж; но спустя год Эдвард получил звание майора, а мистер Фостер даже не заговаривал о свадьбе дочери. Конечно, ему некуда было торопиться: Мэри едва минуло шестнадцать, она вполне могла радовать дом отца своим присутствием еще несколько лет – но Эдвард отчаянно спешил, боясь, что кто-нибудь опередит его. И раньше крайне ревностно относившийся к своим обязанностям – как все люди, многого добившиеся лишь своим трудом, он был честолюбив и в глубине души всегда мечтал о карьере в Лондоне – он вовсе с головой ушел в решение воинских вопросов и всеми правдами и неправдами добился–таки спустя два года звания подполковника и значительной прибавки к жалованью.

Весь мир, казалось, лежал у его ног, когда он, не веря своему счастью, летел в дом теперь уже претендовавшего на должность постоянного губернатора Фостера – и сперва подумал, что попросту сошел с ума, услышав тихий, но решительный ответ девушки:

– Благодарю вас, мистер Дойли. Поверьте, я очень ценю ваши чувства и навсегда останусь вашим преданным другом, но я… Я уже обещана другому.

– Кому?!.. – тогда с трудом выговорил он, слепым безумным взглядом впиваясь в ее прекрасное лицо. Любая другая девушка испугалась бы его в такую минуту, но Мэри лишь упрямо поджала губы, без слов прося его уйти – и Эдвард знал, что за все блага этого мира она не открыла бы ему имени его счастливого соперника.

В тот вечер он впервые в жизни напился по–настоящему.

Последующие месяцы Дойли помнил смутно. Конечно, он чувствовал, что катится в бездну, и искренне удивлялся, почему остальные терпели так долго: и его непрерывные опоздания на службу, и абсолютное равнодушие к делам, и то, что нередко при разговорах как с подчиненными, так и с начальствующими он совершенно перестал сдерживать себя, еще и порой будучи при этом пьян – все это, разумеется, требовало от них какой-то реакции.

Старый полковник Ричардсон, годившийся ему в отцы и всегда искренне радовавшийся его успехам – по слухам, он прежде очень хотел иметь сына, но в его доме росли и хорошели только шесть дочерей–погодок – долго мялся, не зная, как начать. Он был одним из тех, у кого Эдвард когда-то брал в долг, чтобы получить офицерский патент, и очень хорошо знал, что тот живет на одно лишь жалованье; но непрерывно поступавшие к нему жалобы невозможно было долее игнорировать. Наконец Дойли поднял на него сумрачный взгляд и глухо произнес:

– Я подам в отставку, сэр. Не утруждайте себя, – и вышел, забыв на столе шляпу.

… От выпитого рома уже изрядно кружилась голова, съеденные сухари и мясо оставили после себя приятное ощущение сытости, а сам Эдвард растянулся прямо на составленных в углу бочках, решив немного подремать перед своей вахтой, когда откуда-то сверху сквозь все перегородки послышался негромкий звук, скорее похожий на хлопок – но то в глубине корабля, а на наверху он должен был быть значительно отчетливее…

Так и оказалось: с верхней палубы сразу же раздалось несколько возбужденных, говоривших наперебой голосов, и число их тотчас начало увеличиваться. Дойли, ухватившись за тяжелую голову, словно вознамерившуюся отделиться от тела и пуститься в пляс, со стоном поднялся на ноги и похолодел от ужаса: неужели нападение? Теперь, когда они не готовы, наверняка захвачены врасплох каким-нибудь испанским галеоном–охотником, предназначенным именно для борьбы с пиратами, знающим все их уловки… А он сам еще и пьян настолько, что едва может удержать в руке саблю! Прежде Эдвард не боялся смерти и был уверен, что сможет дать отпор любому противнику, но именно в этот момент он впервые ощутил мерзкий, липкий, лишающий воли и способности ясно мыслить страх лишиться своей действительно бесценной, несмотря на все ее изъяны, жизни.

На палубе и впрямь творилось что-то странное: стоило Эдварду выбраться из трюма, как он сразу же наткнулся в толпе ожесточенного спорящих людей сперва на Джека, с крайне озабоченным видом втолковывавшего что-то Макферсону, затем на Питера, мгновенно отвесившего ему затрещину и возмущенно поинтересовавшегося, где его, Эдварда, носит, но ответить ничего толком не успел. Рулевой Фрэнк Морган, дюжий широкоплечий человек лет сорока пяти, вечно хмурый и имеющий привычку брать на себя боцманские обязанности по так называемым «обучению» и «воспитанию» молодых матросов, своей ручищей бесцеремонно сгреб его за шиворот и пояснил:

– Поплывешь с ними: жаль добрых ребят пускать на такое.

– Значит, все–таки… – не то возмущенно, не то испуганно начал было Питер, но Морган, даже не взглянув на него, отрезал:

– Приказ капитана. Бери тех двоих и поторопись, долго вас ждать никто не будет.

В том, что именно и какого черта произошло, Эдвард с грехом пополам разобрался лишь после того, как они четверо, спустив шлюпку на воду, взялись за весла, и хмурый и крайне встревоженный Питер снизошел до скупых объяснений:

– Вон тот островок на горизонте видишь? С него, значит, выстрел и раздался. Может, кто-то помощи просит, а может, все это какая-нибудь засада. Капитан наш не захотел рисковать, поэтому…

– Поэтому послали тех, кого не жалко, – понятливо усмехнулся Эдвард. От нестерпимых жары и духоты у него так раскалывалась голова, что ощущение опасности даже отошло на второй план.

– Эй, ты за себя говори, Неудачник! – задетый за живое, крикнул сидевший на носу Дэнни – самый молодой из них четверых. – Тебе-то, может, уже нечего терять, но я сегодня умирать не собираюсь!

– Притихните оба! Раз уж нас приговорили, придется выкручиваться самим, – проворчал Эйб, уже пожилой и самый опытный среди них, запойный пьяница и картежник, благодаря чему и оставался в свои сорок лет простым матросом и вдобавок имел нелестную репутацию человека, которому нельзя верить. Однако теперь Питер с нескрываемой надеждой смотрел на него:

– И как мы будем это делать?

– Будто ты сам не понимаешь, – буркнул Эйб, прищуренными красноватыми глазами разглядывая голубоватый силуэт крошечного островка впереди. – Причаливать не станем, пройдем так в пятидесяти ярдах от берега, покричим для виду и вернемся. Я прихватил три мушкета – держите наготове, – велел он, заранее раздавая оружие Питеру, Дэнни и самому себе. Эдвард стиснул зубы: у него имелся с собой кремниевый пистолет с запасом в десяток пуль, но ставить остальных в известность об этом теперь было глупо и бессмысленно. Оставалось лишь молча проглотить обиду и продолжать грести.

– Тебе, Неудачник, не даю, а то вдруг спьяну ногу себе прострелишь, – хрипло рассмеялся Эйб, вновь берясь за весло. Питер и Дэнни поддержали его дружным хохотом.

Дойли молчал, гребя все сильнее и ожесточеннее, так, что шлюпку, несмотря на течение, все равно постоянно заворачивало на правый, противоположный борт. Солнце слепило глаза, мучительно хотелось выпить – уже не рома или вина, а простой пресной воды, которая на корабле была куда ценнее любого алкоголя – к тому же голова с каждой минутой принималась болеть все сильнее, жгучим раскаленным обручем обнимая лоб и впиваясь в виски, добираясь, казалось, до самого черепа. Эдварду было уже совершенно все равно, куда они гребут и что их ждет, и он даже не поднимал слезящихся глаз на издевательски сверкающую морскую гладь, надеясь лишь, что через какое-то время его товарищи скажут, что можно разворачивать шлюпку и отправляться обратно на корабль.

На корабль, где снова будет грязная, тяжелая работа, любопытные взгляды остальных: и сколько ты еще продержишься, гордый Эдвард Дойли, бывший офицер бывшего короля и нынешнего правительства? Недостойный даже того, чтобы просто зваться хорошим матросом, знающим свое дело – в какую ночь вместо ночной вахты, самими пиратами названной «собачьей», ты проберешься в трюм и там потихоньку удавишься, перед тем напоследок еще раз приложившись к краденому рому? Ибо даже им, пиратам, отлично известно, что трезвым ты ни за что не осмелишься свести счеты со своей жалкой жизнью, потерявшей цену и для тебя самого…

– Эй, ты оглох, что ли? Влево заворачивай, говорю! – с силой пихнув его в спину, зло выкрикнул Дэнни. Эдвард вскинул на него пустой, отрешенный взгляд:

– Я слышу. Вдоль берега пойдем?

– Даже подзорной трубы для нас пожалели. Не видно ни черта, не здесь будь он помянут, – пожаловался Эйб Питеру, словно не заметив ни оплошности Эдварда, ни выходки Дэнни.

– Вот уж действительно… И ближе не подобраться, тут уж они сами нас достать могут, – зло отозвался тот, щурясь на потемневшую полосу берега и приобретшие очертания макушки пальм, возвышавшихся на высоте добрых двадцати футов над песком.

– Едва ли. Для выстрела из ружья или мушкетона расстояние слишком велико, устанавливать пушки на этом острове – нецелесообразно, а корабль мы бы уже заметили, – глухо прошептал Эдвард, без особого интереса разглядывая бившиеся о борт шлюпки гребни волн.

– Тебя забыть спросили, – недовольно хмыкнул Питер, вновь пересаживаясь на корму. – Дэнни, у тебя глаза молодые, всяко лучше наших с Эйбом – глянь, есть там кто?

– Глядел уже, – отозвался юноша, с заметным волнением запустив пальцы в свои длинные светлые волосы, свившиеся в такой узел, что без помощи ножниц распутать его невозможно было бы при всем желании. – Нет там никого, подозрительно это. Лучше бы уйти по–хорошему, пока еще…

– Что ты заладил: «нет» да «нет»? Сигнал-то ведь кто-то подал? – возмутился Питер. – Гляди еще раз, я говорю!

– А может, это и не сигнал вовсе был? Может, это у нас самих в трюме что-нибудь взорвалось? Вон, Неудачник там лазил, он, небось, и…

– Ну, ты ври, да не завирайся! Что же, капитан с боцманом не сообразили бы, откуда звук идет? – вмешался старый Эйб. – У меня, брат, и у самого на такие вещи слух наметанный. С острова стреляли, как пить дать.

Дэнни со злостью взглянул на него и предположил:

– Может, сигнал был и с острова, но вы же не знаете, кто его подал? Я слышал, в этих водах и вовсе, – голос его упал до низкого шепота, глаза наполнились суеверным страхом, – людям оттого мерещатся всякие странности, что тут нечистая сила водится. Подманивает вот так любопытных, а потом целыми кораблями и утаскивает к себе на дно…

– Ты еще про «Летучий Голландец» скажи! Ишь, знаток какой выискался, – с досадой оборвал его Питер, снова поворачиваясь лицом к островку. Но тотчас его загорелое лицо смертельно побледнело, на губах замерли не успевшие сорваться слова – с неприкрытым ужасом он протянул руку, указывая пальцем на что-то впереди. Дэнни, тоже взглянув туда, в страхе отшатнулся назад, едва не перевернув шлюпку, рухнул на Эдварда и, вырвав у того из рук весло, выставил его перед собой, как пику.

– Святая матерь Божья, – с не меньшим ужасом прохрипел скорчившийся за спиной Питера Эйб.

Дойли, сидевший позади них и потому видевший меньше всего, в растерянности пытаясь понять, что же столь страшного они увидели. За прошедшие месяцы он успел неплохо разобраться в пиратских обычаях, суевериях и легендах, но все равно не встречал в них образа или персонажа, способного до полусмерти напугать троих взрослых мужчин – и поэтому неизвестная опасность страшила и его тоже.

Сперва он увидел лишь точку, похожую на булавочную головку, то поднимавшуюся на гребне волны, то полностью исчезавшую под водой. Она медленно, но верно приближалась, и вскоре Эдвард разглядел уже темную тень, причудливо изгибавшуюся и короткими, судорожными рывками подбиравшуюся все ближе к шлюпке.

– Да ведь это же человек! – осененный внезапной догадкой, воскликнул он. Остальные со смесью возмущения и удивления оглянулись на него.

– Какой еще человек?! У тебя что, совсем мозги ромом вымыло? – охрипшим голосом выдохнул Дэнни. – Посмотри, разве это похоже на…

– Это тот, кто подал сигнал, – убежденно ответил Дойли. Питер переглянулся с товарищами.

– Вполне возможно, что и так, – с заметным облегчением сказал он в итоге, повернувшись спиной к загадочной фигуре и опять взяв в руки весло. – Но тогда нам тем более надо убираться отсюда.

– Зачем? – растерялся Эдвард.

– Ты что, совсем не соображаешь? – снова встрял Дэнни. – Это же явно засада! А тот человек – просто приманка!

– Или он потерпел крушение либо был оставлен на острове умирать, и ему требуется помощь, – почти неразборчиво, скороговоркой выпалил Дойли, стиснув зубы – сама необходимость с кем-то спорить угнетала его, и больше всего Эдварду хотелось просто замолчать, сесть за весла и отправиться обратно на корабль. Но резкие, совершаемые с явным напряжением последних сил, больше похожие на конвульсии движения незнакомца вызывали у него невольную жалость и отчаянное желание помочь.

– Брось, парень. Не знаешь, так не говори, – по привычке ворчливо, но заметно смягчившись, пробурчал старый Эйб, протягивая ему весло. – Было б все так, сроду он в воду не сунулся, сил не хватило бы: в этакую жару люди без питья и двух дней на ногах не держатся.

Эдвард покорно принял весло, сделал несколько пробных гребков – неизвестный задергался в воде словно бы отчаяннее, пытаясь нагнать начавшую удаляться от него шлюпку. Ему явно не хватало сил на то, чтобы одновременно держаться на плаву и бороться с, как назло, встречным течением, сносившим его назад. Быть может, это и впрямь было мастерски разыгрываемым спектаклем, рассчитанным на то, что люди в лодке сжалятся и решат подойти поближе… В конце концов, пиратам, много лет плававшим в этих водах, лучше известны подобные уловки!

Эдвард снова оглянулся через плечо на темную тень, подумал и с силой швырнул весло на дно шлюпки, под ноги оторопевшим товарищам:

– К черту! Я сам поплыву туда.

Плавал он, благодаря прошлому юнги и последним месяцам усиленной практики, вполне сносно. Эдварду хватило всего пяти или шести минут, чтобы подплыть к неизвестному на расстояние десятка ярдов.

– Кто вы? Вы говорите по–английски? – выкрикнул он. Темная фигура захрипела и пробулькала что-то невнятное: держаться на воде несчастному, похоже, становилось все труднее. Дойли заколебался: еще, чего доброго, решит утащить его за собой на дно, спятив от жары и обезвоживания – но, устыдившись таких мыслей, подплыл ближе. Худая смуглая рука тотчас уцепилась за его плечо.

– В… В–вы… – Голос оказался женский, хотя и страшно сорванный и сиплый. Эдвард, подавив первый инстинкт отшатнуться в сторону, правой рукой торопливо принялся загребать, чтобы удержаться на плаву, а левой поймал незнакомку за подбородок:

– Я хочу вам помочь… – Все привычно–успокаивающие фразы мгновенно вылетели из его головы, когда он разглядел представшее его взору лицо. С запавшими щеками, отчетливо выступающими скулами и дугами бровей, ярко и жутко блестящими глазами, выгоревшей, казалось, почти до угольной черноты кожей – на него было сложно и неприятно смотреть, не выдавая внутреннего содрогания. Охваченный жалостью и отвращением, Эдвард поспешно отвернулся обратно к шлюпке:

– Сюда! Сюда, скорее! Нам нужна помощь! – Собственный голос вдруг показался ему слабым и жалким.

– По… мощь, – хрипло повторила за ним девушка – трудно было в таком состоянии определить ее возраст, но Эдварду показалось, что она лет на пять или шесть моложе его – и вновь с какой-то дикой, обреченной силой впилась ногтями в его плечо. – Е… му.

– Кому? – не понял Дойли. Незнакомка не отвечала, переводя дыхание – воздух со свистом выходил из ее сухого горла и с короткими всхлипами направлялся обратно. – На острове остался кто-то еще?

Шлюпка была уже совсем близко. Эдвард почти без усилия – тело девушки, казалось, не весило совсем ничего – перетащил незнакомку через борт и сам тяжело плюхнулся рядом:

– Воды, воды дайте скорее, она умирает! У кого из вас есть?

Питер, с сомнением посмотрев на него, отстегнул от пояса объемную флягу. Дойли, позабыв о головной боли и намокшей одежде, мерзко облепившей тело, выхватил заветную жидкость, подполз к девушке, перевернул ее на спину, приподнял горячую голову и поднес флягу к судорожно шевелившимся губам. Вниз он старался не смотреть: одного звука жадно втягиваемой сухим горлом воды было достаточно, чтобы его начало мутить.

– Хватит, хватит, – спохватившись, вмешался Эйб. – Нельзя сразу много пить. Бедняжка, сколько же она пробыла на том острове?

– Во… семь… дней, – глухо проговорила девушка. Все еще лежа на спине, она жадно слизала с губ остатки воды, и в ее остановившемся взгляде вдруг появился ужас: – Б… Б–билл… По… мо… гит–те е… му…

– Это ваш товарищ? – сжимая ее слабую горячую руку, спросил Эдвард. Страшные, черные, будто у какого-то огромного насекомого, глаза засверкали:

– Да. О… Он там, на… ост… ро… ве. Я… Пожалуй… по–жа–луй–ста, я… в поряд… ке. Помогите ему!.. – вдруг захрипела она совершенно разборчиво, неимоверным усилием приподнимаясь на локтях и хватаясь за рукав Эдварда. – По… могите!..

– Хорошо, хорошо, мы поможем! Я обещаю, – поспешно прибавил тот, догадавшись, чего от него ждут. Девушка с присвистом выдохнула и снова откинулась на спину, что-то еле слышно бормоча.

– Плохо дело. На остров ее тащить нельзя, она того и гляди концы отдаст, – через плечо озираясь на нее, негромко проговорил Питер.

– Так что же, бросаем того, второго? – с надждой спросил Дэнни.

– Не бросаем, а отвозим его подружку на корабль, все объясняем капитану и возвращаемся. Или лучше с ней же…

– Не лучше, – внезапно перебил его Эдвард. В последние месяцы он уже отвык от единоличного принятия решений и вообще от любой серьезной самостоятельной деятельности, но на сей раз молчать у него почему-то не получалось. Не сводя глаз с лежащей девушки, он глухо потребовал:

– Везите ее на корабль прямо сейчас. Объясните все капитану и попросите выслать подмогу. Если не даст, просто отправляйтесь на остров еще раз и…

– А ты сам? – нахмурился Дэнни.

– Я поплыву на остров и посмотрю, что там такое. Второму, может, уже не помочь, а ей еще можно, – отрезал Дойли. Поднялся на ноги, поежился, еще раз взглянул на девушку и с размаху прыгнул в воду.

Течение и без особых усилий с его стороны быстро вынесло его на пологий песчаный берег. Островок был не слишком велик: с десяток кокосовых пальм, густо разросшаяся у их подножий трава и торчавшие кое–где возле выбившихся из песка узловатых корней редкие кустарники. С трудом верилось, что в этом месте в самой середине нестерпимо жаркого карибского лета люди смогли больше недели выживать без запасов еды и воды.

Впрочем, наиболее вероятную тому причину Эдвард увидел, только-только выбравшись на берег. В десятке шагов от него на песке стояла непонятная с первого взгляда конструкция, при ближайшем рассмотрении оказавшаяся обернутой пальмовыми листьями скорлупой кокоса, в которой находилась другая, поменьше, наполовину заполненная пресной водой. Дойли усмехнулся: он слышал во время обучения в офицерской школе о таком нехитром способе преобразования непригодной для питья морской воды с помощью ее испарения и сбора затем в другую емкость, но и представить не мог, что ему доведется увидеть его в действии. Неужели та девушка додумалась до такого? В том, что никакой засады на острове не было, а его невольным обитателям и впрямь требовалась помощь, он уже не сомневался.

– Эй! Здесь есть кто-нибудь? – громко позвал Эдвард. Заметив на песке ведущую к пальмовой роще цепочку свежих следов – должно быть, оставленных спасенной девушкой – он направился туда, не переставая повторять: – Я хочу помочь вам! Я знаю, что вы здесь. Пожалуйста, отзовитесь!

Следы закончились на границе песка и травы, но примятые кое–где высокие стебли, кусочки рыбьей чешуи и скорлупы кокосовых орехов указывали дорогу не хуже них. Подозрительно полная, звенящая тишина вокруг настораживала, и Эдвард, несмотря на свою недавнюю уверенность в полном отсутствии опасности, потянулся за пистолетом. Бог весть, что случилось с той девушкой… может, она попросту сошла с ума и вообразила, что все эти дни была тут не одна?

Черт возьми! Эдвард с досадой оглянулся на далекий корабль, едва видимый из–за плотной занавеси пальмовых листьев. Вернутся ли остальные за ним? Быть может, ненавидящий его Джек воспользуется этим шансом, чтобы навсегда избавиться от него… Дойли помнил, что не в пиратских обычаях бросать своих товарищей на произвол судьбы иначе, кроме как по решению всей команды – но едва ли для них это правило распространялось на него самого.

Разозленный и испуганный этой мыслью, он снова повысил голос:

– Меня зовут Эдвард Дойли! Ваша… спутница прислала меня, чтобы помочь вам. Пожалуйста, отзовитесь, у нас не так много времени!

За его спиной еле слышно зашелестела на ветру трава. Похолодев, Эдвард мгновенно обернулся туда, вскинув перед собой пистолет – и наконец увидел лежащее в густых зарослях и наполовину ими скрытое неподвижное темное тело.

Одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что помощь здесь уже не требуется: мужчина был давно и окончательно мертв. Правая рука его все еще зажимала глубокую рану на левом плече, неумело перевязанную пальмовыми листьями и обрывком уже начинавшей подсыхать лианы. Запекшаяся кровь была отталкивающего густо–коричневого цвета, и над ней, негромко и монотонно жужжа, кружились крупные черные мухи. Одна из них, особенно настырная, крутилась прямо у лица мужчины, и Эдвард, через пару секунд справившийся с первым, инстинктивным позывом тошноты, заметил, что губы умершего были влажные, словно кто-то лил в них воду, и по ним были растерты белые кокосовые волокна.

– Да ведь она сумасшедшая! – с отвращением отвернувшись, в ужасе зашептал Дойли. Одной рукой он уперся в холодную, сразу показавшуюся скользкой и липкой траву, а другой зажал себе рот и нос: его все еще мутило, а труп, будучи как минимум двухдневным, уже начинал издавать тот особый, душно–сладковатый смрад, хорошо знакомый любому, кто хоть раз имел с ним дело. – Он, должно быть, умер от раны, а она все его кормила и считала еще живым! Господи, Господи!

Он не помнил, как добежал до берега, рухнул на колени в воду и долго умывался ею. Соль мерзко щипала глаза, и это, в конце концов, отрезвило Эдварда. Первая волна естественного отвращения схлынула, и теперь в его памяти снова возник образ спасенной девушки: ее горящие безумной, но оттого не менее искренней мольбой о помощи глаза, ее хриплый, сорванный голос, худые руки, бессильно цеплявшиеся за его одежду… Кем приходился ей умерший? Муж, старший брат, быть может, очень близкий друг – кого еще она могла столь отчаянно желать спасти? Эдвард знал, что голод и жажда делают с людьми, как они заставляют идти на самые жестокие, самые страшные поступки ради собственного выживания – и добровольно терпеть их, отдавая другому, заведомо обреченному, скудные крохи еды и питья… Жалость к выжившей девушке все сильнее закипала в его сердце.

По крайней мере, оставалось еще одно, что он должен был сделать для нее, прежде чем покинуть этот зловещий остров.

Песок легко поддавался ножу, сыпался словно бы с охотой: всего через полчаса была готова глубокая, просторная яма, и Эдвард, отвернувшись, чтобы не вдыхать, за ноги дотащил и уложил в нее труп. Подумав, закрыл ему лицо своим платком, с трудом уложил непослушные вялые руки на груди крестом и принялся закапывать. Подумалось, что нельзя вот так просто, без какой-то молитвы; Эдвард, напрягая заметно ослабевшую в последние месяцы память, начал вполголоса читать «Pater noster»[1], не выпуская из рук ножа. Закончив, он еще какое-то время простоял на коленях, перекрестился и с трудом поднялся на ноги. Кружилась голова, очень хотелось пить, но уже как-то отвлеченно, словно жажда потихоньку отошла на второй план. Медленно, устало, с давно забытым чувством исполненного долга Дойли поплелся обратно на берег. У него не было ни капли сомнения в том, что корабля на горизонте он уже не увидит, но и это стало почти безразлично.

Эдвард усмехнулся: значит, вот как все происходит на этом острове. Сперва жажда, голод и страх, затем все возрастающее равнодушие, а потом – смерть. И тишина, звенящим пологом окутывающая все вокруг… Ну что ж, как будто его жизнь имеет теперь хоть какую-то ценность даже для него самого.

Добравшись до воды, он спокойно, ладонью зачерпнул ее и умылся, привычно зажмурившись. Уселся на горячий песок, наблюдая за лизавшими его босые ступни теплыми волнами, поднял голову и вдруг громко, во весь голос рассмеялся: от «Попутного ветра», все еще видневшегося вдали, к острову медленно и словно бы неохотно направлялась шлюпка.

Глава II. Остров смерти

Сознание возвращалось к спасенной девушке медленно, вспышками, перемежавшимися долгими часами полуобморочного сна. Тогда она изредка поднимала голову, с усилием глядя на окружающих – доктор Халуэлл, осматривавший ее, начинал спрашивать, как та себя чувствует, но добиться от нее ответа было равносильно тому, чтобы Генри внезапно выучил уже месяц не желавшие запоминаться названия всех парусов, а боцман Макферсон перестал каждый вечер чистить свой любимый мушкетон. Раньше всех понявший это и ставший неожиданно внимательным и сведущим в медицине Джек давно оставил попытки разговорить ее и просто старался накормить бульоном с размоченными в нем сухарями, умыть и переодеть в чистое, пока та была в сознании. Эрнеста покорно принимала из его рук еду, кажется, не вполне понимая, что делает, бессильно отворачивала голову к стене и снова засыпала.

Сны были для нее и спасением от того, что она не могла еще услышать, и лекарством для измученного тела, и бесконечной пыткой для не менее истерзанного разума. Во снах приходилось заново вспоминать события последних лет и тот проклятый остров, навсегда изменивший всю ее жизнь…

…Так легко, так просто все казалось ей семь лет назад, когда они вместе с Винченсо и Биллом впервые вышли в море на купленной и снаряженной на общие деньги шхуне «Кобра» – даже спустя годы та все еще оставалась флагманским судном в их флотилии, разросшейся до пяти кораблей. Винченсо команда практически единодушно выбрала капитаном, Билл удовлетворился ролью старшего помощника, также нередко исполняя обязанности боцмана на «Кобре», а сама Эрнеста стала их неизменным штурманом и главным источником идей по сбыту награбленных товаров. Даже когда денег едва хватало на то, чтобы выдать положенную команде долю и подготовиться к следующему рейду, втроем они всегда что-то придумывали и потом сообща праздновали очередную победу над смертью, не заполучившей их в свои холодные жадные лапы.

Но то было семь лет назад, а теперь Эрнеста все чаще замечала, что все важные решения Винченсо начал принимать самостоятельно или советуясь с кем-то кроме нее и Билла. И даже это он делал явно неохотно, лишь тогда, когда не хватало даже его редкой изобретательности – своей властью Алигьери совершенно точно и осмысленно делиться не собирался.

Возможно, ее саму какое-то время он бы согласился потерпеть – ее связи и умение заводить знакомства еще были нужны ему. Возможно, смирись она полностью с его властью и демонстрируй это команде при каждом удобном случае, Винченсо даже не стал бы ничего предпринимать. Возможно…

Но Билл Катлер, их старина Билл, сильный, добродушный, вспыльчивый, отходчивый и беззаветно преданный как друзьям, так и их общему делу, при всем желании не смог бы понять таких тонкостей. За него следовало опасаться прежде всего, но после двухдневного бегства от не первый месяц гонявшихся за ними тяжеловесных, унизанных рядами пушек испанских «охотников» Эрнеста настолько устала, что просто легла спать на заваленный картами и листами с расчетами стол.

Когда с верхней палубы послышались сперва крики, а затем звук выстрела, она сперва даже ничего не поняла. Но на столе было жестко и неудобно, поэтому сразу же снова заснуть у нее не получилось. А потом сквозь никак не утихающий гул человеческих голосов сверху она различила голос Билла – громкий, яростный, полный боли и гнева…

… На палубе было полно народу – собрался, кажется, весь экипаж «Кобры» и не меньше десятка человек с каждого из остальных кораблей – но Эрнеста почему-то сразу же увидела именно Винченсо. Раскрасневшийся, возбужденный, в расстегнутом жилете, он стоял на капитанском мостике и размахивал какой-то бутылкой, в которую, как она успела разглядеть, вложен был клочок белой бумаги.

– Смотрите, братья! Вот оно, сообщение со сведениями о нашем маршруте, адресованное неприятелю! Подписанное…

– Это ты мне подбросил, – глухо, хрипло перебил его Билл. Двое дюжих матросов за плечи удерживали его на коленях, и при виде этой унизительной позы у Эрнесты потемнело в глазах.

– Пропустите, пропустите меня! – изменившимся голосом потребовала она, проталкиваясь к другу и сразу же беря его за руку. – Вставай, Билл, вставай, все в порядке. Отпустите! Что случилось, в чем они тебя обвиняют?

– Нэнси, – с какой-то исступленной мольбой глядя на нее, торопливо заговорил мужчина, – Нэнси, Богом клянусь, я никогда в жизни…

– Уильяма поймали, когда он отправлял это сообщение нашим врагам, – поспешно перебил Винченсо, спускаясь с капитанского мостика и подходя к ним. Злополучную бутылку он все еще держал в руках. – Вот, можешь взглянуть и убедиться, это его почерк.

– Да я и не взглянув скажу вам, что это подделка! – в запале выкрикнула девушка, но, спохватившись, выхватила у него бумагу: – Нет, нет, лучше я все–таки взгляну… Вот, капитан, посмотрите! Билл всегда делает большие отступы, когда начинает писать с новой строки – мистер Стэнли, помните, вы всегда жаловались, что на него бумаги не напасешься? Вот, вот, еще взгляните: буква «а» написана по правилам, хотя Билл всегда ставит крючок вместо перекладины, и здесь…

– Мисс Морено, – Винченсо, зная ее нелюбовь к этому обращению на английский лад, крайне редко называл ее так, но теперь Эрнеста даже забыла его поправить, ее потряс его тон: официально–холодный, враждебный, словно у совершенно постороннего человека. – Мисс Морено, некоторые искажения почерка – возможно, кстати, сделанные намеренно – не снимают подозрений с человека, чьему преступлению есть свидетели и очевидное объяснение. В него, смею заметить, входят и ваши попытки…

– Какие еще свидетели? Да ты спятил, Винченсо! – в отчаянии закричала она, позабыв, что, теряя спокойствие, играет по его правилам: вся команда настороженно наблюдала за ними, слушая каждое слово. – Ребята! Разве вы забыли, о ком идет речь? Помните, как мы попали в мертвый штиль возле… и стояли там три недели, не зная, случится ли вовсе попутный ветер? Не Билл ли тогда поддерживал всех и каждого, когда и у капитана, и, если честно, у меня опустились руки? Помните, как в схватке с «Грозой пиратов» Билл первым ворвался на вражескую палубу и зарубил их капитана? Помните ли, как он застрелил рулевого «Морской Удачи», благодаря чему мы смогли тогда не только одержать победу, но и забрать себе это судно почти без потерь? Помните…

– Что толку говорить о прошлом? Каждому из нас найдется, что сказать о себе! – проревел под одобрительный гул своих товарищей боцман Марти – широкоплечий здоровяк полных шести футов росту, славившийся своей безусловной верностью Винченсо.

– Но не каждого из нас ведь обвиняют в предательстве!

– Быть может, – глаза капитана опасно сверкнули, – быть может, мисс Морено так защищает предателя, потому что ей самой есть что скрывать?

– Что ты сказал? – Эрнеста стремительно, всем телом повернулась к нему. Мгновение – и ее тонкие сильные руки сомкнулись на вороте его рубахи, прежде чем Марти и остальные успели оттащить ее.

– Нэнси! Нэнси, не вздумай! – предостерегающе прокричал Билл, силясь подняться на ноги. Его держали уже вчетвером, но вырвать капитана из рук Эрнесты никак не получалось. Намертво вцепившись в разорванный воротник, она продолжала повторять, глядя в лицо Винченсо:

– Ты нас с ним убить решил, да? Мало власти тебе… Мало, пока мы живы. А кто из нас сколько во все это вложил, помнишь? Все, все трудились! Черта с два ты остался бы капитаном без Билла, черта с два продал бы добычу без меня! Черта с два ты бы вообще остался жив, и все они тоже! – Ей заламывали руки, оттаскивали за локти и плечи назад, а Эрнеста все не умолкала: – Кто тебе чертил все фарватеры, кто ночей не спал, чтобы только в шторм не попасть, кто каждый раз договаривался с командой, лишь бы тебя не сняли с должности капитана?! Забыл, да? Это не только твоя заслуга!..

Билл, кое-как высвободив одну руку, тотчас уложил двоих из четырех державших его матросов, пробился к ним, обхватил девушку за пояс и оттолкнул к себе за спину, загораживая от столпившихся вокруг членов команды. Винченсо, в разорванной рубахе, утиравший текшую из носа кровь, едва отдышавшись, проорал:

– Марти, сейчас же обыщи ее каюту! Найди, найди… что… – и без слов было понятно, что исполнительному боцману следует «найти», и Эрнеста, стиснув зубы, с отчаянием поняла, что этой ожидаемой выходкой погубила не только друга, но и себя. Однако Билл в очередной раз, далеко не первый со времени их знакомства, удивил ее.

– Погоди, капитан. Никуда не надо ходить, – неожиданно с удивительным достоинством и почти спокойно проговорил он, и привыкшие подчиняться ему матросы невольно остановились. Даже Марти, заколебавшись, еще раз искоса взглянул на капитана, ожидая подтверждения приказа. Но Алигьери молчал, лицо его было непроницаемо.

– Чего ты хочешь? – наконец спросил он.

– Я признаю свою вину. Да, я сговорился с испанцами. Мне предложили немалую сумму денег – достаточную, чтобы прожить остаток дней честно и спокойно, – глухим, чужим голосом проговорил Билл, крепко сжимая локоть Эрнесты. Впрочем, особой нужды в этом не было: от изумления девушка все равно не могла произнести ни слова. – Я признаю, что заслуживаю наказания, но прошу снисхождения в память обо всем, что сделал для команды, для нашего общего дела и… – Глаза его чуть заметно сверкнули. – И для вас лично, капитан.

Винченсо помрачнел, но в глазах его мелькнуло едва скрываемое торжество:

– Никакого снисхождения для предателей не будет!

– Снисхождения не для меня, капитан, – слегка охрипшим от волнения голосом ответил Билл. – Я действовал в одиночку, Эрнеста тут ни при чем. Она заступилась за меня, потому что… потому что считала достойным своей дружбы. Я прошу вас простить ей эту ошибку, капитан Алигьери.

– Не нужно мне его милосердие, Билл! Не вздумай играть по его правилам, – вмешалась Эрнеста, прожигая Винченсо яростным взглядом. – Мы ни в чем не виноваты, нам не в чем признаваться!

– Это ваше последнее слово, мисс Морено? – прищурившись, раздельно и тихо переспросил Алигьери, и на секунду она ощутила с особой ясностью, что сила на его стороне. Только сейчас она заметила, что вокруг – сплошь и рядом люди, завербованные и нанятые исключительно Винченсо не позже года назад, порой даже и служившие не на «Кобре», но в этот вечер почему-то оказавшиеся на ее борту. Разумеется, для них капитаном и единственным источником власти был Винченсо, они выполнили бы любой его приказ – даже, может быть…

– Запереть ее! И позовите мистера Стивенсона. Пусть примет решение, каким должен быть приговор, – с едва уловимым торжеством распорядился Винченсо.

– Сволочь! – более чем хладнокровно принявший собственную участь, теперь Билл рванулся к нему, готовый задушить голыми руками – что, скорее всего, и сделал бы, не удержи его бывшие товарищи и не оттащи к грот–мачте – боцман Марти сам принялся привязывать его к шпилю куском плотного каната. Эрнесту, стиснувшую зубы и по–прежнему державшую голову высоко поднятой – она понимала, что сопротивление сейчас бессмысленно – держа за локти, провели в трюм. Она еще слышала, как плевавшийся кровью после чьего-то особо жестокого удара в лицо Билл проклинал Винченсо, звал ее и клялся, что не позволит причинить ей вред – но его голос доносился все слабее сквозь многочисленные переборки и вскоре затих полностью.

Карцер находился в одном из нижних грузовых отсеков и, по сути, представлял собой просто помещение с несколькими решетчатыми клетками в человеческий рост. Проводившие Эрнесту матросы не стали с ней разговаривать, да и она не рискнула настоять – эти двое были новичками, совсем плохо ей знакомыми, и переманить их на свою сторону едва ли удалось бы, а вот вызвать ненужные подозрения – вполне. Обыскать ее они, слава Богу, не догадались, и девушка, как только захлопнулась тяжелая дверь, вытянула из сапога припрятанный за голенищем кортик – не оставаться полностью безоружной никогда ее научил еще отец.

Нужно было спешить, просовывая кончик лезвия в скважину замка, лихорадочно думала она. Квартирмейстер Тобиас Стивенсон по прозвищу Ловкая рука, полученному за умение выигрывать в карты и кости при буквально любом раскладе, был одним из первых завербованных ими людей и поначалу очень сильно порой выручал их деньгами при расчете с командой. Был он невысок, но крепок и плечист, мастерски рубился саблей во время абордажа, в свои сорок с лишним лет с легкостью лазал на такие участки рангоута, которых избегали даже самые бывалые такелажники, и был уважаем всей командой за справедливость и беспристрастность. Однако имел этот человек и еще одно качество, отмечаемое куда реже и немногими – в какой-либо рискованной ситуации он мгновенно определял приоритетную для себя позицию и сразу же занимал ее без колебаний. И если на сей раз он решит, что для него лучше принять сторону капитана, а не низложенных старшего помощника и штурмана…

Замок скрипел, но упорно не желал поддаваться. Эрнеста, изо всех сил сдерживая готовые сорваться с уст ругательства и дрожь в затекших руках, продолжала орудовать лезвием до тех пор, пока не услышала долгожданный щелчок замка. Засунув кортик обратно в сапог, она выбралась из клетки и уже подбежала было к двери, когда та внезапно распахнулась.

– Так и знал, что нельзя надолго оставлять тебя одну, – с усмешкой заявил Винченсо, в сопровождении двух матросов вступив в карцер. Эрнеста невольно попятилась, но, овладев собой, скрестила руки на груди.

– Что это значит, Винченсо? – как можно более спокойно и твердо спросила она. – Правда, мы с тобой не всегда соглашались в некоторых вопросах, но ведь не мог же ты посчитать меня и Билла предателями?

– Факты – вещь упрямая, мисс Морено, – с непроницаемым видом ответил Алигьери. Словно почувствовав в нем какую-то тщательно скрываемую слабость, Эрнеста мгновенно подалась вперед и положила руки ему на плечи:

– Какие еще факты, Ченси? Мы же втроем организовали это дело, помнишь? И мне, и Биллу наша команда дорога ничуть не меньше, чем тебе! Я признаю, что погорячилась – прости меня, просто это обвинение мне было очень оскорбительно. Но ведь ты и сам понимаешь, что мы в жизни не стали бы сотрудничать с врагами! Да и какой от этого прок? Для испанцев все мы – пираты, одинаково заслуживающие петли…

– Ты и сама испанка, – возразил Винченсо. – Неужели ты, с твоим умом и способностями, не сумела бы договориться с ними?

– Что?.. Ты серьезно?! Да я едва понимаю их язык, если хочешь знать! – сжав кулаки, с негодованием выдохнула Эрнеста. – Я никогда не была и не являюсь для них испанкой. Скорее уж ты, итальянец из …, смог бы договориться с ними!

– Что ты сказала?

– Что слышал! Думаешь, я и правда поверю, что Билл способен на такое? А вот ты вполне мог приказать кому-то из своих людей бросить за борт ту бутылку! Вот только ничего у тебя не выйдет, Ченси, – страстно, с нажимом продолжала она, не давая ему перебить. – В отличие от Билла, я-то тебе нужна. Если останешься в открытом море без штурмана – эти испанцы доберутся до тебя еще быстрее, чем до нас!

– Это вряд ли, – спокойно усмехнулся Винченсо и неожиданно извлек из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги, в котором Эрнеста с ужасом узнала карту с собственноручно час назад вычерченным ею фарватером. – До Тортуги мы доберемся без особых проблем, а там я найду другого штурмана. Быть может, он не будет столь талантлив, как ты, – Алигьери издевательски ухмыльнулся, – но как знать? Может, это и к лучшему…

– Не посмеешь, – сжав кулаки и гордо вздернув подбородок, прошипела она прямо в сузившиеся до точек зрачки капитана, полные нестерпимой, наглой уверенности в себе и своей правоте. – Не посмеешь меня, словно какую-то…

– Не посмею. Я сделаю кое–что получше, Нэнси, – с издевкой выговорил он старое обращение, давно забытое всеми членами команды, даже теми, кто еще был жив с того момента, как они впервые вышли в море на этой самой «Кобре» – один лишь Билл все еще звал ее так. Только ему Эрнеста позволяла это, только на него не обижалась за излишнюю и бессмысленную опеку и глупые детские прозвища – на него, большого, не слишком умного, но добродушного, знакомого до мелочей, отзывчивого, храброго и великодушного, ставшего ей старшим братом и единственным близким человеком за семь лет, проведенных бок о бок. И черта с два Винченсо мог рассчитывать, что угрозой смерти ухитрится мгновенно разорвать эту прочнейшую связь, куда крепче той, что была у каждого из них с ним самим или у него со множеством девушек в любом порту, в который они когда-либо заходили…

– Меня зовут Эрнеста Морено, – упрямо не опуская перед ним глаз, ответила она. – Мое имя уже знают и запомнят надолго, поверь! А капитана Винченсо Алигьери никто не вспомнит, даже если ему суждено ходить по морям еще сорок лет!

– Однако из нас двоих именно мне, а не тебе, доведется проверять справедливость твоих слов, – злорадно отрезал Винченсо, и она похолодела, поняв, что этот человек уже не отступится от своих слов. Холодная, жуткая злоба сверкала в его глазах, ставших на мгновение очень похожими на глаза хищной мурены, приготовившейся к атаке, когда, обернувшись к ожидавшим за его спиной матросам, Алигьери коротко приказал:

– Утопить. Немедленно.

– Что?.. Нет, нет! Отпустите меня! На помощь! – змеей извиваясь в чужой хватке, закричала Эрнеста – хотя ей и заломили за спину руки, заткнуть рот все же не догадались. – Ченси, не смей! Ты не можешь… – выворачивая шею, чтобы заглянуть в лицо то ему, то волокшим ее прочь из карцера матросам, все еще не веря в происходящее, повторяла она. – Алан, Питер, это же я привела вас на «Кобру»!.. Отпустите меня! Ради Бога, кто-нибудь, помогите! – Увидев над собой решетку трюмного люка, девушка забилась с новыми силами. Винченсо, шедший позади них, стянул с себя шейный платок, завязал посередине узел и, несмотря на яростное сопротивление, заткнул ей рот этим импровизированным кляпом.

– Ведите быстрее! – немного нервно потребовал он. Подумал, затем концами платка завязал отчаянно дергавшейся девушке и глаза. Теперь ей оставалось полагаться лишь на свои слух и осязание, но против троих сильных и вооруженных мужчин этого было явно недостаточно.

Свежий морской воздух, смешанный с неприятным запахом нечистот, ударил ей в лицо и, даже не слыша еще шума волн, Эрнеста поняла, что ее вытащили на гальюнную палубу – лишь с нее можно было столкнуть человека в воду, не привлекая лишнего внимания. Даже добивать ее не потребуется – острый киль корабля завершит дело не хуже пули в голову…

– Держи, держи ее! Я сейчас… – раздался голос одного из матросов, и она поняла, что момент настал. С силой откинувшись назад, затылком Эрнеста попала точно в лицо державшему ее со спины и ощутила, что сжимавшие ее запястья пальцы разжались.

– Держи ее!.. – проорал откуда-то сбоку Винченсо, но у Эрнесты не было времени думать: зная свой корабль до последней досочки, она метнулась к окну, подпрыгнула, обеими руками ухватившись за носовую фигуру, перебралась на бушприт и спустя несколько секунд уже оказалась на верхней палубе. Лишь теперь она сорвала с себя кляп–повязку – и застыла, похолодев.

Вся палуба была заполнена матросами, с веселым ревом особенно налегавшими на правый борт – там, где на узкой доске, ведущей прямо в море, виднелась одинокая фигура со стянутыми за спиной руками и так же, как у нее самой недавно, завязанными глазами.

– Держи ее! – раздался снизу голос Винченсо, как видно, бросившегося через трюм на палубу, и Эрнеста отмерла.

– Ребята! Мистер Стивенсон! – в последней, отчаянной надежде заговорила она. – Ни я, ни Билл ни в чем не виноваты! Капитан Алигьери только что пытался меня убить, потому что боялся, что я расскажу вам об этом!.. Вспомните, сколько всего мы с вами вместе прошли – я же ни разу не делала ничего, что бы могло вам навредить… Милостивым Богом клянусь вам, своей жизнью и памятью моих родителей – я не предатель!..

– Вот она! – выкрикнул показавшийся в отверстии трюмного люка Винченсо. Жар погони, похоже, пересилил в нем даже обычную осторожность: обернувшись ко всем матросам сразу, он выхватил из–за пояса пистолет и громко велел: – Хватайте предательницу!

Все остальное Эрнеста, застывшая в понимании, что на расстоянии десяти шагов уйти от пули ей не удастся, запомнила смутно: вот чья-то рука уже поднялась, другая – коснулась кожи выше локтя – а затем тяжелое сильное тело врезалось в нее сзади, сбив с ног и отшвырнув прочь с линии огня. Билл, как был, связанный и ничего не видящий, сумел по голосу определить, где она находилась, и теперь, спася ее, ринулся вперед в последней, отчаянной и бессмысленной попытке найти Винченсо…

– В воду, Билл! Скорее в воду! – охваченная одной–единственной мыслью, что ее друг неизбежно обречен на смерть, крикнула Эрнеста, и Катлер, казалось, услышал ее: он круто повернулся и бросился к борту рядом с ней. Ему оставалось всего несколько секунд, когда грянул выстрел. Билл, уже добравшийся до фальшборта, пошатнулся, сделал два неверных шага и, перевернувшись по планширу, рухнул в воду. Эрнеста, ахнув, бросилась к тому месту, где он стоял всего мгновение назад: крик замер у нее на губах.

Холодное лезвие шпаги вкрадчиво царапнуло шею.

– Ну же, – выставив перед собой оружие, усмехнулся Винченсо. Глаза его указывали на воду. – Акулы уже ждут вас обоих.

Мгновение Эрнеста молча глядела на него, чувствуя, как борются, словно две огромные волны, ярость и гордость в ее душе. Затем она обернулась и посмотрела на изгибавшееся в воде среди расплывающегося кровавого пятна тело.

Отец, отец! Что сказал бы он, увидев свою дочь в этом положении? И… что бы сделал сам на ее месте?

– Я не умру, – сдавленным шепотом выдохнула она и, подняв голову, повторила в лицо своему палачу: – Слышишь, ты – и пусть они тоже услышат: я не умру!.. – И, не раздумывая ни секунды, бросилась прямо вниз, в окровавленные волны.

Билл был хорошим пловцом, но простреленное плечо и связанные за спиной руки сделали свое дело: с огромным трудом Эрнесте удалось вытянуть его за собой на поверхность. Мгновенно с корабля раздался пистолетный выстрел, и пуля прошила воду в футе от них.

– Ныр… рять надо, – прохрипел Билл, отчаянно дергая связанными руками. Эрнеста обняла его за здоровое плечо, отчаянно ощупывая голенище своего сапога в поисках кортика, который обычно клала туда перед сном. Мокрая веревка резалась тяжело, но узел, слава Богу, оказался простым, и спустя несколько секунд ей удалось освободить запястья друга. Второй и третий выстрелы грянули практически одновременно.

– Вдохни поглубже, Билл! – только и успела проговорить она, увлекая его за собой под воду.

Когда они вынырнули, едва дыша, расстояние до корабля увеличилось до полусотни футов, но стрельба все еще не прекращалась.

– Даже шлюпку не дали, – со злобой проговорила Эрнеста, жадно хватая ртом воздух.

– Ост… ров, – отозвался Билл глухо, глядя куда-то ей за спину. Эрнеста обернулась и стиснула зубы:

– Значит, он и правда все подстроил!..

– Я знал, – тяжело наваливаясь на нее всем телом, продолжил Билл. – Знал, что Ченси… что он сделает что-то подобное. Зря ты… вмешалась. Он… давно уже…

– Тогда какого черта ты молчал?! – не сдержавшись, девушка впилась ногтями в его здоровое плечо.

– Я не верил… Думал, мне кажется. Прости. Прости, это я… я во всем… – голос Билла слабел, он явно с усилием держался на плаву. Эрнеста отвернулась к едва заметной на горизонте темной полоске земли:

– Давай попробуем добраться туда. С твоей раной нельзя долго находиться в воде.

Огненное, нестерпимо яркое солнце, казалось, выжигало сам воздух вокруг. С огромным трудом Эрнеста дотащила Билла до небольшой пальмовой рощицы, перевязала, как умела – слава Богу, он, обмякший на ее руках сразу, стоило им добраться до берега, не пришел в себя в это время. Корабли их недавних товарищей уже скрылись за горизонтом, когда девушка, покончив с вытаскиванием пули и остановкой упорно не желавшей переставать течь крови, принялась осматриваться вокруг.

Островок оказался совсем маленький, песчаный, всю приметную растительность которого составляли пальмы и несколько мелких кустарников, торчавших в их тени. Никакой пресной воды на нем не оказалось, и Эрнеста, поблагодарив мысленно Небеса за то, что не сняла перед сном на корабле привязанный к бедру кортик, полезла на ближайшую пальму. Билл заворочался в тот момент, когда она, сбросив на землю крупный кокосовый орех и два больших пальмовых листа, начала спускаться обратно.

– Какого… Что ты делаешь? – хрипло и раздраженно пробормотал мужчина. Эрнеста широко улыбнулась:

– Очнулся! Вот и хорошо. Сейчас поедим, а потом я добуду нам воду.

– При… береги лучше. Для себя. Я… не голоден.

– Не глупи. Мне нужны две половинки, чтобы собрать воду, – Эрнеста начала быстрыми, широкими движениями срезать верхушку кокоса. После продолжительного молчания она подняла голову, тяжело поглядела на Билла и отрезала: – Даже не думай об этом. Мы обязательно выберемся.

Всю жидкость она отдала другу, а сочную, ароматную мякоть поделила пополам. Затем в одну из опустевших половинок скорлупы – в ту, что была побольше – налила побольше морской воды, опустила внутрь вторую половинку, туго обвязала пальмовыми листьями и выставила получившуюся конструкцию на солнце.

Таким нехитрым, много лет назад показанным ей отцом способом можно было добыть до двух пинт спасительной пресной воды в день. Будь Эрнеста одна, этого количества ей с лихвой хватило бы, но терзаемому лихорадкой Биллу требовалось пить как можно больше, а расходовать сразу несколько кокосов девушка не решалась: Бог весть, сколько времени им еще предстоит провести на этом острове!

Первые сутки прошли все же сносно: сознавая, что от жары, голода и жажды ее разум скоро начнет путаться, Эрнеста заранее осмотрела берег, с особым сосущим чувством отметив отсутствие черепашьих кладок, на содержимое которых она очень надеялась, и кортиком обстругала плотный и твердый стержень пальмового листа для ловли рыбы. Стоя на мелководье, она долго и жадно всматривалась в синюю даль горизонта, но безуспешно. Ни единого намека на заветный белый парус, их единственную надежду на спасение!

Вечером, когда они поедали двух мелких рыбешек, выловленных ею после почти часа неловких ковыряний по пояс в воде, Билл сказал:

– Он знал, где нас высадить. В этих водах плавают разве что контрабандисты, да и то редко.

Эрнеста промолчала – она и сама прекрасно знала об этом, но надеялась, что редко интересовавшийся подобными тонкостями Билл не догадается. Шансов у них и впрямь было немного: когда-то в прошлом она сама рекомендовала островки в этих широтах как идеальное место для кренгования, удаленное от всех морских путей и совершенно безлюдное…

– Нэнси, – голос его звучал хрипло и до того безнадежно, что хотелось завыть, – Нэнси, нам обоим не выжить, ты же понимаешь? Я хочу, чтобы это была ты. Ты слышишь?

– Замолчи, – поднявшись на ноги, она принялась собирать рыбью кожу и кости. – Может, удастся приманить на них кого-нибудь покрупнее.

– Нэнси…

– Замолчи и ложись спать! Нечего зря тратить силы, – огрызнулась Эрнеста и побрела обратно на берег. Уже смеркалось, рыбы почти не было, и, завернув свою приманку в платок и придавив ко дну камнем, девушка уселась на песок, слепо глядя на лизавшие ее босые ноги серые волны.

… Второй день она помнила хуже, хотя он был самым радостным: удалось поймать одну, но довольно крупную, в полфута рыбину, долго бившуюся в ее руках – Эрнеста тогда долго кромсала ножом нежно–розовую плоть, не веря своему счастью; и Биллу, казалось, полегчало, а вечером он и вовсе пытался садиться, и девушка, кусая губы от счастья, придерживала его за плечи и спину. Но на третьи сутки удача словно отвернулась от них. Биллу опять стало хуже, на мелководье крутились одни мальки – слишком юркие и настолько крошечные, что даже поймай девушка их с десяток, она не смогла бы утолить голод. Однако все это было еще терпимо: у них оставались спасительные кокосы, свежая зелень пальмовых листьев, возможность использовать в еду растертую кору, небольшой, но стабильный источник воды, а вместе с ним и надежда на спасение…

… но Биллу, как она ни старалась, никак не удавалось понять это. Его рана стремительно воспалялась, регулярно меняемые повязки всего спустя полчаса пропитывались отвратительно пахнущим гноем; он часами метался в бреду, не узнавая хлопотавшую вокруг него девушку, а придя в себя, снова и снова уговаривал ее прикончить его, не тратя бесценные воду и еду на того, кто и так обречен. Эрнеста стискивала зубы, но упорно повторяла, что станет пить, есть и ляжет спать только после него: иного способа заставить не менее упрямого Катлера повиноваться у нее не было. Ночью четвертого дня она проснулась от слабого всплеска на берегу и сперва обрадовалась, решив, что их обнаружили: хотя древесину требовалось беречь, но по вечерам, когда увидеть что-нибудь на горизонте становилось невозможным, девушка непременно разводила сигнальный костер подальше от пальмовой рощи. Однако, повернув голову и увидев на том месте, где раньше лежал ее товарищ, лишь примятую траву, кое–где запятнанную кровью, она сразу все поняла.

Слава Богу, рана помешала Биллу быстро осуществить задуманное: он успел зайти в воду лишь по плечи, когда Эрнеста, едва дыша от ужаса и бега, обхватила его поперек груди и поволокла обратно на берег. Была какая-то долгая, безумно бессмысленная возня в холодной воде, заливавшей глаза и рот, были чужие яростные выкрики и собственные горько–отчаянные мольбы, в которых смешивалось все, что хотелось сказать, но никак не говорилось на этом проклятом острове, с которого, как ей теперь казалось, им уже вовек не выбраться…

Потом они лежали рядом на мокром песке, с трудом переводя дух – Эрнеста захлебывалась злыми слезами, до боли впиваясь ногтями в чужие плечи, а Билл держал ее за руку и глухо, отрывисто говорил:

– Послушай, ну послушай же… Нэнси, какая же ты дурочка, да ведь ты же могла бы… Если бы не я – давно уже сделала бы плот, что-нибудь… Я ведь знаю, ты только ради меня все это делаешь. Бессмысленно тут сидеть, понимаешь? А там… за три–четыре дня… будь ты одна, уже была бы на каком-нибудь судне… Нэнси, посмотри на меня! Посмотри – я уже труп! Тебе же бежать от меня нужно, Нэнси…

Небо над головой казалось огромным пистолетным дулом – выстрелит или нет? Даже упорно подавляемое ею усилием воли чувство голода куда-то пропало. Вытирая жгучие слезы, она прижималась щекой ко лбу Билла и твердила сорванным шепотом:

– Заткнись, заткнись, ради Бога! Мы обязательно выберемся отсюда, разыщем Винченсо и устроим ему такую веселую жизнь, что он вообще пожалеет о том, что на свет родился… Ты только держись. Совсем немного осталось, Билл, слышишь? Помнишь, через что мы прошли вместе? А тут – такая мелочь, что и говорить смешно…

… Билл очнулся только поздним утром. Поднял голову, долго смотрел на сидевшую рядом Эрнесту, потом спросил:

– Ты что, совсем ночью не спала?

– Я теперь вообще спать не смогу, – зло ответила девушка, протягивая ему наполненную водой половинку кокосовой скорлупы. – Пей первым.

К ее удивлению, Билл подчинился. Допивая остатки, она осторожно спросила:

– Как рана?

– Лучше не стало, – пожал здоровым плечом мужчина. Кое-как прикрытое пальмовым листом, сочащееся сукровицей и гноем страшное кровавое пятно на его груди и впрямь выглядело страшно, но Эрнеста почему-то даже не испугалась. Странное равнодушие, охватившее ее, было уже не первым тревожным симптомом голода: с самого утра девушку не покидала мысль об отвратительности любой еды и процесса насыщения ею. Но пока еще кое-как сквозь это чувство пробивался слабый голос истощенного разума, твердивший, что есть необходимо, чтобы оставаться на ногах. А это необходимо, чтобы кормить себя и Билла, чтобы в свою очередь оставаться на ногах, чтобы…

– Нэнси, – вдруг необыкновенно тихо, почти просветленно позвал он, большой трясущейся рукой берясь за ее запястье. – Нэнси, прости меня. Я вел себя, как последняя скотина, я знаю. Ложись спать, я не сбегу больше.

– Некогда… спать, – к горлу подступил ком, но Эрнеста привычно списала это на чувство голода. – Схожу на берег, может, поймаю что-нибудь. Все равно надо постоянно наблюдать, а то вдруг пропустим тот самый корабль…

– Тогда давай смотреть по очереди. Поможешь мне дойти?

Эрнеста с недоверием покосилась на него, ожидая подвоха, но сил спорить у нее уже не было: все забрала эта жуткая, одна из самых страшных в ее жизни ночь. Она положила руку Билла себе на плечо, обхватила товарища за пояс, невольно сгибаясь под его тяжестью, помогла дойти до самой границы травы и песка, где начинался берег, уложила под ближайшей пальмой и отправилась ловить рыбу. Ставшая отчего-то очень легкой голова кружилась, мучительно хотелось лечь куда угодно – хоть на ту же самую водную гладь – и всего на пару минут прикрыть глаза, но Эрнеста понимала, что если сделает это, то уже ничто не заставит ее снова встать.

Поесть было необходимо. Кое-как ей удалось в тот день поймать трех рыбешек, которых они съели сырыми, даже не разжигая огня, а вечером девушка даже вытащила из воды невесть откуда взявшегося столь близко к берегу краба, клешни которого они честно поделили пополам. Теперь Билл ел и вообще послушно делал все, что она говорила, но эта покорность настораживала ее: Эрнеста знала, что теперь думает намного медленнее и хуже обычного, но даже в таком состоянии понимала, что друг перестал с ней спорить лишь потому, что у него не осталось на это сил.

… Седьмой день был ужаснее всего. Голода Эрнеста уже давно не чувствовала, но почему-то именно на это утро она ощутила, что не может подняться на ноги. С трудом перекатившись на бок, она поднесла к лицу свои руки, с холодным липким ужасом разглядывая отчетливо выступающие под кожей вены и кости.

– Не хочу умирать, – с трудом ворочая языком, прохрипела она – надо сейчас же поставить воду, чтобы хоть к полудню напиться! Надо… надо встать…

Но у нее не получалось, ослабевшие, словно сделанные из ваты ноги подкашивались, и лишь спустя пару минут Эрнеста смогла встать на четвереньки. Вспомнив о Катлере, она подползла к нему и тронула за плечо:

– Эй, Билл… – в какой-то момент совершенно черное – мертвое! – лицо повернулось к ней, и Эрнеста с криком отшатнулась, зажмурившись, но холодная влажная рука тотчас сжала ее запястье:

– Я здесь, Нэнси. Все в порядке. Я напугал тебя?

– Н–нет, просто я… Тебе стало хуже?

– Нет, намного лучше. Все благодаря тебе, – голос Билла звучал необыкновенно ласково, но, повинуясь какому-то животному страху, она все еще не решалась взглянуть на него. – Только очень хочется пить.

– Я сейчас поставлю новую порцию, а тебе принесу росы, – пообещала Эрнеста. Холодная рука чуть сильнее сжала ее запястье:

– Себя тоже не забудь. Тебе надо побольше пить, чтобы выжить. И срежь, пожалуйста, еще один кокос. Неизвестно, будут ли у тебя силы лазить за ним завтра, правда? Надо съесть хотя бы один сейчас.

Свежая, сочная мякоть плода действительно словно вернула ее к жизни. Эрнеста чувствовала, как отступает слабость и апатия, будто ее молодое, крепкое и привыкшее к лишениям тело использовало самую крошечную возможность, чтобы восстановить свои силы. Билл, лежавший под пальмой – лицо его было в тени буйно разросшейся травы – с улыбкой смотрел на нее:

– Лучше?

– Ага. Еще бы сейчас по кружке старого доброго рома – и вообще никуда с этого острова не хотелось бы, – усмехалась Эрнеста, жадно пережевывая свою порцию сладких белых волокон и запивая заветной водой.

– Да, было бы недурно. Но ведь так тоже неплохо, правда, Нэнси? – на его широком загорелом лице вновь появлялась улыбка. – Раньше я и не замечал, как здесь хорошо. Тепло, спокойно, тихо… Что еще нужно для счастья?

– Еда, например, – предположила Эрнеста, растягиваясь на траве рядом с ним и глядя в чистое синее небо.

– Устала, да? Отдохни, – тихо посоветовал Билл. – Спи, я послежу за горизонтом.

… И был восьмой день, светлый и спокойный. Проснувшись, Эрнеста долго лежала, повернув голову на восток, и глядела, как встает солнце.

– Наверное, ты прав, – сказала она с улыбкой. – Здесь и правда хочется остаться навсегда. Будь у нас побольше питья и еды…

– Не думаю, что ты действительно этого хочешь, – чуть суше, чем раньше, отозвался из–за ее спины Билл. – Сходи, пожалуйста, за водой.

Они напились, съели остатки вчерашнего кокоса – Эрнеста старалась не думать о том, что будет, когда орехи кончатся, но и это почему-то почти не волновало ее. Мучительно хотелось спать, но Билл уговаривал ее сперва сходить на берег за рыбой, и девушка уступила. Она снова стояла по колено в воде, сжимая в руке свое импровизированное копье, а друг с берега что-то говорил, и голос его доносился до нее так хорошо, словно звучал совсем рядом. В другое время Эрнеста удивилась бы этому, но теперь сил на удивление не оставалось, и она лишь тихо радовалась звуку этого голоса, не позволявшему ей окончательно потерять сознание. Потом она ела пойманных ею мальков – неохотно, потому что есть совсем не хотелось, но Билл убеждал ее, что это необходимо, а голова кружится именно от голода и жары, и уже после, упросив его немного подежурить, легла прямо на горячий песок и мгновенно заснула.

– Нэнси, Нэнси! – мужчина тряс ее за плечо слабой рукой, и Эрнесте на миг опять почудились страшные трупные пятна на ней, но на сей раз она не закричала, а лишь заглянула в его глаза – шальные, яркие и неимоверно живые – и наваждение сразу же прошло. – Нэнси, смотри, там, на юго–востоке, корабль! Скорее стреляй! – Пистолет словно сам прыгнул ей в руку, и звук единственного выстрела оказался настолько громким, что Эрнеста едва вновь не потеряла сознание. Жадным, остановившимся взглядом она впилась в едва различимую темную тень паруса – корабль, очевидно, был пиратский – всего в паре миль от острова. Будь она сильна и здорова, даже догнать это судно вплавь оказалось бы делом одного часа!

– Не разворачиваются, – глухо пробормотала она, облизывая сухие губы. – Чего же они ждут?

– Опасаются, что это ловушка, – прошелестел за ее спиной Билл. И без того почти черное лицо его потемнело еще больше, он тяжело дышал, словно ему вдруг стало хуже. Охваченная внезапным ужасом, Эрнеста схватила его за руку:

– Эй, ты чего? Билл! Билл!!! Не вздумай… Не смей сейчас, ты что?.. Билл, тебе плохо?

– Очень… Очень плохо, Нэнси, – прохрипел тот, жадно заглядывая ей в глаза. – Нэнси, милая, пожалуйста, попробуй доплыть до них. Я знаю, ты можешь. Нэнси… Нэнси, прошу… Тебе надо доплыть до их корабля и все рассказать. Ты ведь сможешь это сделать?

– Да. Да, конечно, – растерянно кивнула девушка, крепко держа его за плечи и помогая улечься под пальмой. – Я сейчас вплавь доберусь до них и попрошу помощи, слышишь, Билл? Я уйду всего на пару часов. Мы вернемся за тобой, клянусь! Ты ведь дождешься меня, Билл?

– Да, я обещаю, – еле слышно отозвался тот, на прощанье еще раз крепко пожимая ее руку. – Я никуда не уйду, Нэнси, честное слово, только ты плыви, плыви скорее…

… вода, бесконечная и почему-то неимоверно холодная, соленая – Эрнесте неимоверно хотелось пить, но она помнила какими-то остатками былого разума, что морская вода не утоляет жажду, а лишь усиливает ее. Было еще сперва принятое ею за бред темное пятно шлюпки, и совсем смутно – как она забралась в нее, проваливаясь в темноту, как чья-то рука держала ее голову и подносила к губам фляжку с водой…

… и голос, чужой, мужской, хриплый, спрашивающий о чем-то важном, обещающий помощь, кров, еду, а вместе с ними и то, что они означали вместе – жизнь.

***

– Кажется, заснула, – негромко сообщил Джек, притворяя за собой дверь своей же каюты – непрестанно ухаживая за больной, работать он все же в последнее время предпочитал на капитанском мостике, куда за ним и проследовал любопытный Генри:

– И все–таки, кто она, Джек? Твоя знакомая? Ты так волновался, когда увидел ее…

– Знакомая, да, – рассеянно усмехнулся Рэдфорд, при скудном свете фонаря – уже смеркалось, солнце село полчаса назад – пытаясь разобрать собственные выписки из географического атласа. – Разве мистер Макферсон не рассказывал тебе?

– По–моему, мистер Макферсон вообще старается не упоминать о ней. А команда и вовсе считает, что мы спасли какое-то… – юноша замялся, но потом все же закончил: – Я не совсем понял, кажется, какого-то злого духа в женском облике.

– Вот ведь напридумывают, правда? – рассмеялся капитан, но глаза его стали совершенно серьезными и озабоченными. – А сам-то ты как думаешь?

– Ну… Я думаю, она человек, – осторожно ответил Генри. Поймав чужой насмешливый взгляд, возмущенно пояснил: – Я видел, как она ест и пьет. Разве дьявол не снабдил бы своего служителя всем необходимым? И вообще, наверное, чертям не нужна еда…

– По твоей логике, Бог тем более должен был помочь этим двоим. Во всяком случае, Эрнесте точно – не думаю, что она стала менее упертой протестанткой, чем ее мать.

– Ты знаешь ее семью? – растерялся Генри, увидев, насколько серьезным и полным скрытой горечи стало лицо Рэдфорда:

– Когда-то знал очень хорошо.

Над их головами тревожно закричала сидевшая на одном из брамсов одинокая чайка – ослепительно белая на фоне быстро темнеющего неба. Джек помолчал, гладя пальцами темное дерево фальшборта, затем прислонился боком к плечу не посмевшего отстраниться Генри и заговорил:

– Эту девушку зовут Эрнеста Морено, она дочь сразу двух пиратских капитанов – Антонио Морено и Фрэнсис, его жены, в девичестве Флэнеганн. Еще ее считают одним из лучших штурманов, когда-либо плававших в этих водах.

– Считают? – нахмурился юноша. – Значит, ты сам с этим не согласен?

– Не согласен, – кивнул Джек. – Я считаю, что она – лучший штурман, когда-либо плававший в этих водах, но не суть. Важно то, что когда-то мы с ней были знакомы, и я, если честно, немного жалел, что Эрнеста пошла не ко мне на судно. Впрочем, в этом я сам виноват… Словом, сейчас она осталась без команды, без корабля, без капитана, и, возможно, мне удастся ей все это обеспечить. Соображаешь? – подмигнул он опешившему собеседнику:

– Ты… Ты думаешь, она согласится?

– Дьявол, а с какой стати ей отказываться? – непривычно раздраженно отозвался Джек: эта мысль, очевидно, не раз приходила на ум и ему. – Разве я такой плохой капитан? Или, быть может, у нее есть варианты получше?

– Нет, Джек. Ты чудесный капитан, – мягко ответил Генри, сжимая его локоть – всю злость Рэдфорда словно смыло огромной волной, он усмехнулся и с притворно смущенной усмешкой прикрыл глаза ладонью. – Но если мисс Морено все же откажется – после того, что с ней произошло…

– Отвезу ее в тот порт, в который она пожелает. Может быть, на Тортугу, если для нее это не будет опасно, – нахмурился капитан. – Не думаю, что она случайно оказалась на том острове…

– Ты не отвезешь ее к ее родителям? – удивился юноша.

– Они погибли. Давно уже, больше семи лет назад, – глухо и с затаенной печалью пояснил Джек, в задумчивости снова обхватывая рукой его узкие плечи. – Мне сказали, случился взрыв порохового склада. Именно после этого Эрнеста и подалась в пираты – до того отец ей запрещал, мол, очень опасно… в те годы много каперов попалось на том, что служили не той власти. Да ты и сам, наверное, помнишь. Я только потому и уцелел, что служил частной торговой компании… А Эрнеста, видимо, не захотела.

– Семь лет… Сколько же ей тогда было? – потрясенно шепнул Генри.

– Примерно пятнадцать–шестнадцать. Столько же, сколько было мне, когда я стал капитаном. Только ей, видимо, повезло чуть меньше моего, – проворчал Рэдфорд, невольно оборачиваясь и поглядывая на плотно прикрытую дверь своей каюты. Глаза его смотрели сурово и напряженно, но вместе с тем и решительно: – Ничего. Только бы на этот раз обошлось, а там уж я позабочусь, чтобы у нее все было в порядке. Как и у нас всех…

Глава III. Заманчивое предложение

Эрнеста очнулась как-то совсем внезапно, на пятый день своего пребывания на корабле. Джека в каюте не было – он еще с утра отправился осматривать судно – и когда она, как всегда, открыв глаза, неожиданно не закрыла их, а перевернулась на спину и попыталась сесть, над ней склонилось совершенно незнакомое лицо.

– Где это я? Что… – часто моргая, с трудом проговорила она.

– Вы на корабле «Попутный ветер», мэм. Вас подобрали… – стройный, темноглазый, удивительно красивый юноша, сидевший у изголовья кровати, на секунду запнулся, но тотчас продолжил: – Вас нашли в открытом море четыре дня назад. Вы помните, что с вами случилось?

– В каком еще море… что ты мне голову морочишь? – стискивая виски пальцами, прикрикнула на него Эрнеста; лицо девушки болезненно скривилось, когда она медленно, но самостоятельно перевернулась на спину и, опираясь на локоть, более–менее устойчиво села в постели. – Пить хочется ужасно, дай воды…

– Сейчас, сейчас! – спохватился юноша, торопливо шаря на столе в поисках чистого стакана: никогда не отличавшийся аккуратностью Джек в собственной каюте порой устраивал самый настоящий бардак, а юнг для уборки впускал внутрь только тогда, когда сам переставал понимать, где что находится. – Меня Генри зовут. А вы Эрнеста, я уже знаю…

– Ты у них новенький, что ли? – с болезненной гримасой наблюдая за ним, поинтересовалась девушка. – Не ищи, я прямо так выпью… О–ох, Господи, – простонала она, в три больших глотка осушив полупустую бутылку. – Какое же счастье – когда есть вода… – Юноша при этих словах невольно напрягся, и во взгляде Эрнесты тотчас загорелся тревожно–подозрительный огонек.

– Мэм, я, наверное, схожу поищу капитана, – почувствовав, что ничем добрым этот разговор не кончится, сделал попытку ускользнуть от тягостных объяснений Генри, но девушка с внезапной для только-только пришедшего в сознание человека силой сжала его запястье:

– Погоди-ка! Я вспомнила, вспомнила, – ее голос задрожал от волнения. – Я была на острове, увидела ваш корабль, выстрелила, вы долго не отвечали… я попыталась вплавь вас нагнать, и шлюпка… Нет, нет, это все вздор! Ты только скажи, скажи мне, что с Биллом? Билл Катлер, мой друг, мы вместе с ним были на острове…

– Мэм, – мгновенно весь побелев, чуть слышно откликнулся юноша, накрывая ее пальцы своими. Эрнеста вскинула на него горящий взгляд, вся напрягшись в ожидании ответа, и Генри, поколебавшись, шепнул: – Мне очень жаль, мэм. Вашего друга спасти не удалось.

Он ожидал истерики, рыданий, неверия, чего угодно – но вместо этого лицо девушки осталось совершенно непроницаемым. Выпустив его запястье, она тяжело откинулась обратно на подушку и равнодушно кивнула:

– Ясно.

– Мэм, я… – начисто растерявшись, начал было Генри, но осекся, не зная, что сказать. Девушка медленно подняла голову.

– Есть очень хочется. Дай, – кивнула она на стоявший на столе поднос с зелеными яблоками. На негнущихся ногах Генри подошел к ней и протянул просимое. Эрнеста взяла один плод, провела ногтем тонкую черту по гладкой глянцевой кожуре и негромко прибавила: – Дай нож. Надо очистить.

Но Генри не сдвинулся с места. Ее жутковатое спокойствие заворожило его, но не лишило способности мыслить.

Много лет назад, еще в далеком детстве, когда мать посылала его в лес за грибами, однажды он встретил там потревоженную гадюку: приподняв над землей свою плоскую голову и глядя в пространство бесстрастными стеклянными глазами, она казалась совершенно равнодушной ко всему, что происходило вокруг. Но стоило Генри слегка зашуршать травой, как все это длинное чешуйчатое тело оборотилось к нему, а в прежде пустых глазах загорелась отчетливая холодная злоба. Змея уже была готова атаковать в любую секунду, когда он наконец отмер, развернулся и опрометью бросился прочь. И теперь, спустя много лет глядя в каменное лицо этой девушки, Генри вновь ощутил тот же липкий ужас.

– Ну же. Дай сюда, – повторила она, и юноша выдавил из себя кривую усмешку:

– Может быть… будет лучше, если я сам почищу? Позвольте… – он наклонился, протянул руку к зажатому в ее ладони яблоку и едва успел отдернуть ее, заметив недобрый огонек в непроглядно черных глазах. Длинные острые ногти Эрнесты сильнее впились в кожуру плода и из–под них уже пробежали первые тоненькие дорожки прозрачного сока.

– Не глупи. Подай мне нож, – совершенно иным тоном потребовала она.

– Не дам, – сжавшись под ее взглядом, тем не менее твердо ответил Генри. В глазах девушки на секунду мелькнуло какое-то странное выражение, но затем она лишь усмехнулась, хищно оскалив ровные белые зубы:

– Ну, не дашь, так я сама возьму… – Одним неуловимым движением она уже стояла возле кровати, и ничто, кроме болезненной худобы и тяжелого дыхания, не выдавало в ней недавно перенесенных лишений: перед Генри был даже не человек, а, казалось, какое-то неведомое сильное, дикое животное, изготовившееся к атаке. Инстинктивно он отодвинулся к стене, но все же успел схватить лежавший на столе нож и спрятать его за спину.

– Мэм, вам нельзя сейчас волноваться и вставать с постели. Пожалуйста, лягте на место, – изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал мягко и убедительно, попросил он. Девушка усмехнулась, не сводя с него глаз – и затем резко, внезапно, безо всякого перехода оказалась прямо перед ним. Тяжело вздымавшаяся худая грудь вжалась в плечо Генри, а ледяные пальцы сомкнулись поверх его собственных на ручке ножа, больно царапая ногтями.

– Дай… Дай мне! – глухим, страшным голосом повторяла она, безуспешно пытаясь отнять у него оружие – ее сил все еще не хватало на сколько-нибудь серьезное нападение, хотя эта слепая, безумная ярость и обескуражила Генри настолько, что он даже не догадался швырнуть нож в открытое окно справа от себя. – Дай, будь ты проклят, дай!..

– Не надо, не давай! – неожиданно раздался в каюте знакомый властный голос. Капитан Рэдфорд стоял в дверях, и при одном взгляде на него Генри почувствовал несказанное облегчение:

– Слава Богу! Джек, я…

– Все хорошо, – окинув юношу быстрым взглядом, едва заметно успокаивающе улыбнулся Рэдфорд. Подойдя к ним, он решительно забрал из его руки нож, заткнул за собственный пояс и осторожно приобнял за талию девушку:

– Эрнеста, тебе надо лечь. Ты едва стоишь на ногах.

– Это ведь неправда, Джек? – ее лицо на мгновение вновь озарилось надеждой, глаза заблестели. – Джек, Джек, я ничего не буду говорить, я все пойму, даю слово! Только скажи мне, где Билл?

– Эрнеста, – с заметным усилием начал Рэдфорд, но она, не слушая его, замахала руками:

– Я не спрашиваю тебя, что с ним! Не надо утешать меня – я не маленькая и сама понимаю, что такие раны имеют последствия. Он мой друг, я в любом случае его не оставлю! Скажи только, где он?

– Эрнеста, – шагнув вперед, Джек поймал ее за обе руки и крепко сжал, вынуждая посмотреть себе в глаза. – Эрнеста, мне очень жаль. Он мертв.

Генри изо всех сил стиснул зубы, приготовившись к тому, что ему сейчас вместе с капитаном придется успокаивать и говорить бессмысленные слова утешения рыдающей или даже бьющейся в истерике женщине. Но Морено, как и прежде, молчала; только ее огромные черные глаза, казалось, став еще больше, жадно впились в лицо старого друга. Затем тело ее начала бить крупная дрожь – медленно, словно в бреду, она повернулась, как-то боком пошла было к кровати, но, не дойдя двух шагов, споткнулась и рухнула бы на пол, не подхвати ее Джек под локти.

– Воды дай, – не оборачиваясь, велел он Генри и тот, отмерев, метнулся к столу за стаканом. Но Эрнеста пить не стала: трясущейся рукой отстранила его и проговорила, глядя не на Джека, а куда-то в стену перед собой:

– Где?..

Рэдфорд покосился на Генри, предупреждающе нахмурившись, и тихо ответил:

– Там же. На том острове, где мы нашли вас обоих.

– Ты врешь! Это ложь! – с силой оттолкнув его руки, все еще обнимавшие ее за плечи, выкрикнула она. – Все, все ложь! Ты просто не захотел возвращаться за ним! Я обещала, я же обещала ему, что вернусь вместе с помощью, он ждал, а я не пришла… – захлебываясь рыданиями, повторяла она, по–прежнему слабо вздрагивая при малейшей попытке Джека обнять ее. – Это ты, ты во всем виноват! Ты обещал, что спасешь его, ты обманул меня…

– Это неправда! – вдруг звонко перебил ее до того молчавший Генри. Рэдфорд, побледнев даже сквозь весь свой загар, взмолился:

– Молчи!

– Не замолчу! Она не имеет права говорить о тебе такое и заслуживает знать правду, – необыкновенно тихо, серьезно и решительно ответил юноша. Эрнеста, на мгновение забыв о своем горе, вскочила на ноги с новыми силами:

– Какую еще правду? – Она обвела их обоих полубезумным жадным взглядом. – Вы оба мне лжете. Что на самом деле произошло? – Обернувшись к Генри, она страстным, задушевным шепотом взмолилась: – Твое лицо кажется мне правдивым. Ты не Джек, тебе не нужно бояться за меня. Ради Иисуса и Пречистой Его Матери, благой Девы Марии, скажи мне, что с Биллом?

Несколько секунд юноша колебался, затем, низко опустив голову, шепнул:

– Джек, я скажу ей. – Рэдфорд ничего не ответил, лишь с присвистом втянув воздух, и Генри снова поднял на девушку свои блестящие темные глаза. – Вы сказали, что пробыли на острове восемь дней, так?

– Какое это имеет значение? – побледнев от волнения, ответила та. Генри, закусив губу, пояснил:

– Должно быть… На шестой или седьмой день… Вы этого не помните? Когда мы причалили к острову, ваш друг был уже мертв.

– Нет… – едва слышно сорвалось с ее губ. Джек, лучше знавший ее нрав, почти бессознательно метнулся вперед и успел схватить девушку поперек груди, прижимая локти, еще до того, как она вцепилась в горло Генри, но ее худые темные пальцы успели зацепить темную ткань его жилета. Беспомощно извиваясь в крепких объятиях капитана, она продолжала повторять уже другим голосом, больше похожим на хриплый, тоскливый волчий вой:

– Нет, нет, нет!..

В глазах Рэдфорда плескался ужас напополам с беспомощностью, словно он внезапно увидел перед собой по меньшей мере целую армаду вооруженных сотнями пушек испанских галеонов; но Генри, похоже, почти не испугавшись происходящего, осторожно приблизился к ним и положил руки поверх ладоней Джека на плечи девушки.

– Мэм, мы очень, очень хотели ему помочь! – с жаром и мольбой заговорил он, совершенно не обращая внимания на ее новые попытки схватить его за горло. – Я знаю, вы тоже этого хотели. Вы не виноваты, что так получилось… – Его мягкий, успокаивающий тон, казалось, действовал на девушку благотворно: конвульсии и рывки понемногу начинали стихать, в глазах появилось некое подобие осмысленного выражения, хоть и смешанного со жгучей болью. Ободренный этим, Генри продолжал: – Вы не виноваты, но и мы – тоже! Только тот человек, который… который нанес смертельную рану вашему другу – только он повинен в случившемся!

– И мы отомстим ему, Эрнеста. Обязательно отомстим! Если ты скажешь мне, кто он… – начал Рэдфорд, но девушка, не слушая его, бессильно откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Ты не сможешь. Никто теперь не сможет его убить…

– Это еще почему? – нахмурился Рэдфорд. – Я, конечно, не сам легендарный капитан Флинт, но на кое–что тоже способен…

– Не сможешь, – глухо повторила Эрнеста. – У тебя один корабль – у него пять. В твоей команде дай Бог чтобы набралась хотя бы сотня человек, так ведь? А у него их четыреста семьдесят две души, и каждую из них я знаю в лицо, – она громко, горько расхохоталась, отворачиваясь к стене и подтягивая худые темные руки к слабо подрагивающей груди. – Это почти смешно – ведь я же сама, сама сделала его настолько сильным! – У нее снова начиналась истерика.

– Генри, выйди, – тихо и мягко, как и всегда, когда он говорил с ним, но с непривычной юноше непреклонностью приказал Джек. Усевшись рядом с несчастной девушкой, он решительно приобнял ее, укладывая черноволосую голову себе на плечо, забормотал что-то успокаивающее, пальцами расчесывая спутанные темные пряди, явно давно не знавшие ни гребня, ни мыла.

– Ничего… ничего больше… совсем одна… – донеслись до Генри едва различимые среди смеха и плача слова девушки. Он уже взялся за дверную скобу, когда Джек окликнул его:

– Скажи мистеру Макферсону, что я сам к нему подойду позже. Пусть не тревожится, я уже понял, в чем там дело, и это вполне может подождать.

– Хорошо, – кивнул Генри. Он окончательно перестал понимать, что следует делать, поэтому на сей раз предпочел просто подчиниться приказам капитана.

Прошло целых три дня, прежде чем Эрнеста смогла подняться с кровати и выйти на верхнюю палубу. Это случилось поздним вечером, как раз после окончания очередной вахты – скорее всего, звук рынды и разбудил спавшую девушку – и палуба была заполнена матросами, предпочитавшими доесть свой ужин и выпить припасенную с обеда порцию рома. Бледная и худая, больше похожая на привидение девушка сперва оказалась никем не замечена и сама, как видно, ничуть не интересовалась чужим весельем.

Решивший вспомнить молодость старый Эйб вооружился губной гармошкой и начал выводить на ней какой-то незатейливый мотивчик, те из матросов, кто обладал слухом и голосом, принялись – сперва тихо, а затем все громче – подпевать, прочие же просто отбивали ритм, хлопая в ладоши. Никто не обратил внимания на одинокую девушку, медленно, едва волоча ноги, пробравшуюся на квартердек и вставшую у самого фальшборта.

Но случилось непредвиденное: матрос Джейк по прозвищу Трехпалый – два пальца он потерял еще совсем мальчишкой, случайно выстрелив из заряженного слишком большим количеством пороха пистолета – выпив свой заслуженный ром, отправился затем в корабельный гальюн. И по возвращении оттуда, удовлетворенный и довольный всем вокруг, увидел тонкий женский силуэт совсем рядом с собой.

– А… Эй! – поразившись такой удаче, окликнул он незнакомку – товарищи, конечно, поговаривали о девушке, жившей в капитанской каюте, но сам Джейк, ту вахту честно проспавший в трюме и за это уже получивший изрядную выволочку от Моргана, считал все это враками изголодавшихся по женскому обществу моряков. Однако теперь приходилось верить обратному – девушка, хотя и слишком худая на его взгляд, была вполне реальной, пахнущей какой-то странной смесью трав и моря, а еще удивительно теплой и мягкой на ощупь. И не слишком сопротивлявшейся его прикосновениям: когда Джейк положил ей руку на плечо, она лишь слегка повернула в его сторону голову, но не сказала ни слова.

– Я… Я здесь постою, ничего? – почему-то робея – хотя он никогда не отличался особой деликатностью в обращении с женщинами – осторожно предложил Джейк. Девушка чуть заметно кивнула.

– Так это вы… Вы та самая девушка, которую выловили из моря? – Последовал еще один кивок, приободривший Джейка. Он облокотился о планшир и широко, нарочито развязно улыбнулся: – Видите, я уже знаю, кто вы. А вы вот не знаете обо мне, ага. Но вы, если хотите, спрашивайте…

Девушка странно усмехнулась. Ее большие черные глаза с каким-то неприятно пристальным выражением остановились на лице Джейка:

– Что спрашивать-то?

– И то правда, – обрадованно заторопился тот. – Лишние вопросы – лишние проблемы, как говорила моя покойная матушка. Да и народу здесь много, вам, наверное, неуютно, – он осторожно провел рукой ниже по теплой спине и остановился на изгибе высокой талии – настолько восхитительно женской, что вся кровь бросилась Джейку в голову. С трудом сохраняя самообладание, он наклонился здесь и хрипло, торопливо зашептал:

– Может, не будем здесь стоять, а? Хотите – я знаю тут одно чудесное место, где мы сможем… – Внезапно он задохнулся от ужаса и умолк, уставившись на лезвие ножа, аккуратно и почти небрежно приставленное к его животу сквозь тонкую ткань рубашки. – Эй, я… я не… какого черта?!..

Странная девушка, склонив голову, все еще глядела на него своими блестящими темными глазами, в которых отчетливо заметно было жутковатое и, как показалось Джейку, совершенно безумное выражение. Тихо, едва слышно она проговорила:

– А хочешь, я прямо сейчас вспорю тебе живот, вытащу из него все кишки и брошу их на корм вон тем акулам?

– Я… да… зачем же?.. Я прямо сейчас уйду… могли бы просто сказать… – косясь то на нож, то на ее страшно поблескивающие глаза, пробормотал Джейк. – З… за что вы?.. Я же так…

– А у меня лучший друг умер девять дней назад, – все так же тихо и спокойно пояснила девушка, с нажимом проводя ножом уже по голой коже – рубашка, похоже, прорезалась лезвием. – Ты же хочешь жить, да? Вот и он хотел.

– Послушайте… Послушайте! – пытаясь незаметно вытянуть из–за пояса собственный нож правой рукой, взмолился Джейк. Лезвие ножа неожиданно легко коснулось внутренней стороны ее запястья:

– Даже не пытайся. И больше никогда не подходи ко мне, если я сама не позову. Тебе ясно? – Нож снова тронул кожу живота, и Джейк поспешил кивнуть. Девушка пугающе усмехнулась: – Хорошо. А теперь возвращайся к своим товарищам – и только попробуй о чем-нибудь им проболтаться…

– Мэм… Мэм, вот вы где! – раздался с палубы звонкий юношеский голос, и следом сам Генри Фокс практически бегом бросился на капитанский мостик. Не обратив никакого внимания на все еще зажатый в руке девушки нож, он осторожно поймал ее за запястье и потянул за собой: – Мы с Джеком уже думали, что что-то случилось… Здравствуйте, мистер Шоу! – вежливо склонил он голову. – Извините, что я вам помешал, но капитан звал вас, мэм. Разрешите, я вас провожу?

– Разрешаю, – сухо отозвалась девушка; глаза ее сразу потухли, а лицо стало непроницаемым, словно у китайской фарфоровой куклы. Не взглянув больше на Джейка, она позволила юноше обнять себя за плечи и увести в каюту: очевидно, ей и в голову не пришло угрожать ему ножом, как его незадачливому предшественнику. Однако, присоединившись затем к своим товарищам, Джейк, помятуя о ее словах, предпочел умолчать о случившемся – и вообще постарался забыть об этом странном случае, в чем здоровый, крепкий и заслуженный сон как подвахтенного очень ему помог.

Разумеется, в тот вечер Джек ни о чем не беседовал с Эрнестой – лишь уложил спать и поблагодарил расторопного Генри за помощь; однако с утра он действительно планировал серьезный разговор и долго мялся, сверля взглядом ненавистные карты и не зная, как начать. На его беду, Эрнеста совершенно не собиралась помогать ему: сидя на уже застеленной кровати, она равнодушно листала потрепанный географический атлас, время от времени бесстрастно делая на полях какие-то пометки карандашом, чем и ограничивалась ее активность.

– Черт возьми! Что же у меня никак маршрут не сходится… – проворчал он наконец, зачеркивая старые расчеты и беря новый лист бумаги. Эрнеста взглянула на карту через его плечо и неопределенно хмыкнула, но промолчала.

– Что ты смеешься? Да, не все такие талантливые от Бога, – продолжал Рэдфорд, вертя в пальцах карандаш и искоса поглядывая на нее. – Второй месяц как штурмана нашего не стало. Хоть бы до Тортуги дотянуть, что ли… Весь рейд к черту! Как я без добычи ребятам велю разворачиваться?

Эрнеста сумрачно взглянула на него:

– Хочешь, чтобы я тебе начертила фарватер до Тортуги?

Рэдфорд с силой стиснул карандаш:

– Ты и сама знаешь, что нет. – Девушка равнодушно отвела в сторону взгляд, но он все равно с жаром продолжил: – Да, да, знаешь! Мне нужен новый штурман, а тебе – новая команда. Так какого дьявола ты молчишь?

– Мне ничего не нужно, – глухо, еле слышно отрезала Эрнеста. – Я не собираюсь оставаться у тебя в команде, Джек.

– Хорошо, ну а куда ты пойдешь? Нет, не подумай, я тебя доставлю, куда пожелаешь, – голос Рэдфорда на мгновение смягчился, – но зачем? Чем мой корабль для тебя хуже прочих?

– Я думала, ты-то должен меня понимать, – с горькой усмешкой ответила она. Джек замер, потом внезапно поднялся на ноги, пересек каюту и уселся на кровать рядом с ней:

– То, что я в долгу перед тобой и твоей семьей, обязывает меня, а не тебя! И вообще… может быть, я ошибся, а тебе… не стоит повторять эту ошибку, – заметно тише прибавил он и, овладев собой, продолжил прежним тоном: – У меня, конечно, нет пяти кораблей, но приличные условия я тебе обеспечить сумею. Команду возьму на себя – тебе никто и пикнуть не посмеет что-то… да, я в курсе, что произошло вчера, не смотри на меня так! От тебя только и потребуется сидеть в каюте и заниматься делом, причем твоим любимым – ковырять эти чертовы карты, а за это получать приличную долю и быть вторым человеком на судне после меня! Какие могут быть проблемы – ума не приложу…

– Проблема одна, Джек, – спокойно возразила Эрнеста, и лишь очень чуткий человек уловил бы легкую дрожь в ее голосе. – Я завязала с морем. Я не хочу больше видеть его, не хочу видеть эти, как ты говоришь, чертовы карты и вообще все, что с ними связано. Я больше не могу, Джек.

– Но… Но тогда мы возвращаемся к прежнему вопросу: куда ты пойдешь? – приобняв ее за плечи, растерянно отозвался Рэдфорд. – Ты же ничего больше не умеешь. За пределами моря мы все – ничто.

– Море… – горько усмехнулась девушка. В глазах ее стояли слезы. – Море отняло у меня слишком много, Джек. Не думай, что я позволю ему забрать что-то еще. С меня хватит, – тяжело поднявшись на ноги, выдохнула она. Рэдфорд схватил ее за руку:

– Это всего лишь слова. Я знаю, ты потрясена и пережила ужасную потерю. Но все же – подумай над моим предложением. Просто подумай… С морем так легко не завяжешь.

– А ты пробовал? – слабо, фальшиво улыбнулась она, берясь за дверную скобу. Дикая, звериная тоска была в ее глазах, такая, что Джек невольно поежился:

– Подумай!..

– Я подумаю, – еле слышно донеслось до него из–за закрывающейся двери. – Подумаю…

***

В трюме, как всегда, было темно, грязно и душно. Эдвард сосредоточенно скреб заплеванные ступени лестницы, стараясь не думать об обеде, сейчас жадно поглощаемом остальными матросами. Неимоверно хотелось наведаться к заветной бочке рома с собственноручно им просверленным отверстием в днище, но на этой неделе он уже дважды попадался возле него – не стоило лишний раз испытывать терпение боцмана. Мистер Макферсон, правда, был довольно снисходителен к бывшему офицеру – или, во всяком случае, не ставил своей целью унижать его по любому поводу – однако выгораживать его перед капитаном явно бы не стал. Снова оказаться на улице без работы и гроша в кармане Эдварду не хотелось.

Вылив за борт ведро грязной воды и зачерпнув новой, он отправился ещё раз протереть все насухо и был неприятно удивлены, застав на лестнице ту самую девушку, которую они подобрали неделю назад. Все ещё болезненно худая, с почти закрытым темными волосами лицом и бессильно сгорбленными плечами, в чужой одежде, висевшей на ней мешком, она на мгновение пробудила в нем давно забытое чувство жалости и желание помочь. Но, переведя взгляд ниже, на запыленные носы ее сапог, Дойли вновь ощутил привычное раздражение.

– Извините, мисс, вы не могли бы отойти в сторону? Я вообще-то только что здесь помыл, – глухо буркнул он, вновь берясь за тряпку.

Глаза девушки неожиданно сверкнули злым огнем:

– Только что помыл, говоришь? Да в таком хлеву разве что свиней держать! Тут все переделывать надо…

– Отойдите, пожалуйста, в сторону! – вспыхнув, повторил Эдвард. Слова девушки, тем более что были справедливы, неприятно задели его, но ей явно оказалось этого мало:

– Отойти?! Да ты кто такой, чтобы указывать мне? Сперва научись мыть полы как следует, чтобы другим не приходилось вечно все доделывать за тебя! Я здесь всего неделю, а уже наслышана о твоих подвигах. Вор, пьяница и лентяй, которого здесь Бог весть почему из милости здесь держат!.. – со слезами выкрикнула она и, грубо толкнув его плечом, выбежала на палубу. Эдвард, с трудом сдержавшись, чтобы не крикнуть ей вслед что-нибудь в тон, размашисто вытер лестницу ещё раз, трясущимися руками выжал тряпку, постоял немного, затем швырнул ее в ведро и тоже кинулся наверх.

Смутное предчувствие беды, после того, как он начал пить, заменившее ему прежнюю способность просчитывать все происходящее наперед, не подвело его: на пустой в обеденный час палубе, не считая дремавшего в «вороньем гнезде» вперёд смотрящего, не было ни души, чтобы остановить девушку, уже забравшуюся на планшир по правому борту. Эдвард не видел ее лица, но во всей ее фигуре ему почудилось что-то болезненно настороженное, отчаянное, готовое к самому страшному исходу. Внезапно она выпрямилась и протянула руки вперёд, всем телом подавшись за борт.

Дойли и сам не понял, как в его ослабевшем, разбитом теле взялись ловкость и сила, даже большие, чем в лучшие времена – но через секунду он обнаружил, что оказался рядом с девушкой и крепко удерживал ее извивающееся тело, одновременно пытаясь затащить ее обратно на борт.

– Пусти… Пусти меня! Господи, Господи, не могу больше!.. Ради Бога, пусти… – словно в бреду, твердила она, царапая его пальцы острыми ногтями и бессильно запрокидывая голову ему на плечо. – Не могу я, слышишь? Отпусти…

– Нельзя, нельзя, мисс… сеньорита! – наугад выпалил Дойли, впервые заглянув прямо в ее черные глаза, и понял, что угадал. Пользуясь ее секундным замешательством, он выдохнул: – Как вас зовут?

– Эрнеста. Эрнеста Морено, – хрипло ответила она, в забытьи покорно позволив вновь опустить себя на палубу и до боли вцепившись в плечи только что спасшего ее мужчины – стоять ей все ещё было сложно. Эдвард поморщился, но отталкивать ее не стал и даже сам на всякий случай придержал ее за талию – мало ли что ещё придет в голову этой несчастной.

– Сеньорита Эрнеста, нельзя умирать. Я пробовал, знаю. Вот увидите, все ещё может измениться к лучшему… Я понимаю, как вам сейчас одиноко и больно, но так нельзя. Нельзя, понимаете? Надо… надо жить, даже если совсем все плохо, – собственные слова показались ему неимоверно фальшивыми, и, взглянув в напряжённое, но открытое лицо девушки, он неожиданно спросил именно то, что хотел узнать: – Тот мужчина на острове – это был ваш муж?

– Нет, – глухо ответила она, отвернувшись и долгим, полным муки взглядом впиваясь в залитую солнцем морскую гладь. – Это был мой друг. Лучший друг. Нас с ним обвинили в сговоре с испанцами и оставили на том острове умирать.

– Мне жаль. Извините, – пробормотал Эдвард, опуская голову – собственный вопрос показался ему неимоверно пошлым и глупым. Эрнеста вдруг спросила, по–прежнему не глядя на него:

– Зачем ты это сделал?

– Что именно? – не понял Эдвард.

– Я ведь оскорбила тебя. Разве не логичным было бы хотеть моей смерти? – просто ответила девушка. Голос ее вдруг стал почти мертвенно спокойным. – Особенно после того, что ты сделал. Я помню, – с горькой усмешкой пояснила она. – Помню то, что случилось в воде и потом – в лодке. Это ведь ты отправился хоронить его?

– Я не хочу вашей смерти, – невпопад ответил Эдвард и поспешно кивнул: – Да, я… Это был я. Мне показалась, что он заслуживал христианского погребения.

– Заслуживал… – тихо подтвердила Эрнеста, упорно не глядя на него. Ветер развевал ее темные волосы, скрывая лицо, и Эдварду оставалось лишь наблюдать за ее тонкими смуглыми пальцами, выстукивавшими какой-то замысловатый мотив на нагретом дереве планшира. Внезапно она обернулась и впервые сама посмотрела на него своими внимательными черными глазами: – Почему Джек называет тебя подполковником?

– Ч… Что? – задохнувшись, словно от жестокого и беспричинного удара в самое сердце, почти прошептал Эдвард. От неожиданности он даже не сообразил, что можно было бы отшутиться или солгать.

Лицо девушки осталось невозмутимым и, что удивительно, совершенно серьезным:

– Он ненавидит тебя, но все же принял в команду; поручает самую черную работу и разрешает измываться над тобой остальным; легко мог бы рассчитать тебя за пьянство, однако ему, очевидно, доставляет куда большее удовольствие видеть тебя в таком состоянии – значит, оно когда-то было иным. Поэтому я хочу кое–что спросить: как тебя зовут?

– Эдди–Неудачник, – криво усмехнулся мужчина. Эрнеста улыбнулась уголками губ:

– А как тебя звали раньше?

– Раньше… – еле слышно вздохнул он. На душе стало невыносимо тоскливо и горько, но вместе с тем и спокойно – что ещё может быть страшно для него? – Подполковник Эдвард Дойли, офицер на службе в сухопутных силах Британии.

– И что же произошло, мистер Дойли? – тихо спросила Эрнеста. Он неловко ухмыльнулся, запустив пальцы в сальные, давно не мытые волосы:

– Это… Это не ваше дело, и я не понимаю, зачем вы это спрашиваете. – Ему самому почему-то мучительно хотелось рассказать обо всем, хоть с кем-то поделиться своими несчастьями – пусть даже с этой девушкой, вынесшей не менее страшное горе. – Знаете, когда… когда кажется, что ты наконец добился всего – признания, положения в обществе, какого–никакого благосостояния… и в этот момент самая желанная и прекрасная женщина этого мира говорит, что все это для нее не имеет значения… на многие вещи начинаешь смотреть иначе.

– Да, это правда, – легко согласилась девушка, и Эдвард вновь почувствовал раздражение: что-то было в ней такое, что резонировало, мешало ему вернуться к уже ставшему привычным мерзкому существованию от одного сделанного украдкой глотка рома до другого, в промежутках между которыми – опять те заплеванные ступени, доски, грязные котлы на камбузе, тычки, насмешки, чужие любопытные взгляды: и сколько ты ещё продержишься? Здесь была эта странная девушка с черными глазами и высокими испанскими скулами, говорившая по–английски без малейшего акцента, в одежде с чужого плеча – и с той особой аурой властности, стремительного и непрерывного движения, что даже воздух вокруг нее словно слегка рябил и искрился, будто вода под солнечными лучами.

– А вы никогда не пробовали… быть может, начать все с начала? – внезапно, как и все, что она делала, спросила Эрнеста, и в ее глазах Эдвард прочёл приглашение. Но ответить он не успел – из–за спины послышался недоуменный возглас только что выбравшегося на палубу боцмана:

– Какого чёрта ты тут делаешь? Ну-ка бегом… кхм, простите, мисс Эрнеста, – оторопело пробормотал он, уставившись на нее с таким видом, будто перед ним был по меньшей мере сам король в окружении блестящей свиты. Немного опомнившись, он стянул с головы свою засаленную треуголку, дружелюбно осклабился и сквозь зубы буркнул Эдварду: – Ступайте работать, мистер Дойли. Потом поговорим.

– Он не пойдет работать, мистер Макферсон, – неожиданно громким и спокойным голосом, сразу открывшим в ней привычку к беспрекословному подчинению, ответила Эрнеста, не дав Эдварду и рта открыть. – Я освобождаю мистера Дойли от наказания. Пусть сходит на камбуз, поест как следует и отдохнёт. Возможно, сегодня вечером он мне потребуется, поэтому снимите его, пожалуйста, с ночной вахты. Если я не ошибаюсь, на ней все равно не положено находиться больше двух дней подряд.

И без того всегда красное от ежевечерних возлияний и постоянного нахождения на верхней палубе лицо Макферсона совсем побагровело; он ошарашенно переводил взгляд с девушки на Эдварда и обратно, то открывая, то закрывая рот, и прошло не меньше полуминуты, прежде чем он выдавил:

– При всем уважении… Вы на этом корабле гостья и не должны оспаривать приказы боцмана.

– По корабельной иерархии штурман стоит выше боцмана, – спокойно перебила его Эрнеста. – За отсутствием старшего помощника и квартирмейстера я – второй человек на корабле после капитана. Поэтому действуйте, мистер Макферсон. Я озвучила вам свой приказ.

– Капитан ничего не говорил мне… – в голосе его послышалось уже не негодование, а недоумение, и девушка позволила себе чуть смягчить тон:

– Вероятно, он собирался сообщить об этом команде в самое ближайшее время. Все случилось всего полчаса назад.

– Но я всё равно не понимаю… Он ведь должен был вам объяснить, – Макферсон покосился на Эдварда, и глаза Эрнесты вновь сверкнули злым огнем:

– Делайте, как я сказала. А с Джеком я сама поговорю, – коротким кивком дав понять, что разговор окончен, она быстро пересекла палубу и скрылась в капитанской каюте. Макферсон пожал плечами и недовольно, но, похоже, в душе уже смирившись, проворчал:

– Ладно уж, раз такие дела… Идите обедать, мистер Дойли.

– Есть, мистер Макферсон, – с усмешкой отозвался Эдвард. Впервые за много дней ему хотелось выпить ровно настолько, чтобы иметь силы удержаться от этого.

***

Джек корпел над картой, выписывая на ее поля из судового журнала вычисленные координаты – вожделенный маршрут все никак не желал укладываться в необходимые временные и пространственные рамки – когда дверь в каюту с треском распахнулась. Подобным манером к нему могли войти лишь двое – и то Генри в последнее время приобрел совершенно очаровательную привычку стучать, хотя капитанского разрешения по–прежнему не дожидался. Ну, не все сразу, а это уже какой–никакой прогресс, усмехнулся про себя Джек, сразу повеселев.

– Подумала над моим предложением?

– Дай-ка мне выпить, – вместо ответа попросила Эрнеста, бесцеремонно разглядывая карту через его плечо. Вид у нее был настолько воодушевленным и бодрым – особенно на контрасте с тем, что был всего час назад – что Джек и вправду вылез из–за стола и отправился к комоду, из верхнего ящика которого извлёк пузатую флягу:

– Лучшее, двенадцатилетней выдержки. Знала бы ты, где я его оторвал… впрочем, нет, лучше тебе этого не знать. Надеюсь, я потрачу его не впустую?

– Лучше взять южнее. Пройдем вдоль побережья Санта-катарины, а стоянку сделаем прямо на Тортуге, – отозвалась Эрнеста, не сводя глаз с карты. – Так мы избежим шторма и сможем по дороге перехватить пару–тройку жирных торговых суденышек. Как думаешь, мало ли мы найдем добра на кораблях, владельцы которых готовы действовать нелегально, лишь бы не платить положенную пошлину?

– Я знаю лишь несколько товаров, ради которых можно было бы пойти на такой риск, – довольно усмехнулся Джек. Эрнеста протянула ему стакан:

– А я знаю скупщиков, которые оторвут этот товар с руками. Ну что, это стоит твоего вина?

– Черт возьми! Я знал, что приобретаю сокровище, но чтобы такое… – он щедро плеснул в стаканы искрящийся ароматный напиток. Девушка подняла бровь:

– Ещё не приобрел. Это всего лишь дружеский совет. Разве я сказала, что согласна остаться на твоём корабле и вступить в команду?

– Хочешь сказать, тебя не устраивают мои условия? Ладно, я тебя слушаю, – нахмурился Джек. – Что я упустил?

– То, что на твоём корабле довольно малочисленный командный состав. Зная тебя, на мои плечи ляжет множество обязанностей помимо непосредственно навигаторских, – Эрнеста, не спуская с него настороженного взгляда, уселась в кресле поудобнее. – К тому же я не привыкла работать одна. Мне требуется помощник.

– Хочешь, чтобы у нас появился ещё и подштурман? Так и быть, я кого-нибудь подберу, – кивнул капитан. Девушка сощурила черные глаза:

– Я уже подобрала. Это мистер Дойли.

Смуглое лицо Джека потемнело, с его губ едва слышно, но отчётливо сорвалось несколько ругательств. Эрнеста невозмутимо промолчала, поэтому после недолгой паузы он отрезал:

– Это исключено. Выбери кого-нибудь другого.

– С какой стати? Он бывший офицер королевского флота и наверняка неплохо разбирается в навигации, картографии, астрономии. Можем испытать его, если хочешь, но я и так уверена, что он отлично справится со своими обязанностями.

– Вот, значит, как, – по–волчьи оскалился Джек, глядя на нее тяжело и в упор. – А он тебе не рассказывал, за что его из этого самого флота вышвырнули, как трёхдневного котенка?

– Предоставь это мне, – пожала плечами Эрнеста. – Если через месяц он не бросит пить, я и сама его вышвырну.

– То есть то, что он пьяница, ты уже знаешь. А остальное? А то, что он едва не повесил меня в Нью–Лондоне – это твой распрекрасный Дойли не говорил? Если бы не Генри, меня бы…

– Ах, вот оно что. А я ещё гадала, в чем причина такого особого отношения к этому мальчишке, – усмехнулась Эрнеста так, что по спине Джека пробежали мурашки. Наклонившись вперёд и положив локти на стол, она очень четко, тихо и спокойно продолжила: – У всех нас есть свои слабости, и мою тебе трогать не стоит. Это будет серьезным препятствием для нашего долгого и плодотворного сотрудничества. – Залпом допив вино, она поставила перед ним пустой стакан вверх дном. – Больше никаких конфликтов внутри команды. Никаких притеснений, никакого их поощрения. Мы договорились, капитан?

Джек смерил ее долгим взглядом, затем поморщился, но кивнул:

– Ладно, так и быть. Дадим нашему славному подполковнику ещё один шанс… Будешь должна, – предупредил он, пожимая протянутую ею узкую темную ладонь. Эрнеста серьезно кивнула:

– Разумеется. Все мои знания и умения принадлежат вам, капитан. Когда я смогу приступить к своим обязанностям?

– Не спеши. После обеда начнёшь, а пока ещё надо представить тебя команде, – теперь, когда улаживание всех вопросов осталось позади, Джек снова улыбался с самым доброжелательным видом. Девушка отвела взгляд, явно не желая поддерживать правила новой игры:

– Пойду обрадую мистера Дойли. И ещё мне нужны будут все имеющиеся карты и лоции, чтобы знать, чего нам не хватает. Если в бумагах полный бардак, лучше скажи сразу.

– Обижаешь! Я тебе ещё сюрприз подготовил, после обеда покажу. Как для тебя сделан…

– Надеюсь, он исправный или хотя бы вкусный, – улыбнулась Эрнеста, берясь за ручку двери. – Не опаздывайте к обеду, капитан!

***

Эдвард уже успел утолить первый голод и теперь наслаждался недовольно–удивленными взглядами остальных членов команды, которые, словно ощутив некую незримую перемену в расстановке сил на корабле, даже не отпускали привычных шуточек и оскорблений в его адрес. Это чувство защищённости, определенной уверенности хотя бы в ближайшем будущем было столь упоительным, что непременно терзавшая бы его прежде мысль о постыдности принятия помощи от женщины теперь лишь маячила зыбким призраком где-то на границе сознания. От спокойно и неторопливо съеденного обеда, пусть его и составляли лишь два жёстких сухаря с уложенными на них тонкими ломтиками солонины и стакан грога, живительное тепло разливалось по его телу, смешиваясь с приятной усталостью.

Эрнеста, стремительная и красивая, возникла на палубе словно из ниоткуда. Прежде чем кто-то успел произнести хоть слово, она уже уселась за расстроенным куском парусины, заменявшим команде стол, положила на него свою порцию еды и бодро произнесла, поднимая кружку с грогом:

– Ваше здоровье, ребята!

– И вам не хворать, мэм! – торопливо отозвался кто-то из матросов. Эдвард передвинулся поближе к Эрнесте, но та принялась сосредоточенно жевать жесткое мясо, не глядя ни на него, ни на кого-либо другого. Покончив с едой, она наконец подняла голову, словно впервые заметив, что все внимательно и даже с некоторой опаской смотрят на нее, и громко проговорила:

– Возможно, кто-то из вас до сих пор не знает, поэтому лучше представлюсь: меня зовут Эрнеста Морено, я ваш новый штурман. И, – повернув голову, она внезапно улыбнулась Эдварду своими темными, сверкающими глазами, – заодно познакомьтесь с моим помощником, мистером Дойли.

Больше всего Эдварда удивило то, что никто из присутствующих не осмелился открыто воспротивиться такому решению, так что после того, как схлынула первая волна удивленного гула, матросы вновь принялись за еду. Лишь старый рулевой Фрэнк Морган, громко и отчётливо сплюнув, заявил, что не голоден и потому отправляется в трюм отдыхать. По пути он едва не столкнулся с как раз вышедшим из своей каюты капитаном, но извиняться не стал, вместо этого проворчав что-то неодобрительное о принципах набора команды последним.

Эдвард хотел поговорить со своей неожиданной благодетельницей сразу после обеда, но Джек, не дожидаясь конца трапезы, увел девушку с собой на капитанский мостик и там вручил ей что-то, завернутое в кусок парусины.

– Это то, что я думаю? – донёсся до ушей новоиспеченного подштурмана негромкий, но неожиданно искренний смех Эрнесты. Очевидно, развернув подарок, она сильно изменилась в лице, потому что после непродолжительного молчания расхохотался уже сам Джек.

Это был обыкновенный небольшой медный квадрант, какие Эдвард неоднократно видел во время службы во флоте, но хорошо и надёжно сделанный, без присущих данному прибору мелких огрехов, сильно сказывавшихся на точности измерений. Когда Эрнеста, придирчиво оглядев его со всех сторон, принялась сразу же вычислять местонахождение корабля, глаза ее едва ли не впервые за время пребывания на «Попутном ветре» загорелись настоящей радостью, как у человека, после долгого перерыва занявшегося наконец любимым делом.

– Ну что, угодил тебе? – с довольной усмешкой спросил капитан, через плечо наблюдая за ее манипуляциями. Эрнеста кивнула, не сводя глаз с прибора.

– Мистер Дойли, будьте добры, принесите мне карту, она в капитанской каюте, верхний правый ящик стола, – вдруг негромко и совершенно буднично приказала она. Эдвард, растерявшись, перевел взгляд с нее на Джека и обратно: это что, новая шутка?

– Мистер Дойли, я жду, – напомнила девушка, даже не взглянув на него. Матросы за его спиной начали перешептываться; капитан Рэдфорд нахмурился, но промолчал.

На негнущихся ногах Эдвард встал, прошел мимо них и доплелся до каюты. Карты в указанном ящике лежали кучей, и он долго рассматривал их, пытаясь найти нужную: и без того начерченные на довольно тонкой и скверной бумаге контуры расплывались перед глазами.

– Благодарю вас, мистер Дойли, – все так же ровно и безучастно проговорила Эрнеста, когда он вновь появился на палубе. Пока он передавал ей бумагу, она скользнула взглядом по его трясущимся, словно после крепкой попойки, рукам, и чуть мягче прибавила: – Да, это именно то, что нужно.

Она быстро развернула карту, намазанным углем кончиком бечевки отметила нужную точку и провела от нее тонкую линию около двух дюймов длиной:

– Это наш маршрут на ближайшие три дня, верно, капитан?

– У тебя другие предложения?

– Нет, пока все в порядке. Сейчас менять курс нельзя, можем попасть в шторм, а вот дня через четыре… – Пальцы ее заметались над картой, проводя какие-то едва уловимые глазу измерения. – Через четыре дня после полудня поворачиваем на… на где-то пятнадцать градусов южнее – извините, что приблизительно, вечером скажу точнее – и с поправкой на ветер… В общем, через восемь дней выходим на те самые торговые пути.

– А мы… Мы сами не попадем в шторм, пока будем менять курс? Если он проходит здесь… – сам ужасаясь своей наглости, пробормотал Эдвард, прикасаясь к карте. Эрнеста, к его удивлению, нисколько не смутилась:

– Нет, к тому моменту он уже уйдет на восток. Вот, смотрите, если сейчас он здесь, а его скорость примерно… – склонившись над картой, принялась объяснять она. Дойли, задыхаясь от отвращения к самому себе, слепо кивал в ответ на каждое ее слово. Лишь теперь он начал понимать, почему своевольный и безрассудный капитан Рэдфорд был готов пойти на столь значительные уступки ради того, чтобы заполучить на борт эту девушку.

Все матросы уже разошлись работать или отдыхать, когда, обсудив скорректированный маршрут, Эрнеста с Джеком наконец оторвались от карты; сам Эдвард, не вмешиваясь более, стоял возле фок–мачты, не поднимая головы и делая вид, что прилаживает на место отвязавшийся конец.

– Вот и отлично, раз тебя все устраивает. Мистер Дойли, пожалуйста, отнесите на место, – вновь распорядилась девушка, сворачивая карту.

– Знаешь, на самом деле теперь ее место не у меня, – остановил ее Джек с заговорщической ухмылкой. – Видишь ли, первоначально я готовил тебе немного другой подарок, а это… Словом, тебе просто надо кое–куда пройти.

– Следуйте за мной, мисс Эрнеста, – предложил возникший, словно из ниоткуда, мистер Макферсон.

Небольшую, но удобную комнатку в трюме, отделенную от кубрика добротной перегородкой, готовили явно особо, и это было заметно. Находилась она не в глубине корабля, а по левому борту, и сквозь отверстие, раньше, очевидно, служившее весельным и орудийным портом, а теперь расширенное и снабженное занавеской, солнечный свет бил прямо на придвинутый к перегородке письменный стол. Помимо него в комнате находились два стула, большой сундук, на который при желании можно было бы даже улечься, как на турецкий диван, несколько ящиков для бумаг и подвешенный к потолку гамак.

– Ну, ты пока здесь устраивайся, мешать мы не будем. Если что-то потребуется, говори сразу, – распорядился Джек после продолжительного молчания – девушка, вздрогнув, подняла на него свои темные глаза:

– Да, конечно. Спасибо.

Рэдфорд, поморщившись, обиженно хлопнул дверью, плечом оттер Макферсона, мимо Эдварда прошел с таким видом, будто за обедом увидел в своей тарелке дохлую крысу, и сквозь зубы приказал:

– Идите за мной. Заберете все карты, приборы, бумагу – словом, то, что необходимо – и принесете сюда, надеюсь, дорогу уже запомнили… мистер Дойли.

Когда спустя полчаса он вновь появился на пороге маленькой комнатки, Эрнеста, уже по–новому передвинув сундук и расставив по углам ящики, стоя спиной к двери, натягивала гамак.

– Это вы, мистер Дойли, – неожиданно тихо и устало проговорила она, не повернув головы – темный силуэт ее на фоне светлого окна казался еще тоньше и трогательнее. – Оставьте все на столе, я потом разберу.

– Быть может, вам помочь? – поколебавшись, все же предложил он. Плечи девушки чуть заметно дрогнули:

– Нет, спасибо. Вы три ночи не спали нормально, лучше идите отдыхать. Со всем этим я и сама прекрасно справлюсь… – зайдя сбоку, Эдвард успел заметить усталое и печальное выражение ее лица, и ощутил уже позабытую злость:

– Тем не менее, я останусь. Если хотите, можете отдохнуть сами, а я еще не настолько отупел, чтобы не суметь разложить карты по ящикам!

– Хорошо, тогда давайте работать вместе, – ничуть не удивившись его внезапной вспышке гнева, ответила девушка. Подойдя к нему, она взяла лежавшую сверху стопку бумаг и пояснила: – Кладите отдельно розы ветров, звездные карты – по полушариям – вот сюда положите лоции, а остальные – в тот ящик. И да, еще вот в эту коробку – те, которые надо перечертить, – спокойно приговаривала она, раскладывая по столу пожелтевшие листы.

Какое-то время они работали молча, прежде чем Эдвард, закончив рассортировывать очередную стопку, спросил:

– Зачем вы сделали это?

– Вам что-то не нравится? – откладывая в сторону чистые листы, уточнила девушка. Насмешка, мелькавшая в ее загадочных темных глазах, неимоверно раздражала, но Эдвард принудил себя ответить почти вежливо:

– Нет, но ваши… действия могут навредить в том числе и вам.

– Никому они не навредят. Я просто не люблю быть в долгу перед кем-то, – устало, будто ребенку, объяснила Эрнеста. – Не отказывайтесь от помощи, мистер Дойли, и не думайте, что я собираюсь делать вам какие-то поблажки – я довольно требовательна. Вам был дан шанс, надеюсь, вы сможете им воспользоваться.

– Спасибо, – глухо ответил Эдвард. Он и сам ненавидел чувствовать себя кому-то обязанным, но отказаться от такой удачи было выше его сил. Впрочем, госпожа штурман, похоже, отлично видела его замешательство и не собиралась его ни в чем винить. Ее тонкое, с удивительно правильными чертами, которые не портил даже не подобающий женщине ровный темный загар, лицо выражало лишь спокойную сосредоточенность на работе:

– Идите отдыхать, мистер Дойли. Бумаги мы разобрали, а курс мне все равно лучше рассчитать самой. Не уверена, что сегодня это получится с первого раза, но… – она снова склонилась над картой, словно разом забыв обо всем остальном. Эдвард покорно повернулся и вышел прочь. Столь странно, непривычно растерянно – словно находясь на распутье, исход которого не знал и сам – он не чувствовал себя уже очень давно.

Глава

IV

. Вопросы и угрозы

Последующие две недели стали самыми необычными и удивительными в жизни команды «Попутного ветра». Новая «мисс штурман», как ее именовали за глаза все, исключая капитана Рэдфорда, Генри и Эдварда, хладнокровно и бесцеремонно обустраивалась на судне, вмешивалась во все дела и приходила в капитанскую каюту по десятку раз в день. Со своими непосредственно штурманскими обязанностями она справлялась за пару часов с утра, рассчитанный маршрут отдавала на утверждение Джеку, затем всегда лично приносила его недолюбливавшему ее рулевому Моргану, после чего и начиналось самое главное увеселение для команды. За две недели Эрнеста успела добиться смены части бегучего такелажа судна, клятвенного обещания Рэдфорда провести в ближайшее время кренгование, полной перевески коек в кубрике и, что было особенно удивительно, новых гамаков и экипировки для матросов. На последнее были отданы заботливо прибереженные в трюме до часу рулоны холста для запасных парусов, которые прежде никто не смел трогать из опасения вызвать гнев Рэдфорда; однако Эрнеста, посовещавшись с Макферсоном, также исполнявшим роль парусного мастера, принялась с завидным упорством втолковывать капитану, что менять оснастку в ближайшие полгода больше не потребуется, а команде новые гамаки и рубашки крайне необходимы.

Четыре дня продолжалось их противостояние, в которое с попеременным успехом оказались с разных сторон втянуты Макферсон, Морган, старейший из матросов Эйб, Эдвард и Генри, послуживший последним и самым убедительным доводом Эрнесты, Джек сдался и заявил, что упрямую бабу даже морской дьявол не переспорит. Внушительные серые рулоны, увязанные в просмоленное сукно, перешли в ведение Эрнесты и назначенных ей в помощь четырех матросов.

Впрочем, когда Дойли, выходя из капитанской каюты после сего знаменательного события, шепнул Эрнесте:

– Поздравляю. Теперь-то вы довольны? – девушка лишь окинула его чуть насмешливым взглядом и хмыкнула:

– С чего бы? Я вообще-то еще рассчитывала выбить у него деньги как минимум на партию новых катлассов.

Тем не менее, жадной или слишком наглой Морено не оказалась: она всегда безоговорочно выполняла любые распоряжения капитана, свои предложения предпочитая вносить с глазу на глаз, а после того, как пошив рубашек и гамаков был окончен, лично вернула оставшуюся часть парусины на ее законное место. Получившиеся шедевры кустарного портновского искусства, по скромному мнению Эдварда, невозможно было бы надеть без косых взглядов и насмешек со стороны окружающих. К тому же парусинный холст был слишком груб и с непривычки неприятно натирал плечи и спину. Но пираты приняли новую одежду и койки с восторгом: маленькая «мисс штурман» надежно закрепилась в их сознании как человек, имеющий власть и не забывающий притом об их собственных нуждах.

Сам Эдвард относился к девушке с все возрастающим непониманием того, какие отношения должны их связывать. С одной стороны, Эрнеста, конечно, помогла ему своим неожиданным покровительством: с тех пор, как Дойли был назначен подштурманом, он мгновенно стал как бы на голову выше своих бывших обидчиков – и теперь даже Макферсон и капитан Рэдфорд, казалось, старались избегать вмешиваться в отношение к нему команды. То, чего Эдвард не мог добиться полгода, ловкой Морено удалось за жалких две недели – теперь приязнь к ней возвышала и ее помощника.

Однако Дойли отлично видел, что на самом деле его должность не имеет смысла, и это было отвратительнее всего. Все необходимые вычисления Эрнеста делала сама, а ему доставались лишь совсем жалкие задания наподобие того, чтобы снять показания квадранта, да и то лишь тогда, когда ей самой было некогда или не хотелось идти на палубу. О методах навигации, изучавшихся им в офицерской школе она, правда, спрашивала подробно и с неподдельным интересом – эта ее тяга к любым новым знаниям уже была известна Дойли. Он даже успел проникнуться ощущением собственной важности и на мгновение подумал о девушке более снисходительно: и вовсе она не столь плоха, просто в силу своего происхождения не смогла получить образования, соответствующего ее способностям – весьма незаурядным, достойным, пожалуй, и представителей высшего сословия… Но Эрнеста внезапно перебила его и попросила написать формулу, по которой они вычисляли расстояние до точки назначения. Эдвард, никогда не бывший особенно увлеченным такими вещами, взялся было за перо, но тотчас отложил его в сторону:

– Я не помню точно.

– А хотя бы примерно? – живо поинтересовалась Эрнеста. Досадуя на нее, Дойли, на ходу домысливая – комбинация цифр никак не желала четко вспоминаться – выписал на листе бумаги замысловатую дробь и протянул ей. Морено в задумчивости пробежалась по ней взглядом, поменяла местами тройку с пятеркой, разделила знаменатель на два и снова повернула листок к нему:

– Может, вот так?

Снисходительная усмешка уже успела было родиться на губах бывшего офицера – но на сей раз некстати точная память подсказала ему, что формула написана верно. Кусая губу от досады, он отвернулся.

Словом, Эрнеста Морено нравилась ему с каждым днем все меньше и меньше.

***

Настроение у Джека Рэдфорда было не лучше. В отличие от Эдварда, присутствию на корабле Эрнесты он был даже рад – та и прежде, вероятно, отличалась трудолюбием, а теперь, когда работа стала для нее единственным спасением от одолевающих воспоминаний, брала на себя значительную долю обязанностей, которые раньше полагалось исполнять именно ему. Джек видел, с каким остервенением она вмешивалась даже в откровенно не касавшиеся ее дела, но не мешал. С раннего утра до позднего вечера девушка металась по верхней палубе или окапывалась в трюме, выстаивала положенные вахты и брала внеочередные, после которых глубоко за полночь приплеталась в собственную каюту, забиралась в гамак и спала там как убитая до рассвета, с которым все начиналось вновь.

Обычно при этом она казалась веселой, и, глядя на нее, матросы частенько забывали, при каких обстоятельствах у них появился новый штурман. Но Джек знал и обратную сторону этой медали: иногда, особенно во время ночной вахты, он видел, как Эрнеста ненадолго покидала свой пост, подходила к фальшборту и нестерпимо пристально смотрела в темную линию горизонта, где сливались безмолвные вода и небо. И всегда, как бы корабль ни менял курс, Эрнеста смотрела в одну четко выверенную точку – и без компаса Джек был уверен, что именно в том направлении находится безымянный остров, забравший жизнь и тело ее друга.

Рэдфорд не был сентиментален и ни за что на свете не стал бы утешать девушку: она и сама наверняка отлично знала, что пиратской жизни без потерь не существует. Но что-то в его душе ныло и зудело, как заноза, заставляя каждый раз, когда Морено приходила с очередным предложением, внимательно выслушивать его и соглашаться помочь. Черт возьми, да он даже согласился терпеть подштурманом этого треклятого Дойли, только бы она была довольна!

Правда, с чего вдруг Эрнеста вступилась в это почти личное дело Джека, было неясно. Генри, похоже, заметивший чуть больше Рэдфорда, советовал не тревожиться:

– Может, дело просто в том, что она сейчас очень одинока, Джек. Раз ей приятно общаться с мистером Дойли – это же хорошо? Тем более, что они с первого дня знакомы…

Хорошего в этом было мало, но альтернатив уже порядком уставший от постоянного надзора за чужой жизнью Джек не видел и потому лишь брезгливо кривился: надо же, с самого первого дня… Ну что ж, может, ей и правда надо развеяться. А ненавистного бывшего подполковника можно вышвырнуть с судна и парой месяцев позже.

Однако чем больше Джек наблюдал за ними, тем сильнее сомневался в том, что ему это удастся даже и через полгода. Эдвард и Эрнеста медленно, с опаской притирались друг к другу, ходили кругами, с досадой отмалчивались в ответ на все вопросы окружающих: Дойли иногда срывался и отвечал в тон, Морено просто уходила в трюм и там возилась, проводя ревизию грузов и состояния судна. Но оба они так ни разу и не проговорились кому-то третьему, что им тяжело или неприятно работать вместе; а Джек знал, что рано или поздно все неувязки пройдут и заставить этих двоих отказаться друг от друга станет на порядок сложнее. Он упорно отсылал Эдварда на прежние унизительные работы, но тот, невесть откуда набравшись такой дерзости, выполнял их не только без ропота, но и с вызывающей легкостью. Складывалось даже впечатление, что он нарочно стремится поскорее закончить дела наверху и отправиться вниз, в штурманскую каюту – Рэдфорд бесился в душе, проклиная его и все на свете, но никак не мог отделаться от этой крамольной мысли.

В это утро все вышло еще хуже: прошло всего полчаса с тех пор, как сменившие своих предшественников матросы начали мыть палубу, когда на полуюте неожиданно появилась Эрнеста.

– Мистер Дойли, кто же так делает? Вы их до ночи не отмоете, – почти сразу донесся до Рэдфорда ее звонкий голос. – Дайте мне скребок!

Эдвард–Неудачник – впрочем, последние события поставили под сомнение справедливость этого прозвища – смешно согнувшись, ожесточенно тер полусухой тряпкой доски фальшборта у самого носа – как раз туда многие нерадивые матросы предпочитали смахивать грязь при мытье остальной палубы. Эрнеста, с сомнением наблюдавшая за его усилиями, негромко рассмеялась:

– Вам что, никогда раньше не объясняли, как это делается? Вот скребок, – помахала она заостренной с одного края металлической пластиной перед лицом озадаченного подштурмана. – Сперва размочите грязь, потом трите им изо всех сил. Нет–нет, тереть требуется от себя! Давайте, я покажу. – Быстрыми, явно привычными движениями она принялась соскребать с досок налипшие жир и мусор, не замечая удивленного и почти восхищенного взгляда Дойли. Настолько глупым, смешным и довольным он казался в этот момент, что Джек вновь ощутил приступ невольной злости.

– Воду поменяйте, она удивительно грязная, – между делом заметила Эрнеста, и от капитана не ускользнуло, как гордый «господин подполковник» сразу же бросился выполнять это приказание. Ну конечно, стоило обо всем догадаться еще тогда, когда она начала столь рьяно требовать его себе в помощники…

– … конечно, такой хлев трудно отмыть с первого раза, я понимаю, – вновь чуть ли не щебетала она, вытирая мокрые доски с таким видом, будто всю жизнь только этим и занималась.

– Каков капитан – таков и корабль, – не удержавшись, пробормотал Дойли, вытягивая из–за борта ведро с чистой водой. Рэдфорд, задохнувшись от такой наглости, забыл о всякой осторожности и всем корпусом повернулся к ним, готовый немедленно отправить осмелевшего мерзавца в карцер на неделю – на месяц, если потребуется! – но…

– Глупостей не говорите. Джек – замечательный капитан, – резко одернула своего не в меру разговорчивого собеседника Эрнеста, вновь смачивая тряпку. – Учитывая то, что весь командный состав корабля состоит из троих человек – меня, мистера Макферсона и его самого – он успевает намного больше, чем должен по своим обязанностям. И слушать об этом больше не желаю… Вот, смотрите: тряпкой нужно пользоваться только после того, как хорошенько оттерли все скребком. А здесь… – она с сомнением покосилась на совсем заплеванный участок. – Знаете, а вы не могли бы сходить на камбуз и попросить мистера Хоу дать нам немного соли? Боюсь, только водой тут не обойтись.

– Сильно сомневаюсь, что он даст, – покачал головой мужчина.

– А вы скажите, что отмыть верхнюю палубу как следует – приказ капитана, а за солью вас прислала я, он и даст, – спокойно посоветовала Эрнеста. – Идите скорее, а я пока еще пемзу принесу, с ней дело веселее пойдет.

– И давно ты подрядилась выполнять матросскую работу? Раньше тебе не слишком нравилось убираться, – издалека окликнул ее Джек, когда Дойли скрылся в трюме. Эрнеста обернулась, без тени стеснения опираясь на руки с зажатой в них тряпкой. Лужицы грязной воды уже собирались в выщерблинках досок прямо у ее коленей:

– А ты бы помог, если на своей капитанской должности не забыл еще, как это делается! – Вопреки всем ночным терзаниям, солнечные блики плясали в ее глазах.

Единственное, что радовало Джека в Эрнесте помимо безупречной службы – это то, что она ухитрилась сразу же поладить с Генри. Та ее угроза, решившая судьбу Дойли, стала единственной: спустя неделю юноша ходил за ней чуть ли не по пятам, обретя, наконец, человека, стабильно снабжавшего его фактами и терминами из нелегкой пиратской жизни. Доходило и до смешного.

– Значит, простому матросу полагается фиксированная часть добычи – доля. Юнге полагается половина доли, так же? Погодите, а почему же Карлито…

– А это у нас капитан – человек хороший. Не путай… Канонир и боцман?

– Старший канонир, боцман и судовой врач – доля с четвертью, штурман и старший помощник – полторы доли, капитан – две… а квартирмейстер?

– Квартирмейстер – четвертую часть всей добычи, но на нее он должен закупить необходимое снаряжение для корабля на следующий рейс. В карман себе кладет только остатки, а иногда самому еще и добавлять приходится – у нас такое в первые годы бывало не раз… Ясно тебе? Повтори.

– Эрнеста, вот зачем ты ему этим забиваешь голову? – возмущался Рэдфорд, и в глазах девушки появлялись такие редкие искры чуть мрачноватого веселья:

– Джек, лучше не вмешивайся, пока я не начала рассказывать ему о прелестях мателотажа!

– Ма… мате… Как-как вы сказали? – вмешался любопытный Генри, и Эрнеста, поглядывая на впервые за долгое время действительно смутившегося Рэдфорда, принялась объяснять:

– Мателотаж – это когда два пирата клянутся всегда заботиться друг о друге, вместе ходить в море, делить все нажитое пополам. А в случае смерти одного из них, получив все их предприятие, другой должен взять на себя опеку над его семьей.

– То есть это как… как бы… – нахмурившись, юноша умолк, не в силах подобрать сухопутный аналог описанному. Взглянув на Рэдфорда, он с надеждой предположил: – Значит, мателотаж – это крепкая дружба, да, Джек?

Эрнеста, сбив его с толку, внезапно начала смеяться, а Рэдфорд, сердито косясь на нее, буркнул:

– Вроде того.

– Ага, замечательная дружба. Настоящая, мужская, – весело продолжила за него Эрнеста. – Еще мателоты обмениваются кольцами, когда дают ее, как правило, делят один гамак на двоих…

– Ну это уже вздор! – сердито оборвал ее Рэдфорд. Генри удивленно переспросил:

– Один гамак на двоих? Как это… это же… неудобно…

– Удобно, удобно, – успела вставить Эрнеста прежде, чем Джек перебил ее:

– Ты же сам много раз ночевал в трюме и знаешь, как там бывает тесно и неудобно. Раз команда все равно делится на вахты и ее половина при любом раскладе находится на верхней палубе, то можно использовать одно спальное место на двоих. После восьмой склянки вахтенный с подвахтенным просто меняются местами.

– Именно так они и делают, – вновь обретя серьезность, согласилась Эрнеста. – Слово голландское, а на их судах – флейтах требуется большая команда. Ты не сравнивай, Генри, у нас просто народу поменьше, вот и не приходится изобретать парус. И Джек, в общем-то, прав, мателотаж регулирует преимущественно материальные вопросы, – хитро покосившись на него, она подмигнула имевшему совсем растерянный вид Генри: – А остальное – это уж как они сами договорятся.

– Вы… Вы что-то имеете в виду?.. – совсем тихо спросил тот, глядя на нее огромными глазами, и даже суровая Морено невольно смягчилась:

– Нет. Нет, ничего особенного. Давай я тебя по названиям парусов погоняю.

Полудетская наивность и доверчивость юноши обезоруживала ее так же, как и Рэдфорда, а его обаяние заставляло с не меньшей охотой искать его общества. К тому же, в отличие от Эдварда, Генри беспрекословно слушался ее, впитывал знания, словно губка, и сам лез пробовать все новое и неизведанное. На следующее утро, выйдя на палубу, Эрнеста застала его отрабатывающим фехтовальные приемы с обнаженной шпагой в руках.

– Я правильно делаю, мэм? Вот, поглядите! – непривычно азартно выкрикнул юноша.

– Вижу, вижу, – снисходительно усмехнулась она – впрочем, Генри нисколько не обиделся: за прошедшие две недели этот тон ему стал почти привычным. – Джек обучал тебя?

– Да, еще с тех пор, как принял в команду. Вам не нравится? – он широко провел шпагой по воздуху вокруг себя и прокрутил ее над головой. Эрнеста пожала плечами:

– Так тебе никогда не победить в серьезном бою.

– Почему это? – искренне возмутился юноша, но Морено пояснила совершенно бесстрастным тоном:

– Подобная булавка ничем тебе не поможет. Пираты используют иное оружие. Подожди-ка здесь, – она скрылась в трюме и спустя пару минут вернулась, держа в руках какой-то сверток.

– Что это? – недоуменно спросил Генри и, разглядев содержимое свертка, радостно улыбнулся: – А, это я знаю! Джек мне показывал, но сказал, что мне еще рано…

– Вот это называется катласс, – поворачивая в руках оружие, больше похожее на топор для разделки мяса, менторским тоном объяснила Эрнеста. – Абордажный тесак, если по–простому. Если тебе случится оказаться на верхней палубе во время абордажа, атаковать тебя, скорее всего, будут именно им. Твоя шпага или даже обычная сабля хороша для отработки учебных приемов, но она не отражает того, с чем тебе предстоит столкнуться.

– Почему вы так говорите, мэм? – обиженно взглянул на нее Генри. – Джек сказал, что я делаю успехи – к тому же, я вообще раньше никогда не держал в руках оружия!

– Держи, – вместо ответа Эрнеста протянула ему катласс. Генри заколебался, затем все–таки осторожно сжал в пальцах рукоять и сразу пораженно заметил:

– Тяжелый!

– Потому что ты его неправильно держишь. Как и шпагу, кстати, но это не столь заметно, потому что она легче, – Морено слегка нахмурилась, дотрагиваясь до его руки. – Расставь пальцы шире, а большой направь вдоль рукояти. И напряги запястье: именно за счет него движется клинок. Теперь нападай.

– К… Как? Прямо… – Генри с сомнением обшарил глазами ее тонкую фигуру. – Вы… возьмите хотя бы нож или что-нибудь!..

– Заставь меня, – спокойно ответила Морено, заложив руки за спину.

От первых двух выпадов Генри она уклонилась, просто поочередно отведя назад левое и правое плечо. Когда он, уже потихоньку начав понимать, как действовать новым оружием – не пытаться колоть или сильно размахивать им, а наносить более короткие рубящие удары – напал в третий раз, она наконец пригнулась и вытянула из свертка второй катласс, выставив его перед собой в качестве блока.

– Долго еще собираешься во всем полагаться на Джека? Работай! – с необычным для нее задором крикнула она.

– Я… Я… Я вовсе не полагаюсь!.. – тщетно пытаясь достать ее одним из своих выпадов, отзывался юноша. – Я вообще стараюсь всего добиваться сам!

– Неужели? Да бей же сильнее, не бойся так!

– Я… Я и не боюсь! Он просто мой друг, такой же, как и ваш! – звонко разносился по палубе юношеский голос.

На шум и звон оружия выбрались разбуженные пираты. Сперва они, как видно, решили, что ранним утром кто-то неожиданно напал на судно; но когда стало ясно, что схватка шуточная, послышались одобрительные и подбадривающие возгласы в адрес обоих противников. На капитанском мостике появился сам Джек Рэдфорд, тоже с интересом наблюдавший за боем.

Эдвард стоял в толпе: стиснутый со всех сторон, он был одним из тех немногих, кто не получал от этого зрелища никакого удовольствия. Напротив, наблюдать за оживленными, наслаждавшимися ощущением силы и свободы Эрнестой и Генри – юноша между выпадами ухитрялся звонко смеяться, запрокидывая голову, да и у самой Морено непривычно ярко сияли глаза – казалось ему чем-то противоестественным, отвратительным и донельзя фальшивым. Какое-то странное смущение заставляло Эдварда отводить глаза и страстно желать заткнуть и уши всякий раз, когда раздавался скрежет скрестившихся клинков или чей-либо слишком громкий возглас.

Не вытерпев, он низко опустил голову, покрепче сжал виски пальцами, закрывая уши – и именно в этот момент Эрнеста, отбросив в сторону катласс Генри, с победоносным видом приставила свой клинок к его горлу:

– Сдаешься?

– Сдаюсь, сдаюсь! – примирительно поднимая вверх обе руки, со смехом ответил тот. Джек, улыбаясь, встал между ними:

– Ну все, довольно. Нормально? Никто не пострадал? – обращаясь явно больше к юноше, с необыкновенной заботой спрашивал он. Эрнеста, прищурившись и тоже чуть заметно усмехаясь, наблюдала за ними.

Эдвард отвернулся. На душе было пусто, мерзко и противно.

Больше всего на свете ему сейчас хотелось выпить.

***

Было уже полуденное жаркое время, когда отобедавшие и переделавшие все утренние дела пираты разбрелись по всей палубе в участки, где паруса создавали хоть какую-то защиту от солнца, лениво переговариваясь между собой, выполняя какие-то нехитрые работы наподобие починки собственной одежды или просто тихо подремывая в теньке. Словом, был тихий и излюбленный всеми моряками час, и боцман Макферсон тоже собирался немного отдохнуть от трудов праведных. Однако спать ему мешал негромкий, но слишком чистый и звонкий смех Генри, о чем-то переговаривавшегося со старыми матросами на баке, которым он помогал счищать пороховой нагар с мушкетов, и поэтому он просто улегся на расстеленную холстину, наслаждаясь редкими минутами покоя.

Неожиданно рядом с ним присела Эрнеста, державшая в руках тонкую бечевку, с одной стороны уже увязанную во множество замысловатых узлов, и при виде ее необычайно серьезного тонкого лица Макферсон проснулся окончательно.

– Кто он вообще такой, этот Генри? – негромко полюбопытствовала Эрнеста, искоса наблюдая за ним. Макферсон поморщился:

– Видите ли, мисс… У нас об этом как-то не принято говорить.

– Я не из болтливых, – небрежно заверила его девушка, накручивая на пальцы бечевку. – Просто хотелось бы знать, каким образом парень, в жизни не видавший моря, смог оказаться в команде старины Джека Рэдфорда.

Старый боцман помолчал, тоже с каким-то странным выражением лица наблюдая за сияющим юношей, которого, казалось, не смущали ни грязь, ни тяжесть выполняемой работы: за все он брался с охотой, не теряя своего терпеливого и вежливого отношения к окружающим.

– Мисс, Джек, конечно, не любит, когда мы об этом вспоминаем; но, если желаете, я расскажу. Вы же помните, как три года тому назад проклятый старпом Робинс организовал бунт на судне, а потом оставил нашего капитана на простой доске в открытом море?

– Слыхала, – сквозь зубы процедила Эрнеста: воспоминания об этом явно были ей неприятны.

– Так вот, – наклоняясь к ее уху, зашептал боцман, – после того, как его там подобрала какая-то другая команда – кажется, буканьеров, он об этом терпеть не может рассказывать, поэтому я толком и не знаю – полтора года наш Джек, значит, плавал с ними. Потом услыхал, что Робинс поплыл наниматься к сэру Джосиасу Фостеру, губернатору Бермуд – и сам, отчаянная голова, туда рванул. Я ему говорил: поостерегись, подожди всего пару недель-то, мы с ним уже почти с капитаном Бейли Старым столковались, он нам соглашался уступить по такому случаю один из своих кораблей… Но когда это Джек кого-то слушал? В общем, там он этого мальца и встретил – тот его сперва укрыл в лавке, где служил, накормил, подпоил, а там и сдал «красномундирникам»[2].

– Ловко он, – чуть заметно усмехнулась Эрнеста, хотя взгляд ее становился все более мрачным и напряженным. – А потом что же, сам оттуда и вытащил?

– То-то и оно, что вытащил! – радостно хлопнул по колену старый пират. – Джек-то, видно, размяк, пока в подпитии был, ну и сболтнул ему спьяну про Робинса. Его-то, капитана нашего, в тюрьму бросили, ясно, чем все кончится, ан нет! Спустя четыре дня под вечер заявляется к его камере наш паренек и объясняет, как дело обстоит. Робинс-то проклятый мисс Мэри, дочку губернатора, к себе на судно пригласил – она смелая страсть как, да и пиратов всю жизнь увидеть мечтала – ну и запер у себя в каюте, а потом вышел в открытое море – и поминай, как звали! А губернатору оставил записку: мол, коли хочешь видеть дочку здоровой – собирай денежки, и назначил столько, сколько тому вовек было не собрать. Губернатор и жених ее, конечно, старались – черт их знает, всякое про них слыхал, может, и достали бы они деньги-то… Да только кто ж им даст гарантию, что мисс Мэри вернут целой и невредимой? А Генри-то, слышно, влюблен в нее был крепко. Он и показал сперва Джеку ключи от камеры – где и спер, шельмец! – а потом предложил так: он нашего капитана выпускает, а тот, с Робинсом рассчитавшись, ему отдает Мэри и отпускает их обоих на все четыре стороны. Сбежали они, значит. До Тортуги добрались на каком-то суденышке торговом – наврали, что едут в Гавану, а сами на полпути ночью шлюпку тихонько спустили и добрались до Тортуги – там совсем недалеко было. Ну, я, как про все это прознал, скоренько метнулся к капитану Бейли, мол, не забудьте, сэр, свое обещание. Команда у меня уже почти полная была, погрузились мы на нашу ласточку да и рванули за Робинсом на всех парусах. Он-то шибко умный был, на Тортуге старался не показываться, приглядел себе островок какой-то и на нем и добычу прятал, и кренговался, и прочее все. Жители местные, видно, не возражали. Эх, какие там были цыпочки… – мечтательно зажмурился Макферсон и, поперхнувшись, спешно продолжил: – Словом, там мы их и нашли. Робинса Джек своими руками порешил, а остальных мы на себя взяли – капитан у нас хороший, щедрый да удачливый, почем зря не лупит, такого предавать – распоследнее дело. А мисс Мэри Джек и впрямь отпустил, даже выкупа не затребовал, и отвез чуть ли не до самого дому обоих – разве что у берега в шлюпку их усадил, счастья пожелал, а сам потом у фальшборта встал и долго–долго стоял, все смотрел им вслед. И нам всем словно бы и радостно было, что так все славно закончилось, а вроде бы оно и не так как-то. Да и к парню все мы крепко привязались: и храбрый, и ласковый, и услужить всем старается; ни слова грубого, ни жалобы от него никакой…

– Как же он тогда вернулся? – чуть смягчившись, поинтересовалась Эрнеста.

– А вот, вот, сейчас расскажу! Полгода мы потом с Джеком ходили – остальные-то не замечали, а я его давно знаю, – снова понизив голос, зашептал Макферсон, – так я вижу, что он словно сам не свой: по вечерам, бывало, выйдет на палубу и стоит, смотрит на то, как солнце садится, и приговаривает что-нибудь тихонько; и мальчишку того нам все вспоминает, вроде как случайно, нет–нет, да упомянет в разговоре. Кажется, все к слову, а только видно было, что тяжко ему было. И что вы думаете? Вернулись мы с очередного дела на Тортугу, думаем, может, теперь капитан наш отойдет; вся команда, как положено, на берег сходит, с приятелями старыми здороваемся, девкам подмигиваем уже – и вот он, Генри Фокс наш, собственной персоной! Я сперва даже подумал, будто он помер и к нам с того света вернулся. Чур тебя, говорю, что мы тебе сделали дурного? Иди с миром, мол. Только Джек обрадовался так, обнял его сразу, рядом с собой усадил, налил ему и спрашивать начал: как жизнь, значит, и отчего он опять на Тортуге объявился. А Генри ему и объясняет, что мисс Мэри отец не разрешил замуж за него выйти и вообще у них как-то все не сладилось. Из лавки той его уволили, семьи нет, и идти ему, в общем-то, больше и некуда. Ну, Джек ему возьми и предложи: раз так дела обстоят, то ступай ко мне на судно матросом. Долю ему равную с прочими положил, а мы уж слово дали, что всем премудростям моряцким сами научим…

– Плохо держите слово свое, – усмехнулась девушка. – По сей день ахтерштевень от форштевня отличить не может…

– Это уже наша вина, мисс. Сами понимаете, времени особо нет, да и я ему одно объясняю, мистер Морган – другое, а капитан наш – третье, вот у него в голове все в одну кашу и мешается. Ничего, пообвыкнется со временем. Он парнишка шустрый, соображает хорошо – должен справиться.

– Верно, шустрый. Такой шустрый и сообразительный, что прямо зависть берет, – задумчиво отозвалась Эрнеста, разглядывая получившуюся цепочку морских узлов. Размохрившийся конец бечевки делился на две совершенно одинаковые ровные половинки.

***

Был уже вечер, когда Эдвард, тревожно озираясь по сторонам, прокрался в заветный уголок трюма. Желание выпить рому, тщательно подавляемое им весь день, стало просто нестерпимым; однако въедливая и не в меру внимательная Эрнеста, казалось, следила за ним постоянно. Дойли был даже слегка удивлен, обнаружив, что она столь легко в результате позволила ему ускользнуть в трюм: ему провернуть с ней нечто подобное представлялось куда более трудоемким делом. Но оно и к лучшему: измученный вынужденной трезвостью разум напрочь отказывался выдавать хоть некоторое подобие плана, как обхитрить ставшую под вечер почти ненавистной девушку и наведаться к излюбленной бочке.

Первый глоток привычно обжег горло; Эдвард так торопился, что даже не стал тратить время на то, чтобы нацедить ром в припрятанную в углу кружку, а просто вырвал пробку, швырнул ее под ноги и, пав на колени, прижался искусанными сухими губами к стекавшим по скользкому боку бочки каплям. Отвращения он совершенно не чувствовал – лишь какое-то дикое, животное ликование над так ловко обхитренными им пиратами: сколько бы они ни притворялись, что здесь, в море, они лучше него, но даже так – даже теперь, став лишь жалким подобием прежнего себя – он все равно несоизмеримо…

– Мистер Дойли! Что это вы делаете? – невыносимо громко раздался, казалось, над самым его ухом полный зарождающегося негодования голос, и все его гордые мысли как волной смыло. Прижав ко рту ладонь, Эдвард затравленно поднял голову, нисколько не сомневаясь в том, что увидит спустя мгновение.

Эрнеста стояла прямо за его спиной, и в неверном, мечущемся по стенам свете фонаря было отчетливо видно, как на ее смуглом лице сменяют друг друга гнев и отвращение. Последнее показалось Эдварду настолько оскорбительным, что он даже забыл о том, чтобы взмолиться, уговорить ее сохранить его тайну:

– Что, сеньорита, за столько лет пиратской карьеры ни разу так не делали?

– Не знаю, как в славных и непобедимых британских войсках, но у пиратов за воровство у своих же товарищей положена смертная казнь, – тихим, вздрагивающим голосом ответила Морено; лицо ее при этом стало совершенно каменным, словно она вдруг надела маску. Дойли замер, зорко вглядываясь в ее лицо. Как ни странно, страха он почти не почувствовал, попросту не поверив, что девушка не лжет. Криво оскалившись, переспросил:

– Да? А за что еще она положена?

– За пьянство на борту, за исключением случаев, когда отмечается победа над врагом, – все тем же странным голосом принялась перечислять Эрнеста. Слова ее ложились размеренно и четко, словно удары окованной железом плетки–девятихвостки. – За нападение на товарища с применением оружия, за предательство, за покидание своего места во время боя, за трусость, за жульничество в азартной игре, за утаивание от капитана и квартирмейстера захваченной добычи. За попытку бунта, за неподчинение приказам в чрезвычайных обстоятельствах, за пренебрежение интересами матросов для командного состава, за невыполнение своих обязанностей, повлекшее за собой увечье или гибель хоть одного члена команды, за…

– Погодите! – все еще стоя на коленях на полу, Эдвард, недоверчиво усмехаясь, поднял руки ладонями вверх. – Вы все это серьезно говорите?

Девушка шагнула вперед, высоко подняв над его головой фонарь. Лицо ее казалось высеченным из гранита:

– Корабельный устав на любом пиратском судне вешается в двенадцати видных местах отпечатанным или четко и разборчиво написанным от руки, а тринадцатый экземпляр находится в капитанской каюте. Также каждое воскресенье во время обеда он зачитывается вслух специально для тех членов команды, кто не умеет читать. Вы не знали об этом, мистер Дойли?

– Нет, не знал, – сухо, отрывисто проговорил Эдвард. Липкий, гадкий страх – неизбывная боязнь любого живого существа в ожидании боли или смерти – наконец проник в его душу, и лишь жалкие остатки былой гордости мешали ему заглянуть в лицо возвышавшейся над ним девушки и спросить, что она намерена делать. Разумеется, что еще остается ей, пиратке, для которой он – преступник, не заслуживающий снисхождения? Во время службы Эдвард и сам не раз отдавал приказы о повешении за мародерство и дезертирство, и, казалось, ему тем более не подобало рассчитывать на нечто иное – но как-то не верилось, чуждо и дико было думать ему, что у этого сброда, шайки грязных разбойников на утлом ветхом суденышке, окажется свой свод правил, по строгости не уступавший привычным воинским уставам…

– Меня убьют? – глухо поинтересовался он, подбирая с пола пробку и затыкая ею отверстие в бочке: стекающие на пол капли рома вызывали у него смутное сожаление, хотя он и знал, что ему уже не ощутить на языке их пряный вкус. Эрнеста встретила этот жест удивленным взглядом, однако затем, очевидно, поняв что-то, решительно покачала головой:

– Идемте.

– Зачем это? К… к Джеку, да? – с раздражением различив хрипоту в собственном голосе, рискнул выговорить он, но Эрнеста не отвечала: рывком дернув его за запястье вверх и тем заставив подняться на ноги, она решительно повела его прочь из отсека, к лестнице. Следующий уровень, кажется, тоже был грузовым – Эдвард, хотя и провел на «Попутном ветре» свыше полугода, до сих пор еще путался в этом бесчисленном множестве лестниц, перегородок, отсеков, закоулков и переходов – однако девушка, похоже, чувствовала себя здесь более чем уверенно. Спустя еще несколько минут этого странного блуждания они пришли туда, где Дойли определенно еще не бывал ни разу: судя по ставшей почти незаметной качке, Эрнеста привела его куда-то в кормовую часть корабля, но расположенную также под водой. Несколько перегородок между смежными отсеками и примыкающим к ним коридором было выломано, из–за чего образовалась довольно большая и даже удобная площадка, пока что ничем не занятая. Когда Эрнеста подняла руку и повесила фонарь на какой-то вбитый в потолок крюк, Эдвард различил лишь несколько больших мешков с чем-то, похожим на ямс, в дальнем углу.

– Для чего мы здесь? – успел удивиться он прежде, чем девушка с прозвучавшим удивительно громко в непривычной посреди корабля тишине металлическим лязгом вытянула из ножен шпагу:

– Доставайте оружие.

– Зачем это? – нахмурился Дойли. Она повторила чуть громче:

– Доставайте.

Эдвард, совершенно перестав понимать, что вокруг происходит, вынул собственный клинок и сжал покрепче в отчего-то ставшей мокрой и липкой ладони:

– Я не собираюсь с вами сражаться!

– Предпочтете вернуться к проверенному развлечению? Не выйдет, мистер Дойли! – резко перебила девушка; глаза ее сверкали даже ярче пламени над ее головой. – Раз вам требуется объяснять, как тому мальчишке – значит, я объясню!

– Мне ничего не требуется объяснять! Почему вы просто не отправите меня к своему другу Рэдфорду? Он будет крайне рад такой возможности… – договорить бывший подполковник не успел – резкий и неожиданный выпад из самого непривычного положения едва не достал его. Фехтовала Эрнеста так же, как и делала все остальное: стремительно, без малейшего изящества и красоты движений, но на редкость точно, с полным презрением к канонам этого смертоносного искусства атакуя из неожиданных позиций и уходя в защиту не туда, где следовало. Однако даже просто достать ее Эдварду, не без оснований считавшему себя сносным бойцом, никак не удавалось: девушка с обескураживающей изобретательностью уходила от его точно выверенных выпадов, заходила за спину, вынуждая крутиться на месте волчком, и набрасывалась на него снова, даже не думая щадить. Из двух царапин на груди и одного довольно неприятного пореза на плече мужчины уже текла кровь, отвыкшие за время долгого перерыва в тренировках мышцы ломило, голова кружилась – не то от алкоголя, не то от необходимости постоянно поворачиваться навстречу ускользающей противнице – вдобавок от напряжения Эдвард попросту запыхался и с трудом понимал, что происходит вокруг. Его так и подмывало швырнуть шпагу ей в лицо и позволить действовать на свое усмотрение – но сдаться ей?! Сдаться женщине – сдаться пиратке, только-только оправившейся от последствий своего пребывания на острове, еще две недели назад едва державшейся на ногах – и сдаться той, что и без того уже нестерпимо унизила его своим непрошеным заступничеством…

Он предпочел бы умереть, но специально напороться грудью или горлом на ее клинок у него не хватало духу. К тому же не похоже было, что Эрнеста допустила бы такое: слишком внимательно ее взгляд следил за каждым его движением и слишком отточенным, с идеально отмеренной порцией ярости был любой взмах ее шпаги – отбить его Эдварду сил хватало, но на большее…

Что же, что же, черт возьми, он делает не так?!..

– Хватит жалеть себя! – лезвие чужой шпаги симметрично куснуло другое плечо и едва не коснулось шеи – Эдвард с глухим рычанием успел уклониться в сторону. Эрнеста зло усмехнулась, и ее жаркий шепот тотчас зазвучал уже с другой стороны: – Плохо тебе, да? Жалеешь себя? Устал, отдохнуть хочется, прилечь, рому выпить, – скрестившиеся клинки выбили искры, и на мгновение непроглядно черные глаза мелькнули, казалось, совсем рядом с его щекой, – а тут эта сумасшедшая не позволяет, ходит за тобой по пятам и лезет, куда не просят. И зачем ты только за ней за борт прыгал, в шлюпку втаскивал, а потом еще и жить упрашивал?..

– Я этого… не говорил!.. – сквозь зубы выдохнул Эдвард, морщась от острой боли в напрягшемся предплечье: при всей своей внешней хрупкости Морено оказалась не только проворной, но и удивительно сильной, и сдерживать ее натиск одной рукой было довольно тяжело.

– А что такого? Вполне разумная мыслишка, вам, аристократам, вроде как даже и не зазорная. Неприятно же, когда всякий мусор вас против воли шевелиться заставляет. Сидеть в своем болоте и мечтать об упущенных возможностях мешает! – Эрнеста с силой толкнула его в плечо и снова полоснула по руке – глубже и сильнее прежнего, алая дорожка сразу же пробежала от локтя до самых кончиков пальцев. – Больно вам сейчас, а? Разумеется, больно! Начнете об этом думать – пропустите мой удар и умрете. Вам ведь тяжело вот так, с непривычки драться на пределе своих возможностей? Но остановитесь – и снова умрете! Жалость к себе – это смерть!..

– Сеньорита, хватит! – сорвавшимся на крик голосом оборвал ее Эдвард. Давно забытым, обреченным движением он провернул лезвие перед ее клинком и резко отвел в сторону. Мгновение он не мог поверить в свою победу – но выбитая им из чужой руки шпага негромко звякнула о доски за его спиной.

Эрнеста, кажется, даже не заметила, как лишилась оружия: темные глаза ее по–прежнему впивались в лицо Дойли – перед их взглядом он и сам забыл о собственном преимуществе, будто завороженный – и в них, полных нестерпимого горя и тоски, медленно вскипали жгучим потоком рвавшиеся наружу слезы.

– Нельзя жалеть себя. Нельзя… жалеть… – глухо проронила вновь Эрнеста, отвернулась и медленно опустилась на корточки, закрыв лицо руками. Поколебавшись мгновение, Дойли отбросил в сторону ставшую бесполезной шпагу, подошел к девушке и осторожно обнял.

Он плохо понимал, что произошло в этот момент с ней, с ним самим и с его обидами: на какое-то время все это потеряло значение. Они сидели рядом, привалившись спиной к какой-то шершавой перегородке; щека Эрнесты лежала на его груди, а сам он опустил обе руки на ее теплую спину, приговаривая какие-то невнятные слова утешения – не то ей, не то самому себе.

– Завтра я буду вас ненавидеть за это, – рассеянно шептала девушка, и он усмехался:

– Вам придется встать в конец очень длинной очереди.

– Как будто меня это остановит…

– Могли облегчить себе жизнь, выдав меня Джеку.

– В следующий раз именно так и сделаю, – кивала она равнодушно и снова поднимала свои черные глаза на него. – Нельзя вам пить. Совсем нельзя. Есть люди, которые свою меру знают, но вы не такой. Будете пить – не сможете остановиться…

– Я бы хотел бросить. Я часто об этом думаю, – задумчиво отзывался Эдвард. – А потом что-то случается – и все, конец. Не могу сдержаться. Знаете, когда такая жизнь… – Слава Богу, он успел вовремя прикусить язык, однако Эрнеста все равно прекрасно все расслышала. Тем не менее, Дойли, уже приготовившийся к вполне заслуженной, на его взгляд, отповеди, тревожился зря: девушка лишь понимающе кивнула и положила ладонь на его запястье.

– Приходите ко мне, если совсем худо станет, – предложила она. – Я вас привяжу к койке, поспите так пару часов – и станет легче. Макферсона и Джека беру на себя.

– Не надо, – чуть резче, чем хотел, перебил ее Дойли. – Я… Я уж как-нибудь сам.

– Сами не сможете. У нас в команде – в той команде – был один парень, который с опиумом пытался завязать. Мы все ему помогали, дежурили по очереди, Билл так и вовсе ни на шаг от него не отходил… – нарочито равнодушно отозвалась она, но Эдвард отлично расслышал зазвучавшую в ее голосе дрожь. – Жуткое зрелище, мистер Дойли, жуткое и жалкое, когда человек сам себе не хозяин.

– И что с ним сталось? – поежился Эдвард: откуда-то сверху неприятно сквозило. Эрнеста пожала плечами:

– Выпал за борт во время шторма. Билл прыгнул следом за ним и сам едва не погиб, но втащить обратно на борт так и не смог.

– Мне жаль, – хрипло выговорил Дойли.

– Я думаю, он специально это сделал. Знал, что ему не хватит сил жить без опиума, и не захотел превращаться в зависимое от него животное, – уверенно ответила она. – Это была скверная, тяжелая смерть, но все равно лучше того, что его ожидало.

– Вы так спокойно об этом говорите…

– Вы же бывший военный, мистер Дойли. Вы должны знать, что смерть всегда ходит рядом с людьми вроде нас.

– Никогда не мог с этим примириться, – откровенно поделился Эдвард. Холодный, едва заметный блеск глаз девушки вызывал у него глухую досаду. – Зачем вы лжете? Я ведь знаю, что и вам это не менее тяжело.

– Если я сейчас заплачу и скажу, что жизнь несправедлива ко всем нам… – полушепотом отозвалась Эрнеста, подтягивая колени к груди. – Что изменится от этого?

Эдвард промолчал.

– Ничего, – наконец сама заключила она, оправляя растрепавшиеся волосы, и, наклонившись, похлопала его по плечу: – Вы ступайте наверх сейчас, а я еще тут посижу. Если мистер Макферсон придерется, скажите, что это я вас задержала.

– Нет, – с силой сжимая ее ладонь длинными пальцами, ответил Эдвард. Встретил ставший слегка удивленным взгляд и предложил: – Идемте вместе.

– А вы лучше, чем я о вас думала, мистер Дойли, – честно сообщила Эрнеста, вкладывая свои тонкие сильные пальцы в его собственные. – Как знать, может, Джек и ошибался на ваш счет…

Вплоть до того самого момента, когда они вышли на верхнюю палубу, заполненную народом – было уже время ужина, и бачковые разносили дымящиеся котелки с горячим варевом – Эрнеста так и не выпустила из своей хватки его руку.

Глава V. О преимуществах свободы

То утро было настолько ясным и солнечным, что Джек, едва выйдя на палубу, сразу же заявил Эрнесте:

– Добрый день будет. Вот увидишь, сегодня точно кого-нибудь встретим.

– Все тебе неймется, да? – понимающе усмехнулась девушка, хлопая его по плечу. Она и сама откровенно тосковала в эти дни полуштиля и затяжного безделья, хотя из гордости и не признавалась в этом.

Генри, только выбравшийся из кубрика и жадно вдыхавший с ночи еще прохладный и свежий воздух, не преминул вмешаться в их разговор:

– Так это правда, что яркое солнце с утра – к богатой добыче?

– Конечно, правда, – с важным видом кивнул Джек и, не удержавшись, рассмеялся, обхватив его за плечи и усадив рядом с собой на планшир. Эрнеста мгновенно пихнула забывшегося капитана локтем в бок:

– Осторожно, не упади!

– Не упаду, – беспечно отозвался тот, нисколько не обидевшись. Теперь все трое сидели на фальшборте, свесив ноги в сторону моря и рискуя в любой момент рухнуть за борт, но Джека это, похоже, нисколько не смущало, а опытную Эрнесту волновало только в связи с возможной необходимостью потом нырять за неловким новичком. Генри на всякий случай уцепился одной рукой за какой-то канат за спиной и осторожно спросил:

– Скажите, а что нужно делать в случае… ну, скажем, абордажа?

– А что, ты еще ни разу не бывал в бою? – с искренним удивлением обернулась к нему Эрнеста, но Рэдфорд опередил ее:

– Зависит от того, кем ты являешься в команде. – И, не дожидаясь следующего вопроса, отрезал: – В твоем случае – находиться в трюме и помогать мистеру Халуэллу с перевязкой раненых.

– Утешься, Генри, тем, что меня тоже не пускают в абордажную команду, – усмехнулась Эрнеста.

– И правильно делают! Если тебя убьют или ранят, как мы потом доберемся до суши? – возмутился Джек.

– Ну, положим, твоих картоведческих познаний хватит, чтобы не промахнуться мимо суши, – нарочито ласково отозвалась Эрнеста и тотчас добавила, подмигнув Генри: – А вот чтобы эта суша оказалась обитаемой и пригодной для швартовки – тут уже сложнее…

– Вот и идите искать нам такую сушу, штурман Морено! Что же вы тогда сидите тут и насмехаетесь над чужими не столь обширными познаниями в делах, заниматься которыми должны исключительно вы? – с показной суровостью отпарировал Рэдфорд. Эрнеста снова усмехнулась с раздражающим пониманием:

– Действительно, пойду-ка я работать, дел невпроворот. Развлекайтесь тут сами, ребятишки! – Одним ловким движением перепрыгнув на палубу, она с гордо поднятой головой направилась к смолившим снасти матросам и громко, требовательно позвала: – Мистер Дойли, вы мне нужны!

– И вот так всегда, – проворчал Джек, с почти детской обидой наблюдая за ней. – Упертая, как сам дьявол!

Генри промолчал, искоса наблюдая за ним, затем тихо спросил:

– Мы действительно сегодня… встретим какое-то судно?

– У Эрнесты, конечно, тот еще характер, но свое дело она знает, как никто другой, – задумчиво ответил Джек. Какое-то время он просто изучал тяжелые изумрудные волны, лизавшие бока корабля, после чего обернулся к юноше и пояснил:

– Здесь проходят торговые пути, по которым предпочитают двигаться… Выражаясь твоим языком, не очень хорошие люди, которые считают, что можно не платить положенных пошлин, не нанимать охрану для своих судов, платить команде сущие гроши и при этом получать неплохую прибыль. Сегодня мы объясним им, что это так не работает, – радостная улыбка появилась на его лице, темные глаза хищно и опасно сверкнули, как у дикого зверя в предвкушении славной охоты.

***

Ближе к полудню, когда раскаленный шар солнца повис точно в центре неба, превращая все тени в несуразные съежившиеся лужицы прохлады в сплошном жарком мареве, из «вороньего гнезда» наконец раздался крик вперед смотрящего:

– Вижу корабль!

Измученная бездельем команда встретила его слова небывалым оживлением. Матросы, бывшие на палубе, спешно бросились каждый на свое место: расчеты – к пушкам и в крюйт-камеру за дополнительными картузами, абордажники – за оружием, с десяток матросов–такелажников уже расположились на марсах, готовые в любой момент броситься ставить нужный парус или в случае сближения корблей распутывать и перерубать свои и чужие снасти. Трое из них заранее запаслись как можно большим запасом ружей: их задачей было прикрывать товарищей сверху и целиться во вражеских капитана, рулевого и главу абордажной команды.

Эдвард, всего одну склянку назад сменившийся со своей вахты, а до того еще два часа почти без инструментов, зато под чутким руководством Эрнесты долго и муторно чертивший отдаленное подобие фарватера, сперва, заслышав оглушительный звон рынды, не понял, что случилось. Первой его мыслью было, что на корабле начался пожар; но по реакции более опытных товарищей догадавшись, что происходит, он сходу бросился помогать носить пороховые картузы к пушкам, предполагая, что ничего более серьезного ему никто не доверит. К его удивлению, рулевой Фрэнк Морган лично вручил ему тяжелый катласс и хмуро сообщил:

– Готовься. Пойдешь вместо Эйба.

– Мистер Морган, где все абордажники? Почему так долго?! – из толпы расчетов к ним молниеносно выбежала запыхавшаяся, растрепанная, но совершенно спокойная Эрнеста. Казалось, единственным, что ее беспокоило, была невозможность для нее самой участвовать в абордаже. – Скорее идите, я сама здесь разберусь! Расчеты – по местам! Мистер Дойли?.. – впервые в ее глазах мелькнуло нечто смутно похожее на тревогу. Морган сухо, но не без злорадства пояснил:

– Он идет с нами. Приказ капитана.

– Ради Бога, вы еще здесь? – раздраженно перебила его девушка; положив руки на плечи Эдварда, она неожиданно торопливо заговорила: – Ничего не бойтесь и не пытайтесь сразу же перебраться на их борт. Дождитесь первого залпа и затем сразу лезьте наверх. Стреляйте из пистолета только на расстоянии в десять–пятнадцать шагов – ну, это вы и сами не хуже меня знаете… С марсов вас прикроют. Должны прикрыть!..

– Сеньорита, не волнуйтесь так, – чувствуя, как у него самого невольно дрожат руки и сердце начинает биться быстрее обычного, попытался улыбнуться Дойли. Эрнеста, оценив его усилия, тоже криво усмехнулась и крепко сжала его ладонь:

– Да, да, конечно. Это ваш первый абордаж?

– Да.

– Тогда все в порядке. Новичков никогда не убивают, они обязательно возвращаются живыми. Идите, мистер Дойли, – хрипло проговорила она, внезапно сняв с шеи один из своих многочисленных амулетов и быстро завязав на его запястье замысловатым узлом.

– Зачем это?

– Теперь ни один враг не сможет вас убить, – уверенно ответила девушка и повторила тверже: – Идите же!

– Эрнеста! Эрнеста, где тебя носит?! – свесившись в трюм, прокричал капитан Рэдфорд, и ее лицо мгновенно приобрело прежнее спокойно–решительное выражение с полным равнодушием к опасности:

– В абордажную команду пролезть не пытаюсь, не тревожься!

– Еще бы ты попыталась! Весь молодняк отправь к Халуэллу, ему не хватает людей, – всю показную беспечность Джека как рукой сняло, теперь он тоже уверенно и твердо отдавал распоряжения. – Макферсон останется за старшего канонира, а все раненые и корабль будут на вас!

– Мы уже все приготовили, пожара не случится, – пообещала Эрнеста. – Не волнуйся, Джек.

– Я в тебя верю, – кивнул капитан. Едва его лохматая голова исчезла в проеме трюмного люка, девушка вновь бросилась протискиваться сквозь толпу снующих повсюду матросов:

– Генри! Генри, черт бы тебя побрал, где ты? Карлито, Чекко, бегом к мистеру Халуэллу, вам тут делать нечего! Еще набегаетесь в «пороховых обезьянках»… Где Генри? Генри!!!

– Расчеты, огонь! – едва появившись в трюме, сходу прокричал боцман Макферсон. Канониры бросились к орудиям, и спустя несколько секунд раздался грохот первого залпа.

***

Абордажная команда вступила в бой практически сразу после того, как «заговорили» пушки «Попутного ветра». Помня наставления Эрнесты, Эдвард, услышав треск ружей, не выпрямился во весь рост, стремясь как можно скорее перебраться на вражескую палубу, а наоборот, пригнулся за фальшбортом и, улучив момент, метнулся к переброшенной наподобие трапа доске и сходу врубился в гущу схватки. Еще в офицерской школе он славился своим мастерством фехтовальщика и даже теперь, похоже, не растерял былых навыков. Его тело, отвыкшее от постоянных тренировок, уже не двигалось столь легко и стремительно, но Эдварду хватало времени, чтобы замечать зачастую неловкие и предсказуемые выпады противников и либо парировать, либо уворачиваться от них. Быть может, амулет Эрнесты и впрямь хранил его – сперва с трудом подавивший желание, как подобает доброму христианину, сорвать его с себя и выбросить за борт, теперь Эдвард даже поймал себя на мысли, что испугался, когда не заметил на своей руке этого хитроумно завязанного обрывка бечевки, забившегося под рукав. Убедившись, что тот на месте и надежно закреплен, он сразу почувствовал облегчение.

Хотя по распоряжению Джека черный пиратский флаг был поднят только в самый последний момент, перед боем, команда торгового судна оказалась на редкость хорошо подготовлена: когда орудийные порты тяжеловесного галеона открылись, показались черные дула двух десятков двенадцатифунтовых пушек, а еще три вертлюжных, поменьше, уже плевались картечью с юта в наступающих пиратов. Эдвард, едва увидев трупы двоих абордажников, не успевших отбежать в сторону, и изрешеченную мелкими глубокими ранами грудь третьего, понял, что вывести из строя пушки необходимо во что бы то ни стало.

Очевидно, капитан Рэдфорд подумал то же самое одновременно с ним: на полуют они взбежали практически одновременно, но тут же Эдварду пришлось остановиться, чтобы задержать бросившихся им наперерез матросов с галеона. Угрызений совести и каких-либо опасений он не чувствовал: уж с тремя канонирами их капитан в состоянии справиться сам!

Против него самого было четверо человек: двое крепких, плечистых молодцов, третий – совсем мальчишка и еще один – на редкость худой и тонкий, но проворный, явно знакомый с фехтованием – и, в отличие от Эдварда, похоже, занимавшийся им без долгого перерыва. Уворачиваясь от его ловких, уверенных выпадов, Дойли в отчаянии думал, что в одиночку не справится: он сумел уложить двух товарищей своего противника, но с ним самим совладать не мог. Из двух глубоких порезов на груди и плече уже текла кровь, и Эдвард с бессильной яростью сознавал, что замедляется все больше.

Внезапный выстрел из пистолета заставил его инстинктивно пригнуться, левую руку обожгло болью, но второго удара не последовало. Эдвард поднял голову как раз вовремя, чтобы поймать последний взгляд своего противника, удивленный, как у всех застреленных в спину, прежде чем тот замертво рухнул на палубу.

Генри, бледный, взъерошенный, с перепачканным порохом лицом и дымящимся пистолетом в руках, стоял над ним и протягивал трясущуюся ладонь.

– Надо помочь Джеку, – торопливо проговорил он, и Эдвард не нашелся, что ответить: такой неподдельный ужас, ужас первого убийства, светился в глазах юноши.

Однако Рэдфорду помощь уже не требовалась: спустя секунду он сам оказался рядом с ними и схватил Генри за руку:

– Идем! Охраняйте пушки, – бросил он через плечо Эдварду. Дойли обреченно скривился: конечно, он ожидал чего-нибудь подобного, но настолько… Впрочем, подумалось ему вдруг, чего еще ожидать от Джека? Он ведь не сеньорита Эрнеста и будет только рад, если Эдвард не выживет в этом абордаже – а вот черта с два он получит, мстительно подумал Дойли, вместе со злостью ощутив прилив сил. К тому же на выручку ему уже мчались посланные Морганом Дэнни и Питер, и Эдвард вновь крепко сжал рукоять катласса, встречая контрвыпадом очередного противника – не все еще потеряно для него!

Джек, даже не оборачиваясь на пытавшегося что-то объяснить юношу, по–прежнему держа его за локоть левой рукой, а правой орудуя катлассом, с трудом прорубился сквозь толпу испанцев, втащил Генри на палубу «Попутного ветра» и почти швырнул под ноги выводившей очередного раненого Эрнесте:

– В трюм его! И сама больше никуда не выходи, слышишь? – Девушка открыла было рот, желая что-то сказать, но Джек, молниеносно крутанувшись вправо, вскинул пистолет и почти в упор выстрелил в уже воздевшего свою саблю испанца, перебравшегося на борт следом за ними. Эрнеста мгновенно умолкла и подхватила Генри под локоть:

– Иди за мной. Иди, ну же! – Юноша, как завороженный, покорно сделал несколько шагов, но тотчас рванулся обратно – Эрнеста едва успела удержать его.

– Тебе что, жить надоело? – рявкнула она и тотчас грубо дернула его вниз: – Ложись!

Над их головами мгновенно прогремели два выстрела, а почти сразу же корабль ощутимо дрогнул, а под палубой послышался звук удара и треск ломаемых досок. Генри, не устояв, рухнул на четвереньки, с ужасом озираясь по сторонам: казалось, он ожидал нападения уже с совершенно любых направлений.

– Черт возьми, откуда на торговом судне столько пушек?! – со злостью выкрикнула Эрнеста; при падении она разбила нижнюю губу, и теперь тонкая струйка крови стекала по ее подбородку, наделяя обычно спокойное и красивое лицо жутким хищным оскалом.

– И что же нам делать? – тихо, но с необыкновенной решительностью спросил юноша, пододвигаясь ближе. Эрнеста перевела на него затуманенный взгляд, однако не успела ничего сказать: снова послышался грохот двух пушек, корабль тряхнуло из стороны в сторону, послышались вопли раненых.

– Идем. Идем, живо! – позабыв обо всем, потребовала девушка. – Помоги мне!

Старый Эйб корчился в паре шагов от них, хватаясь за перебитую ногу и громко зовя на помощь. Генри, плохо соображая, что делать, опустился перед ним на колени и обхватил за плечи:

– Сможете встать?

– Быстрее, бери его под руку с той стороны, – хрипло велела Эрнеста, подбежав к ним. – Дотащим сами!

С трудом им удалось поднять старого матроса и довести от самого фальшборта до люка, ведущего в трюм, но тут же снова послышался выстрел – Генри инстинктиво отшатнулся в сторону и услышал, как вскрикнула Эрнеста. Пуля вошла в затылок Эйба и убила его на месте.

– Да когда они уже снимут этого чертового боцмана? – громко и яростно выговорила девушка, не сводя глаз с марсовой площадки грот–мачты вражеского судна. Генри, еще не понимая, посмотрел в том же направлении и разглядел темную фигурку человека, а рядом с ним – большую корзину с мушкетами и ружьями, возле которой, очевидно, перезаряжая их, возился еще кто-то из вражеской команды.

– Здорово подготовились, – с все той же злостью проговорила Эрнеста, сплевывая на палубу кровь из разбитой губы. – Видимо, крепко мы им насолили… Он уже четверть часа там сидит и выкашивает наших, а ему – хоть бы что! Не пожалей их капитан денег на хорошие ружья…

Вражеский боцман снова выстрелил – с палубы и марсовых площадок «Попутного ветра» ему ответили сразу несколько стрелков, но ни одна из пуль, очевидно, не достигла цели: напротив, послышавшийся следом за этим крик боли, как мог судить Генри по выражению лица Эрнесты, принадлежал кому-то из пиратов.

– К черту, – сверкая глазами, выдохнула она и, пригибаясь к палубе, метнулась к грот–мачте, привычными, сноровистыми движениями начав взбираться наверх по вантам. – Сейчас я сама его уберу!

Генри, позабыв обо всем, тоже бросился к мачте, обхватив ее обеими руками и запрокинув голову:

– Я помогу!

– Дурак! Уходи оттуда, пока живой! – не оборачиваясь, крикнула Эрнеста. Она уже ухватилась за свисающий конец шкота и теперь, подтягиваясь на руках, пыталась перебросить правую ногу через рею. Очередной выстрел вражеского боцмана почти достиг цели: девушка едва успела отклониться в сторону, и пуля сбила с ее головы шляпу.

– А… черт! – хрипло выругалась она, протянув было руку к бесполезному сейчас пистолету и тотчас изогнувшись змеей так, чтобы спрятаться за бьющим по ветру парусом. – Далеко слишком! Ребята, – запрокинув голову, крикнула она сидевшим на марсовой площадке матросам, – Айк, Марти, киньте мне ружье! Любое, только быстрее!.. – Получив требуемое, она снова выглянула из–за паруса, вскинула оружие, пытаясь прицелиться, но расстояние было слишком велико – даже для нее, как слышал Генри, считавшейся отличным и опытным стрелком.

Боцман снова поднял ружье, целясь в кого-то из абордажников под собой; Эрнеста моментально выхватила из–за пояса пистолет и выстрелила в парус над его головой.

– Что, съел? – донесся до Генри ее издевательски звонкий смех. – Не ты один стрелять умеешь!.. – Новая пуля заставила ее опять пригнуться и прижать ружье к животу. Генри видел, как боцман, что-то бросив своему подручному, склонился над корзиной и, выбрав, очевидно, самый дальнобойный вариант, подошел ближе к краю площадки, на секунду выпрямившись во весь рост. Два выстрела прогремели одновременно.

Эрнеста оказалась метче: боцман, дрогнув, схватился за ногу и рухнул в море, потеряв равновесие. Генри впился глазами в то место, где он упал, пораженный тем, насколько просто это оказалось: всего мгновение назад человек был, жил и мыслил, а теперь вместо него – лишь широко расходящиеся круги на воде…

– Идем скорее! – Спрыгнув на палубу, Эрнеста сжала его локоть. Левая рука ее была окровавлена – похоже, покойный боцман тоже оказался хорошим стрелком – но в горячке боя «мисс штурман» даже не обратила на это внимания. Напротив, доведя Генри и втолкнув его в люк трюма, сама она вновь метнулась на палубу и вернулась, поддерживая под руку зажимающего распоротый живот Питера.

– Держи, держи его! А, черт, только не это!.. – вскрикнула вдруг она, быстро толкая раненого на руки Генри – тот едва успел подхватить обмякшее тело – а сама, вырвав из–за пояса Питера тяжелый катласс, метнулась навстречу здоровенному детине с абордажным топором в руках, с диким ревом мчавшемуся к ним. Эрнеста была заметно легче и ловчее него, но в подобном поединке перевес был на стороне ее противника: выше девушки на добрых два фута, с длинными, обвитыми тяжелыми буграми мускулов руками, играючи сжимавшими огромный топор, он в два удара сбил ее с ног, а третьим отрубил бы ей голову, не успей Эрнеста уклониться в последний момент.

– Запри трюм! – прокричала она Генри, перевернулась на бок и снова вскочила на ноги распрямившейся стальной пружиной. Теперь девушка избрала другую тактику: кружа вокруг противника, она почти не пыталась его атаковать, лишь уклонялась от прямых ударов топором, и растерявшийся было Генри только спустя несколько секунд понял, что от него требуется.

В трюме было ничего разобрать после залитой солнцем палубы, и он, кое-как втащив внутрь потерявшего сознание Питера, успел лишь уложить его на кусок парусины перед спешно промывавшим в простом тазу с водой инструменты судовым врачом, отчаянно пробормотал:

– Мистер Халуэлл, пожалуйста, помогите ему! Я… я нужен наверху… – и, низко опустив голову, вслепую нащупывая ступеньки, бросился обратно…

– Нет, Генри! Нет, уходи!.. – крик Эрнесты, прерванный возгласом боли, он услышал словно сквозь толстое одеяло, уже скрестив с их общим противником тесаки в бессмысленной, жалкой попытке выиграть хоть немного времени до самого неизбежного. Прав был Джек: катласс оказался слишком тяжел для его непривычной руки, и все, на что хватило Генри – на пять или шесть отчаянных, с размаху, ударов. Руку обожгло резкой и почему-то ужасно обидной болью, когда испанец, изловчившись, выбил оружие из его руки и пинком под колено сбил с ног.

– Эй, оставь его! – Следующий его удар мог стать последним для юноши, если бы Эрнеста не успела подставить под вражеский клинок лезвие своего тесака. По ее лицу из глубокой ссадины струилась кровь, но глаза смотрели с все той же непреклонной яростью, а рука, державшая оружие, почти не дрожала.

Испанец отступил на шаг в сторону, выбирая позицию для новой атаки – Эрнеста сразу же повернулась лицом к нему, держа клинок перед собой и одновременно трясущейся, мокрой от крови левой рукой утягивая Генри себе за спину.

– Когда… Когда смерть приходит к тебе… знаешь, что ей говорить? – хрипло сорвалось с ее окровавленных губ. Генри замотал головой.

Темные глаза загорелись насмешливо–яростным огнем:

– Говори ей: «Погоди минутку, я еще не убил своего врага!»

Внезапно прогремевший совсем рядом выстрел заставил их обоих вздрогнуть. Испанец, уже занесший было свой топор, вдруг остановился, как вкопанный. На его лбу медленно появилось небольшое кровавое пятно, глаза закатились, и он, слабо качнувшись вперед, снова замер на месте – а затем замертво рухнул на палубу лицом вниз.

Эдвард Дойли, все еще сжимавший в руке дымившийся пистолет, стоял на планшире галеона, смотрел на них в упор – и Генри увидел, как при взгляде на него глаза девушки изумленно расширились:

– В… Вы?..

Бывший подполковник, рывком засунув за пояс пистолет, внезапно по все той же абордажной доске перебрался к ним на борт, с силой схватил Эрнесту за локоть и потащил за собой – на Генри он и вовсе не обратил внимания:

– В трюм, немедленно! Вы же штурман, чем вы думали, когда так рисковали?! – все так же за руку втащив ее внутрь, выкрикнул он. Генри потрясенно глядел на них обоих – он и представить себе не мог, чтобы кто-то так разговаривал с сеньоритой Эрнестой – но девушка неожиданно покладисто молчала, не сводя глаз с разошедшегося помощника.

– Сидите здесь и занимайтесь своими обязанностями! Еще раз попробуете вытворить нечто подобное, и я… – в запале начал Эдвард и умолк, поняв, что сказал уже совсем лишнее.

– И – что? Сдадите меня Джеку, мистер Дойли? – спокойно спросила Эрнеста. Мужчина молча со злостью взглянул на нее, подумал, мотнул головой:

– Нет. Я… Я не стану. Сидите здесь и никуда не выходите! – внезапно снова рявкнул он и, отвернувшись, медленно и тяжело принялся взбираться обратно на палубу. Эрнеста проводила его странным взглядом, полным смеси удивления, благодарности и чего-то, смутно похожего на понимание, привалилась спиной к хлипкой перегородке, закрыла глаза и глубоко, всей грудью вздохнула.

– Мэм, – осторожно позвал ее Генри. Девушка, не двигаясь, посмотрела на него исподлобья, оттолкнулась от перегородки и хрипло спросила:

– Чего стоишь? Идем помогать Халуэллу…

Под лазарет была обустроена большая часть кубрика, и Генри сперва с ужасом оглядывался по сторонам: за полгода ставшие ему почти семьей люди со стонами падали в гамаки, садились у стены, держась за кое-как перевязанные руки, ноги, головы и животы, присовокупляя к скудной помощи доктора «поправку здоровья» хорошей порцией рома. Посреди всего этого безумия, как затравленный, метался судовой врач Халуэлл. Стоило Эрнесте с Генри войти в кубрик, как он в сопровождении двух юнг, разносивших ром и бинты, бросился навстречу им:

– Ради Бога, с вами-то что?

– Ничего, – сквозь зубы проговорила Эрнеста: похоже, она тоже неуютно чувствовала в окружении такого количества раненных, увечных и даже порой обреченных на смерть людей. – Из нас, конечно, те еще доктора, но вам ведь наверняка требуется помощь…

– Требуется, требуется, – поспешно закивал Халуэлл. – Ты, парень, подсоби-ка ребятам, они уже совсем с ног сбились, а вам, мисс Эрнеста… Постойте, да у вас же плечо чуть ли не до кости разрезано!

– Стерплю, – сурово отозвалась девушка, засучивая рукава рубашки. – Вон тем двоим ваша помощь явно нужнее. Говорите, что мне надо делать?

– Вы… Вы так и будете сами работать? – тихо спросил Генри, спустя пару минут забирая у нее порезанный на аккуратные полосы для перевязки холст. Эрнеста усмехнулась:

– А ты как думал? Жаль, что на большее меня не хватит. Надо будет подыскать на Тортуге кого-нибудь в помощь Халуэллу, один он еле справляется. Были бы серьезные раны…

– Разве это не серьезные? – ужаснулся Генри, становясь на колени, чтобы закончить перевязывать стянутую ременным жгутом посиневшую простреленную ногу одного из матросов. Эрнеста покачала головой:

– Большинство из них выживет. А остальное – пустяки. Знаешь, сколько раз меня саму пытались застрелить, утопить, задушить или зарезать? – Она небрежно оттянула в сторону ворот рубашки, показывая глубокий извилистый шрам, опоясывающий правое плечо, и еще один, потоньше, – точно по линии ключицы. Генри, насупившись, отвел взгляд и продолжил работать молча.

– Скажите, а почему здесь так тихо? Я думал, сюда должны были доноситься звуки боя, – наконец снова спросил он.

– Думаю, бой уже закончился. Как видно, они предпочли сдаться, – пожала плечами девушка.

– Откуда вы это знаете?

– Раненых больше не прибавляется. Ты не заметил?

– Нет, я… – юноша прикусил губу, затягивая последний узелок, и поднялся на ноги. – Я закончил, мэм. Разрешите, я вас перевяжу.

– Делать тебе больше нечего, – усмехнулась Эрнеста, поворачиваясь к нему левым боком и с гримасой закатывая окровавленный рукав еще выше, до самого плеча. Генри пододвинул к себе тазик с водой и поразился:

– Да ведь она же морская!

– А то! Стану я пресную на такую ерунду переводить, – в глазах девушки мелькнули веселые искры.

Генри, мысленно поклявшись себе больше не задавать вопросов, принялся осторожно промывать до сих пор кровоточащую рану. Морено сидела молча, прикрыв глаза и глубоко, размеренно дыша – никто из перевязываемых им пиратов так себя не вел – и поэтому он, кляня себя за малодушие, все–таки шепнул:

– Вам не больно?

– Нет. Ты хорошо справляешься, – спокойно ответила Эрнеста, через плечо с любопытством поглядывая на работу его тонких ловких пальцев. – Джек тебя научил?

– Да, – после небольшой заминки кивнул юноша. Его темные глаза чуть заметно сверкнули: – Вы… Вам ведь не нравится, что мы с ним друзья?

Эрнеста внезапно очень внимательно посмотрела на него – так, как иногда смотрела на небо по вечерам, пытаясь понять, какой будет погода в ближайшие дни. Генри с трудом мог выдержать этот испытующий взгляд, но глаза все же не отвел, и девушка наконец улыбнулась.

– Я его очень хорошо понимаю, – загадочно ответила она и перехватила его руку с зажатой в ней полосой бинта: – Погоди. Дай-ка мне ром, он справа от тебя.

Получив требуемое, она зубами вытащила пробку и вылила часть огненной жидкости прямо на рану, даже не поморщившись, после чего сделала два больших глотка и протянула ему бутылку:

– Выпей. Тебя всего трясет. А потом завяжешь потуже, и мы забудем об этой небольшой царапине. Мистер Дойли и так мне еще не раз о ней напомнит, – нахмурившись, прибавила она.

Генри послушно глотнул рому, едва не поперхнувшись – он до сих пор не мог понять, как другие пираты ухитрялись не просто пить подобное, но и получать от этого удовольствие – и принялся оборачивать бинты вокруг плеча Эрнесты.

– Вы сказали, что наши противники… – осторожно начал он, не поднимая глаз. – Раз они сдались, значит, рассчитывали этим спастись, да?

– Вполне возможно, – кивнула Эрнеста.

– И что же… Что с ними будет теперь?

– Не знаю. Это уж как Джек решит, – безразлично ответила она. – Лично я бы пустила всех выживших на корм акулам, но меня никто не спрашивает…

– Вам совсем их не жаль? – тихо спросил Генри. Красивое лицо Эрнесты потемнело, на секунду став таким же, как час назад на палубе:

– Если мне захочется кого-то пожалеть, то это будут те ребята, которых мы сегодня вечером зашьем в парусину и бросим за борт, поскольку у нас даже не будет возможности похоронить их по–христиански! Эти испанцы сами выбрали свою участь, когда начали стрелять.

– Но ведь они защищали свое судно…

– А мы защищаем свои жизни! – резко ответила Эрнеста, сверкая глазами. – Боюсь, ты плохо понимаешь, где оказался, парень. Против нас весь мир, и если ты хочешь выжить, то забудь о доброте! Тем более – о доброте к побежденным врагам.

Генри промолчал, дожидаясь, пока ее гнев уляжется, осторожно закончил повязку и лишь затем тихо спросил:

– А Джек того же мнения, что и вы?

– Спроси у него сам, раз так интересно, – хмуро посоветовала Эрнеста, трогая аккуратно замотанный бинт и оправляя рукав рубашки. Ее злость уже прошла, и теперь девушка ощущала лишь неимоверную усталость от этих бесконечных вопросов и значительной кровопотери. Но отдыхать теперь было совершенно точно нельзя…

На верхней палубе «Попутного ветра» уже вовсю шла дележка добычи: все награбленное делилось на положенные доли строго по подписанному всеми, кроме Эрнесты, присоединившейся к команде позже, еще до отплытия с Тортуги. За неимением квартирмейстера этим занимались боцман Макферсон и Джек, вносивший также предложения о дополнительной награде за проявленные мужество и доблесть. Побежденных испанцев нигде не было видно; очевидно, их под охраной загнали в трюм захваченного галеона. Судьба данного судна, в отличие от его команды, похоже, заботила Эрнесту: протолкавшись сквозь толпу матросов и скупо ответив на их поздравления, она сразу же направилась к капитану:

– Что будем делать с кораблем, Джек?

– А что с ним делать? Ясно же, пустим в свободное плавание на дно… Тысяча чертей и одна ведьма, что с тобой опять случилось? – Мгновенно расширившиеся глаза Джека впились в ее разорванный и окровавленный левый рукав, сквозь который отчетливо виднелись наложенные бинты. Эрнеста раздраженно повела плечом:

– Обычная царапина. Случайно вышло.

– Ради всего святого! Я же говорил тебе…

– Да, да, Джек, ты говорил, ты вообще много чего говоришь! Давай, вычти из моей доли за эту царапину, но скажи: неужели тебе не жаль корабля? Совсем новый же…

– На Тортуге мы его не пришвартуем, и даже на якорь поставить вряд ли получится. Громоздкий очень, осадка большая, а маневренность слабая. В нашем деле скорость судна важнее размеров, сама знаешь, – досадливо морщась и жадно поглядывая на захваченный галеон, говорил Джек: похоже, мысль о том, что величественный и полностью исправный корабль придется пустить ко дну, не давала покоя и ему тоже.

– Вот бы загрузить на такой побольше пушек и использовать против ему подобных, – мечтательно проговорила Эрнеста, тоже во все глаза разглядывая тихо покачивающийся на волнах галеон. – Мы раньше так пробовали, неплохо получалось. С Винченсо и… с Биллом… – голос ее оборвался и умолк. Джек замер, растерянно глядя на ее ссутуленную спину, неловко тронул за плечо:

– Эй, ты чего? Да пойми ты… эх, ладно, оставим его, только не…

– Нет, ты прав. Наш здорово нас тормозил и как-то едва не сел на мель, а проблем со швартовкой каждый раз было – не оберешься, – отстраняясь от него, глухо бросила Эрнеста, вытерла ладонью глаза и почти буднично спросила: – Какую долю получат мистер Дойли и Генри?

– Такую, какая им положена, – отрезал капитан, но, смягчившись, взглянул на нее повнимательнее: – Тебе известно что-то, что может повлиять на мое решение?

– Выдай им обоим дополнительное вознаграждение за отвагу, – посоветовала девушка. Джек насторожился:

– Погоди-ка. Дойли я еще могу понять, а с Генри-то что? Или ты насчет того, что он нарушил мой приказ…

– Нет, но он смелый парень. Я понимаю, почему ты выбрал именно его, – невинно отозвалась Эрнеста и, не давая ему перебить, прибавила: – Я говорю это не потому, что ты мой друг.

В качестве своей доли она первым делом унесла к себе две пары крепких штанов и три простых белых рубахи подходящего размера – до того за неимением собственной одежды ей приходилось носить одолженные Джеком вещи. И этим приобретениям Эрнеста была рада не меньше, чем выданным ей собственному катлассу и двум ружьям, вместе с ее старым кортиком составлявшим весь ее личный арсенал. Рэдфорд, все еще периодически начинавший выговаривать ей за неподчинение его приказу, спустя пару часов, когда, уже похоронив погибших, пираты начинали праздновать победу, принес ей пришедшиеся точно впору кожаные сапоги – и ей, разделившей первую добычу с новыми товарищами и отныне полностью ставшей их штурманом, этого было более чем достаточно.

Однако сюрпризы на этом не кончились: когда Эрнеста, уже разложив по местам свою добычу, собралась идти в кубрик поздравить матросов, в дверь неожиданно постучали.

– Не заперто! – звонко крикнула она, про себя удивившись такой вежливости своего гостя.

Это оказался Эдвард Дойли, уже слегка пьяный, но твердо стоявший на ногах и державший в руках початую бутыль рому и еще что-то, увязанное в кусок парусины:

– Можно к вам?

– Заходите, – махнула рукой девушка, пододвигая к своему столу еще один стул. – Зачем пришли?

– Я вам выпить принес, – потряс зажатой в руке бутылкой мужчина: похоже, он был пьян заметно больше, чем казалось на первый взгляд. – В–вы же не пришли.

– Я собиралась, – с досадой проворчала Эрнеста, сворачивая в рулон лежавшие на столе бумаги. – Садитесь. Когда вы успели-то?

– А, вы про это… Я не пьян, нет! Я очень ясно все понимаю! Черт, какая теперь разница – все равно утром вы меня вышвырнете… – пробормотал Дойли, ложась боком на стол. – Вы… как лучше хотите… а мне уже не помочь. Простите, что я на вас наорал сегодня. Я не хотел… обидеть. Вы прощаете?

– Прощаю, прощаю, – аккуратно забирая у него бутылку, практически ласково заверила его Эрнеста.

– Эй, вы что!..

– Ну, ну, тихо. Вам уже хватит, а я тоже имею право выпить. Не люблю я это дело в море, но в честь победы-то можно, – скривившись, она отхлебнула прямо из горлышка и выдохнула: – Эх, хорошо… Ваше здоровье!

– Спасибо, – рассеянно кивнул Дойли. Глаза его внезапно просветлели: – А я вам подарок принес.

Эрнеста, недоуменно взглянув на него, приняла протянутый сверток, развернула его и не смогла сдержать удивленного вздоха:

– Вот это да! Я-то уж думала, что там какая-нибудь бесполезная побрякушка… Здорово! – Она поднесла поближе к глазам один из двух подаренных пистолетов, внимательно разглядывая механизм. Дойли, пододвинувшись ближе, пояснил:

– Кремниево–ударная модель. Намного удобнее колесцовой. Вот, смотрите, отводите этот крючок сюда, ждете пару секунд, – его пальцы привычно обхватили гладкую рукоять поверх ладони девушки, – и можете стрелять.

– А заряжать так же? – с искренним любопытством спросила Эрнеста.

– Да, да, тут особых отличий нет. Только на полку можно сыпать меньше пороха, но, думаю, тут вы сами справитесь. На одну–две щепотки примерно, – Дойли показал пальцами нужное количество.

– Спасибо, – серьезно ответила Эрнеста, принимая подарок. Поднявшись на ноги, она аккуратно положила его в сундук, достала оттуда одно из двух ружей и протянула Эдварду: – У меня тоже есть для вас подарок.

– Что? Нет, нет, оно ваше, я не возьму! – возмутился тот. Эрнеста рассмеялась:

– Держите! Я, когда только его увидела, сразу подумала, что будто для вас сделано. – Эдвард все еще колебался, поэтому она вложила ружье в его руки и прибавила твердо: – Берите, даже не размышляя. Вы явно управитесь с ним лучше меня.

Когда они покинули комнату, из кубрика уже довольно ясно доносились звуки шумной попойки, и Дойли неожиданно предложил:

– Давайте не пойдем туда?

– Чего вы боитесь? Вы, герой сегодняшнего дня? – усмехнулась Эрнеста. – Впрочем, может, вы и правы. Пусть вперед смотрящие тоже как следует отдохнут сегодня.

На палубе действительно было удивительно тихо и хорошо: солнце почти село, дневная жара спала, оставив лишь приятное ощущение тепла на коже, и мягкий шелест волн вокруг корабля казался какой-то древней загадочной колыбельной, в которой нельзя было понять ни слова, но нетрудно угадать ее общий смысл: жизнь людей так коротка и быстротечна, что нет смысла тревожиться хоть о чем-то…

Снятые со своих ненавистных в этот час постов дозорные сперва недоуменно переглянулись, но, очевидно, испугавшись, что странная девушка передумает, мгновенно отправились в трюм. Эрнеста в задумчивости прошлась вдоль фальшборта, поднялась на капитанский мостик и, облокотившись о штурвал, с тоской посмотрела на все еще покачивающийся на волнах захваченный галеон.

– Капитан Рэдфорд уже решил, что будет с ним? – полюбопытствовал немного протрезвевший Эдвард, устраиваясь рядом с ней. – Я знаю, у пиратов не принято щадить своих врагов и их суда, если, конечно, нет возможности переделать их под себя, но…

– Я тоже думала об этом, – сухо отозвалась девушка, не глядя на него. – Но такие решения принимает только капитан корабля.

– Послушайте! Я, конечно, мало в этом смыслю, я не моряк, но даже я понимаю! – горячо перебил ее Дойли. – Английские и голландские суда маневренны и быстры, они могут зайти практически в любой порт, но их грузоподъемность не столь велика, как у испанских, а потому тем, кто не желает лишаться груза, приходится жертвовать вооружением! Сколько пушек на борту этого галеона, сеньорита? Их ваш друг тоже намерен пустить ко дну? Корабль без пушек беспомощен, сеньорита Эрнеста. Будь они у нас, нам не пришлось бы каждый раз спасаться бегством, лишь завидев на горизонте чей-либо военный корабль!

Девушка промолчала, поглаживая пальцами нагревшиеся за день рукояти штурвала, подумала и кивнула:

– В ваших словах есть свой резон, но рассуждения Джека мне тоже понятны. Десяток или даже два десятка пушек не спасут нас от любого военного судна, тем более, что те редко ходят в одиночку. Захват тоже проводится в основном за счет не артиллерии, а усилий абордажной команды. Вы все еще мыслите как военный, за спиной которого есть целая страна, мистер Дойли, – в ее голосе неожиданно проскользнули печальные нотки. – Пиратов некому защитить, и они сами не имеют государства, ради которого им хотелось бы идти в бой. Разве что Тортуга, да… Да, только она, но ее не приходится защищать от испанцев – они даже не смогут подойти к ее берегам – а англичане и голландцы на нее не нападут, им нет смысла вредить своим же союзникам французам.

– Политические союзы рушатся и создаются каждый день, сеньорита, – негромко заметил Дойли. – Если англичане однажды решат напасть на Тортугу…

– Тогда их встретят не только пиратские корабли, но и солдаты французского форта, которые тоже не отдадут просто так собственность своей страны! – уверенно отрезала Эрнеста. В ее взгляде неожиданно появилось уважение: – Я и не подозревала, что вы так много об этом думаете, мистер Дойли. Вы умный человек.

– Вот только явно знаю намного меньше вас о том, о чем говорю, – проворчал Эдвард. Девушка пожала плечами:

– Я родилась и выросла на Тортуге. Отец с детства объяснял мне такие вещи.

– Он был пиратом, как и вы?

– Да, и моя мама тоже, – кивнула Эрнеста. – Когда они поженились, отец добился получения помилования и стал служить в одной торговой компании, чтобы обезопасить семью – по сути, то же занятие, только законное. На Тортуге до сих пор помнят имя великого капитана Антонио Морено…

– Тогда почему ваши… товарищи решились так обойтись с его дочерью? – сгоряча выпалил Эдвард и осекся, поняв, что сказал лишнего. На красивом смуглом лице девушки отразилась такая горечь, такая тоска, что на секунду показалось, что сейчас она беспомощно разрыдается, как маленькая девочка. Но Эрнеста Морено была слеплена из другого теста: почти мгновенно овладев собой, она тихо и яростно ответила:

– Потому что он умер, и моя мама тоже. У нас не принято чтить человека за его происхождение или заслуги его предков, как у вас. Да и… что говорить, не всем по душе пришелся этот его переход на сторону закона. Единственное, что мой отец оставил мне – это штурманские навыки и некоторые хитрости, благодаря которым я и смогла выжить.

– Вы расскажете мне об этом? – негромко спросил Эдвард и, заметив ее полный удивления и негодования на подобную наглость взгляд, поспешно прибавил: – Когда-нибудь.

Эрнеста промолчала, по–прежнему очень внимательно рассматривая его лицо, и затем коротко кивнула:

– Когда-нибудь.

Капитан Рэдфорд появился на палубе словно из ниоткуда, сразу же обжег их обоих любопытным взглядом и недоуменно нахмурил брови, когда Эрнеста с высоко поднятой, как всегда, головой и плотно сжатыми губами прошла мимо него, едва не задев плечом.

Эдвард, глядя на него в ответ, внезапно ощутил неловкость от того, что все еще стоял на капитанском мостике живой мишенью для на сей раз вполне заслуженных насмешек. Но Джек лишь поднялся следом за ним, встал рядом и до глумливости понимающе усмехнулся:

– Поругались?

Дойли, стиснув зубы, глядел мимо него в быстро темнеющую воду.

– Вы просто плохо ее знаете, господин подполковник, – с видом крайней доверительности продолжал Джек. – Вы полагаете, что у нас, пиратов, нет ни гордости, ни чувства собственного достоинства. Что мы с радостью бросимся на шею первому встречному, который удостоит нас своего общества, и выложим ему всю подноготную. Что мы по определению ниже людей, ведущих так называемый честный образ жизни, и даже достойнейшие из нас…

– Нет.

Голос Эдварда был тихим, еле слышным, похожим на шелест волн вокруг них, но Джек все равно умолк, повернув к нему удивленное лицо. Дойли тоже обернулся и с неожиданным достоинством, хотя и очень негромко, но без злости или страха пояснил:

– Нет, капитан Рэдфорд. Это вы совсем не знаете ее.

Какое-то мгновение мужчины молча смотрели друг на друга. Словно какая-то искра пробежала между ними, и одновременно оба они не поняли даже, а кожей почувствовали простую и непреложную истину: так, как раньше, уже не будет ничего…

– Джек! – раздался вдруг звонкий окрик снизу с палубы, и упрямое, злое выражение лица капитана Рэдфорда невольно смягчилось.

– Мы здесь, Генри. Иди, иди сюда! – совсем другим тоном позвал он и, не оборачиваясь больше к Эдварду, сквозь зубы проговорил: – Вы можете быть свободны. Заодно пригласите наверх кого-нибудь из дозорных, которых вы столь неосмотрительно отпустили до конца вахты.

– Что хотел мистер Дойли? – заговорщическим шепотом спросил Генри, почти вплотную прижавшись к Рэдфорду и через его плечо наблюдая за удаляющимся подштурманом. Капитан довольно улыбнулся:

– Снова собрался защищать его? Не волнуйся, наша сеньорита Морено отлично справляется сама.

– Я знаю это, Джек, – осторожно кладя руку на сгиб его локтя, промолвил Генри. – Но мне кажется, дело вовсе не в мисс Эрнесте. Просто ты сам не хочешь причинять никому вреда.

– Ты так считаешь? – с подозрением покосился на юношу Джек. Тот кивнул:

– Конечно. Ты же капитан корабля, и никто из нас, как бы умен, талантлив или опытен он ни был, не смеет оспаривать твои приказы.

– Хорошо сказано, парень, – одобрительно кивнул Рэдфорд, совсем смягчаясь, и почти бессознательно забросил правую руку ему на плечо. Генри чуть заметно улыбнулся и шепотом прибавил:

– Ты очень добрый человек, Джек. Самый добрый из всех, кого я знаю. Ты ведь даже приказал запереть тех испанцев в трюме их корабля, потому что не желаешь им смерти…

– Ну, дружок, тут уж ты хватил! – со смехом перебил его Джек. Наклонившись вперед, он внезапно стал совершенно серьезен: – Никого из них я щадить не намерен. А отсрочку они получили по очень простой причине: я с утра забыл глянуть на календарь и только потом вспомнил, что сегодня воскресенье – значит, никого казнить нельзя. С Господом Богом, знаешь ли, лучше не шутить…

– Понятно, – тихо ответил Генри. Серьезный и печальный взгляд его был теперь прикован к темному силуэту галеона, красивое лицо, полускрытое тенью, казалось совсем юным и каким-то по–детски беззащитным – словно и впрямь перед Рэдфордом был ребенок, которому впервые объяснили значение слова «смерть». – У них ведь, конечно, тоже есть календарь?

– Он есть на любом корабле, – тоже чуть заметно дрогнувшим голосом подтвердил Джек. Генри кивнул, теснее прижимаясь к нему:

– Значит, они обречены и знают это.

Рэдфорд промолчал, лишь еще крепче обнимая плечи юноши. А затем внезапно рывком развернул его лицом к себе и спросил со сверкающими какой-то дикой, почти звериной радостью и одновременно беспечным презрением к любым правилам и условностям:

– А хочешь, я завтра отпущу их всех? Сперва расскажу в подробностях, что я собирался сделать с каждым из них, но потом объясню, что ты убедил меня отпустить их на шлюпках и дать с собой провизии и еды так, чтобы они смогли добраться до суши. И пусть эти кичливые испанцы знают, что обязаны своими жизнями одному пиратскому капитану Джеку Рэдфорду и милосердию его друга Генри Фокса! Что скажешь?

– Что такое великодушие к побежденным запомнят намного лучше самых страшных казней, – с восхищением глядя на него, ответил Генри и тотчас спохватился: – Конечно, я очень хочу этого, Джек! Но ведь… Подобное не делается просто так, да? Я теперь буду тебе должен. Что мне нужно сделать?

– Будешь, – подтвердил капитан с веселыми искрами в темных глазах. Пару секунд картинно подумав над ответом, он шепнул: – Я хочу за это тебя.

– Что? – искренне растерялся и смутился юноша. Рэдфорд рассмеялся в голос:

– Дурачок! Меньше надо слушать рассказы мистера Макферсона на ночь. Я хочу, чтобы ты всегда оставался в моей команде. Даже если тебе предложат другое место, и оно будет казаться тебе более выгодным.

– Я… Разумеется, я всегда буду с тобой, Джек, – без колебаний ответил Генри, крепко пожимая его протянутую ладонь. – Я знаю, что из меня очень плохой пират и ужасный матрос, что я очень многого еще не знаю… Но ты принял меня к себе, когда я думал, что весь мир отвернулся от меня, и я… – Он умолк, глубоко вздохнул и закончил: – Я с тобой, Джек. В твоей команде, каков бы ни был остальной состав.

Мгновение Рэдфорд пристально глядел в его открытое юное лицо, затем снова расплылся в улыбке и обхватил его за плечи:

– Вот и славно. За это надо выпить. Идем-ка…

– Что? Нет, нет, Джек, я не выдержу больше! – запротестовал было тот, но Рэдфорд уверенно взял его под локоть и повел в сторону трюма:

– Надо–надо, я говорю. Ты сам только что сказал, что пират из тебя пока так себе, а это надо исправлять. Хороший пират должен уметь пить, не пьянея, целую ночь напролет! Вот, помню, я как-то раз…

Их голоса вскоре стихли, и на палубе в стремительно сгущавшихся сумерках воцарилась полная тишина, лишь изредка нарушаемая жалобными вскриками чаек, прорывавшимися сквозь многочисленные переборки голосами праздновавших свою победу пиратов и похрапываньем одинокого дозорного на самом верху грот–мачты, в «вороньем гнезде».

Глава VI. Против ветра

Свое обещание Джек сдержал, еще с утра явившись на захваченный галеон и объяснив пленникам, что они свободны. Пока те, все еще с недоверием поглядывая на пиратов, спешно грузились в выделенные им четыре шлюпки, на палубе собралась вся команда победителей, ехидно наблюдавших за их лихорадочными сборами. Жар боя уже спал, да и добыча, хоть и не переведенная пока что в деньги, оказалась изрядной, так что подобный акт милосердия был расценен пиратами как еще один способ унизить вечных противников. На капитана Рэдфорда, придумавшего такое, смотрели с восхищением, а надоумившего его Генри и вовсе одобрительно хлопали по спине и хвалили за сообразительность.

Сам юноша, вежливо улыбаясь им в ответ, все утро старательно не попадался на глаза ни Эдварду, ни Эрнесте; напротив, он явно стремился держаться поближе к Джеку, хотя сочетать это с их повседневными обязанностями было попросту невозможно. И уже спустя два часа с начала своей вахты, спускаясь по вантам на палубу, Генри нос к носу столкнулся со стоявшими у правого борта навигаторами.

– … вот, видите, мистер Дойли? Если нам удастся дойти до этого мыса к вечеру, можно считать, что шторма мы благополучно избежали. Сейчас отнесу этот маршрут на утверждение Джеку, а дальше пусть им занимается мистер Морган, – своим привычным уверенным тоном говорила Эрнеста. Эдвард угрюмо молчал – после вчерашнего у него нестерпимо раскалывалась голова, а полагавшаяся матросам порция рому выдавалась только в обед – но при последних словах он хмуро возразил:

– С Морганом я сам поговорю. Не надо вам к нему ходить.

– Вы действительно полагаете, что к вам он отнесется лучше? Лично я не собираюсь потакать его заблуждениям, – спокойно, хотя и с долей хорошо скрытого негодования ответила Эрнеста. Внезапно она полуобернулась, и в ее глазах появилось какое-то странное выражение: – Взгляните, кто к нам пришел?

– М… мэм, – запинаясь, выговорил Генри. Эдвард, изменившись в лице, шагнул было ему навстречу – и Эрнеста тревожно дернулась при этом – но, овладев собой, обернулся и глухо попросил:

– Дайте мне маршрут, сеньорита. Я сам отнесу его на утверждение и затем к рулевому.

Девушка, все еще беспокойно переводя взгляд с него на юношу и обратно, протянула ему карту. Когда Эдвард скрылся в капитанской каюте, она сразу же отвернулась, внимательно разглядывая сверкающие волны за бортом.

– Красиво, – еле слышно проговорил Генри, вставая рядом с ней. Эрнеста кивнула:

– Лихорадит. Надо поскорее миновать зону шторма.

– Вы… Вы уже знаете, что я…

– Знаю, – усмехнулась она. Внезапно ее левая рука обвилась вокруг локтя Генри, сжав, будто клещами, хотя выражение лица девушки стало почти дружелюбным: – Ловко ты выкрутился, парень. Не ожидала.

– Я бы ни за что, никогда в жизни… Мне действительно было очень жаль этих людей, – вполголоса заговорил Генри, глядя на нее с мольбой. – Я никогда не посмел бы оспаривать ваше мнение, мэм, я клянусь! И Джек очень уважает вас…

– Не сомневаюсь, – кивнула Эрнеста, не отпуская его руку. – Чтобы оспорить мое мнение, парень, одной дружбы капитана мало. На сей раз ничего страшного не произошло, но если ты, – ее пальцы сжались еще сильнее, – если ты, пользуясь своим влиянием на него, начнешь заставлять Джека допускать ошибки…

– Джек мой друг, я бы никогда!.. – схватившись за ее пальцы в судорожной попытке их разжать, вскрикнул Генри. Поймал потемневший, пристальный, в упор взгляд Эрнесты, усилием воли убрал руку и смиренно попросил: – Я очень многого не знаю, мэм. Я не понимаю, что здесь можно делать, а что – нельзя. Пожалуйста… если вам не сложно, давайте мне иногда советы.

Выражение лица девушки наконец смягчилось, она разжала пальцы и похлопала Генри по плечу:

– Жаль мне тебя, парень. Попал, как макрель в запруду… Самое первое правило – никогда не называй Джека при посторонних или в разговоре по имени. Только «капитан» или «сэр». Наедине – по твоему усмотрению, хотя лучше не привыкай фамильярничать. Я вот до сих пор отучиться не могу, а это плохо… Не заостряй внимание на том, что имеешь на него влияние, ничего не обещай членам команды, если они попросят за них заступиться, не оспаривай прилюдно уже озвученные им приказы. Не создавай ситуаций, когда ему приходится заступаться за тебя или создавать особые условия – для этого тебе нужно как можно больше учиться. В нашем деле одним умением говорить не обойдешься.

– Если честно, это самое сложное, – слабо улыбнулся Генри. К его удивлению, девушка рассмеялась:

– А ты как думал? Люди полжизни ходят по морям, а все равно…

– Черт возьми, Макферсон! Роб, какого дьявола твои остолопы дрыхнут на посту?! – раздался с носа яростный рев рулевого Моргана и сразу же следом – смачный звук удара. Кряхтя и отдуваясь, старый боцман ринулся туда:

– Фрэнк, сколько раз я тебе говорил не трогать…

– Не трогать? Да у них под носом кто угодно пройдет и переловит нас всех, как каких-нибудь раков на мели!.. – Морган снова с размаху впечатал свой кулак в челюсть едва поднявшегося на ноги матроса; тот с глухим стоном вновь осел на палубу. Разъяренный рулевой обернулся к его товарищу, совсем еще мальчишке, в ужасе закрывавшему собственный рот ладонью.

– Руку убрал! Убрал, я сказал!!! – замахиваясь, рявкнул Морган.

– Отставить немедленно! – неожиданно выкрикнула Эрнеста, становясь между ним и провинившимися. – Еще раз увижу подобное – отправитесь в карцер вместе с ними! Мы, слава Богу, не на какой-нибудь ура–посудине[3], чтобы забивать человека насмерть за единственную ошибку!

Рулевой, все еще сжимая тяжелый кулак, нацеленный точно ей в лицо, шагнул вперед – Эрнеста не дрогнула и лишь выше вскинула голову, чтобы заглянуть в глаза рослому мужчине:

– Я запрещаю вам избивать своих товарищей по оружию. Это приказ, мистер Морган!

– Я стал пиратом не для того, чтобы подчиняться какой-то грязной шлюхе! – хрипло и яростно ответил тот, пытаясь обойти ее. Эрнеста снова встала у него на пути, и Морган с силой толкнул ее в грудь:

– Проваливай!

– Мэм! – ахнул Генри за ее спиной. Но Эрнеста уже вновь подобралась, одним стремительным движением вскочила на ноги и твердой рукой выхватила из–за пояса пистолет, целя точно в лоб Моргану.

– Еще раз посмеешь ко мне прикоснуться – застрелю, – тихо, почти спокойно пригрозила она, и эти слова прозвучали в совершенно гробовом молчании, мгновенно воцарившемся на палубе. Рулевой, все еще тяжело дыша от ярости, дернулся было к ней, потрясая сжатым кулаком – и уронил его, с бессильной злобой выдохнув:

– Я подчиняюсь капитану, а не тебе!

– Нет. Ты подчиняешься капитану, ты подчиняешься мистеру Макферсону, и ты подчиняешься мне, – все тем же непреклонным тоном отрезала Эрнеста. – Неподчинение приказам начальства – это бунт, который карается смертью. Тебе ясно, Фрэнсис Морган?

Рулевой, все еще глядя на нее с глухой злобой, невнятно прорычал что-то явно ругательное.

– Мисс Морено, не стоит… – рискнул вмешаться было Макферсон, но Эрнеста, даже не взглянув на него, передернула крючок предохранителя:

– Я не слышу ответа.

– Да, да! Мне ясно, чтоб тебя… – косясь на пистолетное дуло, прохрипел Морган. Эрнеста медленно опустила оружие, не убирая его, и кивнула:

– Хорошо. А теперь сейчас же иди и доложи о случившемся капитану.

– Мэм, – тоже слегка охрипшим голосом позвал Генри. Он стоял, поддерживая за плечо избитого матроса – тот кашлял, зажимая рот рукой, и между его пальцев стекали алые струйки крови – но взгляд юноши был прикован не к нему, а ко второму из уснувших на посту – тоненькому мальчишке–итальянцу, робко что-то лепетавшему ему на ухо. – Мэм, Карлито говорит, что…

– Н–н–на чет… четыре часа, сень… сеньорита, – срывающимся полушепотом выдохнул мальчик. Эрнеста, нахмурившись, повернула голову в указанном направлении. Макферсон бросился к фальшборту:

– Лопни мои глаза, мальчишка прав! Черт возьми!

– Право руля! Право руля, чтоб вас всех! Ставьте брам–лисель и ундер–лисель! – пронзительно закричала Эрнеста, изменившись в лице, и под истошные требования Макферсона и звон рынды подвахтенные такелажники тотчас бросились к вантам. Палуба сразу заполнилась народом; сама же Эрнеста почти бегом бросилась в капитанскую каюту и спустя секунд пятнадцать выскочила из нее уже в сопровождении Рэдфорда и Моргана и с подзорной трубой в руках. За ними следовал еще не до конца разобравшийся в торопливых объяснениях девушки, но уже побледневший Эдвард.

Не сговариваясь, капитан и штурман бросились на корму.

– Где, где? Да дай ты мне трубу, я ничего не вижу! – допытывался Джек. Эрнеста, уже приладившая прибор к своим глазам, молча отпихивала его плечом. Внезапно она совсем побелела, опустила трубу и слабой рукой протянула ее Рэдфорду, глухо проговорив одно–единственное страшное слово:

– Семь.

Капитан почти вырвал у нее из руку трубу и, даже не тратя времени на наладку, прижался глазом к окуляру.

– Погоди, погоди отчаиваться, – забормотал он успокаивающе не то ей, не то самому себе. – Может, это простые торговцы…

– На флаги посмотри.

– Где ты их видишь? Обычные испанские… – внезапно он умолк, похоже, заметив то, о чем говорила Морено.

– Это ведь «охотники»[4], верно? – рискнул вмешаться Эдвард. Он уже справился с первым приступом страха и чувствовал, что крайне необходимо как можно скорее вывести из этого состояния тех двоих людей, от которых зависела судьба всей команды. – Мы не сможем отбиться. Нужно попробовать оторваться от них.

– Как? Как, я вас спрашиваю, мы оторвемся при таком ветре?! – сорвавшись, едва не крикнула на него Эрнеста. – Пять узлов в галфвинд!

– Значит, используем другие методы, – решительно проговорил Джек: тоже достаточно быстро овладев собой, он, похоже, был уже готов действовать и бороться до последнего. – Рано сдаваться! Мистер Макферсон, ваша задача – убрать … и поставить.... Мистер Морган, вы берите трубу и докладывайте мне обо всех перемещениях противника. Я сам встану за штурвал, а ты, Эрнеста, вычисли наше точное местоположение и проверь, нет ли поблизости отмелей, где мы сможем пройти, а они – нет. Все по местам, бегом, бегом!

– Достаньте карты и разложите на столе. Они в третьем ящике слева от стены, – торопливо доставая из комода нактоуз и роясь в нем в поисках квадранта, распорядилась Эрнеста. Найдя его, она выбежала из каюты и вернулась спустя несколько минут крайне встревоженная. Не произнося ни слова, сразу же прошла к столу и склонилась над ним, разглядывая расстеленные карты.

– Вы можете сказать, где мы находимся? – зная необычайное мужество и спокойствие Эрнесты, Эдвард, глядя на эти лихорадочные действия, с досадой ощущал растущую тревогу.

– Вот здесь, – не поднимая глаз, девушка указала карандашом нужную точку. Дойли присмотрелся и едва сдержал судорожный вздох:

– То есть план капитана Рэдфорда с отмелями провалился?

– Будь у нас хотя бы немного времени… – кусая губы, затравленно пробормотала девушка. – В этих широтах вечно дуют пассаты, ну что б им стоило хоть раз случиться тогда, когда это действительно нужно?! – Она в отчаянии закрыла лицо руками – и Эдвард внезапно, сам того не ожидая, подался вперед, сжал ее тонкие смуглые запястья, заставляя взглянуть на себя:

– Вы хотите сказать, что у нас нет вообще никаких шансов? Я не верю в это! Должен быть какой-то способ… Какой-то маршрут, которым можем пройти мы, но не они!

– Маршрут… – еле слышно повторила девушка. Ее взгляд снова остановился на карте. – Если мы возьмем южнее… нет, они тогда разделятся и возьмут нас в кольцо, еще когда мы будем менять галс… Отмелей тут нигде нет, и единственное место, куда они не сунутся – это… – она со смесью ужаса и понимания взглянула на Эдварда.

Внезапно стол между ними, будто живой, со скрипом пополз к стене, а слетевшие с него бумаги рассыпались по полу; Дойли, опомнившись от внезапного толчка, обнаружил, что оказался в углу, побелевшими от усилия пальцами хватаясь за его крышку. Эрнеста, только что стоявшая в углу, теперь держалась за дверную скобу, с напряженным видом прислушиваясь к натужному скрипу под их ногами.

– Корабль изменил курс! Мы движемся на запад, – охрипшим от волнения голосом пояснила она. Эдвард недоуменно взглянул на нее – и похолодел:

– Да что он, убить нас всех хочет?!

– Мистер Дойли! Мистер Дойли, стойте! – корабль все еще ощутимо шатало, и Эдвард во время очередного толчка сумел протиснуться мимо нее в с жалобным всхлипом распахнувшуюся дверь и бросился на палубу.

С первого взгляда было видно, что за то недолгое время, что они пробыли в каюте Эрнесты, корабль успел значительно сместиться на юго–запад: так и не затопленный ими галеон уже совершенно исчез из виду, а испанские суда успели разрастись в видимую невооруженным глазом темную точку на горизонте. «Попутный ветер» стонал и скрипел, пытаясь уйти от преследования; сверху неслись голоса такелажников, едва успевавших ставить и убирать по приказу капитана нужные паруса. Сам Джек стоял за штурвалом непоколебимым утесом посреди начинающейся бури, и корабль с трудом, но послушно двигался туда, куда его направляла твердая рука капитана. На мгновение Эдвард заколебался, смутно ощутив, что вмешиваться, возможно, не стоит, но голос разума взял верх.

– Ты спятил? Хочешь, чтобы мы погибли не от их рук, а сами утонули в море?! – прокричал он в ухо Рэдфорду, силясь оттащить его от штурвала, но капитан с неожиданной ловкостью увернулся и ударил его локтем под ребра. Эдвард охнул и согнулся пополам; Эрнеста, выбежавшая на палубу следом, схватила его за локоть и встала между ними.

– Джек, ты уверен? Это же чистой воды безумие! – голос ее, вопреки словам, звучал ясно и твердо, с безоговорочной верой в правоту капитана, и Рэдфорд ответил в тон:

– Они теснят нас к краю шторма, но сами в него не сунутся: их суда слишком тяжелы для этого. Мы можем там выжить, а они нет! Единственный способ избежать столкновения – это сыграть по их правилам и постараться не умереть!

– Неужели вы намеренно сунетесь туда? Наше судно быстрее, мы можем уйти от них и так! – хрипло возмутился Эдвард. Эрнеста, похоже, удовлетворившись объяснением капитана, сжала его локоть:

– Если мы войдем в шторм под всеми парусами, Джек, то убрать их будет очень сложно. Надо начинать готовиться уже сейчас.

– Рано еще, – возразил Рэдфорд, утирая мокрое от соленых брызг лицо. – Хочешь, чтобы они открыли огонь? Уберем перед самым входом в шторм! Иди сейчас в трюм, проверь, чтобы днище хорошенько проверили и поставили помпы, где требуется – если во время шторма откроется течь…

– Ладно, я все сделаю, – тихо, серьезно ответила Эрнеста, сжимая его плечо. – Надо будет еще проверить всю оснастку. Не дай Бог, сорвет какой-нибудь парус, а там и до мачты недалеко…

– Макферсон уже этим занимается. И особенно передние отсеки просмотри, что-то мне не нравится, как судно на нос садится на волнах. Я с утра проверял, все в порядке было, но…

– Должно быть, балласт неправильно распределился. Я все осмотрю, – Девушка решительно развернулась и поймала Эдварда за руку: – Идемте, мистер Дойли. Айк, Марти, Джейк, вы нужны мне! – Одним из удивительнейших качеств Эрнесты было умение сходу запоминать имена и важнейшие моменты биографий всех членов команды, за что матросы любили ее и подчинялись безоговорочно и беспрекословно. Вот и теперь трое отозванных ею от общей работы чуть ли не бегом бросились за уже спускавшейся в трюм девушкой.

– Нам нужно разделиться и проверить целостность днища и бортов корабля, – объясняла она на ходу. – При обнаружении течи каждый из вас троих берет себе в помощь пятерых человек, смолит нужный участок, а затем на всякий случай устанавливает там запасную помпу. Айк, на тебе будет правый борт, на Джейке – левый, на Марти – кормовая часть днища, а мы с вами, мистер Дойли, осмотрим носовую.

В нижних отсеках трюма, где обыкновенно хранили самые малоценные грузы и балласт, было темно, грязно, душно и нестерпимо тесно. Эдвард едва ли не впервые в жизни вынужден был проклясть свой излишне высокий рост и широкие плечи, с трудом протискиваясь между разложенными ящиками, тюками с чем-то тяжелым, деталями запасных парусов и мачт и еще множеством крайне редко использовавшихся, но непременно хранимых на судне вещей. Он с завистью косился на тонкую и маленькую Эрнесту, с легкостью и даже каким-то особым изяществом ступавшую среди этого хлама и умудрявшуюся не только не ронять или задевать что-то вокруг себя, но и попутно вдумчиво осматривать каждую досочку.

– Не смотрите на меня, ищите лучше пробоины, – не поднимая глаз, внезапно попросила она. Эдвард, смутившись, буркнул что-то невнятное. – Вы на удивление легкомысленно относитесь к тому, что нас ждет.

– Если я начну бегать и вопить, как истеричная женщина, разве это чем-то поможет? – сгоряча выпалил Эдвард и смутился еще больше: – Простите, я… Я не имел в виду, что…

– Да нет, вы правы, – невесело усмехнулась Эрнеста, наклоняясь и изучая доски под своими ногами. – Женщине вообще не место на пиратском корабле.

– А… А как же вы?

– А я – исключение из правила, мистер Дойли, – сверкнув своими черными глазами, спокойно пояснила она и снова отвернулась: – Здесь все чисто, щелей нет. Странно, ведь Джек прав: у корабля приличный крен на нос…

– Может, дело не в течи? – предположил Дойли.

– Может быть… Сейчас допроверим оставшиеся четыре отсека и поднимемся выше. Мне все равно кажется, что дело в перегрузке. Странно, еще вчера ничего не было…

– Давайте я сам здесь закончу, а вы идите наверх. Нельзя терять времени, – неожиданно предложил Эдвард. Эрнеста нахмурилась:

– А вы справитесь? Хорошо, как скажете.

Доверия напополам с уважением, появившихся в ее взгляде, оказалось для него достаточно, чтобы быстро и внимательно осмотреть оставшиеся отсеки. Когда он, уже закончив, начал подниматься наверх по узкой занозистой лесенке, то услышал торопливое шарканье многочисленных ног и характерные звуки перетаскивания волоком чего-то тяжелого.

– Нашли? – удивленно спросил он, завидев в проходе между отсеками выбежавшую ему навстречу Эрнесту.

– Нашли, – гордо кивнула она, тяжело дыша и захлебываясь от беззвучного смеха. – Вообразите себе, мистер Макферсон велел всю вчерашнюю добычу отнести на корму, сам потом не проверил, а там отсеки, видите ли, были заняты – не были, к слову, там целый уровень свободен, я лично проверяла – так они все здесь побросали и ушли праздновать. Каково, а?

– Здорово, – кивнул Дойли, тоже невольно улыбаясь в ответ вопреки близкой опасности. – Вам помощь не требуется?

– Я уже позвала людей. За час должны управиться…

– Мэм, мэм! Вы сказали, эти мешки куда-то отдельно нести! – возник в проходе запыхавшийся Генри с тяжелым даже на вид тюком на плечах. Эрнеста посторонилась, пропуская его:

– Да–да, их пока тащи на… В общем, это третий уровень сверху, со второго по пятый отсек от… Нет, проще показать. Пошли-ка со мной, – с усилием оторвав от пола какой-то ларь, стоявший у ее ног, распорядилась она. Дойли почти рефлекторно перехватил его:

– Я помогу!

– Спасибо, – с гримасой держась за плечо, поблагодарила девушка. На белой ткани рубашки проступило несколько алых пятен, которые она поспешила прикрыть ладонью.

Перетаскивать мешки с добычей оказалось тяжелым и муторным делом, для своевременного завершения которого Эрнесте даже пришлось позвать еще троих человек сверху. Когда все они, покончив с работой, вновь поднялись на палубу, то изменения в окружавшей их погоде были уже явственно заметны: волны, бившиеся о борта корабля, стали выше и сильнее, солнце почти полностью скрылось за сгущавшимися свинцово–голубыми облаками и лишь изредка, короткими вспышками появлялось над головой.

Джек ждал их, по–прежнему не выпуская из рук штурвала.

– Взгляни, – обратился он к Эрнесте, поднявшейся к нему на мостик, указывая лишь подбородком направление, в котором требовалось смотреть. Уже безо всякой подзорной трубы за кормой виднелись очертания страшно ощетинившихся целыми рядами пушек галеонов, двигавшихся на расстоянии полумили от «Попутного ветра».

– Почему же они не стреляют? – сматывая очередной запасной канат, подал голос Генри. Девушка усмехнулась:

– Так не терпится на дно пойти?

– Эрнеста! Вот сейчас эта шутка кажется неуместной даже мне, – возмутился Рэдфорд и пояснил: – Далеко слишком. К тому же, им незачем тратить свои боеприпасы на тех, кто и так, по их мнению, скоро погибнет в шторме.

– Вообще-то они не так уж и далеко. Если зарядить пушки меньшим количеством пороха и сдвинуть прицел ниже в горизонтальной плоскости, то они вполне могли бы и попасть, – негромко, задумчиво произнес Дойли. Джек мгновенно отреагировал:

– Господин подполковник, смею вам напомнить, что вы не канонир, чтобы выдвигать подобные утверждения!

– Любой дворянин, закончивший офицерскую школу, знает подобные методы увеличения дальнобойности! – вспылил подштурман, в ярости стискивая кулаки и грудью надвигаясь на него. Мысль о том, что его унижение сейчас видит вся команда – и сеньорита Эрнеста в том числе, с неожиданной смутной злостью подумал он – была нестерпимее всех прежних насмешек и оскорблений вместе взятых. Однако Морено снова вовремя оказалась рядом с ним и примирительно сжала его локоть.

– Корабль и так идет с максимальной скоростью. Извлечь из него больше при таком ветре и встречном течении мы не можем, – сказала она, предостерегающе косясь на явно желавшего вставить что-нибудь еще Джека. – Остается надеяться лишь на то, что голос жадности возьмет верх над голосом осторожности в наших противниках.

– Ждать не так уж и долго осталось, – заметил Рэдфорд, разглядывая стремительно темнеющий горизонт впереди. – Мистер Макферсон! Можете убирать брамсель и нижние марсели: скоро начнется!

***

Шторм неистовствовал так, будто потопить положившееся на его волю судно было для него по меньшей мере делом чести. Высоко в небе ревел ветер, рвал с мачт белые лоскуты парусов и несся вверх, к тяжелым громадным тучам, не перестававшим из себя тугие ливневые плети; хаотично и высоко поднимавшиеся волны жадно цеплялись за корабль, пытаясь пробраться за борт, и их гребни, увенчанные пышными шапками пены, казались лапами какого-то неведомого чудовища. «Попутный ветер», с наполовину убранными парусами – шквал налетел на почти час раньше ожидаемого – вихлялся и петлял, усилиями всей команды пока что держась на плаву, но было неясно, сколько еще продержится это хрупкое равновесие.

Эдвард, с трудом держась на ногах – он только что сменился после долгой и утомительной работы у помп, но по какому-то наитию предпочел отправиться на палубу, а не в кубрик, где отдыхала сменившаяся команда.

Едва он с трудом выцарапался из трюма, как сразу же едва не рухнул от врезавшейся в него сзади сильной волны, перемахнувшей через борт. Вода забулькала, растекаясь по палубе и неохотно стекая назад в море через шпигатные отверстия. Мокрая рука с силой стиснула запястье Эдварда, и он ощутил, что ему помогают подняться и обвязать свисающий конец каната вокруг пояса.

– Мистер Дойли? Держитесь крепче! – прокричала Эрнеста ему в ухо. – Джек, влево! Влево заворачивай, не то сейчас зацепит!..

Чудом сохранявший равновесие Рэдфорд, растопырив ноги, а руками намертво вцепившись в ручки штурвала, ожесточенно заскрипел колесом. Огромная волна по правому борту с утробным и словно бы разочарованным гулом завалилась обратно в водную толщу, лишь самым краем зацепив корабль.

– Не успеваем убрать грот! Рук совсем не хватает! – с трудом пробравшись по мокрой и скользкой палубе к мостику, прокричал боцман. Эрнеста выпустила руку Эдварда и ответила:

– Продолжайте работу! Я сейчас кого-нибудь позову…

– Я пойду, – прохрипел Дойли, выкашливая попавшую в легкие воду. Девушка, уже нырнувшая в трюм, не услышала его.

Мокрое дерево скользило под ногами, и приходилось изо всех сил цепляться за бившиеся по ветру снасти, чтобы не рухнуть в рокотавшую внизу пенистую бездну. Эдвард плохо помнил, в какой момент он перестал скручивать парус один и рядом с ним появились другие покачивающиеся тени, принявшиеся помогать. Кое-как общими усилиями им удалось убрать грот; затем Дойли, медленно нащупывая ногами следующую канатную стяжку, первым принялся спускаться на палубу. Он знал, что делать такого нельзя, что нужно оставаться на месте и ожидать приказов капитана, но это было уже выше его сил.

Рядом раздался сдавленный вскрик – Карлито, тот самый мальчишка, один из двоих, за которых Эрнеста заступилась днем, беспомощно повис, обеими руками отчаянно хватаясь за выскальзывающее из них дерево реи, а болтающимися ногами пытаясь найти хоть какую-то опору. Корабль снова тряхнуло, и Дойли, прокляв все, пополз на помощь мальчишке. Тот, слабо пискнув, сразу же вцепился в протянутую руку.

– На спину лезь. И заткнись уже, не ори! – прорычал Эдвард, ненавидя самого себя за эту слабость. Мальчишка оказался тяжелым, и удерживать равновесие с ним на плечах было не в пример сложнее. Но нужно… нужно… уже не обращая внимания на заливающую глаза и рот, лезущую за шиворот и хлещущую напряженное до последнего мускула тело воду, на чьи-то окрики и истошный вопль разума, твердящего, что это конец и выхода нет – нужно держаться!

Мокрая палуба встретила его неприветливым толчком, вновь заставив завалиться набок. Карлито, отползя в сторону, сам встал на ноги и бросился помогать.

– У… у… уйди к черту, отстань! – прохрипел Дойли, и мальчишка послушно шатнулся в сторону, все еще заглядывая ему в лицо полными ужаса и собачьей преданности глазами.

– Джек, в дрейф надо ложиться! Пусть отнесет на северо–запад, потом разберемся!.. – перекрывая гул волн, раздался с мостика голос Эрнесты. Капитан что-то неразборчиво ответил, и девушка снова крикнула: – Сколько еще мы продержимся так? Воду из трюма откачали, течи почти нет! Курс корректировать – моя забота, не твоя!

Эдвард все–таки поднялся на ноги. Особого смысла в этом он не видел – помощи от него, похоже, уже нет, а в споре штурмана и капитана он и вовсе ничего не понимал – но какие-то остатки прежней гордости говорили о том, что ему, дворянину и пусть и бывшему, но офицеру, полагается умереть, твердо стоя на ногах и глядя в лицо своей участи.

– Мистер Дойли? В трюм, скорее! Где Генри? – снова хватая его за руку и помогая снять все еще привязанный к поясу канат, спрашивала Эрнеста. – Вот ведь навязался на мою голову!.. Эй, идем-ка с нами, – по дороге перехватив еще и Карлито, она практмчески втащила их обоих за собой в трюм. Конечно, болтало там ничуть не меньше, но, по крайней мере, было относительно сухо и тепло. Только что сменившиеся матросы из трюмной и такелажной команд вповалку лежали в кубрике, порой не имея сил заползти в свой гамак, кутались в обрывки одеял или парусины, жадно глотая разносимый Халуэллом и Хоу подогретый ром. Эрнеста сама поднесла приведенным ею товарищам по кружке вышибающего дух, но сразу за тем согревающего пойла, сходила за двумя толстыми холстинами, заменяющими одеяла, и лишь после этого согласилась присесть и глотнуть рому.

– Черт возьми, что же Джеку так неймется утопить и себя, и корабль? Лучше бы уж посидели после шторма с неделю на половинном пайке… Еще и этот Генри куда-то запропастился, – сама продрогшая, в насквозь мокрой одежде и со спутанными волосами, с которых все еще бежала вода, с крайне встревоженным видом поделилась она. Эдвард, не скрывая своего раздражения, посоветовал:

– Да забудьте вы о нем! Разве это ваша забота? – Он изо всех сил кутался в одеяло, клацая зубами от холода, и лишь это мешало ему сказать намного больше о личности Фокса и его собственном к нему отношении; но Морено, с досадой взглянув на него, лишь ответила:

– Сидите здесь тихо и грейтесь. Будут силы – сходите в трюм и проверьте, может, он там.

– А вы? – растерялся мужчина. Эрнеста зло усмехнулась, напоследок делая еще один большой глоток:

– Работать пойду, мистер Дойли! Шторм, знаете ли, долго ждать не любит, – поднявшись на ноги, она удивительно легко и стремительно, словно корабль не качало до подкатывающих к горлу мучительных спазмов тошноты, пролавировала между матросами и исчезла в темном нутре дверного проема.

На палубе под руководством Моргана команда правого борта все еще возилась, вытягивая упорные канаты: застрявший мидель–стаксель бился по ветру, словно птица с переломанным крылом. Наверху над ним трудилась и марсовая команда, но ветер сводил их усилия на нет.

– Не выйдет из этого ни дьявола, говорю тебе! – проревел Морган, стоило Макферсону подобраться к ним и что-то негромко спросить. Обернувшись к матросам, он рявкнул: – Рубите!

Те, похоже, давно ожидая этого приказа, с готовностью потянулись к прикрепленным к поясам топорам, но один из них, совсем молодой, с развевающимися по ветру длинными темными кудрями, растолкав товарищей, бросился к рулевому.

– Мистер Морган! Нельзя рубить, там же живые люди, – взмолился он, и Эрнеста с изумлением узнала в нем Генри Фокса – хотя после более чем часовой работы в шторм под проливным дождем он был сам на себя не похож. – Неужели нельзя как-нибудь…

– Нет, нельзя! Промедлим – потеряем мачту! – отпихнув его в сторону, отрезал рулевой и скомандовал: – Рубите, я сказал!

– Можно просто перерезать штаг! Парень дело говорит, – вмешалась Эрнеста. Морган с ненавистью воззрился на нее, сплевывая соль:

– И кто туда полезет? Потому что я никого…

– Я полезу, – поспешно выдохнул Генри. Морено стиснула челюсти:

– Ты немедленно идешь в трюм! Ребята, – обратилась она к все еще не торопившимся исполнять приказ Моргана матросам, – ребята, кто со мной?

Дружный одобрительный, хотя и негромкий – грозного рулевого опасались – гул был ей ответом. Морган с нескрываемой злобой оскалился:

– Ага, конечно, будто сами вы не знаете…

Закончить фразу он не успел – корабль снова качнуло настолько сильно, что на мгновение показалось, что он сейчас опрокинется.

– Лево руля! Влево заложи, Джек! – откашливая попавшую в рот и легкие воду и держась за фальшборт, прокричала Эрнеста. На обшивке остались заметные царапины, а у самой девушки из–под ногтей вместе с набившимся туда илистым налетом выступила кровь, но она, упрямо хватаясь обеими руками за свисавшие то тут, то там канатные стежки, полусогнувшись, ползком побрела на мостик, где, намертво вцепившись в штурвал, почти врос в палубные доски капитан Рэдфорд. И Морган, взглянув ей вслед и увидев затем лица своих людей – решительные, злые, полные готовности нарушить его приказ – сдался, рякнул, кулаком что есть силы врезав по многострадальному фальшборту:

– Лезем резать штаг! Эй, вы, – задирая голову, проорал он крошечным фигуркам марсовиков, – освободите чертов стаксель–штаг!

А Эрнеста, тем временем уже добравшись до мостика, хрипло спросила:

– Все–таки ложимся в дрейф?

– Стихает шторм! Сама погляди, – отозвался Рэдфорд, ожесточенно ворочая штурвалом – корабль никак не желал выравниваться до конца, упрямо кренясь на левый борт: должно быть, трюмная команда не успевала полностью откачивать оттуда воду. Эрнеста сощурилась, всматриваясь в горизонт в указанном направлении: море бушевало по–прежнему, а грозовые тучи, казалось, были насажены прямо на верхушки мачт, но на границе неба и воды виднелась чуть заметная тонкая полоска более светлого цвета.

– Часов шесть еще, не меньше, – пробормотала она, едва сдерживая забрезжившую при виде этой полоски надежду.

– И все восемь, – сипло отозвался Джек, – только это мы уж как-нибудь выдержим. Больше, чем есть, волн уже не будет. И отнесет не слишком далеко…

На мгновение они переглянулись – мокрые, уставшие и продрогшие, оба они отлично знали, что означают эти слова. За всеми уже совершенными и еще предстоящими усилиями, за долгими часами безысходности и полной зависимости от воли переменчивого моря наконец встало то, что заслонило все – надежда на спасение. Для них самих, для корабля и если не всех, то большинства членов команды: пока что удалось обойтись без погибших, и если так пойдет и дальше…

Словно в отместку за эти самонадеянные рассуждения новая волна, больше и сильнее предыдущих, с размаху врезалась в борт корабля. Послышались крики матросов; корпус «Попутного ветра» угрожающе заскрипел, откуда-то сверху послышался звон лопнувших канатов, и сразу же за ним – глухие удары топоров, перерубающих снасти. Рэдфорд и Эрнеста практически одновременно ухватились за штурвал, в который раз выкручивая в нужную сторону неподатливое колесо.

– Джек, хватит! Хватит, иначе занесет… – наконец выговорила Эрнеста, но капитан, будто не расслышав ее, продолжил заворачивать судно. – Джек! – крикнула она снова и только после этого заметила пристальный взгляд Рэдфорда, направленный куда-то за ее спину. – Джек, что такое?

– Человек за бортом! – послышалось с марсов; и одновременно с этим очередная волна, взметнувшись вверх, на своем гребне вынесла показавшуюся почти карикатурно крошечной по сравнению с ней человеческую фигурку. Эрнеста не успела еще разглядеть, кто это был – да и не представлялось это возможным на таком расстоянии и в грозовом сумраке – но, увидев перекошенное лицо боцмана Макферсона, сгорбившегося над фальшбортом, поняла почти все.

Одновременно с ней догадался и Рэдфорд – он внезапно отпустил штурвал и двумя скупыми, короткими движениями сорвал с себя тяжелый камзол и пояс, к которому были пристегнуты пистолеты и рог с порохом.

– Держи штурвал! – на ходу крикнул он не успевшей даже возразить ему Эрнесте, в три широких шага оказался у фальшборта и, перебравшись через него, бросился в бурлящую внизу воду.

– Капитан! – только и успел ахнуть Макферсон; и у многих одновременно с ним мелькнула мысль, что «Попутный ветер» остался без твердой руки своего хозяина. Но спустя несколько секунд темноволосая голова Джека вынырнула уже в десятке ярдов от корабля, задержалась на мгновение на гребне волны и снова погрузилась в воду. Генри нигде не было видно, хотя Эрнеста до боли всматривалась в темную пенистую массу за бортом.

– И что же нам теперь делать? – с отчаянием громко спросил один из матросов, и после этой невольно вырвавшейся фразы, полной неподдельного отчаяния, к Эрнесте вернулась ее прежняя решимость.

– Готовьте концы! Как только увидите их обоих, сразу бросайте! – распорядилась она, снова с силой проворачивая штурвал влево: очередная волна грозила швырнуть судно килем прямо на находившихся за бортом, а у них самих совершенно точно не хватило бы сил справиться с ударом подобной силы. – Мистер Макферсон, где они?

– Не видно ни дьявола! – прокричал в ответ старый боцман, вопреки любым соображениям собственной безопасности перегибаясь через фальшборт. Внезапно он обернулся и закричал матросам, выбиравшим канат: – Вон они, вот!.. Бросайте живее!!! – Он сам бросился привязывать к концу абордажный крюк и, не доверяя здоровяку Дэнни, примерившись, швырнул получившуюся конструкцию как можно дальше за борт.

– Второй, второй готовьте! Вдруг не получится… – начала было Эрнеста, но тут Рыжий Айк, влезший на самый блинд–рей, проорал торжествующе:

– Поймал! Ай да капитан наш!..

– Тяните живо! – перебил его рулевой Морган, сам первым ухватившись за мотавшийся из стороны в сторону канат. Прошло не меньше минуты, прежде чем над планширом появилась скорчившаяся фигура Рэдфорда, кое-как перебравшегося на борт и втащившего за собой обмякшее тело Генри. Макферсон в сопровождении двух матросов тотчас бросился к ним; но Джек, сначала распластавшийся без сил на палубе и зашедшийся в приступе громкого кашля, почти сразу же, еще не отдышавшись, прохрипел:

– Парня… парня посмотри!

– Не дышит, – потерянно отозвался боцман спустя несколько мгновений, перевернув юношу на спину.

– Джек… – начала было Эрнеста, но никто не услышал ее. Рэдфорд, сумев–таки подняться на ноги, как был, весь мокрый, пошатываясь, добрел до Генри и рухнул рядом с ним.

– Не дышит, говоришь? Сейчас задышит, – со странным спокойствием – словно не бушевал вокруг шторм и не ждала команда его приказаний – заявил он, сдирая с бесчувственного тела рубашку и подкладывая ему ее под плечи, чтобы запрокинуть голову.

– Капитан… – почти с угрозой начал Морган, но Эрнеста, не отходя от штурвала, перебила его:

– Оставьте! Сами справимся, – решительно прибавила она и крикнула громче: – Эй, на марсах, слушай мою команду! Убираем оставшиеся паруса – и все в трюм! Мы ляжем в дрейф и дождемся выхода из шторма.

– Разве капитан… – не глядя на нее, процедил рулевой, но девушка лишь хищно оскалилась и тряхнула насквозь промокшими волосами:

– Выполняй!

– Время! – все еще хриплым от попавшей в легкие соленой воды голосом потребовал Рэдфорд. Эрнеста, держа правую руку на штурвале, левой отстегнула от пояса тяжелый медный хронометр и вдавила в протянутую мокрую ладонь Макферсона:

– Джек, у тебя где-то четыре с половиной минуты!..

– Справлюсь, – сквозь зубы проговорил тот и сразу же в первый раз с силой надавил на грудь юноши. – Раз, два, три, четыре!..

– Капитан, может, лучше Халуэлла позвать? – с неподдельным участием наблюдая за его усилиями, предложил Макферсон. Корабль болтнуло влево, но Рэдфорд, страшно оскалившись, тотчас вернул руки на прежнее место, явно не собираясь останавливаться:

– Пятнадцать, шестнадцать, семнадцать… Долго слишком! Да и к чему нам Халуэлл, да? – зорко вглядываясь в лицо юноши, прохрипел он. – Он больным нужен, а ты, малыш, ты ведь у нас здоров, правда? Двадцать девять, тридцать… – Наклонившись над ним, он сделал два глубоких, энергичных выдоха, снова на мгновение закашлявшись, но тотчас начал снова: – Раз, два, три! Зачем нам Халуэлл? Мы и без него справимся! Сейчас задышишь, встанешь, и все в порядке будет…

– Полторы минуты, капитан! – с все возрастающим ужасом следя за неумолимой стрелкой хронометра, простонал старый боцман. Рэдфорд никак не отреагировал на его слова, лишь его движения становились все сильнее и резче:

– Сейчас, сейчас… Сейчас задышит, говорю! Двадцать два, двадцать три… Будешь, будешь дышать! Будешь жить, я тебе говорю!!!

– Две минуты!

– Мистер Морган, грота–стаксель убирайте, его же сейчас сорвет! Ребята, шевелитесь, времени совсем в обрез!.. – прокричала Эрнеста с мостика, одновременно проворачивая штурвал на два румба вправо: новая волна обрушилась вплотную к левому борту, окатив и без того залитую водой палубу тучей брызг и пены.

– Три минуты, капитан! – с отчаянием воззвал Макферсон, и сама Эрнеста, на мгновение отведя взгляд от бушуюшего моря, болезненно выдохнула:

– Джек, ты не сможешь так долго!.. Ты нужен команде…

– Да, да, я сейчас… Он сейчас очнется, вот увидишь, – затравленно опуская голову все ниже, но не оставляя своих попыток, повторял тот снова и снова.

– Джек, это все!.. Ты сделал, что мог! Джек, он уже труп! – забывшись, крикнула она, с неприятной ясностью осознавая, что Рэдфорд все равно ее не послушает. Однако в тот же самый момент среди суетившихся вокруг матросов началось какое-то новое движение – должно быть, часть закончивших свою работу в трюме решила помочь такелажникам – и среди них Эрнеста с удивлением разглядела Эдварда Дойли. Протолкавшись ближе к капитану, какое-то время он молча наблюдал за его безуспешными действиями, а затем поднял голову, взглянул на девушку и спросил странно решительным и собранным тоном, какого она никогда у него не слышала:

– Сколько времени уже прошло?

– Где-то три с половиной минуты, – от неожиданности просто ответила она.

– Три минуты пятьдесят секунд! – севшим голосом поправил ее Макферсон.

– Дайте мне попробовать, – решительно попросил Дойли, становясь на колени рядом с Рэдфордом и сбрасывая его руки с груди юноши. Джек немедленно вцепился ему в плечо:

– Эй, ты что!..

– Надо надавливать чаще и сильнее, – не оборачиваясь, объяснил Эдвард. Закусив губу, он внимательно рассматривал запрокинутое неподвижное лицо спасаемого. – И руки ставить выше, иначе это… двадцать пять, двадцать шесть… совершенно бессмысленно. Нет, так не пойдет, – заключил он вдруг, останавливаясь, и с сосредоточенным видом повторил: – Время!

– Четыре двадцать! – доложил Макферсон. Дойли кивнул, помолчал, затем резко, отрывисто приказал:

– Отойдите. Руки уберите, ну! И молитесь, чтобы это сработало, – левой рукой отмечая нужное расстояние, правую он согнул в локте и занес над обнаженной грудью перед собой. Джек, стиснув зубы, проговорил:

– А если это не поможет?

– Тогда ему не поможет уже ничто, – безжалостно заключил Эдвард и мгновенно с силой опустил сжатый кулак в область сердца Генри. Несколько секунд они с Рэдфордом молча смотрели друг на друга – даже шторм, казалось, стих, и на палубе воцарилась мертвая тишина.

– Есть пульс!.. – ликующим тоном сообщил наконец Макферсон, и каменное лицо капитана чуть заметно дрогнуло. Эдвард, не сдержавшись, усмехнулся:

– Уже успели записать его в покойники?

– А… почему он не дышит? – даже не огрызнувшись, что было бы ожидаемо, выдохнул хрипло Джек.

– Сейчас задышит. Помогите лучше, – приподнявшись, Эдвард вовремя успел обхватить юношу за плечи и переложить на бок прежде, чем тот в первый раз с присвистом втянул в себя воздух, и тотчас зловонная жижа напополам с морской водой начала извергаться из его рта на палубу.

– Мистер Макферсон, отведите парня в мою каюту, – устало распорядился Джек. Сил у него осталось настолько мало, что он, вопреки своему обыкновению, даже оперся на плечо Эрнесты, поднимаясь на ноги – та, передав штурвал Моргану, тоже подошла к ним:

– Я присмотрю за ним, Джек. Идемте! – Она осторожно перехватила Генри за ходивший ходуном локоть – юноша, поддерживаемые боцманом с другой стороны, все еще шатался и, медленно моргая, озирался по сторонам, явно не понимая, что с ним произошло. Проходя мимо Эдварда, Эрнеста едва заметно усмехнулась, и в ее непроницаемых обычно глазах мелькнуло уважение.

– Почему… Почему я?.. Я могу работать! Я отлично себя чувствую! – слабо возмущался Генри начисто севшим голосом, когда они с Макферсоном укладывали его на постель в каюте Джека. Старый боцман отлучился за горячим ромом, а Морено, ничуть не смущаясь, принялась помогать дрожащему от холода юноше снимать мокрые вещи.

– Недостаточно наглотался сегодня забортной воды? Еще захотелось? – беззлобно подшучивала она над ним, сама ежась от холода и с завистью поглядывая на сухие чистые простыни. – С почином тебя, парень! Считай, что второй раз сегодня родился.

– Как это? – уже замотавшись в одеяло по самые брови, полюбопытствовал Генри.

– Редко кто выживает после подобного, да еще в первый свой рейс, – наставительно ответила девушка, собирая все вещи и скручивая их в один узел. – Все это я повешу сушиться, завтра утром наденешь, а пока возьми вещи Джека.

– Разве так можно?..

– А почему бы и нет? Пираты – это тебе не торговцы и не «красномундирники», у нас не принято сидеть на своем добре, когда товарищу есть и носить нечего. Да и не думаю, что Джек на тебя обидится. – Подавая ему штаны и рубашку, внезапно она остро взглянула на него: – Испугался, да? Ответь честно, я никому не скажу.

– Я совсем ничего не понял, – искренне поделился Генри, укладываясь на подушку: у него уже явно слипались глаза, а голос звучал расслабленно, как во сне. – Лез наверх, а потом волна… Я даже крикнуть не успел. Потом услышал, как мистер Эш закричал… Вот и все.

– Скажи спасибо Джеку и мистеру Дойли. Это они тебя откачали, – Эрнеста приняла из рук вернувшегося Макферсона кружку с ромом и помогла Генри приподняться: – Вот, выпей, потом я тебя остатками разотру – и ляжешь спать до утра.

– Я тогда пойду помогать капитану, мисс Эрнеста, – уже с порога предложил Макферсон. Девушка кивнула:

– Да, да, идите, я скоро подойду.

***

Шторм стихал, и измученная, продрогшая команда уже безо всякого соблюдения субординации толпилась в кубрике, растираясь ромом и принесенной с камбуза горячей водой. Котлов было всего четыре, к каждому – порядочная очередь, и Эдвард, в глубине души постыдно завидуя тем, кто имел хотя бы смену чистой одежды – сам он, подобно многим остальным матросам, вынужден был остаться в том, в чем был во время шторма – с тоской осознавал, что вымыться ему предстоит нескоро.

– Ну, ну, ребята, чего раскисли, словно медуза на солнцепеке? – внезапно раздался в кубрике голос той, кого он меньше всего рассчитывал увидеть здесь и сейчас. – Наш капитан, дай Бог ему здоровья, расчехлил свои запасы, так что живо переодевайтесь во все это и дуйте на камбуз за коньяком и пудингом – заслужили! – Последние ее слова потонули в одобрительном гуле множества голосов; Эдвард тоже двинулся было туда, но девушка неожиданно оказалась уже рядом с ним и поймала за плечо:

– Мистер Дойли? Я нам уже все отложила, идемте скорее! – она потрясла в воздухе стопкой сухой одежды и вложила ее ему в руки. Эдвард, сперва не сообразив, что к чему, последовал за девушкой.

Морено привела его в свою крошечную каюту, посередине которой уже стояла накрытая тканью здоровенная баррелевая бочка, оказавшаяся наполненной изумительно горячей, источающей пар водой – и только при виде нее Эдвард застыл, наконец поняв, что от него хотят.

– Закройте дверь, – расстегивая мелкие пуговицы жилета, совершенно буднично попросила Эрнеста. Мужчина, отмерев, отрицательно покачал головой. – Давайте–давайте. Из общего котла вы Бог весть через сколько времени сможете сполоснуться, а в это время года схватить простуду проще простого. Хотите потом валяться в лазарете и глотать вонючие, да еще и бесполезные вдобавок микстуры мистера Халуэлла? – словно напрочь не понимая, что не так в ее затее, продолжила она. Эдвард, с неудовольствием чувствуя, как его лицо едва ли не впервые с далекого юношества начинает заливать краска смущения, принялся торопливо оглядываться в поисках места, куда можно было бы положить приготовленную одежду.

– Благодарю, сеньорита, но я предпочту вымыться вместе с остальными, – старательно избегая смотреть в ее сторону, проговорил он. Эрнеста, отложив в сторону жилет, преспокойно взялась за рубашку:

– С чего это вдруг такая стеснительность, мистер Дойли? Мы с вами ведь достаточно взрослые люди, чтобы обойтись без глупостей.

– С того, что вы… Если вы будете так себя вести, среди команды могут пойти слухи. Всякие. И вам они навредят намного больше, чем мне, – все больше проникаясь отвращением к самому себе, принялся сбивчиво объяснять Эдвард. Собственные аргументы показались ему надуманными и на редкость оскорбительными для девушки, но Эрнеста лишь усмехнулась, сняла рубашку и затем повернулась к нему спиной, начав развязывать пояс.

– Мистер Дойли, – через плечо поглядывая в его сторону, с едва заметной улыбкой заговорила она, – поверьте, команду куда больше поразило бы отсутствие у меня любовника, нежели его наличие. В действительности же истинное положение дел знаем лишь я, вы и Джек.

– А он-то откуда? – нахмурившись, буркнул Дойли. Девушка небрежно пожала тонкими плечами:

– Слишком хорошо меня знает и, как и я, против отношений внутри команды.

– Странно, мне показалось, он…

– Вам показалось, – быстро перебила его Эрнеста. Оставшись в штанах, она начала стягивать сапоги, по–прежнему ни капли не стесняясь его присутствия, и Эдвард внезапно ощутил приступ глухой злости:

– Хотите сказать, то, что вы излишне много любезничаете с этим мальчишкой, мне тоже показалось?

К его удивлению, Эрнеста, уже снявшая один сапог, при этих словах закрыла лицо руками и негромко, но искренне рассмеялась:

– Дался вам всем этот Генри! Себе на уме парень, конечно, но это не должно настолько вас тревожить – даже с учетом вашего к нему особого отношения, – аккуратно сложив мокрую одежду на полу, она забралась в бочку и выжидательно посмотрела на него: – Я не собираюсь вас уговаривать, мистер Дойли. Будьте любезны, закройте уже дверь с какой-нибудь стороны – сквозит, знаете ли, а я простужаться точно не собираюсь.

Ее спокойный, расслабленный тон подействовал на Эдварда неожиданным образом, словно какой-то восточный дурман: в голове стало душно и легко, и с особой четкостью ощутился мерзкий холод липнувшей к телу мокрой одежды. В конце концов, что в этом такого? Ему все равно уже падать ниже некуда – к тому же, оба они взрослые люди – и она ведь сама это предложила…

Будто в бреду, Эдвард стянул себя сапоги, штаны и рубаху, сделал несколько неверных шагов и с наслаждением плюхнулся в горячую воду. Давно забытое удовольствие сперва вымыло из его сознания все связные мысли, и лишь затем он различил чуть заметно повеселевший голос:

– Лучше?

Эрнеста находилась совсем рядом с ним – бочка, хоть и достаточно вместительная, оставалась лишь бочкой – и ее стройное, гладкое темное тело, все его линии и формы оказались полностью открыты его взгляду. На мгновение перед внутренним взором Эдварда возник образ Мэри – мягкие нежные руки, белая кожа, глаза цвета драгоценнейших сапфиров и ровные волны золотых кудрей – что, если бы она точно так же… Нет, никогда он не смог бы даже представить ее в подобном состоянии! Пиратке и дочери пиратов, бесстыдному порождению Нового Света, не знающей элементарных правил приличия, в достойных семьях впитываемых с молоком матери, не видящей ничего дурного ни в своем поведении, ни в способе заработка грабежом и убийством, позволительно так себя вести, но не ей, его непревзойденному идеалу, светлому ангелу, его…

Эрнеста, закончив растираться мокрой тряпкой, которой же и зачерпывала воду, вооружилась какой-то склянкой и стала из нее поливать волосы какой-то субстанцией, слабо отдававшей цветами и заметно сильнее – запахом каких-то трав и солью. Затем взяла в руки гребень, а склянку бесцеремонно вручила Эдварду:

– Держите. Вам тоже не помешает вымыть голову.

– И часто вы… пользуетесь этим средством? – хмуро отозвался он, рассматривая склянку не без сомнения. Эрнеста тряхнула мокрыми волосами, даже теперь не утратившими обычной пышности:

– Я все-таки женщина и не хочу, чтобы на меня нельзя было взглянуть без отвращения. Хотя, надо признаться, периодически возникает желание побриться наголо, – хмыкнула она, с усилием прочесывая спутанный локон на затылке. Эдвард, растерявшись, буркнул:

– Вам больше идет так. С волосами, я имею в виду.

– Ага. Только поэтому я их и терплю, – отложив гребень, она снова потянулась за тряпкой. Вымытые волосы сразу же начинали благодарно виться в длинные волнистые плети, с кончиков которых капала вода. Покончив с мытьем, Эрнеста первой выбралась из бочки, наскоро надела чистые штаны и рубашку, подхватила с пола мокрые вещи и распорядилась:

– Сейчас повешу все и вернусь, а вы пока устраивайтесь на сундуке. Сменный тюфяк, подушка и простыни внутри.

– Хотите сказать… Я не собираюсь ночевать здесь! – побледнев, возмутился Эдвард. На лице девушки не дрогнул ни один мускул:

– Как хотите. Тогда возьмите только простыню, завернитесь в нее и ступайте в кубрик. Думаю, ваши товарищи отнесутся к этому с больши–им пониманием, – с усмешкой прибавила она, закрывая за собой дверь.

На палубе все еще было промозгло и сыро, но, во всяком случае, тихо: волны почти улеглись, и в стремительно сгущавшихся вечерних сумерках легко было представить, что никакого шторма на самом деле и не было. На капитанском мостике виднелась одинокая ссутуленная фигура Рэдфорда, чуть заметно покачивавшегося за штурвалом в такт движению корабля. Развесив вещи на растянутом возле камбуза канате, куда меньше всего долетали соленые брызги, Эрнеста незамедлительно направилась к нему:

– Джек, ты чего? Тебя же ноги не держат, иди отдыхать!

– Я… Я всех отпустил. С вахты. Пусть отоспятся, хорошо сегодня поработали. Ты тоже… иди. Мы с мист… ром Макферсоном сами… подежурим, – с трудом фокусируя на ней взгляд так и норовивших захлопнуться глаз, пробормотал Рэдфорд. Эрнеста решительно приобняла его за плечи:

– Джек, пошли спать. Раз такое дело, мы эту вахту с мистером Макферсоном сами отстоим.

– Н–нет… Нет. Ты уже два дня подряд была. Сам, я сам…

– Это не обсуждается, – девушка мягко, ненавязчиво подпихнула его в сторону от штурвала и по направлению к капитанской каюте. – Твой Генри наверняка уже десятый сон видит, да и мистеру Дойли без меня уютнее будет.

– Т–ты что, во… вобоб… вообще никогда спать не хочешь? – растерянно поинтересовался Джек, зевая и потирая ладонью слипающиеся глаза. Эрнеста невесело усмехнулась:

– Нет, в последнее время что-то совсем не хочется. Такое снится, что врагу не пожелаешь. Ты иди, Джек, иди скорее – сам знаешь, я испанца не просплю…

– Я… Макферсон придет… скоро… И ты тогда иди спать сразу, ладно? – На секунду Рэдфорд почти проснулся, со вполне внятной тревогой взглянув на нее – но на лице Эрнесты не отразилось ничего, кроме спокойной усмешки:

– Спасибо, Джек.

В ответ раздался звук медленных, неверных шагов по палубным доскам, негромкий скрип открывшейся двери, звук проворачивающегося в скважине замка. А затем стихло все – и на палубе «Попутного ветра» наступила такая долгожданная тишина. Едва слышно ступая босыми ногами, Эрнеста прошлась вдоль борта, прислонилась спиной к прохладному в этот час дереву фок–мачты и медленно опустилась на колени у ее подножия, закрывая ладонями измученные уши и глаза. С тех пор, как она ступила на борт этого корабля, впервые она оказалась среди такой тишины совершенно одна – и впервые после того, как покинула тот ненавистный остров, тихо, глухо и беспомощно зарыдала.

Глава VII. Неожиданные поступки

Эрнеста все еще стояла на коленях на палубе, когда за ее спиной послышались тихие шаги:

– Сеньорита? Сеньорита, вы что?.. – Эдвард в растерянности уселся рядом с ней и тронул за плечо. Девушка увернулась от прикосновения и вытерла ладонью глаза.

– Сами ведь знаете, так к чему спрашивать? – хрипло выговорила она, старательно пряча от него лицо.

Дойли промолчал, осторожными, мелкими движениями поглаживая ее локоть. Выждав, негромко спросил:

– Он был таким хорошим человеком? Достойным ваших слез?

– Самым лучшим, – без колебаний ответила Эрнеста. – Он был мне как старший брат после гибели родителей. Всегда защищал во время боя, лез в драку, когда кто-нибудь говорил, что женщине не место на корабле… Даже, смешно сказать, откладывал мне лучшие кусочки еды, говорил, что нужно правильно питаться, не то можно заболеть. Он ведь хотел покончить с собой там, на острове, – изменившимся голосом прибавила она вдруг, и Эдвард, поняв, уточнил:

– Чтобы вам не пришлось тратить на него силы и припасы?

– Да, – глухо ответила Эрнеста; положив подбородок на колени, она сидела совсем неподвижно, и лишь ее длинные темные волосы трепал переменчивый ветер, в котором уже едва угадывались нотки недавней неукротимой мощи. – Человеческая жизнь – это чудо, мистер Дойли. То, что вам раз за разом удается спасать других, у нас, пиратов, считается особым благословением моря.

– По такой логике, любой деревенский врач является чуть ли не святым, – снисходительно усмехнулся Дойли, но, поймав ее вдруг ставший серьезным и острым взгляд, смутился: – На моем месте мог оказаться кто угодно другой.

– Я помню, как вы спасли мне жизнь вчера, – необычайно серьезно перебила его девушка; подавшись вперед, она почти коснулась его руки плечом и грудью. – А сегодня вы вытащили с того света мальчишку, которого терпеть не можете, но почему-то стали ему помогать, когда всерьез скрутило.

– Сеньорита, это…

– Я хожу в море с одиннадцати лет, мистер Дойли, – возвысила она голос. – Я достаточно разбираюсь в людях, чтобы сказать: поступать в подобных условиях так же, как вы, станут очень и очень немногие.

Эдвард удивленно глядел на нее, не зная, что отвечать. Сперва он решил, что девушка просто шутит, но звучавшая в ее голосе искренность говорила об обратном; поэтому, немного поколебавшись, он тихо спросил:

– Вы меня таким замысловатым образом поблагодарить пытаетесь?

В черных глазах напротив мелькнули угрожающие искры – но Эрнеста внезапно чуть заметно улыбнулась и протянула ему руку:

– Наверное. Спасибо вам, мистер Дойли.

Мгновение Эдвард колебался, затем все же пожал ее узкую крепкую ладонь.

– Никогда бы раньше не подумал, что стану брататься с пиратами, – после паузы пробормотал он, не поднимая глаз. Эрнеста с усмешкой склонила голову к плечу:

– Все еще не теряете надежду вернуться в строй?

– Нет. Нет, дело не в этом. Я понимаю, что это невозможно, – задумчиво отозвался Дойли. Глухая, звериная тоска, растревоженная случайными словами и мыслями, снова принялась терзать его сердце. – Меня… Меня всю жизнь учили, что для преступивших закон нет прощения, и я считал, что это правильно…

– Вы и до сих пор так считаете, – заметила зорко следившая за каждым его словом и жестом девушка. Дойли с горьким смехом закрыл лицо руками:

– Пожалуй, да. Не в этом суть… Не получается объяснить, мысли путаются. Выпить бы, – он облизал пересохшие губы, внутренне изумляясь тому, что раньше не подумал о таком простом варианте.

– Странно вы мыслите, мистер Дойли. Ходите, ходите кругами, а толку нет – выводов никаких не делаете, – спокойно отозвалась Эрнеста, сжимая его плечо своими тонкими, но сильными пальцами. – Я вам скажу, глупо рассчитывать на иной исход, совершая то же самое, что и в прошлый раз. Подумайте, как давно ваша жизнь дала такой крен? В какой момент вы допустили свою наиглавнейшую ошибку?

– Даже если бы я и знал это, с чего вы взяли, что я стану делиться с вами? – на секунду позволив справедливому негодованию овладеть собой, возмутился Дойли. К его изумлению, обычно равнодушную и к куда более оскорбительным заявлениям девушку явно задели его слова: отвернувшись, она поднялась на ноги, подошла к фальшборту и, забросив на планшир локти, негромко спросила:

– Знаете, в чем разница между мной и вами, мистер Дойли? Помимо, естественно, той чепухи, о которой вы подумали в первую очередь, – зло прибавила она, заметив, как Эдвард уже раскрыл рот для гневной отповеди. В ее темных южных глазах не осталось ни тени тоски: и на мгновение бывшему офицеру показалось, что перед ним возникла темная громада военного испанского галеона под всеми парусами, страшно и пристально глядящего на него темными рядами пушечных дул из поднятых в преддверии боя орудийных портов. – В отличие от вас, в жалости я не нуждаюсь. А вот ваша искренность мне бы пригодилась.

– В жалости… В жалости, говорите, – рассеянно повторил за нею Эдвард. Случайная мысль, не дававшая ему покоя, наконец обрела четкую форму и стала до смешного понятной. – Самому себя жалеть нельзя, и другим, значит, тоже? Так вы полагаете, сеньорита?

– Жалость всегда отвратительна. Она – лишь жалкая и унизительная замена нашей действительной помощи другим людям и самим себе, – убежденно ответила Эрнеста. – Вместо того чтобы сожалеть, лучше просто пойти и сделать то, что мы можем сделать. Или… Или проклясть себя за то, что что-то сделать не можем, – чуть тише прибавила она, но Эдвард уже едва слышал ее; поднявшись с порядком остывших палубных досок, он направился к фок–мачте, остановился, провел ладонью по шершавому дереву и обернул к девушке удивительно изменившееся, разом ставшее строже лицо.

– Когда-то я ненавидел своего отца за то, в чем вы теперь обвиняете меня. Он тоже жаловался на жизнь, на судьбу, на родителей, не оставивших ему ни титула, ни состояния, на оспу, унесшую трех моих старших братьев, на матушку – за то, что она часто болела и была не такой, какой ему хотелось видеть свою жену, – хрипло и горячо, сбивчиво заговорил он. Эрнеста внимательно посмотрела на него:

– Вы были единственным их выжившим ребенком?

– Да, – коротко кивнул Дойли. – Я тогда не заболел просто чудом – матушка говорила, что иначе бы наложила на себя руки. Она сама долго страдала чахоткой, пила какие-то отвары, каждый день молилась Богу, что не забрал у нее меня… Я видел, как она экономит на всем на свете, чтобы обеспечить нам мало–мальски достойную жизнь – представляете, каково это, когда нужно поддерживать какую-то видимость благополучия, а для этого нет ни денег, ни земель, а только бесконечные долги, которые с каждым днем лишь растут, бессмысленные и ненужные траты отца…

Эрнеста хмуро кивнула:

– Моя мама всегда говорила, что джентри[5] – это люди, которым можно только посочувствовать.

– Она была англичанка?

– Нет, ирландка из обедневшего знатного рода, прямо как у вас. В первый раз в море вышла в шестнадцать под началом старшего брата, – в безразличном тоне Эрнесты внезапно послышалась теплая нотка затаенной гордости. – После его смерти она и стала капитаном. Но довольно обо мне – помнится, вы сказали, что ненавидели отца?

– Целыми днями я наблюдал за тем, как моя мать выбивается из сил, а он палец о палец не ударил, чтобы чем-нибудь ей помочь, – хриплым, полным нескрываемой злобы голосом ответил Эдвард: от его обычной сдержанности не осталось и следа. – Мы жили неподалеку от Корнуэлла; совсем рядом с усадьбой была какая-то деревушка, и отец даже не стыдился ходить туда, пить вместе с лавочниками, ремесленниками и прочими… посетителями, – покосившись на Эрнесту, сдержал он готовое сорваться с губ оскорбление, – и постоянно во всеуслышание жаловался на то, какая у него скверная жизнь. Матушка никогда его не ругала, а я видел, как она кашляет в платок и сразу прячет его в рукав, чтобы никто не заметил – у нее уже начинала идти горлом кровь, но я… – Стиснув руку в кулак, он с силой ударил им по обшивке мачты. – Сам не знаю, зачем я вам это рассказываю.

– Зато я знаю, – тихо ответила Эрнеста и пояснила без обычного бесстрастно–презрительного тона, которым она предпочитала говорить о таких вещах: – Я почувствовала запах рома сразу, как только вы подошли ко мне.

– Я бросаю пить. С завтрашнего дня больше ни капли в рот не возьму, – серьезно пообещал Дойли. – Вы не верите мне?

– Не верю, – спокойно и честно ответила Эрнеста и, подойдя ближе, легонько похлопала его по плечу: – Докажите мне, что я ошибаюсь. Так что же случилось дальше?

Дойли молчал, склонив голову и ероша пальцами свои давно отросшие темно–русые волосы. Девушка терпеливо ждала.

– На ее похоронах отец напился, как последняя свинья. Я смотрел на него и думал: вот я убью его, и мне станет легче. В мире будет меньше одним никчемным, поганым человечком, а ни одна живая душа даже не заплачет о нем.

– Но вы этого не сделали?

– Нет. – Эдвард снова сжал кулаки и глубоко вздохнул. – Иногда я жалею об этом, но тогда я подумал: матушка бы этого не захотела. Я собрал свои вещи и попросил кучера отвезти меня в Корнуэлл; там жил дальний родственник матери, у которого я прожил несколько недель. Я написал дяде – он служил в Лондоне, в Адмиралтействе – и попросил устроить меня юнгой на любое судно. Мне было двенадцать.

– Поздновато для новичка, – заметила Эрнеста, но вместо неодобрения в ее тоне послышалось уважение. – А как же перешли в сухопутные войска?

– Это случилось намного позже, когда меня направили в офицерскую школу. Море мне нравилось, но я понимал, что в армии куда больше шансов сделать карьеру, нежели во флоте. И колониальные войска вместо столичных я выбрал по той же причине.

– Должно быть, это было непросто, – задумчиво проговорила Эрнеста, то и дело вскидывая на него свои блестящие в тусклом свете луны темные глаза. – И больше вы никогда не встречались с отцом и ничего о нем не слышали?

– Он умер спустя три года. Я узнал об этом случайно, от знакомых даже, а не от дяди, – усмехнулся Дойли с заметным усилием. – Говорили, под конец он образумился, звал меня, матушку и братьев, даже просил прощения… Мне это было уже все равно.

– Ясно, – кивнула девушка. К удивлению Эдварда, вместо ожидаемых нравоучительных речей она просто наклонилась, чтобы заглянуть ему в лицо и, увидев то, что хотела, с какой-то странной для нее деликатностью отвернулась, давая ему время прийти в себя.

– Значит, вас так сильно задело то, что я невольно сравнила вас с вашим отцом, – по–прежнему тихо и задумчиво продолжила она, устремив взгляд на мерно плескавшиеся за бортом темные волны. – Он, конечно, был дурным человеком, но вы напрасно боитесь того, что неизбежно. Все мы в чем-то повторяем своих родителей, хотим мы того или нет. Это необходимый урок, мистер Дойли – понять, что наши родители были такими же людьми и совершали такие же ошибки, как и мы сами.

– Я не желаю быть таким, каков был мой отец, – твердо отрезал Эдвард. – Разве вы не хотели бы превзойти своих родителей?

Морено неожиданно обернулась и посмотрела на него через плечо со странным выражением – смесью гордости, нежности и печали.

– У нас с вами не совсем одинаковые судьбы, мистер Дойли, – тихо и с обычно не свойственным ей достоинством ответила она. – Мои родители всегда были несравненно лучше меня.

***

Генри проснулся словно от толчка, хотя сразу же понял, что его время на сон еще не истекло: в ночную вахту он практически никогда не выходил, а до утра было еще далеко. В каюте было темно и тихо, а под мягким одеялом – настолько тепло и уютно, что легко можно было перевернуться на другой бок и уснуть снова; лишь откуда-то из–за занавешенного окна неслось мерное и настойчивое мурлыканье волн, и потому юноша изумленно обернулся, различив рядом с собой еще один источник звука – громкое, хриплое, прерывистое дыхание.

Джек лежал на противоположной половине кровати, даже не раздетый, не укрытый одеялом – как видно, сил его хватило лишь на то, чтобы добраться до кровати. Когда Генри, усевшись рядом, принялся осторожно стаскивать с него сапоги и камзол, Рэдфорд лишь пробормотал что-то невнятное, вжимая голову в покрывало, но не проснулся.

– Тише, тише, Джек, это я! – перекладывая его на подушку, предупредил юноша. Капитан, казалось, притих, и Генри уже вознамерился снять с него пояс с прикрепленными к нему пистолетами, когда в его руку отчаянно вцепились напряженные темные пальцы.

– Не… не надо… – пробормотал снова Рэдфорд. Лицо его было неузнаваемо: сквозь маску сна отчетливо выступали судорожно стиснутые челюсти, искривленные мучительной улыбкой губы, и даже в тоне его отчетливо слышалась какая-то исступленная мольба. – Не надо, пожалуйста…

– Джек, ты чего? – склонившись над ним, растерянно прошептал юноша. – Тебе плохо? Дать воды? Джек!

– Нет! – прозвучавший из темноты возглас уже был подобен воплю дикого зверя, на лапе которого сомкнулись безжалостные створки капкана. – Нет, не надо, пожалуйста! Очень больно…

– Джек, это я! – с отчаянием в голосе повторил юноша, нерешительно сжимая его плечо, но не решаясь встряхнуть хорошенько и прервать тягостный кошмар, терзавший капитана. Тем временем Рэдфорд наконец выпустил из своей хватки его ладонь и перевернулся на бок, скорчившись в три погибели. Негнущимися пальцами правой руки, заведенной за голову, он царапал сбившуюся на спине рубашку, хрипло повторяя что-то, словно умалишенный.

Генри в растерянности глядел на него, не понимая, что делать. Сперва он истинктивно метнулся к двери – разбудить кого-то из команды, быть может, Эрнесту и Халуэлла, рассказать им обо всем – но остановился на пороге в нерешительности. Тихо притворил за собой дверь, подошел к письменному столу, смутно белевшему в полумраке, поворошил бумаги, нашарил пустой стакан, плеснул в него воды из стоявшего в углу кувшина и вновь опустился на кровать рядом с мечущимся Рэдфордом:

– Вот, Джек, выпей. Все хорошо, все в порядке, я рядом, – осторожно проводя мокрыми пальцами по его пылающему лбу, зашептал он. На какое-то мгновение в комнате и впрямь воцарилась неверная, оглушительная тишина, затем Джек снова хрипло задышал и Генри почувствовал, как ледяные пальцы сомкнулись на его запястье, вынуждая переложить ладонь на содрогающуюся в странных конвульсиях спину.

– Пожалуйста… Пожалуйста, я не могу больше… Ты не представляешь, как больно, – срывающим голосом продолжал умолять кого-то неизвестного Рэдфорд. Рубашка под ладонью Генри была смятой и совершенно мокрой от пота, но он все равно различил через нее какие-то непонятные неровности, длинные бугристые полосы на коже…

– Нет, нет! Я знаю, ты хочешь убить меня, как маму, – все плотнее прижимая его ладонь к страшным шрамам, выдыхал Рэдфорд в коротких перерывах между стонами боли. – За что ты так меня ненавидишь? Я же твой сын, твой родной сын…

Задыхаясь и сам едва удерживаясь от того, чтобы не закричать, Генри отдернул руку и вскочил на ноги. Опомнившись, вновь склонился над Рэдфордом и обхватил его за плечи:

– Джек, это сон, всего лишь дурной сон, все в порядке, успокойся! Ты здесь, на своем корабле, никто не тронет тебя!..

– Больно…

– Боли больше нет, вот, погляди, – закусив губу, он осторожно положил ладонь на то место, где глубокие, рваные белые полосы перекрещивались особенно часто, словно на спину бросили горящий клубок водорослей. – Видишь? Чувствуешь? Больше никто не придет и не сможет сделать тебе больно…

Словно действительно прислушавшись к его словам, Рэдфорд приподнялся, завел правую руку за спину, вцепился в чужое запястье, сильно и больно царапая ногтями. Но Генри, сжав зубы, не шелохнулся, и спустя несколько тягостных минут ощутил, как хватка стальных пальцев ослабла. Крупная судорога прошла по телу Рэдфорда, он снова заметался, бормоча что-то невнятное, но уже тише и слабее – и обмяк, бессильно откинулся на мокрую подушку, запрокинув голову и изредка надрывно, с трудом выдыхая. Весь дрожа, юноша отстранился от него, лишь теперь заметив, что сам еле дышит и утирает невольно выступившую на лбу испарину. Отхлебнув воды из стакана, он поднялся на ноги – колени все еще дрожали – кое-как доплелся до стола, поставил стакан на него и рухнул на стул, уложив трясущиеся руки на ворох бумаг. Спать теперь у него не получилось бы при всем желании.

– Ты чего, Генри? – неожиданно приподнявшись на локте, окликнул его Джек: совершенно спокойный, слегка сонный, но без малейшего намека на недавно увиденный во сне кошмар на лице – лишь в его черных глазах маячил тревожно и навязчиво чуть заметной тенью страх. От неожиданности юноша замялся и лишь спустя несколько секунд выдавил из себя чуть виноватую улыбку:

– Я тебя разбудил? Прости.

– Да ничего страшного. Все равно муть какая-то снилась, – потирая лоб рукой, проворчал Рэдфорд. Генри испуганно дернулся:

– Хочешь воды? – Капитан, не отвечая, перевернулся на другой бок и поплотнее завернулся в одеяло, но потом все же кивнул головой, и Фокс поспешно поднес стакан к самым его губам. Пил Рэдфорд долго, жадно, словно не видел пресной воды дня четыре, не меньше. Однако, утолив жажду – и тревожное выражение в его глазах немного улеглось – он сразу же подмигнул Генри и с усмешкой спросил:

– А покрепче ничего не найдется?

– Не надо пить ночью, Джек, – укоризненно посоветовал юноша, вызвав у него новую ухмылку – шире и искреннее:

– Да шучу я, парень! Не совсем еще спятил – в море без повода пьянствовать. Море, оно трезвых любит… Который час-то?

– Я не знаю, – честно признался Генри. – Могу сходить и узнать, если очень нужно.

– Не надо, не трудись, – махнул рукой Рэдфорд, приподнимаясь на локте, чтобы заглянуть в темный провал окна. – Сам вижу, что склянка пятая–шестая, не позже… Время еще есть, – зевнув, прибавил он, снова укладываясь на подушку. – Ложись спать, утром со всем разберемся…

Генри неуверенно улыбнулся, рассматривая его спину: он до сих пор боялся шелохнуться, и лишь тогда, когда раздался самый первый раскат чужого громкого храпа, осмелился сползти со стула, пятясь спиной, добраться до двери и, притворив ее за собой, почти бегом бросился на палубу.

Доски шкафута под ногами все еще были скользкими и мокрыми – не будь Генри без сапог, он упал бы еще в первую секунду, но и без того почти сразу же его занесло вправо, чудом не уронив на принайтованную у правого борта медную вертлюжную пушку.

– Эй, парень, ты чего? Сильно ушибся? – мгновенно прозвучал с капитанского мостика знакомый голос: Эрнеста Морено, закутанная в кусок парусины наподобие шали, смотрела на него в упор и немного тревожно. Эдвард Дойли, стоявший за штурвалом, лишь проворчал что-то невнятное. Девушка оглянулась на него, но отвечать не стала и просто спустилась к Генри, протянула руку, помогая подняться:

– Ты чего выскочил, как черт из табакерки?

– Да я… так… – низко опуская голову, уклончиво отвечал юноша. Поняв, что тем самым вызовет еще больше вопросов, он тихо попросил: – Я уже отдохнул. Можно мне остаться с вами?

– Да пожалуйста, – усмехнулась Морено. – Тащи бечевку, будем практиковаться в вязании узлов.

– А что же вы ему сразу канат не выделите? – мрачно полюбопытствовал Дойли. Генри вновь вжал голову в плечи, но девушка лишь ободряюще похлопала его по спине:

– Потому что мы – люди бывалые и понимаем, что нельзя просто так портить хорошую вещь. Ну же, Генри, не стой, как тендер на рейде! Ты точно в порядке?

Фокс поспешил заверить ее, что с ним все просто отлично, и, все еще бледный и растерянный, отправился за бечевкой. У него и раньше-то не слишком хорошо получалось превращать сальный обрывок веревки в сложные и замысловатые узлы, которые бывалые моряки, казалось, вязать умели чуть ли не во сне – а теперь он и вовсе не мог сосредоточиться на работе.

– … Генри, да что же это такое? Вот, смотри, здесь петля пропускается под средним и указательным пальцами… и получается такая бабочка, только с тремя парами крыльев, я же тебе показывала! – вполголоса возмущалась Эрнеста, кутаясь в парусину, но по–прежнему раз за разом в десяток ловких, быстрых движений скручивала бечевку в затейливые фигуры и распускала обратно. – Еще раз!

Сердито скрипел колесом штурвала Эдвард. Генри сидел, озябшими пальцами теребя быстро мохрившуюся бечевку, и чувствовал, как первые лучи солнца принимались понемногу припекать его спину.

Начинался новый день.

***

Эдвард с проклятием швырнул последний мешок поверх остальных и захлопнул крышку люка. Голова раскалывалась так, что порой он серьезно задумывался о том, что был бы не прочь оторвать ее и выбросить.

После шторма, когда выяснилось, что весь груз в трюме снова сбился – на сей раз на корму – большую часть матросов отправили выравнивать его, пока остальные ремонтировали потрепанные снасти и начисто перемывали палубу. Такая работа считалась легче и «чище», и потому Дойли даже не рассчитывал на нее; отдохнуть после ночной вахты ему тоже никто не позволил: после выхода из шторма всегда и закономерно объявлялся аврал. Поэтому Эдвард вместе с прекрасно выспавшимися ночью товарищами таскал тяжелые мешки, сквозь зубы ругаясь, когда становилось совсем невмоготу, огрызался на с утра совершенно озверевшего Моргана и отчаянно дожидался заветного короткого перерыва на обед.

– Ну, ребята, чего такие кислые? Я вам еды притащила, разбирайте! – протиснувшись в люк с двумя тяжелыми бачками похлебки, звонко позвала Эрнеста – в свежей рубашке и новом синем жилете, с аккуратно заплетенными в мелкие косички волосами, повязанными серым хлопчатобумажным платком – в ней едва можно было признать закутанную в обрывок паруса девушку, рыдавшую в одиночестве всего несколько часов назад. Неприязненно взглянув на осекшегося от такой наглости рулевого, она слегка склонила голову и чуть приподняла уголки губ в секундной улыбке:

– Мистер Морган, вас уже ждут на верхней палубе.

Матросы одобрительно загудели, обступив ее со спины и с боков, пока рулевой, тяжело ступая, выбирался прочь из отсека. Эдвард встал позади остальных, но зрелище унижения ненавистного Моргана заставило даже его довольно усмехнуться.

– Ну и слава Богу, что ушел. Хоть поедим спокойно, – бодро заявила Морено, ставя бачки на пол под чужими жадными взглядами. – Ложки, ложки готовьте! Знаю, отчего так смотрите на меня – вот она, холодненькая! – извлекла она из–под жилета пузатую запотевшую бутыль, при виде которых по трюму пополз тихий взволнованный гул. Эрнеста довольно усмехнулась: – Да–да, это оно! Сейчас испробуем, какие напитки предпочитает наш славный рулевой…

Эдвард с неприкрытым отвращением незаметно вышел, прикрыв за собой дверь. Воровать у своих товарищей запрещено, как же! Разумеется, он и сам знал привычку Моргана в счет своей доли забирать с захваченных кораблей лучшую выпивку и уничтожать в полном одиночестве – после этого грозный рулевой становился совсем буен, и все остальные старались не попадаться ему на глаза – но такая двуличность Эрнесты, которую он даже начал было считать порядочным человеком…

Пиратка, пиратка она и есть! Чего и следовало ожидать…

– Мистер Дойли, вы чего? Держите! – с беззаботным видом вынырнув из отсека следом за ним, окликнула его Морено. В руках она держала бачок с остатками еды и на три четверти опустевшую бутыль. – Этак скоро все расхватают, вы же совсем без обеда останетесь!

– Я не голоден, – процедил сквозь зубы Дойли. Девушка, чуть нахмурившись, удивленно взглянула на него: она явно не ожидала такого отпора:

– Что вас не устроило на этот раз?

– Меня-то все устраивает. А как же ваши строгие законы, сеньорита? – ядовито выдохнул он, с удовольствием отмечая непривычную растерянность в черных глазах напротив. – Не вы ли осуждали меня за воровство у товарищей?

– А, вы про это! – неожиданно в голос рассмеялась Эрнеста, начисто сбив его с толку. – Да какое же это воровство? У него самого алкоголь разве задержится? Когда добычу делили, он три бутылки испанского ухватил, а Джек для меня припас четвертую, точь–в-точь такую же. Это пусть ребята думают, что выпивка – Моргана, а то они его уже боятся больше, чем капитана. Разве так годится? – Она улыбнулась, обнажив свои ровные белые зубы, и Эдвард не смог не ответить на эту улыбку, принимая у нее бачок и бутыль:

– А вы не опасаетесь, что он узнает обо всем?

– О чем? О том, что я дала матросам выпить вино, подобное тому, которое обычно употребляет он? Нисколько, мистер Дойли. Меня ему не запугать. Пугали уже, – чуть тише и с чуть заметной угрозой прибавила она, но Эдвард лишь пожал плечами:

– Морган об этом знает. Вам не кажется, что это для вас еще хуже? Если он вымещает на других людях злобу, которая предназначена вам…

– Да, и меня тоже это очень беспокоит, – зачерпывая ложкой похлебку, серьезно кивнула Эрнеста. – Но продолжать давать ему волю, как делает Джек – это не выход.

Оба одновременно замолчали. Все члены команды знали скверный нрав и тяжелую руку своего рулевого, а также то, что тот настолько хорошо исполнял свои прямые обязанности и сторожил матросов вместо мягкосердечного Макферсона, что на все его выходки капитан Рэдфорд предпочитал смотреть сквозь пальцы. Пару раз он даже пытался побеседовать на эту тему с Эрнестой и убеждал ее не вмешиваться в дела рулевого, но «госпожа штурман», забыв об обычном своем уважении к капитану, категорически заявила, что может простить обиду, нанесенную себе самой, но не собирается терпеть систематические избиения своих товарищей. Джек ее мнение учел и потому впредь перестал вмешиваться в ее отношения с Морганом, дожидаясь, пока одна из сторон возьмет верх в этом странном противостоянии. Пока Морено, казалось бы, выигрывала: ее любили так, что даже не думали поминать старое поверье о беде, приносимой женщиной на борт; но она сама лучше всех ощущала исходившую от Моргана угрозу, становившуюся тем сильнее, что ему никак не удавалось излить свою ярость на ее причину. Гроза была неизбежна и обещала вот–вот разразиться.

– Идемте к остальным, – спрятав тревожный взгляд за беспечной усмешкой, предложила Эрнеста. За обедом она смеялась и шутила с матросами, ничуть не смущаясь, если кто-то отвечал ей тем же. Между делом выяснилось, что Марти и Айк, которым поручено было отнести в нижний отсек бочки с солониной, забыли завязать их в просмоленную парусину.

– Ну как же вы так исхитрились, ребята? Решили оставить нас на пару недель без мяса? – возмутилась было Эрнеста, но затем, смягчившись, распорядилась: – Не надо никуда ходить, сидите уже! Я сама спущусь и все сделаю.

Эдвард догнал ее уже на лестнице. Сам стыдясь своего излишне джентльменского поведения, которое едва ли будет оценено, предложил:

– Давайте я схожу с вами. Мало ли, вдруг придется двигать эти бочки, а они едва ли будут весить по три фунта.

Эрнеста с кривой усмешкой взглянула на него; ее черные глаза чуть заметно сверкнули:

– Иногда я не знаю, оскорбляться ли мне или благодарить вас за подобную заботу. Уж не думаете ли вы, что я не в силах поднять тяжесть больше трех фунтов?

– Не думаю, – серьезно взглянув на ее узкие, но отнюдь не казавшиеся тонкими и слабыми ладони, ответил Эдвард. – Но для меня как для мужчины будет позором позволить вам это.

Какое-то время Эрнеста молча глядела на него, затем беззвучно рассмеялась и хлопнула его по плечу.

– Все–таки не задержитесь вы у нас на корабле с такими принципами, – весело заметила она и кивнула: – Идемте. Я покажу, что нужно делать.

К удивлению Эдварда, обвязывать бочки оказалось не такой уж сложной работой по сравнению с его обычными обязанностями, а вместе с опытной Морено они вдвоем и вовсе управились едва ли не за четверть часа; и когда внезапно все оказалось сделано, он даже сам вызвался отнести наверх остатки парусины.

– Как угодно. Я тогда проверю днище – мало ли, вдруг Джек что-нибудь пропустил, – пожала плечами Эрнеста, и Дойли согласно кивнул. В подобных сомнениях был резон: от бывшего офицера тоже не укрылось, что Рэдфорд с утра был заметно бледен и от него слегка – но непривычно: их капитан никогда не позволял себе пить с утра – несло характерным терпко–душноватым запахом неразбавленного рома.

Впрочем, состояние не без оснований не слишком горячо любимого им Джека не слишком беспокоило Эдварда: странное ли для пирата дело опрокинуть кружку–другую в честь благополучного выхода из шторма? Не в королевском же он флоте, чтобы сдерживать себя из страха перед наказанием… странно даже, что это случалось прежде не столь часто – Эдвард безуспешно пытался отогнать от себя пакостно–назойливую мысль о том, что встречал за время службы во флоте офицеров, пивших и обращавшихся с матросами ничуть не лучше, а может, и хуже самого Рэдфорда. Раздосадованный, он почти швырнул остатки парусины в мешок, размашисто перекрестил его веревкой и уже собирался выйти из отсека, когда услышал сквозь переборки непонятный шорох.

– Эй, кто здесь? – на всякий случай позвал Эдвард, потянувшись к принесенному с собой фонарю. Крысы, должно быть, на таких судах их всегда полно, поспешно решил он, но голос разума настойчиво повторял, что звук был слишком громким для крысы и явно мог быть издан лишь существом заметно крупнее…

Соседний отсек оказался заперт – хотя Дойли отлично помнил, что Джек категорически запрещал подобное, доказывая, что воровать все равно особо и нечего, а вынуждать матросов каждый раз бегать за ключами к Макферсону нецелесообразно. На всякий случай Эдвард все же постучал по двери отсека – сперва костяшками пальцев, затем уже кулаком:

– Эй, у вас все в порядке? Может, откроете?

Ответом ему послужила тишина – настолько гробовая, что на какой-то момент мужчина даже усомнился: быть может, тот случайный звук ему просто померещился? Но затем в отсеке что-то отчетливо скрипнуло, проскребло по доскам пола, и раздался странный, почти жуткий стон, больше похожий на невольно вырвавшееся из груди сдавленное рыдание. Эдвард, похолодев, с остервенением забарабанил кулаком в дверь.

– Мистер Дойли! Вы что творите? – донесся до него с противоположного конца коридора голос Эрнесты. Даже в густо–буром полумраке было отчетливо видно, насколько она казалась растерянной и взволнованной.

– Там кто-то есть. Что-то происходит! – сцепив зубы, Эдвард снова дернул на себя позеленевшую медную скобу. Мгновение Эрнеста колебалась, затем быстрым шагом направилась к нему и решительно постучала в дверь.

– Что там такое? Вы что-нибудь слышали? – взволнованно спросила она и снова хлопнула по двери ладонью. В отсеке молчали. – Надо позвать на помощь, – уже тише и тверже прибавила она, но Эдвард просто отступил на шаг назад:

– Отойдите!

Во рту у него внезапно стало сухо, виски разом заныли с новой силой: а ну как не получится, и он снова, уже окончательно, опозорится перед своей вечной настойчивой заступницей? Но хлипкая дверь послушно задрожала под его плечом, всхлипнула, пытаясь устоять – и распахнулась с жалобным взвизгом. Сухого стука упавшей на пол оторвавшейся щеколды он уже не услышал.

В отсеке на переброшенной через потолочную перекладину веревке, словно мелкая рыбешка, попавшая на крючок, болталось, изгибаясь с жуткими хрипами, полуголое худое тело, и Эдвард, с ужасом уставившись на него, даже не заметил, как успел споткнуться об опрокинутую табуретку и едва не рухнул на пол.

– Быстрее, помогите его снять! – Эрнеста, соориентировавшись быстрее него, уже метнулась к неудачливому самоубийце и подхватила под колени, ослабляя давление веревки. Эдвард, задыхаясь, подобрал табурет, кое-как установил его ровно и, взобравшись на него, принялся негнущимися пальцами развязывать узел петли. Как только веревка ослабла, тело, поддерживаемое ею, тоже обмякло и тяжело навалилось на плечи Эрнесты; впрочем, девушка, стиснув зубы, лишь крепко ухватила его за запястья, не давая схватиться за отмеченную длинной темной бороздой шею:

– Нельзя! Ртом, ртом дыши! Как можно глубже и сильнее… – уложив его на пол, она обхватила его за плечи, пытаясь сдержать продолжавшиеся конвульсии – к прежним хрипам теперь прибавлялись глухие рыдания, становившиеся все громче с каждой секундой. Когда спасенный каким-то удачным движением повернул голову, Эдвард узнал в нем Карлито – мальчишку–итальянца, служившего на «Попутном ветре» юнгой второй год подряд. Удивительно красивый, – настолько, что, пожалуй, уступал в этом отношении разве что Генри – веселый и сообразительный, вьюном вившийся вокруг старших, он один пользовался хоть сколько-нибудь человечным отношением к нему Моргана – но, если тот был не в духе, то и выносил от него побоев и оскорблений больше всех остальных. Уже не раз и не два Дойли замечал синяки и ссадины на теле мальчишки, но, как и все остальные, предпочитал не обращать на это внимания – тем более что сам Карлито, хоть порой и кривился от боли при каком-нибудь неловком движении или прятал темно–фиолетовые следы на плечах и запястьях, чаще всего поступал так же.

Однако на сей раз рулевой, похоже, превзошел самого себя: многочисленные отпечатки чужих пальцев покрывали не только плечи и запястья, но и всю кожу рук, виднелись на шее, и Эдвард, цепенея от ужаса и ярости, заметил их даже сквозь разорванную до бедра правую штанину чуть выше колена мальчишки. Карлито был без рубашки, и на его спиге тоже отчетливо виднелись свежие синяки и кровоподтеки прямо поверх только-только начавших заживать следов плети.

Однако больше всего удивила Эдварда Эрнеста: быстро и цепко оглядев Карлито, она сразу же сняла с себя жилет и накинула на содрогающиеся от рыданий плечи юноши, осторожно обняв его при этом и незаметно опуская его голову себе на колени.

– Ну, ну, малыш, тише, – необыкновенно ласково зашептала она, отводя от его лица спутанные темные кудри и открывая новый жуткий кровоподтек на правой скуле. – Это Морган, да? Это он с тобой сделал? – На ее бледном, без единой кровинки лице медленно загоралось какое-то страшное, исполненной самой лютой ненависти выражение, однако именно сейчас Дойли даже не подумал встревожиться: ее ярость лишь восхитительно дополнила жгущее его изнутри желание немедленно сломать что-то, изорвать в клочья, убить, наконец – лишь бы только не молчать и не продолжать носить в себе тяжелое бремя гнева. Карлито будто почувствовал это: весь дрожа и захлебываясь рыданиями, съежился еще больше, закрыл голову руками:

– Синьорина… Синьорина, синьор, пожалуйста!.. Пожалуйста, не говорите никому! Вы же знаете… знаете, что они со мной сделают, когда услышат, что я… – ладонями он непроизвольно зажимал то уши, то глаза, то собственный рот – на запястьях и предплечьях столь отчетливо выступали буро–фиолетовые «браслеты» от чужой безжалостной хватки, что у Эдварда темнело в глазах и начинала кружиться голова. – Я же… теперь…

– У него истерика, – тихо и решительно проговорила Эрнеста, овладев собой – Эдвард с неприятным чувством понял, что она далеко не в первый раз видит нечто подобное. – Давайте отведем его в мою каюту, а уже потом решим, что делать.

– Что делать?! – хрипло переспросил вдруг Эдвард, причем глаза его стали совершенно дикими. Одним махом он подхватил на руки не успевшего пикнуть мальчишку и широким шагом двинулся к лестнице – Эрнеста едва поспевала за ним.

– Присмотрите за ним. Я скоро вернусь, – отрывисто распорядился Дойли, укладывая юношу на стол – днем Эрнеста обычно снимала гамак с крюка и убирала в отдельный ящик, а потому иных поверхностей для размещения больного в комнате не наблюдалось. Девушка, выкладывавшая из сундука чистые бинты и одежду на смену, в ужасе взглянула на него:

– Куда вы? – Эдвард, не отвечая, уже хлопнул за собой дверью, и Эрнеста бросилась за ним. – Стойте! – Она нагнала его уже у лестницы, ведущей на кубрик, схватила было за руку – Дойли отмахнулся, и Морено, забежав сбоку, уже с силой вцепилась в ворот его рубашки, толкнула к стене и зашептала яростно: – Вы что творите? Решили мальчишке совсем жизнь загубить?! Хотите свести счеты с Морганом – извольте, но парень-то в чем виноват?

– То есть, нужно молчать? Позволить, чтобы этому человеку все сошло с рук? Вы сами-то слышите, что говорите?! – яростно перебил ее Эдвард, рывком сбрасывая чужие руки со своей груди. – А если в следующий раз он убьет кого-нибудь, вы тоже постараетесь все замолчать – ради так называемого мира в команде, да? Чем вы тогда лучше вашего Рэдфорда, который все это допустил?!

– Речь не обо мне сейчас! – сжав кулаки, в тон оборвала его Эрнеста. Зло, четко и быстро она продолжила, не давая снова себя перебить: – Моргана я люблю не больше вашего, но если Карлито будет выглядеть в глазах команды доносчиком, то, что случилось сегодня, покажется ему детской забавой. Особенно когда все узнают подробности и…

– А если вы теперь смолчите – думаете, для него все будет хорошо, сеньорита? – хрипло выдохнул Дойли, с неожиданной трезвой серьезностью заглянув ей в глаза – так, что Морено запнулась и умолкла. – Тварь, которая сотворила такое с ребенком, не может оставаться безнаказанной! Не вмешивайтесь в это, сеньорита Эрнеста, – напоследок крепко сжав ее руку, прибавил Эдвард; широким, решительным шагом он поднялся по лестнице и исчез в светлом пролете люка. Девушка со стоном прикрыла глаза и в отчаянии запустила обе руки в свои длинные темные косы, лишь теперь заметив кое–где присохшую к коже ладони кровь – должно быть, она испачкалась, пока надевала на Карлито свой жилет: у него ведь вся спина была в свежих рубцах… Ничего из этого не было для нее в новинку: Эрнеста, много лет ходившая по морю, не раз видела и кровь, и жажду смерти как единственного избавления от страданий – в глазах своих знакомых и друзей, и даже зрелище чужой боли уже давно перестало трогать ее душу – но теперь она отчего-то все же подняла голову, чутко вслушиваясь в звуки происходящего на верхней палубе. И, спустя мучительные полминуты различив сквозь многочисленные перегородки громкий и яростный голос Дойли, скривившись тоскливо, болезненно и удивленно, тоже бросилась к лестничным ступенькам.

– Ты, сволочь!.. – стоило Эдварду увидеть совершенно буднично хмурое, словно ничего и не произошло, лицо рулевого, отчитывавшего не так поставивших нижний марсель матросов, как последние остатки выдержки покинули его. От ярости стало темно в глазах, а во рту появился какой-то странный медный привкус – должно быть, сгоряча он прикусил нижнюю губу. – Ты, слышишь, если ты еще раз, еще только один раз… – зарычал он, мертвой хваткой вцепившись в рубаху Моргана и, кажется, надорвав ее на груди, а другой рукой беспорядочно размахивая перед его лицом. Тот был настолько изумлен, что первые несколько секунд даже не сопротивлялся; затем с неожиданной для его коренастого кряжистого тела ловкостью извернулся и с размаху ударил Эдварда в лицо кулаком. Однако рука его соскользнула, лишь слегка задев скулу – Дойли, даже не ощутив боли, но еще больше раззадорившись от самого факта сопротивления, не остался в долгу.

Кроме него с Морганом, на палубе находились только матросы; они, даже если бы очень хотели в глубине души, не стали бы вмешиваться в драку, опасаясь быть принятыми за ее участников. И так было даже лучше: Дойли мог быть точно уверен, что никто им не помешает. Дрался рулевой отлично, и от двух пропущенных ударов у Эдварда, не столь искусного в рукопашной, закружилась голова, но отступать он не собирался. Все как-то смешалось в душном мареве из боли и злости, такой простой и первобытной, животной почти, что отпустить в ней себя, ощутить самое древнее, до сих тщательно им подавляемой в силу привычки чувство – жажду любой ценой победить, уничтожить противника – казалось настолько правильным, настоящим…

Милосердный Боже, как же низко он пал – с залитым потом, кровью и размазавшейся грязью лицом, ожесточенно колошматя кулаками ставшего вдруг самым ненавистным ему существом Моргана – Эдвард и предположить не мог, что в действительности настолько жаждет его боли, его унижения. Здесь и сейчас, перед матросами, над которыми тот измывался столько лет; от его руки, руки бесконечно презираемого Фрэнком за его высокое происхождение бывшего офицера и дворянина; и за мальчишку, несчастного забитого мальчишку, жизнь которого этот негодяй едва не оборвал одной своей вспышкой необузданной ярости, быть может, даже не заметив, что сотворил…

Он бил, бил, не задумываясь, и точно так же уходил от ударов с каким-то жестоким ликованием, будто дикарь, пляшущий над телом побежденного врага – почти счастливый, почти свободный от этого двухлетнего гнета, который мертвой тяжестью лег на его плечи после отказа Мэри Фостер. Кровь и ярость стали выходом, его личным ключом к шкатулке с заботливо уложенными на самое дно сознания воспоминаниями о том времени, когда он еще был хозяином себе и своей жизни. Когда знал, что и как нужно делать в любой момент. Когда не задумывался и не боялся ошибиться…

И в ту самую секунду, и намного позже Эдвард готов был поклясться, торжественно прочитав вслух все известные ему молитвы, что он так и не понял, в какой момент между ним и все–таки сбившим его с ног Морганом возник кто-то третий. Послышался глухой звук удара, затем вскрик боли – и сразу же кто-то схватил рулевого за плечи, оттащил в сторону. Толпа вокруг отмерла, послышались громкие возгласы, в которых отчетливо слышались самые разные интонации, от недоумения до восторга.

– Сейчас же прекратить! Что, черт побери, здесь происходит?! – неожиданно властно раздался над всей этой неразберихой голос капитана Рэдфорда.

– Мэм! Мэм, вы в порядке? – невесть откуда взявшийся Генри, только-только помогавший Эдварду встать, бросился к ней, и Дойли лишь теперь узнал в своей спасительнице ее. Тяжело и глубоко дыша от боли, Морено опиралась рукой о плечо юноши и поданным им платком пыталась остановить лившуюся из носа кровь. На Эдварда она даже не взглянула, и тот окончательно перестал понимать, какого дьявола тут происходит. Двое матросов уже взяли его за плечи, повинуясь короткому кивку также возникшего на палубе боцмана Макферсона.

Впрочем, тревожный выкрик Генри уже сыграл свою роль, привлекши внимание Рэдфорда: тот мгновенно оказался рядом с девушкой и подхватил ее под локоть:

– Что, что случилось? Кто с тобой это сделал?!

– До каких пор это будет продолжаться, Джек? – сразу же громким и яростным, обвиняющим тоном перебила его Морено, отнимая от лица платок так, что ее испачканные кровью губы, подбородок и щеки оказались полностью открыты и видны всем. Макферсон, стоявший рядом с Эдвардом, удивленно, почти одобрительно присвистнул, и он с облегчением, хотя и не без отвращения отвернулся: стало ясно, на что собралась делать упор Эрнеста и почему подставилась под чужой удар, не попытавшись его отклонить:

– Сколько еще мы должны выносить эти бесчинства? Сегодня мистер Морган ударил меня, едва не убив – и не только меня, он еще и сцепился с мистером Дойли! Не останови я их – Бог знает, что бы еще произошло!.. Два дня назад я также видела, что он поднимает руку на матросов, и в прошлый четверг, и неделю назад, – не умолкая, она между тем, держа за руку, оттягивала Рэдфорда к правому борту, туда, где их было хуже слышно и сама она имела возможность незаметно снизить голос: – Сегодня мы с мистером Дойли вытащили из петли юнгу Карлито Феррини – он сейчас в моей каюте – у мальчишки такие следы на теле, что никак не спрячешь. Скажи, Джек, что должно сделать с пиратом, поднявшим руку на своего товарища?

– Ты предлагаешь мне довериться словам одного юнги и пары матросов… – хрипло и несколько растерянно начал было Рэдфорд, но Эрнеста, цепко ухватив его за локоть и вздернув залитый кровью подбородок, с тем же нажимом перебила:

– Я предлагаю тебе верить моим словам и тому, что ты видишь собственными глазами!

– Так, а ну хватит! – потеряв терпение, Рэдфорд сам с силой обхватил ее за плечи и быстрым шагом провел ее в свою каюту. Поколебавшись, Макферсон направился за ними, сделав знак державшим Эдварда матросам вести его следом.

– Ты отлично знаешь, что я не могу сейчас рассчитать Моргана. Без него команда взбунтуется раньше, чем мы успеем добраться до Тортуги! – оказавшись в каюте, Джек явно больше не намеревался держать себя в руках и дал волю гневу. Эрнеста, нарочито не севшая за стол напротив него, прислонилась к стене и запрокинула голову, кривясь от боли. Генри, протиснувшись в дверь с полотенцем, смоченным в воде – Эдвард почему-то не сомневался, что, если проверить, та окажется абсолютно ледяной – протянул его девушке, осторожно придержав ее руку.

– Вам плохо? Может, позвать мистера Халуэлла? – принялся тревожно спрашивать он громким шепотом, от которого Эдварда замутило. Джек, судя по выражению его лица, тоже был не в восторге от такой трогательной заботы, но все же недовольно пододвинул ей табурет и со стуком выставил на стол стакан воды:

– Выпей. И вытри кровь, я подожду.

– Спасибо, Генри, – слабо кивнула Эрнеста, наконец начиная вытирать размазанную по лицу отвратительно выглядящую ало–бурую массу. Делала она это медленно и вдумчиво, каждый раз глубоко выдыхая, когда мокрая ткань задевала переносицу, хотя по отсутствию синяка или изменения положения костей Эдвард мог уверенно сказать, что никакого перелома у нее нет. Но его никто не спрашивал – и это было даже хорошо: если кто и мог одержать верх над Рэдфордом в подобной схватке, то лишь Морено.

Закончив вытирать кровь, Эрнеста облокотилась о стол, положила руки на сцепленные под подбородком пальцы и заговорила заметно тише прежнего:

– Я не прошу тебя выгнать Моргана из команды. Могла бы, но не стану, потому что не хочу доставлять тебе лишних проблем, Джек. Однако нельзя оставить без внимания эту его последнюю выходку! Он стал слишком много себе позволять, слишком много даже с учетом той пользы, что он приносит. Если ты промолчишь, то Морган будет знать, что ему дозволено все, а матросы – что капитан Рэдфорд не вступится за них, даже если они вовсе ни в чем не будут виноваты.

– А так они узнают, что штурман Морено всегда заступается за них и может убедить капитана в чем угодно, – Рэдфорд тоже уже сел за стол и теперь яростно комкал бумаги, не сводя с нее подозрительного и не слишком дружелюбного взгляда. – Я рад, я искренне рад, что ты освоилась в команде за столь короткий срок, но не надо утверждаться в ней за мой счет!

– Джек, я думаю, мисс Морено совсем не это хотела сказать, – робко вмешался Генри, и его слова неожиданно оказались услышаны: и Рэдфорд, и даже сама Эрнеста повернули в нему разгоряченные лица. Ободренный юноша решился продолжить: – В команде тоже часто говорят, что мистер Макферсон… позволяет себе лишнее, а ты почему-то не обращаешь на это внимания – значит, и жаловаться тебе бесполезно.

– Но это же действительно так! Почему я должен… – сквозь зубы начал Рэдфорд, но крепившийся до этой минуты Эдвард Дойли не дал ему договорить:

– Потому что все знают, что своей команде вы разучились верить после того, как оказались за бортом после мятежа! Все, все знают! Что этот ваш цепной пес Морган обеспечивает вам спокойный сон по ночам, а за это вы прощаете ему разные «мелкие шалости»!.. Мелкие, мельче некуда! Мельче – разве что этот несчастный мальчишка, до которого вам и дела нет! Вы вот до сих пор трясетесь – а ему как теперь жить?..

– Мистер Дойли, сейчас же прекратите! – не сводя глаз с побледневшего до светло–желтого цвета лица Рэдфорда, резко оборвала на полуслове своего помощника Эрнеста. Эдвард запнулся, тяжело дыша, но все же подчинился, и, похоже, вовремя: Джек, непроизвольно поднявшийся на ноги во время этой отповеди, вновь тяжело рухнул на стул и закрыл лицо руками.

– Чего ты хочешь? – не поднимая головы, наконец бросил он. Все присутствующие невольно покосились на Эрнесту: и так было понятно, что вопрос адресован только ей.

– Наказания для Моргана. Не обязательно очень строгого, но показательного, – твердо ответила она. Рэдфорд мотнул головой:

– Я не стану ради какого-то мальчишки, который вдобавок еще и сам вился вокруг него вьюном…

– Джек!.. – внезапно очень громко, даже не попытавшись сдержаться, вскрикнула Эрнеста, причем лицо ее исказилось гримасой какой-то острой, хоть и не видимой никем боли. Прижав правую руку к груди, она рывком отодвинулась от стола и вскочила на ноги, глядя на Рэдфорда сверху вниз. Несколько секунд они сверлили друг друга взглядами, затем Джек неожиданно чуть заметно вздрогнул и опустил глаза.

– Я думала, что ты-то уж точно не отнесешься к этому вот так, – с горечью вымолвила девушка и уже повернулась было к двери, словно желая выйти, когда Джек неожиданно кивнул:

– Хорошо. Будь по–твоему. Морган получит то, что заслужил. Мистер Макферсон! – в его голосе зазвучало нечто похожее на прежнюю властность. – Этим я займусь сам, а вы отведите господина под… подштурмана в карцер и заприте на сутки, чтобы знал, как лезть в драку и пререкаться со своим начальством. И… пригласите команду наверх. Думаю, этого будет более чем достаточно.

– Но, Джек!..

– Я все сказал! – отрезал Рэдфорд и, немного помедлив, чуть тише велел: – Иди к себе, обработай лицо и успокой мальчишку. Я пришлю к вам Халуэлла.

Мгновение Морено колебалась, затем, закусив губу и внимательно взглянув на Эдварда, которого уже снова взяли за плечи, повернулась и направилась обратно на палубу, а оттуда – в трюм.

Карлито уже ждал ее: сидел все так же, прижимая к груди перепачканную кровью ткань жилета, и полными какого-то обреченного ужаса глазами глядел на дверь. Но Эрнеста не стала даже ругаться, хотя на лице ее и появилось на секунду немного раздраженное выражение:

– Не бойся так. У меня тебе никто не причинит вреда. – Подойдя к сундуку, она вытащила из него чистую тряпку и медный, как следует вычищенный таз: – Давай ты пока разденешься и умоешься, а я поищу для тебя какую-нибудь одежду на смену. – Увидев, как мальчишка в ужасе вновь вцепился в ворот жилета, она терпеливо повторила: – Говорю же, не бойся. Раздевайся, я пока схожу за водой.

Уже спустя почти четверть часа, когда она, с трудом убедив Карлито снять перепачканные и висевшие рваными клочьями штаны и обработав наиболее крупные раны на спине и пояснице самостоятельно – призванный Джеком Халуэлл заходил к ним, но юноша с такой мольбой посмотрел на Эрнесту, что она, вздохнув, вышла в коридор и пообещала, похоже, все уже понявшему судовому доктору, что справится сама – лишь после этого Карлито осмелился еле слышно шепнуть, почти не разжимая губ:

– Что теперь будет?

– С тобой – ничего, – отжимая тряпку, спокойно ответила Эрнеста. – А вот Моргану, полагаю, все же выпишут на спине скрижали Моисеевы… Мало, конечно, я бы за такое отправила на доску, но его пыл это должно поостудить. К тебе он больше не подойдет, – она сама была далеко в этом не уверена, но смертельно бледного мальчишку требовалось успокоить немедленно: он и без того был, казалось, готов в любой момент рухнуть в обморок:

– В–вы… сказали, что я?..

– Нет, – лицо Эрнесты чуть заметно прояснилось, черные глаза заблестели. – Мистер Дойли защитил тебя. Все думают, что Моргана наказали за драку с ним. Только наш капитан знает правду, а он на твоей стороне, парень, – она похлопала его по плечу. – Ложись и попробуй заснуть. Тебе это требуется, как никогда.

– А как же… мистер Дойли… – растерянно пробормотал мальчишка. – Разве его не накажут за драку?

– Ему назначили сутки в карцере. Сущий пустяк, – безмятежно усмехнулась девушка и, завидев, как Карлито мгновенно дернулся, желая встать, придержала его за плечи: – Ну, ну, тихо, парень! Далеко собрался?

– Я… я должен… поблагодарить, – хрипло отозвался тот, и Морено уже даже не попыталась скрыть довольную усмешку:

– Вот уж придумал! Ложись и спи, говорю. Думаешь, без тебя в мире умных людей нет? Я сама сейчас к нему спущусь, прихвачу чего-нибудь… Впрочем, сегодня-то и так все расстараются, – рассеянно прибавила она, поднимаясь на ноги и начиная натягивать гамак.

Карлито пытался было сопротивляться, но как-то совсем вяло: сил после случившегося у него не было совсем, да и еще сделала свое дело растворенная в подсунутой ему Эрнестой воде щепотка опия – она еще с первых дней пребывания на судне выпросила его у Халуэлла, объяснив бессонницей, действительно терзавшей ее после смерти Билла. Обманом давать мальчишке снотворное было, конечно, бесчестно, но сидеть при нем неотлучно госпожа штурман вовсе не собиралась, а оставлять одного в теперешнем состоянии – тем более. С мало–мальски существующими удобствами устроив его в своем гамаке и не без досады подумав, что на ближайшие несколько дней это совершенно точно будет его единственное спальное место, Эрнеста уже увязала в полотенце четыре толстых сухаря, мелко нарезанную солонину и небольшую фляжку с грогом, когда в дверь тихо, осторожно постучали.

– Мэм! – Генри Фокс, как всегда, красивый и вежливый, хотя и необычно растрепанный, держал в руках несколько связанным между собой одеял, скатанных в плотный рулон, и это выглядело настолько смешно и почти трогательно, что Эрнеста даже не смогла напустить на себя строгий вид:

– Это что еще такое и зачем ты ко мне его притащил?

– Я… Это для мистера Дойли. Мы там немного… поискали, у кого что было – в карцере мокро и грязно, да и вредно же спать на голых досках. Ключ я уже достал, – Генри осторожно заглянул через ее плечо в комнату и вытянул из–под рубахи какую-то баночку: – А это для Карлито. Мистер Халуэлл сказал, что очень хорошо помогает разгонять кровь и заживляет синяки и ушибы. Вам тоже не повредит, – тихо прибавил он, взглянув на Эрнесту, и она, растерявшись, лишь затем вытерла уже успевшую подсохнуть кровь из–под носа:

– Черт возьми, совсем забыла… Что, очень заметно?

– Нет–нет, нисколько! Вот, возьмите, – сдернув с себя шейный платок, Генри без колебания протянул его ей. Эрнеста, помедлив, приняла застиранную, но довольно чистую ткань, свернула ее и приложила к носу.

– Спасибо, парень. Добрая ты душа, – тихо проговорила она, возвращая платок, и решительно тряхнула головой: – Пошли.

– Как он? – спросил Генри, пока они спускались вниз по лестнице.

– Кто именно?

– Карлито. Понимаете, я… Джек мне, конечно, ничего не сказал прямо, но я знаю, что ему хотелось бы знать, что с ним. И мне самому… тоже, если честно.

– Что ему сделается? Отлежится пару дней, вот и все, – равнодушно и даже слишком сурово отрезала Эрнеста, крепко стиснув пальцами скользкие перила: – Осторожнее, здесь ступенька сломана.

– Да–да, я знаю, – в последний момент, едва не оступившись, почти вскрикнул Генри и, миновав злополучный пролет, снова негромко попросил: – Мэм, а можно… Можно мне еще кое–что узнать?

– Спрашивай, – не оборачиваясь, бросила Эрнеста. Помедлив немного, юноша осторожно проговорил:

– Скажите, пожалуйста – может быть, я ошибаюсь, или у Джека действительно были не очень хорошие отношения с его отцом?

Морено остановилась столь внезапно, что Генри, шедший сзади, едва не налетел на нее и не сбил с ног. В трюме было довольно темно, но, когда Эрнеста, резко обернувшись, приблизила свое лицо к нему, Генри неожиданно почудились странные красноватые огоньки внутри ее зрачков:

– Кто тебе это сказал?

– Никто. Никто не говорил, мне просто так показалось… случайно… – поспешил заверить ее он. Морено яростно усмехнулась, одним властным движением узкой ладони заставив его замолчать:

– Свое «случайно» изволь оставить для тех, кто еще может на него купиться, а мне отвечай правду: кто распускает подобные слухи о нашем капитане?

– Никто. Честное слово, я ни с кем об этом не говорил! – почти взмолился Фокс. – Просто вчера ночью я слышал… слышал, как Джек бредил во сне, а сегодня вы сказали, что он как никто другой должен был заступиться за Карлито, и я подумал, может, вы знаете… – Он умолк, явно боясь сказать нечто лишнее. Подумав и, похоже, удовлетворившись его ответом, Эрнеста отвернулась и снова медленно начала спускаться по лестнице. Генри бросился следом за ней:

– Мэм, вы же его друг, как и я! Разве друзья не должны заботиться друг о друге?

– Даже если бы я что-то знала, – негромко и четко проговорила Эрнеста голосом, напоминающим звук извлекаемой из ножен стали, – даже если бы доверяла тебе, как самой себе – неужели ты думаешь, что я рассказала бы тебе о Джеке то, что он сам говорить не хочет?

– Я его друг. Он доверяет мне, – упрямо ответил Генри прерывающимся голосом. Морено мотнула головой:

– Раз так, задай свой вопрос ему: если ты будешь достоин этого в его глазах, он сам тебе все расскажет. А я не собираюсь сплетничать о своем друге и тебе этого не советую, – угрожающие нотки столь отчетливо прозвучали в ее голосе, что Фокс предпочел промолчать и не задавать больше вопросов.

В карцере действительно было сыро и настолько темно, что Эдвард, стоило щелкнуть дверному замку, сразу же вскочивший на ноги и вставший напротив решетки, сперва даже не узнал своих посетителей в двух размытых темных силуэтах.

– Что вы здесь делаете, сеньорита? – подавив в себе первый порыв радостного воодушевления, сухо спросил он. Эрнеста усмехнулась:

– Пришла спасать вас от участи ужинать сырыми крысами и спать в их окружении. Принимайте! – она просунула свой сверток в довольно внушительный зазор между прутьями клетки. Эдвард взглянул на него и твердо сказал:

– Мне ничего не нужно. Заберите.

– Я оставлю, а вы можете не есть, если не хотите, – спокойно ответила Эрнеста, начиная с помощью Генри притискивать в клетку рулон из одеял.

– А это еще что такое?

– Ваш тюфяк. Все члены команды о вас побеспокоились, – с едва заметной усмешкой сообщила девушка. Генри, низко опустив голову, пробормотал:

– Просто все очень давно ждали, когда кто-нибудь скажет мистеру Моргану… ну, что так нельзя. И сейчас они просили вам передать, что вы очень храбрый человек.

– Я же сказал, что ничего не нужно! – хриплым от гнева голосом повторил Эдвард. Юноша смутился, но Эрнеста даже бровью не повела:

– Мистер Дойли, отказываться от дружеской помощи крайне невежливо. Раз они посчитали вас достойным такого, вам придется все это есть и спать в тепле и на мягком, как бы вам ни хотелось оставаться в столь приятном для вас обществе крыс.

– А если наш славный капитан Рэдфорд захочет проверить, что тут со мной происходит – разве вам самим это не грозит неприятностями? – уже тише возмутился Дойли.

– Генри, ты ступай, я еще здесь побуду. Оставь ключ только, – берясь за прутья решетки, негромко попросила Эрнеста. Юноша повиновался, напоследок одарив Дойли долгим и пристальным взглядом. Когда стих звук его шагов на лестнице, девушка уселась прямо на пол, изящно скрестив руки на коленях, и выжидательно посмотрела на Эдварда.

– Как мальчик? – хмуро, неловко пробормотал наконец тот, опуская голову. Взгляд девушки чуть заметно смягчился:

– Насколько это возможно – в порядке. Сейчас он спит. Очень благодарен вам, если вас это заботит…

– Нисколько! – поспешно заверил ее Эдвард, переходя на привычно–раздражительный тон. – А Морган?

– Не знаю, я не ходила смотреть, – безучастно ответила Морено. – Должно быть, закончили уже – хотя черт его знает, у Джека рука тяжелая… должна быть, – мрачно закончила она, переводя взгляд с лица Эдварда на собственную правую руку и в задумчивости потирая ее запястье пальцами левой. Голос ее внезапно зазвучал глухо и тревожно: – Я думала, что достаточно хорошо вас знаю, но сегодня вам удалось удивить нас всех, мистер Дойли. Как же столь неприглядная жизненная ситуация смогла не отпугнуть вас?

– То, что я не люблю грязь, не означает, что я ее не видел, – хрипло отозвался Эдвард. О да, он помнил, отлично помнил все: каждую обидную мелочь, каждый тычок, затрещину, оплеуху, которую любой, служивший под его началом не первый год, считал своим долгом отвесить неопытному новобранцу – просто так, потому что прежде подобным образом обходились с ним самим и с теми, кто был до него… Откровенного членовредительства Дойли стремился не допускать и сам всегда держал себя в руках, подавая пример подчиненным – ему еще в бытность матросом, а затем лейтенантом армии было нестерпимо стыдно и мерзко смотреть, как седовласые, почтенные офицеры, казавшиеся ему чуть ли не небожителями, опускались до собственноручного избиения провинившихся солдат за любую мелочь. Даже на корабле Рэдфорда, от которого он ожидал худшего, таких порядков не водилось – буйство Моргана было исключением, а не правилом, которое терпели вынужденно, как и сам Дойли порой мирился с чрезмерной вспыльчивостью и жестокостью подчинявшихся ему младших офицеров в угоду прочим их служебным достоинствам. Однако он знал, что можно залечить синяки, ушибы, следы от плети и даже переломанные кости, но нельзя избавить душу человека от воспоминаний о том, что с ним сделали, в сущности, ни за что: за молодость, за неопытность и наивность, за веру в доброту и прочие несуществующие достоинства старших.

Он наизусть знал все эти мелкие признаки, которые было не запрятать ни за какой искусной ложью: привычку прикрывать запястья и шею, как можно плотнее затягивать на себе форму и застегивать на все пуговицы, едва заметную дрожь во всем теле, никогда ни на кого не поднимаемый взгляд – он-то был приметнее всего, по нему Эдвард обычно и выделял таких несчастных из толпы открыто и весело смотревших вокруг себя новичков. Даже получив прямой приказ, они не осмеливались поднять глаза выше уровня подбородка молодого подполковника и лишь дышали тяжело и надрывно, до зубного скрипа стискивая челюсти, словно дожидаясь чего-то – чего-то такого, от чего Дойли с трудом подавлял в себе брезгливую дрожь и все растущий гнев. Как, чем можно было так сломать живого человека, превратив его в безмолвно трясущуюся скотину?! Этого он не понимал и спешил отпустить от себя несчастных, каждый раз со стыдом улавливая в их глазах смутный призрак секундного облегчения.

– О чем вы думаете? – негромко проговорила Эрнеста, бесцеремонно выравая его из паутины тягостных воспоминаний. Дойли усмехнулся:

– О том, что вы пожалели этого мальчишку.

– Допустим, – ее тонкие темные брови чуть заметно приподнялись. – И что?

– Вместо того, чтобы сожалеть, лучше просто пойти и сделать то, что мы можем сделать, – с все той же кривоватой усмешкой пояснил он. Мгновение девушка молча смотрела на него: ни тени улыбки не появилось на ее красивом лице, но в черных глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение:

– Отдыхайте, мистер Дойли. Никто вас не побеспокоит ни сегодня, ни завтра. – Поднявшись на ноги, она тряхнула своими длинными косами, забрасывая их за спину, стремительным шагом подошла к двери и уже распахнула ее, когда Эдвард неожиданно даже для себя крикнул:

– Сеньорита!

Мгновение она колебалась, затем обернулась, встав на пороге неясной тонкой тенью – гибким клинком древней восточной работы, что после боя завязывали вокруг талии, будто драгоценный пояс; Эдвард читал о них когда-то в молодости и едва ли сам мог бы объяснить, отчего вдруг на ум ему пришло столь неуместное сравнение.

– Почему вы помогли мне? – почти с вызовом спросил он, пытаясь унять неожиданно сильно забившееся сердце. Тень на пороге его темницы молчала, словно и вовсе не дыша. Было лишь слышно, как где-то снаружи бьются о борт корабля настойчиво–жадные волны.

– Потому что вы были правы, – негромко ответила наконец Эрнеста, и Эдвард пожалел, что не мог видеть ее лица в тот момент, когда она произносила эти слова: искренне или просто желая отвязаться от него, Бог весть. – Я знала людей вроде Моргана, – вот теперь в ее голосе зазвучала самая настоящая, живая злость, и Эдвард удовлетворенно усмехнулся. – Вы были правы. Дети… дети неприкосновенны. Особенно те, которые уже начинают считать себя взрослыми. Жаль, что по нашему закону не положено стрелять на месте такую тварь, – отрывисто прибавила она и, повернувшись на каблуках, вышла из карцера. Спустя несколько выдавшихся удивительно долгими секунд Эдвард различил звук проворачивающегося в скважине замка.

Как и сказала Эрнеста, никто не потревожил его, ни в тот вечер, ни на следующее утро – лишь Генри заглянул где-то к полудню, принеся воды и припрятанную краюшку хлеба, а также сообщив, что после наказания Морган заперся в своем закутке возле кубрика, а наутро вышел оттуда хоть и еще злее прежнего, но заметно тише, и с этого момента ограничивался лишь яростными взглядами да короткими отрывистыми ругательствами в адрес проштрафившихся подчиненных. Сам юноша, вопреки принесенным им радостным новостям, был задумчив и необычайно замкнут по сравнению со своей обычной доверчивой открытостью, но Дойли не слишком интересовали причины подобной смены настроения по–прежнему недолюбливаемого им Генри. Ограничившись краткой благодарностью за принесенную еду, он лег на прикрытые соломой одеяла и проспал до того момента, когда самолично спустившийся в карцер Макферсон сообщил, что его наказание окончено.

Почему-то он сразу же отправился не в кубрик, хотя вполне могло быть, что его уже назначили в следующую вахтенную команду, а время уже близилось к седьмой склянке – но Эдвард, повинуясь не до конца понятному даже ему желанию, пошел прямо к штурманской каюте и лишь перед самой ее дверью остановился, осторожно приоткрыл и заглянул в образовавшуюся щель.

Эрнеста, как обычно, сидела за столом с циркулем и линейкой в руках, колдуя над старой растрепанной картой, координаты с которой она столь бережно переносила на чистый лист бумаги. За последние сутки прочно обосновавшийся в ее комнате Карлито, в новой рубашке и подпоясанных куском просмоленного шпагата штанах, сидел на табурете рядом с ней и сосредоточенно водил глазами по строчкам какого-то увесистого фолианта, который держал на коленях.

– И вы все это знаете наизусть? – недоверчиво спросил он вдруг, поднимая на девушку любопытно поблескивающие, будто не он всего сутки назад пытался свести счеты с жизнью, глаза. Та чуть снисходительно усмехнулась:

– От первого и до последнего слова. Подай чернильницу, она справа от тебя, – дождавшись, пока мальчишка выполнит ее просьбу, она почти весело предложила: – Ну-ка, спроси у меня что-нибудь.

– А… Вот! Где находится остров Тринидад? – ткнув пальцем в верхний угол страницы, довольно выпалил Карлито. Эрнеста чуть подняла брови:

– Между десятью градусами тремя секундами и десятью же градусами пятьюдесятью секундами северной широты. Долгота западная, если точно… от шестидесяти градусов пятидесяти пяти секунд и до шестидесяти одного… тоже пятидесяти пяти секунд. Правильно?

– Правильно, – пораженно кивнул мальчишка, крепко прижимая к груди книгу. – Синьорина, а я… Я тоже когда-нибудь так смогу?

– Непременно, – заверила его Эрнеста и, вдруг повернув к двери свое красивое смуглое лицо, со столь не свойственной ей открытой, искренней улыбкой позвала: – Здравствуйте, мистер Дойли!

Эдвард, до того даже и не знавший, стоит ли ему входить в комнату, в растерянности настежь распахнул дверь и сразу же шагнул навстречу девушке, тоже довольно усмехаясь в ответ. Карлито с радостным восклицанием уронил книгу на колени и обернулся к нему.

И тут произошло то, чего никак не мог ожидать никто из них. Пол внезапно ушел из–под ног, и откуда-то из самых недр корабля послышался страшный глухой звук удара. «Попутный ветер» тряхнуло так, что Эдвард неожиданно очутился рядом с Эрнестой, причем почему-то около окна, и даже не сразу понял, что изо всех сил держится за тяжелую столешницу, не давая ей впечатать их обоих в стену. Из трюма отчетливо зазвучал шум и треск ломаемых досок, послышались истошные крики с палубы.

– Что это? Это риф?! – похолодев, едва не выкрикнул Эдвард. Эрнеста, вывернувшись из–за стола, обернула к нему ставшее белее мела лицо.

– Этого не может быть, – хрипло пробормотала она. – Не может быть! Никогда, никаких рифов и отмелей здесь даже близко не бывало!.. – ее голос сорвался. Эдвард, напрягшись, оттолкнул стол на прежнее место и косо метнулся в угол за улетевшей туда картой.

– Где мы сейчас?.. – не спросил, а скорее потребовал он, лихорадочно шаря взглядом по бумаге. Эрнеста почти мгновенно указала пальцем в нужную точку:

– Вот здесь.

Эдвард прищурился, взглянул внимательнее на тонкую карандашную линию, обрывающуюся под ее ногтем, напрягая память – и внезапно понял, что именно с ними произошло.

– Синьор!.. – вывел его из забытья испуганный вскрик, похоже, окончательно растерявшегося Карлито, и Дойли очнулся наконец, схватил девушку за локоть и поволок за собой к двери:

– Идемте, сеньорита. Быстрее!

– Но я не понимаю… Если не риф и не мель – то что же это может быть? – растерянно выдохнула она, даже не делая попыток вырваться. Эдвард, не оборачиваясь, потащил ее к лестнице и лишь на ней бросил через плечо единственное короткое, но страшное объяснение:

– Другой корабль. Идемте, нужно немедленно сообщить капитану!

Глава VIII. Отчаянные усилия

Отыскать в толпе растерянных, спешно поднимающихся под надрывный бой рынды на верхнюю палубу людей Джека оказалось делом не из легких, и Эдвард уже был готов проклясть все, когда немного пришедшая в себя Эрнеста вскинула руку, указывая на капитанский мостик:

– Вон он!

Рэдфорд стоял в окружении Макферсона, Моргана и еще нескольких матросов, перегнувшись через борт и напряженно пытаясь различить хоть что-нибудь в бурлящей внизу воде. Корабль хрипел и содрогался, словно насаженная на булавку бабочка, хлопал бьющими по ветру крыльями парусов; даже на не слишком наметанный глаз Эдварда, возникшую проблему требовалось решать как можно скорее.

К его удивлению, Рэдфорд вовсе не набросился на девушку с угрозами и обвинениями в некомпетентности, а просто схватил за руку и отрывисто проговорил:

– Предположения?..

– У мистера Дойли есть идея, – так же четко ответила она и обернулась к помощнику, разрешая говорить. Джек чуть заметно скривился:

– Думаешь, сейчас подходящий момент для этого?

– Четыре года назад здесь затонуло британское судно «Альбатрос», – не давая ни себе, ни другим шанса к отступлению, поспешно выговорил Эдвард. Две пары почти одинаковых черных глаз, отличных лишь выражением – откровенным негодованием и едва заметным одобрением – одновременно оказались устремленными на него, и Дойли даже ощутил неловкость: и как только он мог вообразить себе подобный бред? Но чем же еще могло быть внезапное препятствие на пути корабля, не отмеченное ни на каких картах и не известное одному из лучших пиратских штурманов? – Сеньорита Эрнеста не могла знать об этом, потому что судно было не военным, а торговым, вдобавок не имевшим значительного груза. Я сам только мельком слышал о нем, и то лишь по служебной обязанности… Я полагаю, мы напоролись днищем на его остов.

– Или хуже… – рассеянно заметила Эрнеста, с крайне напряженным выражением лица прислушиваясь к доносившемуся из недр корабля глухому жутковатому скрежету. Рэдфорд, перехватив ее взгляд, побледнел.

– Мистер Морган, убирайте паруса, немедленно! Снизьте скорость, насколько это возможно! – прокричал он на ходу, быстрым шагом спускаясь с мостика на палубу и направляясь в трюм. Эрнеста мгновенно переглянулась с Макферсоном и Эдвардом.

– Идем за ним, – решительно распорядилась она. – Остальные – оставайтесь помогать мистеру Моргану! – Хмурый даже больше обыкновенного рулевой странно оскалился при этих словах, но возражать не стал. На полпути к трюму Морено успела перехватить еще двоих матросов покрепче, да и Генри, выскочивший Бог весть откуда, тоже увязался следом за ними – и в этом составе, толкаясь плечами и оступаясь в неверном свете фонаря на шатких лестницах, они спустились в трюм.

Рэдфорд, весь мокрый, бледный и сосредоточенный, уже поднимался им навстречу.

– Пробоины во втором, третьем и шестом отсеках, – хрипло объявил он, не дав никому и слова вымолвить. – Из–за течения доски разошлись, вода быстро прибывает.

– А почему… Почему их три? – звонко и растерянно переспросил Генри; все, исключая Эрнесту и Джека, посмотрели на него, словно на идиота.

– Видимо, нам повезло, что судно оказалось трехмачтовым, – не удержался Эдвард, но Морено, тоже заметно побледневшая, перебила его:

– Боюсь, все намного хуже.

– То есть? – нахмурился бывший офицер. Рэдфорд мрачно объяснил:

– Судно, скорее всего, было двухмачтовым. Вот только его грот–мачта пробила нам днище до второго уровня.

– Капитан, но помпы-то у нас установлены, начиная от третьего! – вмешался старый боцман. Джек плотно сжал губы, зажмурился и шумно выдохнул:

– Зовите людей, мистер Макферсон. Придется вычерпывать воду вручную. Эрнеста, – негромко позвал он, и, когда девушка подошла ближе, негромко добавил: – Вода сейчас – не единственная наша проблема.

– Я уже поняла! – с досадой ответила Морено. Эдвард покосился на нее:

– В чем дело?

– Идите за мной, – распорядилась она. – Джек, я скоро вернусь! Ребята, вы двое – тоже пойдете с нами, – привычно лавируя в узких переходах, отрывисто бросала она короткие фразы: – На пятом уровне у нас где-то были отличные доски… Надеюсь, инструменты Джек найдет и сам.

– Да объясните, наконец! Как вы собираетесь латать пробоину в море? – возмутился Дойли. Эрнеста зло, резко повернула к нему голову, не замедляя шага – темные косички тоже, казалось, сердито хлестнули ее по плечам:

– Объясняю, хоть и не должна! Если вы не заметили, мистер Дойли, мы все еще стоим на одном месте. Не догадываетесь, почему Джек сразу велел убрать паруса? Если мы в самое ближайшее время не ликвидируем мачты, нам просто разнесет днище вдоль киля!

– Но если так сделать, вода же хлынет внутрь и мы точно потонем!

– Именно для этого и нужны доски, – с силой втянув в себя воздух, безмятежно кивнула Морено. Свернув в какой-то закоулок, она мгновенно вновь стала серьезна: – Это здесь. Берите, сколько можете, и сразу тащите обратно. Дорогу запоминайте, вам еще раз сюда возвращаться! Мистер Дойли, помогите мне, – без тени жеманства охнула она, подхватывая снизу целый штабель досок и с глухим стоном волоча его за собой к выходу. – Надо спешить, времени совсем мало…

В нижних отсеках трюма воды было уже по щиколотку, однако Эрнеста, не думая о сапогах, молниеносно бросилась туда. В буром сумраке все вокруг становилось смутным и неясным; знакомые люди превращались в бесконечно и непонятно движущиеся фигуры – но это не помешало девушке каким-то непостижимым образом сразу же выцепить взглядом из них капитана.

– Джек, Джек, мы принесли – ребята, не стойте, тащите все сюда! Где Макферсон?

– Не вернулся до сих пор, – принимая доски, мрачно сообщил Рэдфорд. – Ничего, я кое–что раздобыл, – он продемонстрировал два тяжелых абордажных топора, три молотка и тряпицу с замотанными в нее длинными корабельными гвоздями.

– Хватит ли? – с сомнением покосилась на него Эрнеста. Длинный темный силуэт, в котором с трудом можно было опознать гибкого и стройного Генри, незамедлительно откликнулся:

– Я могу принести еще!

– Тогда бегом! Эрнеста, мы начинаем, а ты иди наверх и подмени Моргана, пусть он ставит людей у помп. И найди Макферсона, он мне нужен! – требовательно распорядился Джек. Мгновение девушка молча глядела на него, затем с силой пожала протянутую руку:

– Будьте осторожны.

Никто не стал останавливать Эдварда, когда он по привычке двинулся было следом за Эрнестой, но, поняв, что о нем все забыли, отправился на третий уровень к помпам. Прежде он ни за что не стал бы работать на этом судне добровольно – даже перед угрозой утонуть вместе с ним и остальной командой; но последние два дня что-то изменили внутри него. Была ли это благодарность товарищам, поддержавшим его в столкновении с Морганом, или лично Эрнесте, или простое желание выжить – но откачивая медленно затапливавшую трюм воду вместе с еще двумя десятками полуголых, задыхающихся людей, он даже не сомневался в том, что действует правильно.

Неожиданно корабль снова тряхнуло; из трюма послышался какой-то треск, удары металла по дереву, клокот воды и неразборчивые истошные выкрики. Темно–бурая жижа, совершенно не похожая на ровную зеленовато–голубую стеклянную толщу, обычно видимую за бортом, хлынула с удвоенной силой; одновременно «Попутный ветер» наконец закачался, сдвинувшись с места.

– Держи, держи! Качай быстрее!.. – проорал откуда-то сбоку Морган, но в его указаниях не было нужды: матросы и без того остервенело набросились на помпы. Несколько минут беспорядочной, бессмысленной, как казалось порой, борьбы со стихией прошли в прерываемом лишь натужным рыком и отрывистыми вдохами и выдохами молчании, и каждый про себя был уверен, что еще чуть–чуть – и отсеки затопит полностью, утянув их на дно вместе с кораблем. Но вода, дойдя до колен, постепенно начала успокаиваться: теперь помпы справлялись с ней, хотя и неясно было, надолго ли. Матросы переглянулись, переводя дух. Никто из них не говорил этого вслух, однако один и тот же вопрос виднелся в глазах каждого: если здесь – так, то что же с теми, кто остался ?

Джек, тяжело дыша, с топором в руке, поддерживаемый Генри, выбрался из нижнего отсека. Макферсон следовал за ними, шатаясь и держась за стену.

– Мистер Морган, прошу за мной, – устало выговорил Рэдфорд, едва посмотрев на рулевого. Пошарив взглядом по толпе матросов, снова вставших у помп, прибавил: – Продолжайте работу. Мистер Дойли останется за старшего.

Эдвард поднял голову, с трудом веря своим ушам – однако на лице капитана не было даже тени усмешки. Одарив их обоих странным взглядом, в котором смешались пренебрежение и злоба, Морган прошествовал к выходу из отсека следом за Рэдфордом и Макферсоном. Дойли выдохнул, оглянулся вокруг себя, рассматривая замершие в удивленно–выжидательном выражении лица, и – для себя самого неожиданно – негромко и твердо велел:

– Все слышали, что сказал капитан. Работаем!

***

На верхней палубе вовсю кипела работа, однако самые большие по площади паруса уже были убраны, и такелажники возились, сворачивая белые треугольнички стакселей – Эрнеста явно не теряла времени даром. Стоило Джеку в сопровождении своего немногочисленного командного состава появиться на палубе, как Морено, бросив остальным несколько фраз, подбежала к ним:

– Что?

– Идешь с нами, – коротко бросил Джек, покосившись на зажатую в ее руках тетрадь со вложенными в нее картой и карандашом. Он вошел в каюту последним, собственноручно запер за собой дверь и, обернувшись к подчиненным, лишь теперь позволил тревожному выражению появиться на своем лице:

– Пробоины мы с грехом пополам заделали, но остановить течь нельзя, пока мы в море. Вода прибывает, и быстрее, чем я думал.

– Сколько у нас времени? – вмешался Генри, не выдержав тягостного молчания, на несколько секунд воцарившегося в каюте.

– Часов… десять, одиннадцать? – с сомнением взглянув на капитана, прикинул Макферсон. Джек поднял на него потемневшие глаза:

– Семь или восемь. Это при условии, что три четверти команды, не сменяясь, будут не отходить от помп – а вы знаете, что это за работа…

– Заставим, если надо, – угрюмо буркнул рулевой, не поднимая головы. Джек всем корпусом повернулся к нему и нарочито спокойно ответил:

– Вас это в любом случае не коснется, мистер Морган. Трюмная команда останется под началом мистера Макферсона, а вам я поручаю работу с такелажем. Справитесь?

– Есть, сэр, – скрипнув зубами, все так же мрачно отозвался Морган. Джек кивнул:

– Хорошо. Сейчас наша основная задача – как можно скорее добраться до суши. Эрнеста, у тебя готов маршрут?

– Да, но мне нужно, чтобы ты посмотрел, – без обычной уверенности выдохнула Морено, крепко прижимая к груди тетрадь и карту с пометками. Разложив ее на столе, она вооружилась карандашом и показала на первую же прочерченную им линию: – Ты сказал, у нас в запасе не больше восьми часов. До порта Эвери мы можем добраться за двенадцать, до Тольяра – примерно за пятнадцать. Если это время выжать никак нельзя, то вариант один – порт Льюис, но я категорически не советую туда заходить. Судно мы потеряем в любом случае, нам никто не даст залатать там днище. Я советую либо бросать его сейчас и дальше добираться до суши на шлюпках, либо, если такой вариант неприемлем, – она искоса взглянула на Рэдфорда, – попробовать дойти просто до суши. Берег здесь достаточно пологий, в трюме есть запасные доски – за дня два–три можно заделать пробоину, а в нашем порту отремонтировать днище как следует.

– Есть и третий вариант, – глухо выговорил Рэдфорд, глядя в пустоту прищуренными глазами. Эрнеста пораженно обернулась к нему:

– Джек, но это же… Это может быть только… – голос ее сорвался.

– Сколько добираться туда? – сухо пресек дальнейшие расспросы капитан. Морено глубоко вздохнула, но глаза ее стали решительными:

– Меньше. Часов пять, максимум шесть. Но сможем ли вы причалить к берегу?

– Он никогда еще не отказывал в помощи своему собрату. Строго по закону, – зло выплюнул Джек, сверля взглядом карту с таким видом, будто мечтал изорвать ее в клочья. – Сообщи мне, как только начертишь фарватер.

– Дай мне пару минут, – попросила девушка, снова склонившись над картой. Рэдфорд хлопнул ее по плечу:

– Я буду на мостике. Ну, теперь все по местам, и да поможет нам Бог, если Он еще слышит наши молитвы! Генри, – придержал он за плечо метнувшегося было к двери юношу, – ты не отходи от меня.

– Но я же…

– Это приказ, – коротко отрезал Рэдфорд и добавил чуть мягче: –Ты можешь понадобиться в любой момент, понимаешь? Делай, как я говорю.

***

Эдвард работал без перерыва уже более двух часов, отказываясь от смены – он видел, как вокруг многие остальные матросы валились прямо в откачиваемую воду, не имея сил вздохнуть, и потому каждый раз со злостью на ненавистный шепоток усталости рычал, что может работать, и требовал заменить кого-то другого. В конце концов, даже боцман Макферсон, сбросив с себя просмоленную куртку и засучив рукава, встал рядом с ним и одобрительно похлопал по спине:

– Так держать, сынок.

Эдвард взглянул на него дико, отшатнулся, но даже не стал одергивать за столь неуместное обращение – берег дыхание и редкие крупицы сил. Натруженные мышцы рук тяжело сжимались и горели под кожей, словно ее натерли солью, а на собственные ладони, наверняка покрытые уже лопавшимися мозолями, он и вовсе боялся смотреть – благо, в трюме было темно.

В какой-то момент голова закружилась, и он перестал понимать, что происходит вокруг. Кажется, кто-то помог ему встать и потащил куда-то – Эдвард попытался воспротивиться, но не смог выдавить из пересохшего горла ни звука.

В лицо ударил порыв свежего воздуха, после духоты трюма показавшегося почти ледяным. Дойли шевельнулся, обнаружив, что полусидит–полулежит, привалившись боком к какой-то принайтованной[6] бочке – слава Богу, стоявшей в тени и оттого восхитительно прохладной.

В губы ему ткнулось что-то жесткое.

– Пейте, – протягивая флягу с водой, серьезно посоветовала Эрнеста. Эдвард недоуменно посмотрел на нее, словно не понимая, что от него хотят, затем все–таки протянул руку и поймал ее за запястье.

– Да пейте же, это вам, – недовольно проворчала Морено, снова прижимая горлышко фляги к его губам. Эдвард глотнул – сперва слабо, затем жадно и торопливо – после чего еще раз оттолкнул ее руку и невнятно прохрипел:

– Там, внизу… Им тоже надо…

– Я уже отправила Карлито. Побольше пейте, а то свалитесь раньше, чем мы причалим, – Эрнеста сама сделала большой глоток и вложила флягу в бессильно расслабленные ладони мужчины. – Поднимайтесь, вы мне нужны.

Спущенная на воду шлюпка уже покачивалась у правого борта; Генри, сидевший на веслах, резво подскочил и бросился помогать девушке забраться в нее. Эдвард, с трудом превозмогая тошноту и слабость, ухватился за фальшборт, сверху с отвращением наблюдая за этой возней:

– Зачем вы позвали меня, сеньорита?

– Залезайте, у нас не так много времени! – махнула она рукой, отвязывая швартовочный канат. Генри было протянул ей кортик, но девушка отрицательно мотнула головой, даже не взглянув на него, и попросила слегка раздраженно:

– Лучше помоги мистеру Дойли.

– Вот еще! – с негодованием выдохнул Эдвард, болезненно морщась, но все–таки самостоятельно перебираясь через фальшборт и тяжело плюхнувшись затем рядом с ней. Покосившись на Генри, устанавливавшего весла в уключины, он наклонился к девушке и негромко спросил:

– Dimmi, il nostro capitano sa che sta navigando con noi?[7]

– Что?.. Мистер Дойли, вы издеваетесь? Ну не понимаю я этого вашего французского! – возмутился было юноша, ожесточенно и неумело выбирая весла, но Эрнеста с негромким смешком остановила его:

– Это итальянский. Тише греби, а вторую пару вообще лучше дай мне, – и, обернувшись к Эдварду, спокойно ответила: – Fai attenzione, non solo io e te conosciamo questa lingua… Certo, ho informato Jack di questo.[8] Нам нужно произвести кое-какие расчеты, и чем быстрее, тем лучше, – расстелив на скамье рядом с собой испещренный непонятными линиями лист бумаги, она взялась за весла. Эдвард, недовольно скривившись, потянулся было помочь ей, однако девушка совершенно спокойно и деловито перехватила его ладонь и уложила на прежнее место:

– Не стоит. Мы с Генри и вдвоем управимся, а вы отдыхайте, – вопреки ее словам, тяжелые весла хоть и довольно размеренно, но как-то натужно раз за разом вздымались и с громким плеском погружались обратно в воду. Эдвард ощутил было слабый укол совести, но тотчас постарался заглушить его, сев поудобнее и прислонившись боком к мерно покачивающемуся борту шлюпки. Сил говорить и тем более пререкаться не было, и он предпочел просто отдыхать, пока имелась такая возможность.

– Мэм, а что там от нас требуется? – первым нарушил молчание любопытный Генри, уже немного освоившись с веслами. Морено усмехнулась, не поворачивая головы:

– Увидишь. От тебя лично ничего сложного не потребуется, – последние ее слова Эдвард слышал уже совсем слабо, неуклонно проваливаясь в вязкую толщу болезненного, полуобморочного сна.

Очнулся он, будто от толчка – а может, так оно и было: в шлюпке, кроме него и Генри, не было больше никого. Юноша, привстав, внимательно смотрел на что-то за бортом и вертел в руках длинный моток бечевки с кое–где отмеченными узлами и привязанным к одному концу куском оплавленного свинца.

–Эй, – Эдвард старался говорить твердо, но вышло у него как-то откровенно хрипло, слабо и невыносимо растерянно, – а где мисс Морено?

– Она сказала, чтобы мы ее ждали, – не оборачиваясь, объяснил юноша, и в его тоне Эдварду почудились какие-то подозрительные нотки. Руки и ноги все еще плохо слушались его, поэтому, встав, он сразу же шатнулся, опасно качнув лодку – Генри тревожно дернулся навстречу ему и тотчас ахнул, когда чужие стальные пальцы с небывалой силой сомкнулись на его горле.

– Я спросил, – сквозь зубы прохрипел Дойли, – я спросил, а ты, мразь такая, сейчас же отвечай: где сеньорита Эрнеста, что ты с ней сделал?! Что твой ненаглядный капитан…

– Эй! – невыносимо знакомый голос, звучавший хотя и в сотне футов от шлюпки, но все равно, как показалось Эдварду, слишком близко, разом выбил из него весь воздух, все силы. Отпустив юношу, он тяжело плюхнулся на скамью, не сводя глаз с вынырнувшей на поверхность Эрнесты, махавшей им обоим рукой:

– Эй, Генри! Сюда плыви, надо еще вон между теми рифами дно промерить! Да шевелитесь вы уже, времени совсем в обрез!..

Эдвард молча подтянул к себе весла: гребцом он, в отличие от неопытного Фокса, был неплохим, хотя и не слишком любил эту работу. Но теперь она, по крайней мере, позволяла ему опустить голову, чтобы не видеть укоризненного взгляда Генри и наверняка насмешливо–понимающего, унизительного в своей откровенности – Эрнесты…

Однако, когда Эдвард наконец решился выпрямиться, он понял, что опасения его были беспочвенны: несносный в своей правильности Генри на сей раз предпочел сделать вид, что ничего не случилось, а девушка, похоже, даже не обратила внимания на это маленькое происшествие. Забравшись в шлюпку, едва удосужившись небрежно выжать волосы и подол рубашки, с которых ручьями лилась вода, она сразу же выхватила у Генри конец бечевки и радостно заявила:

– Двенадцать с половиной футов! Проходим. Слава Тебе, Господи! – она сложила ладони и еле слышно прошептала короткую молитву. Генри улыбнулся и тоже, поколебавшись, тронул свой нагрудный крестик, висевший на шнурке вместе со множеством самых разных амулетов – те, как помнил Эдвард, на него всегда стремился нацепить порой излишне суеверный Рэдфорд. Неприятное воспоминание о капитане несколько отрезвило его, и Дойли поднял брови:

– Сеньорита, разрешите узнать, – он широко обвел рукой простиравшуюся вокруг водную гладь, густо усеянную торчавшими то тут, то там небольшими скальными выступами, напоминающими акульи зубы, – неужели вы с Рэдфордом решили провести судно через рифы, да еще с таким течением и ветром? Вам не кажется, что проще было сразу пустить «Попутный ветер» ко дну и пересесть в шлюпки?!

– Рада, что вам уже лучше, раз появились силы острить, – не отрываясь от своих записей, сосредоточенно пробормотала Эрнеста, покусала карандаш, быстро черкнула им что-то на обороте, поставила точку и перевернула лист, наконец удостоив спутника взгляда своих загадочно поблескивающих темных глаз: – Мы только что сэкономили чистых полтора часа нашего безмерно ограниченного времени. Осталось вернуться, сообщить Джеку, что его затея осуществима, и, разумеется, помочь с реализацией. Видно, наш корабль и впрямь спустили на воду под какой-то счастливой звездой! – она и сама едва заметно довольно усмехнулась, потянувшись к веслам – Эдвард лишь крепче сжал пальцы:

– Я и сам отлично справлюсь.

– Мистер Дойли, – с усталым вздохом Морено подняла на него удивительно пристальный для подобной бесцеремонно кладя свои горячие ладони поверх его собственных, – будь я хоть вполовину так беспомощна, как вы считаете, я бы выжила на том острове?

– Нет, – отрывисто буркнул Эдвард, но весла все же не выпустил. Эрнеста закатила глаза:

– Тогда в чем дело?

– Они слишком тяжелые, – не поднимая головы и отчаянно стыдясь самого себя, сообщил Дойли. Переведя взгляд на руку девушки, все еще лежавшую поверх его собственной, как-то совсем неловко добавил: – У вас, вон, и так все ладони в мозолях.

Эрнеста возмущенно отдернула руку, словно притронувшись к раскаленной плите, уселась на соседнюю скамью подальше от Эдварда и нарочито закрыла лицо развернутой картой. Помогать ему она больше не пыталась и весь обратный путь сидела молча, лишь один раз откликнувшись, когда не то вообще ничего не понимавший, не то, напротив, понимавший слишком много Генри спросил ее:

– Мэм, а как вы думаете, у нас… Вот это все – оно получится?

Морено чиркнула карандашом по бумаге, но, казалось, скорее машинально, нежели с какой-то целью. Черные глаза ее остановились на темневших на горизонте очертаниях корабля, медленно приближавшегося к ним:

– Думаю, что мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы спасти это судно. Вопреки тому, как полагают… некоторые джентльмены, – она раздраженно покосилась на Эдварда, глубоко вздохнула, но все же воздержалась от дополнительных выпадов в его сторону, – в наши дни приличные корабли на дороге не валяются. А Джек так и вовсе разжился сущим сокровищем – ему бы еще десятка два лет точно бороздить моря да наводить ужас на торгашей…

– Очевидно, судьба решила распорядиться иначе, – зло перебил ее Эдвард, проворачивая в уключинах, казалось, становившиеся с каждой секундой все тяжелее весла. Морено с такой силой сложила карту пополам, что тонкая бумага отчетливо зашуршала под ее тонкими, но сильными пальцами:

– Посмотрим еще. В любом случае, скоро все решится.

– Мэм, – по очереди внимательно поглядев на них обоих, тихо промолвил Генри, – а что же будет, если… если не удастся отстоять «Попутный ветер»?

– Ничего хорошего, – хмуро заверила его Эрнеста. – Не потонем, конечно, но груз придется бросать, на шлюпках добираться до Тольяра и там уже искать новое судно. Может быть, наниматься к какому-нибудь более удачливому капитану… В любом случае, наша команда сразу перестанет существовать – в том виде, в каком она сейчас есть, – Генри пораженно молчал, и Морено внезапно широко, почти яростно усмехнулась: – А как ты хотел? Радуйся, если хоть половина из нас найдет себе новое место, а четверть – окажется вместе с Джеком. И капитаном ему, конечно, уже не бывать, – совсем другим, негромким, тоскливо–озлобленным тоном заключила она, тряхнула полурасплетшимися после долгого плаванья под водой волосами и потребовала: – Дай-ка мне одно весло. Да не возражай ты, просто делай, как я говорю!

Вплоть до самого возвращения на «Попутный ветер» в шлюпке больше не было произнесено ни слова. Едва поднявшись на борт, Эрнеста со своими расчетами направилась к Рэдфорду, стоявшему за штурвалом – и Эдварда сразу же поразило тревожное, болезненно–настороженное выражение его лица и то, с какой жадной надеждой он взглянул на девушку, стоило той начать говорить что-то своим уже привычным, уверенно–убедительным тоном. Генри также направился к ним, и Дойли уже вознамерился было спуститься в трюм и вновь встать за работу у помп, когда холодный и резкий девичий голос остановил его:

– Мистер Дойли, задержитесь! Нам потребуются толковые такелажники.

Для человека, проведшего в море в общей сумме более десяти лет, Эдвард действительно неплохо разбирался в парусном ремесле, а потому в словах Эрнесты имелся резон. Однако за последние шесть месяцев он успел отлично убедиться в том насколько скудны и жалки его сухие академические рассуждения в сравнении с почти инстинктивным знанием любого выросшего в море пирата о том, какой парус требуется ставить именно в этот момент и что за ветер будет дуть на протяжении ближайших суток. Поэтому снова – уже в который раз! – унижавшая его поддержка Эрнеста ощущалась какой-то особой, утонченной издевкой.

– Слушаюсь, сеньорита, – сухо буркнул он, ставя ногу на нижний виток ближайшего ванта и ловя на себе чужой мрачно–злобный, но знакомый настолько, чтобы уже не пугать, взгляд – Фрэнка Моргана, конечно же. Выдранного плетьми, словно неопытный мальчишка–юнга, совсем недавно по его вине и при непосредственном участии этой черноглазой бестии, теперь с гордым и независимым видом наблюдающей за ними с высоты капитанского мостика, из–за плеча треклятого Рэдфорда… Эдвард помедлил и устало усмехнулся в лицо побагровевшему рулевому: да, старик, нас обоих провели, и не скажешь, кто еще отделался меньшими потерями. Будем работать вместе?

Впрочем, на ближайшие два – или три, или пять, а то и все семь часов: Эдвард уже потерял счет времени, а ползшее черепашьим ходом по небосклону солнце, похоже, совсем перестало шевелиться – им действительно пришлось забыть о старой вражде: стало попросту не до того. Из трюма доносились звуки ритмично откачивавших воду помп, время от времени на палубу выбирались изнемогающие от усталости матросы и опрокидывали за борт наполненные бочки, которые затем тащили обратно – но Эдвард, хоть и подозревал, сто замечает куда меньше остальных, отчетливо видел, как заметно поднялся уровень забортной воды. «Попутный ветер» медленно, но неуклонно шел ко дну, и спасти его мог лишь скорейший заход в порт с дальнейшей постановкой в сухой док. Неясно было лишь, что одержит верх в этой безмолвной борьбе за судно: отчаянные усилия людей или слепой и беспощадный напор неумолимой стихии.

–Четверть румба вправо, Джек. Пройдем между теми скалами, – тихо посоветовала Эрнеста, наверное, в тысячный раз сверившись со своими записями. За последние три часа и пятнадцать минут – в отличие от Эдварда, девушке даже не требовалось смотреть на ручной хронометр, чтобы точно ощущать, сколько времени прошло – лишь ее обострившийся до предела разум, ставший средоточием всех известных девушке формул и фактов, четырежды уберегал судно от новой пробоины в днище о рифы, которой то уже точно не выдержало бы. Сам Рэдфорд, из этих четырех раз сумевший распознать опасность только трижды, мертвой хваткой держал штурвал и, повинуясь коротким советам девушки, вел свое полузатопленное судно, всем существом ощущая сопротивление рокочущей в трюме воды.

– Надо бы облегчить судно. Еще пара футов осадки – и мы можем не пройти, – в очередной раз перегнувшись за борт и взглянув вниз, посоветовала Эрнеста. Джек стиснул зубы, еле удерживаясь от самой отборной брани, рвавшейся с его уст:

– Мы и так уже вышвырнули все, что можно. Даже часть добычи, признаться честно, – по выражению лица Морено стало заметно, что в эту минуту она и сама не отказалась бы облегчить душу парочкой крепких испанских выражений, и Джек, вопреки тому плачевному положению, в котором они оказались, невольно усмехнулся: все–таки Эрнеста, несмотря на многолетнюю разлуку, понимала его лучше всех. Лучше Макферсона и Моргана, лучше искреннего и отзывчивого, но слишком неопытного Генри и, пожалуй, всех остальных людей, сколько-нибудь продолжительно знавших его – кроме, быть может, давно покойной матери…

– Лучше все же перестраховаться. Генри, парень, сходи-ка в трюм и скажи мистеру Макферсону, что нам до зарезу надо избавиться еще от десятой части груза, – обратилась она к юноше, последние два часа неутомимо крепившему и убиравшему в зависимости от их с Джеком приказаний: сильное течение и неверный ветер вынуждали почти все время маневрировать или двигаться с минимальной скоростью, что в условиях острой нехватки времени было чистой воды самоубийством.

– Будь у нас больше людей, можно было бы выгрузить часть добычи в шлюпки и вести их отдельно, – мрачно заметил практичный Рэдфорд: необходимость выбрасывать добытое кровью за борт он вполне понимал, но смириться с этим не мог. Эрнеста плотно сжала губы:

– Были бы люди – не хватило бы времени возиться со шлюпками. Наживем, – она похлопала его по накрепко стиснувшим ручки штурвала пальцам и снова перевела взгляд на рифы впереди: – Теперь четверть румба влево.

– Да вижу я, – сквозь зубы бросил Джек, напряженно вглядываясь в острые темные зубцы рифов, видные сквозь волны по левому борту. – Погоди, еще немного надо пройти…

Они так и стояли вдвоем возле штурвала, изредка обмениваясь короткими фразами–советами или подбадривая друг друга, когда ситуация грозила совсем выйти из–под контроля – капитан и штурман, одинаково хорошо знавшие свое дело и угрозу, нависшую над ними и всем их предприятием. Шутки и нарочитая беспечность были отложены до лучших времен; теперь, искоса наблюдая за ними, даже Эдвард Дойли, не слишком знакомый с подобными вещами с этой стороны, удивленно размышлял, что, как оказалось, совершенно не знал этих людей. Преступники – да, несомненно, оба они были преступниками, ничуть не чуравшимися своего ремесла и всех неприглядностей, сопряженных с ним – но и одновременно неожиданно образованными людьми, быстро и хладнокровно мыслящими, не позволившими себе в эту нелегкую минуту ни единого мгновения паники или отчаяния.

– Вправо, вправо заложи, мы не проходим, – ухватившись за обвязку бушприта и свешиваясь за борт, крикнула Эрнеста. Рэдфорд, зверски оскалившись, вывернул штурвал в указанном направлении. – А, черт!.. Все равно никак, – ее красивое лицо по–прежнему не выражало ничего, кроме сосредоточенности и легкой, едва заметной тревоги, но в голосе слышалось нечто, смутно напоминавшее отчаяние. Тот участок, на котором они находились, был самым сложным: на горизонте и вдоль него уже виднелась почти полностью чистая ото всех препятствий вода, но зато вокруг самого корабля рифы выступали самым настоящим частоколом, кое–где почти задевая днище и борта, а в других местах – выступая из пенистых волн на восемь–девять футов. И это были лишь верхушки – всякому, взглянувшему в их направлении, стали бы отлично видны проступавшие сквозь прозрачную воду очертания каменных массивов, о которые переломился бы при столкновении самый прочный киль. Десятки сотен лет они стояли на этом месте, когда дерзкий человек еще не осмеливался даже близко подходить к ним; морская вода понемногу точила заливаемые ею могучие горы, и оттого они изменили свою форму и даже заметно уменьшились в своем росте – но не настолько, чтобы пропустить отяжелевшее, с каждой минутой все сильнее погружавшееся в воду судно. И капитан Рэдфорд, и Эрнеста отлично понимали это. Но они были людьми действия и прежде всего думали о том, что было в их силах, а не о воле неких не подвластных им сил.

– У нас получилось бы, не будь такого течения, – кусая губы, хрипло сообщила Эрнеста. Корабль трясся, низко постанывая под напором воды и хлопая парусами. – Слишком быстро, мы не успеваем сориентироваться, да еще и этот ветер с запада… – Джек молчал, тщетно пытаясь выискать какую-то брешь среди рифов, и Морено решительно тронула его за плечо: – Надо убрать бизань и грот, снизить скорость. Тогда может получиться.

– Если снизим скорость, то потонем прямо тут, – мрачно отрезал Рэдфорд, даже не взглянув на нее. Эрнеста прикрыла глаза и глубоко вдохнула: ссориться теперь было равносильно самоубийству.

– А если не снизим, то сядем днищем на такой табурет, с которого нам уже точно будет не встать! Джек, не сходи с ума. Надо убирать паруса!..

– Как думаешь, сколько еще продержатся матросы в трюме?! – все так же не оборачиваясь, грубо оборвал ее Рэдфорд. – Если бы не помпы, мы бы даже не дошли до этих твоих рифов! Мы и так идем с минимальной скоростью из возможных, и если ты не можешь четко сказать, в какой момент заворачивать, то я…

– Джек! – Генри, тяжело дышащий, растрепанный, с каким-то ящиком в руках, только что выкарабкался из трюма и теперь стоял, во все глаза глядя на них: так искренне, с такой поспешной готовностью поддержать и услужить, что Эрнеста недоверчиво усмехнулась, а Рэдфорд, закусив губу, ожесточенно тряхнул волосами и отвернулся. – Джек, мы выдержим, сколько потребуется! Делай все, что нужно.

– Ладно, – буркнул капитан, снова берясь за штурвал; ссутуленные плечи его казались выточенными из камня. Морено, бросив благодарный взгляд на юношу, снова перегнулась через борт:

– Левее, Джек. Пол–румба примерно.

– Пол–румба влево… Мистер Морган, убирайте грот! Готовьте нижние стаксели. Бизань убрать! Эрнеста, сколько у нас времени?

– Погоди, погоди… дай-ка сообразить, – пристально вглядываясь в зубцы рифов, пробормотала девушка. Пршло не меньше полуминуты, прежде чем голос ее зазвенел снова – тревожно и торопливо: – Джек, сейчас!.. – Рэдфорд с исказившимся лицом рванул штурвал в сторону, так, что из недр корабля отчетливо послышался низкий, утробный гул и скрежет, сопровождавшийся криками людей, наверняка неожиданно лишившихся опоры под ногами. На палубе устоять оказалось делом также не из легких: Эрнеста заранее ухватилась за обвязку бушприта, Рэдфорд, продолжавший крепко держать штурвал правой рукой, левой за шиворот поймал потерявшего равновесие Генри, а такелажники, не имевшие возможности покинуть свои места, имели возможность лишь намертво вцепиться в снасти и молиться о том, чтобы не сорваться вниз.

Эдвард был в числе тех, кто не сообразил всего сходу и не успел подготовиться к повороту. Но в последний момент, услышав голос Эрнесты и уже почувствовав, как ринулось в сторону из–под его ног рангоутное дерево, он все же догадался схватиться за ближайший штаг, а ногами крепко обхватить рею. Мачта, как и корабль, скрипела и до жути отчетливо зашаталась – Дойли зажмурился, про себя, как молитву, повторяя: «Нет, нет, нет…» – но так и не выпустив из рук скользкий от смолы канат. В какой-то момент под его сомкнутыми веками мелькнул совершенно отчетливый образ морской воды – той, бывшей внизу, однако почему-то оказавшейся совсем близко – неужели он упал за борт? Но соленые волны сразу же потемнели, сменившись образом сияющих, ослепительно прекрасных глаз Мэри Фостер – вот только они оказались не голубыми, а черными, как безлунная ночь – и Эдвард, словно скованный, не смея шелохнуться в своем оцепенении, узнал лицо, пригрезившееся ему в шаге от страшной смерти. А еще спустя одно мучительно долгое мгновение он услышал голос, все это время отчаянно звеневший над палубой:

– Держитесь! Держитесь! Еще немного!..

У Эрнесты глаза действительно были черные – и очень, очень встревоженные, испуганные почти, когда, дождавшись, пока корабль приноровится к новому курсу и ободрено пойдет уже безо всяких препятствий прямо к берегу, Эдвард все–таки спустился и, шатаясь, направился прямо к ней:

– Будут еще какие-то распоряжения?

– Нет, теперь все в порядке. Идите отдыхать, – рассеянно пробормотала она, не сводя с него глаз, и, опомнившись, положила руку на плечо Рэдфорда: – Джек, ты тоже ступай, ты еле на ногах стоишь. Я сама встану за штурвал.

– Отдыхать? Отдыхать?! – таким тоном, будто Морено предложила ему собственноручно поджечь корабль, предварительно развесив по реям всю команду, рявкнул смертельно бледный Рэдфорд. Отстранившись от штурвала, он хрипло потребовал: – Держи! – и, как только девушка заняла его место, пошатываясь, тяжело ступая и полусогнувшись, направился в трюм. Большая часть откачивавших воду матросов была уже не в состоянии работать даже сидя, и уставшим немногим меньше такелажникам предстояло заменить их.

Было еще, было многое, о чем Эдвард предпочел бы не помнить вовсе: то, как он снова горбился над помпой и видел, как справа от него резкими, отрывистыми движениями откачивал воду сам Рэдфорд, сменивший потерявшего сознание Дэнни; как орал на вконец выбившихся из сил подчиненных Морган, сам весь красный и еле стоявший на ногах; как Эрнеста, то ли закрепив штурвал, то ли доверив его кому-то – кажется, Карлито – отпаивала водой задыхающихся матросов, приговаривая им что-то успокаивающее и ничуть не смущаясь, когда ее хватали за штаны и рубаху, вынуждая наклониться и подставить флягу под очередной запекшийся рот, хрипло лепечущий слова благодарности вперемешку с грязнейшими из ругательств; как крутился вокруг Генри, пытаясь помочь всем и сразу – его Эдвард запомнил последним, потому что именно отзывчивый юноша вытаскивал его, теряющего сознание, на палубу и укладывал между точно такими же, не способными больше работать, вконец измученными людьми.

Сон его был смутен и грязен: как сальные пятна на отворотах поношенного сюртука, расцветали в воспаленном сознании смазанные воспоминания: вот он бредет где-то по причалу ночью, скребя трясущейся рукой по дощатому ограждению, молясь лишь об одном – дойти, дойти, не упасть… только не упасть!..

Грязь под щекой оказалась влажно хлюпающей, но до того мягкой и теплой, что даже не захотелось сразу из нее выбираться. Эдвард глухо рассмеялся, перевернувшись на бок и подтянув колени к груди – все равно вся одежда уже оказалась покрыта толстым слоем густой жижи. Ребра и спина ныли, а правый глаз уже начинал заплывать после недавней драки, в ходе которой он был позорно выпровожен из заведения, избранного им лишь по той причине, что в нем оказалась наидешевейшая выпивка во всем порту. С деньгами у Эдварда Дойли, бывшего подполковника сухопутных войск Его величества короля Британии, а ныне – грязного пьяницы и сквернейшего работника по найму, в последнее время было совсем худо.

– … эй, эй, парень, ты живой? Крепко же тебя отделали… Встать-то сможешь? – как бы он ни был пьян, как бы низко не пал, не узнать этот голос – прежде нагло–вызывающий, а теперь нестерпимо сочувственный – было выше его сил. Эдвард глухо простонал, пытаясь заслониться, но проклятый Джек Рэдфорд, бросив свои расспросы, просто и бесцеремонно подхватил его под спину и почти силой поставил на ноги.

– Ничего, ничего, – увещевал он, – отлежишься у нас на борту, пока мы оснастку менять закончим – знаешь, какой у нас доктор расчудесный? Кого хочешь на ноги поставит… Дай-ка я посмотрю, что у тебя с лицом, – ухватив цепкими пальцами за подбородок, Рэдфорд вынудил его поднять голову, неодобрительно зацокал было языком – а затем вгляделся повнимательнее. Даже в тусклом лунном свете Эдвард увидел, как странно заботливое выражение лица его мгновенно сменилось злорадно–изумленной усмешкой, когда пират, выпустив его из объятий, качнулся назад и в голос расхохотался:

– Вы? Господин подполковник, вот так встреча!..

Никогда, ни до, ни после этого момента Эдвард не ненавидел себя столь сильно, как в то мгновение – но в последние две недели его перестали брать на работу даже в качестве грузчика, а еще он внезапно с особой отчетливостью ощутил, что за предыдущие три дня в его желудке удалось побывать лишь изрядной порции рома без единой крошки закуски – и решился на то, за что потом не раз проклинал себя: шатнулся к Рэдфорду и хрипло взмолился:

– Мне очень нужна работа. Кем угодно, я на все…

– Вот как теперь запели! Раньше я и представить не мог, что услышу от вас этакие речи, – явно наслаждаясь его унижением, сообщил Джек. Черные глаза его сияли: – Как вы, помнится, говорили? Кто грязным проходимцем родился, тот им и помрет, тут уж ничего не поделаешь – так, кажется? Что-то у вас с кровью, видать, вышло неладно, раз именно в ней все дело, – злорадно заметил он, кажется, распаляясь еще больше от того, что Дойли никак не отвечал на эти оскорбления, лишь молча ожидая его ответа.

Откровенно говоря, в тот момент ему было уже почти наплевать…

– Ладно. В конце концов, матросов много не бывает, – подумав, согласился Рэдфорд. Придерживать за плечи шатающегося Эдварда на сей раз он не стал, так что тот сам ухватился за грязную стену перед собой, чудом устояв на ногах, но все же нашел в себе силы вымолвить:

– Спасибо.

– «Спасибо, сэр», – с усмешкой поправил его Джек. – В армии вас такому не учили, а, господин бывший подполковник?

– Спасибо, – упрямо повторил Дойли, поднял голову, на секунду встретившись глазами с его уверенно–злым, прямым взглядом, и прибавил покорно: – Сэр.

…так он оказался – спустя шесть месяцев блужданий – на корабле Джека Рэдфорда, где порой размышлял, что утопиться в той грязной луже было бы наилучшим для него исходом. Если бы только Мэри – нежный, прекрасный и невыразимо жестокий ангел, одним своим тихим словом разрушивший всю его жизнь – если бы она только знала, если бы хоть на мгновение увидела его таким… Отвела бы она в изумлении свои дивные сапфировые глаза или, наоборот, глядела бы на него, пораженная тем, как низко может пасть отвергнутый человек? Эдвард и сам отлично понимал, насколько отвратителен теперь – даже не красавица–дочь губернатора, но и просто любая женщина, порядочная и воспитанная, не взглянула бы на него без брезгливой жалости. На это была бы способна лишь совсем уж неразборчивая портовая проститутка… или какая-нибудь черноглазая сумасшедшая пиратка, ничем, по сути, не отличающаяся от своей менее удачливой сестры. Разве могла бы нормальная женщина месяцами находиться в этом грязном плавучем клоповнике, полном не привыкших себя сдерживать полупьяных преступников, отбросов общества, ради денег и удовольствий готовых на все – разве могла бы она так спокойно жить и говорить с ними, каждый день ходить по палубе в одной рубашке, да еще и расстегнутой от жары на груди – и сохранять хоть в подобии чистоты свои тело и душу? Эдвард помнил, он сам видел не раз – как она стояла, спокойно подставив солнцу свои и без того медные от загара плечи и руки, зорко вглядываясь в синюю даль неба – и как, завороженные, молча пожирали ее фигуру глазами копошившиеся на палубе бесчисленные матросы…

Он очнулся, когда на палубе было уже темно. Пошарив вокруг себя руками и смутно удивившись отсутствию соседей, со стоном поднялся на ноги: болел каждый мускул, каждая частичка его тела, но разум был достаточно ясен, чтобы сходу вспомнить события последних суток.

– Что за… А где же все? Может, это просто был сон? – пробормотал Дойли, мысленно ужаснувшись собственному хриплому, совершенно разбойничьему голосу.

– Эй! – словно в насмешку над этими рассуждениями, мягко и почти ласково окликнули его. Эрнеста Морено стояла совсем рядом – когда и успела подойти настолько бесшумно? – и протягивала ему обтянутую просмоленной кожей флягу: – Пейте. Все уже ушли, я полагаю.

Вода оказалась какой-то другой – не той, которую запомнил Эдвард, а более свежей и даже сдобренной лимонным соком, от чего сразу же защипало в носу и заныли виски. Обхватив ладонями гудящую, кружившуюся голову, Дойли растерянно огляделся по сторонам:

– Где это мы?

– Мы на острове Меланетто, – Эрнеста повела подбородком, указывая на видневшиеся за противоположным бортом огни на берегу. Тихий с такого расстояния, но, должно быть, крайне назойливый вблизи, ни с чем не сравнимый гул человеческого говора доносился оттуда. – Капитан Джон Рэдфорд, которому он принадлежит, любезно согласился приютить нас и даже дать людей, чтобы мы как можно скорее починили «Попутный ветер». Завтра же начинаем работы.

– Рэдфорд? – Эдвард помотал головой, искренне убежденный в том, что ослышался. Эрнеста невесело усмехнулась:

– Именно так. Идемте, надо что-то придумать насчет ночлега, – схватив за руку, она утянула его за собой к трапу. Внизу встречал их теплом южной ночи, шорохом прибрежных волн о песок, гомоном людских голосов, звоном стали и запахом тысячи разновидностей рома загадочно гостеприимный пиратский остров.

Глава IX. Гнев

Меланетто оказался вовсе не таким крошечным островком, каким ожидал увидеть его Эдвард, наслышанный о мелких пиратских базах и перевалочных пунктах, организовываемых практически везде, где это было возможно – порой с постоянным населением всего в пару десятков человек и состоящих из двух–трех хижин, захудалого неизменного трактирчика да природной гавани, где кое-как могли пришвартоваться один–два суденышка. На Меланетто же, судя по беглому осмотру Дойли, находилось не менее пятисот человек, живших в поселении, больше смахивавшем на небольшой городок – и это не считая пиратов, не относившихся непосредственно к подчиненным старого Рэдфорда, и их семей. Неписаные пиратские законы, как со злорадной усмешкой пояснила Эдварду Эрнеста, предписывали не оставлять в беде собрата по морскому разбою, а властитель Меланетто, очевидно, был человеком, уважающим эти самые законы. Сам он на борту «Попутного ветра», который уже начали латать, так и не появлялся, ограничиваясь передаваемыми через его людей короткими, сухими записками с нужной информацией, поэтому Эдвард уже был готов признать странное совпадение фамилий простой случайностью, когда Эрнеста неожиданно спокойно ответила на его вопрос:

– Да нет, все вы правильно подумали. Мистер Джон – отец нашего Джека.

– А почему же… – Эдвард нахмурился, не зная, как сказать. Быть может, для пиратов подобное отношение к родному сыну – в порядке вещей? С другой стороны, его, Дойли, это совершенно не касается, и… И, в конце концов, ему-то какая разница?!

Заметив его метания, Морено пожала плечами и довольно сухо, с какой-то затаенной злостью заметила:

– У них довольно сложные отношения. Лучше просто не лезьте во все это.

Сама она, все эти дни обедавшая вместе с матросами из общего котла и спавшая прямо на берегу по пять–шесть часов, выглядела на удивление бодро и весело: казалось, девушке нипочем были и труднейшая работа, и не менее тяжелые условия, в которых ей приходилось теперь жить. Особенно разительно этим она отличалась от Рэдфорда, который, хотя и добросовестно выполнял свои обязанности и вполне ответственно подошел к ремонту судна, но в последнее время вел себя более чем странно. И раньше никогда не отрицавший своей любви к крепким напиткам в свободное время, он выходил на палубу с утра уже явно не вполне трезвым и с бутылью в руке – работе и мыслительным его способностям это не мешало, но здорово портило без того далеко не ангельский характер и крайне беспокоило многих членов команды – за исключением Генри, которого Джек не задевал, даже если набирался к вечеру сверх всякой меры, и Макферсона с Эрнестой. Оба они, как видно, знали больше и об этом острове, и, возможно, о прошлом их капитана, связанном с ним – и потому лишь делили между собой обязанности по общению с матросами, увещеванию Джека в те минуты, когда он становился еще раздражительнее обычного, и скорейшему завершению ремонта «Попутного ветра». Пробоины залатали в рекордные сроки, избавились от потрепанной старой оснастки – Морено лично ездила куда-то в город и исхитрилась добыть парусину и канаты по такой цене, что после этого за ней окончательно закрепилось озвученное на радостях Джеком звание дьявола в юбке. В то время как Макферсон с помощью восьми наиболее хорошо знавших такелажное дело матросов шил из доставленного ею материала новые паруса, сама Эрнеста уже вовсю хозяйничала в трюме, приводя в порядок потрепанные отсеки и оставив на Джека только процедуру кренгования – с ней, в общем-то, можно было бы и повременить, но они оба сошлись во мнении, что столь удобным местом и временем пренебрегать не стоит. Рэдфорд целые дни проводил под открытым небом, пил ром, с ненавистью разглядывая расстилавшийся за его спиной городок, орал на тех матросов, что не кидались пулей выполнять его распоряжения, неохотно лишь позволял им короткие перерывы на отдых и еду, в которые сам, прихватив свою порцию, обходил судно и проверял работу остальных.

Толком общаться и ладить с ним в эти дни удавалось только Генри Фоксу: юноша практически не отходил от капитана, тормошил, расспрашивал о чем угодно, лез во все и вся и втягивал в это самого Рэдфорда, казалось, поставив себе целью во чтобы то ни стало обеспечить тому хорошее настроение. Удавалось это ему с переменным успехом, но при нем Джек все–таки немного смягчался, и матросы к исходу недели уже начинали благословлять отзывчивого, ловкого и исполнительного юношу: как и Эрнеста, он с раннего утра был в отличном настроении и ухитрялся сообщать его каждому, с кем сталкивался. Быть может, поэтому Рэдфорд и держал его при себе неотлучно, как талисман, ревниво и недовольно наблюдая за тем, как Генри изредка отлучался, чтобы исполнить какое-то его поручение, помочь кому-либо из матросов или раздать им еду во время перерыва – это тоже входило в обязанности Фокса.

Эрнеста поглядывала на эту его детскую возню немного снисходительно, хотя и с тайной благодарностью. Пока не было возможности покинуть остров, Джека требовалось чем-нибудь отвлечь; а она, лучше всех знавшая своего друга, и без того отлично понимала, что ремонт судна необходимо заканчивать как можно скорее и что по–настоящему успокоиться оба они смогут лишь тогда, когда снова выйдут в открытое море. Именно Эрнеста еще при швартовке настояла на том, чтобы не входить в общую гавань, а обосноваться в маленькой бухте к югу от города – и со своей стороны она, хоть и не столь явно, сознавая, что паника лишь встревожит команду, торопилась покончить со всем не меньше, а может, и больше Джека. За шесть дней, напрягши все силы, удалось вернуть корпусу корабля прежний вид, расставить по местам новые снасти, едва–едва дошитые Макферсоном и его людьми, отскрести киль и днище от огромного количества морских водорослей и раковин, которые ведрами выбрасывались в выгребные ямы, почти полностью закончить ремонт внутренних отсеков – но его при желании можно было закончить и уже в море. Оставалось только просмолить хорошенько корпус, запастись припасами – и можно было снова отправляться в свободное плавание.

И на седьмой день этой лихорадочной работы на «Попутный ветер» неожиданно явился сам капитан Джон Рэдфорд.

Властитель Меланетто был далеко не молод, а по пиратским меркам – и вовсе давно вышел из возраста, когда мог позволить себе вот так, без охраны и лишь со шпагой и парой пистолетов за поясом, являться на чужое судно. Однако, будь Эдвард в тот момент на борту – с утра он был отправлен в город в сопровождении трех человек для закупки провизии – его последние сомнения относительно родства их капитана с этим человеком отпали бы. Они определенно были отцом и сыном – и сходство их казалось тем удивительнее, что проявлялось во всем, что касалось внешности: почти одинаковые черты лица, яркие черные глаза, упрямые складки у губ, накрепко сошедшиеся у переносицы густые темные брови, длинные и непослушные смоляные кудри, заплетенные в ряды длинных кос – Джек обычно перехватывал их шнурком, чтобы не мешали работе, в прошитых же серебряными нитями волосах его отца красовались то тут, то там многочисленные амулеты, слегка позванивавшие при ходьбе. Впрочем, капитан Джон Рэдфорд явно не пренебрегал и вполне земными средствами для собственной защиты: за широкий пояс ярко–алого шелка с золотой тесьмой заткнут был длинноствольный пистолет с костяной рукоятью, выточенной в виде человеческого черепа, а к переброшенной через плечо кожаной портупее крепилась широкая кривая сабля в богато украшенных ножнах. И то, и другое, по слухам, нередко пускалось их обладателем в ход: властитель Меланетто слыл человеком жестоким и опасным, легким на расправу, если только строгие пиратские законы, неукоснительно исполнявшиеся им, не предписывали обратного – и поэтому появление его на палубе «Попутного ветра» мгновенно сказалось на настроении матросов: на верхней палубе остались лишь наиболее стойкие, да и они предпочли сделать вид, что изо всех сил заняты проверкой только-только установленного такелажа. Остальные же, откровенно струхнув, потихоньку утекали в трюм, недобрыми словами поминая счастливчиков, с утра отправленных в город и потому избежавших столь суровой проверки на прочность, или присоединялись к своим товарищам на берегу, как раз заканчивавшим кренгование и покрывавшим днище корабля варившейся тут же в котлах, издававшей ни с чем не сравнимый чудовищный запах смолой. От одного из подобных «храбрецов» капитан Джек и узнал о неожиданном госте.

Генри, отошедший на пару минут, чтобы узнать степень готовности второй партии смолы – первая закончилась, как выразился Джек, до неприличия быстро – пропустил сам момент сего знаменательного события и даже не сразу сообразил, о чем идет речь. Но вдруг ставшее почти серым лицо капитана, когда тот стремительным, обреченным шагом прошел мимо него, казалось, даже не заметив, и направился прямиком к трапу, а также шепотки старых матросов, не понаслышке знавших их зловещего посетителя, сказали Генри больше любых слов.

Джек опередил его всего на десяток шагов – и совершенно не удивился, когда юноша на цыпочках, затаив дыхание, взобрался на палубу следом за ним: казалось, он вообще был не в состоянии чему-то удивляться в этот момент и лишь едва слышно вздохнул, когда Фокс поравнялся с ним и быстро, чуть заметно коснулся локтем. Иной поддержки гордый Джек, вероятно, и не позволил бы никому – даже в столь явно не простой для него ситуации.

Джон Рэдфорд ждал их на капитанском мостике: курил, прислонившись к штурвалу, длинную, затейливо вырезанную из какого-то не известного Генри темного дерева трубку, и его сожженное извечным загаром всякого моряка, а помимо того покрытое густой сетью морщин лицо в сизых, пахучих клубах дыма виделось еще более зловещим – так, что юноша невольно остановился, с опаской припомнив недавний страх своих товарищей и самого Джека. Однако Рэдфорд–младший, похоже, уже совладал со своими чувствами: заметив реакцию своего спутника, он предостерегающе поднял руку, разрешая и приказывая ему остановиться, и один поднялся наверх нарочито неторопливым шагом.

– Скоро ты. Только что сообщили? – голос у капитана Джона оказался низкий и хриплый, но необычайно звучный – хотя он вовсе не стремился говорить громко, Генри показалось, что его вопрос должен быть отлично слышен даже на берегу. – Раньше ты не был столь расторопен.

– Многое изменилось за пятнадцать лет, – в отличие от отца, Джек говорил негромко, и в каждом его слове и движении чудилась некая выжидательная осторожность. Он намеренно встал в трех шагах от своего собеседника и, как и он, облокотился на планшир, но Генри заметил, что левая его рука непроизвольно легла на пряжку пояса, словно в попытке закрыть грудь и ребра от какой-то давящей угрозы. – Зачем ты пришел?

– То же самое я могу спросить и у тебя, – властитель Меланетто выпустил из трубки очередное сизое облачко и до скрипа стиснул ее своими темными, узловатыми пальцами. – Это ведь ты в итоге приплыл ко мне, разве нет?

– Я скорее отправился бы ко дну вместе с кораблем, чем попросил твоей помощи, – глухо вымолвил Джек, не глядя на него, – однако я не вправе требовать того же от команды. Лишь поэтому я рискнул ступить на этот остров. Как только мы закончим работы, то сразу же уйдем, и, клянусь, больше я никогда не обращусь к тебе и ни о чем не попрошу.

– Грустно слышать это, – заметил Рэдфорд–старший, постукивая своей трубкой о поверхность планшира. – Разве так полагается встречать отца сыну после долгой разлуки?

– Ты сам уничтожил все, что делало нас когда-то отцом и сыном. Убил собственными руками, – голос Джека стал еще тише, превратившись в едва различимый шепот. – Ты знаешь, что я не хотел этого и что это был твой выбор, а не мой. Если ты пришел сюда за чем-то определенным, то бери это и уходи. Если лишь ради этого бессмысленного разговора – прости, я не намерен и дальше его вести.

– Я действительно пришел поговорить, но не здесь, Джек, – в голосе Джона Рэдфорда неожиданно послышалась какая-то завораживающе–опасная нотка – та, что проскальзывает иногда в шипении змеи, набрасывающейся на свою добычу. В сочетании с внезапно появившейся вместе с ней в его тоне мягкостью она прозвучала настолько жутко, что с тревогой прислушивавшийся к их разговору Генри невольно вздрогнул и зябко повел плечами, словно ему неожиданно стало холодно в удушливый жаркий полдень. Оставалось лишь догадываться, каково было Джеку – ему, которому были адресованы эти слова, стоявшему куда ближе к этому страшному человеку – и вынужденному с ним говорить…

– Спустись вместе со мной в город. Обещаю, никто не причинит тебе вреда на берегу, а затем я сразу же отпущу тебя обратно.

– Я никуда с тобой не пойду, говори здесь, – Джек заметно побледнел, но все еще старался сохранить лицо. Капитан Джон едва заметно усмехнулся – меж его сухих и тонких губ мелькнули удивительно белые, ровные и острые зубы:

– Поверь, сынок, лучше тебе не отказываться от моего предложения.

– Давай, – с каким-то злым вызовом обреченного внезапно перебил его Джек. – Давай, зови своих головорезов. Пусть весь твой остров знает, что ты силой заставил меня покинуть мой корабль – еще одна подобная история ничуть не повредит твоей репутации – но своей волей я никуда с тобой не пойду! – он отступил еще на шаг в сторону и стиснул побелевшими пальцами эфес сабли за поясом. Генри мгновенно оказался за его левым плечом, прикрывая спину – он был без оружия и теперь проклинал себя за то, что забыл его на берегу, но времени размышлять уже не было.

– Вам лучше уйти, – сухо, почти без намека на вежливость проговорил он, осторожно обхватывая Джека со спины за пояс – тот удивленно покосился на него через плечо, но не стал одергивать за столь недопустимую вольность.

– А ты еще кто такой? – больше с раздражением, нежели с негодованием перевел на него взгляд властитель Меланетто. Глаза у него были такие же, как у сына – яркие, темные и живые – вот только Джек никогда не умел смотреть так, чтобы мороз продирал по коже от одного короткого взмаха ресниц, а желание прыгнуть за борт казалось вполне реальной и достойной альтернативой дальнейшему диалогу… Генри вздрогнул и покрепче обнял Джека.

– Это вы кто такой? – стиснув зубы, выдохнул он, наконец. Теперь оба – и отец, и сын – глядели на него с нескрываемым удивлением.

– Генри, не лез бы ты в это дело, – негромко предупредил Джек, но юноша упрямо мотнул головой:

– Нет уж, вмешаюсь! Как и любой член этой команды, – преодолев дрожь, он взглянул в глаза капитану Джону. – Я слышал, что многие боятся вас, и это так. Но вы угрожали нашему капитану!

– Я его отец! – голос Рэдфорда–старшего мгновенно возрос до громового рыка. Генри замер на секунду, прислушиваясь к отрывистому, тяжелому дыханию Джека рядом с собственным телом – и выдохнул, широко расправив плечи:

– Какой же вы ему отец после того, что вы сделали?!

Мгновение на палубе царило абсолютное молчание – капитан Джон сверлил его своим жутким, непроницаемым взглядом – и затем абсолютно безо всякого перехода рванул с пояса клинок.

– Не смей!.. – повис между ними отчаянный крик Джека; послышался оглушительный лязг стали о сталь, и сабля капитана Джона зазвенела о доски под их ногами. Властитель Меланетто сразу же отступил и вскинул вынутый из–за пояса пистолет. Джек заслонил собой Генри.

– Если ты это сделаешь, – срывающимся голосом проговорил он, тяжело дыша, – то пожалеешь, что не убил и меня вместе с ним.

Капитан Джон страшно оскалился, но замер, так и не спустив курок. Какое-то время он и его сын молча стояли, глядя друг на друга – и затем властитель Меланетто опустил свой пистолет.

– Поскорее заканчивай все, что тебе нужно – и убирайся вон с моего острова, – хрипло выговорил он, засовывая оружие обратно в кобуру, спустился с мостика и, тяжело ступая, побрел к трапу. Лишь когда его высокая сутулая фигура исчезла за фальшбортом, Генри осмелился взглянуть на лицо Джека: бледное, искаженное гримасой не то ужаса, не то ярости – и оно стало еще страшнее, когда капитан сам поднял на него горящие мрачным огнем глаза.

– Джек, я…– начал было юноша, но понял, что говорить что-то уже бессмысленно.

– Позже, Генри, – негромко и оттого еще более жутко ответил Рэдфорд, в этот момент как никогда похожий на своего отца. Трясущейся рукой он убрал саблю обратно в ножны, хватаясь за поручни, с трудом спустился с мостика – и, словно жаждущий крови зверь, почти бегом бросился в трюм.

Эрнеста нашлась на самом нижнем уровне, очищенном от балласта и груза, где под ее руководством матросы меняли пробитые приснопамятными мачтами доски перегородок между отсеками.

– Смолу уже приготовили? У нас почти все закончено, – успела бодро сообщить она, прежде чем Рэдфорд, невнятно прорычав что-то, схватил ее за руку и потащил за собой в соседний, пустой отсек.

– Джек! – слабо вскрикнул Фокс за его спиной. Рэдфорд с силой грянул дверью у него перед носом:

– Не сейчас, Генри!.. – Хлипкая щеколда не желала становиться на место, и он просто подпер дверь спиной, перегородив выход. Впрочем, Эрнеста и не пыталась вырываться; скрестив руки на груди, она молча и выжидательно посмотрела на Рэдфорда, дожидаясь объяснений происходящему, и лишь где-то в глубине ее темных глаз виднелся тревожный огонек.

– Ты, – наконец снова обретя дар речи, хрипло выдохнул капитан. Ясности не прибавилось, и Морено нахмурилась:

– Я – что? Я не понимаю, Джек.

– Ты ему сказала, – в голосе Рэдфорда отчетливо прозвучала угроза. Эрнеста отступила на шаг назад и обхватила себя руками за плечи. Первый приступ уже знакомого ужаса: сейчас снова схватят, поволокут прочь! – ей удалось подавить, но, должно быть, что-то все же отразилось на ее лице – то, что еще больше убедило капитана в его правоте.

– Зачем? Зачем ты это сделала? На что ты рассчитывала – поссорить меня с ним? Что за игру ты затеяла?!

– Джек, говорю же тебе, я не понимаю, о чем речь! – преодолев свой невольный испуг, Морено шагнула к нему и обхватила за плечи. – Что произошло? Я слышала, что твой отец приходил…

Рэдфорд изменился в лице еще больше:

– Именно.

– Хорошо. Хорошо – нет, я не смеюсь, то, что он приходил – это просто замечательно! – Эрнеста раздраженно заложила за уши мешающие пряди волос и глубоко вдохнула, пытаясь прийти в себя. – И в чем же проблема?

– Проблема в том, что ты не умеешь держать свой язык за зубами! – рявкнул Рэдфорд. – Это ведь ты сказала Генри о моем отце?

– О том, что он – твой отец? Да, я сказала, но он бы и так обо всем узнал, да и… – договорить Эрнеста не успела: Джек, с силой ухватив ее за плечи, толкнул, вдавив в переборку собственным телом – девушка ахнула, с размаху довольно–таки крепко приложившись правым виском и скулой о грубо обработанные доски – однако Рэдфорд, мгновенно вцепившись в занозистое дерево по обе стороны от нее, похоже, даже не обратил внимания на боль от сразу же принявшегося забиваться под ногти щепочного крошева.

– Что еще ты ему сказала, говори?! Говори, отвечай – что ты успела разболтать?.. Будь проклят тот день, когда я вообще взял тебя на борт! Надо было послушать Моргана… Отвечай, я сказал!..

– Вот и послушал бы Моргана, какого черта тебе от меня-то надо? – зло выдохнула Эрнеста; стоило ей кое-как вывернуться из стальных рук Рэдфорда, как ее острый локоть тут же пришелся ему точно под край ребер. Путь к двери, в которую по–прежнему кто-то отчаянно колотился, все еще был отрезан, но теперь Морено, по крайней мере, смогла отступить на пару шагов назад и, привалившись спиной к противоположной перегородке, перевести дыхание.

– Ты совсем сдурел с этим мальчишкой, – несколько подрагивающей рукой пытаясь убрать от лица растрепавшиеся во время этой короткой перепалки волосы, проговорила наконец она. – Что он тебе наплел, что ты уже на меня кидаешься?

– Наплел? – каким-то странным тоном переспросил Рэдфорд, так же тяжело дыша и держась за ушибленный бок. Черные глаза смотрели, как два огромных, обросших толстой ледяной коркой озера на исходе неведомой, сказочной почти долгой северной ночи – той, что, по рассказам некоторых моряков, бывает по пять и шесть месяцев в году. Эрнеста, выросшая на солнечном побережье Карибского моря, к подобным байкам относилась несколько свысока – однако именно в эту самую минуту она была готова поверить в каждую из них.

– О том, что случилось на Тортуге пятнадцать лет назад, знают многие, – тихим, угрожающе спокойным голосом заговорил Рэдфорд, снова надвигаясь на нее. – Однако в моей команде такой был только один…

– А ты вот так и поверил, да? – любому, кто взглянул бы в этот момент на Эрнесту, сложно было бы сказать, чего было больше в ее лице: обиды, боли или сожаления. – Сразу же, не задумываясь, поверил, что я могу выложить все твои грязные секреты за кружкой рома и после этого спокойно спать? Если ты такого мнения обо мне, то почему вообще допустил, чтобы я осталась в твоей команде?..

– Я сделал это только ради того, чтобы вернуть долг твоей семье и тебе самой! – яростно выкрикнул Джек ей в лицо, стискивая кулаки. – Теперь этот долг уплачен.

– Если бы ты хоть чуть–чуть знал моих родителей и меня, то понял бы, что на тебе нет и никогда не было никакого долга! А если бы еще хоть немного доверял мне…

– Убирайся, – внезапно хрипло, тяжело бросил Рэдфорд – Морено смолкла, как громом пораженная, изумленно глядя на него:

– Неужели ты…

– Исчезни немедленно, я сказал! Убирайся прочь с моих глаз, – тяжело дыша, он отвернулся к стене и продолжил все так же резко, зло, словно выдергивая ржавые гвозди: – Довольно с меня терпеть твои выходки! Если еще раз ты попробуешь открыть свой рот… – девушка молчала, все так же не сводя с него почти болезненно пристального взгляда, и рассеянно теребила на груди надорванную у ворота рубашку. Снаружи снова заколотили в дверь – громко и ожесточенно.

– Как скажете, капитан, – особо выделив тоном последнее слово, выдохнула наконец Эрнеста. Даже не поднеся руку к разбитой скуле, она гордо вздернула подбородок, прошла мимо не успевшего опомниться Рэдфорда, распахнула дверь и все с тем же достоинством направилась к лестнице, не обращая никакого внимания на едва успевавших расступиться перед ней пиратов.

– Мэм, вы… Джек! Джек, что ты сделал?.. – уже издалека донесся до нее, как всегда, звонкий голос Генри, но Эрнеста все равно упрямо не остановилась и лишь, слегка скривившись, коснулась ушибленной щеки. На кончиках пальцев остался чуть заметный кровяной след.

В собственной каюте она задержалась всего на пару минут, чтобы кинуть в заплечную сумку немногочисленные пожитки и уже обращенную в деньги часть своей доли добычи. Подумав, свернула все карты и бумаги в рулон и перетянула шнурком – была мысль просто сжечь их, хоть так отыграться на Джеке за пережитое унижение… но это было бы уже слишком мелочно. Забросив на плечо сумку, она заперла дверь на ключ и вышла.

– Синьора! Синьора, вы куда-то уходите? – тоненький, умоляющий голосок Карлито ей очень хотелось проигнорировать, но отчего-то не удалось. Мальчишка, забежав сбоку, прижался к ней, пачкая липкими, вымазанными в смоле руками только-только выстиранную ткань штанов, и Эрнеста неожиданно даже для самой себя обняла его в ответ, похлопала по спине:

– Мистер Дойли и Генри присмотрят за тобой. Помни, если что – сразу иди к ним!

– Синьора, но почему? Это капитан Джек вас отправил? Что-то не в порядке, раз вы потребовались в городе?

– Не в порядке… – рассеянно повторила девушка. – Да, именно так.

– Это из–за работ? Мы не можем уже отплывать? Капитан теперь такой злой стал – раньше он никогда таким не был. Вчера даже на мистера Моргана накричал, я сам слышал, – поспешно принялся делиться, похоже, пораженный до глубины души мальчишка. – Он теперь только Генри слушает. Слава Богу, что привел его в нашу команду! А все–таки, мне кажется, лучше нам отчаливать поскорее. Вы ведь разберетесь со всем там, в городе?

Эрнеста потрепала его по лохматой макушке и улыбнулась – снисходительно, но к этой снисходительности примешивалось еще какое-то странное выражение:

– Конечно. Уж что-нибудь придумаю, не впервой. И… эй, ты чего? – мальчишка снова прижался к ней, с трудом подавляя инстинктивную дрожь: с противоположного конца кубрика прямо им навстречу шагал рулевой Морган. Должно быть, он уже знал о разжаловании Эрнесты, поскольку при виде нее на его широком, грубом лице появилась угрожающая усмешка. Когда же он заметил возле нее и мгновенно сжавшегося мальчика, даже привычная и ожидаемая злость на мгновение растворилась в его глазах в откровенном, ничем не прикрытом предвкушении собственного торжества.

Карлито побелел еще больше, и Морено свободной рукой обхватила мальчишку за плечи и подтянула поближе к себе:

– Ну-ка, идем со мной, – тихо, чуть заметно подрагивающим голосом потребовала она, осторожно берясь за рукоять висевшей на поясе шпаги – благо, свисающая с плеча тяжелая сумка позволяла сделать этот жест почти незаметно.

– Синьора, – тоже чуть слышно отозвался Карлито, – синьора, он смотрит…

– Вот и пусть его смотрит. А ты помалкивай и шагай быстрее.

– Синьора…

– Что ты заладил – синьора, синьора! Думаешь, страшнее мистера Моргана никого на свете нет? – после небольшой заминки Карлито кивнул, и Эрнеста, не сдержавшись, негромко, нервно засмеялась: – Вот и зря.

До рулевого оставался всего какой-нибудь десяток шагов, когда она неожиданно спокойно и уверенно свернула в какой-то отсек по правому борту и, как только она и Карлито оказались внутри, быстро задвинула в засов язычок щеколды.

– Отлично, – пробормотала она, сбрасывая с плеч сумку и похлопывая ладонью по доскам с противоположной входу стороны отсека. – Ага, вот оно! Помоги-ка, – к изумлению Карлито, вместо сплошной стены его взору предстало прикрытое тщательно притертой и просмоленной крышкой отверстие в борту.

– Похоже, раньше здесь был верхний опердек – уж не знаю, зачем потребовалось его сносить и устраивать дополнительные грузовые отсеки, если на корме и так полно места, – подбирая с пола сумку, сообщила Морено. – Лезь следом за мной, парень. Сможешь?

Расстояние между бывшим орудийным портом и нижней частью фальшборта, той, где можно было уже просунуть руку в шпигатное отверстие, составляла всего около пяти футов – даже невысокой Морено преодолеть это препятствие оказалось не сложно. Карлито вскарабкался следом за ней, ловко перебрался через планшир и сразу же заозирался вокруг с тревогой: на верхней палубе почти не было народу.

– Теперь иди вон к той группе матросов, что на баке стоят, – все так же крепко прижимая к себе мальчишку и через его плечо оглядываясь по сторонам, распорядилась Эрнеста. – Скажи, что тебе очень хочется чем-нибудь им помочь. Дел у них невпроворот, тебе будут только рады. А ближе к вечеру, – она вложила в его теплую, уже по–взрослому покрытую мозолями ладошку ключ, – сходи к капитану и отдай ему это.

– А как же вы? А мистер Морган?.. – во все глаза таращась на нее, еле слышно проговорил, похоже, наконец до конца понявший Карлито. Девушка хлопнула его по плечу:

– Это уж моя забота. Ну, прощай, парень! – Мальчишка шатнулся в сторону, обернулся на ходу, глядя на нее полными слез глазами, открыл было рот, желая что-то сказать, но вздрогнул, заметив враз ставшее жестким и холодным лицо своей спасительницы, поник, втянул голову в плечи и послушно побрел на бак. Эрнеста обернулась: Морган еще не выбрался из трюма – из люка высовывались лишь его плечи и голова – но смотрел он как-то странно и скорее удивленно, нежели гневно. В другое время Морено, быть может, даже посмеялась бы над всей этой, в сущности, забавной ситуацией – но теперь она лишь горько, невесело оскалилась, поудобнее передвинула натиравший плечо ремень сумки и, не оглядываясь, спустилась вниз по трапу.

Берег встретил ее ослепительно белым теплым песком, приятно согревавшим ступни сквозь тонкие подметки сапог. Эрнеста, скрипнув зубами, переступила с ноги на ногу, снова, снова – идти было непривычно тяжело, словно к щиколоткам прицепили по тяжелому чугунному ядру. Полуденное солнце жгло глаза до слез, веселый будничный гомон снующих вокруг моряков забивался в уши, оглушая, пронизывал до самого мозга. Кое-как Морено доплелась до пристани, уронила сумку наземь, зачерпнула ладонями морской воды и уткнулась в них лбом, пытаясь прийти в себя. Кажется, кто-то окликнул ее, и девушка опомнилась – отняла руки от лица, встряхнулась, проморгавшись, скривившись, когда соленые капли попали на ссадину, оглянулась, пытаясь разглядеть источник звука – и остановилась, с трудом веря своим глазам. Хотя, впрочем, в происходящем вовсе не было ничего удивительного – не будь оно именно здесь и сейчас…

Навстречу ей шел Эдвард Дойли – трезвой, уверенной походкой, хотя она и опасалась, отправляя его в город, что придется потом как-то прятать от команды своего пьяного в хлам помощника – не донесли бы капитану… Шел, словно спину ему не оттягивал приличных размеров куль с какой-то шуршащей крупой, хотя следовавшие за ним матросы вовсю матерились на тяжесть несомых покупок. Словно у него – в этом солнечном, светлом утре – все было еще хорошо.

– Сеньорита! – издалека крикнул он – Эрнеста невольно дернулась, только теперь проклиная себя за то, что не потратила хотя бы минуту на обработку ссадины – кровь уже наверняка размазалась по всей щеке… Впрочем, деваться ей все равно было некуда – если не внушительный след на скуле, то увесистую дорожную сумку в руках спрятать было никак.

– Рада, что вы вернулись не с пустыми руками. Прощайте, мистер Дойли, – сухо промолвила она, твердо решив свести этот неприятный разговор к минимуму. Эдвард растерянно посмотрел на нее, положил на песок тяжелый куль, машинально пожал протянутую руку, замер, уперевшись взглядом в ее щеку – как все мужчины, не слишком внимательный к чужой внешности, он лишь теперь заметил явный след удара и сразу же почувствовал, как кровь бросилась ему в лицо:

– Что произошло?

– Вы ведь не думали, что я останусь на этом корыте навсегда? Нам просто было по пути какое-то время, – равнодушно ответила Эрнеста, снова забросила сумку на плечо и развернулась, желая пройти мимо нее, но Эдвард внезапно выбросил вперед руку и ухватил ее за локоть. Девушка дернулась, желая высвободиться; глаза ее зло и недоверчиво сверкнули:

– Так бывает, мистер Дойли! Смиритесь.

– Вы не ответили на мой вопрос, – по–прежнему держа ее за руку, отчеканил Эдвард. – Что произошло и кто вас ударил?

– Меня никто не бил! – Морено наконец вырвалась из его хватки, но уходить больше не спешила: теперь уже злость подстегивала ее. – Это всего лишь случайность. А уходить я собралась уже довольно давно.

– Это все ваш Рэдфорд, да? – задыхаясь, с трудом выговорил Дойли. На лице его появилось выражение мрачной убежденности. – Тот мальчишка все–таки настроил его против вас?

– Нет! Генри тут совершенно ни при чем, – яростно перебила его Эрнеста. – Не собираюсь больше это слушать. Прощайте!

– Ладно, – Эдвард помрачнел еще больше, но голос его зазвучал решительно. – Я иду с вами.

– Это еще с чего? – Морено рывком отстранилась от него и скрестила руки на груди. – Вас никто не отпускал. И Джек…

– А мне и не требуется его разрешение, – отрезал Эдвард. Впервые за долгое время он был полностью уверен в том, что делает все правильно. – Я прямо сейчас уведомлю его и вернусь к вам.

– Ну уж нет. Этому не бывать! – резко отвернувшись от него, Эрнеста стремительным шагом направилась прочь от корабля; однако Эдвард сразу же снова оказался рядом с ней и преградил путь:

– Стойте, стойте! Что вы делаете?

– Оставьте меня в покое, – сквозь зубы процедила Морено, с нескрываемой яростью глядя на него – но мужчина даже не шелохнулся:

– Одинокой женщине совершенно точно нечего делать в таком месте. Даже я это понимаю! То, что сделал этот мерзавец – на его совести, но я не собираюсь следовать его примеру. Мы вполне сможем найти здесь работу и…

– Вы забываетесь, мистер Дойли, – опасно сверкнула глазами Эрнеста. Голос ее стал чуть тише, но отчего-то это вовсе не выглядело как выражение согласия. – Уж не решили ли вы, что мне требуется ваша помощь? Или, – ее тон стал насмешливо–ядовитым, – в своем внезапном великодушии вы не смогли сообразить, что у меня одной шансы найти место на каком-либо судне значительно выше, нежели в вашей компании?

Оскорбление, тем более жестокое, что, откровенно говоря, заслуженное, достигло своей цели: Эдвард отшатнулся от нее, как ужаленный, запоздало вскинув настолько растерянный и удивленный взгляд, что на мгновение Морено ощутила непривычный укол совести – но лишь на мгновение:

– Я не ваша прелестная невеста–дворяночка, о которой вы лепетали неделю назад – да, да, когда валялись на палубе, не имея сил сделать глоток воды, не припоминаете? – и так трогательно при этом твердили, что она – лучшее, что было в вашей никчемной жизни… Может, она умела говорить так, что никто не обижался – вы-то даже теперь зла на нее не держите – вот только я так не умею, а учиться уже поздно. Поэтому скажу по–простому: оставьте эти глупости и возвращайтесь на судно. Вам ведь не больно-то и хочется мне помогать теперь, после того, что я сказала, верно? – склонив голову набок, она, как всегда, странно блеснула темными глазами – с такого положения кровь на щеке было почти не заметно – едва заметно пожала плечами, дрогнул по–прежнему гордо вскинутый подбородок – и в следующее мгновение уже растворилась в толпе портовых работников, полупьяных моряков и еще Бог весть какого сброда с легкостью, на которую способны лишь женщины и пираты. Или женщины–пираты, затравленно осклабившись, подумал Эдвард, с размаху забрасывая на плечо забытый было груз и широким шагом, не чувствуя тяжести, направляясь к темневшему впереди массиву «Попутного ветра».

На борту все было буднично и просто: копошились на баке, сматывая в бухты бесконечные канаты, срывая голос, орал боцман Макферсон на проверявших бегучий такелаж матросов, сквозь тонкие переборки доносились грязные ругательства опять чем-то недовольного Моргана… Словно никогда и не было на «Попутном ветре» тоненькой фигурки настырной и въедливой «мисс штурман», словно не звучал ее звонкий, с едва уловимой болезненной хрипотцой голос, объясняющий, что и где сделано неверно, требующий чего-либо для команды, спрашивающий, кому и чем можно помочь; словно у этого грязного, сотню раз латанного, видавшего виды корабля, по какому-то недоразумению ставшего им всем каким–никаким, но домом, неожиданно отняли душу, обнажив всю неприглядность и уродство этого места. Словно исчезла единственная крупица странной, чужеродной, не всегда понятной ему, но – красоты, удивительной гармонии, мирившей его со всем ненавистным прежде пиратским миром, с их порой дикими, а порой и вполне объяснимыми обычаями, с их диковинным непокорным нравом. Нравом, что позволял оказаться на улице без гроша в кармане, ночевать Бог знает в каких трущобах и трудиться за крохи, каждый день рискуя оказаться на виселице – но не стерпеть, стиснув зубы, нанесенного оскорбления, не протянуть руку, выклянчивая милостыню – пока руки и ноги на месте, работа найдется, а разменивать на нее собственную душу и гордость никак нельзя!

Ей, так спокойно, хладнокровно даже, наверняка без единого слова возражения оставившей позади все, что было смыслом ее существования в последние два месяца – ей, должно быть, никогда не по силам было бы понять, как он мог пойти в матросы к едва не повешенному им и страстно ненавидящему его пирату, а затем так долго сносить оскорбления и издевательства его людей… Быть может, и они потому и насмехались над ним, что тоже не могли этого понять? Эдвард стиснул зубы и глухо, еле слышно застонал.

Вот сейчас он придет к Рэдфорду, отчитается перед ним, что необходимая провизия доставлена, сменится – и что дальше? Пойдет в трюм, если удастся, снова встанет на корточки и прильнет к своему любимому бочонку – потому что теперь некому будет останавливать его и кричать, захлебываясь собственной жгучей болью, требовать от него бороться, работать, понимать что-то новое, жить… Даже если сегодня он упьется до смерти в том трюме – никому до этого и дела не будет.

– Эй, мистер Дойли! Вы куда это собрались? – рыжий ирландец Айк, несший бочонки с солониной, озадаченно глядел на него из–под кособокого лестничного пролета; за его плечом в глубине трюма виднелась широкая сутулая спина Моргана, и Эдвард, словно очнувшись, скинул с себя тяжелый куль:

– К черту все это. Я увольняюсь.

– Вы… Эй! Эй, вы чего? Да вы… А что же мы капитану-то скажем? – заполошно донеслось уже откуда-то с лестницы, но Дойли лишь усмехнулся и бросил, не оборачиваясь:

– Скажи капитану, чтобы или возвращал сеньориту Морено, или катился к этому вашему… к морскому дьяволу. С его-то штурманскими навыками все равно примерно так оно и выйдет.

На пристани, разумеется, Эрнесты уже не было – да и искать ее в такой толпе казалось совершенно бессмысленным занятием. К тому, Эдвард даже не представлял, куда она могла пойти. К Рэдфорду–старшему? Едва ли – из ее случайных обмолвок выходило, что у них были не слишком доброжелательные отношения. К капитану другой команды? К какому именно? Может быть, здесь, на Меланетто, случайно оказался кто-то из старых знакомых ее отца или ее самой – но как она, почти не покидавшая «Попутный ветер», могла об этом узнать?

В отчаянии после почти двух часов бесплодных поисков Эдвард забрел в какой-то мелкий трактирчик. Имевшихся при нем денег – не столь больших, он и вовсе ушел бы без гроша в кармане с судна, если бы не обнаружил в карманах забытую сдачу с выделенных на закупку провизии средств. Этого могло хватить на одну–две недели умеренного существования, но почему-то вопрос заработка теперь совершенно не заботил Эдварда. Требовалось найти Эрнесту – а уж дальше они вдвоем поразмыслят, как им быть дальше.

Ром в поданной кружке мерзко горчил, должно быть, изрядно разбавленный какой-то дрянью – да так, что Эдвард, сделав глоток, невольно скривился, прикрыв сверху ладонью кружку. Поднял глаза, впервые взглянув на уже начинавшую заполняться посетителями комнатушку, исполнявшую роль столовой – и ахнул, сообразив: ну конечно же! На Меланетто было множество трактирчиков, таверен и кабаков, но все они находились примерно в одном месте, вблизи порта, и по вечерам все моряки, и местные, и приезжие, набивались в них, желая после тяжелого дня пропустить глоток–другой или вовсе хорошенько отметить свое возвращение на сушу. Если Эрнеста и рассчитывала найти где-нибудь новую команду, то начать свои поиски она должна была именно с одного из этих заведений.

Эдвард выбежал из трактира, едва успев заплатить за ром: на улице уже начинало смеркаться. Надо было спешить.

***

Капитан Джек Рэдфорд чувствовал себя по меньшей мере странно. С тех пор, как один из матросов, утром посланных на берег, сообщил, что подштурман Эдвард Дойли неожиданно уволился следом за исчезнувшей Бог весть куда Эрнестой, велев передать ему, Джеку, нечто невразумительное и крайне оскорбительное – настолько, что его посланник даже не решился произнести это вслух – с тех пор прошло уже более часа, а он все еще не мог до конца осознать происходящее.

Быть может, теперь, когда первая волна гнева немного спала и ему удалось поразмыслить обо всем трезво, он даже начал сожалеть о случившемся. Конечно, на Меланетто всегда было предостаточно пиратских команд, любая из которых с удовольствием приняла бы на борт Эрнесту, стоило ей назвать свое имя, да и для Эдварда, изрядно окрепшего за эти два месяца, с его полными шестью футами роста и сносными навыками морского дела, нашлась бы работа. Дело было вовсе не в том, что эти двое ушли – а в том, как это произошло.

Что-то было не так – и притом настолько, что Джек невольно снова и снова задавал себе вопрос: неужели он что-то упустил? Несомненно, Эрнеста могла наговорить лишнего – после пятнадцати лет разлуки Рэдфорд вообще откровенно не понимал временами, что за чертовщина творится в ее хорошенькой черноволосой головке – и столь же несомненно было, что без ее постоянной поддержки Эдварду Дойли, ее не в меру ловкому протеже, каким-то чудесным для его нынешнего состояния способом окрутившему, очевидно, слишком влюбчивую Морено и получившему звание подштурмана, задерживаться на судне было не с руки. И все же… все же… не мог тот высокомерный офицер, смотревший на всех вокруг, словно на навоз под собственными начищенными сапогами, и сохранивший эту отвратительную манеру даже тогда, когда от него самого за версту разило ромом и потом, а воняющая помоями жижа стекала с его лохмотьев – не мог он уйти вот так просто! Слишком цеплялся за зыбкое подобие хоть какой-то стабильности – как и все подобные ему, заносчивые, трусливые сухопутные крысы, которых Джек повидал на своем веку предостаточно. И Эрнеста… Конечно, она могла рассказать обо всем Генри даже просто так, не сочтя необходимым молчать о том, о чем в свое время судачили по всему Карибскому побережью – или, напротив, намеренно выставила перед впечатлительным и доверчивым юношей все в самом неприглядном свете. Быть может, хотела спровоцировать его на нечто, подобное сегодняшней выходке и наверняка стоившее бы ему головы без его, Джека, заступничества. Или даже проще – донести до старого знакомого, что пора заканчивать с его маленькой слабостью, которой, по ее же собственному мнению, наверняка не места на пиратском корабле…

Они говорили об этом всего раз или два, потому что Джек терпеть не мог подобных обсуждений, и было это еще тогда, когда Морено только-только стала штурманом, но уже в тот момент она вполне серьезно спрашивала его, долго ли еще он намерен держать мальчишку Фокса при себе. Быть может, она узнала… Эрнеста всегда была слишком умна, чтобы удовлетвориться обычным объяснением… но это даже для нее было бы слишком – черт, черт!..

Торопливый, негромкий стук в дверь застал его врасплох: Джек едва успел выпрямиться за столом, на который улегся было грудью в приступе отчаяния, как на пороге возник Генри – бледный, взъерошенный и серьезный.

–Ты чего? – с непривычки удивился капитан. Юноша молчал, переводя дыхание, тревожно и взволнованно глядя на него огромными черными глазами – ни дать ни взять, молодой жеребенок–стригунок, впервые выпущенный в чистое поле. – Я тебя напугал? – догадался наконец Джек, сам подошел ближе, желая похлопать по плечу, приободрить – но в последним момент, нахмурившись, опустил уже протянутую руку.

– Эрнеста ушла, потому что сама так решила. Я ее не выгонял, – сухо, отрывисто проговорил он, сам не зная, перед кем ему больше хотелось бы оправдаться: перед этим юношей или собственной совестью. – Ты тоже ни в чем не виноват

– Она мне не говорила, – сглотнув, наконец хрипло вымолвил Генри. Вздрогнул, умолкнув, но тотчас глубоко вдохнул и начал заново, умоляюще глядя на Рэдфорда: – Я сначала не понял, почему вы поссорились – я не думал, что из–за меня – но когда я узнал, что мистер Дойли тоже ушел… Она не рассказывала мне о твоем прошлом и о твоем отце тоже, Джек, Богом клянусь!

– Генри, – Рэдфорд все же мягко приобнял его за плечи, с трудом давя в себе порыв восхищения – в последние лет десять подобное бескорыстие казалось ему все более и более удивительной вещью, – Генри, я знаю, что ты славный парень и хороший товарищ, но ведь я тоже не совсем дурак. От кого же ты мог узнать обо всем, если не от Эрнесты?

– От тебя, – хрипло выпалил Генри, сжавшись еще больше. Должно быть, лицо Джека при этих словах выразило нечто большее, нежели простое удивление, потому что, взглянув на него, юноша торопливо принялся объяснять: – Помнишь, как я оставался ночевать в твоей каюте после того, как меня смыло за борт во время шторма? Должно быть, тебе тогда приснился кошмар – я… я слышал, как ты говорил о своем отце во сне… а потом увидел шрамы и все понял, – почти шепотом закончил он. Рэдфорд молча выпустил его из объятий, шатнулся было в сторону; опомнился, обеими руками сжал голову, глянул серьезно, испытующе:

– Не врешь? Да нет, нет, я верю… верю, это я так, – слабо заверил он открывшего было рот Генри, пересек каюту, вытащил припрятанную между стеной и платяным шкафом объемистую бутыль и сделал два жадных глотка.

– Ну ты и дал маху, дружок, – хрипловато вздохнул он, потирая лоб. – Выпьешь?

– Джек, – с неподдельной мольбой в голосе заговорил Генри, подходя ближе и в запале побелевшими от напряжения пальцами хватаясь за край стола, – Джек, мисс Эрнеста ни в чем не была виновата. Я тогда же спрашивал ее о тебе – прости, я не должен был так делать, но я правда очень испугался за тебя! – однако мисс Эрнеста, напротив, сказала, что не будет распускать о тебе сплетни. Что ты ее друг и что лучше бы мне забыть то, что я слышал. Я пытался – я правда пытался… но я не смог, Джек! Когда я увидел, как он говорил с тобой… как он только смел… – Генри задохнулся и смолк, почти до боли зажимая себе рот ладонью – видно, боялся сгоряча наговорить лишнего. Джек решительно выбрался из–за стола и обнял юношу – быстро, без колебаний и с какой-то не слишком свойственной ему в обычные дни горячностью.

– Спасибо, – глухо выговорил он наконец, пытаясь отдышаться. – Спасибо, что не забыл. Это было… здорово.

– Верни ее, Джек. Если хочешь, накажи меня, но верни ее, – чуть слышно отозвался Генри. Рэдфорд усмехнулся без тени веселья:

– Знать бы еще, где она. Я скажу Макферсону, чтобы послал людей в город, но вряд ли она этого не предусмотрела. И Эрнеста ведь всегда была умная, как сам дьявол, она не станет на каждом углу кричать о том, как ее зовут.

– Тогда надо найти мистера Дойли, а он приведет нас к ней, – неожиданно предложил повеселевший Генри. Джек усмехнулся и, развернув за плечи, легонько подтолкнул его к двери:

– Зови Макферсона!

Однако старый боцман, казалось, вовсе не нуждался в распоряжениях капитана: выслушав нарочито сухо и небрежно отданный приказ, он перегнулся через стол и принялся доверительно докладывать:

– Джек, людей-то я, если по правде, уже отправил, да только лучше бы и нам самим поторапливаться, если хотим снова увидеть мисс Эрнесту. Я слыхал, что к мистеру Рэдфорду пару дней назад приехал гость – очень уважаемый человек, капитан с пятью кораблями – и еще, говорят, в прошлом месяце он лично разоблачил и казнил двоих предателей, его бывших друзей…

– А имя? Имя есть у этого доблестного капитана? – черные глаза Джека недобро заблестели, и сам он внезапно показался похож на приготовившуюся к прыжку пантеру. Макферсон положил локти на стол:

– Имя есть. На нашу беду, то самое.

– Вот как. Ясно, – рассеянно пробормотал Джек, побарабанил пальцами по заваленному бумагами столу и осведомился: – Сколько толковых ребят сейчас борту?

– Толковых-то? Ну у вас, кэп, и задачки, – почесал в затылке Макферсон. – Ну, положим, если учесть тех, кого можно снять с работ…

– Черт с ними, с работами, – мгновенно заверил его Джек. Старый боцман повеселел:

– Тогда, думаю, человек сорок наберется, не меньше. Мисс Эрнесту-то все любят, если им сказать…

– Нет! Скажешь, когда сойдем на берег, не раньше, – отрезал капитан, снова принявшись ворошить бумаги. – Отбери из этих сорока добровольцев пятнадцать самых крепких, надежных и не слишком болтливых. Моргану лучше бы вообще не знать, для чего они нам нужны.

– Сделаем, капитан! Когда сходим на берег?

– Как только будем готовы, – Джек с ненавистью повертел в руках истрепанный лист бумаги, на котором с трудом можно было разобрать какие-то цифры, сунул его под свернутую рулоном карту и окликнул уже взявшегося за дверную скобу боцмана: – Да погоди ты, не торопись так! Вместе пойдем.

***

Был уже глубокий вечер, когда Эрнеста едва заметной в заполонившей после заката Меланетто толпе народу тенью проскользнула в кабак «Мертвая голова» – не самое презентабельное, но уважаемое местными за своевременность и качество подаваемой выпивки заведение. К тому же, на всем острове это строение отличалось своими внушительными габаритами, превосходя лишь дом самого капитана Джона Рэдфорда, соорудившего целую крепость. «Мертвая голова» спокойно вмещала, по меньшей мере, сотню человек единовременно, удовлетворяя все потребности изголодавшихся по прелестям сухопутного житья моряков – от крепкого рома и многочисленных азартных игр до веселых женщин, коих также имелось немалое количество. В подобном месте для человека сведущего не составляло никакого труда завести нужное знакомство или даже найти команду для службы. Вот только Эрнеста Морено, несмотря на свое нынешнее положение, пришла сюда вовсе не за этим.

В отличие от многих своих товарищей, она вовсе не считала, что ром – лучший помощник во всех несчастьях человеческих; однако теперь пришла в это заведение с одной–единственной целью – напиться как следует. Денег для этой затеи хватало, а воздерживаться от нее по каким-либо иным причинам Эрнеста не собиралась. Завтра… Завтра она начнет поиски новой команды – не Бог весть какой, но ей не привыкать начинать с чистого листа – а сегодня можно утопить в пятке–другом кружек свою память о былых товарищах. О верном и добром Билле, никогда не оставившем бы ее добровольно в подобную этой тяжкую минуту; о честолюбивом убийце и негодяе Винченсо, с которым она прежде делила добычу и все тяготы пиратской жизни, а теперь готова была застрелить без малейшего колебания; о притворщике Джеке, чье истинное лицо она видела сквозь многочисленные маски слишком явно, чтобы остаться в его команде надолго; о не то просто слишком неопытном и наивном, не то откровенно непонятном ей мальчишке Генри Фоксе; об Эдварде Дойли… ну, тут, пожалуй, и вспоминать даже не хотелось.

Когда-то давно у нее были отец и мать – два человека, которых она любила всем сердцем и которым могла поведать абсолютно все, что лежало на душе тяжким грузом. Однако даже им она не смогла бы сказать точно, жалеет ли о своем нынешнем уходе. Разумеется, они с Джеком не виделись слишком долго для того, чтобы можно было всерьез рассчитывать на его расположение и дружбу; и разве он не сделал для нее и так предостаточно?

Если бы она смогла просто уйти, избежав двух этих бессмысленных разговоров! Чем она могла бы помочь тому мальчишке, Карлито? Ей ли не знать, что таких, как Морган – великое множество на любом судне, и что есть люди куда опаснее и страшнее его… И этот Дойли – ему-то, всегда глядевшему на нее, как на существо низшего порядка, какой резон был столь отчаянно цепляться за ее присутствие?

За долгие годы на корабле Морено привыкла общаться с мужчинами, как равная, а себя считать во всем подобной им. Все прочие отношения она пресекала на корню, разумно сознавая, что стоит изголодавшимся по женскому обществу пиратам вспомнить, что перед ними – девушка, почти такая же, как и те, что остались на берегу – и ничто, никакая защита и никакие предосторожности не спасут ее от бесконечного потока домогательств, унижений и издевательств. Что все может быть как-то иначе – даже не приходило ей в голову…

Эрнеста глухо засмеялась, еще сильнее сгорбившись над очередной кружкой. Нашла, о чем думать – теперь, когда уже все позади, а этого Дойли она наверняка даже больше никогда не увидит. Определенно, нужно пить меньше… или больше? В любом случае, пить еще надо.

К тому моменту, когда «Мертвая голова» неожиданно наполнилась приветственным гулом и полупьяные пираты, с трудом вставая со своих мест, принялись снимать шляпы перед возникшим на пороге Джоном Рэдфордом как хозяином острова, Эрнеста была уже в таком состоянии, что даже не забеспокоилась при его виде, а лишь флегматично принялась изучать его потемневшее еще больше от выпитого рома лицо и горящие уже откровенно полубезумным огнем глаза. И далеко не сразу она заметила что-то странное – сперва звук знакомого голоса, доносившийся из–под полей новой шляпы с огромным ярко–алым пером – а затем увидела и самого спутника Рэдфорда, которого он по–дружески обнимал за плечи, наливал ему и себе ром из одной бутылки и внимательно слушал его путанный, замысловатый рассказ – должно быть, Винченсо был уже достаточно навеселе, чтобы безо всякого стеснения сочинять на ходу…

– … а тех мятежников я, увы, вынужден был отдать на справедливый суд команды, хотя, видит Бог, мне было нелегко поступить так с бывшими друзьями, – прихлебывая ром, вещал тем временем Алигьери, не замечая, как в глубине одной из множества устремленных на него пар глаз медленно загорается пламя тяжелой, жгучей ненависти. – Однако, полагаю, вы, капитан Рэдфорд, должны меня понять – вы и сами известны своей справедливостью и неуклонным следованием законам. Кто бы их не нарушил – даже самый близкий вам человек… А в том, что доказательства вины моего старшего помощника Уильяма Катлера и его любовницы Эрнесты Морено были неоспоримы…

– Лжешь ты все! – внезапно раздался громкий и четкий женский голос. И столь уверенно, столь твердо и решительно он прозвучал, что людская толпа невольно расхлынулась в разные стороны, давая дорогу его обладательнице. Крепко сжимая в руке уже обнаженную саблю, Эрнеста Морено вышла вперед и выставила ее перед собой, направив сверкающее лезвие точно в сторону застывшего на месте и, казалось, окаменевшего Винченсо Алигьери. – Господом Богом, позволившим мне спастись с острова, на котором этот человек бросил меня и моего друга умирать от голода и ран, клянусь вам – он лжет!

Глава X. Бой не по правилам

Едва успел отзвучать гневный голос Эрнесты, как со своего места навстречу ей поднялся сам капитан Джон Рэдфорд.

– Что все это значит? – требовательно спросил он, пряча за негодованием собственное невольное удивление. – Даже если каким-то чудесным образом тебе удалось спастись с острова, на котором тебя оставила твоя команда – как ты посмела явиться сюда и обвинять во лжи своего капитана? Обвинений в сговоре с врагом с тебя еще никто не снимал!

– Значит, снимут сейчас, – сквозь зубы процедила Эрнеста, в упор глядя на своего бывшего капитана. – Винченсо Алигьери, ты сейчас не на своем корабле и не являешься единственным возможным судьей. А я обвиняю тебя в том, что ты, возжелав единоличной власти над командой, несправедливо обвинил меня и моего друга в сговоре с врагом, пытался без суда выбросить меня за борт, а когда Билл заступился за меня, выстрелил в него и завершил свою расправу, бросив нас на необитаемом острове – вопреки всем законам с одним пистолетом на двоих!

– И поэтому оттуда спасся только один из вас? – поднял бровь Винченсо. Эрнеста сверкнула глазами:

– Он умер от раны, которую ему нанес ты! Тому есть предостаточно свидетелей, и всем рты ты не заткнешь!..

– И кто же они? – властитель Меланетто потянулся за своей излюбленной трубкой. Морено, смертельно побледнев, закусила губу:

– Вся команда «Кобры»! Люди с «Пеликана», «Морского льва», с «Орла» и «Удачи» – они все здесь, и любой знает меня в лицо так же хорошо, как знал покойного Билла, – она обернулась, безошибочно указывая на каждого, чье имя называла: – Вот Эдмунд Гриффин, Одноглазый Робин и Рейли Легкая Рука – как вы думаете, кто привел этих троих на борт «Пеликана»? Кто сразу же дал им место в команде и равную долю с остальными? Тобиас Стивенс, я спрашиваю вас: кто спас вам жизнь во время абордажа, когда капитан вражеского судна уже занес саблю, чтобы раскроить вам череп? А кто голосовал первым за вас в тот день, когда вы были избраны квартирмейстером?..

– К чему сейчас говорить об этом? – слегка охрипшим голосом перебил ее Винченсо, предостерегающе–властным взгляд обводя собственную зашептавшуюся команду: в толпе матросов отчетливо послышался глухой и недовольный ропот, однако открыто высказываться никто не спешил. – Разве кто-то из названных тобой людей возразил против моего решения?

Эрнеста не ответила; прекрасные черные глаза ее с напряженным ожиданием впились в толпу бывших товарищей, на длинных ресницах блеснули слезы, и видно было даже, как под плотной тканью жилета и рубашкой бурно вздымалась высокая грудь.

– Неужели никто из вас не решится подтвердить, что он лжет? – тихим, яростным, вздрагивающим от с трудом подавляемых чувств голосом, в упор глядя на невольно опускавших глаза рослых мужчин, на голову или две выше нее, заговорила она. – Вспомните, сколько добра Билл сделал каждому из вас! Вы же знаете – вы отлично знаете, что для него интересы команды всегда были превыше всего остального… И хоть я и не понимала таких крайностей – но ведь и я тоже… тоже старалась заботиться о вас… и я… Скажите же что-нибудь! – Матросы, тяжело вздыхая, старались не смотреть ей в лицо.– Почему Билл – почему именно он оказался предан своими собственными… – Эрнеста умолкла и поднесла руку к мучительно искривившимся губам. Затем ее пальцы, дрогнув, поднялись выше, закрывая лицо.

– У вас есть иные доказательства вашей правоты, мисс Морено? – после продолжительного молчания, внимательно взглянув на Винченсо, спросил властитель Меланетто. Эрнеста, дернувшись, будто от удара бичом, подняла на него смертельно сухие глаза:

– Есть другие свидетели того, что Билл умер от раны и что у нас был один–единственный пистолет, из которого я стреляла в воздух, чтобы подать сигнал проходившему мимо судну.

– И кто же они?

– Люди, подобравшие меня на том острове. Ваш сын, капитан Джек Рэдфорд и его команда.

Забытая трубка, вывалившись из на мгновение ослабевших пальцев, в немедленно наступившем молчании гулко стукнулась о поверхность стола. Винченсо вздрогнул и опасливо покосился на, казалось, застывшего гранитным монолитом хозяина острова, но почти сразу же, взяв себя в руки, отпарировал:

– А я – капитан Алигьери, и я и моя команда можем подтвердить совершенно обратное: что ты и Билл Катлер…

– Заткнись! Не смей снова осквернять его имя своей ложью, – яростным жестом руки Эрнеста заставила его умолкнуть и сама глубоко вдохнула, силясь успокоиться. Добившись этого лишь отчасти, она снова обернулась к Джону Рэдфорду и продолжила: – Капитан, я пришла сюда вовсе не требовать наказания для этого негодяя – я понимаю, что это бесполезно. Но я хочу справедливости.

– Много раз доводилось мне выслушивать обвинения в несправедливости моего суда, и все же вновь и вновь люди приходят ко мне и просят о нем, – величественно кивнул властитель Меланетто. Эрнеста отрицательно покачала головой:

– Я прошу вас не о суде.

– О чем же?

– О том, что должно было случиться еще тогда, на борту «Кобры». Пусть меня и Винченсо судит Бог, – левой рукой выдернув из–за пояса пистолет, Эрнеста швырнула его на стол между собой и Алигьери: – Принимаешь мой вызов, Ченси?

Определенный и точный кодекс дуэли, насколько знала Эрнеста, сложился в пиратских кругах сравнительно недавно – злые языки даже поговаривали, что сам властитель Меланетто не раз приложил к тому руку – но благоразумнейший его принцип, предписывавший выяснять свои споры лишь на суше, был куда древнее, восходя еще к великим мореходам прошлого. Эрнеста знала все эти сказки, да и присутствовать на подобных дуэлях ей доводилось, но в качестве одного из противников – еще ни разу. Ну что ж, все бывает в первый раз: страха она почти не чувствовала. Разве что легкое беспокойство, усилившееся, когда капитан Рэдфорд, переговорив о чем-то с Винченсо, сухо спросил, глядя ей прямо в глаза:

– Пятнадцать шагов?

– Десять, – со злорадной усмешкой возразила Эрнеста. Она не сомневалась, что успеет выстрелить первой и не промахнется: стрелком она всегда была хорошим, о чем ее бывшая команда знала прекрасно. Полный бессильной ярости взгляд Винченсо служил тому наилучшим подтверждением.

– Капитан Алигьери, что скажете? – нахмурился властитель Меланетто. Тот пожал плечами и чуть заметно поморщился, крепче держась за рукоять своего пистолета:

– Десять так десять. Мне все равно.

– Раз все равно, может, будем стрелять через платок? – хищно оскалившись, предложила Эрнеста – в толпе мгновенно послышались негромкие, но явно одобрительные смешки. Команда под началом Алигьери затравленно косилась на наиболее откровенно выражавших свой восторг пиратов, однако те были в большинстве, что не позволяло дуэли двоих противников превратиться в открытое массовое столкновение.

– Уверены, что вы не передумаете? – отмерив нужное количество шагов, настороженно оглядел обоих дуэлянтов властитель Меланетто. Алигьери, покосившись на девушку, отрицательно покачал головой; Эрнеста лишь с презрением отвернулась и выложила на стол пистолет и шпагу – надо было по обычаю показать свой арсенал противнику в доказательство того, что шансы обоих изначально равны. Равенство это было более чем условным: пистолет Эрнесты был на три с половиной дюйма короче, а шпага – заметно легче тяжелой, с вычурной гравировкой сабли Винченсо, однако девушка лишь чуть заметно усмехнулась, когда кто-то из толпы за ее спиной забурчал об этой разнице. В том, что дело решится одним выстрелом и шпага ей все равно не понадобится, Морено даже теперь нисколько не сомневалась.

По обычаю, исполнявшему роль судьи полагалось сделать попытку примирить обе стороны, однако капитан Рэдфорд воздержался от этой обязанности, вероятно, посчитав, что своим предыдущим вопросом уже более чем исполнил свой долг. Едва Винченсо и Эрнеста заняли свои позиции, он громко объявил:

– Один! – противники одновременно заткнули оружие за пояс и повернулись друг к другу спинами. Алигьери сразу же положил руку на бедро, а Эрнеста – на пряжку ремня: касаться оружия до установленного момента было запрещено.

– Два! – хрипло и страшно прогремело в воздухе. Морено с присвистом вздохнула; запоздало мелькнула мысль, что стоило перекреститься до начала поединка – но теперь уже слишком…

– Три! – скомандовал капитан Рэдфорд, и противники с обеих сторон сразу же схватились за пистолеты. Эрнеста успела первая: она обернулась и, почти не целясь, спустила курок.

Однако – по безумной ли прихоти судьбы, по нелепой ли смертоносной случайности – вместо громового звука выстрела раздался лишь сухой щелчок кремня. Пистолет дал осечку.

Мгновение Эрнеста почти с ужасом смотрела на предавшее ее оружие, но тотчас вскинула напряженный, отчаянный взгляд на бывшего капитана. Она знала, что Винченсо не откажется от выстрела и не даст ей время перезарядить пистолет; в сущности, по правилам пиратской дуэли он и не был обязан это делать. С расстояния всего в восемь шагов промахнуться из пистолета, дающего точный и верный бой со всех пятнадцати – было практически невозможно.

Властитель Меланетто молчал, не вмешиваясь – Эрнеста видела, как страшно поблескивали его угольно–черные глаза, но ни одного слова не сорвалось с его морщинистых, крепко сжатых губ. Вероятно, это бездействие еще больше ободрило Алигьери. Реши он выстрелить сразу же, у Эрнесты не было бы ни единого шанса; но Винченсо медлил, держа девушку на прицеле: он то почти убирал палец с курка, то решительно хмурился, словно готовясь выстрелить, переступал с ноги на ногу – на один–два шага из стороны в сторону – и в углах его рта при этом на мгновения вспыхивала и вновь угасала довольная усмешка. Эрнеста молча глядела на него без всякого выражения – ей, выросшей в жестких рамках пиратского общества, не впервой было скрывать свои чувства и даже парализующий страх смерти – однако зоркий глаз мог бы уловить, как чуть заметно подрагивала закушенная ею едва ли не до крови нижняя губа.

– Да стреляй ты уже! – внезапно надрывно выкрикнул кто-то из матросов «Кобры», стоявших тут же. Винченсо осклабился и снова поднял пистолет; Эрнеста мгновенно вся подобралась ему навстречу, раздув ноздри и наклонившись вперед. Сразу же толпа пиратов вокруг них заколыхалась, возникло движение – и еще прежде, чем грянул выстрел, за какую-то долю секунды внутрь кольца прорвался одинокий человек, с громким воплем бросившийся в сторону Эрнесты.

Винченсо спустил курок; пуля просвистела в воздухе, но неизвестный уже успел обхватить девушку за талию и повалил на землю. Позади них с грохотом разлетелся стоявший на столе кувшин, одним из осколков зацепив также потерявшего равновесие мужчину. Однако отличившийся столь неожиданным благородством спаситель не обратил на это никакого внимания, мгновенно бросившись поднимать Эрнесту.

– Вы не ранены, сеньорита? Вас не задело? – наскоро ощупывая ее плечи, хрипло спросил он. Морено в растерянности отвела от лица рассыпавшиеся волосы, почти полностью закрывшие ей при падении обзор:

– Вы?!..

Договорить она не успела: Винченсо, очевидно, разъяренный внезапным поражением слишком сильно, чтобы понять, что этим вмешательством третьей стороны ситуация сразу же решилась в его пользу, с лязгом рванул из ножен свою саблю. Эдвард легко подхватил Эрнесту под локоть и оттолкнул себе за спину, также вынимая из–за пояса оружие.

Одновременно с этим в «Мертвой голове» произошло еще одно, быть может, еще быстрее замеченное большинством присутствующих изменение существующего расклада сил: на пороге таверны возникла группа из, по меньшей мере, двух десятков людей, принявшаяся стремительно продвигаться к месту дуэли. Во главе ее широким шагом шел капитан «Попутного ветра» Джек Рэдфорд.

Но Винченсо Алигьери этим было уже не остановить; хоть Эдвард и считал себя вполне достойным фехтовальщиком, но даже ему с трудом удалось парировать первые, самые яростные удары противника, казалось, стремившегося разрубить его пополам вместе с оружием. С трудом добившись перехода, ему все же удалось выбраться из узкого пространства между двумя столиками, куда стремился загнать его Алигьери и, утягивая за собой за руку девушку, метнулся навстречу Рэдфорду–младшему.

– Забирай ее и уходи! – только и успел проговорить он, прежде чем снова обернуться навстречу сопернику; однако на мгновение ему все же удалось разглядеть лицо Эрнесты: настолько пораженной, если не испуганной – не то недавней угрозой смерти, не то неожиданным спасением – он еще никогда ее не видел. С этим новым выражением в глазах Морено выглядела, пожалуй, лет на пять младше своего действительного возраста и на семь–восемь – того, который ей чаще всего давали окружающие; теперь она казалась чуть ли не сверстницей Мэри Фостер. Однако в полной мере насладиться им у Эдварда не вышло: очередным ловким выпадом Алигьери едва не выбил из его руки клинок и теперь настойчиво теснил к стене. Проклиная себя за те долгие месяцы на корабле, когда он не удосуживался тренироваться хотя бы для поддержания формы, Дойли с трудом отбил бешеный натиск врага и бросился в контратаку.

– Остановитесь оба немедленно! – прогремел предостерегающий окрик властителя Меланетто; длинный пистоль в его руке уже опасно качнулся из стороны в сторону – с Винченсо на Эдварда. Алигьери опомнился первым – сделал шаг в сторону, не убирая оружия, и хищно слизал кровь с разбитой нижней губы. Дойли молча покосился на него и крепче сжал рукоять сабли.

– Эй, парень, – негромко окликнул его старый Макферсон, придерживая за плечо молча рвавшуюся к своему спасителю Эрнесту. – Иди сюда.

Эдвард неопределенно усмехнулся и мотнул головой. Морено побледнела, однако юный Генри, до того стоявший за левым плечом Джека, неожиданно храбро вышел из толпы и подошел к Эдварду:

– Мистер Дойли, пожалуйста, делайте, как они говорят, – шепотом попросил он, беря мужчину под локоть и незаметно крепко сжимая. Однако хозяин Меланетто, сразу же заметив этот маневр, яростно наставил на них обоих пистолет:

– Этот человек совершил преступление и должен за него ответить!

– Преступление? Преступление?!.. – в запале рявкнул Эдвард, отмахиваясь от намертво вцепившегося в него Генри. Эрнеста, побледнев еще больше, косо сорвала со своего плеча руку боцмана и встала рядом с ними.

– Капитан Рэдфорд… – начал было Винченсо, но его уже никто не слушал: Джек решительно выступил навстречу своему отцу и ответил:

– Эти люди – из моей команды, и я имею право знать, в чем их обвиняют!

– Неужели? – Рэдфорд–старший слегка повел дулом в сторону, но опускать его совершенно не собирался. – Тебе известны претензии Эрнесты Морено в отношении капитана Алигьери?

– Да, известны, – без колебаний отрезал Джек. – Я сам вывез Эрнесту с острова, где ее бросили без суда и следствия вместе с раненым товарищем. И если бы даже она не озвучила свои претензии тому мерзавцу, который с ней это сделал, я бы сам это сделал!

– Капитан Рэдфорд, я протестую!.. – всем корпусом, стиснув кулаки, поворотился к нему Алигьери – Джек усмехнулся ему в глаза:

– Знаете, наш судовой врач – достаточно хорошо знающий свое дело человек, чтобы отличить свежую пулевую рану от нее же недельной давности. Даже если Билл Катлер и был в чем-то виноват перед вами, ни по одному Кодексу вы не имели права стрелять в него перед марунированием[9]!

– Я и не стрелял! – черные глазки Алигбери насмешливо блеснули. – Ваш судовой врач, что же, еще и подтверждает, что это была моя пуля?

– Зато это подтверждаю я! – Эрнеста все еще была сильно бледна и явно с трудом держалась на ногах без посторонней помощи, однако голос ее звучал достаточно твердо, чтобы Рэдфорд–старший, мимоходом скользнув по ней взглядом, поморщился:

– Пусть так. Предположим, требования мисс Морено обоснованны, – он нравоучительно поднял вверх скрюченный узловатый палец. – Однако разве не сама она требовала суда поединком? Я удовлетворил это ее желание и проследил, чтобы дуэль прошла в соответствии с нашими законами.

– С законами? Вы же видели, что случилась осечка! Разве он не должен был дать ей возможность перезарядить пистолет? – вмешался Эдвард. Джек с досадой покосился на него.

– Вообще-то нет, – негромко сообщил он. Джон Рэдфорд, заметивший эту реплику, чуть заметно прищурился.

– Предположим, – со своим обычным властно–уверенным видом заговорил он, – предположим, показания, услышанные мною теперь, могли бы изменить ход дела, но для этого их требовалось высказать раньше. Ныне же, – он внезапно взглянул на Эдварда своими жуткими черными глазами, в которых, казалось, отчетливо видна была в глубине зрачков толстая ледяная корка, – ныне следует говорить уже не о справедливости дуэли, а о нарушении ее распорядка!

Дойли слушал его с откровенным возмущением. Несмотря на все еще периодически поднимавшееся в его душе отвращение к пиратам и всему пиратскому, спасая Эрнесту, он не чувствовал, что поступает как-нибудь неправильно. В сущности, он вообще не успел ничего почувствовать или подумать: только-только уловив знакомое имя в сочетании со словом «дуэль», сразу же влетел, задыхаясь от быстрого бега, в указанный кабак, протолкался сквозь толпу – и увидел Эрнесту, стоящую под дулом пистолета.

Никогда прежде он не думал, что судьба этой сумасшедшей пиратки, не сказавшей ему ни единого доброго слова на прощанье, окажется столь тесно сплетена с его собственной – и что закрыть ее собственным телом от смертельной пули будет проще, чем увидеть эти яркие глаза потускневшими и неподвижными… До сих пор при одной мысли об этом внутри Эдварда все переворачивалось и тяжкая волна гнева поднималась от сердца к горлу, не давая ни дышать, ни говорить. Нельзя, невозможно было не вмешаться! Даже если бы тысячу раз он знал эти проклятые законы, не позволявшие вмешиваться в ход дуэли третьим лицам – все равно нельзя!..

– Я стал пиратом совсем недавно и не знал о существовании такого закона, – смирив свою гордость, сквозь зубы попытался объяснить он. – И я даже предположить не мог, что возможна дуэль между сторонами, заведомо находящимися в неравном положении!

– Молчите лучше! – простонал Джек, но было уже поздно: Джон Рэдфорд с нескрываемым хищным интересом повернулся к обвиняемому:

– В неравном положении, говоришь?

– Не знаю, как у пиратов, – Эдвард взглянул на побледневшую Морено – она сразу же поняла, что он намеревался сказать, и теперь в отчаянии пыталась жестами донести до него, что делать этого не стоит – но при виде девушки воспоминания о недавно увиденном жутком зрелище вновь всколыхнулись в его душе, – не знаю, как у пиратов, но в цивилизованном обществе дуэли между мужчиной и женщиной в принципе невозможны. Не говоря уже о том, что оружие требовалось проверить лично вам до поединка – а сама дуэль должна была состояться на нейтральной территории, – он гневно посмотрел прямо в глаза старому капитану, – и в присутствии людей, не заинтересованных лично в ее исходе!..

– Довольно! – громовым голосом перебил его властитель Меланетто; толпа встревожено заколыхалась, а Джек за спиной у Эдварда хрипло и отчетливо выругался. – Мы услышали достаточно. Взять его! – авторитет старого пирата в пределах его острова воистину был непоколебим, потому что еще прежде, чем он успел отдать это краткое распоряжение, по меньшей мере, дюжина рук одновременно вцепилась в плечи Дойли и он почувствовал, что при всем желании едва мог шелохнуться. Однако Эдвард не испугался – не по причине внезапной смелости или гордости – он просто не успел еще осознать, что приговор для него уже озвучен и сейчас же будет приведен в исполнение, когда подчиненные Рэдфорда–старшего, все еще крепко держа за плечи и заломленные руки, поволокли его навстречу их капитану, уже обнажившему свою саблю.

– Стойте! – внезапно пронзительно выкрикнула Эрнеста, становясь между ними – так, что конвоиры Эдварда и он сам принуждены были остановиться. – Никто из вас – слышите, никто! – не посмеет тронуть его, пока я жива!..

– Это также недолго исправить! – с вызовом заметил кто-то из команды «Кобры», но Морено даже не взглянула в его сторону. Властитель Меланетто грозно нахмурился:

– Суд окончен. Возвращайся на свой корабль, если только не хочешь быть обвинена в том же преступлении, что и этот человек!

– Нам лучше уйти, – негромко посоветовал Макферсон, искоса вопросительно посматривая на Рэдфорда–младшего. Генри осторожно втиснулся между ним и капитаном:

– Джек, неужели мы уйдем вот так?

– Нет, конечно же, – сквозь зубы, но, похоже, вернув себе прежнюю решимость, отрезал Рэдфорд. Правая рука его предупредительно легла на эфес у бедра: – Мистер Дойли – наш человек, а не в обычаях пиратов оставлять в беде своего брата!

– Вот как?! – угрожающе усмехнулся властитель Меланетто, и при виде этой усмешки возле дверей трактира отчетливо послышались звуки негромкой, торопливой толкотни: видно, некоторые из присутствующих предпочли покинуть заведение раньше начала почти неизбежной схватки. – В таком случае все вы – и ты, и твои люди…

– Я спасла твою жизнь, – неожиданно торопливо проговорила Эрнеста; ее черные глаза засверкали каким-то новым выражением, в котором причудливо сплелись гордость и мука. – Достаточно было одного моего слова, чтобы ты не стоял сейчас здесь, угрожая мне расправой, однако я не сказала его!..

– Чего ты хочешь? – глухо, хрипло огрызнулся Джон Рэдфорд, даже не посмотрев в ее сторону. Эдвард, окончательно перестав что-то понимать, растерянно переводил взгляд с его высокой сутулой фигуры на каменное лицо своей неожиданной заступницы. Морено неуступчиво свела брови, явно готовая торговаться насмерть:

– Хочу честности. Жизнь за жизнь, все как в любимых ваших законах. Оставьте этого человека, он из нашей команды и не раз доказывал, что достоин своего места, – она предостерегающе скосилась в сторону Джека, однако тот и бровью не повел: похоже, он и не собирался спорить с этим достаточно сомнительным утверждением. Его отец в задумчивости склонил голову, похоже, всерьез задумавшись над словами девушки; его непроглядные глаза странно и жутковато мерцали под нависшими кустистыми бровями, однако Эдвард, уже несколько научившийся понимать странные обычаи пиратов, понял, что опасность мгновенной расправы для него, вероятнее всего, миновала.

Очевидно, капитан Алигьери также заметил это.

– Мистер Рэдфорд, разве вы сами не говорили минуту назад, что имело место нарушение закона? С каких это пор преступники смеют указывать судье, да еще и требовать от него самого разделять их преступления?!

– Молчи, – глухо, хрипло проронил властитель Меланетто, по–прежнему не поднимая головы и даже не повернувшись в сторону осекшегося Алигьери; толпа вокруг тревожно и недоуменно заколыхалась, послышались осторожные шепотки, в которых отчетливо послышалась фамилия Морено, произносимая на разные лады. Эдвард взглянул на Эрнесту: та стояла молча, гордо вскинув голову и уперев узкие ладони в опоясывавший ее талию ремень, но глаза ее следили за капитаном Джоном с каким-то почти болезненным пристальным вниманием. После продолжительного молчания тот, наконец, поднял голову; лицо старого пирата казалось вырезанным из цельного куска гранита:

– Закон не признает нарушений правил дуэли, если в ходе нее противники пришли к примирению. Если ты согласна с тем, что твои обвинения были безосновательны, и готова попросить прощения…

– Прощения?!.. – перебила его Эрнеста таким голосом, словно Рэдфорд–старший предложил ей собственноручно отрубить себе несколько конечностей. – Я… я должна просить его?..

– Да, поскольку эта дуэль была именно твоей инициативой, – отрезал властитель Меланетто. Морено рванулась ему навстречу, явно желая сказать что-то еще, но Джек оказался проворнее, мгновенно встав у нее на пути.

– Эрнеста, это выход! – перехватив ее за локоть, решительным шепотом проговорил он. Девушка рывком отстранилась, уперевшись свободной рукой ему в грудь:

– И ты тоже? Ты смеешь предлагать мне такое?!

– Выбора нет, – твердо встретив ее обвиняющий взгляд, ответил Джек. В его тоне послышалось что-то, напоминавшее мольбу: – Эрнеста, я же хорошо тебя знаю. Ты сама себе не простишь, если осуществишь свою месть такой ценой!

– Будьте добры, решайте поскорее! – повысив голос, напомнил Рэдфорд–старший. Эдвард, задыхаясь, обернулся к девушке:

– Сеньорита, вы…

– И что же ты предлагаешь мне сделать? Простить его?! – голос Эрнесты сорвался. Джек обнял ее за плечи, почти касаясь лба девушки своим – со стороны это было похоже на какой-то неловкий, извращенный поцелуй:

– Да, прости его. Прости и меня. Прости нас всех, слышишь? Вернись на мой корабль, и я клянусь, что больше никогда не поверю ни одному слову или измышлению против тебя! Мы еще можем все исправить!..

– Простить его… – казалось, едва слушая его, повторила Морено шепотом. Черный, как безлунная ночь, взгляд ее неожиданно метнулся с лица Джека на настороженно застывшую за его плечом фигуру капитана Рэдфорда–старшего: – Так же, как простил ты?:

Мгновение Джек колебался, затем выражение решимости вновь вернулось на его лицо:

– Да, Эрнеста, да. Именно так.

– Пожалуйста, мэм, – рискнул вмешаться Генри, осторожно кладя руку на плечо девушки, так, что его ладонь легла поверх пальцев Джека. – Все на корабле хотят, чтобы вы и мистер Дойли вернулись!

Следом за этими словами пронзительный взгляд Эрнесты мгновенно впился в его лицо, однако юноша поспешно поднял на нее в ответ свои удивительные темные глаза, светившиеся сочувствием и пониманием – Морено зло оскалилась, дернула плечом, высвобождаясь из хватки Джека, и дважды обреченно кивнула:

– Хорошо. Хорошо… – Медленно, словно слепая, она повернулась, подошла к Винченсо Алигьери почти вплотную и заговорила низким, свистящим шепотом: – Прошу прощения, капитан, что мое влияние в команде показалось вам слишком значительным, чтобы позволять мне и дальше находиться рядом с людьми, которых я когда-то сама набирала вам в подчинение. Прошу прощения, что после восьми дней на необитаемом острове с умирающим другом на руках я дерзнула потребовать справедливости у того, кто славился ею прежде – что бы о нем ни говорили в других отношениях! Прошу прощения за то, что за целых семь лет я не добыла для вашей команды ни одного человека, который был бы достаточно честен, чтобы выступить вперед в эту самую минуту и раскаяться в своем предательском молчании!..

– Мисс Морено!.. – одернул ее Рэдфорд–старший, но Эрнеста мгновенно обернулась к старому пирату с такой яростью, что казалось, будто она готова была наброситься на него, как дикая кошка:

– Вы хотели извинений – вы их услышали, сэр! – а других вы от меня не дождетесь, даже если простоите здесь тысячу лет! Если же вам этого не довольно, – тяжело дыша, она перевела взгляд на Эдварда, а с него – снова на своего бывшего капитана, низко опустила голову на грудь и произнесла уже тише, но не менее твердым и начисто лишенным какого-либо выражения голосом: – Я отказываюсь от всех претензий к мистеру Винченсо Алигьери, высказанных мною ранее, и желаю примирения с ним.

В гробовом молчании она и капитан «Кобры» пожали друг другу руки – вернее, на мгновение соприкоснулись ледяными ладонями и сразу же отдернули их. На лице мужчины при этом, как он ни старался сохранить спокойно–любезное выражение, написалась самая настоящая ненависть; Эрнеста же по–прежнему не поднимала головы, так что трудно было различить, что больше отразилось в ее глазах – ярость или боль. Едва она отступила от бывшего друга, как Джек Рэдфорд сразу же обнял ее за плечи и передал на руки терпеливо дожидавшегося Генри, а сам подошел к отцу и встал между ним и Эдвардом.

– Итак, дело сделано? Теперь он свободен? – настойчиво спросил он. Властитель Меланетто смерил его долгим, довольно странным взглядом – выражение его при всем желании сложно было определить однозначно – затем покосился на команду Алигьери, столпившуюся вокруг своего капитана, и махнул рукой, тем самым дав понять, что разговор окончен. Послышались облегченные и недовольные голоса, когда Дойли, осознав, что более его никто не держит, недоуменно повернулся к Джеку:

– Разве я тоже возвращаюсь?

– Разумеется. Ну же, господин подполковник, не тяните, – сжимая его локоть и выразительно косясь по сторонам, пробормотал Рэдфорд–младший. Эрнеста, уже более–менее справившаяся с собой – или, во всяком случае, довольно уверенно действовавшая без помощи Генри – мгновенно оказалась рядом и втиснулась между ними, плотно прижавшись к Эдварду.

– Пойдемте отсюда, – тихо проговорила она, не поднимая головы. Джек молча взял ее за руку; Эдвард на всякий случай положил свободную ладонь на рукоять сабли – однако препятствовать им, вопреки ожиданиям никто не собирался: пираты молча давали дорогу команде «Попутного ветра», посматривая на них не слишком враждебно и даже с некоторой долей понимания. Открыто выражать свое сочувствие они не решались – слишком сильны были страх и уважение, испытываемые ими к капитану Рэдфорду-старшему – но пока Эрнеста, пошатываясь, шла к выходу, ее не раз и не два похлопывали по спине, вскакивая, дотрагивались до ее плеч и пожимали руки.

На улице уже царила глубокая ночь, хотя от яркой луны было светло, почти как днем. Оказавшись в относительной безопасности, Морено сразу же отпустила руку Джека и пошла отдельно: тихо, чуть слышно ступая и низко опустив голову, словно во сне. Пару раз Эдвард пытался взять ее за локоть, но, ловя предупредительный взгляд капитана, останавливался.

Уже начинался отлив, и по вечерам берег довольно сильно заливало, однако Эрнеста, словно не замечая этого, направилась прямиком к темной кромке воды. Добравшись до нее, она легко и привычно опустилась на мокрый песок, подтянув к груди колени – самые сильные волны моментально принялись настойчиво облизывать носки ее сапог, но девушка, похоже, даже не замечала этого.

Эдвард подошел сзади, тяжело и неловко ступая. Поерзал, усаживаясь рядом, ковырнул каблуком сапог и тяжело вздохнул – видно, тоже не знал, как начать разговор. В другое время Эрнеста наверняка помогла бы ему – вызвать этого человека на откровенность было задачей не из сложных – но теперь она молчала.

– Вы не обязаны были делать это, – наконец глухо уронил Дойли, искоса наблюдая за ней. Эрнеста молчала, положив подбородок на колени. – Ваш друг наверняка был для вас намного важнее меня. И вы ведь так хотели отомстить за него… Я… Я просто не знал про этот ваш дурацкий закон! А если бы и знал – что же мне еще оставалось делать? Ваш бывший капитан явно не проявил бы благородства, – все больше горячась, выпалил Эдвард и буркнул, отворачиваясь. – Но вам все равно не обязательно было выбирать меня.

– Билл мертв, – безо всякого выражения отозвалась Морено. Дойли, растерявшись, обернулся к ней:

– Что?

– Он мертв, а вы живы. Уже одно это делает вашу жизнь ценнее его памяти, – шепот Эрнесты сливался с шорохом волн, и казалось, будто на его вопрос отвечал уже не живой человек, а само море, шелестевшее у их ног. – Ничто не вернет мне Билла. Ничто не оживит моих родителей. Ничто не превратит мою команду в тех честных и верных людей, за которых я когда-то была готова отдать жизнь. – Черные глаза ее внезапно сверкнули с каким-то странным выражением. – Я не могла позволить смерти забрать у меня еще и вас.

– Все мы когда-нибудь умрем, сеньорита, – пожал плечами Эдвард. – Прежде, когда я ловил пиратов и спрашивал их о том, как же они не побоялись зарабатывать на жизнь столь гнусным способом – знаете, что они мне отвечали?

– Знаю, – с невеселой усмешкой отозвалась Эрнеста. – Сама прежде частенько говорила, что вчерашний день уже прошел, сегодняшний принадлежит нам, а завтрашнего может и не быть. Это не опровергает моих слов, мистер Дойли, – вытянув тонкую смуглую руку, она по запястье погрузила ее в морскую воду у своих ног и медленно подняла обратно: в лунном свете сверкающие капли казались куда большими драгоценностями, чем многочисленные золотые кольца, тускло отсвечивавшие гранями вставленных в них камней. – Однажды это все закончится. Непременно закончится… Море всегда столь же жестоко, сколь и щедро – оно дает сегодня то, что отнимет завтра. Поэтому мы и стараемся не привязываться ни к чему… и ни к кому. Все мы здесь – лишь случайные попутчики, мистер Дойли. Сегодня, когда Винченсо собирался выстрелить мне в голову, я это особенно хорошо поняла.

– И все же вы заступились за меня, – возразил Эдвард. – Вы согласились простить Рэдфорда и вернуться на «Попутный ветер». Разве случайные попутчики стоят таких жертв? Море не может забрать того, кто не желает уходить…

– Я же сказала: все это однажды закончится. И когда это произойдет, – Эрнеста внезапно накрыла его ладонь своей и крепко стиснула, – я не хочу, чтобы вы вспоминали обо мне со стыдом или отвращением. И сама не хочу… не хочу ни о чем сожалеть, – она крепче сжала его руку и искоса взглянула на спокойное лицо мужчины: – У вас есть хоть одно хорошее воспоминание обо мне, а, мистер Дойли?

Мгновение Эдвард в замешательстве глядел на нее и, казалось, колебался; затем внезапно слабая, но теплая улыбка родилась на его губах:

– Множество, сеньорита. Как и у любого, кто достаточно близко знаком с вами.

– Простите меня, – серьезно проговорила Морено, все еще не отпуская его ладонь. – Простите, что прогнала вас от себя сегодня днем. Впредь я не буду к вам несправедлива.

– Я нисколько не… – начал было Дойли, но, случайно заглянув в ее непроницаемые черные глаза, чем-то похожие на расстилавшееся у их ног ночное море, предпочел свернуть свою любезную, но неуместную ложь. Вместо этого он лишь крепче сжал все еще лежавшие в его ладони прохладные тонкие пальчики – до сих пор не верилось, что эти руки скрывают в себе достаточно сил, чтобы одинаково ловко управляться с веслами, парусами, канатами, оружием и еще Бог весть чем – и уселся поудобнее, давая отдых усталому телу.

Должно быть, он все–таки сошел с ума – иначе как еще объяснить то, что, сидя на грязном песке в откровеннейшее пиратском логове, едва не убитый по их сумасшедшим законам и покорно дожидающийся, пока эта полудикая загадочная пиратка соберется со своими мыслями и согласится идти дальше, он, бывший подполковник Его величества, а ныне простой подштурман Эдвард Дойли, был до неприличия, до дрожавшего в груди еле сдерживаемого смеха – счастлив?!..

Мокрый песок негромко зашуршал позади них.

– Надо идти, Эрнеста. Здесь оставаться небезопасно, – настойчиво сказал Рэдфорд – без обычного неодобрения, всегда звучавшего в его голосе, когда он вынужден был наблюдать их обоих вместе. – Мистер Дойли, прошу вас, – внезапно он протянул вперед руку, и Эдвард, подумав, ухватился за нее, вставая, после чего сам помог подняться Эрнесте.

– И ты прости меня, Джек, – неожиданно спокойно и почти кротко проговорила она, нисколько не сопротивляясь тому, как капитан осторожно поймал ее за локоть. – Я ведь слышала о том, как тебя бросили в открытом море после бунта, а потом ты опять объявился живехонький…

– Чего уж там, – отворачиваясь, недовольно пробормотал Рэдфорд; из–за его плеча светились любопытством глаза в очередной раз возникшего словно бы из ниоткуда Генри, но на сей раз даже Эдвард покосился на него без привычной злости, а Морено и вовсе шла дальше, лишь с рассеянной усмешкой потрепав юношу по встрепанным кудрям и отвернув его лицо в сторону:

– Не подслушивай, мелочь… Надо было мне тогда все бросать, брать Билла в охапку и идти к вам в команду. Пожадничала, вот и прогадала. Помнишь, как мы с тобой в детстве мечтали, Джек?.. Скажи, принял бы меня тогда, а? – она снова странно улыбнулась, заглядывая в лицо Рэдфорду. – Если бы мне, а не тебе это было бы надо – принял бы?

– Куда б я делся, – хмыкнул капитан, отводя взгляд; в его голосе отчетливо слышалась глухая тоска напополам с болью. Неожиданно он незаметно почти для окружающих, но наверняка ощутимо для самой Эрнесты стиснул ее руку чуть выше локтя и вымолвил глухо, чуть слышно: – Это ты прости меня, слышишь? За то, что не пришел, когда капитан Антонио… когда он и миссис Морено… – было видно, что даже ему, бывалому пирату и далеко не трусливому человеку, трудно было произнести страшное слово, однако Эрнеста и не позволила ему закончить, ответно стиснув его пальцы своими:

– Хватит, хватит! Я все поняла, молчи!..

– Иногда я думаю, как бы все сложилось, послушай я тогда тебя… – почти шепотом проговорил Рэдфорд и действительно умолк, с тревогой глядя на свою спутницу – словно боялся, что та внезапно разрыдается или попытается вытворить еще что-нибудь не менее глупое и бесполезное; но лицо Эрнесты осталось непроницаемым, даже в темных глазах ее не появилось ни слезинки, когда она отвернулась и второй рукой крепко сжала ладонь Эдварда, ответив уже твердо:

– Что было, то было. Прошлого не изменишь.

На корабле их, несмотря на поздний час и неимоверно злого Моргана, расхаживавшего по палубе с увесистым дубовым гандшпугом в руках, ждали по меньшей мере два десятка матросов из числа забракованных Джеком при наборе народа для недавней вылазки. Когда же Эрнеста, так низко опустив голову, что распустившиеся волосы почти полностью закрыли ее лицо, следом за капитаном поднялась на борт, вокруг нее сразу же столпилась чуть ли не вся команда, на все лады принявшись выяснять, что случилось с их маленькой «мисс штурман».

– Да успокойся ты! Постой, – услышал уже собравшийся вмешаться в эту неразбериху Эдвард, даже не сразу поняв, что сказано то было не ему: капитан Рэдфорд терпеливо увещевал, очевидно, также готового броситься на помощь Эрнесте Генри. Встревоженно–внимательное выражение лица юноши сразу же родило в душе подштурмана глухую досаду.

– Чего ждать-то? Сами ничего команде прояснить не хотите? – зло отозвался он, примериваясь протиснуться между ними; однако Джек и бровью не повел, посоветовав сухо, хоть и с некоторым намеком на вежливость:

– Эрнеста сама скажет не хуже меня и лучше вас. Хотите помешать ей?

– Хочу, чтобы она… – Дойли запнулся, чудом не закончив честно: «…чтобы наконец пошла к себе в каюту и легла спать» – признаться в подобном ему было слишком стыдно даже в такой сумасшедший день, поэтому он зло выдохнул: – Чтобы она просто ушла оттуда.

Джек с сомнением и явной усмешкой поднял бровь, но, к его удивлению, промолчал, переведя взгляд обратно на палубу: там, возле грот–мачты, стояла Эрнеста, со всех сторон окруженная гомонящими матросами. Впрочем, ее это, очевидно, заботило мало; во всяком случае, ее голос звучал так же звонко и уверенно, как и всегда:

– Да тихо вы, наконец!.. Вы хотите, чтобы я сказала – так дайте мне говорить! – разумеется, гробовой тишины после этих слов на палубе не наступило, однако наиболее громогласные из присутствующих несколько поутихли. Эрнеста, очевидно, удовлетворенная этим, подняла руку:

– Капитан Джон Рэдфорд, любезно приютивший нас на этом острове и давший возможность починить наше судно, решил, что больше нам не следует задерживаться здесь! Завтра же мы снимемся с якоря и пойдем дальше; надеюсь, тому никаких препятствий не возникнет. Что до меня, то у нас с нашим капитаном возникли небольшие разногласия, которые мы уже устранили и не желаем более вспоминать. А теперь расходитесь и лучше ложитесь спать, – чуть более тихим и заметно более серьезным тоном прибавила она. – Возможно, всем нам завтра понадобятся силы…

Глава XI. Выбрать сторону

Море сверкало на солнце так, что больно было глазам. «Попутный ветер», спущенный на воду, красуясь новой оснасткой, довольно поскрипывал и покачивался на волнах, лизавших его нагретые, заново просмоленные бока.

Остров Меланетто таял вдалеке за кормой, и Эдвард, как ни пытался, не мог сдержать облегченного вздоха, когда тот окончательно растворился в серо–голубой дымке горизонта. На судне уже начиналась обычная будничная суета: сновали по снастям такелажники, подгоняемые частыми окриками Макферсона, скрипел штурвал в руках хмурого и злого с похмелья Моргана, из трюма доносился мерный гул голосов недавно сменившихся подвахтенных, а над всем этим в небе оглушительно кричали кипенно–белые чайки, словно приветствуя наконец-то вышедший в море корабль.

Лишь двоих людей, обычно не покидавших палубу в этот час, не было видно: капитан Рэдфорд, убедившись, что судну уже не грозит сесть на мель где-то возле берега, мгновенно окопался в своей каюте с ворохом каких-то бумаг – как полагал Макферсон, то были некие наводки, раздобытые им во время пребывания на острове – у Джека вообще был нюх на такие вещи. Эрнеста же вовсе не появлялась с утра на верхней палубе; Дойли лишь мельком видел ее, когда девушка, явившись к капитану, вручила ему начерченный ею маршрут и сразу же снова скрылась в трюме. Очевидно, случившееся накануне потрясло ее намного больше, чем гордая Морено желала признать – во всяком случае, ее заметно покрасневшие глаза и нарочито бесстрастное выражение лица вкупе с неровной, подрагивающей походкой едва ли объяснялись проведенной над картами бессонной ночью. Улучив благоприятный момент, Дойли, старательно не думая о причинах столь неуместной заботы, извлек из своего рундука загодя припасенную фляжку рома и постучался в дверь каюты «мисс штурман».

Эрнеста лежала в гамаке, заложив за спину руки и прикрыв глаза, хотя она никогда не спала днем – даже после тяжелых ночных вахт, когда выносливейшие, бывалые моряки валились с ног. Зная это, Эдвард постоял и, не дождавшись никакой реакции, вошел в комнату, прикрыв за собой дверь. Морено равнодушно взглянула на него, но даже не шелохнулась.

– Так и знала, что это вы, а не Джек, – негромко и словно бы устало сообщила она. – Пришли жалеть меня?

– Пришел предложить вам выпить, – сухо отозвался Эдвард, без разрешения перетаскивая табурет от стола поближе к гамаку и усаживаясь на него. Эрнеста пожала плечами:

– На сей раз я не против.

Горьковатый, крепкий ром обжигал горло так, что впору было закашляться, но Дойли уже привык к подобному, а Эрнеста и вовсе пила его, словно воду, даже не морщась. Наверняка ей этот напиток был даже больше по душе, нежели настоящая чистая и пресная вода, которой пираты не видели месяцами – глядя на девушку, Эдвард невольно начинал задумываться об этом. Морено нахмурилась:

– Вы что-то хотите спросить?

– Сколько вам лет? – от неожиданности сорвалось с губ Эдварда именно то, о чем он размышлял. Вопреки мгновенно охватившей его неловкости и жгучему стыду, Эрнеста лишь сделала новый глоток из фляжки:

– Двадцать три.

– И со скольки… со скольки лет вы в море?

– Я в нем родилась, – спокойно ответила девушка, возвращая ему остаток рома и снова укладываясь на спину. – Родители тогда скрывались от одного их старого знакомого и не могли долго задерживаться на суше. Вскоре после моего рождения отец убил его; он много раз говорил, что это я тогда принесла им удачу.

– Ясно, – кивнул Дойли, в свою очередь отхлебывая из фляжки. Ему было слегка неловко, как и всякий раз, когда Морено рассказывала ему что-нибудь о своей семье или своем прошлом. – Простите, что напомнил об… этом. Но вы выглядите заметно… моложе двадцати трех.

– Ага, моложе. Лет этак на восемь и в обратную сторону, – без выражения отозвалась Морено, все–таки повернув голову в его сторону. – Не пытайтесь льстить мне, мистер Дойли, у вас скверно получается это дело, как и у всех военных. Впрочем, к вашим-то двадцати девяти следовало бы научиться… Что? Да, я немного поинтересовалась подробностями вашей биографии, благо наследить за время службы вы успели изрядно, – впервые за время разговора нечто вроде усмешки появилось на ее губах, так что ощутивший невольную радость Эдвард даже не успел толком возмутиться ее последним словам.

– Почему вы опять так смотрите на меня? – выждав паузу, без особого любопытства, скорее даже с некоторым недовольством спросила Эрнеста, и подштурман неохотно объяснил:

– Вспомнил, когда в последний раз видел на вашем лице это выражение. Эти люди и впрямь так много значили для вас, сеньорита?

– Они – моя команда. Моя семья, если говорить вашим языком, – сухо, но с каким-то тайным страданием в голосе ответила девушка, переворачиваясь на другой бок – теперь мужчине были видны лишь ее узкие темные плечи и спина, обтянутые застиранной тканью рубашки. – Знаете, когда-то очень давно я сама набирала их на «Кобру»… Тогда я ужасно хотела, чтобы все было идеально, лучше, чем у других пиратов – и добыча, и устав, и условия для матросов, и скупщики товара. Я могла не спать по два–три дня – пока Билл не забрасывал меня себе на плечо и не укладывал в койку силой – и, если мне удавалось продать нашу добычу подороже или просчитать идеальный маршрут до суши, я считала, что все идет так, как и должно… Как же так вышло, мистер Дойли? Неужели семь лет могут настолько сильно изменить людей?

– Нет, сеньорита. Люди не меняются, – возразил Эдвард, против воли чувствуя все растущее в его душе удивление тому, насколько мысли этой девушки совпадали с его собственными прошлыми рассуждениями. – Просто раньше у них не было достаточной выгоды, ради которой стоило бы вас предать. Обстоятельства меняются, а люди остаются все теми же…

– И все же люди покоряются этим переменчивым обстоятельствам, – рассеянно закончила за него Эрнеста и внезапно насторожилась, приподнявшись на локте и устремив взгляд на глухой деревянный потолок: – Вы слышите? Что-то происходит.

Опытная «мисс штурман», как всегда, оказалась раздражающе права: всего через пару секунд прежде довольно громкий, но невнятный гомон с верхней палубы сменился оглушительным, почти истеричным звоном рынды.

Эрнеста выскочила из каюты первой и сразу же бросилась на лестницу. Эдвард, решивший, что на судно внезапно напали, сгоряча метнулся в кубрик за оружием – свои саблю и пистолет он с вечера оставил именно там, а не на опердеке, как полагалось – и там же столкнулся с багровым, тяжело дышавшим Макферсоном.

– Поднимайтесь, канальи! Живо все наверх, черти безглазые! – орал обычно добродушный и невозмутимый боцман, вытряхивая из гамаков тех матросов, кто протестовал против неожиданного аврала, и одного взгляда на него Эдварду хватило, чтобы понять, что стряслось что-то совсем скверное.

– Ты! Дойли! Сию секунду наверх, там… – прохрипел Макферсон, ухватив его за рукав, и подштурман предпочел подчиниться: вызнать что-то здесь, в кубрике, все равно не представлялось возможным. Однако едва Эдвард очутился на верхней палубе, как сразу же осознал, что самые худшие его опасения не просто сбылись – они в прямом смысле слова разворачивались перед ним.

Первым, что он увидел, оказалась такелажная команда, в полном составе – казалось, в нее даже затесалось человек пять добровольцев – стремительно карабкавшаяся по снастям и разворачивавшая все возможные при крутом бакштаге паруса. На самой палубе царила не менее лихорадочная работа: подбадриваемые истошной бранью скрипевшего штурвалом Моргана матросы спешно выбрасывали канаты из бухт, тянули шкоты в помощь такелажникам, а с орудийной палубы уже вовсю слышался тяжкий лязг подкатываемых к портам пушек. Похолодев, Эдвард метнулся к правому фальшборту. У него не было с собой ни подзорной трубы, ни какого-либо оптического прибора, но он и не требовался: за кормой сразу с двух направлений – северо–востока и юго–востока – видны были силуэты трех кораблей.

– Мистер Морган, уходим на северо–запад! Надо попробовать от них оторваться, пока ветер на нашей стороне, – Джек Рэдфорд, бледный и сосредоточенный, с подзорной трубой в руке, также уже был на верхней палубе и стремительно отдавал распоряжения: – Макферсон, трюмную команду – всех сюда, не хватает людей для работы с парусами. Оставьте по два человека на один расчет, остальные все нужны здесь.

– Капитан, может, еще оторвемся? – с сомнением косясь на темные фигурки еще далеких судов, буркнул Морган. – Шхуна одна без галеонов на сближение не пойдет, а тем нас при таком ветре не догнать…

– Нет, если эта шхуна – «Кобра», в чем я не сомневаюсь, где-то должны быть еще два судна, – возразил Джек, снова приставляя к глазам подзорную трубу. – А, черт! Им даже обгонять нас не потребуется, только перекрыть все направления, подтянуть орудия и… Генри! – мгновенно на бегу перехватил он запыхавшегося юношу с охапкой мушкетов и сабель в руках. – Генри, оставь это здесь и разыщи мне Эрнесту. Срочно!

– Давайте лучше я, – неожиданно даже для самого себя предложил Дойли. Грядущая опасность, вместо того, чтобы заставить его паниковать, подействовала на бывшего офицера благотворно, прояснив ум и заставив действовать четко и рационально. Рэдфорд нахмурился, явно не довольный такой инициативой, но спорить не стал: времени действительно не было:

– Хорошо, только быстро. Мистер Морган, четверть румба вправо!..

Генри, подхватив свою ношу, мгновенно скрылся в толпе матросов. Эдвард огляделся вокруг: Эрнесты нигде не было, и он запоздало осознал, что не имеет ни малейшего понятия, где ее нужно искать. Обычно энергичная девушка сама возникала словно из ниоткуда, стоило только возникнуть какой-то проблеме; но теперь, в преддверии столкновения с ее бывшей командой… Лихорадочно обшаривая глазами палубу, Дойли вспоминал, с какой болью реагировала их «мисс штурман» на любое упоминание об этих предателях – несомненно, смерть ее друга на острове также сыграла в этом свою роль, но все же, все же… Многие пираты из числа тех, которых Дойли ловил и вешал в бытность свою на королевской службе, утверждали, что их команда – одна большая семья, члены которой ни за что не должны нападать друг на друга; быть может, и Морено тоже не пожелала выступить против бывших соратников?

На секунду возникнув в его голове, эта мысль как-то мерзко царапнула изнутри – Эдвард попытался прогнать ее, но не вышло: ни среди работавших наверху матросов, ни в опустевшем кубрике девушки не оказалось, а искать ее теперь в трюме явно было бессмысленной тратой времени – на осмотр многочисленных темных отсеков ушел бы не один час. Чертыхнувшись, чего он обычно не позволял себе – и потому, как бы забавно это ни было, сразу устыдившись такого малодушия – Дойли выкарабкался из трюма, уже готовясь выслушать вполне заслуженную брань капитана, когда внимание его привлекли шлюпки, по причине нехватки шлюпбалок принайтованные прямо на верхней палубе, на корме – в обычное время в них складывали канатные бухты или парусину. Одна из шлюпок, крайняя с левого борта, была пуста и находилась чуть в стороне, и Эдвард сперва даже не сообразил, что происходит, увидев одинокую фигурку, стоявшую на коленях возле нее и отвязывавшую найтовочные канаты. Лишь спустя пару секунд до него дошло, что именно едва не случилось прямо у него под носом.

– Сеньорита, что вы задумали? Сеньорита! – схватив за плечи, он с трудом оттащил от шлюпки отчаянно сопротивлявшуюся девушку. Едва высвободив одну руку, Эрнеста сразу же с размаху ударила его локтям в подбородок, вывернулась и бросилась обратно.

– Это все из–за меня, – хрипло выдохнула она, отвязывая найтовочный канат, как только Дойли снова очутился рядом с ней:

– Что вы задумали?!

– Молчите! Винченсо нужна я, – оглядываясь в поисках весел, отрезала девушка. – Иного пути нет. Если вы выдадите меня, то сможете уйти живыми!

– Зачем? Зачем вы ему потребовались? – пораженный ее хладнокровием, спросил Дойли, одновременно пытаясь оценить обстановку. С того места, где они стояли, отчетливо были видны уже четыре корабля из пяти: тяжеловесный, неповоротливый галеон на корме, значительно обгонявшая его шхуна с щегольски выкрашенными в коралловый цвет косыми парусами и два шлюпа – один с северо–запада, преграждавший им путь к отступлению, и другой – с северо–востока. Пятый корабль шел с юга – очевидно, то был тоже галеон, но, в отличие от остальных судов, шедший не на захват, а на простое сближение с «Попутным ветром»; как подсказывала Эдварду практика, на нем должна была быть сосредоточена основная артиллерия противника.

– Всегда был мстителен, мерзавец, – сквозь зубы проговорила Эрнеста, отвлекая его от размышлений, и Дойли, опомнившись, снова схватил ее за руку.

– Нет, – с непонятно откуда взявшейся решимостью выдохнул он. – Нет, я вам этого не позволю! Должен быть другой выход…

– Другого выхода нет! Их в четыре с лишним раза больше, чем вас, а пушек… – договорить Морено не успела; повинуясь внезапному порыву, Эдвард с силой обхватил ее лицо ладонями, заставляя взглянуть ему в глаза.

– Ни один человек, – сам удивляясь своей уверенности, твердо заговорил он, – ни один человек на этом судне, включая меня, не согласится на этот обмен. Как бы там ни было, вы – часть нашей команды. Даже если в глубине души вы все еще не признаете этого!

– Нет, – гордая, неустрашимая Морено отчетливо дрожала, царапая ногтями его пальцы, но Эдвард даже не шелохнулся, – нет, вы не понимаете, что я не могу…

– Все я понимаю, сеньорита, это вы не хотите понимать! – против воли его голос от волнения дрогнул. – Вас предали циничнейшим образом, а вы все еще питаете какую-то иллюзорную надежду на порядочность этих людей! Кто вам сказал, что, получив вас, они не решат расправиться с остальными? Все мы выступили против них вчера – а ваша капитуляция будет лишь наглядной демонстрацией нашей беспомощности. Черт возьми, вы сейчас крайне нужны нам! Если уж вы настолько не хотите выбирать сторону в этом сражении, то не выбирайте, но жертвовать собой я вам не позволю! – поднявшись на ноги, Эдвард выхватил у нее из рук весла и демонстративно заложил их за спину.

На Эрнесту было странно и почти больно смотреть: выражение затравленной тоски мгновенно сменялось на нем отчаянием и жгучей злостью и сразу же возвращалось обратно. Отведя наконец глаза от шлюпки, она поверх плеча мужчины с тяжело, бурно вздымавшейся грудью глядела на приближающиеся корабли – и Дойли каким-то новым, обострившимся зрением видел все: и скупые, невыносимые слезы, готовые пролиться с ее круто изломленных к бровям ресниц, и едва различимые во взволнованном дыхании, задушенные полувсхлипы, и ногти, почти до крови впившиеся в ладони. И еще он видел взгляд – новый, незнакомый ему, тот, после которого едва ли оставались в живых те, на кого он был устремлен: все знания, весь опыт, все то, за что Эрнесту столько лет считали талантливейшим штурманом среди пиратов, теперь сошлись в одной точке – на одной цели.

Первым опомнился Эдвард.

– Решайте сами, – глухо велел он, развернулся и почти бегом бросился на капитанский мостик – туда, где уже шло лихорадочное совещание. Первоначально Джек Рэдфорд, сходу верно оценив обстановку, решил ускользнуть от преследователей, взяв курс на северо–запад, однако после того, как один из шлюпов перекрыл это направление, путь оказался отрезан. Капитан все еще не оставлял надежды уйти на юго–запад – тяжеловесный галеон, двигавшийся с этой стороны, значительно уступал своему противнику в скорости, и даже его артиллерия при сохранении дистанции не могла бы сыграть свою роль; но при таком раскладе встречный ветер грозил оставить команду Рэдфорда без их последнего преимущества в этой неравной схватке – стремительности. Из пяти судов Алигьери лишь шхуна «Кобра» могла составить «Попутному ветру» некоторую конкуренцию в маневренности и скорости, но, будучи по вооружению значительно легче фрегата, она вынуждена была сохранять дистанцию и дожидаться подкрепления в виде галеонов. Впрочем, преимущество это было временным, что понимали и Рэдфорд, и Макферсон, и сам Дойли, и все остальные члены команды: открытого боя было не избежать, и в нем «Попутный ветер» был обречен.

– Очень ловко они нам расставили ловушку, – уже безо всякой подзорной трубы наблюдая за маневрами противников, приговаривал Рэдфорд, стоявший за штурвалом. Вид у него был крайне сосредоточенный и спокойный, но никого из окружающих это уже не обманывало: и Макферсон, и Морган, и даже неопытный Генри, невесть как затесавшийся в число совещающихся, выглядели заметно встревоженными. – Уйти на запад или юго–запад нам мешают рифы, на север – ветер, остальные направления они прочно перекрыли и сейчас начнут нас зажимать в угол…

– Что будем делать, капитан? – мрачно спросил рулевой. Джек глубоко вдохнул:

– В прямой бой нам, не зная их сил, вступать нельзя. Поворачиваем через фордевинд, меняем галс и попробуем оторваться от них на запад – там рифы реже и крупнее, они видны издали и не должны так сильно помешать. Если удастся…

– А если ветер внезапно поменяется – в этих широтах такое может случиться каждую минуту? И течение никто не отменял, в прошлый раз оно изрядно нам помешало. Капитан, я по–прежнему предлагаю обстрелять один из шлюпов, пока они еще не подтянули все силы, – несколько сиплым голосом перебил багровый боцман. Морган, зло оскалившись, с силой пихнул его локтем в бок:

– Ага, умник чертов, и с которого ты предлагаешь начать?! Орудийные порты закрыты, сколько у них пушек, мы не знаем – вдруг они нарочно перетащили их на мелкое суденышко, чтобы мы подставили бок? Нам и пары пробоин хватит, чтобы потерять скорость при этаком ветре, будь он трижды проклят!

– Мисс Эрнеста наверняка могла бы рассказать о вооружении судов, – негромко вмешался Генри, и ему практически одновременно ответили сразу двое.

– Мисс Эрнеста, мисс Эрнеста! Да что она может знать, за два месяца у корабля могли все нутро перевернуть вверх дном – не идиоты же они, чтобы оставлять все, как есть, пока она у нас!.. – зарычал рулевой, однако Джек, подергав себя за правый ус, заметил серьезно:

– Кардинальных изменений они не могли внести – попросту не успели бы. Так что да, Эрнеста кое–чем могла бы помочь, если бы она не… Мистер Дойли, где вас носит?! – по тому, как стремительно он повернулся навстречу Эдварду, наблюдательному человеку сразу стало бы видно, насколько тяжело давалось капитану это напускное спокойствие. – Где Эрнеста?

– Понятия не имею! – успел буркнуть в ответ подштурман, но тут же осекся, услышав у себя за спиной знакомый голос:

– Я здесь, Джек.

Морено, пожалуй, еще более бледная и сосредоточенная, чем Рэдфорд, выглядела не многим лучше, чем в первый день своего пребывания на борту «Попутного ветра», и на щеках ее отчетливо виднелись следы недавних слез – но походка девушки была, как всегда, уверенной, твердой и стремительной, когда она подошла к штурвалу и положила ладонь на одну из его ручек рядом с пальцами капитана.

– Эрнеста, – с беспокойством посматривая на нее, спросил Джек, – Эрнеста, тебе есть, что сказать нам?

– Та шхуна, что у нас на корме – «Кобра», по скорости почти не уступает твоему кораблю, если бы на ней хватало толковых такелажников. А их было всего пять, и новых, очевидно, не прибавилось, – глухим, странным голосом, похожим на рокот штормовых волн, глядя мимо него на медленно приближающиеся суда, заговорила Эрнеста. – За ней – галеон «Пеликан», двадцать шесть пушек калибром от четырех до двенадцати дюймов и крен на правый борт до самых шпигатов – на полноценную смену курса уходит в зависимости от ветра до нескольких часов, лавировка крайне слабая, к тому же на нем слишком много народу и нет толкового командира. Второй галеон, тот, что с юга – «Морской лев», на нем наши… их основные запасы орудий, но из команды – одни канониры, с такелажем работают они же, абордажников нет вовсе. Вон тот шлюп на северо–западе – «Орел», на нем самые толковые бойцы, но пушек всего шесть, и все они не больше четырех дюймов в диаметре. А вон там, – она указала на северо–запад, – они разместили шлюп «Удача». Он повернут к нам правым бортом, из чего я делаю вывод, что пушек на левом так и не появилось. Людей там тоже не хватает, в том числе и сообразительных, но Винченсо мог отправить туда часть абордажников с «Орла». Ты все запомнил? – все–таки сорвавшись, нервно и тревожно спросила она, но Рэдфорд уже не услышал: сведя брови, он спешно размышлял, проговаривая наиболее удачные идеи вслух, сплетая из них целую стратегию – быстро, расчетливо, решительно:

– Нам нужно вырваться из окружения. Галеоны их замедлят – будем держаться вне досягаемости их пушек, угрозы они не представляют. Если мы обогнем «Удачу» с запада… Сколько у него носовых орудий?

– Только два.

– Значит, сохраним дистанцию, обогнем его и дадим залп с правого борта. Если «Кобра» попытается нас перехватить, пойдем на северо–запад, и тогда… Насколько я понял, она – флагман?

– Капитан, это безумие! – обреченно закатывая глаза, прорычал Морган. – Пока мы будем разворачиваться, им только и потребуется, что перетащить пушки на другой борт – и тогда нам точно придет конец!

– Нет, если увеличить дальнобойность пушек, – внезапно вмешался тот, от кого этого меньше всего ожидали – Эдвард. От удивления никто из пиратов даже не сообразил одернуть его и объяснить неуместность подобной выходки, наоборот – Джек удивленно переспросил:

– Как вы это предлагаете сделать?

– Так же, как это делают солдаты в королевской армии: уменьшить пороховой заряд, координировать прицел вручную, перевести пушечные стволы в горизонтальной плоскости на расстояние, пропорционально равное… – из присутствующих лишь у Эрнесты и Джека в глазах мелькнуло нечто, похожее на понимание этих запутанных объяснений – Морган теперь глядел с откровенной злобой, а Макферсон – просто с недоумением – поэтому подштурман глубоко вдохнул и оборвал себя: – Словом, я знаю, как это делать.

– Хорошо, – переглянувшись с капитаном, ответила уже преодолевшая свое удивление Морено. – Хорошо, мистер Дойли, действуйте. Мы вам доверяем. – Рэдфорд покосился на нее с выражением крайнего недоверия, но возражать не стал, энергично взявшись за штурвал: – Нужно обогнуть их, пока ветер благоприятствует нам. Мистер Макферсон, сейчас убирайте бизань, крюйс–марсели, крюйс–брамсели и крюйс–трюмсель. Как только перейдем фордевинд, сразу же брасопьте грота–реи, ставьте бизань и ждите моей команды; и, мистер Дойли, не вздумайте давать приказ стрелять раньше, чем я разрешу! Мистер Морган, вы будете помогать Макферсону. Эрнеста, ты нужна мне здесь. Ну, все, по местам, с Богом! – решительно пожав руки всем четверым – притом никак не выделив среди них кого-либо – Рэдфорд снова стиснул штурвал и провернул его сразу на два румба влево, начиная подвод судна под ветер – поворот оверштаг был слишком рискованным и неудобным для парусного вооружения «Попутного ветра».

– Никак нельзя пропустить переход на галфвинд, – сосредоточенно пробормотал он, кусая нижнюю губу и зорко следя за каждым маневром вражеских судов. – Потеряем ветер – и нам крышка. Знаешь, Эрнеста, на сей раз я даже буду рад, если твоя привычка перестраховываться поможет мне спасти людей и корабль.

– Даже если сейчас удастся прорвать кольцо и выйти в открытое море, останавливаться нельзя, Джек, – каким-то совершенно безжизненным голосом отозвалась Морено, положив руку на штурвал с противоположной стороны. Рэдфорд на секунду развернулся к ней всем корпусом, забыв о противниках:

– Хочешь осуществить свою месть руками моих людей?

– Сколько еще ты готов будешь прятаться от них? – холодно возразила Морено. – На сей раз мы, возможно, оторвемся – а дальше? Твой упрек несправедлив: ради своей мести я не готова была пожертвовать даже одним человеком из твоей команды, а то, о чем я прошу – необходимо для спасения всех нас! Мы должны покончить с ними здесь.

– Эрнеста…

– Здесь и сейчас, Джек! Вокруг нас открытое море, ветер и течения благоприятны, на западе – рифы, которые ты и я уже знаем; нам известны слабости противника, и, что важно, у нас есть план, который может сработать. Это уже намного больше, чем может быть в следующий раз, – глаза Морено возбужденно сверкали, и грудь ее вздымалась быстро и бурно, хотя у внимательного наблюдателя и могло сложиться впечатление, что каждый вздох доставляет ей какую-то не слишком острую, но мучительно тянущуюся боль. – Решайся же, Джек!

– Ладно. – Глубоко и с силой втянув соленый воздух подрагивающими ноздрями, кивнул Рэдфорд. Сняв одну руку со штурвала, он положил ее поверх ладони девушки. – Рассказывай, что ты предлагаешь?

***

Заставить подчиняться бывалых пиратских канониров с опердека – тех, что почти всегда ели и спали, не отходя от своих орудий, и начисто не признавали каких-либо советов от остальных в отношении своего драгоценного дела – в любое время Эдвард признал бы такую задачу невыполнимой изначально. Скорее всего, и Джек Рэдфорд был того же мнения, когда отправлял его сюда; ничем другим нельзя было объяснить, по мнению бывшего офицера, такую внезапную сговорчивость. Однако выбора не было, как и времени: оказавшись на опердеке, Эдвард коротко изложил обстановку наверху и потребовал от присутствующих беспрекословно выполнять все его распоряжения.

Многолетняя привычка к повиновению, еще не исчезнувшая из его сознания, вероятно, сыграла здесь ключевую роль; остолбеневшие в первую минуту пираты, поняв, что пред ними человек, явно сколько-нибудь, сведущий в их деле, также оказались неожиданно толковыми и исполнительными помощниками. К тому же, нависшая над судном угроза отнюдь не способствовала возникновению недовольных. Уже через четверть часа основная часть орудий, исключая наиболее крупнокалиберные – с ними требовалось возиться дольше, но распоряжение Эдварда коснулось и их – оказались разряжены, и теперь канониры спешно вытряхивали из пушечных картузов лишний порох. Другие при помощи деревянных клиньев поднимали выше стволы заново заряжаемых орудий – Дойли старался сам проверить прицел каждой из вверенных ему пушек. Двоих мальчишек, ранее возившихся в попытке помочь одинокому одноногому канониру, Эдвард заранее отправил к Макферсону – за ключами от крюйт-камеры и с просьбой прислать ранее посланных наверх людей: рук не хватало, равно как и ядер и пороховых зарядов. Боцман неожиданно расщедрился, без лишних разговоров выдав и ключи, и полтора десятка мало–мальски способных к работе с пушками людей.

Расчет Рэдфорда и Эрнесты оказался правильным: дожидавшийся подхода всех своих сил Алигьери маневрировал, не приближаясь к «Попутному ветру» на расстояние пушечного выстрела, и не сразу разгадал тактику противника: шлюп «Удача», даром что бывший значительно легче фрегата врагов, продолжал быть повернутым к нему правым, вооруженным бортом. Когда «Попутный ветер», по–прежнему держась на необходимом расстоянии, внезапно начал обход по широкой дуге, на «Удаче» наконец забеспокоились: один за другим прогремели два пушечных выстрела, и все судно заколыхалось, спешно разворачиваемое в попытке защитить открытый левый борт. «Морской лев», «Орел» и находившаяся дальше них «Кобра» также двинулись на перехват соперника, но было уже поздно. Ветер, столь удачно использованный Рэдфордом, мешал шлюпу быстро осуществить смену галса. С «Попутного ветра» отлично видно было, как люди с «Удачи», бросив попытки развернуть судно, наоборот, направили его наперерез вражескому фрегату – в последней, отчаянной попытке решить дело абордажем, которым так славились. Это были отважные, решительные моряки, готовые дорого продать свои жизни, но давать им преимущества Рэдфорд не собирался: за сотню ярдов до предполагаемой линии, с которой можно было бы начать обстрел, канониры «Попутного ветра» открыли огонь.

В пороховом дыму, в грохоте раздававшихся выстрелов, в горячке стремительно перезаряжаемых орудий и отладке многочисленных прицелов Эдвард почти не мог определить, дала ли выбранная им стратегия ожидаемые плоды. Лишь оглушительный рев матросов с верхней палубы, отсутствие ответного огня и то, что он успевал разглядеть через очередной орудийный порт, в который еще не просунулось смертоносное дуло, отчасти говорили ему, что все идет по плану. Но, когда со встречного шлюпа раздался оглушительный грохот и в воздух взметнулся столб ярко–оранжевого пламени, Дойли, возившийся с оборвавшимся откатным талем, даже не сразу сообразил, что произошло.

– Пороховой склад!.. Сэр, клянусь самим Господом Богом, это был он! Мы их все–таки достали, сэр, мы их достали, – охрипшим и совершенно безумным голосом повторял тот самый одноногий канонир, в запале так размахивая своим костылем, что вполне мог зашибить им кого-нибудь. Добравшись до Эдварда, он безо всякого уважения сгреб его в охапку, оставляя черные пороховые следы на одежде и лице; Дойли инстинктивно отшатнулся было, но, захваченный общим ликованием, осторожно и слегка неловко опустил руку на спину обнимавшего его старика.

Его поздравляли, хлопали по плечу, даже пытались расцеловать в обе щеки в знак уважения – Эдвард, растерянный, уже с ног до головы перепачканный порохом и оружейным маслом, молча кивал всем и каждому, почти не слушая, пока наконец не выбрался на верхнюю палубу. Там царило не меньшее воодушевление, но оно было иного рода: шлюп «Орел» стремительно приближался, за ними осторожно следовала «Кобра», а с юга двигался «Морской лев», ощетинившись своими многочисленными орудиями – поэтому матросы, не задействованные в работе с парусами, теперь торопливо вооружались, а на капитанском мостике уже шло новое совещание.

– Мистер Дойли, вот вы где! – возникший словно из ниоткуда Генри мгновенно потянул его за собой. – Джек велел срочно разыскать вас и привести к нему!

Командный состав всеобщее радостное возбуждение не затронуло совершенно, как Эдвард успел понять, еще только поднимаясь на мостик: у Рэдфорда все так же сосредоточенно и настойчиво блестели глаза, Эрнеста была заметно бледна, хотя и пыталась сделать вид, будто горящие обломки «Удачи» за кормой ее совершенно не заботят, Морган откровенно хмурился, а Макферсон с тревогой следил через трубу за перемещениями врага.

– У нас с Эрнестой есть план, – без обиняков начал Джек, как только все оказались в сборе. Морган невнятно буркнул что-то, но от более явных выражений своих чувств воздержался; Эдвард придвинулся поближе к девушке:

– И какой же?

– Мне нужны двадцать человек добровольцев, которые зарекомендовали себя как толковые абордажники и хорошо умеют плавать, – негромко и четко ответила Морено, не глядя в его сторону. – С ними мы захватим «Морской лев» и используем его пушки против остальных кораблей. Ваша задача – обеспечить мне этих людей, взять на себя «Орла» и продержаться до того, как мы откроем огонь.

– Чушь полная! – с откровенной досадой прорычал Морган, стискивая свои огромные кулаки. Джек очень внимательно посмотрел в его сторону:

– У вас есть предложения получше, господин рулевой?

– Я-то было подумал, что тут и впрямь стоящая идея! Откуда нам знать, сколько там людей и что наших не перережут там в первую же минуту? Как мы вообще можем доверять… – возмутился тот, но Макферсон почти незаметно, но ощутимо пихнул его локтем в бок:

– Капитан, а как вы предлагаете все это провернуть незаметно от команды Алигьери? Они, конечно, люди так себе, но не поголовно слепые!

– Прикрытие нам обеспечат «Орел» и пушки мистера Дойли, – с мрачным смешком отозвалась Эрнеста, напряженно всматриваясь в темный силуэт шлюпа впереди. – У нас около пятнадцати минут, так что я пойду набирать людей.

– Подождите! – внезапно охрипшим голосом окликнул ее Эдвард. – Я тоже иду с вами.

– Вы не сможете. Вы ведь сами вызвались командовать на орудийной палубе, – с некоторым злорадством и едва уловимой примесью беспокойства заметил Рэдфорд. Эрнеста, обернувшись, пожала плечами:

– Джек прав, мистер Дойли. У вас здорово получилось работать на опердеке, нельзя отказываться от этого преимущества сейчас.

– Я успею вам помочь перед вылазкой и дам людям необходимые указания. Они знают свое дело и отлично справятся без меня, не сомневайтесь, – охваченный непонятным беспокойством, заверил ее Эдвард.

– Нет уж! – уже совсем внезапно в этот странный разговор вмешался тот, от кого этого ожидать менее всего – рулевой Фрэнк Морган: до сей минуты сохранявший просто мрачный и крайне неудовлетворенный всем происходящим вид, теперь он выступил вперед и с упорством раненого быка вперил свой жутковатый взгляд в замкнуто–спокойное лицо девушки. – Нет уж, мисс. Я вам сказал, что не одобряю этой затеи – что есть чистая правда, заметьте! Но раз вы и впрямь серьезно собрались провернуть это сумасшествие, то возглавлять его должен кто-то из абордажной команды, а не девчонка–штурман, которой во время боя и на верхнюю палубу-то выходить запрещено! Я много лет был главой абордажной команды, – он не без гордости стукнул кулаком по своей широкой загорелой груди. – Я младше вас по званию, и моя жизнь не столь важна, если мне не удастся выбраться из этой передряги. Я отправлюсь на тот дьявольский галеон вместо вас!

Вопреки всей их прежней вражде, говорил он явно искренне, и под стать его словам Эрнеста, склонив голову, серьезно выслушала эту короткую пламенную речь. На ее красивом лице не дрогнул ни один мускул, но в голосе послышалась какая-то новая, спокойно–равнодушная нотка, когда она ответила:

– Хоть я и штурман, мистер Морган, но из всех нас только я знаю этот корабль и могу провести по нему людей так, чтобы нас не заметили раньше времени. Раз уж вы вспомнили, что я старше вас по званию, – она криво усмехнулась, – раз уж вы это вспомнили, то выполните один мой приказ: если у меня ничего не выйдет с этой затеей – придумайте что-нибудь другое. Спасите людей – в конце концов, вы тоже их любите, – скользнув взглядом ему за спину и пройдясь по немного побледневшему лицу Рэдфорда, она чуть заметно кивнула и сразу же сноровисто спустилась на палубу, на ходу окликая нужных ей матросов. Макферсон тоже отправился туда; на мостике осталось всего три человека.

– Я пойду с ней, – яростно сверля глазами ставшее как никогда ненавистным лицо капитана, процедил Дойли. Рэдфорд зло покосился на него, но ответил сквозь зубы – то ли волнуясь по–своему за Эрнесту, то ли просто устав от бесконечных и почти бессмысленных, по сути, пререканий:

– Делайте, как хотите.

Благодарить его Эдвард не стал; стремглав слетел с мостика и бросился на опердек – нужно было еще раз повторить канонирам все, что от них требовалось в его отсутствие. По счастью, лентяев, дураков и «мастеров на все руки», то есть людей, знающих сразу все в целом и ничего по отдельности, Рэдфорд на судне не держал, поэтому, покидая орудийную палубу через четверть часа, Дойли был почти спокоен – и то «почти» лишь потому, что еще в годы своей службы в армии привык никогда не доверять подчиненным полностью. Впрочем, с невольной усмешкой подумал он, эти несчастные морские разбойники, отбросы общества, внушали ему куда большее доверие, чем львиная доля новобранцев–красномундирников: они, по крайней мере, не проспят вражеское наступление у себя под носом в ожидании приказа сверху. Да что уж там – сразу выпалят из всех орудий и накинутся с саблями наперевес: ах ты, мерзавец такой–разэтакий, правил честного боя не знаешь? На святое ведь покусился – на великий пиратский закон, что ради победы все средства хороши…

На верхней палубе у фальшборта уже стояли дюжие, крепкие молодцы–абордажники – явно те, которым предстояло сыграть главную роль в плане Эрнесты. Догадку эту подтверждало и то, что все они были вооружены лишь разными видами холодного оружия: тащить с собой пистолеты, в которых бы все равно вымок порох, смысла не имело, хотя Эдвард и не понимал, как девушка собиралась восполнять эту потерю на месте. И собиралась ли вообще. И где она сама, в конце концов?!

– Ты еще можешь отказаться от этого безумия, – голос Джека, как показалось его взбудораженному сознанию, прозвучал прямо у него над ухом, и Эдвард уже приготовился дать достойный ответ, когда понял, что это предложение адресовано отнюдь не ему:

– Сам знаешь, что не могу. Держитесь тут без меня, Джек, – Морено впервые на его памяти крепко, от души похлопала друга по плечу и усмехнулась в своей обычной неподражаемой манере, от ослепительности которой у Эдварда заныли зубы: – Раз уже и мистер Дойли здесь – значит, действительно пора выдвигаться!

Глава XII. С чистого листа

«Орел», не в пример своему неудачливому собрату, стремительно приближался, скользя по волнам быстро и легко – будто весу в нем было не больше, чем в листе промасленной бумаги. Как и ожидалось, он без малейших усилий вклинился между «Морским львом» и «Попутным ветром» и теперь уверенно шел на сближение с последним.

– Вы готовы? – бегло взглянув на девушку, полюбопытствовал Дойли. Эрнеста нарочито хищно усмехнулась, положив ладонь на эфес сабли, но в глазах ее застыло какое-то тоскливое выражение:

– А вы сомневаетесь?

– Предпочел бы, чтобы вы остались на борту. Даже если мы выживем, едва ли отыщем на Меланетто другого такого штурмана, – постарался отшутиться Эдвард, протягивая ей широкую, задубевшую от долгой работы с оружием и перепачканную пороховой сажей ладонь. – Вместе?..

– Как только прижмемся к их левому борту, – щурясь на приближающееся судно, кивнула Эрнеста. Пальцы ее были ледяными, как у трупа, сутки пролежавшего под водой, и стиснули руку Эдварда с такой силой, что он вздрогнул от неожиданности. Опомнившись, Дойли неловко отвернулся и принялся быстрыми, неровными движениями спускаться обратно в трюм: первый залп зачастую становился в подобных сражениях решающим, и приказ о нем он желал отдать лично – прежде, чем отправиться на самоубийственную вылазку на вражеское судно.

Наконец узкий однопалубный профиль шлюпа полностью скрыл за собой массивную громаду галеона. Заранее предупрежденные канониры уже заняли позиции у орудий; и на секунду на «Попутном ветре» наступила такая тишина, что неподготовленному человеку было бы даже страшно сдвинуться с места. Эдвард, ощутив непривычную вязкую робость, дотронулся до спрятанного на груди креста; пальцы ненароком задели висевший на том же шнурке амулет, полученный им от Эрнесты в день его первого абордажа, и это воспоминание слегка отрезвило его. Он внезапно осознал с особой четкостью, что ни у него, ни у его спутников нет права на ошибку; что от успеха их предприятия зависит исход всего сражения и что захват «Морского льва» позволит им, обладателям всего одного судна, одержать победу над пятикратно превосходящим врагом – и непобедимая, отчаянная гордость затопила его душу.

– Пора! – перегнувшись через решетку трюмного люка, крикнула Морено, и Эдвард обернулся к дождавшимся его приказа канонирам.

– Огонь!.. – хриплым, торжествующим голосом скомандовал он и сразу же бросился наверх по лестнице. Загрохотали пушки с опердека, серо–сизый дым мгновенно окутал судно – и под его прикрытием совершенно невозможно было увидеть, как двадцать человек с «Попутного ветра» одновременно спрыгнули за борт и ушли под воду.

Эдвард никогда не считал себя особенно скверным пловцом, тем более что это отнюдь не соответствовало действительности; однако теперь он впервые в полной мере осознал свое отличие от остальных пиратов. Ему приходилось изо всех сил работать руками и ногами, борясь за каждый ярд преодолеваемого пространства, в то время как темные и словно бы мгновенно удлинившиеся, подобно рыбьим, тела вокруг стремительно, ловко и легко рассекали воду точно под нужным углом к волнам. Прекрасно осознавая, что быть обнаруженными для них равносильно смерти, Дойли все же за неполные пять минут, что ушли у них на путь к галеону, дважды вынужден был подниматься к самой поверхности и, на мгновение вытащив лицо из воды, жадно втягивать воздух в разрывавшиеся от жгучей пустоты легкие. Во второй раз ему почудилось, что с галеона раздался удивленный возглас, и сразу же чья-то тонкая, сильная рука обвилась вокруг груди Эдварда и увлекла обратно под воду. Изумленно повернув голову, он увидел перед собой лицо Эрнесты – девушка прижала палец к губам и затем указала на видневшийся впереди и вверху темный бок корабля.

Откровенно говоря, Дойли плохо представлял себе, как можно незаметно пробраться на огромный галеон без трапа или помощи с палубы; однако смелую девушку это, похоже, вообще не смутило. Обогнув судно с кормы, она наконец вынырнула, с наслаждением сделав несколько глубоких вдохов, и, пока остальные спешно насыщали свои легкие живительным воздухом, принялась внимательно рассматривать обшивку корабля.

– Что… вы… Что ищете?.. – все еще с трудом дыша, натужно просипел Эдвард; кто-то из пиратов ободряюще хлопнул его по спине, но бывший офицер предпочел сделать вид, что не заметил этого. Эрнеста вместо ответа подняла руки и ухватилась за одну из досок – к изумлению Эдварда, та неохотно, но поддалась, открывая их взору тщательно замаскированный люк в двух или трех футах выше уровня воды.

– Полезайте внутрь, – также слегка хриплым от недавних усилий голосом велела она. Люк оказался довольно узок, к тому же большинство добровольцев, вызвавшихся для этой вылазки, были настоящими абордажниками, крепкими и широкоплечими – самый тщедушный из них был полных пяти футов ростом – но спустя несколько минут ожесточенной толкотни, сдавленных ругательств и удивительным образом сочетавшейся с ними безоговорочной помощи друг другу все двадцать смельчаков были внутри.

– Теперь молчите, как в день своего погребения, – крепко сжимая в руке обнаженную саблю, предупредила всех Эрнеста. – Нам надо пробраться в крюйт-камеру и взять там пистолеты.

– А где мы возьмем ключи? – шепотом поинтересовался кто-то.

– На кой дьявол тебе ключи? Я и без них могу вскрыть любой замок, – басовито возразил старый матрос Перкинс – товарищи дружно бросились зажимать ему рот. Эрнеста подняла руку:

– Тихо! Ключи хранятся в рубке, я схожу за ними и принесу. Ждите здесь; если не вернусь через четверть часа, идите прямо по коридору, затем по лестнице на четыре уровня вверх и оттуда – налево: вы увидите широкую дверь без засова, а за ней – еще одну лестницу. По ней поднимитесь ровно один пролет; там и будет выход на опердек. Ну, прощайте, ребята! – она решительно пожала руки двоим или троим мужчинам, стоявшим ближе всего к ней, и действительно отправилась дальше по коридору, исчезнув за поворотом.

Эрнеста шла быстрым, хотя и осторожным, на цыпочках, по–кошачьи бесшумным шагом; но, едва заслышав позади себя шорох, она сразу же обернулась с обнаженным клинком: лезвие уперлось в точно в горло Эдварда, в то место, где под кожей часто и сильно билась живая кровь.

– Вы!.. – слегка удивленно, но все равно не позволив слишком громкому восклицанию сорваться со своих губ, выговорила девушка. – Что вы делаете?

– Я пойду с вами, – сухо промолвил Дойли, выразительно кладя руку на блестящее лезвие и отстраняя его от своей шеи. Глаза Эрнесты сверкнули столь хорошо знакомым ему холодно–опасным огнем:

– Разве вы не слышали моего приказа? Или вам надоело видеть, как солнце встает по утрам и заходит за горизонт вечером? Взгляните на тех людей – никто из них не трус, и все же они не отправились за мной, поскольку знают меня и мое слово.

– Сеньорита, – не позволяя привычно разгоравшемуся в груди раздражению вырваться из–под его контроля, возразил Эдвард, – сеньорита, возможно, я всего лишь жалкий зазнавшийся пьяница, не желающий знать своего места, не уважающий ваших, пиратских законов и не понимающий чужих приказов – во всяком случае, в ваших глазах наверняка так и есть. Но даже если и так, я все равно не позволю вам в одиночку совать голову в это осиное гнездо! Я знаю, как вам теперь тяжело, – ступая по очень тонкому льду, решился прибавить он: лицо Эрнесты мгновенно стало непроницаемым. – Довольно и того, что вы уже сделали и еще сделаете для нас; примите же мою помощь, которую я могу оказать, и не отказывайтесь.

Взгляд, которым девушка одарила его по окончании этой короткой речи, выдержать для Эдварда оказалось неожиданно куда труднее, чем он полагал; однако Морено, подумав, опустила оружие и кивнула. Не посчитала нужным отговаривать человека, не дорожащего собственной жизнью, или просто не стала тратить драгоценное время? В том, что она могла всерьез воспринять его слова, Дойли сильно и не без оснований сомневался.

– Если подставитесь по собственной глупости – выкручиваться тоже будете сами, снова спасать вас я не собираюсь, – вот и все, чем Эрнеста удостоила его, пока они многочисленными темными переходами добирались до заветной рубки. Эдвард пожал плечами и постарался выкинуть из головы ее недавний взгляд – полный такой откровенной боли, что после него все нападки «мисс штурман» становились даже желанными для него. Лишь в такие секунды он еще мог убеждать себя в том, что перед ним – все та же бесстрашная, уверенная в себе и порой невыносимо циничная пиратка, чья единственная цель – уничтожить их общего врага, изрядно потрепав при этом его, Эдварда, нервы.

И лишь одна мысль, засев в сердце тупой огромной занозой, все ныла и ныла на одной мерзкой ноте: что же она лезет-то? Зачем помогает против своей бывшей команды, раз ей настолько этого не хочется? Действительно, отсиделась бы где-нибудь в трюме, выдав Джеку нужные сведения – Рэдфорд, при всех его недостатках, далеко не дурак, как-нибудь бы справился – или, на худой конец, просто осталась бы на «Попутном ветре»… Чего ради ей было идти сюда – сюда, где каждый уголок, каждая мелочь напоминают ей о…

– Это здесь, – шепотом сообщила Эрнеста, минуя очередной лестничный пролет. На уровне, куда они свернули, было уже значительно светлее – Дойли подозревал, что здесь где-то поблизости должен был быть выход на верхнюю палубу.

Рубка оказалась крошечная и грязная, заваленная всяким хламом, среди которого Эдвард с удивлением заметил множество старых, измятых и засаленных карт разного масштаба и назначения, но начерченных явно одной рукой – загоревшиеся темной яростью при виде них глаза Эрнесты не оставляли ни малейшего сомнения в том, чьей именно – и, как и все остальные закоулки этого огромного корабля, где они побывали, рубка была совершенно безлюдной. Морено стремительно вошла внутрь, сдернула с вбитого в стену под потолком гвоздя связку ключей, невнятно пробормотав что-то – не на английском и до того тихо и зло, что Эдварду оставалось лишь догадываться о смысле сказанного – и сухо велела:

– Возвращаемся. Времени совсем мало.

К чести матросов, терпеливо дожидавшихся их внизу, следовало сказать, что ни один из них не выказал каких-либо проявлений робости или нерешительности. Путь до крюйт-камеры также прошел без особых трудностей, хотя пару раз Эдвард совершенно точно был уверен, что за ними кто-то следит. Но, получив из арсенала пояс с двумя пистолетами, рожком сухого пороха и мешочком с запасными пулями, он пересмотрел свое отношение к происходящему.

– Что удивительно, так это то, что наше проникновение никто даже не заметил, – негромко обратился он к Эрнесте, наблюдавшей за тем, как их спутники разбирали и делили полученное оружие. Морено усмехнулась не без злорадства:

– Часовых-то они, конечно, расставили, но только на верхней палубе. Как я уже говорила, людей здесь не хватает, пороховой склад находится ближе к орудийной палубе – так что эта часть судна обычно совершенно пуста. Билл не раз говорил, что это опасно, но мы с Винченсо его не послушали… И теперь эта оплошность спасет наши жизни.

– Значит, вам это не кажется подозрительным? – настойчиво переспросил Эдвард. Девушка наклонилась, взяла с полки еще один пистолет и, осмотрев его, принялась быстро и уверенно перезаряжать:

– Если бы они знали, что мы здесь, то давно сообщили Винченсо. Один выстрел из противоположного вражескому судну борта – это всегда был наш… их условный сигнал, что требуется подкрепление. Ну что, все закончили? – заткнув пистолет за пояс, обратилась она к остальным. Матросы воодушевленно закивали, кто-то в нетерпении уже вынул из ножен оружие и всем своим видом демонстрировал, что готов пустить его в ход в любую секунду. – Чудесно, тогда пойдемте.

– Нам надо разделиться, – негромко заметил Эдвард, пока они, крадучись, шли уже знакомыми ему переходами. Морено быстро взглянула в его сторону и сразу отвела глаза:

– На верхней палубе, когда мы с Джеком смотрели, было всего четыре человека, считая рулевого. Они даже при желании не смогут развернуть судно, а нам не стоит дробить свои силы: нас и без того не так много.

– Чем быстрее мы направим корабль на помощь «Попутному ветру», тем лучше, – возразил мужчина. – Вы сказали, их четверо – так возьмите троих человек, поднимитесь на палубу, захватите штурвал и ведите судно – мы же тем временем зачистим опердек и подготовим все для залпа!

Мгновение Морено с сомнением глядела на него, затем со вздохом подтвердила:

– В этом есть определенный смысл. Эй, Айк, – один из матросов, широкоплечий молодой ирландец с густой шапкой ярко–рыжих кудрей, качнулся в ее сторону, чтобы получше разобрать слова девушки. – Ты же у нас помощник рулевого, не так ли?

– Верно, мэм, – с некоторым удивлением ответил тот.

– Сеньорита… – слегка охрипшим голосом начал было Эдвард, но Морено спокойно перебила его:

– Слышал, что сказал мистер Дойли? – дождавшись утвердительного кивка, она подняла брови: – Выполняй. Кого возьмешь?

– Дика и Марти. Больше никого не надо, мы и втроем справимся, – явно неимоверно гордый доверенным ему важным поручением, заверил ее парень. – Они у нас и пикнуть не успеют!

– Вот и отлично, – одобрительно кивнула Эрнеста, указывая им ближайший выход на верхнюю палубу, а сама уводя остальных дальше по коридору, заканчивавшемуся тяжелой дверью – очевидно, за ней и находилась лестница, ведшая на опердек. – Хорошо придумали, мистер Дойли. Мне и в голову бы не пришло, – вопреки все возрастающему волнению в ее черных глазах, говорила девушка все более бодрым, хотя и вынужденно приглушенным голосом. Эдвард глядел на нее со смесью сочувствия и злости.

– Вы неплохо держитесь для подобных обстоятельств, – чуть более резко, чем желал бы, заметил он. Эрнеста осторожно, так, что ни одна пружина не скрипнула, приоткрыла дверь, за которой действительно оказалась лестница:

– Тихо! Проходите по одному и поднимайтесь наверх.

Тщательно сдерживаемое до этого момента волнение словно повисло в воздухе, когда самые храбрые из пиратов принялись осторожно взбираться по лестнице наверх. Эдвард с неприятным холодком внутри осознал, что у него дрожат руки, и покрепче стиснул рукоять сабли. В армии было не в пример легче, почему-то подумалось ему – там за всей этой муштрой и бесконечным исполнением малейших требований устава немного притуплялось само ощущение близости смерти – здесь же она прямо–таки вилась совсем рядом, приветливо дыша в лицо ледяным холодом и распахивая гостеприимные костлявые объятия…

Из–за двери слышались человеческие голоса, какой-то тяжкий, надрывный скрип отодвигаемых орудий, остро и терпко пахло ромом, маслом и железом – тем, что было так привычно любому человеку, мало–мальски знакомому с артиллерийским делом; но Эдвард, не один год проходивший во флоте, прежде чем обрел счастье очутиться в офицерской школе и уже там перейти на сухопутную службу, отчетливо чувствовал, что от этого запаха его уже начинало мутить, а в глазах медленно принимались расплываться большие разноцветные круги. Пытаясь не упасть, он выставил перед собой руки и ухватился за чужое плечо…

Эрнеста дрожала всем телом, вжавшись в грубо обтесанную стену и зажмурившись с такой силой, что ее обычно уверенное и не лишенное красоты лицо было не узнать. Одной рукой она крепко, до боли прижимала к груди пистолет, а ногти другой глубоко запустила в деревянные доски у себя за спиной. Ее болезненно закушенные губы, выступившая на лбу испарина и в особенности выражение лица, полное самого настоящего, неподдельного страдания – все это испугало Эдварда тем сильнее, что он оказался единственным, разглядевшим это. Последнее, впрочем, было неудивительно: Морено стояла в самом темном углу, ближе всех в двери, отделявшей лестницу от орудийной палубы, да еще и боком к своим товарищам, так что заметить ее состояние кому-либо из них было сложно – но Дойли, внезапно оказавшись выдернутым из водоворота собственных переживаний, не успел все это понять.

– Сеньорита, – охваченный самым искренним и даже слишком сильным сочувствием, он осторожно потряс девушку за плечо, но та по–прежнему оставалась безучастной к чему-либо. – Эрнеста, что такое? – впервые за все время их знакомства, совершенно бессознательно Дойли назвал ее по имени, и Морено невольно откликнулась.

– Не могу… Не могу отдать приказ, – хриплым, полузадушенным шепотом выдохнула она, отворачивая искаженное болью и стыдом лицо к стене. – Я пыталась… пыталась!.. – забыв об осторожности, почти обычным голосом вскрикнула Эрнеста вдруг. Тело Эдварда отреагировало прежде, чем этого следовало ожидать: в ту же секунду он оказался рядом, зажимая девушке рот и отталкивая ее еще дальше в самый темный угол – там, где даже стоявшие совсем рядом товарищи едва ли могли бы ее заметить.

– Будьте здесь, – забыв о собственном недавнем страхе, тихо велел он, отступил обратно к двери и, сделав знак остальным следовать за собой, вынул из–за пояса оба пистолета. Одного мгновения было достаточно, чтобы убедиться, что засов не заперт – и потому Эдвард сразу же, не давая ни себе, ни другим шанса к отступлению, ногой с размаху распахнул дверь и сразу же разрядил оба пистолета в двух ближайших к нему вражеских канониров. Один разом повалился навзничь, другой, обливаясь кровью, выхватил из–под орудия длинный кривой тесак, коим взмахнул, намереваясь снести противнику голову, но Эдвард, уйдя в сторону, мгновенно извлек из ножен свою саблю и всадил лезвие тому в бок едва ли не до хребта. Руки у него ощутимо дрожали, когда он ногой отпихнул от себя обмякшее тело, брызнувшая из чужой раны теплая кровь мгновенно залила рубашку – однако страха Дойли больше не чувствовал. Холодный расчет руководил им, когда он, крепко сжимая оружие, двинулся дальше, вглубь опердека: нельзя было позволить ни одному из канониров подать тот условный сигнал, о котором говорила Эрнеста. Мало захватить пушки – нужно еще, чтобы Алигьери до последнего полагал, что «Морской лев» находится в руках его людей…

«Попутный ветер» находился справа от галеона – следовательно, нельзя было оставлять без прикрытия орудия левого борта. Большая часть канониров – те, кого последовавшие примеру Эдварда люди Рэдфорда не смогли застрелить в первую минуту – оказались втянуты в завязавшуюся рукопашную схватку. Их было значительно больше, нежели их противников – не меньше полусотни, как бегло прикинул Дойли; однако многие из них явно не слишком хорошо владели холодным оружием, так что опасность представляли скорее их число и отчаянность сопротивления, нежели боевые навыки.

На Эдварда дважды нападали, и дважды он отражал яростные, хоть и неуклюжие атаки противников, сам удивляясь тому хладнокровию, с которым разрубал чужие тела, словно мясник туши забитых животных. В любом случае, вырезать нужно было всех врагов – и чем скорее, тем лучше, почти спокойно рассуждал он, с окровавленной саблей наблюдая за царившим на опердеке побоищем и зорко следя, чтобы никто из противников сгоряча не бросился в сторону пушек.

И все же, отвлекшись на очередного противника, он пропустил тот момент, когда высоченный усатый детина в красном камзоле, размахивая тяжелым, окованным железом пальником и снося им все живое на своем пути, метнулся к дальней от Эдварда медной девятифунтовке – орудию не слишком мощному, но вполне подходящему, чтобы подать тот самый сигнал, который ставил под угрозу все их предприятие. Отчаянным усилием Дойли сшиб с ног противника, не тратя времени даже на то, чтобы убедиться, жив ли тот – удар затылком о ствол ближайшей пушки при падении вполне мог быть как смертельным, так и просто вывести человека из строя на пару минут – но Эдварду было уже не до того. В щипцах пальника, который держал детина, уже зажат был зажженный фитиль, подносимый к запальному отверстию пушки; расстояние между ним и Дойли было в два десятка ярдов, пересечь которые в оставшиеся несколько секунд никак не представлялось возможным.

Но детина, вместо того, чтобы закончить начатое, неожиданно зашатался и обернулся куда-то в сторону двери, выбросив перед собой пальник острым концом вперед – из–за его широкой спины Эдвард не мог разглядеть, что произошло – и сразу же прогремел выстрел, который Дойли даже в наполнявшем опердек шуме боя почему-то различил столь ясно, как если бы тот раздался прямо у него над ухом. Детина замер, еще раз взмахнул пальником, но как-то слабо и неуверенно, шагнул вперед и навзничь повалился на пол. Эдвард, подбежав к нему, быстро окинул взглядом мертвое тело и поднял глаза.

Эрнеста, бледная и взволнованная, державшая все еще дымившийся пистолет обеими руками, в упор смотрела мимо него – на убитого ею детину. Дойли, тяжело дыша от быстрого бега, глядел на нее, не зная, что делать – смеяться или благодарить.

– Хороший выстрел, – наконец выговорил он. Морено безо всякого выражения посмотрела на него, затем быстро наклонилась и выдернула из–под ремня у трупа пистолет – длинный, богато украшенный слоновой костью, с хорошим, английского производства, колесцовым механизмом. Прикрепив оружие к собственному поясу, она усмехнулась, глядя на обескураженного Дойли:

– Что? Это мое. Помните о воровстве у своих товарищей? Жаль, что я забыла его в каюте той ночью… – не договорив, она резко оттолкнула Эдварда в сторону и пальнула из своего трофея куда-то вправо; обернувшись, Дойли успел лишь увидеть еще одно тело, медленно сползающее по стене с растекающимся на груди кровавым пятном. Тяжелый катласс, вывалившийся из руки умирающего, гулко ударил по блестящему медному боку пушки слева от него; но взгляд мужчины был трезвым и осмысленным, устремленным на мгновенно застывшее каменной маской лицо девушки. Эдвард знал это выражение и то, что оно обычно несло за собой; одержимый непонятным порывом, он резко схватил девушку за плечи, вынуждая отвернуться от убитого:

– Не смотри на него! Ты ни в чем не виновата. Это война, и он выбрал свою сторону. Как и ты, Эрнеста Морено, ты слышишь? Ты не можешь сейчас все забыть! – почти прижимаясь лбом к ее лбу, яростно повторял он, готовый ударить, убить или поцеловать – словом, сделать что угодно, если потребуется; и девушка, вздрогнув, отмерла, подняла на него неестественно блестящие глаза, проговорила, словно только-только заметив:

– Корабль изменил курс. Наши наверху, они должны были захватить палубу!

– Идите туда и помогите им, – справившись с собой, уже спокойно предложил Дойли. – Мы закончим здесь и присоединимся к вам. – К его удивлению, Морено повиновалась беспрекословно: быть может, потому, что оставаться на опердеке, среди умирающих бывших друзей, было для нее все еще слишком тяжело, а, может, потому, что человеку опытному хватило бы одного взгляда, чтобы понять исход боя. Некоторые из канониров «Морского льва» все еще сопротивлялись, кое–кто из них даже не был ранен – но то был вопрос времени, причем очень короткого его промежутка. Это понимал и Эдвард; прежнее его хладнокровное равнодушие прошло вместе с азартом опасного боя, однако ему хватило выдержки и воинского опыта, чтобы не остановиться до той минуты, когда последний из членов команды «Морского льва» не лег мертвым, заливая своей кровью доски пола орудийной палубы.

– Уберите тела, – вытирая саблю рукавом собственной рубашки – использовать для этого одежду убитых, как делали остальные, он не мог себя заставить – и вкладывая ее обратно в ножны, распорядился Эдвард. Формально он не был на главенствующем положении над остальными – определенным авторитетом для них обладала лишь Эрнеста – но, к его удивлению, кто-то сразу же послушно бросился за ноги оттаскивать трупы от залитых кровью орудий, а другие, немного помедлив, последовали их примеру. Когда на опердеке стало чуть более просторно и возможно снова работать, Дойли вторично отдал приказ: – Проверьте пушки. Какие заряжены, сразу подкатывайте к портам, остальные – перезарядить срочно! Кто не знает, как это делается?

Ему ответили – по счастью, с канонирским трудом так или иначе были знакомы многие, так что несведущих оказалось лишь пять–шесть человек. Эдвард на скорую руку показал основные обязанности: прочистить ствол банником, забить внутрь картуз, закатить ядро и всунуть следом за ним пыж, проткнуть его затворником, подкатить орудие к порту, насыпать порох на полку и запальное отверстие и поднести фитиль. С корректировкой прицела он велел подождать и, покинув опердек, почти бегом бросился на верхнюю палубу. Там, слава Богу, все было хотя бы в относительном, но порядке: трое добровольцев–матросов карабкались по снастям, ставя дополнительные паруса – в принципе, на скромный взгляд Эдварда, можно было обойтись и без них, но благодаря этому Эрнеста осталась за штурвалом в полном одиночестве, что наверняка было теперь ее главным желанием.

– Внизу порядок? – как только Дойли приблизился, жестким тоном поинтересовалась она. Эдвард кивнул:

– Можете не беспокоиться. Что у вас? – спросил он исключительно для того, чтобы не допустить нового тягостного молчания. Происходившее в то время, которое они провели в трюме, было очевидно и так: «Орел» тяжело и неохотно тонул, исходя черным траурным дымом, перемежавшимся редкими огненными всполохами, прикрывавший его «Пеликан» пестрел многочисленными пробоинами и давал явный крен на поврежденный правый борт. Однако «Кобра», стремительная и смертоносная, все еще оставалась невредимой, искусно маневрируя на том расстоянии от противника, при котором вести стрельбу было в теории возможно, но не имело особого смысла. «Попутный ветер» также выглядел изрядно потрепанным, однако на плаву держался твердо и почти не сбавляя скорости: Рэдфорд, не менее опытный, чем Алигьери, и даже превосходивший его в том, что касалось искусства управления судном на коротких дистанциях, избегал прямого столкновения. Со стороны могло показаться, что он ищет способ отойти с наименьшими потерями – и лишь посвященные в его план могли понять, что капитан «Попутного ветра» лишь тянет время.

– Нам следует поторопиться, ведь так? – не дождавшись ответа на свой вопрос, снова заговорил Эдвард. Морено на секунду отвела глаза от медленно передвигавшихся в полумиле от них кораблей:

– Велите поднять красный флаг.

– Красный… что? Зачем это? – растерянно переспросил Эдвард. Он знал, что означает данный цвет в пиратской символике, однако плохо понимал, каким образом смена флага отразится на сложившейся обстановке. Эрнеста подняла брови и сухо объяснила:

– Красный флаг означает, что мы вступаем в бой и не намерены щадить никого. Оба капитана увидят этот сигнал, – ее темные глаза сверкнули чем-то, похожим одновременно на гордость и глубокую тоску. – Но только Джек поймет, что он означает.

Эдвард повиновался, в глубине души еще раз поразившись тому, насколько же сложны и непонятны для него те установки, над которыми ни один пират даже не задумался бы. Как только крикливо–красный, похожий на только что пролитую кровь флаг, украшенный двумя скрещенными абордажными саблями, поднялся над «Морским львом», тактика боя с обеих сторон кардинальным образом поменялась. «Кобра» начала движение, оттесняя «Попутный ветер» на юг – так, чтобы тот очутился между ней и приближающимся галеоном.

– Опять чужими руками делает всю грязную работу, – сквозь зубы проворчала Эрнеста, остервенело ворочая рулем. – Мы не заденем своих, мистер Дойли?

Эдвард, за прошедшие десять минут уже несколько раз спускавшийся на опердек и снова поднимавшийся обратно, покачал головой:

– Мимо «Кобры» мы не промахнемся, но лучше решить дело одним залпом. У нас заряжены оба борта, может, удастся достать и оставшиеся два судна?

– Попробуем, – без малейших колебаний нравственного характера согласилась Эрнеста – казалось, прежние сомнения наконец-то оставили ее. – Опасно будет, если Винченсо что-нибудь заподозрит… Ладно, изобразим, что нам мешает ветер. Эй, Айк, парни! Ставьте нижние марсели и бизань, да держитесь как следует: сейчас увалимся вправо! – тяжелый галеон действительно зашатался, медленно смещаясь в сторону: теперь он при желании мог пройти слева от «Кобры» и одновременно носовыми орудиями и из правого борта расстрелять «Пеликан» и то, что осталось от «Орла».

– С какого расстояния мы можем вести огонь на поражение? – чуть понизив голос, спросила у Эдварда девушка. – Совсем близко нам подходить нельзя: Винченсо разглядит, что на борту не его люди.

– Большинство орудий, которые есть на этом судне, довольно дальнобойны и крупного калибра, – отозвался Дойли. – Прямого попадания с полутора сотен ярдов будет более чем достаточно.

– В таком случае, вам стоит поспешить с приготовлениями, – сообщила Эрнеста бесстрастно, сильно напомнив ему себя в первые дни пребывания на «Попутном ветре». – У вас осталось около девяти минут. Восемь с половиной, если точно.

В действительности, она была права: этого времени едва хватало на то, чтобы успеть настроить прицел всех многочисленных пушек – но никогда еще Эдвард не чувствовал такого нежелания повиноваться чьему-то приказу. Когда распоряжения ему отдавал Рэдфорд или кто-то из его подчиненных, это было унизительно, но отчасти справедливо и по его собственной вине; но Эрнеста, он видел, сейчас меньше всего должна была оставаться наедине со своими мучительными размышлениями – сейчас, когда лишь жалкие несколько минут отделяли ее от необходимости делать, возможно, самый трудный в ее жизни выбор…

Да ведь она уже сделала этот выбор, кривясь от отвращения к этим глупым оправданиям, твердил самому себе Эдвард, спускаясь обратно на опердек. Разумеется, сделала – иначе, что она делает здесь? – и с чего ты, глупый сухопутный офицер, решил, что в ее жизни не было выборов сложнее? Откуда, ты думаешь, еще в двадцать три года берется такой взгляд и столь цинично–спокойное отношение ко всему на свете? Если в ее сердце еще осталось место благодарности, жалости и симпатии, не имеющей откровенно животного начало – что ж, то твоя удача и не более…

Орудия наводились одно за другим раздражающе легко: Эдвард почти не беспокоился, что что-то пойдет не так – и все шло как по маслу, так, что после того, как все расчеты заняли свои позиции, предательский хронометр показал две минуты, оставшиеся в запасе. Дойли заколебался: голос у него был вполне громкий, легкие здоровы, да и опердек находился всего через уровень ниже верхней палубы, так что, если оставить люки между ними открытыми, его команду вполне будет слышно и оттуда…

Он почти не помнил, как снова поднялся наверх и как очутился возле так и не оставившей штурвал Эрнесты; с палубы казалось, что «Кобра» очутилась вдруг совсем рядом, и его невольно удивило то, что они до сих пор не разоблачены. В подзорную трубу отчетливо были видны фигурки матросов на шхуне и даже маленький черноволосый человечек в зеленом камзоле, уверенно расположившийся на капитанском мостике. Даже с такого расстояния у него, казалось, был вид победителя – Эдвард с досадой скривился, убрав трубу.

– Он еще не знает, что обречен, – шепотом заметила Эрнеста, глядя в том же направлении – ей наверняка и не требовались какие-либо приборы, чтобы знать, что происходит на палубе ее бывшего корабля. – Никто из них даже не представляет…

– Сеньорита… – сорвавшись на более привычное обращение, начал было он и сразу же исправился: – Эрнеста, мы готовы.

– Я тоже, – отвернувшись так, чтобы никто на палубе не мог видеть ее лица, отрезала Морено. – Если можете уничтожить их с этого расстояния одним ударом из всех имеющихся орудий – то стреляйте. Стреляйте, мистер Дойли!.. – ветер подхватил ее сорвавшийся крик, и затянувшаяся пауза вдруг лопнула: с «Кобры», где различили голос бывшей предводительницы, послышались вперемешку изумленные и яростные возгласы, с «Попутного ветра» – громкая и решительная команда Рэдфорда канонирам; и Дойли, сознавая, что в запасе у них осталось лишь несколько секунд, с безумным торжеством и ужасом схватился за решетку трюмного люка и прокричал одно–единственное слово:

– Огонь!!!

«Морской лев» ударил, как и намеревалось, с двух бортов: сначала с левого, и затем, с запасом в несколько секунд – с правого, при поддержке носовых пушек. Решительно и неуклонно, одно за другим выпускали тяжелые орудия смертоносные ядра; корпус галеона дрожал, но выдерживал отдачу – он был приспособлен и для больших нагрузок, для перевозок многих тонн золота и человеческих тел, оружия и рабов, других ценных грузов; предел его равен был пределу жадности построивших его людей и стремился к недостижимой бесконечности. В поддержку ему огонь вел и «Попутный ветер». «Кобра» лишилась последнего шанса оказать сопротивление; «Пеликан» попытался еще отстреливаться, но спустя пару минут на его грот–матче, появился медленно ползущий наверх белый флаг. «Кобра», охваченная с обеих сторон пламенем, последовала его примеру.

– Стреляйте, мистер Дойли, стреляйте! – увидев его колебание, с каким-то злым ликованием прокричала девушка. – Стреляйте, вы не знаете этих чертей: дадите им передышку, как они сразу же дадут залп вам по корме. Стреляйте же! Горько аукнутся им сегодня поминки по Биллу Катлеру и Эрнесте Морено!.. – голос ее, звеневший над всем этим хаосом, полон был нестерпимого, жгучего торжества.

На какое-то время Эдвард забыл себя; холодно и жестко приказывал он стрелять, добивая пытавшихся сперва сдаться, затем спастись на шлюпках, а после – уже вплавь достичь берега врагов. Он подгонял запаздывавших, резко отталкивал возражающих, отдавая бесконечные распоряжения – и даже не сразу заметил, что все орудия на галеоне уже разряжены, а вокруг уцелевших «Морского льва» и «Попутного ветра», идущих борт к борту – открытое море, полное горящих обломков.

Джек ждал его на палубе, уже перебравшись на борт призового судна; вопреки всем ожиданиям, на лице его была улыбка, которую можно было назвать приветливой.

– Поздравляю, мистер Дойли, – безо всякой насмешки сказал он, пожимая ему руку – Эдвард ответил что-то машинально, даже не слишком удивившись, когда очутился в чужих крепких объятиях. – Сегодня был славный день. Отныне вы – наш главный канонир.

– Поздравляю, мистер Дойли! – вмешался сияющий, с ног до головы перепачканный порохом Генри, и даже Морган, подталкиваемый Макферсоном, неохотно пожал Эдварду руку.

– А где Эрнеста? – едва вырвавшись из этой череды поздравлений, задал Дойли единственный интересующий его вопрос. Капитан чуть заметно помрачнел и понимающе покачал головой:

– Она сказала, что хочет побыть одна. Ей нужно время – ну, чтобы пережить… все это, – он указал рукой на горящие обломки в красной от крови воды за бортом. Эдвард похолодел:

– И вы… Вы позволили ей? Бросили ее одну в такой момент?!.. – почему-то он был глубоко уверен, что Морено уже успела сотворить что-то непоправимое, когда почти бегом бросился в трюм, расталкивая в разные стороны ликующих товарищей.

– Мистер Дойли! – Джек, догнав его, схватил за плечо, вынуждая обернуться. Взгляд у него был сочувственный, но начисто лишенный разъедавшей душу Эдварда тревоги. – С ней ничего не случится. Нельзя заставить Эрнесту делать то, чего ей не хочется, а для того, чтобы признать это, ей требуется время. Если сунетесь к ней сейчас со своими утешениями, она пошлет вас к черту, как пару минут назад послала меня.

– Пусть она пошлет меня к черту, капитан, – отрезал Эдвард, лихорадочно прикидывая, куда же непредсказуемая «мисс штурман» могла пойти. – Пусть пошлет меня к черту – так я хотя бы буду знать, что она еще жива.

***

Эрнеста нашлась как-то легко и неожиданно, и запыхавшийся Эдвард, передумавший за минувшие полчаса поисков всякое, даже не смог как следует ругаться, когда увидел ее в дальнем углу рубки. Девушка сидела совершенно спокойно, живая и невредимая, по пояс зарывшись в те самые карты и листы с записями, что были так бесцеремонно свалены в одну кучу.

– А я-то уже надеялась, что это все–таки Джек, а не вы, – негромко заметила она, закрывая лицо очередной кипой смятых бумаг, и Дойли, привалившись боком к дверному косяку – предательски закололо под ложечкой – сумел лишь выдавить из себя:

– Надеялись?

– О да. Он-то в крайнем случае попросит меня не умирать, а вот вы – как минимум жить, – с невеселой усмешкой отозвалась Морено, пробегая взглядом аккуратные чернильные строчки. – Когда я писала это, то еще не знала, насколько это разные вещи.

– И чью же… просьбу вы бы выполнили? – уронил Эдвард, подтягивая к себе несколько листов. На каждом из них почти одинаковыми, точными и четкими линиями были очерчены группки каких-то неизвестных ему островов – лишь на одном удивительно узнаваемо изображен был Меланетто, окруженный рядами рифов и потому похожий на причудливую акулью пасть.

– Красиво сделано, – не удержался он, и Эрнеста со своего места усмехнулась снова, заметив его взгляд:

– В те годы мне безумно нравилось мое дело. Было, для кого им заниматься…

– Нравилось? А сейчас?

– Сейчас я люблю его. Это тоже разные вещи, мистер Дойли, – отложив бумаги, она откинулась назад. – Когда тебе нравится рисовать фарватер, ты пытаешься сделать его как можно красивее, но если ты любишь это занятие – то придумаешь с десяток разных маршрутов и выберешь тот, что более соответствует ситуации, а не приятен лично тебе. Семь лет назад мы спустили на воду «Кобру»: в тот день мне казалось, что нет корабля краше и моя судьба навсегда связана с ним. И что же теперь? Ее обломки окажутся на дне моря, остов обрастет водорослями и кораллами, рыбы будут поедать останки тех, кто помогал мне в те годы не умереть во время абордажа, шторма или от какой-нибудь болезни… – задумчиво и монотонно говорила Эрнеста, так, что успокоившийся было Эдвард даже не сразу заметил, что по ее щекам текут крупные слезы.

– Нет, – слегка побледнев, он уверенно поднялся на ноги и подошел ближе, зорко следя за выражением лица девушки. – Отлив всегда сменяется прибоем, и на место старого корабля на воду спускается новый – а я однажды вернусь на службу, а в твоей жизни еще будут другой корабль и другая команда! Ты сама сказала, что все в наших руках. Ты сможешь этого дождаться! – крепко сжимая пальцами ее узкую, непривычно холодную ладонь, убежденно повторял он. – Подумай о том, скольким людям ты спасла жизнь сегодня. Выйди к ним, дай им выразить свою благодарность!..

– Вы по–прежнему плохо знаете пиратские обычаи, мистер Дойли, – на губах Эрнесты все еще играла саркастичная усмешка, но в глазах уже появилось новое, не наполненное столь безысходной тоской выражение. – Для них я в любом случае предательница – хоть и в меньшей степени, чем могла быть… – она хотела сказать еще что-то, но Эдвард решительно обнял ее и изо всех сил прижал к себе, утешая, как умел:

– Давай выйдем к ним и узнаем, кто прав.

Солнце уже перевалилось через границу, условно обозначавшую шестой час дня, когда оба они наконец вышли на палубу. Там, согласно пиратскому обычаю, вовсю шла дележка захваченной добычи, коей, вопреки серьезному обстрелу, оказалось немало: всю казну Алигьери предпочитал хранить на «Пеликане», который ушел под воду последним, отчего в его трюме успели изрядно пообретаться люди Рэдфорда. Капитан, обнимавший одной рукой Макферсона, а другой – Генри, сам вел дележку, сопровождая ее веселыми шутками, на которые разомлевшая команда отвечала в тон. Обижаться в такой день никто ни на кого попросту не мог.

Однако, едва на палубе возникла Эрнеста, все голоса сразу же стихли. Затем матросы повскакивали со своих мест, окружив девушку со всех сторон – та инстинктивно стиснула руку Эдварда, однако в действиях ее товарищей вовсе не было ничего враждебного. Каждый из них, похоже, просто считал своим долгом пожать ей руку, хлопнуть по плечу или спине и сказать что-нибудь приятное; некоторые, правда, от избытка чувств уснащали свою речь обилием слов, не слишком уместных для женских ушей, но среди них не было ничего, не известного Эрнесте. Она растерянно оглядывалась, изредка отвечая улыбками на особенно удачные фразы, и, по мнению Эдварда, впервые на его памяти выглядела просто и откровенно смущенной и, быть может, растроганной.

Матросы могли бы еще долго выражать ей свою признательность – они отлично знали, чем была для каждого из них их собственная команда, и потому особенно хорошо понимали жертву девушки; но все они вынуждены были умолкнуть, когда капитан, выйдя навстречу Эрнесте, стиснул ее в объятиях без долгих речей.

Они довольно долго стояли так, обнявшись – и, скорее всего, не будь вокруг посторонних, простояли бы еще дольше; когда Джек, первым овладев собой, отстранился, пробормотав хриплое «Спасибо», видно было, что глаза девушки снова наполнились слезами – но, воспитанная в суровых порядках пиратов, она сдержала себя.

– Эрнеста, – подводя ее к сложенной на палубе куче награбленного добра, произнес Рэдфорд почти обычным своим голосом. – Это твоя доля.

– Мне ничего не нужно, – негромко ответила Морено, но капитан лишь вытащил из–за пояса увесистый, туго набитый мешочек, положил его поверх остальных вещей:

– А это – лично от меня.

– Мэм, – выждав пару секунд, к ним навстречу выступил Генри, держа в руках кривую, богато украшенную саблю. – Мэм, я тоже хочу сделать вам подарок.

– А это – от нас с Фрэнком, – сообщил басовито Макферсон, выкладывая в общую кучу новенький кожаный жилет и сапоги, явно заботливо отобранные по ноге девушки.

– Мистер Дойли, ну хоть вы!.. – спешно выговорила она так, словно ей сложно было дышать, но Эдвард уже протягивал ей тяжелые золотые серьги из своей добычи:

– Это мой подарок, Эрнеста. Ты примешь его?

И каждый, следующий за ним, в свою очередь подходил к куче добычи, добавляя что-нибудь от себя: украшение, деньги, оружие, чистую одежду – и так продолжалось до тех пор, пока не осталось ни одного члена команды, не поднесшего девушке свой подарок. И только тогда, все еще изумленно разглядывая все оказавшиеся в ее распоряжении средства, впервые Эрнеста заметила, что они составляют ровно четвертую часть всех добытых командой богатств. На пиратском языке это могло означать лишь одну вещь.

Единодушно, безо всякого голосования и предварительного обсуждения и с ведома капитана команда «Попутного ветра» выбрала ее своим квартирмейстером.

Глава XIII. Дела давно минувших дней

Вечером на захваченном судне пили. Делать этого в открытом море, прямо говоря, не следовало, однако Джек, сознавая, что удержать матросов от празднования после такой победы просто невозможно, разрешил сменившимся с вахты перед ночным сном пропустить по паре кружек доброго рома. Сам он благоразумно отправился дежурить на верхнюю палубу, решив не доверять грезящим о долгожданной законной выпивке матросам дозор за ночным морем.

Эрнеста тоже собиралась на вахту, но капитан категорически запретил ей это, велев на ближайшие сутки забыть о любой работе – и поэтому она тоже была здесь, среди веселящихся моряков, без особой радости в молчании потягивая своей ром. Эдвард, твердо решивший воздержаться от обильных возлияний, также был на вечерней вахте, вследствие чего, по сути, разговаривать ей было особенно и не с кем. Оставалось слушать затяжную историю Макферсона о временах его далекой молодости, стараться не улыбаться, когда старый боцман начинал слегка прихвастывать и даже откровенно завираться, кивать в подтверждение его словам и медленно напиваться до состояния полного беспамятства.

Когда рядом с опустевшей кружкой неожиданно приземлилась другая, наполненная ромом до краев, Эрнеста даже не нашла в себе силы удивиться такой любезности: лишь один человек на этом корабле мог делать подобное и не выглядеть при этом отъявленным подхалимом:

– Спасибо, Генри. – Вопреки своей обычной оживленности опустившийся на пол у ее ног юноша был непривычно тих и грустен. Эрнеста, чувствуя себя как никогда сентиментальной – видно, сказался выпитый ром – опустила руку на его кудрявую макушку:

– Эй, парень, ты чего?

– Мэм, – тихо отозвался тот, поднимая на нее свои невозможные темные глаза. – Мэм, у меня к вам просьба.

– Сегодня – все, что угодно, – хрипло рассмеялась Эрнеста, потянувшись за ромом. Генри храбро вскинул голову:

– Я спросил Джека сегодня… Точнее, я еще раньше хотел спросить, но боялся. А сегодня понял, что мы в любой день можем умереть, поэтому, если хочешь знать, то надо не бояться спрашивать.

– Вот уж точно, парень, – кивнула Морено, делая большой глоток. – А что ты хотел узнать-то?

– Почему Джек так ненавидит своего отца. Я спросил его, и он сказал, что я могу узнать у вас. Что вы расскажете лучше него, – он неожиданно глубоко заглянул в замкнутые темные глаза девушки. – Вы ведь расскажете, мэм?..

В другое время, вероятно, Эрнеста просто не поверила бы ему и его детским объяснениям или отправила повторно задавать свой вопрос Джеку – если первый раз вообще существовал. Но в этот вечер, когда все они, чудом выжившие, сидели на борту корабля, где прошла ее молодость, и этот мальчик задавал ей вопрос о самом счастливом времени всей ее жизни – Эрнесте и самой невольно захотелось хоть на мгновение предаться воспоминаниям, освежить в ней те блаженные мгновения, когда все только начиналось…

***

Впервые она увидела его на борту «Трубадура», легендарного и зловещего корабля, принадлежавшего капитану Рэдфорду. Эрнеста уже плохо помнила, что тогда потребовалось ее отцу в порту, чтобы он взял с собой шестилетнюю дочь – но увиденное тогда потрясло ее до глубины души, надолго врезавшись в память. Захлебываясь слезами и цепляясь за рукав сразу же увлекшего ее подальше от неприглядного зрелища отца, она непрерывно спрашивала:

– Папа, папочка, за что бьют этого мальчика? Папа, ему же больно!

Капитан Антонио страдальчески морщился – воспитательных методов своего старого приятеля он не разделял – но продолжал настойчиво внушать дочке:

– Его не бьют, а наказывают. Эрнеста, ты должна понимать: не все дети такие хорошие и послушные, как ты. Этот его Джек тот еще безобразник, такого только розгой и проймешь… – и, словно сам стыдясь своих слов, спрашивал: – А что я, по–твоему, должен делать? Это его сын…

Эрнеста, в глубине души совершенно не считавшая себя хорошей и послушной – ей тоже доводилось бедокурить дома, или сбегать в город на целый день без присмотра, или по ночам, запасшись украденным из кладовой вареньем, читать в постели те книги из отцовской библиотеки, которые специально ставились на верхнюю полку, куда, по мнению взрослых, она не могла дотянуться – от этих объяснений начинала плакать еще горше. Она верила, безусловно верила отцу: раз он говорил, что ничего страшного в увиденном ею нет, значит, так и было – но узкая загорелая спина того мальчишки, покрытая многочисленными кровавыми стежками, его сосредоточенное – чтобы не вскрикнуть – лицо, наполовину скрытое нечесаными, грязными прядями волос, неимоверно остро врезались в ее душу. В то время Эрнеста была еще слишком мала, слишком добра, и все ее существо всколыхнулось от внезапного столкновения с простой и страшной для нее реальностью. Кое-как успокоившись дома и почти убедив себя, что все увиденное на самом деле ей показалось, ночью она не раз просыпалась от невнятных, но доводивших ее едва не до истерики кошмаров – слава Богу, в то время жила она уже отдельно, в своей комнате, и никто не видел столь недостойного дочери великого капитана поведения.

В тот день она улизнула из дому сразу же после завтрака, даже не дождавшись ухода отца. Вздрагивая, шарахаясь ото всех вокруг, а при виде знакомых и вовсе ныряя за угол в непонятном безотчетном страхе, с трудом добралась до своего любимого пустыря неподалеку от порта – и неожиданно увидела его.

Джек стоял в тупичке, которым заканчивалась противоположная пустырю улица, у грязной серой стены, держа в руках простую холщовую сумку – явно не пустую – а у его ног копошилось с десяток вшивых дворняг, тоже каких-то серых, тощих, дружно и самозабвенно махавших хвостами. Им-то он и скармливал извлекаемую из сумки солонину, какие-то обрезки, даже несколько заботливо размоченных в воде сухарей. Увидев прижавшуюся к стене и во все глаза глядящую на него девочку, Джек нисколько не смутился, тряхнул лезшими ему в лицо волосами и усмехнулся:

– Ты чего? Тоже хочешь? – он приветливо протянул ей кусочек солонины.

– Н…нет, – только и сумела выдавить она.

– Зря. А я съем, – преспокойно забросив мясо в рот, Джек наклонился, почесал за ухом одну из собак, аккуратно, чтобы не наступить, прошел между ними и предложил, будто знал Эрнесту всю жизнь: – Пошли Энни кормить. Она щенят ждет, я ей специально оставил побольше.

Энни, огромная лохматая дворняга с оборванным правым ухом и действительно заметно беременная, ждала их возле помойной ямы за рынком, примыкающим к порту. На принесенное Джеком угощение она набросилась с жадностью, зато позже, уже насытившись, даже позволила ему и Эрнесте погладить себя по большому, горячему брюху. Несмело лаская разнежившуюся собаку, девочка наконец решилась спросить:

– За что тебя наказывали вчера?

– Вчера? А, я уже не помню, – небрежно сообщил Джек, машинально покосившись на пустую сумку из–под припасов. – Ты ведь капитана Антонио дочка, так? Тебе не влетит за то, что ты здесь ходишь одна?

– Н… Не знаю. Нет, наверное. Папа рассказывал, что он тоже сбегал из дому – ну, когда был такой же, как я…

Джек серьезно, хотя и без особого доверия покосился на нее:

– Тебя что, вообще не наказывают?

– Нет, – вся съежившись и мгновенно устыдившись своего незаслуженно привилегированного положения, пробормотала девочка. На долю секунды ей почему-то показалось, что сейчас ее новый друг просто встанет и уйдет навсегда – но Джек лишь усмехнулся, почесал собственную спину, чуть скривившись, и снова предложил, будто ничего страшного не произошло:

– Ясно. Пошли гулять?

Когда дети уходили, Энни еще долго шла трусцой за ними, то и дело водя хвостом в воздухе – без услужливости, но вежливо и благодарно. Но в тихую гавань, куда повел девочку Джек, все же не пошла, вместо того отправившись опять рыться в отбросах в поисках пропитания: ей, с ее обильным приплодом и собственными немалыми размерами, требовалось есть как можно больше.

– Тебе было больно?

– Когда? А, ты опять про это… Да нет, не особенно. Ты умеешь плавать?

– Не… немножко…

– Правда? А вот я в твоем возрасте еще не умел. Вся команда надо мной смеялась. Хочешь, научу плавать по–настоящему?

– Хочу…

Вода в море была теплой и неимоверно соленой – за те недолгие два часа, пока палящее солнце не стало откровенно невыносимым, Эрнеста наглоталась ее немало. Джек, правда, старался изо всех сил, долго и терпеливо показывая на себе нужные движения руками и ногами, бодро аплодировал каждый раз, когда у нее получалось, то и дело уходил под воду, чтобы со страшным рычанием вынырнуть у нее за спиной, и даже разрешил держаться за собственные плечи, когда пришло время отплыть подальше от берега. Усилия его оказались не напрасны: ни разу за все это время девочка не успела испытать ни капли страха.

– Ты еще придешь завтра?

– Я? Да, конечно. А, нет, вру, завтра не смогу. Послезавтра, значит. Ты где живешь? Мелкая ты все–таки еще, чтоб одной ходить.

– А ты?

– А я – что? Я – мужчина. И я старше, мне уже пятнадцать лет…

На самом деле, Джек немного прихвастнул – ему в ту пору едва исполнилось тринадцать, но Эрнесте это было уже безразлично. Через два дня возле уже знакомой ей помойной ямы они снова кормили Энни – похудевшую, усталую, довольную и окруженную семью крошечными щенками, непрерывно тыкавшимися ей в живот.

– Эй, прячься! Бегом, там отец твой идет, – вдруг буквально прохрипел Джек, хватая ее за руку и утягивая к ближайшей куче мусора, способной послужить хоть каким-то укрытием. Эрнеста никогда в жизни не боялась отца и не понимала, зачем нужно прятаться от него, но на сей раз страх Джека словно передался и ей. Ничего в тот момент она не хотела сильнее, чем того, чтобы отец прошел мимо и не заметил их. Но капитан Антонио, читавший небеса, карты и моря, как одну огромную открытую книгу, разумеется, не мог не разоблачить их в первую же секунду:

– Эрнеста! Подойди сюда.

– Иду, папочка! – покорно пискнула она, глядя на смертельно бледного Джека. Когда они оба, дрожа, поднялись на ноги и подошли ближе, девочка уже чувствовала, что вот–вот разрыдается. Казалось, будто ее добрый, всегда справедливый отец сейчас совершит что-то очень страшное – но капитан Антонио лишь присел на корточки, с интересом разглядывая недовольно порыкивающую на него Энни:

– Славная девочка. Твоя, парень?

– Н–нет, сэр, – еле слышно пробормотал Джек, сам на себя не похожий.

– А зачем кормишь тогда? Еще и подворовываешь опять, поди, – нарочито сурово отчитал его отец, но Эрнеста, уловив в его голосе хорошо знакомые ей теплые нотки, сразу прильнула щекой к его плечу:

– Папочка, милый!..

– Много набрал-то? До сих пор спина еще болит, так ведь? – усмехнулся капитан Антонио.

– Четыре фунта солонины, а сухарей… фунта на два, наверное.

– Солонина, значит. То-то она у тебя еле дышит. Эрнеста, ступай-ка домой и скажи повару Джиму, чтобы прислал сюда четыре фунта солонины, два фунта сухарей и кусок говядины посвежее. Запомнишь? А сама набери воды – пресной, слышишь? – и лоханку какую-нибудь с собой прихвати. Ну, беги, дядя Сэм тебя проводит, – с улыбкой прибавил он, глядя на сияющую от счастья и гордости за него дочь. Даже столь нелюбимый ею эскорт в виде хмурого отцовского старпома, ожидавшего ее за углом, не мог омрачить этой радости.

Говядину и воду отец сразу же выставил перед собакой, а остальное вручил ошарашенному Джеку:

– Положишь туда, где взял, пока не хватились. А теперь, раз уж ты такой отчаянный, может, уважишь наш скромный дом своим визитом и послушаешь пару историй о том, каково жилось морякам под командой старого Джеймса Флинта?

– Вы и правда служили у него? – восхищенно глядя на него, спрашивал Джек.

– Начинал когда-то, – с достоинством отвечал мужчина, незаметно и аккуратно разглаживая не раз латанную ткань жилетки на узких мальчишеских плечах. Эрнеста, шедшая между ними, заливалась счастливым смехом – она ничуть не обижалась, что много раз слышанные ею отцовские рассказы теперь услышит и Джек, а лишь радовалась всем своим крошечным сердечком, что через ее семью он сможет тоже получить для себя что-то хорошее и доброе, то, что в таком избытке имела она сама. Но увы – возле дома их внезапно нагнал невесть откуда взявшийся капитан Рэдфорд.

Даже сейчас, спустя много лет, Эрнеста все еще отчетливо помнила его суровое, жесткое лицо, так пугавшее ее в детстве: плотно сомкнутые темные губы, внимательно и всегда словно бы с угрозой глядящие на мир черные глаза, резкие складки преждевременных морщин в углах рта и между бровей, густые темные волосы, заплетенные во множество кос, уже тогда кое–где отливавших серебром. Капитан Джон Рэдфорд был всего на пару лет старше ее отца, но не знавшие этого легко могли предположить разницу в четыре или даже в пять раз больше. За свою суровость и неподкупность он славился среди пиратов как наиболее частый судья в их многочисленных спорах. Если не могли решить, кому принадлежит имущество кого-то из погибших в плавании, или кого-то не удовлетворяла его доля в общей добыче, или вопрос касался чьей-то чести, или осужденному в свое время командным судом казался несправедливым его приговор – шли к капитану Рэдфорду. На своих многочисленных кораблях он всегда поддерживал жесточайшую дисциплину, уличенных в каких-либо отступлениях от устава карал собственноручно, никогда не пил ни пива, ни вина, ни рома, и единственным его общепризнанным недостатком было то, что капитана Рэдфорда ни разу за все его существование в качестве пирата – более тридцати лет – никто не видел ни входящим в костел, кирху, мечеть, синагогу или церковь, ни даже просто молящимся.

В отличие от Антонио Морено, своего старого знакомого еще со времен былой матросской службы, моря капитан Рэдфорд не любил и потому, получив такую возможность, предпочел оставаться на Тортуге и продолжать свою судейскую деятельность, а собственные корабли в плавание отправлять хоть и под своим флагом, но во главе их ставить более молодых и жадных до быстрой добычи капитанов. Он вообще не любил куда-либо уезжать с Тортуги или даже просто надолго отлучаться из своего богатого дома на ней – и потому особенно удивительно было видеть его одного посреди дня, без обычного сопровождения, явно чем-то встревоженного и даже более хмурого, чем обычно.

– Антонио, ты нужен мне, идем! Ты что здесь делаешь, паршивец? – сходу напустился он на Джека и сразу же повторил, забыв о нем: – Антонио, идем же!

– Дети, ступайте-ка пока в дом, Фрэнсис вас накормит. Я скоро вернусь, – потрепав мальчишку по плечу и ласково погладив кудрявую макушку дочери, распорядился капитан Антонио.

– Есть, сэр! – восторженно отчеканил Джек и, утягивая Эрнесту за собой к каменной ограде, окружавшей их дом, забормотал ей на ухо: – Отец у тебя, конечно… мировой… Эй, погоди, давай послушаем, о чем они говорят. Поесть всегда успеется.

– Антонио, – капитан Рэдфорд с такой силой вцепился в свои волосы, словно хотел вырвать их все с корнями. – Антонио, Рапье вернулся.

– А я-то тут причем? – пожал плечами отец. – Ты его нанял, а не я.

– Да, знаю. Но ты ведь понимаешь, что я не могу вот так просто… То, что он сделал – это измена! Слава Богу, я вовремя подсунул ему фальшивые данные – а если бы…

– Избавь меня от подробностей, которые мне и так хорошо известны! То, что он сотрудничает с испанцами, я тебе еще когда говорил! – раздраженно поморщился капитан Антонио. – Чего ты хочешь от меня?

– Дай мне совет – как старый друг, которому я доверяю. Как бы ты поступил?

Джек затаил дыхание. Эрнеста, не понимавшая ни слова, но смутно догадывавшаяся, что смысл разговора для него чрезвычайно важен, тоже притихла.

– Мой совет ничего тебе не даст. Всем ясно, что ты его снова отпустишь, – в голосе отца на миг прозвучало нечто, похожее на печаль. Капитан Рэдфорд вскинул на него страшно горящие глаза:

– Всем, говоришь? А если не отпущу? На этот раз – не отпущу?

– Значит, я проспорю Фрэнсис пять фунтов и признаю, что моя жена разбирается в людях лучше меня. Ничего, эту потерю я как-нибудь переживу, – безмятежно улыбнулся отец.

– Все твоя Фрэнсис! Снова и снова! Она да ее дочь, а больше тебе ни до чего и дела нет! – в голосе капитана Рэдфорда прозвучала столь откровенная угроза, что у Эрнесты мурашки пробежали по коже, но лицо отца осталось непроницаемым. – Думаешь, женился, завел ребенка – и все, завязал с прошлым? Я достаточно тебя знаю, чтобы!..

– А я и завязал, ты не видишь? – резко перебил его капитан Антонио. – Я, если ты не забыл, нахожусь на королевской службе, плачу в казну проценты со своей добычи, а потому имею право не лезть во все ваши дрязги. Довольно и тех сведений, которые я передавал вам по старой дружбе! Разумеется, я забочусь о своей семье, хоть тебе этого и не понять! Плевал я, – голос его стал низким и угрожающим, – и на тебя, и на твоего Рапье, если на то пошло – прощай этого предателя, пока тебе не надоест или не станет слишком поздно. Сегодня он сдает твоих товарищей, а откуда тебе знать, что завтра он не выдаст тебя?

– Кристоф так не поступит. Я нужен ему, – не очень уверенно проговорил Рэдфорд.

– «Нужен», – передразнил капитан Антонио. – Очнись, Джон! Единственный, кому ты всегда будешь нужен – это твой сын. Кстати, именно поэтому я и выбрал семью в схожем положении.

– Мой сын и все, что с ним связано – это мое личное дело. Твое мнение по этому поводу меня не интересует!

– Тогда я вообще не понимаю, зачем ты пришел сюда.

– Кристофер де Рапье, – тон капитана Рэдфорда стал почти умоляющим. – Скажи, как мне поступить с ним?..

– А кто он вообще такой, этот Кристоф–Рапье? – полюбопытствовала Эрнеста, когда они с Джеком, уже выйдя из своего укрытия, направились к дому.

– Месье Рапье? О, это один очень храбрый, умный и справедливый господин! Хочешь, расскажу о нем? – глаза Джека радостно загорелись.

***

– А правда, кто он такой? – с любопытством спросил Генри, наливая ей еще одну кружку. Эрнеста отрицательно покачала головой: пить больше не хотелось.

– Кристофер де Рапье тоже когда-то начинал службу у капитана Флинта, только юнгой – он был младше отца и мистера Рэдфорда лет на семь–восемь. Впрочем, к тому моменту, когда все случилось, ему было уже около тридцати. Зрелый, вполне состоявшийся и очень обаятельный мерзавец – женщины вечно липли к нему, как мухи. Да что женщины – сам капитан Рэдфорд постоянно за него вступался. Выгонял, правда, несколько раз – или Рапье сам уходил, куда чаще это случалось, а потом возвращался, они мирились, пару месяцев жили спокойно, затем все повторялось. В тот раз мистер Рэдфорд, видно, крепко рассердился: подкараулил его в какой-то бухте, сжег корабль – свой же, заметь – всю команду отправил на корм рыбам, а Рапье хоть бы что! Говорят, капитан кнутом его выдрал у себя в каюте, тот потом несколько дней отлеживался, но разве это достойное наказание за его дела?

– А Джек? – тихо спросил Генри. Эрнеста болезненно скривилась:

– То-то, Джек! Для тринадцатилетнего мальчишки этот Кристоф, сам понимаешь, был чуть ли не идеалом… В тот раз все обошлось, но через два года… Конечно, отец был прав – Рапье снова продался кому-то, только неудачно. Судно потопили, его самого привезли на Тортугу и приговорили к казни. Уж не помню, к какой, но она была назначена на следующее утро, а на ночь его посадили в подвал дома капитана Рэдфорда. В общем, Джек стащил у отца ключи и освободил Кристофера.

– А подумали на капитана Рэдфорда?

– Могли бы, – усмехнулась девушка, – только их вдвоем в ту же ночь поймали в порту. Рапье удалось ускользнуть, а вот Джека схватили. Его отец сам вынес приговор… – она зажмурилась, крепко сжимая сильными пальцами край стола. – Нет, я понимаю, что обвинение было серьезным, да он и сам мог попасть под удар… но ты не представляешь, что он… – Эрнеста дернулась всем телом, словно желая встать и выйти из–за стола, но Генри, по–юношески порывисто вскочив на ноги, тотчас опустился на пол у ее ног и взял за руку, жадно и отчаянно заглядывая в лицо девушке:

– Что именно решил капитан Рэдфорд?

***

Энни снова ощенилась тем летом, и Эрнеста уже привычно кормила ее прихваченной из дому требухой, которой набралось на сей раз заметно больше обычного – сумка даже немного оттягивала руки. Упругие, толстенькие щенки, которым шла вторая неделя, расползлись по всей подстилке, а один, особенно крупный и смелый, настойчиво тыкался девочке носом в ботинок. Джек говорил, что таких малышей нельзя еще брать в руки, чтобы не перебить материнский запах своим, поэтому Эрнеста изо всех сил старалась не дотрагиваться до него, хотя умная Энни не проявляла ни малейших признаков беспокойства, облизывая детенышей по очереди – возможно, она просто успела хорошо запомнить запах девочки и не воспринимала его как нечто чужеродное.

Джек задерживался. Возможно, он зачем-то потребовался на судне или ему просто не удалось сегодня улизнуть – такое случалось и раньше, поэтому Эрнеста почти не беспокоилась. Почти – потому что всю последнюю неделю перед этим он ходил необычайно мрачный и даже не обрадовался первым успехам своей маленькой ученицы в освоении навигации. Начерченный ею кривенький, но довольно точный фарватер был предметом особой гордости Эрнесты, поэтому она до сих пор была немного обижена его пренебрежением. Но она не умела еще долго помнить о плохом и лишь хотела, чтобы Джек наконец пришел и увидел второй фарватер, над созданием которого она, в то время еще не знавшая о существовании лоций, трудилась целых три дня, постаравшись в нем показать не просто примерный курс, а точное расположение корабля с учетом всех особенностей морского дна вокруг Тортуги.

На рыночной площади, которой Эрнеста решила пройти, чтобы немного срезать путь, было действительно крайне оживленно – но это являлось делом обыкновенным, и она даже не обратила сперва внимания, что…

– Врежь ему! Так его!..

– …ты чересчур жалеешь своего ублюдка! Исполосуй предателя хорошенько!

– Мало, мало ему дали! Бей, пока не умрет!..

– …мама, мамочка… – хрипло, еле слышно донеслось откуда-то из толпы – оттуда, где должен был находиться самый ее центр, то, на что были обращены все взгляды. Сэм Дуглас, отцовский старпом, с трудом протиснувшись сквозь ряды обезумевших зевак, бросился к девочке:

– Мисс Эрнеста, что вы здесь делаете? Идемте скорее, я отведу вас домой… негоже вам на это смотреть… Стыд-то какой, прости им, Господи!..

– Пустите меня! – отчаянно закричала она – мужчина невольно отшатнулся, опустив протянутые было к ней широченные ладони – и бросилась прямо в это человеческое месиво, будто слепая, вскрикивая: – Пропустите, пожалуйста, стойте, не надо!.. Пожалуйста, хватит!..

Первое, что бросилось в глаза Эрнесте, когда она, с распустившейся косой, оцарапанным до крови правым плечом и в лишившемся двух пуговиц на воротнике платьице, сумела протиснуться сквозь толпу – была спина. Багрово–красная, мокрая настолько, что при каждом ударе о нее хлыста вокруг разлетались страшные прозрачно–кровавые брызги, с, как показалось ей тогда, начисто содранной кожей… Затем она увидела лицо, искаженное болью почти до неузнаваемости – и лучше бы ей было не узнавать в этом полумертвом существе Джека, но это, несомненно, был он.

И третьим, что она разглядела, оказались страшное, черное, мертвое лицо капитана Рэдфорда и окровавленный кнут, который он держал в руке.

– Девяносто восемь! Девяносто девять! Сто! – сорванным голосом считал какой-то смутно знакомый Эрнесте человек за его спиной, высокий и сутулый, с загорелым лицом бывалого моряка – должно быть, кто-то из подчиненных Рэдфорда. – Наказание окончено, сэр!

–Все, стало быть, – тоже хрипло, будто ему трудно было говорить, отозвался капитан. – Ладно! – Подойдя вплотную к столбу, к которому был привязан сын, он негромко, но решительно потребовал, причем Эрнесту потрясло странное, неудовлетворенно–мстительное выражение его лица: – А теперь говори, за что наказан. Кайся перед всеми, слышишь?

– Джек… Джек! – лишь теперь, робко и испуганно, осмелилась подать голос Эрнеста – на мгновение ей показалось, что юноша уже мертв. Джек медленно, с трудом поднял голову, взглянул в глаза отцу, как мог, выпрямившись всем своим худым, дрожащим, истерзанным телом, но ничего не сказал.

– Молчишь, значит? Не станешь раскаиваться? Тогда я удваиваю наказание! – возвысил голос капитан Рэдфорд под рев толпы, в котором смешались как одобрительные, так и недовольные выкрики, хотя вмешиваться в происходящее не стал никто. Юноша упорно молчал. – В последний раз предлагаю…

– Пошел ты… – сплюнув кровь, вдруг еле слышно проговорил Джек. Его затуманенный взгляд остановился на одном лишь отце, став почти болезненно пристальным. – Убийца…

Вся кровь отхлынула от лица капитана Рэдфорда.

– Так ты, значит, да?! Вот тебе! – взревел он, уже безо всякого счета раз за разом опуская кнут на окровавленную спину сына. – Удвою! Утрою!! Учетверю!!! Я т–тебя переупрямлю…

– Мистер Рэдфорд, стойте! Наказание окончено! Окончено! Вы же сами сказали!.. – охваченная жалостью настолько, что она пересилила в ней даже страх, закричала Эрнеста, бросившись вперед раньше, чем кто-то успел ее остановить. Ее крохотного тела не хватило бы даже на то, чтобы загородить Джека, поэтому она просто упала на землю, обнимая колени капитана Рэдфорда.

– Пожалуйста… Пожалуйста, хватит! – взмолилась она.

Мужчина действительно на мгновение приостановил расправу – возможно, не столько из–за ее слов, сколько потому, что повисшая на нем девочка мешала делать столь удобный шаг назад перед каждым новым ударом. Держа кнут в правой руке, левой он грубо вздернул ее лицо за подбородок вверх и прохрипел:

– Прочь с дороги! Никто не смеет мешать вершиться правосудию!

– Правосудие совершено. Вы сами вынесли приговор, – сама не зная, откуда в ней взялась смелость отвечать, прошептала девочка. Глядя прямо на страшную гримасу, перекосившую склонившееся на ней лицо, она продолжила: – Сто ударов кнутом. Приговор приведен в исполнение. Отпустите Джека!

– Приговор будет приведен в исполнение, когда я скажу об этом! Я и есть правосудие! – выкрикнул капитан Рэдфорд. Эрнеста замотала головой. – Уйди с дороги, неразумная девчонка! Если бы твой отец узнал о твоей глупости, ему было бы стыдно!..

– Мой отец говорит, что наказание не может быть больше преступления, – еле слышно промолвила девочка. Поднявшись с колен, она шагнула назад, закрывая собой Джека. – Вы добрый, с…праведливый человек. В…все пираты… ува…жают вас, – Эрнеста чувствовала, что вот–вот разрыдается, и изо всех сил старалась говорить четко и внятно, игнорируя подступившие к горлу слезы. – Поэтому в…вы не… станете… по собственному желанию… нарушать закон.

– Вот как? – зловеще усмехнулся капитан Рэдфорд, и от выражения его лица у Эрнесты мороз пошел по коже: она, наконец, поняла, что ей не остановить этого человека. Не уговорить, не задобрить, не испугать – потому что он не остановится, пока не отомстит за любую, самую мельчайшую обиду, нанесенную ему, и не насытится своим торжеством над побежденными противниками. Все это она могла понять – не тогда, так сейчас, по прошествии многих лет, и даже признать в чем-то справедливым.

Но сына… своего родного сына…

Больше всего ей хотелось бросить все и убежать домой. Спрятаться в теплых, надежных и ласковых объятиях матери, рассказать все отцу и попросить его, такого большого и сильного, заступиться за Джека… но она знала, что это ничего не даст. Никто не станет вмешиваться, даже ее отец, самый справедливый из людей – он тоже не станет защищать чужого сына. Преступника, конечно же, совершившего нечто настолько отвратительное, что даже родной отец предпочел стать ему не защитником, а судьей и палачом.

– Я не уйду, – упрямо проговорила она, размазывая по щекам предательские слезы. Капитан Рэдфорд поднял кнут, заколебавшись, опустил его, затем, похоже, разозлившись на себя за эту секундную слабость, с силой хлестнул им по воздуху всего в паре дюймов от плеча Эрнесты. Она ахнула, отшатнувшись в сторону, но тут же опять встала между ним и Джеком, звонко, отчаянно повторив: – Не уйду!..

Острая боль обожгла запястье, словно вокруг него не обмоталась кожаная полоса, а сомкнулись раскаленные металлические тиски. Она даже не успела закричать – а потом уже просто вцепилась в руку рядом с мгновенно вспухшим рубцом, пытаясь не издать ни звука.

– …держите ее! Пусть смотрит! – как сквозь толстое одеяло, донесся до нее голос капитана Рэдфорда. Чужие широкие ладони сразу же впились в ее плечи, запястья, а тот, сутулый, который раньше вел счет, обеими руками взял ее за подбородок и затылок, не позволяя отвернуться. Когда снова раздался свист кнута и глухие стоны Джека, все равно невыносимо отчетливо различимые на фоне одобрительного рева толпы, девочка зажмурилась, захлебываясь слезами.

Все закончилось как-то слишком быстро – и одновременно исчезли державшие ее руки; вокруг воцарилась странная, оглушительная тишина. Эрнеста несмело дернулась, обхватив себя руками, и распахнула полные слез глаза, с трудом веря в то, что такое возможно.

Ее отец, высокий, сильный и решительный, стоял прямо перед капитаном Рэдфордом, крепко держа его за руку, сжимавшую кнут, и когда он заговорил, голос его показался Эрнесте выкованным из чистого металла:

– Если ты еще раз тронешь этого мальчишку, я убью тебя!

– Убирайся к черту! – прорычал Рэдфорд, резко дернув руку с кнутом вверх в попытке ударить им противника по лицу. Дальше все произошло, словно осветившись одной кратчайшей вспышкой молнии: капитан Антонио, извернувшись, впечатал кулак ему под ребра, сбив с ног, швырнул о землю и пнул сапогом по пальцам, вынуждая бросить кнут.

– По закону все, да? По закону? Вот тебе твой закон! Сына родного калечить? Я думал, ты мне друг, а ты!.. – он грязно и страшно выругался. Рэдфорд, что-то невнятно выдохнув, перевернулся на бок и попытался повалить его на себя. На сей раз удар отца пришелся ему точно в челюсть, и еще один, последовавший сразу же за ним – в живот.

– Эй, Сэм, Марти, Дик, отвяжите парня! Я забираю его, – громко потребовал капитан Антонио, и никто не осмелился возразить ему или остановить троих матросов, принявшихся кромсать столь туго затянутые вокруг запястий, колен и щиколоток Джека веревки, что проще было их разрезать, чем развязать.

– Папа! Папочка! – опомнившись, наконец выдохнула Эрнеста, со страхом и восторгом глядя на него. Капитан Антонио вздрогнул и обернулся, только сейчас заметив дочь:

– Что ты здесь делаешь? Ты… Он что, и тебя бил? – никогда прежде она не видела в его глазах такого ужаса, смешанного с неистовой яростью – в два шага отец оказался рядом с безуспешно пытавшимся подняться на ноги Рэдфордом и схватил его за шиворот: – Ты ее трогал? Трогал, я спрашиваю?! Отвечай! – он повернул к дочери его перепачканное кровью лицо. – Ты, ты скажи! Скажи, и я убью его!!!

Эрнеста в ужасе глядела на него, не смея произнести ни слова. Она даже не думала осуждать отца, не допускала самой мысли, чтобы возразить ему – и тем более не стала бы лгать. Не ее бесконечно любимому, сильному и доброму папочке, единственному, кто воспротивился совершаемой несправедливости и смог настоять на своем, остановить безумца–судью и защитить их с Джеком. Но, глядя вот так в искаженное болью и бессильной яростью лицо капитана Рэдфорда, Эрнеста понимала, что может верить отцу: этот человек умрет, если она скажет правду.

Вокруг все молчали. Они видели… они скажут, если она солжет… или вообще не посмеют вмешаться – так же, как не смели во время расправы над Джеком…

– Нет, папочка, – почти шепотом ответила она, стараясь не смотреть ему в глаза и осторожно пряча за спину опоясанную красной полосой руку, которую до сих пор жгло болью. – Нет, капитан Рэдфорд не бил меня. – И, вжав голову в плечи, подбежала к уже отвязанному Джеку, которого отцовские люди как раз укладывали на импровизированные носилки из куска парусины, прежде заменявшей боцману Сэму Дугласу плащ: – Осторожнее, пожалуйста!..

– Стараемся, – пробормотал изо всех сил прятавший глаза старпом. Когда Эрнеста, отказавшись от его помощи, бросилась в толпу, он предпочел поскорее отправиться к капитану, чтобы сообщить ему обо всем, и теперь надеялся лишь на то, что девочка не вспомнит об его собственном невмешательстве в случившееся.

– Мама… Мамочка, ты здесь? – пробормотал Джек, пытаясь разлепить склеившиеся от слез и пота ресницы.

– Это я, Джек. Папочка, можно я возьму?.. – метнувшись обратно, Эрнеста почти сорвала с его пояса небольшую фляжку с пресной водой – ром капитан Антонио обычно с собой не носил – и опять подбежала к носилкам: – Вот, попей. Станет легче…

– А вот вода, кстати, и правда не помешает, девчонка дело говорит, – подтвердил также исполнявший обязанности судового врача боцман, но капитан Антонио нетерпеливо перебил его:

– Нет времени! Понесем ко мне в дом, это ближе всего. Эрнеста, беги вперед, предупреди маму, чтобы послала за доктором и освободила какую-нибудь комнату. А вы – расходитесь, нашли, на что поглазеть! – набросился он на толпу зевак, облепившую их со всех сторон и с каждой минутой становившуюся все гуще. – Э–эх, поднимай! Донесем, донесем, парень, рано тебе умирать еще… Эх ты, бедняга…

Глава XIV. Нежеланные воспоминания

Дома было невыносимо тихо и спокойно. Эрнеста, как и велел ей отец, пулей влетела внутрь, пересекла крохотный внутренний дворик с тихо шелестевшим фонтаном, наугад метнулась в столовую, где служанки как раз накрывали к обеду, и почти упала в объятия матери, захлебываясь смехом и слезами.

Слава Богу, объяснять ей почти ничего не пришлось: сеньора Фрэнсис уже знала о случившемся и сразу отправилась выполнять распоряжения мужа. К тому моменту, когда отец и его люди внесли в дом едва живого Джека, эта маленькая, необыкновенно энергичная женщина с густой копной ярко–рыжих волос успела подготовить одну из гостевых комнат на первом этаже, а на пороге едва различимой тенью маячил доктор, очевидно, боявшийся пудовых кулаков посланного за ним повара Джима даже больше, чем мести капитана Рэдфорда. Готовы были и чистая постель, и бинты, и все лекарства, имевшиеся в их доме, и даже Эрнеста, отправленная следить за тем, чтобы как следует прокипятили и затем остудили воду для промывки ран, сумела кое-как прийти в чувство. В комнату, где положили Джека, ее, разумеется, не пустили, но мама уверяла, что отец и доктор сделают все, что в их силах, а ей самой велела отдыхать и молиться за его здоровье.

После долгих уговоров няня все же увела ее наверх, переодела, накормила, а затем усадила рядом с собой перед образом пресвятой Девы Марии и принялась горячо и усердно читать вслух какие-то молитвы – Эрнеста честно пыталась повторять за ней, но почти сразу же уснула, привалившись плечом к ее теплому мягкому боку. Однако уже через полчаса она очнулась с криком, свалилась со скамейки и, не слушая с тревожным возгласом бросившуюся к ней няню, обеими руками вцепилась в подножие статуэтки.

– Пожалуйста, пожалуйста, пусть он не умрет! Я… Я всегда буду молиться, утром и вечером, каждый день, и никогда–никогда не буду забывать! Пусть… пусть лучше я всегда буду плохо учиться… Нет, я буду учиться, я все–все выучу сама и больше никогда не буду читать по ночам, а еще не буду… то есть, буду хорошо себя вести и всегда слушать папу и маму, только пусть он не умрет!.. – Последние слова она прокричала, уже захлопнув за собой дверь комнаты, и опрометью бросилась вниз по лестнице.

Мама встретила ее на пороге, торопливо обняла и увела обратно в коридор. Прижимаясь щекой к ее пышной юбке, Эрнеста видела лишь, как толкуют между собой приглашенный доктор, отец с очень серьезным лицом и старый Рэндалл – когда-то он был корабельным врачом и считался одним из лучших, но, как-то раз потеряв ногу в пьяной драке, жил на улице и питался подаянием, пока капитан Антонио едва ли не силой привел его в свой дом и велел оставаться. Рэндалл частенько пропадал на улице неделями, если была хорошая погода, но в дожди, или когда случалось что-то дурное, сразу возвращался. Эрнесту он любил, всегда угощал сладкой лакрицей, резал ей красивые модели кораблей из дерева, легко умещавшиеся в ее маленьких ладошках, а она звала его не иначе, как «дедушкой» – и, увидев его морщинистое, чуть заметно улыбающееся лицо, сразу обрадованно спросила:

– С Джеком все будет хорошо?

– Будет, будет, внученька. Раз ты пришла, значит, точно будет, – ободряюще кивнул ей Рэндалл. – Ему бы только первые два дня пережить – коли в них Богу душу не отдаст, там уж его никакая сила убить не сможет…

– Рэндалл, Рэндалл, ну вот что ты говоришь? – хрипло, устало оборвал его отец. – У парня жар, вся спина до мяса разорвана, мы еле опиумом его отходили, а ночью… Эрнеста, ты-то что здесь делаешь? Иди, миссис Браун уложит тебя спать… Доктор, так что, вы полагаете?..

– Я уже сказал вам… – низко нагибая голову, с почти искренним сожалением пробормотал тот. – Если уже сейчас его едва берет такая доза… увеличивать ее нет смысла, тогда он точно так же умрет… Боюсь, это уже то, что мы зовем dolorem inferens inpulsa[10]… Disperatio[11], да.

– Антонио, куда ты? – тревожно вскрикнула мать, так как отец внезапно резко поднялся на ноги и, тяжело и громко ступая, направился вон из комнаты.

– К Джону. Приволоку сюда, пусть видит!.. – в бешенстве рявкнул он, едва не задев ее плечом. Рэндалл с неожиданным проворством оказался рядом с ними:

– Погоди, капитан. Совсем уморить мальца хочешь, что ли? Думаешь, ему в радость будет видеть здесь Джонни? Да и тому время нужно, чтобы все понять. Ты лучше здесь останься, парню сейчас особенно отец какой–никакой нужен, – примирительно посоветовал он. Капитан Антонио выдохнул и сумрачно воззрился на него:

– Да какой я ему отец? Так, прикрыл от Джона пару раз, пока самому не трудно было…

– Ну вот, видишь? Уже больше для него сделал, чем родной отец! – бодро улыбнулся Рэндалл и посоветовал чуть тише: – Докторишку этого убери, ты и сам не меньше него знаешь, и вот еще что: пусть дочь твоя на эту ночь здесь останется.

– Зачем это? – растерялся отец.

– Как это зачем? Дети – они как ангелы Божьи, добро к себе тянут, а зла и не помнят вовсе. Парню-то этого добра и не хватает… Да и ей, поди, нелегко под дверью маяться.

Уговоры были долгими, но в итоге отец сдался и разрешил Эрнесте заночевать в соседней комнате, отделенной тонкой перегородкой. Сам он остался с Джеком, отправив жену спать; Рэндалл тоже разместился поближе к больному. Многострадального доктора, даже не потребовавшего платы за свой визит, отпустили восвояси, и в доме воцарилась тревожная, тягостная тишина.

Эрнеста знала, что по ночам и взрослым, и в особенности детям полагается спать, но, промучившись несколько часов, она босиком, на цыпочках прокралась в соседнюю комнату и встала в дверях.

Единственная свеча светила отвратительно ярко, на подсвечнике неопрятной массой громоздились лимонно–желтые подтеки воска; воздух был наполнен какой-то неприятной смесью разных трав и отваров; с постели, стоявшей в тени, слышалось хриплое, неровное дыхание, перемежавшееся короткими стонами – Эрнесте, знавшей о том, насколько Джек обычно нечувствителен к боли, при этих звуках стоило большого усилия над собой не заплакать. Отец, в домашней рубахе, с обнаженной грудью, как раз менявший завернутый в полотенце лед на лбу юноши, и растиравший что-то в ступке Рэндалл одновременно обернулись к ней.

– Папа, – стараясь говорить твердо, вымолвила Эрнеста. – Папочка, как он?

Мгновение капитан Антонио колебался, затем устало покачал головой:

– Лучше иди спать, дочка. Не знаю, сколько еще он продержится… Не нужно тебе это видеть.

– Не слушай его, внученька, – ласково улыбнулся Рэндалл. – Вот увидишь, все обойдется. Веришь мне?

Эрнеста робко взглянула на него, затем подошла к кровати и шепотом попросила:

– Можно мне остаться?

– Еще чего… – начал было отец, но она с жаром, хотя и по–прежнему тихо, перебила его:

– Папочка, дедушка! Если вы против, то я уйду. Но, пожалуйста, дайте мне… Я очень прошу. Папа, – прибавила девочка умоляюще, и капитан Антонио сдался:

– Пожалуй, хуже уже все равно не будет. Оставайся.

Джек был неимоверно горячий и весь мокрый, хотя его и укрыли лишь тонкой льняной простыней. Подушка под его головой вся промокла не то от растаявшего льда, не то от пота. На спину, хоть та и была намазана мазями столь густо, что страшные рубцы оказалось невозможным разглядеть, Эрнеста смотреть побоялась. Немного повозившись, она заползла под простыню, прижалась щекой к плечу Джека, вложила в его руку свою крохотную ладошку и спустя минуту уже спала по–детски крепким сном.

Утро встретило ее спросонья еще неразборчивым, но необычайно взволнованным голосом отца, послышался радостный вскрик матери. Повернув разметавшуюся кудрявую голову, Эрнеста увидела Джека. Тот все еще неподвижно лежал на кровати, но глаза его были открыты и смотрели вполне осмысленно:

– Привет. Ты чего тут делаешь?

– Ничего, я так… – она даже не сразу поняла, что плачет, все еще крепко держась за его руку.

Джек поправлялся, хотя и медленно и мучительно. Отец с Рэндаллом вливали в него множество самых разнообразных настоев, из–за чего он почти все время спал – и это было даже к лучшему, потому что во сне он не так страдал от боли в изуродованной спине. Эрнеста, которую после случившегося чуда – иначе в их доме и не говорили – теперь беспрепятственно пускали к нему, захватив два выданных ей отцом географических атласа, бумагу для копирования и большую карту звездного неба, почти поселилась в комнате, где лежал ее друг. Когда он не спал, девочка показывала ему получившиеся работы, рассказывала известные ей истории о великих пиратах прошлого или даже уговаривала отца поговорить с Джеком об особенно интересовавшем его раньше Джеймсе Флинте. О капитане Рэдфорде и о случившемся не было произнесено ни слова – лишь один раз угощавшая детей своей изумительной выпечкой мама, увидев, с каким удивлением юноша посмотрел на пышный кекс с изюмом, еле слышно пробормотала: «Что за изверг…». Эрнеста испуганно дернулась при этих словах, но Джек ничего не сказал – он вообще очень мало говорил с того момента, как очнулся, и это было по–настоящему страшно. Но не страшнее того, что случилось на четвертый день.

Они как раз завтракали – Джек, полулежа в кровати, Эрнеста с матерью – за придвинутым к окну столиком, а уже насытившийся отец рассказывал что-то смешное, когда с улицы послышались крики:

– Антонио, я знаю, что ты слышишь!.. Он мой сын! Я имею право знать, что с ним!! Вели своим холуям пропустить меня, не то я буду кричать отсюда!.. Отвори, Антонио!!!

– Я его убью сейчас! – выкрикнул отец, вскакивая на ноги, но Эрнеста уже едва слышала его – она не могла отвести взгляда от совершенно белого, полного какого-то животного, обреченного ужаса лица Джека. Мама, тоже заметив это, бросилась к нему:

– Ну, ну, тише, милый! Антонио все уладит, вот увидишь. Твой отец даже не зайдет сюда.

– Пожалуйста… Пожалуйста, я не хочу его видеть!.. – стиснув ее руку до боли, впервые за все время взмолился Джек. Вжавшись грудью и лицом в подушку, он как-то странно и отчаянно мотал головой, словно пытаясь заглушить доносящиеся с улицы крики:

– Уберите руки, я сказал! Это мое право! Антонио! Антонио, отвори!..

– Тебе больно, да? – вдруг быстро, не задумываясь, спросила Эрнеста именно то, что думала. Мать возмущенно шикнула на нее, но Джек на мгновение поднял лицо – бледное, измученное, с искусанными в кровь губами и глазами, полными мольбы:

– Да. Да, мне очень больно…

– Он сейчас уйдет. Уйдет, вот увидишь. Я сама ему скажу! – вдохновенно пообещала Эрнеста, глядя ему прямо в глаза, и, прежде чем мама успела приказать слугам задержать ее, выбежала из комнаты.

Они все стояли возле дома: ее отец, повар Джим, садовник Грегори, непонятно зачем тоже вмешавшийся Рэндалл, еще два или три человека из мужской прислуги. Капитан Рэдфорд был тоже не один, но двое сопровождавших его матросов благоразумно предпочли остаться у ворот. Впрочем, его это явно не слишком беспокоило – лицо его, искаженное злобой и яростью, было страшно:

– Не смей меня задерживать!

– Папочка, что случилось? – тихо спросила Эрнеста, подходя ближе. Отец приобнял ее правой рукой и подтянул к себе:

– Ничего особенного, дочка. Мистер Рэдфорд уже собрался уходить. Ступай в дом и скажи маме, чтобы она не волновалась…

– Я никуда не уйду! Я хочу видеть своего сына! Не думай, что у тебя выйдет… – прохрипел капитан Рэдфорд, грудью надвигаясь на него и тяжело, с присвистом дыша. Отец расправил плечи, одновременно быстро и незаметно оттолкнув дочь себе за спину, но Эрнеста неожиданно – и едва ли не впервые в жизни – воспротивилась этому, крепко ухватившись за его пояс:

– Но ведь он не хочет видеть вас! – Выпалив это, она сразу же зажмурилась, приготовившись к самому страшному – но ничего не произошло. Когда через несколько секунд девочка решилась открыть глаза, капитан Рэдфорд стоял на прежнем месте и как-то странно, почти растерянно, вмиг позабыв о своей ярости, смотрел на нее. Не меньшее удивление читалось и в глазах отца, хотя Эрнеста была уверена, что он в любом случае не стал бы ничего уточнять сейчас.

– Неужели? Джек… сам так сказал? – хрипло, невнятно, до крови впиваясь зубами в побелевшие губы после каждого слова, проговорил капитан Рэдфорд. Эрнеста плотнее прижалась к отцу, но кивнула:

– Да. Джек сказал, что не хочет вас больше видеть.

– Уходи, Джон. В мой дом ты силой не войдешь, – вмешался отец, и в его голосе отчетливо послышалась угроза. Капитан Рэдфорд отрицательно покачал головой, по–прежнему растерянно глядя на Эрнесту – и она лишь сейчас поняла, что ей вовсе не страшно, но отчего-то невыносимо неловко стоять перед этим человеком, когда у него такое лицо…

– Хорошо, я сейчас уйду. С твоего позволения, Антонио, – почти со смирением выговорил капитан Рэдфорд, неотрывно глядя на нее, – я хочу прежде задать твоей дочери один вопрос. Обещаю, что не причиню ей вреда.

– Ни за что, – отрезал отец без малейших колебаний. – Наедине с тобой я ее не оставлю.

– Я же пообещал, что…

– У меня нет секретов от моего папочки. Вы можете говорить при нем, – тихо вмешалась Эрнеста, отпуская отцовский пояс и берясь лишь за его большую, широкую ладонь.

– Да неужто? – криво усмехнулся капитан Рэдфорд, и на мгновение она вновь ощутила страх, но затем заставила себя ответить твердо:

– Если вы не боитесь его, то задавайте свой вопрос.

– Хорошо, – глухо ответил тот, в задумчивости сделав шаг вперед – отец тут же двинулся ему навстречу, еле слышно прорычав что-то – и капитан Рэдфорд отступил на прежнее место, опустился на корточки, впиваясь своими огромными черными глазами в лицо Эрнесты:

– Когда я ударил тебя там, на площади… Почему ты защитила меня? Зачем солгала своему столь обожаемому папочке? Ты боишься крови, или не любишь смотреть, как люди умирают, или, может…

– Нет, – шепотом перебила она, как завороженная, не смея отвести глаза. И, в молчании, прозрачном и звонком, вдруг ей стало понятно, что так жаждет и боится больше всего на свете услышать этот большой, страшный, жестокий человек, на ее глазах едва не забивший насмерть собственного сына.

Джек никогда не сказал бы ему этого в лицо – как бы ни был обижен, измучен, что бы ни вынес от него. Но ведь кто-то должен, обязан объяснить! И лучше она, чем отец, которому тоже тяжело, чем Джек, чем тем более кто-нибудь, находящийся в подчинении у капитана Рэдфорда…

– Мне это было все равно, – спокойно, почти не волнуясь и пытаясь только говорить просто и понятно, ответила она. – Вы не мой отец. Мне легко было вас простить. Как только рука зажила, все прошло. А Джеку больно не потому, что он до сих пор не может встать с кровати, а потому, что именно вы довели его до такого! – сорвавшись, зло выпалила она. Однако капитан Рэдфорд никак не отреагировал на этот выпад. Поднявшись на ноги, он медленно, с трудом развернулся и побрел в сторону ворот, затем остановился и, не оборачиваясь, проговорил:

– Передай ему, что я не приду, пока он не захочет. И… И что я простил его.

– Не передам! – прежде чем отец успел одернуть ее, дерзко и яростно выкрикнула Эрнеста ему в спину и метнулась обратно в дом, задыхаясь от обиды, разочарования и злости.

– Передай, что я прошу у него прощения!.. – слабо, едва различимо послышалось с улицы, и на секунду она заколебалась, но затем все же втянула голову в плечи и отправилась обратно в комнату Джека. Когда она зашла, тот все еще лежал лицом вниз, с головой зарывшись в подушки; какое-то время оба они молчали, напряженно прислушиваясь к дыханию друг друга, потом Джек спросил:

– Он ушел?

Эрнеста кивнула, с трудом сдерживая слезы:

– Да.

– Вот и хорошо… – пробормотал юноша, переворачиваясь на бок и глядя на нее сухими блестящими глазами. Вошла сеньора Фрэнсис с позвякивающим подносом в руках.

– Что сказал папа? – внимательно, хоть и без осуждения посмотрев на дочь – мама вообще никогда не ругала ее, считая это бессмысленным и унизительным занятием – осведомилась она. Эрнеста молчала, стиснув маленькие кулачки, и женщина, мягко потрепав ее по лохматой макушке, принялась раскладывать на столике принесенные бинты и какие-то пахучие мази для перевязки. Джек по–прежнему не шевелился, и от этого девочке почему-то было еще страшнее – особенно когда он даже не застонал, как обычно, после того, как сеньора Фрэнсис принялась размачивать старую повязку каким-то раствором, издававшим удивительно резкий и неприятный запах – Эрнеста еще не знала тогда его названия, но единственным уместным сравнением ей казался ром, которым изредка пахло от отца и куда чаще – от его матросов, когда те сходили на берег. Только ром был сладким и душистым, а эта прозрачная жидкость, внешне похожая на воду, пахла в разы сильнее и отвратительно жгла, стоило хоть капле ее попасть на открытую рану. В детстве дедушка Рэндалл иногда обрабатывал Эрнесте разбитые локти и коленки ею, приговаривая что-то про непонятную и сложную «дезинфексию», и теперь, сравнивая свои детские ссадины с до сих пор кровоточащими рубцами на спине друга, девочка даже боялась думать о том, насколько ему должно быть больно.

– Мам, – нахрабрившись, еле слышно отозвалась она, наблюдая за тем, как новые полосы бинтов понемногу скрывают жуткие ало–бурые полосы. – Мама, а когда придет Кристофер Рапье?

Рука сеньоры Фрэнсис чуть заметно дрогнула: на белом бинте расцвело красное пятно. Джек еле заметно, хрипло и быстро, с присвистом втянул в себя воздух, но промолчал.

– Должно быть, скоро, малышка, – чуть тише и резче обычного – так она иногда говорила с посторонними людьми, когда те спрашивали о чем-то очень неприятном – ответила мать. Эрнеста вздрогнула и съежилась, поняв, что сказала глупость, но отступать не стала:

– Если мистер Рэдфорд приходил, то он ведь тем более должен быть здесь! Почему его нет, мама?

– Потому что он не придет, – тихо, медленно, словно в бреду, неожиданно проговорил Джек. С трудом держась за спинку кровати, он поднял голову и посмотрел в лицо Эрнесте своими глазами – такими же сухими и еще более блестящими, чем прежде.

– Милый, ляг, пожалуйста. Я еще не закончила, – мама осторожно дотронулась до его плеча, но Джек не шелохнулся – только на его совершенно белом, подрагивающем лбу медленно взбухали крупные капли пота:

– Он не придет…

– Милый, – сеньора Фрэнсис ласково положила свою теплую ладонь на его спутанные, неровно обрезанные волосы. – Никто ничего еще не знает.

– Но он не придет. Я знаю, он не придет, – мотая головой, глухо, глотая слова, повторял Джек. Он снова уткнулся лицом в подушку и, не поднимая головы, все так же отрывисто продолжал говорить: – Ему ведь это нравилось, понимаете… Я, когда приходил к нему… после отца, он всегда смотрел… Улыбался. И еще спрашивал: «На что еще ты готов ради меня?» Он… он говорил… сколько я могу выдержать… а я бы все, все выдержал, только он же все равно… – его голос понемногу становился все тише и неразборчивее. Сеньора Фрэнсис наклонилась к нему, обняла за шею и что-то шептала в затылок, укачивая, будто совсем маленького – а Эрнеста все так же сидела на стуле напротив кровати, не решаясь шелохнуться. Только потом, когда, казалось, стало немного легче – или это просто Джек перестал говорить – она, наконец, сползла со своего места, подошла ближе, обняла его за шею, так же, как до нее мама, и тихо, еле слышно заплакала вместе с ним.

Следующие два дня Джек был почти невыносимо весел, постоянно говорил о чем-то с отцом и матерью, смеялся и тормошил саму Эрнесту, и ей оставалось лишь послушно улыбаться и прятать глаза, чтобы не обидеть его своей жалостью. Удобнее всего делать это было, когда под рукой находились очередная карта и чистый лист бумаги, на котором девочка по нескольку часов подряд вычерчивала неровные контуры архипелагов и крупных островов – в материках она уже перестала ошибаться, а изучение отдельных стран отец велел ей отложить на время. После случившегося с капитаном Рэдфордом он стал уделять значительно больше внимания обучению дочери, возможно, впервые признав за ней право на определенную взрослость и разглядев в ее каракулях то, что отличало его собственные маршруты – редкую точность и умение учесть сразу все возможные препятствия. По вечерам отец звал ее к себе в кабинет, сажал на колени и внимательно рассматривал все сделанное за день, попутно делая замечания и заметки на полях, а днем уходил в город и возвращался оттуда мрачным и озабоченным, лишь слегка смягчаясь при виде жены и дочери. Эрнеста уже знала, что Джек наотрез отказался вернуться в отцовский дом, и найти ему место под своим началом стало для капитана Антонио наиважнейшей на тот момент задачей. На седьмой день отец пришел хотя и усталый, но наконец-то удовлетворенный, и сразу же отправился в комнату Джека:

– Ну, парень, считай, что тебе повезло. Сам знаешь, в Компании все строго, даже команду самому набрать не дозволяется, но я договорился–таки с ними. Как поправишься, пойдешь ко мне на «Бесконечную удачу» вторым помощником. Я выторговал тебе положенную долю, если будет ценный груз – сам знаешь, еще двадцать процентов сверх. Доволен? – и, обняв вошедшую маму за плечи, распорядился: – Ну, жена, теперь корми, как на убой: я со всеми этими делами забыл пообедать. Да и ребятам надо выдать по двойной порции рома… Славный сегодня день!

Эрнеста в тот момент сидела рядом с Джеком, убирая оставшиеся после перевязки бинты. Совершенно случайно она подняла голову и увидела его лицо, наполовину скрытое тенью: упрямо насупленные брови, затравленный взгляд черных – в мать–индианку – глаз, намертво стиснутые челюсти… Джек явно не был рад предложению отца, и сердечко Эрнесты внезапно сжалось от предчувствия близкой и неотвратимой беды. Но, повинуясь какому-то смутному чувству неловкости, она не решилась задавать вопросы ни Джеку, ни родителям. Ночь она провела в своей комнате, а утром вместе с няней усердно помолилась и позавтракала – но потом то обостренное ощущение тревоги, которому она спустя годы научилась доверять безоговорочно, вновь охватило ее разум. Кое-как выдавив, что забыла в отцовском кабинете бумагу для занятий, Эрнеста выбежала из комнаты, но отправилась не к Джеку, а сразу вниз, в сад. Почему-то она была уверена, что в доме его уже нет, а через ворота он бы не смог пройти – но девочка помнила, как сама еще вчера случайно проговорилась о росшем за сараем старом раскидистом дереве, взобравшись на которое, легко можно было перелезть через каменную ограду незамеченным.

Она успела как раз вовремя: Джек уже стоял под тем самым деревом, примериваясь к нему взглядом. Почему-то особенно отчетливо Эрнеста запомнила, что при нем не было никаких вещей – неудивительно, учитывая то, что вернуться в дом капитана Рэдфорда, чтобы забрать свои пожитки, он не мог, но Джек не взял с собой даже новые шпагу, пистолет и камзол, подаренные ее отцом, ограничившись чистыми штанами и рубашкой и теми же сапогами, в которых появился в их доме. Не прихватил он с собой и съестного, хотя Эрнеста помнила, с каким восторгом ее друг всегда уплетал приготовленную сеньорой Фрэнсис еду. Ведь у Джека никогда, если не считать наверняка уже позабытого им самим детства, не было своей мамы…

Случись все хотя бы на пару лет позже, Эрнеста, скорее всего, не позволила бы ему уйти столь легко и совершенно точно опрометью бросилась бы рассказывать о случившемся отцу. Но тогда она лишь подошла ближе, стараясь не шуметь, и тихо спросила:

– Ты уходишь?

– Да, – не задумываясь, ответил Джек. Поморщился, поведя до сих пор саднящими под рубашкой плечами, шагнул ей навстречу и неожиданно крепко обнял. – Мне пора. Твой отец чудесный, добрый человек – непременно поблагодари его за меня, слышишь? – но хватит уже пользоваться его гостеприимством.

– И к… куда ты пойдешь? – дрожащим голосом прошептала девочка, прижимаясь к нему так крепко, как могла. Джек усмехнулся, потрепав ее по кудрявой макушке:

– Сперва к отцу, взыскать некую часть положенного мне наследства. А потом – на мой корабль.

– У тебя есть корабль?

– Ага. И корабль, и команда. Я буду капитаном, стану плавать по всем морям, которые пожелаю увидеть, грабить жадных торгашей, жить, не подчиняясь никаким глупым старикам. А ты, – он ласково пожал ее ладошку, заглядывая в глаза и самую душу, – учись как следует, и, когда подрастешь, я возьму тебя штурманом к себе на судно. Как мы всегда и хотели, а? Эй, ну только не плачь, – в голосе Джека впервые послышалось что-то, похожее на панику, и Эрнеста повиновалась. Вытерев непослушные глаза, она шмыгнула носом и попросила:

– Подожди, пожалуйста. Я хочу кое–что тебе отдать.

– А… Ладно, я подожду. Но если ты…

– Я не скажу папе ничего, – пообещала Эрнеста. – Только ты дождись меня, дождись!

Джек не обманул ее. Когда она, прижимая к груди заветный сверток, вновь спустилась в сад, он по–прежнему стоял у старого дерева и с удивлением смотрел на нее:

– Что это?

– Подробные маршруты мелких торговых судов, которые ходят к Санта–Доминго – папа говорил, они почти не охраняются. И еще я начертила карту всего побережья Тортуги. Вот это самый безопасный и быстрый маршрут через рифы, к тому же он пролегает на глубине, поэтому вы не сядете на мель, и… – проглотив слезы, она торопливо продолжила, – и если никто не будет за вами гнаться, лучше идти им. Но есть и другой маршрут, видишь, я отметила его более жирной линией. Он дольше, но вот здесь, – она показала, где именно, – прибрежные скалы полностью скроют ваш корабль от преследователей и вы сможете выбрать любое из вот этих направлений. Очень многие корабли не решаются заходить на Тортугу или маневрировать у ее берегов из–за рифов и мелей. Теперь ты можешь не опасаться их.

– Спасибо, – искренне улыбнулся Джек, принимая сверток из ее дрожащих пальчиков. Он наклонился, напоследок еще раз обнял ее, а затем, не оборачиваясь больше, принялся ловко взбираться на дерево. Минута – и он уже скрылся среди густо–зеленых листьев.

– Ты ведь не вернешься, да? Я знаю, ты больше не придешь, – прошептала Эрнеста, прижимая опустевшие руки к худенькой груди, и встала на цыпочки, схватилась руками за самый высокий камень ограды над своей головой, до которого могла дотянуться, выдохнув: – Прощай!

Черные глаза на мгновение блеснули среди зелени. Послышался негромкий, сдавленный вздох, с которым Джек приземлился на землю по ту сторону ограды.

– Прощай!.. – донеслось до нее едва различимо. А потом на улице вновь воцарилась ровная, безразличная тишина.

***

– И на этом все закончилось? – хрипло, растерянно спросил Генри, казалось, не до конца поверивший ее словам. Эрнеста кивнула:

– Почти. Джек тогда пробрался в дом капитана Рэдфорда – должно быть, знал, что тот будет в порту, пробрался в кабинет и забрал оттуда толстенный такой, хороший атлас со всеми картами – я один раз его видела, самой страсть как хотелось унести домой. Денег не взял вовсе, хотя они и лежали в том же ящике. Я ему все–таки передала тогда слова мистера Рэдфорда – только вторую часть, разумеется – видно, поэтому Джек оставил ему записку. Из двух слов всего…

– И каких же?

– Сам-то как думаешь? – невесело усмехнулась Эрнеста и необыкновенно тихо, почти благоговейно объяснила: – « Прощаю. Прощай». Потом отправился на «Попутный ветер» и уговорил матросов объявить своим капитаном его, а не мистера Рэдфорда. Компания «Рочестер и К…» тогда брала с каперов по десять процентов добычи, и Джек пообещал, что выплачивать их будет не из командной, а из своей доли. Разумеется, никто не оказался столь глуп, чтобы отказываться от такого предложения.

– А Рапье? – низко опустив голову и стиснув кулаки, глухо промолвил Генри. Девушка покачала головой:

– Что, отомстить решил? Поздно спохватился, давно уже все решилось. Спустя полгода кто-то подстерег его в открытом море – Рапье тогда уже служил у испанцев, хотя у них пиратов не слишком любят – и перебил всю команду на судне, причем никакой добычи не взял, корабль так и бросили под всеми парусами. Говорят, когда его нашли, зрелище было не из приятных… А Рапье оставили в капитанской каюте, одного, заметь, даже лицо закрыли – и тот, кто убил его, явно постарался – точно в сердце ножом попал, с одного удара. Чистая смерть, мгновенная, – Эрнеста допила свой ром и вновь потянулась за бутылкой. Юноша поймал ее за руку:

– Неужели вы думаете, что это сделал Джек?

– Никто не знает точно, – пожала она плечами, наполнила стакан и затем вдруг отставила его в сторону, наклонившись к Генри, низким шепотом торопливо выдыхая: – Я не могу тебе доказать, и не проси, и никто меня не переубедит и не расскажет, как все было на самом деле, но одно я знаю точно: Кристофера де Рапье убил капитан Джон Рэдфорд.

Глава XV. Пиратские законы

За полные двадцать семь лет своей жизни, в том числе почти десять месяцев – пиратской, Эдвард Дойли уже второй раз оказывался на Тортуге, этой восхитительной и неприступной крепости, укрывавшей, казалось, флибустьеров, каперов, приватиров и буканьеров всего Нового Света. Щедро принимая отчаянных, ловких и бесстрашных этих людей в свои покрытые богатой тропической зеленью объятия, сами по себе служащие неплохой защитой, а вот уже более десяти лет присовокупляя к этому силы французского форта, удобно устроившись гигантской неуязвимой черепахой внутри кольца из целых рядов укрывавших ее от любого крупного военного судна, стоял знаменитый остров, ослеплявший своим безнаказанным блеском всякого, оказавшегося на нем волей судьбы.

И Эдвард, как ни противился этому искушающему великолепию, не стал исключением из правила: еще только впервые спустившись в порт неделю назад, он несколько часов ошарашенно бродил по нему, пока не наткнулся на Эрнесту, деловито рывшуюся среди разложенных на прилавке отрезов английского сукна – явно доставленных сюда запрещенным законами способом, хотя и совершенно новых, отличного качества.

– Впечатляет, да? – Морено понимающе сощурилась, откладывая выбранную ткань и присматриваясь к лежавшим чуть поодаль белым батистовым рубашкам. Дойли предпочел лишь максимально небрежно кивнуть, опасаясь, что слегка охрипший голос выдаст его. Отделанные золотым галуном камзолы самых ярких расцветок на встречных пиратах, просторные и светлые улицы, дома в три–четыре этажа, крытые аккуратными рядами красной черепицы, высившаяся тяжелой опасной громадой крепость, видимая с любого места в городе – к такому он определенно не был готов.

Здесь даже выражения лиц у пиратов были другие, не такие залихватски–отчаянные, на которые он успел наглядеться за время королевской службы; скорее, в них сквозила спокойная убежденность в том, что они – хозяева этой земли. Контрабандным и краденым товаром они торговали, как какие-нибудь продавцы капусты в Корнуолле – нисколько не таясь, честно называя происхождение вещи и даже не слишком набивая цену. Вообще единственным человеком на этом острове, торговавшимся долго, азартно и до последнего медяка, Эдварду казалась почему-то Эрнеста: в своей новой должности она особенно рьяно принялась за покупку необходимых припасов и сбыт добычи скупщикам. Количество знакомств ее в области последнего сначала ужасало Эдварда, но спустя несколько дней он уже немного привык наблюдать, как девушка ожесточенно спорит с очередным странноватым встречным иногда совсем неопределенной внешности и определенного рода занятий. Морено, хотя и не любила это демонстрировать, понимала и вполне свободно изъяснялась на большинстве европейских языков и десятке самых разных наречий, которые явно осваивала самоучкой – речь ее пестрела множеством синтаксических и грамматических ошибок, несовместимыми конструкциями и откровенными ругательствами, от которых Эдвард, в совершенстве владевший, помимо родного английского, французским, итальянским, испанским, немецким, а также читавший на латыни и по–гречески, невольно кривился с брезгливым удивлением. Но словарный запас у нее был обширный, а природный ум и сообразительность позволяли почти полностью избегать недопонимания в разговоре; тем более, поняв, что Эдвард разбирается в этом лучше нее, девушка сразу же вцепилась в него мертвой хваткой, по вечерам целыми часами выспрашивая тонкости иностранной речи. Дойли сперва колебался: языки всегда давались ему легко, намного легче проклятой навигации, незнакомые слова и обороты запоминались без усилия – за что во время обучения в офицерской школе его нередко высокомерно звали «заучкой». Но для пиратов в условиях команды выходцев из добрых двух десятков стран знание хоть какого-то запаса слов из языка каждого своего товарища являлось совершенно естественным; матросы, с трудом писавшие свое имя на родном английском, уверенно бранились и спорили на смеси голландского, португальского, французского, испанского со вкраплениями труднопереводимых индейских и африканских слов.

– Походишь пару лет на корабле, где двух человек из одной страны не сыщешь – и не такому научишься, – пожимала плечами Эрнеста в ответ на удивленные вопросы новоявленного старшего канонира. – Это все мелочи. Не даются мне языки, с самого детства так – по книге все понятно, а вживую… – она рассеянно теребила кончик одной из своих многочисленных косичек, в честь вступления на сушу украшенных какими-то бусинами, мелкими монетами и даже парочкой крохотных перламутровых раковин – даже в ее узкой тонкой ладони можно было уместить десяток таких. – Вот вы бы послушали, как Джек иногда тарабанит…

Рэдфорд действительно являлся признанным полиглотом даже среди своей пестрой команды: на европейских языках он говорил заметно чище остальных, но это Эдвард еще мог понять. Но Джек, то ли в силу своей наполовину индейской крови, то ли по каким-то иным, известным лишь горстке посвященных, причинам, исхитрялся легко и непринужденно общаться на каких-то чудовищно запутанных наречиях крошечных племен, живших вдоль Карибского побережья, спокойно беседовал с беглыми рабами, коих на Тортуге было немало. Побывавшие в рабстве и вынесшие из него многочисленные клейма и шрамы на коже и стойкую ненависть к белым в сердце, рослые громилы–африканцы уважительно и удивленно слушали невысокого Рэдфорда, непринужденно выдававшего затейливые пассажи на их языке и затем переводившего их своим товарищам. Но Морено отнюдь не завидовала старому другу – каждый из них был хорош в своем деле, а с учетом пиратских обычаев талант каждого использовался во благо всех, не позволяя своему обладателю зазнаться.

– У всякого человека свой талант, – после ожесточенного спора с торговцем солониной наблюдая за тем, как матросы–подручные уносили на корабль терпко пахнувшие бочонки, улыбалась Эрнеста. – Чем больше талантов, тем крепче команда. Я умею высчитывать курс и добиваться от торгашей мало–мальски приличной цены, Джек – организовывать любой сброд на работу и договориться с командой, Генри – втираться в доверие к кому угодно, – на секунду какое-то мрачное выражение мелькнуло в ее глазах и сразу же растворилось в задумчивой усмешке, – мистер Макферсон – парусный мастер от Бога, мистер Морган поддерживает дисциплину внутри команды, – то же выражение, только продолжительнее и отчетливее, появилось на ее лице. – И ваши умения тоже очень кстати пришлись. Хороший канонир еще полезнее, чем хороший лекарь. А лишний переводчик вообще никогда не повредит…

– Mieux vaut ami en place qu’argent en bourse[12], как говорят во Франции, – с невольной усмешкой ответил Дойли; девушка, услышав незнакомое выражение, с вызовом вздернула подбородок, заставив его улыбнуться шире и искреннее. – Что меня действительно удивляет, так это то, что вы в подобных условиях смогли получить столь хорошее образование и… – он запнулся, желая по привычке прибавить «и хорошие манеры», но сразу же осознав всю неуместность этих слов. Морено лукаво усмехнулась, поблескивая своими загадочными черными глазами:

– Разве знания и таланты – удел лишь знати, мистер Дойли? Мой отец был родом из бедной испанской деревушки, и это не помешало ему стать величайшим штурманом Нового Света и капитаном, которого уважали все пираты, – неподдельная гордость, обычно не свойственная ей, прозвучала даже в ровном и спокойном тоне девушки. Эдвард поднял брови:

– Значит, в цивилизованном обществе вас бы считали принцессой?

Прежнее вежливое обращение, позабытое в минуту опасности, почти сразу же затем вернулось в их речь. Однако Дойли с удивлением замечал, что после победы над Алигьери Морено, как и другие члены команды, все чаще разговаривала с ним, как с равным, а точнее – словно он являлся таким же пиратом, и всю разницу между ними теперь составлял лишь опыт в этом деле. Эдвард этого не понимал и всякий раз испытывал какое-то неприятное чувство, зарождавшееся глубоко в груди, когда его по–свойски трепали по плечу или окликали без былого издевательски–угрожающего подтекста: «Эй, мистер Дойли, сюда!..»

– У пиратов нет ни принцесс, ни принцев, ни королей, – улыбка Эрнесты погасла, и сразу стал заметен острый и пристальный взгляд, пронизывавший все вокруг, словно киль корабля – пенистые морские воды. – Я ведь вам уже говорила, что у нас имеют значение заслуги только самого человека.

– Что же плохого в том, чтобы гордиться достижениями своих предков? – несколько более резко, чем хотел, отозвался Дойли. – Мне казалось, вы и сами не безразличны к славе и доброму имени ваших родителей.

Эрнеста до того внезапно остановилась, словно вкопанная, что Эдвард от неожиданности споткнулся о стык булыжников, которыми была вымощена улица. Но на ногах все же устоял – тонкая недрогнувшая ладонь, словно отлитая из стали, уперлась в плечо, и Дойли непроизвольно схватился за нее. Морено даже не обратила внимания на его вольность:

– Что толку в славе и добром имени, если кроме них нет ничего? – с какой-то уже не личной, а инстинктивной ненавистью всех выходцев из низов к потомственной аристократии зашептала она. – В Старом Свете сражаются за каждый клочок бесплодной земли и режут глотки за цветную орденскую ленту! Повышая налоги, грабят собственную страну в угоду прихотям тщеславных ничтожеств! Посылают на войну людей, а потом их, искалеченных, бросают на произвол судьбы и бьют плетьми за бродяжничество! Обращают в рабство сотни тысяч тех, кому не посчастливилось родиться с кожей не такого цвета, как у них, а у других отнимают их степи и леса, ничего не давая взамен! И если эти люди полагают, что смогут и на этой земле установить такие же порядки…

– Вы полагаете, что Новый Свет чем-то лучше?! – гневно возразил Эдвард. Вся взращенная долгими годами память об увиденных зверствах всколыхнулась в нем: – Все вы лишь прикрываетесь этими красивыми словами, чтобы оправдать собственные дела! Твердить о несправедливости очень просто, но что вы предлагаете взамен? Разве те купцы, которых вы грабите, создали такие порядки? Разве на их судах не служат простые люди, мечтающие вернуться к родным? А вы убиваете их ради собственного обогащения. Можете не тратить на меня свое красноречие, я достаточно повидал таких людей! Вы все, – голос его дрогнул, – вы все – преступники, решившиеся на страшные вещи и ищущие себе оправдания, но его нет и не будет! Даже если сейчас закон не может добраться до вас – вы и сами отлично знаете, что из себя представляете!

Эрнеста слушала его молча, не перебивая – и это было, пожалуй, еще более удивительным, чем ее недавняя вспышка гнева. Дойли невольно сбавил тон: кричать в это замкнутое спокойное лицо с чуть поблескивающими безо всякого выражения глазами было неловко.

– Когда мы берем на абордаж торговые суда, – тихо и отчетливо проговорила Эрнеста, глядя ему прямо в глаза, – когда мы делаем это, то используем лишь нашу силу и храбрость. Ничто не мешает тем, кто против нас, поступать так же! Если мы победим, то убьем врагов и захватим добычу, если нет – отправимся на корм акулам. Это наш шанс жить по–человечески, и почему мы должны от него отказываться? Ваша страна не предлагала нам альтернатив!

Эдвард, с трудом выдыхая сквозь сжатые зубы, не опустил взгляда – именно в этот момент он был готов высказать очень, очень многое неожиданно задевшей его за живое девушке – но та неожиданно нахмурилась, посмотрев куда-то ему за спину. Затем глаза Эрнесты расширились, ноздри раздулись, а губы сошлись в плотную тонкую линию.

– С дороги! – изменившимся голосом почти выкрикнула она и, едва не задев мужчину плечом, метнулась куда-то вглубь рынка. Эдвард, скорее по привычке, нежели осознанно устремившийся следом, сперва даже не понял, что произошло. Однако, приблизившись, он разглядел в толпе знакомый темно–зеленый платок, который обычно носил Джек Рэдфорд, затем – самого его обладателя, а за его спиной – немалое количество матросов из их команды. Все они, скучившись за спиной капитана, выглядели довольно угрожающе, и тому, очевидно, была причина: перед Джеком, небрежно заложив руки за спину, прохаживался какой-то дюжий, широкоплечий человек, по повадкам – явно человек, облеченный определенной властью, что подтверждало наличие за его спиной пяти или шести вооруженных до зубов сопровождающих – насколько Эдвард успел разобраться, беглых рабов то ли из Камеруна, то ли с берегов Конго – столь зверского вида, что на их фоне их капитан казался безобиднейшим человеком. На вид он выглядел скорее французом, нежели англичанином, и наброшенный на его плечи китель синего цвета, украшенный золотым позументом, лишь усиливал впечатление. Широкополая шляпа с пышным страусовым пером, щегольски заломленная на ухо, еще больше прибавляла ему внушительности, чего не могла смягчить даже широкая любезная улыбка, почему-то вызвавшая у Эдварда ассоциацию с оскалом крупной акулы.

– Кто это такой? – на всякий случай полюбопытствовал он, однако ответа на его вопрос не последовало – Морено, заметно бледная даже сквозь свой обычный яркий загар, молча впилась взглядом в угрожающую фигуру незнакомца, Макферсон, едва ли отдавая себе отчет в своих действиях, машинально крестился почему-то через правое плечо, а Морган, стоявший ближе всех к капитану, на всякий случай опустил руки на пояс, за которым были сабля и пистолет. Грозный рулевой никогда не расставался с ними ни на корабле, ни на берегу, и за эту странную даже для относившихся с удивительным почтением к своему оружию пиратов осторожность его явно следовало теперь поблагодарить: неизвестный капитан, покосившись на него, предпочел отступить на шаг назад от Джека и нарочито беззаботно осклабился:

– Я всего лишь пришел поговорить. Ваше недоверие ничем не обоснованно.

– Мы это понимаем, месье Ришар, – негромко отозвалась Морено, проскользнув между ними и сразу взяв настороженно молчавшего Джека под руку. – Мистер Морган выразил свои опасения не насчет вас лично, а из–за вооруженной охраны за вашей спиной.

– А, вы об этом! – небрежно махнул рукой незнакомец, и громилы за его спиной спешно попятились. – Сущий пустяк. Мы с вами достаточно знакомы, мадемуазель, чтобы понимать причины таких предосторожностей.

– Зато я недостаточно хорошо знаю вас, чтобы понять эти причины и то, зачем вы вообще пришли, – холодно перебил его Рэдфорд, скрестив руки на груди. Капитан Ришар в притворном удивлении поднял брови:

– Как? Неужели мадемуазель Морено не объяснила вам?..

– Откровенно говоря, у меня к вам тот же вопрос, – сухо заявила Эрнеста, хотя искры беспокойства, мгновенно появившиеся в ее глазах, говорили об обратном. Зоркий Джек, сразу заметив это, насторожился:

– У вашего визита есть какая-то конкретная причина, капитан Ришар?

– Тout à fait raison[13], совершенно верно, мой друг! – почти восхищенно отозвался тот, снова прикладывая руку к тулье своей шляпы и склоняя голову в некотором подобии вежливого поклона. – Мадемуазель Морено, вероятно, запамятовала одну маленькую деталь, которую я хотел бы вам сообщить: галеон «Морской лев», который ныне ходит под вашим флагом, на самом деле не являлся собственностью капитана Алигьери – упокой Господь Бог его душу! Я сам одолжил ему это судно сроком на год в обмен на сорок процентов добычи, и теперь, когда он уже не способен соблюсти условия нашей сделки, желаю вернуть свою законную собственность. Что же до честности нашего договора с мессиром Алигьери, то вы можете спросить об этом у мадемуазель Эрнесты, – он галантно склонил корпус в сторону девушки. – Если мне не изменяет память, переговоры со мной в тот раз вела именно она…

– Капитан Ришар, – едва заметно побледнев и тщательно подбирая слова, перебила его Морено. На обычно спокойном лице ее отчетливо видно было выражение крайнего беспокойства: – Капитан, вы плохо помните законы. Ваш договор имел отношение к Винченсо Алигьери, но теперь этот человек мертв, как и его обязательства перед вами. Капитан Рэдфорд захватил «Морской Лев» в честном бою и не обязан уступать его кому-либо.

Вежливая улыбка француза слегка поблекла, но не исчезла при этих словах; очевидно, месье Ришар был вовсе не так прост, как стремился казаться. Взяв себя в руки, он вновь любезно оскалил зубы:

– Разумеется, мадемуазель. Я и не ожидал от вас других слов. Верность команде превыше всего, не так ли? Я понимаю. В этом споре требуется судья, не заинтересованный в победе одной из сторон, – он метнул быстрый взгляд в сторону Рэдфорда, полный наконец-то явного злорадства, – или, во всяком случае, способный не ставить свои пожелание превыше правосудия.

– Что вы хотите этим сказать? – резко выкрикнула Морено так, что Джек с силой сжал ей руку. Мрачная решительность появилась в его черных глазах:

– Полагаете, в этом есть необходимость? – с деланным безразличием пожал он плечами. – Не то чтобы я возражал, но я считаю, что мы оба мужчины и способны решить свой спор без посредников.

– Джек, не вздумай!.. – сдавленным голосом взмолилась Эрнеста, но капитан лишь на секунду повернул в ее сторону голову, обменявшись лишь им одним понятным взглядом – девушка тяжело, напряженно выдохнула, но послушно замолкла.

– Как вам угодно, месье, – капитан Ришар снова, но уже без прежней любезности обнажил свои крупные желтоватые зубы. – Тогда не будем тратить время и встретимся завтра же. Какое оружие предпочтете?

– Сами и решайте. Я выберу место, – холодно смерив взглядом громил за его спиной, отрезал Джек. Ришар кивнул:

– Здесь, на Тортуге. За портовыми доками есть прогалина – песок ровный, плотный, местность проглядывается на триста ярдов. Вас устраивает?

– Более чем, – Рэдфорд даже не попытался деланно улыбнуться. Серьезный, сосредоточенный вид его, как с удивлением осознал не слишком высоко ценивший их капитана Дойли, смотрелся под стать и даже в чем-то внушительнее явной бравады Ришара. – Я выбираю шпаги.

– Прекрасно, – смерив критическим взглядом его узкоплечую невысокую фигуру, осклабился француз. – Тогда – adieu, mon ami![14] До скорого свидания!

– До свидания, капитан Ришар, – хрипло проговорила Эрнеста, впиваясь ногтями в рукав Джека. Тот небрежно кивнул и каким-то странным собственническим движением приобнял за плечи, будто выбранную в борделе девку – Эдвард, судорожно глотнув воздуху, едва сдержался, чтобы не разбить ему лицо за этот вульгарный жест – и, кажется, даже негромко насвистывая, двинулся в противоположную сторону. Макферсон и Морган зашагали по бокам, остальные, как завороженные, поплелись следом, и Дойли, с трудом совладав с внезапным приступом отвращения и удивления, поступил так же.

Они успели вернуться в порт и почти добраться до «Попутного ветра», когда Рэдфорд замедлил шаг и убрал руку с плеча девушки, а та сразу же взяла его под локоть – уже привычным, едва заметным жестом, и, хотя лица обоих все еще оставались мрачно–озабоченными, у Эдварда несколько отлегло от сердца.

– Джек! – Генри Фокс, с разлетевшимися кудрями, запыхавшийся и сияющий, выбежал им навстречу и сразу же остановился, побледнев: – Что случилось?

– Ничего, – кое-как выдавив из себя кривую усмешку, Рэдфорд похлопал его по плечу, предостерегающе скосившись в сторону девушки. Морено ответила ему тяжелым взглядом, но промолчала.

– Кто такой этот капитан Ришар? – когда большинство матросов, угрюмых и молчаливых, разошлись кто куда, рискнул вторично спросить Дойли. Макферсон, тяжело вздохнув, потер лоб ладонью, поглядел на стоявшую у фальшборта Эрнесту и махнул рукой:

– Скверный человек, мистер Дойли. Славный пират, смелый капитан, но человек скверный.

– Молчите лучше!.. – не оборачиваясь, зло прикрикнула на него Морено; боцман, снова вздохнув, развел руками перед Эдвардом, словно говоря: «Ну, что же я могу поделать-то?» Дойли согласно кивнул, хотя в глубине души окончательно перестал что-либо понимать.

***

Время близилось уже к вечеру, и кок Хоу звоном в рынду звал немногих оставшихся на судне людей ужинать, когда Эрнеста, бледная и решительная, проскользнула в капитанскую каюту – по своему обыкновению, без стука.

Рэдфорд сидел за столом, при свете одинокой свечи полируя лезвие шпаги. Завидев девушку, он не выказал ни малейшего удивления и лишь чуть заметно улыбнулся:

– А, это ты… Закрой дверь – сквозит очень.

– Сам встанешь и закроешь! – огрызнулась Морено, падая на стул напротив него и закрывая лицо руками. Рэдфорд пожал плечами, но спокойно поднялся, подошел к двери, щелкнул замком и направился к шкафу.

– Выпьешь? – в его руке блеснула бутылка, и на стол перед девушкой приземлился наполненный на три четверти стакан. Эрнеста покосилась на него, как на гремучую змею, и отодвинула подальше от себя.

– Тебе стоило выбрать пистолеты, – глухо вымолвила она, отнимая руки от лица. Джек невольно усмехнулся:

– Думаю, ты-то уж точно знаешь, что шпага или сабля надежнее. Глупо умирать из–за осечки или плохого пороха.

– Он тебя убьет завтра, – совершенно без эмоций проговорила Эрнеста.

– Возможно, – Рэдфорд подбросил оружие и ловко поймал за рукоять. – Или я – его. Таков обычный ход поединка.

– Он тебя убьет, – чуть тише, но все тем же безжизненным тоном повторила Эрнеста. Ярко–оранжевые проблески пламени вкупе с густыми тенями делали ее лицо похожим на какую-то древнюю золотую маску давно забытого божества, на котором жили одни лишь глаза – непроглядно черные и блестящие, будто морская гладь в ночи. – Ты слишком нужен команде, чтобы рисковать своей жизнью. Я знаю законы. Если нельзя отказаться от поединка, то можно приказать человеку из команды занять твое место. Решай, кто это будет, иначе, – голос ее чуть заметно дрогнул, – иначе завтра вместо тебя выйду я.

Мгновение Джек молчал, затем тихо, но искренне рассмеялся:

– И ты пришла, чтобы сказать мне об этом?

– Именно, – сухо подтвердила Морено, со злостью глядя на него. – Тебе это кажется забавным?

– Мне это кажется единственной глупостью в твоей до невозможности правильной и разумной жизни, – отсмеявшись, Рэдфорд от души похлопал ее по плечу и протянул руку: – Вставай-ка. Пройдемся, раз уж в твои планы не входит что-то поинтереснее.

На палубе было совершенно безлюдно и темно – лишь с берега долетали редкие отблески света и оттуда же доносились людские голоса; им вторили ужинавшие в трюме. За бортом тихо и мирно шелестело море: начинался вечерний прилив – и крохотные, тусклые покамест звездочки начинали одна за другой появляться высоко в небе. Было уже довольно прохладно, так что капитан мимоходом стянул с себя жилет и, не предлагая, накинул на плечи Эрнесте – девушка даже не воспротивилась подобной унизительной заботливости, полностью погруженная в свои мысли.

– Я видела пару раз, как он дрался на шпагах, – негромко заговорила она, скрещивая пальцы перед грудью, как делала лишь в минуты напряженных размышлений. – У меня больше шансов, чем у тебя.

– Да, да, знаю! Будь твоя воля, ты бы и вовсе нарядила меня в женское платье и отправила в помощь Хоу перебирать ямс, – снова засмеялся Рэдфорд, вольно облокотившись о кряжистый ствол фок–мачты и заложив руки за спину. – Но, полагаю, я еще не настолько плох, чтобы просить защиты для собственного имущества.

– Я и не спорю, Джек! – с каким-то совершенно необычным для нее выражением лица – не будь это Эрнеста, Рэдфорд бы подумал, что она вот–вот разрыдается – горячо перебила его девушка. Положив обе руки на плечи друга, она торопливо, сбивчиво зашептала: – Что мне терять? Если я выиграю, то корабль достанется тебе и ребятам, а меня запомнят как женщину, победившую самого знаменитого Пьера–Луи де Ришара; если нет – у команды, во всяком случае, останется другое судно и живой и деятельный капитан, которому не составит труда найти здесь, на Тортуге, толкового штурмана. Во всяком случае, в этом мире найдутся два–три человека, которые помянут меня добрым словом за кружкой хорошего рому, – она усмехнулась, взглянув куда-то в сторону берега. – Этого вполне достаточно, Джек. И даже если кто и осудит тебя, – девушка ободряюще сверкнула глазами, – даже если так и случится, я уверена, что твои последующие дела заставят всех этих мерзавцев прикусить языки.

– Закончила, надеюсь? – поистине удивительное до этой минуты терпение Рэдфорда, очевидно, иссякло: во всяком случае, впервые за минувший вечер в его голосе послышался явный гнев. – Потому что я – все еще и до той минуты, пока твой непобедимый Ришар не проткнет меня завтра своей шпагой – если сумеет, к слову! – а до той поры я твой капитан, и больше я не намерен слушать этот бред, а ты – ты обязана подчиняться всем моим решениям или можешь прямо сейчас искать себе другое судно! – все это он проговорил быстро и тихо, но четко, не давая девушке перебить его снова, и лишь в конце, не сдержавшись, повысил голос. – Два или три человека, как же! Спору нет, ты полюбилась моей команде, и нечего прибедняться – ты вполне этого заслуживаешь. Но если завтра я спрячусь за твоей спиной, малышка Морено, – Джек странно выделил голосом это обращение, – как думаешь, буду ли я еще достоин зваться пиратом и вообще мужчиной?

– Хватит! – Эрнеста в ярости стиснула виски сильными пальцами и несколько раз глубоко, размеренно вздохнула. – Хватит говорить, как мистер Дойли, это не только не смешно, но и совершенно неуместно сейчас!..

– Думаешь, только твой мистер Дойли имеет право на честь и самоуважение? – мимоходом скользнув острым и внезапно цепким взглядом по ее лицу, полюбопытствовал Рэдфорд. Неловкое внезапное молчание на несколько томительно долгих секунд воцарилось над палубой, затем Эрнеста покачала головой с выражением искренней растерянности:

– Разве похоже, что я так думаю?

– Случается, – безжалостно припечатал капитан, как отрезал – желания возвращаться к прежнему спору в нем не было ни капли. Но девушка не стала снова перечить: склонив голову, она неожиданно обернулась и с удивлением огляделась по сторонам:

– Что это? Ты ничего не слышал?

Джек пожал плечами – он вовсе не заметил чего-либо подозрительного, но все же, доверяя удивительному чутью Эрнесты, всегда заранее предугадывавшей малейшие изменения погоды, внимательно оглядел палубу и даже направился на капитанский мостик, происходящее на котором с того места, где они стояли, рассмотреть было сложно.

– Должно быть, просто волна плеснула, – чуть виновато признала Морено, выглянув за борт и разведя руками. – Что-то нервы шалят в последнее время – мне так отчетливо показалось, что…

– Погоди извиняться, – если бы не сгущавшаяся вокруг темнота, можно было бы ясно увидеть, что Рэдфорд улыбался – широко, почти по–мальчишески, будто над ним не нависла угроза завтрашнего поединка с опасным и трудным противником. – Быть может, и не показалось… А, вот ты где! – без малейшей опаски он обхватил за плечи отступившего к фальшборту человека, и в неясном свете с берега взору Эрнесты предстало смущенное лицо Генри.

– Я… не хотел подслушивать. Извините, – чуть слышно проговорил он. Джек понимающе усмехнулся, хлопнув его по руке:

– Не хотел, как же. Ну-ка, брось эту пакость! – велел он, ловко извлекая из пальцев юноши небольшую курительную трубку и вытряхивая на ладонь щепотку содержимого: – Господи Боже, тебе что, не хватило денег на приличный табак? – Фокс растерянно взглянул на него, явно не понимая сути претензий, и Рэдфорд со вздохом принялся объяснять: – Табак должен быть сухой, рассыпчатый и пахучий, а это что за месиво? И вообще, не привыкай курить. Вот, мой старик в свое время дымил, что какой-нибудь люггер–китобой, так потом как начал кашлять и задыхаться – а к этой дряни уже привык, успокаивался он ею, видите ли, – вопреки собственному же негласному правилу, с некоторых пор Джек, словно извиняясь за недавнее свое молчание, сам намеренно заводил с Генри речь о собственном прошлом, поверяя такие подробности, которые едва ли были известны давно знавшим его людям; во всяком случае, с мальчишкой Фоксом он говорил об этом на удивление охотно, и неуемное любопытство последнего лишь распаляло обоих еще больше. Эрнеста, не слишком хорошо относившаяся к такого рода приступам откровенности и в лучшие времена, отвернулась с плохо скрытым негодованием. Приятный, по–юношески мягкий голос Генри отдавался у нее в ушах оглушительным колокольным набатом, позволяя уловить лишь обрывки фраз:

– …нет, Джек, все остальные тоже переживают из–за завтрашнего дня! Неужели совсем нельзя как-то договориться с этим человеком? Мне показалось, он настроен вовсе не враждебно…

– Договориться? Интересное предложение, – усмехался в усы Джек, искоса с какой-то покровительственной нежностью старшего товарища, симпатизирующего неопытному новичку, наблюдая за ним. – Да, пожалуй, я бы смог с ним договориться. Скажем, предложить ему забрать судно еще в тот момент, когда он только окликнул меня. Что скажешь, Эрнеста, это бы сработало?

– Разве обязательно было отдавать корабль? – не отступал настойчивый юноша. – Мы взяли много добра после боя с капитаном Алигьери – денег более чем достаточно. Можно было попробовать уговорить его взять отступные…

– Неплохо для помощника хозяина шорной лавки, – от души засмеялся Рэдфорд, несильно, по–доброму толкая его локтем в бок. – Только вот кто даст тебе гарантии, что через пару дней месье Ришар не отметит свое приобретение в соответствующем заведении столь бравым образом, что начисто забудет о нашей сделке и явится требовать свое по второму кругу?

– А кто даст гарантии, что он не сделает этого, потерпев поражение в завтрашнем поединке?

Спор все рос, и не думая стихать – тем более что оба его участника даже не повышали друг на друга голос, что позволяло им говорить все в том же духе хоть всю ближайшую ночь напролет. И Эрнеста, хоть и не относила себя к типу женщин, периодически страдающих мучительными мигренями и оттого ненавидящих весь мир, начинала чувствовать закипающее в висках мерзкое ощущение, больше всего похожее на выкристаллизовавшуюся, концентрированную беспомощность. То самое чувство, которое она ненавидела больше всего на свете – куда более страшное, чем смерть в завтрашнем поединке, согласись Джек на предложенный ею план…

– Я пойду спать, – глухо, в пустоту произнесла она, даже не слишком надеясь, что увлеченный спором Рэдфорд услышит. – Если понадоблюсь, я у себя.

– Да, да, иди. Доброй ночи, – согласился Джек до обидного легко – Эрнесте очень захотелось ударить его, но она понимала, что в таком случае просто позорно разрыдается и потратит оставшиеся до поединка часы на бессмысленные и утомительные уговоры, в перспективе способные обернуться настоящей масштабной истерикой – а этого позволить себе гордая Морено никак не могла.

И все равно, уже запершись в своей крошечной каюте, без огня раздевшись и улегшись прямо на сундук – сил натягивать гамак не было – Эрнеста не находила в себе силы уснуть хотя бы на час. Она лежала, рассеянно обнимая руками собственные напряженные плечи, укрывалась сбивавшейся простыней то с головой, то по пояс, а затем и вовсе, обмотав ее вокруг своего стройного тела, вскакивала и бежала к открытому окну глотнуть свежего ночного воздуха, а следом – воды из стоявшей в углу бадейки. Спать хотелось порой неимоверно, но напряженно и сумбурно работавший разум ни на секунду не успокаивался, выдавая все новые картины завтрашнего боя, в которых неизменным оставалось лишь залитое кровью тело Джека и его неподвижные, но все равно глядящие с немым укором глаза. А вслед за разумом напрягалось и тело: Морено почти чувствовала, как ноют руки и ноги от дикого, первобытного желания вскочить, броситься бежать, останавливать кого-то – делать хоть что-нибудь, что позволит предотвратить неизбежное…

Спал ли кто-нибудь той ночью на «Попутном ветре»? Спал ли двумя уровнями выше Джек в своей каюте, зная, что наверняка ночует в ней последний раз? Спали ли матросы в кубрике, ворочаясь в гамаках и гадая, что случится завтра? Спал ли Эдвард Дойли, радовался ли он скорой гибели не раз унижавшего его капитана? Спали ли верный боцман Макферсон, угрюмый Морган, доверчивый Генри, мальчишка–юнга Карлито и многие иные, презревшие старый моряцкий обычай и в эту ночь оставшиеся не на берегу, а здесь, со своим капитаном? Этого Эрнеста Морено, штурман и избранный квартирмейстер команды «Попутного ветра», не знала и не могла знать. Однако до самого рассвета, когда первая полоска облаков на востоке понемногу начала розоветь, она так и не сомкнула глаз.

***

Утро было какое-то странное – не будь они в широтах, где через час после рассвета уже воцарялась удушливая тропическая жара, Эдвард даже назвал бы его зябким. Матросы, непривычно трезвые и тихие, толпились на баке и оттуда косились на дверь капитанской каюты, не решаясь постучать. Эрнеста, бледная и злая, кутаясь в жилет, что-то писала в увесистой тетради, лежавшей на планшире, сразу же зачеркивала все и вскидывала на окружающих яростно блестевшие черные глаза. За минувшие сорок минут один Генри, тоже против обыкновения молчаливый и с тревогой смотревший в лица всем, кто стоял вокруг, несколько раз спускался на палубу, подходил к девушке и, получив от нее пару коротких фраз–приказов, возвращался на место.

Наконец дверь капитанской каюты дрогнула – чуть заметно, так, что нельзя было понять, шелохнул ли ее сквозняк или человеческая рука – и внезапно с размаху распахнулась. Джек, в своем лучшем камзоле темно–фиолетового сукна, неизменной кожаной треуголке и заткнутыми за пояс саблей и пистолетом, непривычно аккуратный и застегнутый на все пуговицы – обычно он мало внимания уделял своему внешнему виду – вышел на палубу и сразу же удивленно огляделся по сторонам:

– Вы что это толпитесь здесь ни свет, ни заря?

– Джек, – немного хриплым, но обретшим мало–мальски привычную твердость голосом ответила ему Морено, – Джек, встреча с капитаном Ришаром через полчаса.

– С кем–кем? – Рэдфорд удивленно развел руками и расплылся в нарочито широкой усмешке. – А, ты об этом несчастном французишке? Я и забыл о нем! – матросы вокруг одобрительно загоготали, и даже на строгом лице Эрнесты появилась слабая усмешка:

– Не сомневаюсь, что так и есть. Но мы все же пойдем вместе с тобой.

– Увидим своими глазами, как ты прикончишь этого наглеца, Джек! – непривычно широко и напряженно улыбаясь, пробормотал обычно флегматичный ко всему Макферсон. В руке он держал аккуратно сшитый холщовый мешочек на шнурке, источавший едва уловимый запах каких-то трав. – Вот, надень это – тогда точно победишь сегодня! – Старый боцман все еще силился сохранить лицо, но красные воспаленные глаза его, привычные к слепящему блеску залитой солнцем морской глади, уже часто замигали, а протягивавшая заговоренный талисман ладонь, тяжелая, темная, вся в задубевших мозолях, чуть заметно подрагивала. Джек крепко пожал ему руку, принимая подарок, кивнул головой:

– Спасибо, – и уже хотел было надеть на себя, но Эрнеста остановила его:

– Погоди! Генри, – окликнула она вытянувшегося по струнке за спиной капитана и глядевшего на него с неподдельным напряжением и готовностью броситься выполнять любой его приказ юношу, – Генри, у тебя рука счастливая, давай ты!..

Фокс, повинуясь ее требованию, неуверенно выступил из толпы и, глядя Рэдфорду прямо в глаза, осторожно, старательно надел на шею капитану амулет, а затем, неожиданно ярко вспыхнув, трижды торопливо перекрестил. Такое действие, на взгляд Дойли, определенно противоречило законам религии и простой логики – к чему мешать непонятные языческие обряды и христианское таинство? – но пираты, набожные не менее, нежели суеверные, встретили этот жест одобрительными возгласами и радостным ревом. У самой Эрнесты немного разгладилась жесткая складка между бровями, не сходившая с самого утра.

– Хорошо, довольно, – стараясь не смотреть на юношу, кивнула она; но Джек, строго взглянув на нее, закинул свободную руку тому на плечо, пресекая любые дальнейшие попытки раствориться в толпе. Они так и сошли на сушу все вместе: никому из матросов даже не пришло в голову не проводить своего капитана до места поединка, не говоря уже о членах командного состава – и Эдвард, сам не отдавая себе отчета, также не задумывался, пока шел вместе с остальными по берегу, по щиколотку увязая в мокром послеприливном песке и изредка поглядывая в сторону Эрнесты. Та шла тихо и ровно, не поднимая ни на кого глаз, обведенных столь густыми темными тенями, что казалось, будто девушка провела без сна не одну ночь, а, по меньшей мере, пять или шесть. Какого-то волнения по этому поводу Дойли не чувствовал – наверняка столько лет ходившей в море пиратке доводилось переносить и не такое – но эта ее неподдельная тревога за Рэдфорда лишала его возможности затаенно радоваться тому, что ненавистный капитан, возможно, сегодня наконец получит сполна за все свои многочисленные преступления. Наверняка Джек был бы счастлив, случись что-нибудь с ненавистным ему Эдвардом – но и об этом Дойли почему-то не мог думать. Оставалось лишь идти, низко опустив голову, и сверлить яростным взглядом даже сейчас отвратительно прямую спину шедшего впереди капитана.

Прогалина, указанная им Ришаром, оказалась длинной полосой травы и земли, опоясывавшей песчаный берег и продолжавшейся до самых лесных зарослей вдалеке. За верхушками самых высоких деревьев впереди виднелись синие очертания гор, а море позади блистало в лучах вставшего солнца – зрелище было настолько прекрасным в своем первобытном, диком великолепии, что Эдвард невольно залюбовался бы им, не различи он далеко по левую руку медленно приближавшуюся со стороны порта пеструю толпу моряков, по численности в два или три раза превышавшую их собственный отряд.

– Это они? – крайне негромким голосом, тем не менее, прозвучавшим почти как истошный вопль в наступившей вокруг тишине, спросил Генри. Морено отчетливо вздохнула, смерив его сердитым взглядом, но Макферсон, уловив в тоне юноши какую-то родственную его собственным чувствам нотку мучительного беспокойства, потрепал того по плечу:

– Да, сынок. Они самые.

Капитан Ришар, шедший впереди своей маленькой армии, выглядел не менее бодрым и уверенным, чем вчера: он явно превосходно и безо всяких терзаний провел ночь, и белоснежное перо на его шляпе смотрело строго вверх, словно ртуть в барометре. При виде противника на лице его сразу же расцвела любезнейшая из его улыбок:

– Доброе утро, капитан! Надеюсь, вы хорошо спали?

– Я высплюсь в своей каюте на «Морском льве» сегодня ночью, – холодно отрезал Рэдфорд, демонстративно не пожав протянутую ему руку. – Прежде чем мы начнем, хочу спросить у вас: вы не хотите, пока не поздно, отказаться от своих притязаний?

– Какое совпадение! – непринужденно рассмеялся француз. – Тот же вопрос я намеревался задать вам. Полагаю, теперь мы оба знаем ответы друг друга и можем начинать.

– Сеньорита, – глядя на ее смертельно бледное лицо, наугад спросил Эдвард первое, что пришло в голову. – Судьей же в поединке должен быть квартирмейстер, так? Это будете вы или…

– Квартирмейстер ответчика, если соперники из разных команд, – глухо отозвалась Морено и прибавила, опустив взгляд на свои чуть заметно подрагивавшие руки: – И в данный момент я даже рада уступить ему эту честь.

Все было уже решено, а потому приготовления к поединку уложились от силы в пару минут: представив квартирмейстеру и остальным присутствующим свои шпаги в знак подтверждения, что сражаются равным оружием, соперники воткнули их в землю на расстоянии в десять шагов и отступили назад еще на пять.

– Ну, все, хватит трястись! – торопливо стягивая с плеч тяжелый камзол и протягивая его стоявшей позади него девушке, распорядился Рэдфорд. В последний раз окинул взглядом свою команду, улыбнулся бледному Генри, на секунду стиснул горячей ладонью ледяные пальцы Эрнесты – та, судорожно выдохнув, подалась навстречу всем телом – но Джек уже отстранился и твердо велел: – Держись! Пожелай мне удачи.

– …поскольку противники отказались от примирения, предписанного законом… – уже зачитывал вражеский квартирмейстер за его спиной. Морено, тяжело дыша, открыла было рот, но не смогла произнести ни слова – лишь ее губы безмолвно шевелились, как у вытащенной на берег рыбы. Генри, задев ее плечом, сделал шаг вперед и коснулся мелко подрагивавшими пальцами локтя Рэдфорда.

– Мы с тобой, Джек. Мы все, – глядя на него огромными глазами, чуть слышно проговорил юноша.

– Удачи тебе, Джек! Помогай тебе Бог, капитан! – вторили ему остальные пираты с «Попутного ветра». Французский квартирмейстер на мгновение смолк, с неподдельным удивлением воззрившись на них, покосился в сторону Ришара, одними глазами спрашивая разрешения, после чего свернул свою речь и рявкнул с претензией на судейскую бесстрастность:

– Можете сходиться!

Над берегом мгновенно разлилась удушливая, смертельная тишина. Оба противника были достаточно опытными бойцами, чтобы не броситься сразу же друг на друга – такое поведение годилось для пистолетного поединка, где все решали доли секунды, но в схватке на холодном оружии полученная в первую минуту царапина могла служить поводом для прерывания дуэли и объявления победителем того, кто первым пролил кровь. Капитан Ришар был почти на две головы выше своего противника и смотрелся внушительнее за счет широких плеч и длинных, обвитых мускулами рук; однако Джек, первым выхвативший свою саблю и ловко державший ее обратным, испанским хватом – что позволяло ему полностью скрыть клинок из поля зрения соперника – еще больше пригнувшись к земле, как изготовившаяся к атаке змея, он вовсе не казался человеком, готовым легко уступить кому-либо победу. Теперь два капитана бесшумно кружили по песку, ловя каждый взгляд, шаг и вздох врага, дожидаясь ошибки – той, что позволила бы начаться смертельной схватке.

Джек не выдержал первым – резко, с силой свистнуло в воздухе сверкающее лезвие и сразу же послышался лязг скрещенных клинков: капитан Ришар явно не собирался оставаться в долгу. Снова удар, и еще, еще – Эдвард никогда не видел, чтобы на шпагах сражались вот так, будто орудуя тяжелыми тесаками-катлассами; не было в этом ни изящества, ни смертоносной отточенности выпадов и блоков, которой учили когда-то его самого, ни даже стремительного, ослепляющего напора, как у Эрнесты – при всей своей неправильности ее владение оружием было красиво, Дойли не мог не признать, но это…

Он настолько задумался, что сам словно пропустил вражеский прием, когда Рэдфорд вдруг, оступившись, упал на одно колено и лишь в последнюю секунду успел отклониться, уйти вбок – рядом с Эдвардом вскрикнула Эрнеста, всем телом неосознанно метнувшись навстречу другу. И сразу же остановилась, усилием воли заставив себя, оттолкнула назад бросившегося следом за ней Генри:

– Не вмешивайся! Нельзя.

– Но ему нужна помощь! – впервые за все то время, что Дойли его знал, он различил в звонком юношеском голосе хриплую и твердую ноту протеста. Так порой говорил Джек, никогда – Эдвард, и очень часто – сама Морено; но теперь она лишь повернула к юноше свое бледное от волнения лицо с горящими бессильной яростью глазами и повторила непреклонно и твердо:

– Если вмешаешься – все пропало. По закону Ришар будет сразу же объявлен победителем. Хочешь, чтобы Джек проиграл без боя? Ты настолько не веришь в своего капитана?

– Я верю в него и верю ему, но дело же не в этом!.. – с болью выкрикнул Генри, глядя мимо нее на продолжавшийся поединок. Теперь бойцы снова, как и в начале дуэли, не сближались, внимательно оценивая последствия короткой сшибки: оба были ранены – у Рэдфорда от плеча до локтя шла длинная кровавая полоса, а у его противника белоснежная рубашка на груди была разрезана наискось к ребрам, и видно было, как под тканью уже собирались крупные алые капли. Однако широкие плечи капитана Ришара все еще были уверенно расправлены, а Джек после неудачного падения припадал на правую ногу – чуть заметно и старательно скрывая это от соперника, но по тому, как француз всеми силами старался подловить его при переходе и упорно заходил именно с этой стороны, было ясно, что он уже разоблачил противника.

Рэдфорд снова атаковал, с совершенно неожиданной позиции, не щадя больную ногу – в какой-то момент казалось, что эта блестящая и бесстрашная атака не может не стать успешной, и, скорее всего, с равным по силе и весу противником она бы обеспечила ему победу. Но капитан Ришар был на добрый фут выше и, по меньшей мере, на двадцать фунтов тяжелее врага, а падение лишило Рэдфорда скорости – его основного преимущества. Меткий удар точно в лицо локтем свободной левой руки был бы запрещенным в официальном фехтовании и мог послужить причиной для прекращения дуэли, однако в пиратском поединке все условия учитывались заранее, и не оговоренный прием не мог считаться беззаконным. Джек успел заметить только руку противника, но не увернуться от удара – а в следующую секунду, оглушенный и полуослепший от боли, он с трудом сумел вывернуться из чужого захвата прежде, чем лезвие шпаги впилось в его грудь. Ребра неприятно оцарапало и рубашка мгновенно стала мокрой, горячей и липкой – видно, проклятый француз все–таки зацепил его…

– Джек!.. Джек!!! – забыв обо всем, закричала Эрнеста – голос ее оказался спасительным маяком, выдернувшим его из душного марева боли, заставившим кое-как уйти от нового удара, чуть не ставшего последним, выставить перед собой шпагу… А затем – внезапно – оружие не встретило привычного сопротивления, хотя Рэдфорд готов был поклясться, что слышал звон стали. В ту же секунду чья-то тонкая, но сильная рука вцепилась ему в плечо, отталкивая назад, за спину его неожиданного защитника.

Секундой ранее Генри Фокс, воспользовавшийся заминкой Эрнесты, змеей проскользнул под ее рукой и, выхватив из ножен свою, не отобранную никем вовремя саблю, с размаху ткнул ею в сторону Ришара – столь яростно и неумело, что тот от неожиданности бессознательно отшатнулся в сторону. Не отличаясь особыми фехтовальными навыками, Генри, тем не менее, рассудил молниеносно, сходу встав между ним и Джеком и закрыв последнего своим телом.

Мгновение над берегом повисло абсолютно безумное, полное невероятного напряжения молчание – а затем случился второй за этот день абсурдный и противоречащий всем пиратским законам поступок: с обеих сторон сперва команда «Попутного ветра», а затем и их противники сорвались с мест, на ходу вырывая из ножен оружие.

– За мной, ребята! Защитим капитана Рэдфорда! – во всем этом хаосе отчетливо различил Эдвард в какой-то момент голос Эрнесты – ее саму, крохотную и почти незаметную в рукопашной, увидеть было не в пример сложнее, хотя затем, пробравшись вперед, Дойли разглядел и ее: вместе с Генри они с двух сторон поддерживали раненого Рэдфорда, уводя его подальше из самой гущи схватки. Однако в подобных призывах уже не было нужды: единым яростным напором команда «Попутного ветра» добралась до своего капитана и окружила его тесным кольцом, плотно ощетинившись всем имевшимся оружием, так что французы, сунувшиеся было к ним, мгновенно смущенно отступили. Воистину чудом стало то, что в этой едва ли полуминутной сшибке никто не оказался убит или серьезно ранен; во всяком случае, именно благодаря этому обе стороны предпочли вовремя отступить. Всеобщая ненависть, захлебнувшись, подобно французской атаке, понемногу начала стихать.

– Как твое имя? – вытирая лившуюся из рассеченной брови кровь, выкрикнул капитан Ришар.

К всеобщему изумлению, юноша мгновенно откликнулся – звонко и уверенно:

– Меня зовут Генри Фокс, я из команды капитана Рэдфорда!

– И в каком же ты звании в своей команде? – прищуриваясь и даже убрав руку от окровавленного виска, похоже, с неподдельным интересом спросил француз.

– Он старпом, – обхватив юношу за пояс, спешно выговорил Джек. – Мой старпом. Второй человек после меня на корабле!

– Ты же, помнится, решил не брать старших помощников после того бунта? – нахмурился Ришар. Рэдфорд лишь крепче стиснул своего спасителя в объятиях.

– Этот парень заставил меня передумать, – чуть изменившимся голосом, тише и тверже ответил он. Вражеский капитан поднял брови с неподдельно удивленным видом:

– К сожалению, похоже, это действительно так. Однако скажи-ка мне, мальчик, – его насмешливо–снисходительный взгляд уперся в открытое лицо Генри, – неужели твой капитан не объяснял тебе, чем чревато вмешательство в дела, которые тебя не касаются?

– Он новичок – всего несколько месяцев в команде, откуда ему это знать, – меньше всего на свете Эдвард ожидал от себя, что станет защищать этого мальчишку, редко вызывавшего у него что-нибудь, кроме раздражения, своей постоянной услужливостью – но все же почему-то он выкрикнул это с неприятным холодком у горла. С одной стороны его сразу же ощутимо толкнул локтем в бок рулевой Морган, с другой – вцепилась в плечо и глухо зашипела Эрнеста:

– Тихо! Молчите, ради Бога! – ее острые ногти даже сквозь рубашку впивались в кожу до отрезвляющей боли, и Дойли послушно проглотил свое непрошеное желание помочь.

Какого черта он вообще в это ввязался?!

К его удивлению, разоблаченный этими словами Генри нисколько не смутился – хотя не мог же он не понять, что только что лишился последнего шанса выйти сухим из воды? – или мог? Но юноша, помедлив секунду и устремив свой открытый взгляд на полное злорадного торжества лицо врага, ответил со своей обычной спокойной вежливостью, просто и твердо:

– Даже если бы и знал, все равно поступил бы так же. Капитан Рэдфорд – мой друг. С тех пор, как я вступил в команду, он всегда был добр и заботился обо мне, – рука Джека, все еще крепко обвитая вокруг его талии, при этих словах напряженно дрогнула, и Генри поспешил накрыть ее своей ладонью: – Если сегодня кто-то из нас двоих и должен умереть, то лучше я, чем он!

– Капитан Ришар… – глухим, жестким голосом начала Эрнеста, но никто не услышал ее: взволнованные выкрики людей Рэдфорда смешались с ропотом французской команды – Эдвард, отлично знавший их язык, очень отчетливо различал в нем главное требование: «Mort au criminel!»[15]

– Таis–toi!..[16] Тихо! Молчать, я сказал! – загремел голос капитана Ришара; его тяжелая мускулистая рука, предостерегающе поднятая вверх, произвела над толпой пиратов эффект пушечного выстрела. Не во всякой армии на смотре могла поддерживаться такая тишина, какая мгновенно воцарилась среди французов.

В противоположность сопернику, Рэдфорд не спешил отдать подобный приказ: его и Генри уже успели окружить матросы с саблями наголо, среди которых угрожающе проглядывали дула пистолетов – миниатюрная Морено, к примеру, предпочла именно это оружие для возможной рукопашной – но команда «Попутного ветра» все еще находилась в меньшинстве, и их удача двухминутной давности объяснялась исключительно неожиданностью и слаженностью нападения. Джек прекрасно сознавал это и не собирался лишаться единственного своего преимущества.

– Я не стану уступать им ни парня, ни корабль, – различил Эдвард в общем шуме голосов быстрым шепотом сказанное им стоявшей ближе всех к капитану Эрнесте. Девушка в ответ кивнула, но с сомнением поджала губы, зорко следя за каждым движением противника – один из пистолетов в ее руках был нацелен точно в голову Ришара, а другой – куда-то ему за спину; присмотревшись, Эдвард заметил там какого-то щуплого жилистого француза, державшего направленный в сторону Рэдфорда широкодулый мушкет.

Однако вопреки самой неоднозначной ситуации и настрою его спутников, капитан Ришар казался скорее впечатленным мужеством вставших у него на пути людей, нежели разъяренным этим сопротивлением. Закончив вытирать запекшуюся кровь со лба, он снова надвинул на голову свою великолепную шляпу и поднял на Джека тяжелый взгляд:

– Значит, твои люди готовы умирать за тебя, даже если ты проиграешь? Это достойно уважения. А что насчет тебя самого? Заслуживаешь ли ты того, чтобы они сражались за тебя? – с явным вызовом усмехнулся Ришар, и на секунду Эдварду показалось, что Рэдфорд в ответ кинется на него – для пирата не могло быть обвинения хуже, нежели в трусости и слабости – но Эрнеста и предусмотрительный Макферсон с двух сторон одновременно пододвинулись к капитану, а через секунду он и сам овладел собой, лишь небрежно дернув уголком рта в ответ на вражескую насмешку.

И еще через секунду – сумасшедший Генри Фокс, не затиснутый своими доброжелателями вовремя как можно дальше от основных событий и, похоже, так ничему и не научившийся, снова влез в разговор – снова без спросу, да так, что никто даже не успел заткнуть его вовремя:

– За кого жить и за кого умирать – мы решаем сами, капитан! Джек уже сражался за нас сегодня, теперь наш черед, – словно в подтверждение своих слов, он повернулся лицом к встретившим его новую выходку одобрительным ворчанием товарищам. Рядом с Эдвардом тяжело и почти безнадежно выдохнула Эрнеста, однако и у нее при этих по–мальчишески, быть может, несдержанных, но столь же простых и искренних словах повеселели глаза. Заметив это, Дойли отвернулся, снова ощутив глухой приступ раздражения – до того ли сейчас, когда на каждого из них приходится два или три француза из чужой команды?! На Рэдфорда, наверняка еще и светящегося наполовину отеческой, наполовину вообще какой-то противоестественной гордостью за парня, он и вовсе старался не глядеть.

Но, очевидно, проведя вместе с пиратами почти полгода – а до того больше десятка лет ловя их по всему Карибскому побережью, допрашивая и периодически вешая – Эдвард вынужден был признать, что все еще слишком плохо понимал их обычаи, суждения и в особенности нравы. Ничем другим он не мог объяснить того, что после продолжительного молчания, тяжело нависшего над расстилавшимся вокруг песчаным пляжем, капитан Ришар вдруг расхохотался – громко, с чувством, от всей своей наверняка адски черной души – и было не до конца понятно, чего больше в этом самой хохоте – веселья или чего-то иного. Дойли не взялся бы судить, не знай он наверняка, что у тщеславного и, вероятно, довольно жадного француза подобные юношеские рассуждения и не могли встретить что-нибудь, кроме смеха.

Однако он ошибался. Нахохотавшись всласть, Ришар вновь устремил на вражескую команду свой пронзительно–угольный взгляд – и в нем не появилось ни капли насмешки, даже когда он неожиданно одним слитным движением воткнул шпагу в ножны и освободившуюся руку протянул в сторону Генри. Не будь между ними расстояния в десяток ярдов и разницы в добрых двадцать лет, пораженно осознал Дойли, это выглядело бы как… как рукопожатие?!..

– А вот теперь станет очень–очень весело, – хрипло и чуть слышно, едва ли к кому-то конкретно обращаясь, пробормотала Эрнеста, и Эдвард, через силу выдавивший из себя неопределенный смешок, был как никогда согласен с ней.

– Ты смелый парень, – спокойно и даже с каким-то уважением произнес капитан Ришар. Теперь, когда он говорил медленно и вдумчиво, французский акцент почти полностью исчез из его речи, и это казалось неким дополнительным реверансом в сторону противника. Что было еще более удивительно, Генри слушал с не менее вежливо и со своим обычным ненавязчивым, ровным любопытством, будто не против этого человека обнажал оружие минуту назад – и в таком положении они, как ни странно, казались почти равными друг другу. – Тебя любит твой капитан и уважает команда. Когда я впервые посмотрел на тебя, то думал, что вижу неоперившегося мокрого цыпленка, но у тебя пиратское сердце и сильная рука. Сегодня ты смог обезоружить меня, а по нашим законам уронивший оружие дуэлянт может сдаться, отказавшись от своих требований. – Он возвысил голос и уверенно, властно, будто приказ отдавая, четко проговорил: – Я проиграл и признаю поражение! Капитан Рэдфорд, – Ришар вытянул руку ладонью вверх, – «Морской лев» принадлежит вам.

Мгновение Джек колебался, ожидая ловушки за этими словами, затем выступил вперед и пожал протянутую ему руку.

– Благодарю, – неподдельное удивление отчетливо слышалось в его голосе. В неразборчивом гуле голосов спешно переговаривавшихся с обеих сторон матросов послышался необычайно громкий смех Эрнесты – все еще цепляясь левой рукой за плечо Генри, правой, той, в которой зажат был пистолет, она утирала текшие по ее лицу слезы, и Эдвард, мельком взглянув на нее, с удивлением заметил на щеке девушки, возле самой мочки уха, темный след растершегося пороха. Почти неразличимый на загорелой гладкой коже, такой, который можно было бы даже спутать со следом старого ожога или просто родимым пятном – Дойли он как-то сразу резко и неприятно бросился в глаза, из–за всегдашней ли педантичной аккуратности, еще год назад бывшей его постоянной спутницей, или по другой причине – но он внезапно ощутил невыносимое и совершенно неуместное желание дать девушке свой платок, а за неимением такового – самому стереть этот след секундной слабости, допущенный от страха за друга: разумеется, никогда бы в иных обстоятельствах аккуратная и внимательная Морено не пропустила бы неплотно прикрытый замок пистолета, угрожающий ее собственной жизни…

– Сеньорита, отдайте мне, – внезапно негромко попросил он, осторожно разжимая пальцы девушки и вынимая из них оружие. Эрнеста с непониманием взглянула на него, не прекращая смеяться, и Дойли глухо пояснил, указывая на наполовину ссыпавшийся с полки порох: – Если выстрелить из такого пистолета, он может взорваться прямо у вас в руках.

Черные глаза Эрнесты на мгновение жадно впились в его лицо, и горячечные искры едва сдерживаемой истерики пропали из них; но через секунду она уже усмехнулась, криво и растерянно, словно признавая одновременно и свою ошибку, и бессмысленность упреков за нее.

– Я перезаряжу, – тихо пообещала она, принимая обратно пистолет, и сразу же – мимо Эдварда – почти бегом бросилась к лихорадочно стискивавшему в объятиях Генри и глухо, беззвучно трясшегося от сдавленного смеха напополам с рыданиями старого Макферсона капитану. – Джек! Джек, чтоб тебя!.. – мешая ругательства на испанском, английском и еще Бог весть каких языках, повторяла она, неловко упираясь плечом в грудь Рэдфорда и одновременно крепко держа его за локоть в какой-то судорожной пародии на дружеское объятие. – Ты… Да ты… Да чтоб я еще хоть раз!.. – Глаза ее сияли, как звезды, когда, кое-как отвалившись от капитана, она повернулась к до сих пор смущенно молчавшему Генри.

– С повышением тебя, парень, – совершенно особым, тихим и уважительным голосом произнесла Морено, опустив руку тому на плечо. Джек, все еще стоявший между ними и одновременно обнимавший обоих, довольно рассмеялся:

– Значит, не смущает, что он теперь всего на одну ступеньку ниже тебя?

– А мог быть и выше, если бы меня не выбрали квартирмейстером, – беззаботно махнула рукой Морено. – Нисколько не смущает – заслужил. Мистер Макферсон, ну довольно уже! В такой день грех не радоваться чему-то, – она участливо похлопала старого боцмана по плечу, но тот уже и сам овладел собой, утерев влажные глаза и усиленно закивав:

– Вот уж что правда, то правда, мисс! Хвала Небесам, подействовал-то мешочек мой… Эй, ребята!.. – обернулся он к ликовавшим вокруг матросам. – Ура старпому Фоксу!

– Не надо, сэр! – мгновенно встрепенулся юноша, но было уже поздно: дружный рев в его честь разом вознесся над берегом. Генри, совсем потерянный, дернулся, то ли желая спрятаться за привычным к бурным изъявлениям матросской нежности Рэдфордом, то ли вовсе сбежать, но ловкая Морено сразу же перехватила его за рукав:

– Погоди, парень! Чего тебе стыдиться? Это нам всем должно быть стыдно, а в особенности тем, кто скверно о тебе думал раньше. – Голос ее на мгновение обрел прежнюю серьезность: – Прости меня, Генри. Я ведь тоже сперва о тебе была не слишком лестного мнения…

– Что было, то прошло, – спешно оборвал опасную тему Рэдфорд. До сих пор он старался казаться абсолютно невозмутимым и спокойным, но теперь видно становилось, что и у него чуть заметно дрожали руки, а в глазах, когда он глядел на своего спасителя, мешались удивление, восхищение, благодарность и еще что-то, странно напоминавшее смущение. – Ты здорово выручил меня, дружок, и я этого никогда не забуду.

– Ты тоже когда-то выручил меня, Джек, – тихо ответил юноша. – И я тоже этого никогда не забуду.

Эдвард, забытый во всеобщем жгучем ликовании, незаметно отделился от остальных и спустился на берег, прямо на узкую полосу песчаного пляжа. В другое время – в прошлой жизни, как теперь казалось – он задумался бы о купании в столь чудном месте; но его хватило лишь на то, чтобы добрести до воды и почти рухнуть в нее лицом на колени. Прохладная волна тут же тревожно лизнула лоб.

Еще месяц… еще неделю назад он был бы счастлив, избавившись от до сих пор косо глядевшего на него с плохо скрытой ненавистью Рэдфорда! Какое ему дело до этих пиратов? Какое им самим дело до него? Из них всех разве что одна–единственная девушка за это время отнеслась к нему сколько-нибудь по–человечески… В меру своего понимания. Насколько это вообще было возможно для этой дикарки, выросшей вдали от цивилизации и гордящейся этим! А остальные…

Или – быть может, все это лишь пригрезилось ему? Не было никакой ненависти, и остальные матросы не принимали его лишь до той поры, пока сам он, отчаянным усилием выбросив из головы мысли о выпивке и прошлых несчастьях, не взялся выполнять свои обязанности и работать на благо команды и свое? Эдвард, внезапно ужаснувшись этой мысли, облизнул пересохшие губы: как давно он в последний раз ощущал в себе то самое жгучее желание выпить?..

– Мистер Дойли! – донесся до него звонкий голос, и Эдвард, вздрогнув, поднял голову: Эрнеста Морено стояла совсем рядом, откровенно счастливая едва ли не впервые с момента их знакомства, с разметанными волосами, в которых путался прилетевший с моря ветер, и запрятанной в глубину черных глаз улыбкой. Протянутая ею ладонь была – привычно – крепкой и непривычно – теплой. – Идемте праздновать. Сегодня – великий день!

Глава XVI. Радость

Победу праздновали на трофейном «Морском льве», с чем даже никто не подумал не соглашаться: Рэдфорд на радостях отправил семерых добровольцев в известное на всю Тортугу заведение «Пять тузов» за выпивкой и едой, и те вернулись с такой поклажей, которой хватило бы, казалось, на месяц беспробудного веселья. К тому же, в отличие от любого кабака, на своем судне можно было пировать сколько угодно и не опасаться на следующий день пробуждения непонятно где, с адским похмельем и без гроша в кармане. Эдвард, неожиданно тоже оказавшийся втянутым в подготовку, сразу предположил, что сложнее всего будет решить самый деликатный вопрос, однако тут никаких затруднений не возникло: к этому моменту, как уже было сказано, команда «Попутного ветра» находилась на Тортуге уже неделю, а потому все желающие успели посетить «веселые дома», которых на острове было редкостное изобилие. Приводить же женщин на борт пираты даже не думали: все они свято помнили примету, что такое судно уже не сможет в другой раз пристать к суше, и искренне верили в это. Как это суеверие сочеталось в их сознании с ничуть не тревожившим их присутствием Эрнесты, Эдвард не понимал, а когда наконец решился спросить, то полученные объяснения запутали его еще больше.

– Законы запрещают приводить на борт переодетую мужчиной женщину, – пожав плечами, ответила проверявшая доставленный ром Морено. Эдвард смерил взглядом ее рубашку, жилет, тяжелые кожаные сапоги и заткнутую за пояс саблю, но благоразумно промолчал – девушка все равно тихо рассмеялась:

– А, вы об этом! Да, я тоже переодеваюсь, но я же не скрываю, что я женщина! Этот закон на самом деле запрещает совсем другое: нельзя прятать на судне своих любовниц и тайно жить с ними во время плавания. Море все узнает и может наказать за обман.

– Разве не вы прежде говорили о том, что команду очень удивило бы отсутствие у вас подобных… отношений? – с брезгливым удивлением переспросил Дойли. Эрнеста пожала плечами:

– Во всяком случае, я в команде не ради них. Раз я выполняю свою работу как следует и никаких несчастий не случается – значит, море не против.

– Вы действительно так в это верите? Вы же… – Дойли едва не произнес «образованная женщина», но вовремя исправился: – Я думал, все эти суеверия и приметы – для тех, кому слишком сложно объяснить… истинные причины.

Эрнеста внимательно, исподлобья взглянула на него и захлопнула крышку ящика:

– Нет, мистер Дойли. Приметы и суеверия порой заставляют удивляться прозорливости их создателей. Вы не поможете мне отнести все это наверх? Боюсь, в двух руках мне не удастся утащить и бутылки, и фонарь.

***

На галеоне «Морской лев», в отличие от «Попутного ветра», между кубриком и камбузом находилось специальное помещение с длинным столом и двумя рядами скамей по бокам, а потому, распахнув пошире все люки и выходы на верхнюю палубу, было решено основное праздненство устроить именно здесь. Можно было с удивлением наблюдать за тем, как мгновенно преобразилось это место, в общем-то, не отличавшееся прежде ни чистотой, ни хорошим освещением – Эдвард еще помнил старую шутку моряков о том, что новичкам на судне первые несколько месяцев лучше есть в темноте, дабы не пугаться внешнего вида грубой матросской пищи. А теперь непонятно откуда на столе во всю его длину появился довольно чистый и, кажется, даже выстиранный кусок парусины, заменявший скатерть, и явно принесенные из какого-то местного трактира здоровенные кружки и жестяные тарелки с ложками. Вилок, естественно, не было, однако Дойли подивился тому, что многие матросы, садясь за стол, выкладывали рядом с остальными нехитрыми приборами складные ножи и предпочитали именно ими отрезать куски, которые затем отправляли себе в рот. Кок Хоу, захлопотанный и гордый, вовсю гонял троих наполовину добровольно, наполовину принудительно отряженных ему помощниками в раздаче порций матросов; Карлито еще раньше отправили разносить ром, грог и дымящийся эль, и Генри все порывался ускользнуть из–за стола, чтобы помочь всем пятерым, хотя Рэдфорд сразу же строго–настрого запретил ему этого делать:

– Хорош же будет старший помощник, в день своего назначения разносящий еду простым матросам! Отлично, что ты не зазнаешься, но если станешь прислуживать собственным подчиненным, то как они смогут уважать тебя? Сядь на свое место и ешь спокойно. Гляди, еще даже не все пришли, – Джек слегка лукавил при этом: единственным человеком из команды, на тот момент не севшим за стол, была Эрнеста – примерно за полтора часа перед этим она неожиданно отправилась в город, заявив, что у нее появились неотлучные дела, и попросив ее не ждать. Впрочем, перед этим она все же кратко переговорила о чем-то с капитаном, и тот не слишком беспокоился насчет ее отсутствия, а следом за ним – и остальные.

Морено явилась примерно через полчаса после начала ужина – было уже время шестой склянки, солнце неуклонно катилось к черте горизонта, алея и увеличиваясь все больше – и сразу же оказалась встречена дружным гомоном матросов и протянутыми в ее сторону кружками с ромом.

– Погодите, ребята, успеете еще!.. – отмахивалась от них Морено с видом крайней небрежности – хотя глаза у нее радостно вспыхнули в ответ на это грубое, но искреннее выражение симпатии команды – и гордо демонстрируя принесенный с собой увесистый тюк чего-то плотно свернутого и увязанного в холстину: – Эх, надо было успеть еще до стола вам все раздать, но чертов скорняк с утра напился, да так, что не сразу удалось его привести в чувство… Ай, да и Бог с ним, в такой-то день! Дайте и мне рому, ребята, и послушайте! – Получив кружку, она, как была, не присаживаясь, горячо заговорила, обводя взглядом по очереди всех празднующих: – Не за меня вам нужно пить сегодня, а за нашего славного смельчака–старпома, о котором судачат теперь по всей Тортуге – не отводи глаза, Фокс, я все вижу! Это добрая слава, нечего смущаться. Карлито, налей господину старшему помощнику, чтобы он наконец перестал краснеть, как девица в первую брачную ночь! А еще, ребята, все мы просто обязаны выпить за нашего капитана: во–первых, потому что сегодня он дрался за всех нас и выиграл этот бой, а во–вторых – за то, что в честь этой победы он поручил мне… – она выдержала поистине театральную паузу: даже еще не отошедшие от предыдущего тоста матросы притихли. Морено довольно сверкнула глазами в сторону Рэдфорда и продолжила: – Капитан поручил мне в счет его доли закупить все необходимое для сегодняшнего праздника, а также в подарок каждому из вас – новую смену одежды! Вот так-то ребята, ура!.. – от возросшего рева голосов и звона ударявшихся друг о друга кружек, казалось, зашатался весь корабль. Эдвард, с трудом понимавший причину столь искренней радости, удивленно огляделся по сторонам; но пираты действительно не притворялись, это было очевидно – подарок начальства определенно пришелся им по душе.

Эрнеста передала тюк с принесенными вещами на край скамьи и отправилась на свое место – по левую руку от капитана. Сделать это было непросто, так как зазор между каждой скамьей и стеной оказывался минимален – но ее это, похоже, ничуть не беспокоило: матросы дружно вскакивали, освобождая ей проход, особенно смелые или уже прилично выпившие лезли обниматься – обычно сдержанная Морено никого не отталкивала, а особенно застенчивых сама хлопала по плечу или спине.

– Да, да, ребята! – смеялась она при этом без тени обидного превосходства или желания кого-то задеть, просто от избытка неожиданно накатившего веселья: – Знаю ведь вас: после полугода в море, бывает, последнюю рубашку на радостях пропить готов будешь, как уж тут накопить на новую одежду! Вы, главное, поглядите, если кому-то я с размером не угадала… хотя должна, в общем-то, была угадать, но не суть!.. так вы честно скажите, может, обменяетесь с кем-то, на худой конец – сходим еще раз в ту лавку, там готового платья – бери, не хочу!

Эдвард не узнавал ее: образ такой Морено, смеющейся, жизнерадостной и, похоже, готовой на что угодно – лишь бы было весело – совершенно не вязался в его понимании с той циничной, серьезной и не слишком общительной девушкой, которую он сам втащил в лодку почти два месяца назад умирающей от голода, жажды и жары, навсегда изменив свою жизнь. Даже Рэдфорд, довольно тесно общавшийся с командой, никогда не позволял себе подобных вольностей – он и сейчас, когда Эрнеста опустилась на свое место рядом с ним, сразу же наклонился к ней и что-то прошептал на ухо с весьма серьезным видом. Девушка слушала его хотя и не перебивая, но сочувственно–понимающая усмешка на ее губах явственно говорила о том, сколь малое значение она придала чьим-либо внушениям. Ей уже успели налить полную кружку горячего эля, и, пододвинув к себе тарелку с внушительной порцией бобов и жареного мяса, Морено жадно принялась за еду, время от времени кивая в подтверждение слов капитана. Тот сдался довольно быстро – не сдержал ответной улыбки, а затем и вовсе расхохотался, притиснув девушку поближе к себе. Вид у них при этом был совершенно приличный, насколько это вообще было возможно для подобной парочки – во всяком случае, сидя в обнимку и оживленно по очереди рассказывая друг другу что-то на ухо, после чего оба заливались дружным веселым смехом – находясь в столь двусмысленном положении, Джек и Эрнеста отнюдь не выглядели так, будто вот–вот готовы были поцеловаться или вытворить что-нибудь похуже. Эдварду, в прошлое его пребывание на Тортуге наглядевшемуся в местных заведениях всякого непотребства, такое поведение казалось уже чуть ли не образцом высокой нравственности.

Тем более что надо было отдать им должное: и капитан, и его помощница отнюдь не отдавали все свое внимание только друг другу. Рэдфорд постоянно ласково тормошил сидевшего справа от него и, похоже, сосем растерявшегося от такого количества внимания Генри; подкидывал темы для все новых и новых баек Макферсона – старый боцман, приняв на грудь лишнего, был уже не в силах остановиться; а периодически по долгу своему поднимался и объявлял очередной тост для всей команды. Эрнеста из–за его плеча также спокойно переговаривалась с матросами, вставляя свои комментарии в разговоры о чем-либо, известном ей лучше остальных; пыталась она, как показалось Эдварду, заговорить и с ним, но Дойли, поздно спустившийся к ужину, оказался отделен от нее по меньшей мере десятком сидящих, вследствие чего вести разговор можно было, только перекрикиваясь через чужие головы – чего старшему канониру все–таки не позволяли остатки воспитания. Поэтому, и еще из–за тяжелых мыслей, одолевавших его весь день, он отвечал односложно, чаще кивками или выражением лица, нежели словами, и Морено, поняв, скоро оставила его в покое.

– А ну брысь отсюда, мелюзга смазливая! – раздраженно загремел голос Моргана из дальнего угла – оттуда, куда с явной неохотой и в самую последнюю очередь отправился разносивший ром Карлито. Потрясая кулаком в сторону сжавшегося мальчишки, рулевой порывался встать, от чего его удерживали сидевшие вокруг товарищи; однако запас ругани, исходившей из его уст, казался совершенно неистощимым: – Еще будет здесь своей тощей задницей сверкать всякая… всякая… – тут рулевой разразился такой тирадой, что даже капитан Рэдфорд привстал со своего места, нахмурившись. Дойли стиснул кулаки, чувствуя, как в нем закипает желание ударить это бездушное животное – и, по–видимому, он был не одинок в своих желаниях: голос Эрнесты, мгновенно прорезавший общий шум застолья, как бритва – шелковую ленту, зазвенел непривычно высоко и напряженно:

– Карлито, мистер Морган совершенно прав. Оставь это все и иди сюда, – она приглашающее хлопнула по узкому промежутку скамьи между собственным бедром и чужой ногой. – Кувшин поставь на стол, кто захочет выпить – сам встанет и нальет себе, – жестко прибавила Морено, окинув сидящих матросов взглядом и задержавшись на рулевом – тот уже перестал буянить и сидел, уставившись в пустоту и тихо, размеренно ругаясь такими словами, которых даже бывалые моряки старались избегать в своей речи.

– Да будет тебе, Фрэнки, – примирительно загудел со своего места Макферсон, жестами призывая окружавших рулевого матросов поскорее налить тому. Осушив большую кружку рома, Морган тяжело вздохнул и облокотился на стену – жгучая злоба в его глазах понемногу сменялась тупой усталостью. Карлито, с испугом оглядываясь на него, подошел ближе к дожидавшейся его Эрнесте и остановился в нерешительности, глядя на густо заполненную людьми скамью. Заметив это, девушка сразу же повысила голос:

– Ребята, вы не могли бы чуточку сдвинуться? Мистер Дойли, и вы – тоже, прошу вас!

Расчет ее оказался верен: Эдварду, сидевшему буквально с самого краю скамьи, освободить место представлялось только одним способом – попросту встать; почти машинально выполнив требование девушки, он и сам только через пару секунд осознал это и с удивлением обернулся в ее сторону. Морено улыбалась:

– Вам тоже не хватило места? Не беда, садитесь сюда. Мы с Карлито люди не гордые, подвинемся. – За столом при этих словах послышался взрыв громкого смеха, и Эдвард, вспыхнув от злости, сквозь зубы проговорил:

– Благодарю вас, не стоит, – лишь запоздало поняв, что едва ли кто-то из матросов вообще обратил бы внимание на всю эту странную рокировку и тем более нашел в ней что-то смешное. Эрнеста вздернула подбородок, однако уговаривать его более не стала: Рэдфорд уже сделал Макферсону жест рукой, и тот мгновенно сдвинулся в сторону, освобождая угол стола напротив капитана и самой Морено:

– Садись, сынок. Чего стоять-то, словно неродной?

Эдвард сел, оглушенный собственной несообразительностью и чувством вины за нее: ведь не столь же много он выпил, чтобы настолько не понимать происходящего?! Или это полгода на этом судне окончательно лишили его рассудка? Он поднял голову: за столом оглушительно кричали очередную здравицу в честь новопровозглашенного старпома – не пили только три человека: рулевой Морган, весь вечер угрюмо молчавший над своей тарелкой, Рэдфорд, объяснявший своему подопечному, как следует пить, и Эрнеста Морено, которая даже не подняла кружки, глядя куда-то в пустоту, мимо всех. Заметив, что Дойли смотрит на нее, она вздрогнула, с досадой дернула плечом и залпом выпила свой эль.

– Мэм! – неожиданно возопил не в меру смелый – или просто слишком пьяный – матрос Айк по прозвищу Рыжий, высоченный разбитной шотландец с огненной кудрявой шапкой волос на голове, сидевший рядом с боцманом. – А правду мистер Макферсон говорит, мол, что вы будто бы в первый раз человека убили в одиннадцать?

– Остынь, Айк! – спешно осадил его высокий и нервный доктор Хоу, отлично понимавший, чем чреваты такие вопросы. Даже Рэдфорд поспешил свободной рукой накрыть лежавшую на столе и невольно сжавшуюся в кулак ладонь девушки.

– С чего вдруг такое любопытство, господин младший плотник? Кажется, последняя кружка рому на фоне ваших историй определенно была для него лишней, мистер Макферсон, – спокойно ответил он, заставив мгновенно умолкнуть на полуслове старого боцмана, а его не в меру любопытного соседа – уткнуться в свою тарелку глазами и старательно больше их не поднимать. Однако незадачливому шотландцу явно везло сегодня: Эрнеста встретила вопросительный взгляд капитана спокойной усмешкой, чуть заметно кивнула и, отставив от себя тарелку, опустила руки на стол.

– Это ты мне сейчас хотел предложить сыграть в «выпей или катись»? – глядя в упор на проштрафившегося матроса, спросила она почти приветливо. Рыжий Айк мгновенно вскинул голову, похоже, не до конца веря своему помилованию:

– Да, да, мэм! Именно так я и хотел сделать.

– Тогда делай все, как полагается, – Морено перевернула свою кружку вверх дном, встряхнула и протянула к нему. Тот спешно вскочил, чуть пошатывающейся походкой подошел к столу и потянулся было за ромом, но девушка остановила его:

– Нет, парень, так не пойдет! У нас с тобой не английские чайные чашечки, я столько не выпью. Наливай грог, – заполучив обратно кружку, она со вкусом вдохнула терпко–сладкий запах рома, смешанного с лимоном и сахаром, подняла на Айка повеселевший взгляд и ответила: – Нет, неправда. Мне было шестнадцать, когда у нас на «Кобре» во время боя убили рулевого и я заняла его место. Кто-то из вражеских абордажников решил, что одинокая девчонка без прикрытия за штурвалом – легкая добыча…

– И?.. – осторожно вмешался кто-то из матросов. Эрнеста зло усмехнулась:

– В принципе, он не сильно ошибался: фехтовала я в те годы очень средне и оттого старалась на верхнюю палубу во время боя не лезть. Но у меня был с собой пистолет – из него я стреляла чуточку получше… Когда между нами осталось пять–шесть шагов, я пустила пулю ему в голову.

– А потом? – чуть слышно спросил Генри, однако Морено все–таки различила его голос и пожала плечами:

– Потом я вернулась к штурвалу и не отходила от него до конца боя. Ничего интересного больше не произошло… И нет, я не помню его лица, и истерики со мной тогда не случилось – мы в том бою потеряли два десятка бойцов, а всей нашей команды было-то сорок шесть человек. Так что живые люди меня интересовали куда больше мертвецов, – завершила она свой короткий рассказ и с чувством отхлебнула заслуженного грога: – Эх, здорово! Куда лучше, чем хлестать чистый ром, ребята, поверьте!

– Да уж, кто бы спорил… – задумчиво пробормотал Рэдфорд, разглядывая незатейливый узор на собственной кружке. – Кто хочет быть следующим?

– Я, – неожиданно отозвался Генри, потянувшись к нему за кружкой. Джек, опешив, всем корпусом повернулся к нему с таким выражением лица, будто одним махом раскусил спелый лимон и еще не осознал, как ему это удалось. Эрнеста тихо, одобрительно рассмеялась:

– А этот парень не так прост, как кажется! Лучше сдайся сразу, – дружески толкнув капитана локтем в бок, посоветовала она. Генри между тем уже наполнил его кружку ромом, пододвинул обратно, помолчал немного и, растерянно улыбнувшись, сказал:

– Мой вопрос таков, Джек: что это за игра и как в нее играть?

Дружный хохот, начавшийся еще раньше, чем он успел договорить, казалось, мог обрушить тяжелые борта галеона, будь он хоть чуточку громче. Рэдфорд тщетно пытался сохранить серьезный вид, но спустя несколько секунд бросил это бесполезное занятие и рухнул грудью на стол, задыхаясь от смеха.

– Генри, – признался он, едва обретя вновь способность говорить, – Генри, малыш, ты знаешь, что ты – просто чудо морское?

– Так, Джек, ну-ка не отвлекайся! – хлопнула его по руке веселившаяся не меньше Морено. – Отвечай на вопрос, а не то сам ведь знаешь, что будет!

– Ну уж нет! – в притворном ужасе замахал на нее руками Рэдфорд. – В честь вступления на твердую сушу я даже решился вымыть голову и не позволю этому пропасть впустую!

– Тогда рассказывай, – заговорщически подмигнула Эрнеста.

– Ну, хорошо… – со вздохом согласился Джек. – У пиратов, как ты знаешь, Генри, не должно быть секретов от своих товарищей. Поэтому в этой игре любой член команды может задать вопрос – кому угодно и о чем угодно. Спрашивая, он наливает кружку рома, которую отвечающий должен выпить после того, как закончит говорить.

– А если он не захочет отвечать? – громко спросил Дойли. Рэдфорд смерил его внимательным взглядом и пожал плечами:

– Тогда эту кружку рома ему выльют на голову и отправят прочь из–за стола. То же самое случится с тем, кто будет уличен во лжи своим братьям в этой игре.

– По крайней мере, его не вышвырнут за борт, как за шулерство, – с тихим смехом заметила Эрнеста; капитан, слегка оттаяв, кивнул:

– Вот уж точно. Хотя за азартные игры на борту это достойное наказание – еще не хватало, чтобы из–за чьего-нибудь пятого туза половина команды резала глотки другой половине! – заметно было, что обычно крепкий к выпитому Рэдфорд на сей раз хватил лишнего: последние слова, сказанные им, прозвучали слишком уж громко, и Морено быстро сжала его локоть. Джек успокаивающе кивнул ей и потянулся за заработанным ромом:

– Я в порядке, не подумай чего. Это так… после того, как одно доброе французское ядро вынесло кусок борта над моей головой, временами плохо слышать начинаю. В ушах так звенит, что… Нет, Генри, не беспокойся, – отмахнулся он от тревожно нагнувшегося к нему юноши, залпом осушился свою кружку и глубоко вздохнул: – А, хорошо же! Вот все и прошло. Давай-ка, дружок, я и тебе налью… Ну что, кто следующий?

– Билли Ньюман, у меня к тебе вопрос! – задорно брякнул за столом кто-то из канониров, перегибаясь через стол и суя своему товарищу в руки полный стакан. – Куда ты засунул те мои новые сапоги из телячьей кожи, что лежали под крайней справа кормовой «семеркой»[17]? И не отпирайся, я знаю, что это ты их взял!

– Вот ведь негодяй! Как ты смеешь обвинять своего товарища в воровстве? – возмутился вскочивший со своего места Макферсон – старого боцмана, оскорбленного до глубины души, насилу задержали и усадили на место. Спрашивающий меж тем и не думал отбиваться, яростно доказывая уговаривавшим его отступиться окружающим:

– Что он для себя спер – я и не говорю, но взял-то он точно! Все мстит мне за тот раз, когда я его запасными штанами палубу отдраил…

– Вот уж точно! – ответно возмутился вопрошаемый Ньюман на последнюю фразу. – Они, знаешь ли, были не запасные, а самые что ни на есть выходные!..

– Да какие ж выходные, раз я их с половой тряпкой спутал?!

– А я говорю – выходные! Вот и мистер Дойли, сэр, подтвердит…

– Ну все, хватит! Не стыдно самим-то так считаться? – со смехом остановил Рэдфорд готовую начаться ссору. – Мистер Ньюман, давайте поступим так: вы скажете своему другу, где его сапоги, а он вам из своей доли завтра же на берегу купит новые штаны.

– Да я даже прямо сейчас отдам! Вот, Билли, забирай, – смутившись, забурчал тот, вытаскивая упомянутую деталь туалета из своего свертка с одеждой, принесенного Эрнестой, и протягивая приятелю. – Ты извини, насчет штанов-то и впрямь неловко вышло… Забирай, я себе другие потом куплю.

– Ладно, – смягчился и Ньюман. – Эти пусть твои будут, мне все одно велики – лучше уж завтра купим, как капитан сказал. А сапоги твои я спрятал в кладовой на четвертом уровне, между мешками с бобами и бочкой солонины, знаешь, где это? Пошли уж, покажу…

– Какая у вас самая заветная мечта, мэм? – разнежившись от тепла и уютного чувства безопасности, полюбопытствовал Карлито. Эдвард, краем уха уловив этот вопрос, с легкой досадой осознал, что ждет ответа чуть ли не затаив дыхание.

– Самая заветная, говоришь… – нахмурившись, отозвалась Морено. – Из реально осуществимых или любая?

– Ну… Лучше, конечно, из реально осуществимых, – подумав, честно отозвался мальчишка. – А то что ж мечтать без толку?

– И то верно, – заметно более серьезным голосом, нежели полагалось человеку, выпившему столько эля и грога, тихо и даже с какой-то горечью согласилась девушка. – Ну, слушай, раз уж спросил. Когда я совсем еще маленькой была – лет шести–семи, не больше – мне мой отец рассказывал про испанские галеоны. Ну, видал же, такие, старого образца, тяжелые, из мореного дуба, с тремя рядами пушек, с осадкой футов в десять… чтоб ни в один наш порт не зайти, и кренговать их трудно, и скорости в них нужной, может, и нет – а только огромные они и красивые, черти, настолько, что любой другой корабль рядом с ними яликом без весел покажется. Все–таки и у голландцев, и у англичан это дело на поток уже поставлено – а у испанцев каждый галеон ни на какой другой не похож…

– Ну, знаете ли, это уж как посмотреть, – задумчиво пробасил из противоположного угла Макферсон. – Другого такого красавца, как наш «Попутный ветер», век искать будете и не сыщете!

– Возможно, я и не спорю, – махнула рукой Эрнеста. – А только в детстве была у меня одна мечта: раздобыть огромный–преогромный галеон, размером с целый город, и на нем бороздить моря, максимум раз в год сходя на сушу – ну, чтоб запасы пополнить и деньги за добытое добро выручить.

– Вот безо всяких гадалок и прочей чертовщины скажу – это в тебе твоя испанская кровь тогда говорила, – весело заметил Рэдфорд, хлопнув ее по плечу. Морено слабо улыбнулась, но в глазах ее застыло все то же тоскливое выражение.

– Сеньорита! – неожиданно для самого себя почти выкрикнул Эдвард. – Сеньорита, вы сказали, что это была ваша самая заветная мечта из осуществимых. А если брать в целом?

Эрнеста медленно подняла на него тяжелый взгляд – Дойли, вздрогнув, едва нашел в себе силы не опустить глаза. Медленно, с трудом он поднялся на ноги, добрался до стола и уже потянулся за обязательной для расспросов кружкой, когда Морено вдруг с размаху накрыла ее горлышко ладонью – на дне, как он успел с удивлением заметить, оставалось еще около трети напитка – и глухо, в пустоту уронила:

– А в целом – разыскать самого морского дьявола, или как его там кличут – и продать ему душу. В обмен на то, чтобы он воскресил моих родных…

– Кабы он для начала еще и существовал, совсем складно получилось бы, – проворчал Морган себе под нос, но слегка притихшие от такой неожиданной откровенности матросы гомоном своих голосов больше не заглушали его – поэтому саркастичное замечание рулевого прозвучало так, как будто было сказано громко и для всех. Эдвард, побледнев от ярости, обернулся ему навстречу – и неожиданно оказался не один в своем негодовании.

– Мистер Морган! – резкий окрик Рэдфорда прозвенел подобно удару бича надсмотрщика на плантации. – Жду ваших немедленных извинений – а затем убирайтесь вон и не показывайтесь мне на глаза, пока не протрезвеете достаточно, чтобы следить за своим языком!

– Не за что мне извиняться, да еще и перед этой… – с привычной злостью, но изрядно оробев от внезапной отповеди обычно снисходительно к нему относившегося капитана, проворчал Морган. Рэдфорд молчал, сверля его взглядом, полным непререкаемой уверенности в исполнении своего приказа, и, подумав несколько секунд, рулевой сдался, с неохотой поднимаясь из–за стола:

– Ладно, ладно! Извините, мисс Морено, я был неправ: морской дьявол действительно существует.

– Извинения приняты, – совершенно спокойно, почти равнодушно ответила Эрнеста и, повернув к Рэдфорду голову, негромко поинтересовалась: – Джек, в честь сегодняшнего праздника могу ли я попросить тебя об одолжении?

– О чем хочешь, – заверил ее капитан, переглянувшись с тревогой наблюдавшим за ними обоими Генри – юноша, с непривычки осоловев от выпитого, уже плохо понимал, что происходит, и лишь недавняя вспышка ярости Рэдфорда, очевидно, вывела его из счастливого полузабытья, заставив вернуться на грешную и порой враждебную землю.

– Благодарю, – слабо, но искренне улыбнулась Морено, вставая из–за стола, и совершенно уверенным шагом направилась прямиком к тому месту, где сидел Морган. Место напротив него оказалось занято, но бывший на нем доктор Халуэлл, поймав всего один взгляд девушки, моментально вскочил и пододвинул ей свой табурет.

– Пожалуйста, мэм, садитесь, – почти с суеверным ужасом прибавил он при этом. Эрнеста с усмешкой потрепала его по руке:

– Большое спасибо, я ненадолго. Вас не затруднит передать мне вон тот кувшин? – получив требуемое, она до краев налила искрящийся ром в пустую кружку, стоявшую перед рулевым, и, не присаживаясь, облокотилась на стол обеими руками – так, чтобы ее глаза оказались напротив глаз Моргана.

– Итак, господин рулевой, капитан позволил мне решить это дело так, как я пожелаю, – очень тихо, спокойно и четко проговорила она. – Вы можете сейчас никуда не уходить, если сыграете со мной в эту игру. Один вопрос вам задам я, а другой – вы мне; так будет честно. Согласны?

– Мне нечего спрашивать у вас, – прохрипел Морган, прожигая ее исподлобья злыми глазами. Эрнеста хищно и недобро оскалила белые ровные зубы:

– Вам совсем не интересно что-то узнать обо мне? Вы еще более удивительный человек, чем я думала.

– Только одно, – подтолкнув кружку в ее сторону, буркнул недовольно Морган. – То, о чем все остальные боятся спросит и скромно отводят глазки. Вы действительно считаете нормальным то, что вы тут живете, одеваетесь, как бывалый моряк, командуете матросней и каждый день трясетесь, что они вспомнят от том, что у вас под штанами и рубашкой, а? Вам настолько неохота признавать, что рано или поздно все–таки придется осесть на суше, лечь под кого-нибудь и носить в брюхе последствия этого?! Кого вы пытаетесь обмануть – нас или себя?

– Никого, мистер Морган, – все так же спокойно пожала плечами Эрнеста. – Отвечая на ваш вопрос: нет, я не считаю свою жизнь подходящей для всех женщин этого мира, но меня она более чем устраивает, поскольку иной я никогда не знала и едва ли узнаю впредь. Я никогда не думала о замужестве и не хочу думать о нем, потому что нет смысла размышлять о том, чего никогда не будет. – Не отводя глаз, она сделала глоток из кружки и передвинула ее на прежнее место. – Мой черед.

– Я слушаю, – вздернув подбородок, просипел рулевой. Эрнеста прищурилась – не то злорадно, не то оценивающе:

– У вас когда-нибудь был роман с женщиной? Я имею в виду – с настоящей, знающей себе цену женщиной, которая не позволила бы вам поднимать на нее руку, унижать и срывать на ней свой дурной нрав… Или та ярость, что сидит в вас уже столько лет, и прежде говорила вам, что от таких людей вам следует держаться подальше – не то они так и будут давать вам урок, который вы усвоить не в состоянии? – Последние слова, звучавшие особенно резко, она произнесла вдобавок жестким, обвиняющим тоном, и Эдвард против воли ощутил желание подойти ближе, чтобы в случае чего сразу быть готовым защитить слишком бесстрашную девушку. По лицу Моргана видно было, что выпад достиг цели: первые несколько секунд он сидел, тяжело и тупо моргая со сведенными у переносицы кустистыми бровями, и, похоже, не совсем понимал сути обращенного к нему вопроса; но затем прежняя ярость вновь появилась в его черных глазах. Все еще сидя, он медленно, всем корпусом наклонился вперед, так, что дубовый стол заскрипел под его локтями – Эрнеста даже не шелохнулась, спокойно и с каким-то издевательским любопытством наблюдая за его перемещениями, и Дойли против воли дернулся в их сторону, положив руку на рукоять сабли – слава Богу, пиратские обычаи не запрещали постоянно носить с собой оружие, не снимая даже во время принятия пищи.

– Так что же, мистер Морган? – бесстрашно спросила Эрнеста, по–прежнему твердо глядя в его затопившие радужку и разве что не полыхавшие алыми искрами зрачки. Дойли, бросив бороться с собой, подошел к ним и встал на шаг справа от девушки – не поворачивая голову, она едва ли могла его заметить, однако сам он при необходимости сразу же мог оттолкнуть ее себе за спину и выхватить оружие. Непонятно, как, но по мгновенно коснувшейся уголков губ Морено ее вечной снисходительно–понимающей усмешке Эдвард сразу же осознал, что его маневр не остался незамеченным. За его спиной раздался звук отодвигаемого сиденья – Рэдфорд тоже встал, весомо и отчетливо лязгнув о столешницу окованными металлом ножнами шпаги, и тревожное, громкое дыхание Генри слышалось совсем рядом с ним. Остальные матросы пока что молчали, но молчание это было настороженным и отнюдь не дружелюбным.

– Фрэнки, ты лучше не дури, дружище, – негромко предостерег старого приятеля боцман Макферсон, разом протрезвевшей от повисшей в воздухе угрозы. Дойли, плюнув на свои принципы, сделал еще шаг навстречу рулевому – теперь их разделяли лишь три фута дубовой столешницы, казавшейся в тот миг не прочнее бумажного листа – вытянул левую руку вперед, крепко сжав локоть Эрнесты, а правую выразительным, отточенным годами службы в армии жестом положил на эфес сабли.

– Мистер Морган, – неожиданно тихо, но твердо произнес Генри, придерживая за запястье имевшего крайне угрожающий вид Рэдфорда. – Мистер Морган, вы сами согласились на это условие. Никто не виноват перед вами ни в чем!

– Господин рулевой, мистер Фокс верно говорит, – набычившись, серьезно заметил один из матросов. Его сосед – тот самый, что препирался по поводу своих пропавших сапог – нахрабрившись, выбрался из–за стола и оказался прямо за спиной Эдварда.

– Мистер Морган, мисс Эрнеста всегда заботилась о нас, и мы все любим ее, – неуступчиво, по–бычьи нагибая голову, заявил он. Рулевой угрюмо посмотрел на него, затем огляделся по сторонам, повсюду встречая серьезные и решительные лица – и, похоже, наконец-то что-то поняв, сдался, уронив на стол тяжелые руки. Затем он снова поднял взгляд – уже на одну Эрнесту – открыл было рот, словно желая что-то сказать, но, подумав, махнул рукой, обреченно и с уже бессильной злостью внезапно подхватил со столешницы полную до краев кружку и одним махом выплеснул ее содержимое себе на голову.

Среди матросов кто-то охнул от неожиданности, послышался сдавленный смешок, скорее удивленный, нежели издевательский, но Морган все равно повернул голову в том направлении, откуда он раздался – Эдвард, воспользовавшись секундной заминкой, все–таки поймал Эрнесту за локоть, заставил встать и быстро, не дав опомниться, отвел в сторону, прикрывая собой и обнаженным лезвием собственной сабли. Рулевой оглянулся слишком поздно, уже поняв, что единственная возможная и безоружная жертва его ярости больше не находится в пределах его досягаемости. Но, казалось, у него самого уже пропало желание с кем-то спорить: смерив Эдварда, а следом за ним и остальных окружающих взглядом, в котором злоба словно была припорошена смертельной усталостью и тупым оцепенением души, он еще раз махнул рукой, проворчал себе под нос какое-то длинное грязное ругательство, тряхнул насквозь мокрой головой, издававшей терпкий запах рома, и медленно, неторопливо удалился прочь из столовой.

Никто не останавливал его – даже Макферсон, единственный из присутствующих, на чьем лице отражалось хоть какое-то сочувствие к нему. Капитан Рэдфорд казался несколько сбитым с толку, однако в свете событий всего вечера можно было сказать, что он испытывал скорее облегчение, нежели недовольство от случившегося; те из матросов, кто раньше успел заметить это, начинали уже пока что тихо радоваться и в голос обсуждать подробности произошедшего у них на глазах минуту назад; со стороны капитанской скамьи послышался негромкий, но искренний смех Генри, сразу поддержанный ободрившимся Карлито. Дойли украдкой взглянул на Эрнесту: по ее непроницаемому лицу, как обычно, трудно было сказать что-то определенное о ее чувствах, однако Эдвард, успевший достаточно хорошо изучить характер этой девушки, отчетливо видел в нем полное отсутствие ожидаемой радости, а вместо нее – напряженную и уже достигшую некоторых результатов работу ума. Глядя вслед Моргану, она в задумчивости покусывала нижнюю губу и хмурила брови, как делала всегда, когда приходилось без инструментов и бумаги, на глаз проводить вычисления и сразу же давать точный количественный ответ. В координатах, маршрутах и предсказании погоды Морено не ошибалась никогда – и что-то подсказывало Эдварду, что человеческая натура понятна ей немногим меньше замысловатых математических формул.

Заметив, что Дойли пристально смотрит на нее, девушка вздрогнула и наконец отвела глаза от темного дверного проема. Медленно, глубоко она вдохнула несколько раз, совершая руками какие-то странные движения перед грудью и животом – лицо ее при этом, тем не менее, стало совершенно спокойным, с намеком даже на некую беззаботность, и Эдварду сделалось слегка не по себе от этой быстрой смены обличья, мастерски надетой маски – затем обернулась к выжидательно уставившимся на нее матросам и чуть заметно, почти искренне улыбнулась:

– Ну что же, славный рулевой Морган предпочел отправиться на боковую, не так ли? Это означает, что… – выдержав театральную паузу, она залихватски выцепила у кого-то из руки уже поднесенный ко рту стакан с ромом и одним махом осушила его, – …что же это означает, ребята? Что можно бросать чинно сидеть здесь, как на каком-нибудь светском чаепитии, и веселиться по–настоящему!

Эдвард застыл, как вкопанный, окончательно перестав понимать происходящее: Морено, с разметавшимися полураспущенными волосами, облитая ярким пламенем фонарей и густыми непроглядными тенями, мерным, неспешно–изящной поступью, невозможной, казалось, для ее хоть и по–женски небольших, но все–таки обутых в тяжелые кожаные сапоги ног, скользила прямо по столу – остальные едва успевали убирать мешавшие ей стаканы и тарелки – не роняя, не задевая ничего; даже старый кряжистый стол словно был горд и доволен такой тяжестью, ни разу не заскрипев, словно в девушке было весу не более, чем в стоявшей до этого на нем посуде. Эрнеста прошлась вперед–назад, красуясь, раскинула в стороны руки, завела их за голову, быстро развязав и сняв со своих блестящих черных волос праздничный малиново–красный платок, небрежно накинула его на плечи, как испанскую мантилью, и затем, подумав пару секунд, негромко хлопнула несколько раз в ладоши, выстукивая какой-то затейливый мотив. Глядела она при этом прямо на Макферсона, и тот, будучи единственным пока что обладателем музыкального инструмента, губной гармошки, которую всегда носил в кармане штанов, оживился.

– Эй, Джимми, – обратился он к доктору Халуэллу, – у тебя, помнится, где-то завалялась та писклявая скрипка?

– Раз не нравится, то на что она тебе? – мстительно отрезал судовой врач. Макферсон примирительно похлопал его по плечу:

– Ну, хватит уже, не дуйся: хоть и пискляво, зато душевно на твоей скрипке выходит. Подсоби мне, а? На одной моей старушке далеко не уедешь.

Халуэлл смилостивился: музыку он любил, как и большинство пиратов, даже не отличавшихся элементарной грамотностью. Помимо Макферсона, нашлось еще две гармоники, губная и ручная, и старый деревянный органистр[18], звучавший в какой угодно тональности, кроме необходимой – тем не менее, его обладатель, кок Хоу, исхитрялся извлекать из него довольно чистые звуки. Те, кого судьба обделила талантом игры, но не желанием поучаствовать во всеобщем веселье, обходились природными инструментами: хоровым пением на известные им мотивы, свистом, хлопаньем в ладоши и крепким, от души, притоптыванием коваными сапогами об пол. Танцевать как следует после выпитого, увы, под силу было не многим – но Эдвард с удивлением видел то там, то тут, как раззадоренные товарищами смельчаки один за другим выскакивали поближе к столу, на котором прохаживалась заводила–Морено, и пускались в пляс – кто в одиночку, кто по несколько человек, но чаще – парами, чьи танцы окачивались спустя всего пятнадцать–двадцать секунд позорным падением вместе с партнером в обнимку прямо на пол. Кто-то после этого чуть ли не на четвереньках уползал на прежнее место под дружный хохот окружающих, кто-то вставал и пытался продолжить начатое – однако всех пираты в равной степени приветствовали одобрительными выкриками и восторженным свистом.

Во всем этом безумном угаре Эдвард, к своему удивлению – тем более что он не считал себя особенно сведущим в такого рода вещах – усматривал в плясках полупьяных моряков некоторые сразу узнаваемые элементы: кто-то представлял итальянскую гальярду, кто-то пародировал чопорный французский менуэт или бурре, а Рыжий Айк, стянув с себя тесный жилет и крепко подпоясавшись, к всеобщему восторгу окружающих столь мастерски исполнил бравую ирландскую джигу, что по окончании танца наливать ему поощрительный стакан отправился сам капитан Рэдфорд.

– Что, парень, не знал, как мы веселиться умеем? – бережно придерживая за плечи с трудом стоявшего на ногах Генри, посмеивался он. Юноша в ответ то утыкался ему лицом куда-то в шею, то поднимал сияющие глаза на яркую, но ни для кого не доступную Эрнесту, подбадривавшую все новых и новых плясунов – дополняя танец каждого из них собственными движениями и заказывая Макферсону и остальным подходящую музыку, она благоразумно держалась на расстоянии, не спускаясь со своих импровизированных подмостков:

– Вот уж точно, Джек! Эге, господин старпом, да вас уже ноги не держат, пора отправляться на покой, – отбивая в ладоши ритм очередной мелодии, весело советовала она. Фокс упрямо мотал головой:

– Я не… не хочу. Вы бы знали… Вы бы все знали, как я вас люблю… всех, всех люблю, и мне очень жаль… Так жаль, что я… Если бы я раньше с вами познакомился… – в его глазах блестели неподдельные слезы, человеку неподготовленного вполне способные оттолкнуть – но Рэдфорд лишь покрепче обнял юношу, а Эрнеста, наклонившись к ним обоим, ласково потрепала того по густым черным кудрям:

– И мы тебя тоже все любим, малыш. Иди-ка ты отдыхать, довольно с тебя на сегодня.

– Я не хочу, – снова помотал головой Генри, хватаясь было за ее плечо – но рука его сразу же соскользнула, а сам он совсем обмяк на руках у Рэдфорда. – А вы не потанцуете со мной? У меня… не очень получается, но я думал…

Эрнеста, быстро переглянувшись с капитаном, прижалась губами к взъерошенной макушке юноши:

– В другой раз, малыш, а то, боюсь, ты не удержишься на этакой верхотуре. Я уверена, что Джек не откажется показать тебе пару движений для этого случая, – она кивнула головой на освободившееся место перед столом. Рэдфорд кинул на нее убийственный взгляд, но тут же явственно усмехнулся такой идее, а Генри заулыбался:

– Мне нравится эта идея. Если только, Джек, я тебя не уроню…

– То ты определенно будешь не первым, кто сегодня упал во время танцев, – со смехом заверила его Эрнеста, подмигивая Рэдфорду. Тот перевел дыхание, еще раз расплылся в широкой улыбке и присвистнул:

– Эх, давненько же мне не приходилось этого делать! Ну, посмотрим, удастся ли нам выбраться отсюда с тем же набором пальцев на ногах, каким одарила нас природа, – обратился он к Генри, ловко и умело, будто юную девушку, обхватывая того за пояс, что сразу же оказалось встречено бурным хохотом матросов. Танцевал Фокс действительно неумело, с какой-то почти детской очаровательной неуклюжестью, вдобавок с непривычки с трудом держась на ногах от выпитого; но Рэдфорд, действительно то ли прежде знакомый с означенным искусством, то ли просто в силу своей природной ловкости, ухитрялся придавать их движению какое-то направление и форму, на взгляд Эдварда, более всего напоминавшую самый классический вальс, только в медленном темпе и начисто лишенный своей обычной воздушности за счет изысканных фигур. Однако на фоне исполняемого ранее это казалось более чем приличным танцем – и притом даже красивым; так что Эдвард не почувствовал сильного удивления, когда пираты встретили окончание этого выступления нестройными, но своей экспрессией не оставлявшими сомнений в их искренности аплодисментами.

– Здорово, – искренне заметила улыбающаяся, раскрасневшаяся Морено – словно ее саму только что кружили в танце сильные мужские руки. – Не теряешь хватку, Джек! А вы почему не танцуете, мистер Дойли?

Вопрос ее оказался столь внезапен, что Эдвард в первые несколько секунд даже не сообразил, что обращаются к нему.

– Мои умения в области танцев оставляют желать лучшего, – постарался нейтрально отговориться он. Морено понимающе усмехнулась:

– Неужели есть что-то, положенное вам по статусу, в чем вы недостаточно хороши? Я была о вас иного мнения, мистер Дойли, – она приглашающе обвела рукой стол, на котором все еще стояла без малейшей опаски. Эдвард усмехнулся, покачав головой:

– Он не выдержит нас обоих.

– Возможно, – пожала плечами Морено, обжигая его своим колдовским темным взглядом. – Тогда мы упадем с него вместе. Вас это пугает, мистер Дойли? – что-то было такое в ее тоне и особенно – где-то в глубине расширившихся черных зрачков – что ударило Эдварду в голову сильнее всякого алкоголя. Он не помнил, как это произошло – но через мгновение стол жалобно скрипнул под двойной тяжестью, а его собственные руки с внезапной, никогда прежде не свойственной ему вольностью обхватили тонкое, гибкое тело девушки. Наверняка Морено не составило бы никакого труда вывернуться из его тяжеловесных объятий – но она не сделала этого и даже не отвела глаза, а Дойли, распаленный такой безнаказанностью, еще ниже наклонился к ней, шепча в самое ухо:

– Еще никто в моей жизни не смел называть меня трусом.

– Я этого не говорила, – совершенно по–дьявольски усмехаясь ему в лицо, отозвалась Эрнеста. Первые несколько движений вышли у них синхронно, хотя и скорее по счастливой случайности – Эдвард привычно повел, даже не задумавшись о выборе танца, а ловкая девушка, вероятно, попросту с присущей ей молниеносностью уловила основной ритм; но уже спустя пару секунд Дойли осознал, что начал прежде искренне считавшуюся им самим слишком развязной, безмерно осуждаемую его прежними светскими знакомыми тарантеллу. И вторым, куда более поразительным открытием для него стало то, что он оказался не одинок в своем, наверное, все же слишком высоком для его нынешнего окружения порыве: Эрнесте, судя по всему, этот танец был неплохо знаком, а где-то через полминуты нашлась и музыка – причем начатая Макферсоном и дружно подхваченная остальными мелодия действительно отчетливо напоминала основной мотив тарантеллы.

Один раз под ними все–таки угрожающе скрипнул стол, чуть сдвинувшись к стене – когда Дойли, разойдясь, легко поднял свою партнершу в воздух и перекрутил через себя: но Морено лишь звонко рассмеялась в ответ на этот возмущенный протест старой мебели, а следом за ней улыбнулся и Эдвард – неожиданно искренне, без капли прежних сомнений и опасений. Так легко, так спокойно и весело ему не было уже очень давно – пожалуй, с самого дня окончания офицерской школы.

А дальше – закружило, повело уже их обоих, и не на столе, а в толпе остальных пиратов, таких же пьяных и счастливых. Кого-то, совсем уже неспособного стоять и даже сидеть, уносили вниз отсыпаться, и Эдвард еще помнил, как метнулся придержать им дверь, а Эрнеста смеялась ему куда-то в плечо, и сияли счастливые и гордые глаза Рэдфорда над всем этим, где-то вдалеке заливалась губная гармошка Макферсона, вторили ей писк скрипки Халуэлла и хриплый бас, доносившийся из органистра Хоу. А после не было уже понятно ничего – свежий ночной воздух ударил в лицо, музыка пропала, и они с Эрнестой, тяжело дыша и держась друг за друга, со смехом вывалились из трюма на верхнюю палубу.

– Вот ведь… замечательно!.. – окончательно перестав понимать, что происходит, и пообещав себе с утра первым делом во всем разобраться, зачем-то начал Дойли – девушка, улегшись грудью на планшир фальшборта и с наслаждением переводя дух, согласно кивала, и его это пьянило больше всего, заставляя чувствовать себя чуть ли не счастливейшим человеком на свете. – Я думал – пираты… А вы…

– Вы и сами теперь пират, – щурила на него свои невообразимо черные глаза Морено, и Дойли кивал в ответ:

– Эт-то уж точно… А вот только… жаль, что нельзя сразу… вместе… Я же как хотел? Мундир… карьера, должность… в Лондоне, непременно в Лондоне… а сам – тут, с вами!.. И так хорошо… Ненавижу армию. Флот лучше… но в сухопутные войска с повышением переводят. Такая дрянь… а люди все равно идут ведь!..

– Везде бывает и хорошо, и плохо, мистер Дой… Дой–ли, – наставительно заметила Эрнеста, под конец фразы засмеявшись чему-то своему. Посерьезнев, все–таки закончила: – Мне мой отец так говорил. Поэтому важно всегда оставаться на своем месте.

– Сеньорита, а что, если… – заговорил вдохновленный внезапной мыслью Эдвард. – Ведь бывает же удача! Ели бы я смог вернуться… вы бы поехали со мной в Лондон?..

– В Лондон? – склонила голову набок Морено, похоже, всерьез задумавшись над его словами. – А что я там буду делать?

– Не знаю, – откровенно признался Эдвард. – Но знаете… Мы ведь с вами настолько пьяные, что все равно ничего завтра не вспомним… Так что можно начистоту.

– Ну, я-то, положим, кое–что вспомню, – гордо задрав подбородок, заявила девушка и сразу же, потеряв равновесие, почти улеглась ему на грудь. – Я и не так еще напивалась раньше.

– А… как? – поинтересовался Дойли, свободной рукой обнимая ее за талию. Эрнеста рассмеялась:

– О, чего только не было! Как-то раз… нет, этого я вам не расскажу! А вот однажды, когда мы гуляли на Мартинике – захватили тогда «Удачу», помните ее?.. В общем, мне тогда только-только стукнуло шестнадцать, была я тощая, мелкая и глупая… И меня там Винченсо потащил в какой-то бордель – поспорили мы с ним на десять дублонов, как сейчас помню… Ох, ну Билл его и ругал потом!

– В–вас?.. В бордель? – затуманенные алкоголем мозги Эдварда соображали туго, и сперва он даже решил, что ослышался: – Зачем… это?

– Ну, мистер Дойли! – с шутливым возмущением Морено легонько пихнула его в плечо. – За чем обычно в такие места ходят?

– Н–но вы же… женщина…

– А, вы про это! – она беззаботно махнула рукой. – Тамошние девушки не слишком взыскательны. Были бы деньги – а уж как их отработать, они придумают.

– И… вы?..

– Нет, – покачала она головой, снова рассмеявшись: – Говорю же, совсем мелкая была. Сперва еще держалась как-то – на хмелю, да и деньги жалко было – а как мы наверх поднялись… Неловко вышло: та женщина только-только разделась и ко мне подходит, а я цап свою шляпу с тумбочки – и вниз с воплем: «До свиданья!..» Тогда-то мне очень стыдно было, а вот теперь… – задумчиво разглядывая ночное небо над головой, почти прошептала она. Эдвард, внезапно качнувшись, тронул ее за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза:

– Сеньорита… А я вам говорил, что у вас очень… очень красивые глаза?

– Нет, мистер Дойли, – помотала головой девушка, утыкаясь ему лицом куда-то в шею. – И это хорошо, что не говорили.

– П… Почему? – растерялся мужчина, неловко обхватывая ее обеими руками за пояс и не давая совсем сползти на палубу.

– Потому… потому что раньше это была бы просто игра… а теперь уже совсем не смешно… – сонно пробормотала ему в плечо Эрнеста, окончательно укладываясь в его объятия – уже даже без намека на самостоятельные действия. Дойли чувствовал, что у него и у самого от выпитого кружится голова и все тело будто плывет в душном жарком мареве – но, глядя на мирно уснувшую на его руках девушку с внезапно нахлынувшей на сердце тоской, он осознал, что именно просто обязан сделать.

Никогда еще путь до каюты Эрнесты не казался ему таким долгим, запутанным и трудным – но каким-то чудом он смог добрести до нее, даже не потревожив свою спящую ношу. Сгрузив ее на широкий сундук, он остановился, подумав, не лучше ли на этом остановиться; затем, собравшись с мыслями и силами, разыскал в углу аккуратно свернутый гамак, натянул, осторожно переложил в него девушку и укрыл вынутой из сундука простыней.

– Спасибо, мистер Дойли. Вы хороший человек, – переворачиваясь на другой бок и совершенно мирно, по–детски подкладывая сложенные ладони под щеку, пробормотала Эрнеста. Эдвард замер, дернулся, словно от удара, обернулся было, но сил в себе взглянуть на ее лицо, чистое и прояснившееся, не нашел. Кое-как он вышел, притворив за собой дверь, полуощупью добрался по темному кораблю до кубрика, повалился в первый же свободный гамак и сразу же уснул мертвым сном.

Глава XVII. Непростая молодость

Наверху, на расстеленной прямо на палубе парусине, уже сидели по меньшей мере десятка полтора страдавших по виду тяжким похмельем матросов. Мучимые тошнотой и головной болью, они все же даже на долгожданной суше не смогли с концами разбрестись по острову до самого отплытия и теперь плотно жались друг к другу, время от времени передавая бутылки с остатками вчерашнего пиршества или вставая и по двое–трое отправляясь на полусогнутых ногах на гальюнную палубу – в одиночку осуществить подобный маневр им было бы трудновато. В другое время Эдвард усмехнулся бы, но теперь все то же смутное чувство, не оставившее его и после продолжительного сна, не позволило ему этого.

Первым ему на глаза попался боцман Макферсон – всегда крепкий к вину, он уже достаточно протрезвел, чтобы сидеть внутри небольшого кружка матросов и хриплым, заунывным голосом тянуть какую-то песню:

– Эй, юнга, ступай-ка в трюм;

Ты налей нам рому тайком, да покрепче.

Помянуть товарищей, да на дне морском.

Ведь мы же не звери, чтобы сгинуть за так…

Эй, матрос, ты скорей разворачивай парус!

Скоро отправимся в дальний путь.

Эй, принимайся живей за работу –

Море не терпит ленивых и трусов.

Эй, рулевой, крепче держись за штурвал:

Ветер попутный несет нас навстречу судьбе.

К Богу ли, к дьяволу в пекло –

Что ни выпадет, примем мы все… – пел старый боцман, и его товарищи, в меру своих сил, подтягивались следом вразнобой, и их голоса, хриплые у кого от выпитого, у кого – от возраста, а у кого-то – попросту от природы отнюдь не певческого тембра, и впрямь складывались в какую-то причудливую, неровную мелодию, полную и тоски, и смирения, и решимости, и нарочитой гордой беспечности к собственной участи, и еще чего-то странного – того самого спокойного осознания, принятия всего, происходящего вокруг, которое так удивляло Эдварда в пиратах и чего он прежде напрасно ожидал от куда более достойных людей. Пираты были преступниками и сознавали это, но относились к своему беззаконному способу существования так же, как к известиям от новых налогах на их родине в Старом Свете, возможной перспективе собственной смерти в очередном абордаже, силуэту испанского галеона–охотника на горизонте или необходимости после тяжелой ночной вахты подменять слегшего от внезапной болезни товарища – спокойно и бесстрашно, не боясь ни земной расплаты за свои грехи, ни Божьего суда, хотя и не отрицая их теоретической возможности. Совсем как тогда… тогда…

Удивительно серебристый, особенно неспешно и ладно звучавший на фоне хрипловатых вскриков остальных девичий голос выдернул его из тягостных воспоминаний. Эдвард, признаться честно, даже не заметил, когда именно закутанная в непривычный для нее камзол Эрнеста появилась на палубе и присоединилась к певцам – быть может, она и до того сидела где-нибудь неподалеку, как всегда, спрятав лицо за длинными волосами и размышляя о чем-то своем. Но теперь она пела, в отличие от Макферсона, легко выговаривая журчащие английские слова и не коверкая их никаким иностранным акцентом – а за ней оживала вся растекшаяся по верхней палубе команда, и даже откликался кто-то из трюма, с кубрика, вкладывая свою лепту в этот рассказ о пиратской жизни:

– Эй, боцман, кнут опусти свой!

Мы и сами работать на совесть не прочь, коли кровь горяча –

Ведь себя же одних и обманем иначе,

Опусти его, мы не собаки, чтоб бить нас сплеча!

Эй, штурман, скажи нам наш курс!

Ты уж постарайся не бросить нас в шторм,

Хоть мы и скверные, все же – люди:

Раньше срока не хочется рыбам на корм…

Эй, квартирмейстер, избранник команды!

Расстарайся, чтоб было нам выпить и съесть

Хоть чего-то – и нашей нужды не забудь,

А то выйдем ль на сушу – Бог весть!

Эй, капитан, капитан наш отважный!

Добычи по силам досталось нам сколько-нибудь –

За товары и деньги отдали кость, кровь и пот –

Так при дележке ты нас не забудь!

Эй, Господь Всемогущий на небе высоком!

Все дела – пред тобой на весах да в последний наш час.

Плохо ли, ладно ли жили – Тебе лишь ответим;

Господи, сами себя не жалели, пожалей хоть ты нас!..

Прохладная ладонь тронула его за плечо, и Дойли, вздрогнув, поднял тяжелую голову. На палубе уже вовсю пели другую песню, громкую и затейливую – а Морено, расстелив свой камзол на коленях, с иголкой в руках подшивая оторвавшуюся подкладку, сидела рядом с ним. Сбоку от нее прямо на палубе, укрывшись левой фалдой и рукавом, свисавшими вниз, сопел свернувшийся калачиком Карлито.

– Вам не понравилась наша песня? – тихо и спокойно спросила она, наматывая нитку на палец и перерезая складным ножом вместо ножниц. Дойли, застигнутый врасплох, нахмурился:

– Нет. Нет, с чего вы взяли?

– Да бросьте притворяться, – устало посоветовала Эрнеста, заканчивая работу и полностью укрывая спящего мальчишку починенным камзолом. Тонкие пальцы ее при этом быстро, едва заметно прошлись по черным кудрям Карлито, убирая закрывшие лицо пряди. – До сих пор вздохнуть толком не можете – я сперва даже подумала, что у вас сердце вдруг заболело. Знаете, бывает так, если долго не пить, а потом хватить лишнего – оно не в голову ударит, не в ноги, а именно сюда, – она приложила руку к груди и сделала глубокий вдох. – Но если бы все дело было в этом, вы не сидели бы тут с таким видом, будто вчера схоронили всю родню, а разбудили мистера Халуэлла и попросили у него что-нибудь, верно? Стало быть, не сердце у вас болит – а может, и оно, только ром тут ни при чем.

– Все верно, – после продолжительного молчания согласился Эдвард. – Дело совсем не в роме.

– А в чем же? – спросила Морено, сложив руки на коленях и устремляя на него внимательный взгляд своих темных глаз, неправдоподобно ярких для этого серого, облачного утра. – Что с вами случилось, мистер Дойли? Какие у вас личные счеты с пиратами?

Эдвард ответил не сразу; никогда не будучи излишне застенчив, за исключением лишь ранней молодости и знакомства с Мэри Фостер, он все же с трудом представлял, можно ли говорить с пираткой о том, что, казалось, позабытое, вновь всколыхнулось с его душе вместе с услышанной песней.

– Это было давно, – глухим голосом начал он, глядя куда-то в пустоту. – Я тогда только-только стал четвертым помощником…

***

… Капитан Эванс был – что необычно – доволен ими. Старый военный, он твердо верил в то, что малейшая похвала или поддержка развращают подчиненных, а потому никогда не позволял подобного ни себе, ни другим офицерам. Эдвард, имевший перед глазами лишь пример слабохарактерного пьяницы–отца, не считал такое поведение несправедливым: ему нравилась железная дисциплина на судне, а к старому капитану, при всей его суровости, он успел привязаться и чувствовал, что Эвансу тоже не совсем безразлична его участь. Исполнительный, старательный и схожий с ним по воззрениям юноша нравился капитану, так что тот, закрыв глаза на отсутствие у него необходимого образования, произвел его в лейтенанты и назначил четвертым помощником, а по возвращении в Англию намеревался отправить в офицерскую школу по рекомендации – иного способа попасть туда, за исключением особого героизма, у не имевшего денег и слишком взрослого – ему уже сравнялось двадцать лет – Дойли не было.

Но у его покровителя все же имелась одна слабость, которую в последующие годы Эдвард нередко наблюдал и в себе: болезненная, яростная и беспощадная ненависть ко всяким нарушениям – правил поведения, корабельного устава, законов – и твердое стремление наказать ослушников. Не удивительно, что вольных морских разбойников, не стыдившихся своего дела, он ненавидел больше всех. Команда успела как следует понять это: и во время вчерашнего боя, длившегося почти целый день, и теперь, когда два десятка уцелевших пиратов, скованные по рукам и ногам, ожидали своей участи в трюме.

Для капитана, а особенно для военного, да и для его команды куда выгоднее было сохранить пленных и доставить в Англию. Тем более что возложенная на них миссия сопровождать «Альбатрос», грузовое судно, направлявшееся в порт Эвери, была уже благополучно завершена, местные воды благополучно проверены на отсутствие испанских судов, и ничто не препятствовало возвращению назад. Но капитан Эванс распорядился иначе.

Эдвард, только-только сдав вахту – в бою ему удалось отделаться лишь парой царапин, вследствие чего остаток дня, следующую ночь и все утро он провел, по очереди заменяя остальных, менее удачливых офицеров – как раз собирался хотя бы на час прилечь в кают–компании, когда капитан подозвал его к себе и жестким, звенящим голосом велел вывести пленных на верхнюю палубу.

Эдварду и раньше доводилось исполнять разного рода неоднозначные поручения Эванса: и собственноручно наказывать провинившихся матросов кошкой, и дважды объявлять команде об урезании и без того скудного пайка, когда корабль попадал в мертвый штиль, и спорить с боцманом Робинсом – изрядным пьяницей, но всегда столь яростно отстаивавшим интересы своих подопечных, что и теперь еще Дойли, закрывая глаза, видел это темно–багровое, с сизым носом и выпученными глазами, лицо, а в ушах у него до сих пор звенели бесконечные упреки в том, что матросы не могут голодать неделями, не спать по двое суток и более, сидеть в карцере за косой взгляд или брошенное от усталой злости ругательство, обходиться судовым врачом, который одновременно и кок, и священник, и второй плотник…

Могут. А если и не могут, то должны! – с яростью размышлял тогда молодой Дойли, и тот, что глядел на его хищное, жадное до капитанской похвалы и хоть мимолетного проявления собственной власти лицо через кривое зеркало десяти прожитых лет, не мог не признать, что тот юнец определенно был в чем-то прав: моряк может вынести все, особенно если он матрос. Особенно – если он пират–матрос.

Но и тот, молодой и хищный, и даже повзрослевший на десять лет Эдвард Дойли никак не мог представить, что должен был чувствовать тот, самый первый пират – даже под угрозой пыток пленные отказались сперва выдать своих командиров, поэтому пришлось килевать всех подряд – уже поднятый на рей, привязанный за руки и ноги к протянутой под килем корабля веревке – и знающий, что будет, когда за один из ее концов начнут тянуть…

Эдвард не отворачивался, не морщился, даже когда превратившееся в кровавый кусок мяса тело тяжело и мокро шлепнулось на палубу – капитан Эванс приучал своих людей бестрепетно выносить и не такое – но ничто не могло заставить его посмотреть на изувеченное тело прямо. Дождавшись кивка капитана, он вместе с боцманом подошел к трупу, твердыми руками развязал все еще охватывавшие окровавленные теплые лодыжки и запястья концы веревки и принялся, не глядя в лицо, обматывать ими руки и ноги следующего пирата. Кто-то из пленных кричал на него, осыпая самыми страшными проклятиями и ругательствами, и от этого становилось немного легче – человеческий голос помогал отвлечься, не думать о том, что Эдвард делал прямо сейчас привычно и уверенно собственными руками.

Лишь один раз он обернулся и посмотрел, увидев – но не на казнимого, а на капитана – и сразу же отвел глаза, не решаясь вздохнуть от подступившего к сердцу щемящего мучительного чувства. То был не страх, отнюдь нет – его странный, но ему самому более чем понятный наставник никогда не пугал Эдварда: даже теперь, когда он стоял, сощуренными немигающими глазами впиваясь в мучительно медленно исчезавшую в кильватере человеческую фигуру, глубоко и тяжело вздыхая, так, что ему даже пришлось пойти на неслыханную поблажку собственному телу, расстегнув верхнюю пуговицу тугого воротника и ослабив узел шейного платка – даже теперь капитан Эванс не внушал своему верному лейтенанту страха. Все можно было понять и объяснить – не теперь, конечно, когда за бортом вода медленно становилась красной от крови, а на веревке поднимался очередной еще теплый, трясущийся и мокрый труп – однако после, когда все это закончится, можно будет подойти, спросить, нет ли у капитана каких-то распоряжений, почти незаметно проследовать за ним в каюту, и уже там, вдали от посторонних глаз, за спокойным течением чужой обстоятельной речи, все обязательно наладится…

Но пират булькнул кровью и поднял голову.

Именно в тот момент, когда его товарищ – тот самый, проклинавший и ругавшийся – закричал, забился, осознав, что он следующий. Веревка, мокрая от крови, выскользнула из рук Эдварда, и он метнулся было поднять ее, обвязать вокруг чужих запястий – и осекся, увидев страшное, нечеловеческое уже лицо предыдущего казненного. У того изрезаны были лоб, щеки и подбородок, половину носа вместе с правым ухом снесло, как бритвой, а где-то на скуле мертво и страшно белела кость; но глаза были оба целые и совершенно живые, устремленные прямо на обреченного товарища. Тот даже кричать перестал, не то от ужаса, не то от еще Бог весть чего, и стоял абсолютно неподвижно – бери и вяжи, но забытая веревка валялась на палубе под ногами у Эдварда, а сам он не то что о ней, он собственное имя едва ли вспомнил бы в тот момент, глядя на ожившего мертвеца перед собой.

Пират скалил окрашенные густой, вязкой кровью зубы и смотрел в ответ.

– Паршивое… пар… шивое у вас корыто, – прохрипел он, косясь на застывшего, белого Эванса. – Днище гладк… кх, кх… гладкое, киля будто и нет.

Дойли, отмерев, тоже с ужасом воззрился на капитана: тот, тяжело дыша, рвал от горла расстегнутый воротник и глядел на пирата совершенно бычьими, налитыми кровью глазами, каких Эдвард никогда раньше у него не видел. В тот момент он впервые в жизни испытал страх перед человеком, под началом которого ходил полных четыре года.

– Взять его, – таким же хриплым, задушенным голосом распорядился Эванс. Боцман Робинс, услышав эти слова, еле слышно выругался, отпихнул замешкавшегося помощника и сам наклонился за веревкой:

– Шевелись-ка, парень. Еще раз…

Схваченный пират не сделал ни малейшей попытки высвободиться – наоборот, сам протянул к Эдварду ободранные до мяса руки и снова забулькал своим жутким смехом, когда тот не с первого раза сумел затянуть узел непослушными пальцами. Остальные пленники молчали – ни один из них не произнес ни слова, даже не шелохнулся – и эта мертвая тишина на палубе стала последней каплей: капитан Эванс тяжело, всем своим затянутым в мундир корпусом развернулся к стоявшим у каната матросам и заорал не своим голосом:

– Тяните же!

Заскрипели веревки, и окровавленное тело снова исчезло за бортом. Эдвард, слегка пошатываясь – он все еще верил где-то в глубине души, что все только что произошедшее было лишь плодом его воспаленного тропическим солнцем разума – оперся обеими руками в планшир и закрыл глаза. Под веками все еще болезненно ярко горели розовые пятна расплывавшейся в кильватере крови – но если не глядеть на них и не думать о том чудовище, которое через минуту–другую извлекут из–за противоположного борта, терпеть еще оставалось возможно…

Вытащенный из воды труп молчал – это было и понятно, разве мертвые могут говорить? – поэтому Дойли, немного отойдя от первого щемящего ощущения ужаса, уже оказался в силах отправиться снова помогать боцману. Развязывая веревки, он спиной чувствовал тяжелый взгляд капитана.

– Вон того. Волчонка, – подумав, распорядился Эванс, указывая на одного из пленных пиратов – тот действительно казался совсем мальчишкой, не старше пятнадцати лет – худой, как щепка, но со злыми и умными глазами, неотрывно следившими за окружавшими пленных вооруженными солдатами – и при виде него у Дойли снова тревожно кольнуло сердце. Еще раньше, чем он успел добраться до приговоренного, тот сам шагнул ему навстречу, гордо, с ненавистью вскинув подбородок – и неожиданно между ними вклинился кто-то третий. Рослый, на две головы выше Эдварда, он и со связанными за спиной руками и в кровь разбитым ртом смотрелся внушительно – Дойли мгновенным, отточенным движением наставил на него пистолет, но здоровяк не отступил:

– Берите меня, а парня не трогайте. Он не из нашей команды, мы его просто в плен взяли и заставили работать!.. – громко и неумело соврал он, впиваясь умоляющим взглядом в лицо Эдварда. Глаза у пирата неожиданно оказались голубыми, как небо в ясную погоду, и удивительно честными: такие Дойли доводилось видеть у самых порядочных людей, довольных своей простой, немудреной жизнью – и само лицо его внушало какую-то смутную приязнь, будто лист бумаги, заполненный аккуратным и очень крупным почерком.

– Брось, Билл, – одернул его другой, щуплый и невысокий не то испанец, не то итальянец – разобрать из–за размазавшейся по всему лицу крови и распухшего, явно сломанного носа было сложно, а Эдвард вдобавок не горел желанием внимательно рассматривать очередного приговоренного к мучительной смерти – в том, что следом за мальчиком капитан Эванс назовет именно этих двоих, он даже не сомневался. Здоровяк с досадой повел массивным плечом, отмахиваясь от товарища, но не сдвинулся с места.

– Вам же плевать, кого забирать, – упрямо повторил он, глядя на Эдварда с таким видом, словно именно от того зависело, чья жизнь оборвется следующей. – Пощадите, сэр, уж на моей-то душе грехов всяко больше, чем на его!.. – резкий удар прикладом ружья по ребрам заставил его умолкнуть, сложившись пополам.

– Всем вам одна судьба будет, подождешь, – мрачно отрезал Робинс, проводя по воздуху тяжелым дулом. – Эй, парень, ты чего застрял?

– Не надо, мистер Катлер. Уж со смертью я как-нибудь сам справлюсь, это ж не бегущий булинь завязать, – сквозь зубы бросил мальчишка, с вызовом глядя на своих палачей – даже Робинс поневоле осекся, чуть аккуратнее необходимого прихватив его за разорванный ворот рубашки:

– Шагай!

Здоровяк Билл, отступивший было после удара в сторону и тотчас удержанный в этом положении своим более осмотрительным товарищем, мгновенно вновь дернулся им навстречу – казалось, он упорно не желал мириться с неизбежным – однако его внезапно оборвал негромкий, жутковатый чавкающий звук, похожий на не то вздох, не то всхлип.

Казавшийся мертвым пират вновь поднял голову: на сей раз все лицо его было изрезано до мяса, а глаза уже не закрывались разорванными веками, но распухшие, посиневшие губы все еще растягивались в непобедимой усмешке.

– Эй, вы, ублюдки красномундирные, – при каждом слове выплевывая на палубу пенистую кашу из слюны и крови, медленно, четко выговорил он. – Кончилась у вас фантазия али как?

– Взять его! Еще раз, немедленно!.. – вместо прежнего сиплого шепота другим, высоким, почти срывающимся во взвизг голосом вмешался капитан Эванс: руки его при этом тряслись, как у последнего пьяницы, а пальцы правой непроизвольно дергались в сторону заткнутого за пояс пистолета. В подобном состоянии он бывал нечасто, но мог в нем застрелить кого угодно; только это и заставило Эдварда, преодолеть отвращение и ужас, еще раз приблизившись к упорно не желавшему умирать пирату. Забытого мальчишку швырнули обратно в толпу пленных, и заступавшийся за него здоровяк сразу же оттеснил его подальше от окружавших их вооруженных солдат. Все хранили молчание: и пираты, и их конвоиры, одинаково сознававшие, что близится развязка этой чудовищной ситуации.

Когда окровавленное тело снова вытащили из воды, сам капитан Эванс направился к нему и лично ткнул носком сапога в обнажившееся мясо бока. Эдвард, не решаясь ни вздохнуть, ни сглотнуть огромный горький ком в горле – для него так и оставалось загадкой, как его до сих пор еще не вывернуло наизнанку – осторожно опустился на корточки и дотронулся до шеи пирата, нащупывая пульс – в глубине души при этом он отчаянно молился, чтобы тот наконец оказался мертв.

Пальцы легко нащупали нужную вену, но почувствовать что-нибудь, кроме собственного бешено бьющегося сердца, Эдвард не мог. И отдернуть руку тоже – капитан Эванс стоял прямо над ним и глядел сурово, испытующе:

– Ну?..

Огромным усилием Дойли заставил себя убрать пальцы и разогнуться. Глядеть в лицо Эвансу он не осмелился:

– Полагаю, он… мертв, сэр. После такого никто… – закончить фразу ему помешал новый приступ хрипа и бульканья, вырвавшегося из легких пирата.

На Эванса страшно было смотреть. От обычного ледяного спокойствия не осталось и следа: не страшась запачкать руки, он наклонился и схватил казненного за грудки, с силой вжимая во внутреннюю стенку фальшборта.

– Как ты смеешь? Как ты смеешь?! – зашипел он с дикой, безумной почти яростью. – Как ты можешь?..

– Могу, не сомневайся, – прямо в его белоснежный воротник выплюнул тот густые шматки крови с остатками зубов. – Я – их квартирмейстер. Слышишь, ты, а, паскуда в галунах позолоченных? Они меня выбрали, сами выбрали! Не дождешься, не сдохну – никого из них ты под киль не отправишь больше прежде меня!.. – он громко, хрипло расхохотался и не умолк даже в ту секунду, когда Эванс, задыхаясь, рванул с пояса пистолет…

Эдвард, пошатываясь, осторожно спустился в трюм – слава Богу, его отсутствия никто не заметил. Эхо выстрела еще долго раздавалось в его ушах: так с ним бывало в самом начале службы, когда он юнгой подносил ядра и порох на опердеке, а затем, казалось, прошло навсегда – Дойл даже слегка гордился тем, что сохранил, в отличие от других подобных ему мальчишек, свой острый, как у кошки, слух. Теперь же было не в пример хуже, чем после нестерпимой канонады над самым ухом: Эдварду мерещился снова и снова тот единственный выстрел, обмякающее в футе от него истерзанное тело, и мысль о том, что все это зверство продолжается в эту самую секунду на верхней палубе, казалась невыносимой.

Но, как бы плохо ему не было, Эдвард почему-то ни на секунду не задумывался о том, чтобы пойти в кают–компанию. Почти целый час он сидел, скорчившись на грязных бочонках с дурно пахнувшим содержимым, понемногу даже перестав прислушиваться к доносившимся сверху проклятиям, крикам боли и периодически раздававшимся выстрелам. При всех своих недостатках, Дойли отнюдь не был глуп; и разум его, очистившись от ужаса и необходимости постоянно ожидать чужих распоряжений, понемногу начинал действовать…

***

– И тогда вы придумали какой-то план, – спокойно, без особых эмоций выслушав его рассказ, даже по прошествии лет порой ужасавший самого Эдварда яркостью воспоминаний, предположила Эрнеста. Мужчина с вымученной усмешкой пожал плечами:

– Не совсем план, а… так. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что добром все это не кончится.

– Но вы все равно рискнули, – задумчиво возразила Морено. Эдвард кивнул:

– Это… то, что было – продолжалось до самого вечера. В живых осталось меньше половины, когда капитан велел загнать всех пленных в трюм и сказал, что продолжит на следующее утро. Офицер, который должен был руководить ночной вахтой, был не слишком усерден к работе и не стал возражать, когда я предложил поменяться. Я дождался темноты: часовые уже почти засыпали, нужно было постоянно их одергивать, но я этого делать не стал…

***

Взять ключи от карцера из кают–компании оказалось удивительно просто: у Эдварда даже не дрожали руки, когда он, усиленно изображая расслабленный и сонный вид, отвечал на приветствия остальных офицеров, уже ложившихся спать, торопливо шаря по столу якобы в поисках своей трубки. Спрятав в рукав тяжелую связку, он небрежно закурил, пожелал всем доброй ночи, вышел вон и лишь тогда запоздало осознал, что упустил свой последний шанс отказаться от задуманного. Холодные ключи мерзко оттягивали руку, впивались в ладонь острыми зубцами и пахли солью и медью – точь–в-точь как разлившаяся после выстрела по палубе кровь; Эдвард вздрогнул и прибавил шагу.

Сторожили пленников всего двое конвоиров – ни одного из них Дойли не знал в лицо, но теперь это было к лучшему: меньше волнения и страха убить. Первого, долговязого и с рябым глуповатым лицом, он оглушил одним коротким и верным ударом по затылку, второго – тот обернулся, но не успел вскрикнуть – сгреб за грудки, зажав рот ладонью, и быстро, резко направил кулак в чужую челюсть. Хруста кости, правда, не послышалось, однако незадачливый часовой обмяк мгновенно; убедившись, что оба они дышат, Эдвард, сам удивившись собственной расчетливости, стянул с себя шейный платок, разорвал надвое, соорудив из него два нехитрых кляпа, оттащил обоих подальше от двери и связал между собой найденным тут же обрывком веревки, очень кстати заменившим уже пожертвованный было Эдвардом на это дело пояс.

Должно быть, пленные по возне за дверью догадались, что происходит: когда Дойли вошел внутрь и приблизился к клетке, все они уже были на ногах, во все глаза рассматривая своего нежданного спасителя.

– Вы проиграли нам и прекрасно это понимаете, – подумав, обратился сразу ко всем Эдвард: капитана, как он узнал перед вахтой, казнили еще днем, следом за отважным квартирмейстером, так что человека, способного отвечать за всех, среди уцелевших не имелось. – Я дам вам шлюпки, запас еды и воды, позволю уйти и не открою огонь, если вы дадите слово не пытаться нас больше атаковать

– А что же мы скажем на Тортуге, когда спросят, где наши братья? – негромко поинтересовался кто-то из темноты, поддержанный чуть слышным быстрым говором остальных – кажется, тот самый здоровяк, что заступался днем за приговоренного мальчишку. Щуплый испанец – тот, что днем вел себя благоразумнее прочих – прихрамывая, добрался до решетки и предостерегающе поднял руку:

– Погодите-ка все! – Его цепкие черные глазки сразу же впились в лицо Эдварда: – Откуда нам знать, что это не ловушка?

– Я не настаиваю, – холодно отрезал Дойли, гадая, сколько времени пройдет, прежде чем его хватятся наверху. – Можете остаться и разделить участь своих братьев, если желаете.

– Вот как? – хищно оскалился сидевший возле решетки чернокожий африканец–пират – видно, из беглых рабов, но на удивление хорошо говоривший по–английски. – А если мы согласимся, а после того, как ты откроешь дверь, перережем тут всех, пока спят?

– У вас ничего не выйдет, – теряя терпение, покачал головой Эдвард. – На этом судне почти сто человек, а вас сколько осталось – пятнадцать, двадцать?..

– Восемнадцать, – мрачно подытожил щуплый испанец и просунул между прутьями решетки окровавленную грязную руку: – Хорошо, даю слово, что мы не нападем сегодня. Чего ты сам-то хочешь за свою помощь? У нас ничего нет, разве что можем взять тебя с собой.

Эдвард брезгливо дернул щекой, проигнорировав предложенную руку. Отвращение, которое ему всегда внушала любая нечистота, даже вынужденная, на секунду взяло верх, и он даже пожалел, что решился помочь этим людям, но совладал с собой и вставил ключ в замочную скважину:

– Мне ничего не нужно. Уходите, и, надеюсь, больше нам с вами никогда свидеться не доведется.

Он не смотрел на то, как, опираясь друг на друга, выбирались из клетки обессилевшие от потери крови, ран, полученных в последнем бою, и вынужденного двухдневного поста люди. Эдвард быстро, как только мог, вывел их на полупустую шлюпочную палубу и помог спустить на воду два ялика: в обоих, по счастью, уже лежали запасы еды и воды, да и сами пираты быстро срезали припасы, лежавшие в остальных лодках, и погрузили к себе.

– Уходите скорее! – тревожно озираясь на марсы, где дремали двое «вперед смотрящих», прошептал Дойли. – Плывите на юго–восток – до берега меньше тридцати миль.

– Погоди, парень! – тот самый здоровяк–заступник, теперь стоявший в шлюпке и помогавший устраивать наиболее слабых и тяжелораненых, запрокинул голову, хватаясь за швартовочный конец: – Ты что же, не пойдешь с нами?

– Брось, Билл! Отправляемся, – поспешил остановить его приятель–испанец, но здоровяк лишь упрямо тряхнул густой, неровно стриженой челкой цвета темной соломы:

– Помолчи, Ченси. Ты что же, не видел их капитана? Эй, парень – как там тебя? – он умоляюще покосился на Эдварда. – Не дури, а? Он тебя прикончит, когда узнает, что ты помог нам.

Мгновение Дойли колебался, затем наклонился и протянул здоровяку запасную пару весел.

– Капитан Эванс ничего не узнает, – произнес он с куда большей уверенностью, нежели испытывал на самом деле. – У меня своя дорога, а у вас своя: мне нельзя идти с вами. Желаю вам удачи – и прощайте!

– Э нет, сынок, это так не работает, – прошамкал не выбитыми зубами какой-то старый матрос, баюкая замотанную окровавленной тряпицей левую руку; седые волосы его, вылезавшие из–под синего ситцевого платка, развевались по ветру, однако глаза, слезящиеся, все в красной сетке, расползшейся по белкам, глядели поразительно ясно и твердо: – Ты нарушил приказ, значит, можешь сделать это снова. У нас говорят: пират однажды – пират на всю жизнь…

– Мистер Пакстон, ради всего святого, не сейчас!.. – раздраженно перебил его щуплый испанец. Сидя у румпеля, он наклонился вперед и дернул того, кого звал Биллом, за штанину: – Он прав: это его дело. Море тесно, разочтемся однажды, – пообещал он, скупо оскалившись в лицо Дойли, и сразу же повторил тихо, но яростно: – Отправляемся!

Здоровяк Билл Катлер колебался, не желая, точно так же, как и днем, мириться с творящейся, в его понимании, несправедливостью; однако привычка повиноваться товарищу, за которым он следовал повсюду и безоговорочно доверял его уму, взяла верх: медленно, неохотно он уселся на свое место и подтянул к себе пару весел. Эдвард еще долго глядел на черную воду, даже когда оба ялика уже исчезли из поля его зрения, охваченный странной, непонятной тоской – будто столкнулся с каким-то мучительным, но неизбежным явлением – затем, кое-как пересилив себя, поднялся опять на верхнюю палубу, разбудил и чуть менее резко, нежели обычно, отчитал заснувших дозорных. Вскоре он сдал вахту своему ни о чем не подозревавшему сменщику, отчаянно зевавшему и наверняка про себя проклинавшему и капитана, и пленных, и собственное когда-то принятое желание служить во флоте, сухо сообщил, что все в порядке, и отправился спать.

Капитан Эванс, что предсказуемо, был в ярости – тем более сильной, что излить ее на ускользнувших пиратов не представлялось возможным. Эдвард, впрочем, мирно спавший вплоть до той секунды, когда надрывный бой рынды возвестило всеобщем сборе, почему-то не испытал особого страха. Словно бы весь его ужас так и остался похоронен в том мгновении, когда непонятно как восстававший раз за разом из мертвых пират распластался по палубе с простреленной капитанской рукой головой: холодно и механически Дойли ополоснул лицо ледяной водой из рукомойника в углу кают–компании, застегнул на себе с непонятной гордостью на все пуговицы китель и вышел на палубу. Там уже чуть ли не ползал с рыданиями в ногах у капитана его давешний сменщик, уверяя, что пленные покинули борт не в часы его вахты. Прежний Эдвард, вероятно, ощутил бы весьма ощутимый укол совести – тот же, что отпустил минувшей ночью выживших преступников, врагов короны, не испытал ровным счетом ничего, спокойно встретив тяжелый взгляд Эванса:

– Мистер Лавхарт утверждает, что, помимо него, сегодня ночью дежурным офицером был ты.

– Так точно, сэр, – согласился Дойли, потому что отпираться было бесполезно.

– Разве твоя вахта не должна была быть с утра?

– Я поменялся с мистером Калленом, сэр. Его рана не позволила бы ему должным образом исполнять свои обязанности вчера, – как механическая кукла, пустым голосом пробормотал Дойли. Обычно такой тон был Эвансу по душе, однако на сей раз нервы у него все–таки сдали:

– Должным образом?!.. Пленники сбежали – это тебе известно?

– Никак нет, сэр, – глухо отрезал Эдвард – и сразу же ахнул задушенно, схваченный железной рукой Эванса за ворот:

– Они не могли уйти сами, им кто-то помог, слышишь? Ты или он, – капитан яростно ткнул пальцем в захлебывающегося слезами Лавхарта, – кто-то один из вас предатель! Или сразу оба, хотя я и не хочу в это верить! Отвечай – отвечай, мальчишка, ты это был?! Вы все, – отбросив от себя Эдварда, как наскучившую вещь, повернулся он к вытянувшимся во фрунт всем членам команды: офицерам, солдатам и матросам, – любой из вас мог быть их сообщником! Как мне теперь доверять вам? Вы… Вы все здесь – все преступники!..

– Они тоже люди, – неожиданно даже для самого себя проговорил Эдвард именно то, что смутно терзало его с той самой минуты, как казненный пират поднял голову – проговорил не слишком громко, скорее для себя, чем для других – но в царившей вокруг гробовой тишине его слова прозвучали подобно пистолетному выстрелу.

– Кто, команда? Да какие они… – отмахнулся от него Эванс с нескрываемым пренебрежением, запнулся, замер и ужасающе медленно поднял загоревшийся безумным подозрением взгляд: – Или ты… ты о них?..

Никто вокруг не смел шелохнуться, не то что поднять голову – и в этой тишине, уже не мертвой, а живой, звенящей в воздухе, Эдвард шагнул навстречу своему капитану и вдруг с какой-то тихой, безотчетной гордостью улыбнулся, не отводя глаз. Одну мучительно долгую секунду оба они, наставник и ученик, смотрели друг на друга – затем Эванс по–волчьи усмехнулся и склонил голову набок, будто готовясь уже рявкнуть: «Взять его!» – и Эдвард, уже готовый к этому, в последний раз глубоко, всей грудью вдохнул свежий, свободный морской воздух. А затем грянул гром.

Грянул не в переносном, а в самом прямом смысле – правый борт рассыпался тучей щепок, послышались крики раненых, и Эдвард, отряхнувшись и вскочив на ноги, огромными, расширившимися глазами, которым с трудом верил, впился в огромное кровавое пятно, растекавшееся по палубе под стволом отброшенной взрывом вертлюжной пушки – все, что осталось от капитана Эванса…

А поверх фальшборта – тут уже закричали и те, кого не задело первым залпом – уже виднелись стремительно приближавшиеся с наветренной стороны никем прежде не замеченные испанские галеоны, те самые, проверить отсутствие которых от них и требовалось. И Эдвард – осознавший внезапно, что за непонятно какие заслуги отпустивший ему его грех Господь пронес смертную чашу мимо него, и возжелавший вдруг всем своим существом жить, как никогда прежде – неожиданно бросился к штурвалу и прокричал во все это человеческое месиво, организовать которое теперь означало единственный шанс на спасение:

– Все по местам! Готовимся открыть ответный огонь!..

***

– …Теперь вы все знаете, – завершил свой рассказ Эдвард, невольно снижая голос при виде непроницаемого выражения лица девушки. – После боя меня призвали в Англию и отправили в офицерскую школу на государственный счет – за отвагу. О том, что произошло до боя, те, кто не погиб во время атаки, предпочли молчать: они считали, что я спас их всех, и в благодарность скрыли мое преступление. Я не смог узнать Билла там, на острове – что было неудивительно, но я увидел Винченсо Алигьери во время нашей стоянки на Меланетто и понял, кого спас тогда. – Морено молчала, низко опустив голову, и Дойли осторожно тронул ее за плечо: – Вы гневаетесь на меня?

Эрнеста вздрогнула, подняв на него черные, невообразимо усталые глаза:

– Как я могу гневаться на вас за спасение моих друзей? Вы же не могли тогда знать, что все так обернется… – голос ее предательски сорвался на чуть слышный шепот: – И никто не мог этого знать…

– Сеньорита, – охваченный каким-то странным чувством, Эдвард внезапно взял ее за руку, пытаясь утешить этим неловким жестом. – Сеньорита, это вы напомнили мне о том, что я так старался забыть все эти годы. Вы очень хороший человек. Не вините себя в том, что не зависело от вас. Не сомневаюсь, что вы сделали все возможное, чтобы спасти тех, кто вам дорог…

– Вы просто боитесь стать таким же, как Эванс, – резким, злым тоном, которым она всегда глушила собственные порывы слез, перебила его Морено. – Я повидала подобных людей и могу вас заверить: вы – не он.

– Но я убивал пиратов, – почти шепотом возразил Эдвард. – Я вешал их десятками, вешал бы и сотнями, если бы мог. Я хотел построить свою жизнь как можно лучше, а средства для этого меня совсем не заботили.

Морено понимающе усмехнулась, сматывая нитки и заворачивая в парусину свое нехитрое рукоделье. Камзол она, однако, не спешила забирать: Карлито еще не проснулся:

– Все мы совершаем ошибки в молодости, мистер Дойли. Когда-нибудь и я расскажу вам о моих. А теперь, если у вас нет других дел, кто-то должен сходить в город и решить вопрос с наводками.

– Наводками? – растерянно переспросил Эдвард: хотя в целом за прошедшие полгода пираты успели проникнуться к нему доверием, однако прежде в святая святых – источник своего дохода – его никто не предлагал посвящать. Эрнеста снова усмехнулась, спокойнее и ласковее:

– Ага, наводками. Вы же не собираетесь крутиться месяцами в десятке миль от берега и ждать, пока мимо пройдет мало–мальски стоящее судно? Земля полнится слухами, и море, видимо, не сильно в этом от нее отличается, – темные пальцы ее осторожно, недоверчиво легли за локоть Дойли. – Я представлю вас людям, которым можно доверять. Как знать, быть может, в будущем вам это пригодится…

Глава XVIII. Двойное неповиновение

– А я говорю – никакой стоянки мы здесь делать не будем! И, будь добр, даже не заговаривай больше об этом, – непривычно жестким тоном уже не в первый раз повторял капитан Рэдфорд, сверля глазами ясную голубую линию горизонта так, будто желал испепелить ее одним взглядом. Ручки штурвала «Попутного ветра» скрипели под его сильными пальцами, а из–за довольно сильного встречного течения создавалось впечатление, что корабль тоже неодобрительно вздыхает всеми снастями на ветру. По правому борту, чуть отставая, степенно нес свое тяжелое тело «Морской лев» – как следует отремонтированный и заполненный отчасти матросами с «Попутного ветра», отчасти – новичками, набранными на Тортуге в несколько остававшихся после памятного праздника дней. Последние, к слову, оказались достаточно толковыми и сообразительными людьми, что выяснилось в первых же двух абордажах, после которых трофейный галеон значительно осел под тяжестью многочисленных тюков с табаком и хлопком, очутившихся в его обширных грузовых отсеках.

Однако отнюдь не все столь радужно обстояло с командованием самим «Морским львом»: по правилам, оставаться на нем шкипером должен был Генри, которого Рэдфорд в силу понятных причин не допустил до этого и после назначения, казалось, вознамерился вовсе постоянно держать при себе. Следующей по старшинству была Эрнеста, но от нее в силу особенностей службы требовалось постоянно находиться подле капитана; поэтому на «Морской лев» отправились Макферсон и Морган. С ними должен был перейти и Эдвард Дойли, но он наотрез отказался выполнять распоряжение капитана, и Эрнеста, неожиданно вставшая на его сторону, применила свой обычный прием: не слушая никаких возражений, вломилась в каюту Джека с двумя полными бутылками рома, заперла дверь и после почти двухчасового спора, сопровождавшегося взаимными обвинениями, ругательствами на десятке разных языков, отлично разобранными сведущими матросами, совместным распитием рома и уже более дружественным пением – словом, после всего этого сумасшествия, отперев дверь, слегка шальная от хмеля, но с на редкость трезвыми глазами, Эрнеста выбралась на палубу и со смехом сообщила Эдварду:

– Можете класть свои вещи на место – вы остаетесь!..

Дойли тогда промолчал: сам он уже приготовился к неизбежному наказанию за свое ослушание, но у Морено был талант влиять на Рэдфорда: на «Морском льве» она все же, несмотря на его требование не делать этого, бывала регулярно, вдрызг ругаясь с Морганом и инициируя постоянный обмен членами команды между двумя кораблями – вполне разумный и обоснованный, и большинство лишь этим могло объяснить то, что капитан предпочитал не спорить с ней. Эдварду же, хотя его взаимная неприязнь с Джеком понемногу стихла, очевидна была и другая причина: на другой день после отплытия он сам был свидетелем, как Эрнеста, злая и решительная, чуть ли не за шкирку приволокла обратно на борт «Попутного ветра» Карлито – у мальчишки была рассечена губа и под глазом наливался огромный синяк, однако на сей раз выглядел он куда бодрее прежнего – похоже, Морено остановила расправу в самом начале.

Рэдфорд тогда спорить не стал. Ни тогда, когда Эрнеста почти в голос с места начала кричать, что Карлито не вернется на «Морской лев», ни когда она, уже успокоившись, сухо сообщила, что мистер Фрэнк Морган отлично устроился на новом судне, так что «Попутному ветру» требуется новый рулевой. Да и в целом, кажется, вздохнул спокойно, когда прекратились бесконечные избиения матросов: благодаря пошедшим в гору делам и без столь жестоких мер внутри команды удавалось поддерживать дисциплину. Словом, до сегодняшнего утра в команде все было настолько замечательно, что Эдвард даже слегка сомневался в своей осведомленности насчет действительного положения дел.

– Что это с ним? – не без любопытства спросил он у как раз закончившего отчитывать новичков–такелажников Рыжего Айка – тот, временно заняв пост рулевого Моргана, всеми силами старался теперь подражать ему во всем, в том числе и в обращении с подчиненными. Получалось скверно: Айк был по натуре парнем веселым и отходчивым, хотя и падким на женщин и выпивку – вот и теперь он пожал плечами, с каким-то затаенным недовольством пояснив:

– Мается парень. Просит зайти в местный порт, мол, повидать ему свою разлюбезную не терпится, а нам туда соваться совсем не с руки. Видите ли, мистер Дойли…

– Разлюбезную? – мгновенно похолодев и впившись взглядом в пока что ровную, без очертаний прибрежных скал линию горизонта, переспросил старший канонир.

– Знаете, где мы сейчас? В восьми милях от побережья столь хорошо известного вам Нью–Лондона, – вмешалась непонятно откуда – всего минуту назад ее совершенно точно не было на верхней палубе – словом, будто из воздуха возникшая Эрнеста Морено. Опрятно одетая в новую белую батистовую рубашку – на ее воротнике и манжетах Эдварду даже померещилась чуть заметная вышивка какими-то мелкими цветочками – а поверх нее туго подпоясанная широким плетеным ремнем, свежая и сияющая, с уложенными волосок к волоску длинными рядами черных кос – она была поистине восхитительна в своей варварской красоте. Эдвард невольно усмехнулся, поправив собственный небрежно завязанный узел шейного платка – неприятное чувство, секунду назад волной поднявшееся в груди, слегка отпустило:

– Доброе утро, сеньорита.

– Уверены в том, что оно доброе? – прищурилась девушка, глазами указав на все еще ожесточенно споривших Рэдфорда и Генри: капитан, все больше хмурясь, упрямо качал головой на все доводы, похоже, уйдя в глухую оборону, юноша же, видя это, заметно ежился и смущался, но своих попыток не оставлял.

– Джек отличный капитан и славный пират, но есть у него одна беда: совсем не умеет говорить «нет» так, чтобы его услышали, – негромко, вероятно, просто озвучив вслух свои мысли, заметила Эрнеста и широко, ослепительно улыбнулась: – Ну что, мистер Дойли, идем его выручать?

Хотя на фоне того, что было раньше, теперь свои отношения с капитаном Эдвард мог назвать почти дружескими, но в ответ на подобное предложение он смог выдавить из себя лишь неопределенный смешок. Морено лукаво сверкнула глазами, но настаивать не стала:

– Генри, дружок, что стряслось? Расскажи мне, может, я смогу помочь, – мгновенно разнесся над всей палубой ее звонкий голос: Эрнеста умела говорить очень громко и жизнерадостно, если хотела. Фокс против воли сжался еще больше – на него с капитаном и так бросали любопытные взгляды – но все–таки ответил тихо и решительно, склонив голову, будто молодой бычок:

– Я прошу позволить мне отлучиться в город всего на несколько часов. Разве это столь сложно? – он затравленно покосился на Рэдфорда, но тот молчал. Эрнеста подняла брови, не стирая с лица непринужденной усмешки:

– Но, Генри, как ты себе это представляешь? Мы не можем пристать к берегу или даже подойти к нему на мало–мальски близкое расстояние – тебе ведь известно, что и Джека, и его команду здесь разыскивают и крайне хотят поскорее устроить ему последнее свидание с пеньковым галстуком на шее. А если даже мы станем на якорь, скажем, в пяти милях от суши, то ты будешь добираться туда и обратно на шлюпке значительно дольше заявленных тобой нескольких часов…

– Я успею, мэм! – торопливо перебил ее Генри, весь пойдя алыми пятнами лихорадочного румянца: казалось, что требуемое увольнение было для него, по меньшей мере, вопросом жизни и смерти. Джек тяжело вздохнул, однако Эрнеста, очевидно, вознамерилась быть сегодня необычайно терпеливой:

– Но это все равно крайне опасно, Генри. Как для тебя – поскольку, если кто-нибудь из твоих бывших знакомых догадался, что ты теперь в нашей команде, то ты тоже будешь в розыске! – так и для всех нас. И даже если тебя не схватят, а я думаю, что схватят, то наши суда могут заметить с берега и открыть огонь. Генри, – настойчиво заглядывая ему в глаза, продолжила она, положив обе руки на плечи юноши, – Генри, пойми правильно: Джек отказывает тебе не потому, что не уважает твое желание, а потому, что оно подвергает опасности слишком много жизней. Ты теперь старпом и сам должен это учитывать всякий раз, когда что-нибудь приказываешь своим подчиненным.

– Я понимаю это, сеньорита Эрнеста, – хрипло пробормотал юноша, еще ниже опуская голову; все тело его мелко, но явственно дрожало, как в лихорадке. – Но мне… мне правда очень нужно это сделать, и вы не представляете, как мне жаль, что именно так все…

– Хватит, Генри, – твердо перебила его Эрнеста. Легонько встряхнув юношу за плечи, она повторила: – Хватит. Рано или поздно ты поймешь, а пока что мы с Джеком не дадим тебе наделать ошибок. Иди и узнай у ребят с того судна, не нужно ли им чего – помнится, в тот раз они не могли определить, сколько пороха требуется перенести на их борт. Иди, а нам с капитаном надо поговорить, – последние слова она произнесла чуть жестче, и во взгляде, брошенном ею при этом на Рэдфорда, отчетливо прозвучали стальные нотки: Джек нахмурился еще больше, однако промолчал. Генри, все еще растревоженный и непонятный, покорно попятился прочь, втянул голову в плечи так, будто готовился разрыдаться, и капитан, еле дождавшись, пока он отойдет на достаточное расстояние, злым шепотом проговорил:

– Обязательно было говорить с ним, как с ребенком?

– А кто он есть-то? – холодно возразила Эрнеста, в упор изучая его блестящими темными глазами. – Мне вот куда больше интересно, с какой стати ты сам так размяк, что позволяешь ему подобное.

– Что именно я позволяю? – огрызнулся Рэдфорд.

– Подвергать всех нас угрозе бессмысленного риска без малейших сомнений, пререкаться с тобой, спорить на глазах у команды, не слушаться прямых приказов, повышать на тебя голос – вас еще из каюты слышно было так, что и чайки на клотике оглохли бы, – загибая пальцы, бесстрастно перечислила девушка. – По–твоему, это поведение, достойное твоего старшего помощника – человека, который в случае чего должен отвечать за всю команду?

– Хочешь поговорить об этом – для начала сама оглянись по сторонам и понизь голос! – зло отозвался капитан, жестом подзывая к себе рулевого и уступая ему место у штурвала. – Твой Дойли уже даже не притворяется, что не подслушивает нас…

Эдвард, хотя и не видел в совершаемом ничего плохого – в конце концов, пожелай Джек и Эрнеста оставить предмет своего спора в тайне от остальных, они вполне могли бы оставить его обсуждение на верхней палубе – тем не менее, спешно опустил взгляд, изобразив крайнюю заинтересованность скверно завязанным узлом в обмотке одной из принайтованных пушек. Особого сочувствия к разборкам пиратской верхушки он в себе не находил, однако какое-то внутреннее чутье упорно твердило ему, что за просьбой Генри таится нечто большее, нежели простое желание увидеть прекрасную Мэри Фостер. Признаться честно, воображение самого Эдварда, стоило ему услышать от Эрнесты об их местонахождении, сразу же нарисовало ему дивный облик дочери губернатора, доведенный долгой разлукой почти до обожествления – казалось, теперь не было для него большего желания, чем теперь же увидеть отвергшую его возлюбленную, и мысль о том, что этот мальчишка, пользуясь своим дьявольски сильным влиянием на капитана, получит право увидеть ее, право, которого не будет у него, Эдварда – мысль эта сводила мужчину с ума, и лишь невероятным усилием воли он принуждал себя продолжать работу как ни в чем не бывало.

В капитанской каюте Эрнеста наконец дала себе волю:

– Сколько можно потакать этому мальчишке?! Собрался всю жизнь разгребать за ним ворох его, заметь, собственных проблем, нажитых исключительно по собственной глупости?

– Мы уже не раз это обсуждали, – со всей возможной невозмутимостью возражал Рэдфорд, непроизвольно оглядываясь в сторону припрятанной за книгами в шкафу фляжки с ромом, но вовремя беря себя в руки. – И меня беспокоит совсем не это.

– И что же? – скрестив руки на груди, Эрнеста все–таки уселась на стул напротив капитана и, выудив у себя из–под ног стоявшую на полу полупустую бутылку, сделала большой глоток. Подумав, протянула ее капитану: – Будешь?

– Он никогда ни о чем меня не просил. С того самого дня, как ступил на борт – ни разу, что бы ни случалось, – проигнорировав предложенный ром, задумчиво проговорил Рэдфорд. Эрнеста хмыкнула:

– Ну, это не удивительно: чего ему просить, раз ты сам ему готов все на блюдечке с золотой каемочкой предложить. Да и команда его обожает… Не обольщайся, Джек – на сей раз он попросил именно потому, что это впервые ты не бросился с полуслова исполнять его желание.

– И все равно мне это кажется очень странным, – тихо признался Рэдфорд. – Может, стоило согласиться, раз уж это так важно для него?

– И думать не смей! Забыл, сколько губернатор Фостер назначил за твою голову?! – мгновенно взвилась потревоженной ядовитой змеей Морено, чуть не уронив небрежно брошенную на колени фляжку. – Перебесится твой Генри. Сам должен был понимать, когда шел в команду, что назад дороги нет. И хватит потакать ему, слышишь? – перегнувшись через стол, она довольно ощутимо встряхнула Рэдфорда за плечи, серьезно и внимательно заглядывая в глаза: – Что бы ты не думал, что бы не чувствовал – этого я тебе запретить не могу, но помни: ты – наш капитан, и от твоих решений зависят жизни всех нас! Пусть Генри мечется сколько угодно, ему по возрасту положено – а у нас с тобой права на ошибку нет, – произнося последнюю фразу, она сама чуть заметно усмехнулась, да и Рэдфорд, хоть и по–прежнему был погружен в свои думы, слегка повеселел:

– Ты так говоришь, будто нам уже, по меньшей мере, шестой десяток идет. У вас с Генри, если я не ошибаюсь, разница в возрасте – два или три года…

– Четыре с половиной, хотя я и не люблю об этом вспоминать, – поправила его Эрнеста со свойственным ей предпочтением точности численных значений извечному женскому желанию уменьшить собственный возраст. – А у тебя с ним – ровно десять. Хорошая разница, мне нравится: взгляды уже не совпадают, но еще не мешают понимать друг друга.

– Прекрати эти глупости! – с шутливым негодованием отмахнулся от нее Рэдфорд. Эрнеста рассмеялась и бросила в него скатанным в шарик клочком бумаги.

***

– Что решил капитан? Стоянки не будет? – нарочито небрежным тоном поинтересовался Эдвард, когда Морено вышла из каюты. Та пожала плечами, запрокинув голову и зорко следя за проводившими ежедневную проверку оснастки такелажниками:

– Разумеется, нет – путь в Нью–Лондон нам заказан, пока там сидит губернатор Фостер. Правда, судя по тому, что я о нем слышала, просидит он не слишком долго… Вы подготовили запасы пороха, которые я просила?

– Уже отправил шлюпку на «Морской лев». Там все, что нужно, и даже больше, – сухо отчитался Эдвард. Эрнеста прищурила на него чуть заметно блеснувшие удовольствием глаза:

– Вы делаете успехи, мистер Дойли. Если мы как-нибудь обзаведемся еще одним судном, вы – наиболее очевидный кандидат на роль его шкипера.

– Однажды я уже командовал кораблем, как вам известно, и не скажу, что мне это понравилось, – равнодушно признался Дойли, поддерживая предложенный разговор скорее по инерции, нежели с искренним желанием: мысли его явно были далеко. Морено, напротив, оживилась:

– Но ведь у вас в армии, кажется, есть поговорка… как же ее? Ах, да! Плох тот солдат, что не мечтает стать генералом, – она улыбнулась, обнажив ровные и удивительно белые зубы: – Видимо, я безнадежна. Никогда не хотела быть кем-нибудь более высокого ранга, нежели второй помощник.

– Быть может, просто моя душа не лежит к морю, – раздраженно пожал плечами Эдвард. Девушка улыбнулась вторично, шире и откровеннее:

– Если вы не любите море и не любите, с ваших слов, службу в армии – то что же любите, мистер Дойли?

– К чему вы клоните?

– Все люди знают и охотно говорят о том, что им не нравится, но очень немногие могут ответить на вопрос, чего они хотят в действительности, – спокойно ответила на этот выпад Морено и неожиданно внимательно заглянула ему в лицо: – А вы сами-то что, мистер Дойли? Не мечтаете о стоянке в Нью–Лондоне и встрече с прелестной мисс Фостер?

– Я совершенно точно не намерен обсуждать это с вами, – отчаянно молясь в душе о том, чтобы не побледнеть – удар достиг–таки цели – выдохнул Эдвард. Больше всего его почему-то поразило даже не внезапное упоминание дорогого его сердцу имени, а искренняя и вообще-то не свойственная Морено злость, прозвучавшая в этом последнем вопросе – обычно, если ей что-то не нравилось, она говорила прямо и подкрепляла свои слова энергичными действиями. А теперь Эрнеста молчала, сверля собеседника откровенно злым, недовольным взглядом – и Дойли готов был поклясться, что где-то в глубине этих умных, взрослых черных глаз просматривалась самая настоящая обида нелюбимого ребенка, не понимающего, чем он хуже остальных детей в семье. Сам Эдвард некогда испытывал подобное чувство – правда, в отношении одного лишь отца, а не заботливой и нежно обожаемой матери – и теперь, глядя в лицо этой странной, до сих пор не всегда понятной ему девушки, он ощутил, как какое-то удивительное чувство, смесь нежности, жалости и тревоги, кольнуло его сердце.

– Чего бы я сейчас ни хотел – это уже не имеет значения, сеньорита, – подумав, как можно мягче заверил он ее. – Зачем мне отправляться в город, где меня никто не ждет? Теперь мое место здесь, – произнося эти, быть может, не совсем соответствующие действительности слова, он все же испытал удивительное облегчение, когда прежнее напряженное выражение в глазах Эрнесты уступило место обычной чуть лукавой, понимающей усмешке.

Звон рынды, как нельзя вовремя разнесшийся над кораблем, неоспоримо свидетельствовал о наступлении обеденного времени. Сменившиеся с вахты матросы, уработавшиеся, веселые и голодные, вместе с другими, сразу по окончании трапезы обязанными заступить на их место, выбирались на верхнюю палубу, расстилали куски парусины, служившие сразу и скатертями, и обеденными столами, водружали на них принесенные с камбуза бачки с горячим варевом, усаживались вокруг по шесть–семь человек и, вооружившись нехитрыми приборами, – у многих ограничивавшиеся лишь складными ножами да собственными пальцами – принимались за еду. Пища, как и полагалось, была одинакова для всех: и Рэдфорд, и Эрнеста, также обедавшие вместе с остальными, получали точно такую же порцию того блюда, которым угощали матросов. В первое время это казалось Эдварду диким, но он, в отличие от многих своих сослуживцев, никогда не был излишне прихотлив к еде, да и кок Хоу, вопреки ходившим среди всех моряков обидным шуткам о судовых поварах, был вполне честен и чистоплотен в своей работе: похлебки, импровизированные крупяные каши, солонина и вяленая рыба, приготовленные им, после многочасовой работы на солнцепеке казались просто манной небесной.

Единственным проявлением субординации во время трапезы было занимаемое за бачком, из которого ели капитан, старший помощник и квартирмейстер, место: сесть по соседству с Рэдфордом и Эрнестой кому угодно было нельзя и, насколько понимал Дойли, подобное неуважение пираты могли расценить как прямой вызов. В первый раз, когда ему предложили занять это место, Эдвард даже посчитал, что ослышался: но места Макферсона и Моргана, бывших на «Морском льве», пустовали, и Рэдфорд под радостным взглядом Генри – наверняка это и была инициатива несносного мальчишки – сам слегка сдвинулся вбок, пригласительно кивая ему на свободный угол парусинной скатерти. Эрнеста чуть заметно усмехалась, посматривая на Эдварда со своим всегдашним вызовом в черных глазах – и под ее взглядом тот, вспыхнув от досады, неловко, спешно поднялся на ноги и уселся на предложенное ему место. С тех пор за капитанским столом их четверка оставалась неизменной, и два или три человека, присоединявшиеся к ним, должны были для этого отличиться чем-нибудь действительно почетным среди пиратов.

Однако сегодня на почетном месте их оказалось всего трое: Эрнеста, с обычным здоровым аппетитом и невозмутимым видом поглощавшая обед, сам Дойли и хмуро оглядывавший толпу обедающих матросов Рэдфорд: Генри нигде не было видно. Эдвард наблюдал за все более мрачневшим капитаном с искренним удовольствием: его так и подмывало невзначай назвать имя старпома, чтобы сделать ситуацию еще более неловкой; однако то смутное чувство, которое он прежде привык называть благородством, мешало ему.

– Да не дергайся ты, – негромко посоветовала вдруг Эрнеста, зачерпывая полную ложку похлебки и выкладывая из нее перед Рэдфордом приличный кусок солонины. – Перебесится и придет, говорю же. Ешь давай, это вкусно.

– Спасибо, что-то не хочется, – сухо отозвался Рэдфорд, едва ли вообще до конца расслышав ее слова; подумал, затем вдруг резко поднялся со своего места и, кивнув дернувшейся было за ним девушке, направился в сторону трюма.

– Просто замечательно, – тихонько пробормотала Эрнеста, проследив за ним взглядом, и на секунду Эдварду стало почти жаль ее.

– Не обращайте внимания, – предложил он шепотом, игнорируя приглушенные смешки за спиной: должно быть, для матросов они двое, оставшиеся за импровизированным столом практически наедине, и впрямь казались забавны, – и не переживайте так. Как-нибудь сами разберутся.

– Наверное, – недовольно проворчала Морено, хотя лицо ее немного прояснилось при этом. – Спасибо, мистер Дойли. Я, если честно, боялась, что вы опять что-нибудь скажете…

Эдвард предпочел отмолчаться, сделав вид, что уделяет все внимание содержимому бачка с похлебкой. И в лучшие времена он не часто испытывал подобное чувство, но именно теперь ему стало откровенно стыдно за свои недавние мысли.

– …нет, Джек! Я никогда тебе не перечил, но для меня это очень важно!.. – до неприличия громко раздался над палубой звонкий голос Генри. Многие матросы, отлично расслышав его слова, с любопытством повернулись в сторону трюмного люка, из которого как раз выбирался первым взъерошенный и сердитый Рэдфорд. Не обращая внимания на удивленные взгляды остальных, он прошел к своему месту и опустился на него с таким видом, как будто только что выдержал смертельную схватку с диким зверем. Генри, следовавший за ним, также заметно взволнованный и раздосадованный, остановился прямо перед ним, но присаживаться не спешил.

– Сеньорита Эрнеста, – во все глаза глядя на девушку, проговорил он срывающимся голосом, – мэм, вы должны его уговорить.

– Генри, – как можно более миролюбиво отозвалась Морено протягивая ему ложку, – Генри, малыш, есть вещи, которые следует обсуждать только в подходящей обстановке. Сядь и поешь, а затем мы подробно обсудим все еще раз.

– Да не могу же я! Как вы… вы совсем ничего не понимаете, – нервно оглядываясь по сторонам, с тоской выдохнул Генри. Рэдфорд молчал, внимательно глядя на него; Эрнеста, тяжело вздохнув, налила себе еще грога, и Дойли, все это время с некоторым недоумением наблюдавший за этой странной схваткой, внезапно удивленно спросил:

– А в чем дело, господин старпом? С чего вдруг такая спешка?

– Да потому что время истекает!.. – сорвавшись, выкрикнул Генри. На палубе окончательно смолкли все посторонние разговоры – теперь все смотрели только на них.

– Эрнеста права, – наконец нарушил это молчание Рэдфорд. – Сядь, Генри, поешь с нами. Если не хочешь – можешь сегодня пообедать отдельно, мы не обидимся. Нам и без того есть что обсудить, верно? – быстро скользнув по лицу девушки своим странным отстраненно–зорким взглядом, прибавил он. Морено кивнула:

– Все так. Мистер Дойли как раз сегодня решил те неурядицы с порохом, о которых я тебе говорила четыре дня назад. И у нас заканчивается запасная парусина, нужно будет в следующем порту обновить запасы.

– Отлично. А с описью пушек тоже закончено?

– Мы завершаем работу. Состояние орудий более чем удовлетворительное, – сухо отчитался Эдвард. Происходящее нравилось ему все меньше и меньше.

– И еще я закончила маршрут до самого Порто–Белло. Если хочешь, могу сегодня же предоставить его тебе на утверждение, – безмятежно расправляясь с остатками еды, прибавила Морено. И тут произошло нечто, от чего ее черные глаза мгновенно округлились, сделавшись похожими на два огромных морских водоворота – Дойли, сидевший спиной к Генри, по одному выражению ее лица догадался о том, что сейчас должно произойти – и даже почти не ошибся: правда, от мальчишки Фокса подобного все–таки не ожидал и он…

Генри, все это время молча наблюдавший за продолжившимся как ни в чем не бывало разговором, охваченный не то горькой обидой, не то стыдом от внезапного унижения, рывком наклонился вперед, практически из–под руки выхватив у Эдварда нож для разделки рыбы, и с силой швырнул его в сторону Рэдфорда: лезвие просвистело в паре дюймов над его головой, вонзившись в дерево грот–мачты за его спиной.

Мгновение на палубе царила мертвая тишина. Затем матросы дружно бросились вставать со своих мест – из глубокой симпатии к Генри многие еще без оружия в руках, но у кое–где блеснул воздетый пистолет, послышался стук кремней, и в воздухе тонко запахло порохом.

– Джек, – на Генри жалко было смотреть – до того он был бледен и казался сам обескуражен собственным поступком. – Джек, я не…

Рэдфорд молчал, также глядя на него тяжелым пристальным взглядом – видно было, как слегка дрожала его рука, когда он провел ею по волосам, проверяя отсутствие крови. Во всем этом сумасшедшем абсурде, готовом окончательно сорваться с цепи, внезапно поднялась на ноги Эрнеста: с каменным лицом и ярко горящими глазами, она без тени страха шагнула навстречу юноше. Тишина лопнула, исчезла, растворившись в неестественного громком звуке крепкой пощечины – Генри, не устояв на ногах, упал на колени, пораженно взглянул на нее – на лице Морено не дрогнул ни один мускул.

– Поднимись и спускайся в трюм. Жди меня там, – не терпящим возражений голосом велела она – Генри, слава Богу, хватило ума не начать препираться – и обратила мгновенно смягчившийся, проясневший взгляд на Рэдфорда, слегка склонив даже голову, будто в уважительном полупоклоне: – Джек, как квартирмейстер, наказания членам команды назначаю я. Мистер Хоу давно жалуется, что ему не хватает рук, чтобы отчистить на камбузе все котлы и прочую посуду, однако если ты считаешь, что такое наказание слишком… – Эрнеста чуть заметно вздохнула, – слишком мягкое, то я заменю его на любое другое, какое ты сочтешь подходящим.

– Нет, – почти сразу же отозвался Рэдфорд, похоже, уже овладев собой в достаточной мере, чтобы говорить громко и твердо. – Наказание меня более чем устраивает. Мистер Дойли, возьмите, это ваше, – выдернув нож, увязший в дереве мачты, он вручил его Эдварду. Эрнеста, еще раз коротко наклонив голову, развернулась и направилась в трюм.

Генри ждал ее, бледный и перепуганный едва ли не больше всех, и Морено сразу же разозлилась еще больше:

– Замолчи, не желаю слышать твоих оправданий!.. Твое счастье, что наш капитан добр и не велел отодрать тебя хорошенько при всей команде! Пошли за мной, – грубо толкнув его в плечо, велела она. Генри повиновался, лишь негромко спросив:

– Куда мы идем?

– На камбуз! Будешь драить сегодня посуду и делать все, что прикажет мистер Хоу. И в другой раз ты так легко не отделаешься! – снова рявкнула на него Морено, хватая за локоть и лишь этим удерживая от падения со скользкой ступеньки: – Под ноги смотри, не то в лазарете будешь всем этим заниматься!

– Я… Я сделаю все это, как прикажете, – справившись с дрожью в голосе, послушно ответил Генри. – Мне бы только увидеть Джека. Он сильно обиделся на меня?

– Естественно! Ты вообще соображаешь, что делаешь? – зло прошипела Морено. – Он – капитан! Его авторитет перед командой должен быть непоколебим, а ты!..

– Я этого не хотел. Сам не знаю, что на меня нашло, – торопливо произнес юноша, глядя на нее широко распахнутыми умоляющими глазами. – Умоляю, можно мне увидеться с ним? Я должен попросить прощения…

– Я не в карцер тебя веду, Генри, – немного смягчившись его жалобным тоном, ответила Эрнеста. – Закончишь со всей этой работой – и иди на все четыре стороны.

Слова эти, очевидно, настолько подбодрили Генри, что на камбузе он бросился к горе засаленных, перепачканных жиром и накипью котлов так, будто увидел, по меньшей мере, груду золота. Хоу, недоверчиво усмехаясь, вручил ему полный таз песка и миску золы, скупо объяснил, что и как нужно делать, и юноша сразу же принялся за работу.

– Как у вас тут дела? – спустя десять минут незаметно спустившись в трюм, поинтересовался Дойли негромко. Эрнеста, сквозь узкую щель неплотно закрытой двери на камбуз наблюдавшая за Генри, пожала плечами с обычным спокойным видом:

– Сами видите – неплохо. Как Джек?

– Аналогично, – усмехнулся Дойли: сразу же после случившегося Рэдфорд заперся в своей каюте и никого не пускал внутрь, что едва ли могло считаться как плохим, так и хорошим признаком, и старший канонир даже почти не кривил душой, утверждая это. – Сеньорита, вы считаете , что инцидент исчерпан?

– Разумеется, – недоверчиво сверкнув на него глазами, отрезала Эрнеста. – У меня сейчас вахта, а у вас – с вечера, так что лучше идите отдыхать, – прибавила она, давая понять, что разговор окончен.

Ближе к вечеру Рэдфорд все же вышел из каюты – слегка бледный, но, вопреки всем ожиданиям, даже трезвый; он подошел к Эрнесте, спокойно поинтересовался у нее положением дел и отправился к штурвалу, отпустив рулевого.

– Как вы думаете, это вот так закончится? – тихо спросил Эдвард у девушки. Та глубоко вздохнула:

– Что вы имеете в виду?

– Генри так настаивал на стоянке неспроста. Я слишком хорошо знаю его, – сквозь зубы пробормотал Дойли. – Это может быть опасно для всей команды, вы слишком доверяете ему.

– Ваша личная неприязнь к нему – еще не повод для таких утверждений.

– Дело совсем не в моей неприязни к нему, сеньорита! – с досадой воскликнул Эдвард. – Подумайте сами: будь этот мальчишка вполовину так честен, как вы полагаете, стал бы он требовать от вашего капитана подобной самоубийственной выходки?

– Говорите тише, не то даже я не смогу вам помочь! – зло прошипела Эрнеста, глядя куда-то ему за спину. – Вот и он.

Генри, усталый и распаренный, с кое-как отмытым от сажи, но все равно виноватым и по обыкновению нежно улыбающимся лицом, действительно выбирался в этот момент на палубу. Осмотревшись, он безошибочно направился на капитанский мостик и встал возле отвернувшегося Рэдфорда, что-то тихо и виновато говоря ему.

– … Ты прости меня, Джек? Ты не представляешь, как мне стыдно… – долетели до ушей Эдварда его слова, а следом за ними – негромкий, но явно довольный смех капитана.

– Вот видите? Все хорошо, – тоже улыбаясь, заметила Эрнеста с торжествующим видом. – Принимайте вахту, мистер Дойли, а я пойду спать. Замучилась с этими чертями… – подавив зевок, чуть виновато призналась она.

В своей каюте Морено действительно сразу же легла спать. Прошло, казалось, всего несколько минут, прежде чем ее разбудил торопливый шепот:

– Сеньорита! Сеньорита Эрнеста, просыпайтесь скорее!.. – Эдвард, полностью одетый и встревоженный, стоял прямо над ней – Эрнеста, забыв о том, что на ней лишь едва прикрывающая грудь рубашка и штаны, потерла глаза ладонью и растерянно покосилась на чуть светлеющее в проеме окна небо: было около четырех часов утра:

– Что случилось, мистер Дойли?

– Генри нет, – без обиняков прямо сообщил Эдвард, нервно ероша свои непривычно короткие волосы. – Я встал двадцать минут назад, глянул – а его гамак пуст.

– Может, вышел куда-нибудь? – лицо у Эрнесты все еще было крайне сонным и недовольным, но взгляд уже прояснился и приобрел обычную жесткость. Дойли хлопнул себя ладонью по бедру:

– Нет, я везде проверил. И заодно нашел очень интересную пропажу.

– Какую еще пропажу? Мистер Дойли, да говорите уже!

– У нас было четырнадцать шлюпок. Теперь их стало тринадцать, – с некоторым даже злорадством сообщил Эдвард. Морено одарила его долгим испытующим взглядом и, по видимости, поверив сказанному, сразу же выбралась из гамака, как была, босиком, с растрепавшимися за ночь волосами:

– Я немедленно сообщу Джеку. Он не мог разрешить это, я бы знала!..

– Нет, – помрачнев еще больше, торопливо возразил Дойли. – Он сразу же развернет судно к берегу, а этого допустить нельзя, вы сами говорили. И Генри тоже это слышал, кстати.

– Вздор! Пустые домыслы, которые вам нечем доказать. Если вы намеревались сбежать этой ночью таким образом, то могли не выдумывать весь этот бред про Генри, – почти с тоской перебила его Эрнеста, лихорадочно озираясь в поисках не то сапог и верхней одежды, не то ключей от оставленного на столе сундука с картами и приборами. Эдвард внезапно протянул руку и схватил ее за локоть:

– Скажите, вы правда не понимаете, что происходит? Ну же, сеньорита, вы должны помочь мне! Я возьму шлюпку, постараюсь догнать его и вернуть на борт: нас с ним еще могут не заметить с берега, но целый корабль или даже два – никогда! Просто постарайтесь… – он запнулся, встретив настороженный взгляд Эрнесты. – На это мне нужно время. Выиграйте мне хотя бы пять–шесть часов! Скажите, что возникли неотлучные дела на «Морском льве», а еще лучше – передайте это через кого-нибудь, капитан до полудня нас и не хватится!..

– Не хватится? – зло переспросила Эрнеста с невольной усмешкой, но сразу же сама пообещала намного серьезнее: – Хорошо, я постараюсь выиграть вам как можно больше времени, но при одном условии, – распахнув дверь, она обернулась к нему и проговорила тоном, больше напоминавшим приказ, нежели предложение: – Шлюпку проще спустить на воду вдвоем. Идемте, пока никто не проснулся.

На шлюпочной палубе было пусто и прохладно в этот час; сиротливо зияло прогалиной место той лодки, на которой ушел Генри. Отвязывая найтовочный канат, Эрнеста сухо, отрывисто говорила, не поднимая головы и старательно не глядя в сторону Эдварда:

– Вы знаете город лучше меня, так что не буду советовать, где вам его искать. Если до полудня не управитесь, все равно возвращайтесь: расскажем обо всем Джеку и будем дальше вместе думать, как быть. И еще… – какой-то неподатливый узел застопорился в ее руках, и Эрнеста, чертыхнувшись, с силой дернула за веревку: – Это и есть мое условие. Если вас… если вас вдруг заметят – не рискуйте понапрасну, мистер Дойли. Бросьте свои глупые дворянские замашки и бегите. Никто… ни один человек здесь не осудит вас за это.

– Хорошо, сеньорита. Я обещаю вам не рисковать своей жизнью без крайней нужды, – серьезно заверил ее Эдвард, берясь за весла. Течение было сильное, поэтому на какое-то время все его внимание оказалось приковано к тому, чтобы отделиться от судна и двинуться в направлении берега; когда же он поднял голову, между шлюпкой и кораблем лежали уже добрых полсотни ярдов: Эрнеста все еще стояла на палубе и махала ему рукой. Ее стройный силуэт на фоне хищно трепетавших на ветру снастей и медленно светлевшего неба был последним, что увидел Эдвард, прежде чем с новой силой налег на весла.

***

Знакомые узкие улочки, в которых местами булыжники утопали в зелени, легко стелились Эдварду под ноги. Город в целом остался именно таким, каким он его запомнил – разве что обычные караулы солдат в красных мундирах, ежедневно совершавших обход по часам, встречались значительно реже прежнего, и в Дойли против воли просыпалось едкое раздражение: он был убежден, что, свернув в сторону от главной площади и добравшись до отлично известного всем местным трактира «У Джо», непременно обнаружил бы там с десяток незадачливых караульщиков. Похоже, его нынешний преемник, кто бы он ни был, здорово распустил солдат: Эдвард, искренне не считавший себя излишне строгим, всегда считал, что пустующая гауптвахта – признак скверного командира.

И все же отвратительнее всего была вовсе не скверная дисциплина среди солдат, не необходимость срочно прикидывать, где разыскивать Генри и не опасения, что в их отсутствие Рэдфорд прикажет либо идти дальше, либо подходить к берегу, где суда могут заметить и, опознав «Попутный ветер», открыть огонь – все это хоть и было крайне неприятно и непрерывно сидело в сознании Эдварда раскаленной иглой, отвлекая от других мыслей, но над всем этим довлело одно тягостное чувство, мерзкое, мучительное и унизительное – чувство собственной ненужности в некогда родном городе. Нью–Лондон, под стать своему далекому туманному собрату, даровавшему ему имя, принял Эдварда, выпил из него все силы и отбросил прочь, как надоевшую игрушку, без малейшего сожаления. Все так же в иллюзорном подобии веселья сияло на небе солнце, заливая все жаркими лучами, шумел город вокруг, а над всем этим муравейником звучал чуть различимый голос моря – единственного, что было здесь настоящего, создавшего, окружившего это место и тихо посмеивавшегося над суетливой пестротой людской жизни.

Подгоняемый его зовом – даже выйдя на сушу, Эдвард почему-то теперь ощущал всем своим существом эту огромную соленую бездну, шептавшую ему поторапливаться от самой песчаной кромки берега – Дойли ускорил шаг, уже почти перестав вглядываться в лица встречных людей и не ища глазами прошлых знакомых. Даже мысль о Мэри Фостер слегка притупилась и не колотилась в висках оглушительным набатом, как он ожидал. Найти Генри, отвести к спрятанной в прибрежных зарослях в четверти мили от порта шлюпке и вернуться на корабль, пока не случилось чего-нибудь действительно непоправимого – вот единственное, что заботило Эдварда теперь.

Солнце постепенно поднималось над городом, стремясь достичь самой высокой точки: нужно было спешить.

Глава XIX. Без памяти и имени

Эрнеста сдержала свое слово: с самого утра она под предлогом очередной проверки отправилась на «Морской лев», мимоходом обмолвившись Рэдфорду, что с ней отправятся старший канонир Дойли и Генри Фокс, которому также необходимо набираться опыта в решении повседневных проблем команды. Капитан, очевидно, все еще слегка тяготившийся вчерашней стычкой с юношей, согласился сразу же.

Что бы ни испытывала Эрнеста все это время – понять того по ее лицу было невозможно; однако она честно и добросовестно выполнила все, что полагалось: тщательно осмотрела судно, переговорила с Макферсоном о нуждах команды, пообещав передать все капитану, потратила почти полчаса на беседы с самими матросами и даже удостоила своим вниманием Моргана, избежав, тем не менее, обычной перепалки своевременным свертыванием опасного разговора. Словом, Эрнеста тянула время искусно и мастерски – любой, кто следил бы за ней, не заподозрил бы в ее действиях ничего предосудительного, ни малейшего намека на тревогу или волнение.

Однако ближе к полудню, когда раскаленное солнце дошло до самого центра небосвода, Морено наконец забеспокоилась по–настоящему: она все еще держалась спокойно, прощаясь с командой и спускаясь в шлюпку, однако, к удивлению сидевшего на веслах матроса, призванного доставить ее на «Попутный ветер», затем вдруг внезапно спрятала лицо в ладонях и не шевелилась с добрых полминуты, когда оробевший парень осмелился подать голос:

– Мэм, с вами все хорошо?

– Нет, – не отнимая от лица рук, отрезала Эрнеста. Подумала, выпрямилась, потерла пальцами лоб и виски и уже твердо произнесла: – Да. Возвращайся к работе, я отлично доберусь сама.

Рэдфорд уже ждал ее у трапа. Выражение его лица сказало девушке больше любых слов, поэтому она не произнесла ни слова и не сделала даже попытки вырваться, когда капитан протянул ей руку, помогая забраться на борт, а затем сразу же с силой дернул поближе к себе, заговорив низким, но страшным шепотом:

– Фокс и Дойли пропали. Никто не видел их с прошлой ночи. Ты сказала, что они с тобой – я знаю, что это была ложь от первого и до последнего слова. Если хочешь не оказаться за бортом сию же секунду – отвечай!

– Джек, я могу все объяснить, – не сделав бессмысленных попыток вырваться, твердо ответила Морено. Рэдфорд с силой скрипнул зубами:

– Мне не нужны твои объяснения. Только правда! Говори – они живы?

– Я… – помедлив секунду, Эрнеста шумно выдохнула, собираясь с мыслями: – Да, живы. Полагаю, что так.

– Что именно произошло? – нисколько не успокоившись после, казалось бы, добрых вестей, требовательно продолжил свои расспросы Рэдфорд. Девушка поджала губы и с силой дернула плечом, высвобождая стиснутую им в порыве негодования руку:

– Твой Фокс сбежал прошлой ночью. Мистер Дойли сообщил мне обо всем и предложил отправиться на берег. Поскольку этот план имел шансы на успех, я согласилась, – сухо принялась излагать ситуацию Эрнеста. Рэдфорд на мгновение прикрыл глаза, и она даже внутренне приготовилась к удару в лицо или чему-то подобному – однако капитан овладел собой и лишь спросил тихо:

– На какое время вы с ним условились?

– До полудня. Джек, мы не сказали тебе, потому что…

– Потому что опасались, что я подвергну опасности всю команду. Напрасно, – холодно перебил ее Рэдфорд и обернулся к рулевому: – Айк, разворачиваемся! Идем прямо к берегу…

– Джек, Джек, стой! – побледнев, Морено сама метнулась к нему, встав между капитаном и штурвалом, словно это могло разделить их непреодолимой стеной. – Именно этого мы с ним и боялись, когда решили не говорить тебе!..

– Напрасно. Команда не пострадает, – отрезал капитан. – Подойдем к берегу на расстояние в три мили, и я сяду в шлюпку. Со мной пойдут пять человек добровольцев, если таковых не будет – обойдусь. И нет, тебя, или Макферсона, или Моргана в их числе не будет! Ждите до полуночи, и если мы не вернемся все вместе…

– Этого не будет, Джек, – слегка севшим от волнения, но как никогда твердым голосом возразила Морено. Расправив плечи и уверенно глядя в глаза капитану, она казалась ничуть не решительнее его: – Этого не будет, пока я жива и нахожусь в трезвом рассудке. Если бы тебе не застилала глаза слепая привязанность к этому мальчишке, ты и сам понял бы все! Мы доверимся мистеру Дойли и последуем его плану.

– Мистер Дойли, мистер Дойли! – раздраженно повторил Рэдфорд, явно лишь усилием воли сдерживаясь, чтобы не озвучить все свои мысли и чувства при помощи самых откровенных, но не подобающих капитану слов. – Вот как я это вижу: Генри вчера вечером уже осознал свою вину и никуда сбегать не собирался, а сегодня они оба с твоим мистером Дойли исчезли неизвестно куда, и ты даже не знаешь, что в действительности произошло! Да полно, не притворяйся, будто не понимаешь…

– Мистер Дойли не заслуживает таких подозрений, – уверенно перебила его Эрнеста; Джек закатил глаза:

– Мистер Дойли сказал бы тебе что угодно, чтобы только покинуть борт. То единственное, чего он хочет, ждет его на берегу! Неужели ты до сих пор не поняла… – начал было он, но, уперевшись взглядом в упрямо поджатые губы и сведенные в одну линию бесконечного отрицания брови Эрнесты, шумно перевел дыхание: – Айк, разворачиваемся, я сказал! Готовьте нижние стаксели, брасопьте грот! Как ты вообще можешь ему доверять? – со все еще не израсходованным гневом снова обернулся он к девушке.

– Так же, как ты доверил пост второго человека после себя мальчишке, для которого и место пятого помощника рулевого – непозволительная роскошь! – Морено тоже явно сдерживалась из последних сил, чтобы не начать кричать в голос. – Делай что хочешь – но я не пущу тебя на берег, Джек. Мы должны дождаться вестей от мистера Дойли.

– Мы дождемся разве что пары «охотников» либо хорошего обстрела из форта, если останемся на месте! – огрызнулся Рэдфорд, прицеливаясь подзорной трубой на пока что тонкую синеватую полоску земли прямо по курсу. – Пойми уже наконец: он больше никогда не вернется!

– Нет, вернется!.. – с какой-то тихой уверенностью, без тени сомнения или волнения отрезала вдруг Эрнеста; черные глаза ее расширились, а на губах прорезалась слабая, недоверчиво–изумленная усмешка, когда она указала на какую-то едва различимую даже для Рэдфорда точку, по–черепашьи медленно выделявшуюся на фоне основной линии берега: – Вот он.

Джек мгновенно наставил подзорную трубу, как дуло ружья, на указанное ею место, прищурился, подкрутил даже винт – что получилось лишь со второго раза, так как его заметно потряхивало от волнения. Морено лишь молча усмехнулась, задыхающаяся и торжествующая: если у нее и оставались какие-то сомнения в собственных словах, то она предпочла оставить их при себе.

– Отставить разворот! – наконец оторвавшись от трубы, охрипшим голосом рявкнул Рэдфорд. – Травите шкоты, сукины дети! Пропустим ветер – застрянем здесь самое меньшее на сутки!.. – в крохотной точке, указанной ему зоркой «мисс штурман», отчетливо можно было разобрать очертания шлюпки, однако разглядеть с такого расстояния, кто именно находится в ней, не представлялось возможным.

– Я уверена, что мистер Дойли вернется не один, – до неприличия легко разгадав его волнение, Эрнеста ободряюще положила руку ему на плечо. Джек дернулся, как от ожога, но промолчал, лишь с прокушенной почти до крови нижней губой до рези в глазах всматриваясь в мутноватое стеклышко окуляра.

– Дай-ка мне, – предложила после тягостной минутной заминки Морено. На полный самого искреннего затравленного негодования взгляд Рэдфорда она лишь спокойно пожала плечами: – Что? Не твоя вина, что у меня глаза получше будут.

– Сам справлюсь, – сквозь зубы проговорил Джек, с такой силой вертя винт, словно намеревался сорвать резьбу ко всем чертям. Прошло не меньше пяти минут, и шлюпку стало уже возможно разглядеть и невооруженным глазом, прежде чем капитан снова выровнял подзорную трубу и приник к ней.

– Это они, – произнес он упавшим голосом, в котором удивительным образом смешались облегчение и крайнее разочарование. Затем отвернулся, медленным, тяжелым шагом отошел к штурвалу, отмахнувшись от Айка, и сам взялся за неподатливое резное колесо. Труба перешла в руки Эрнесты, однако та и не думала воспользоваться ею. Вместо этого она молча, хотя и с тихой гордостью устремила взгляд на скользившую по волнам и медленно увеличивавшуюся в размерах шлюпку, в которой уже можно было разобрать очертания фигур двух людей: один, повыше ростом и шире в плечах, ожесточенно работал веслами, второй – сидел неподвижно, сгорбившись и, похоже, уронив голову на руки. Вероятно, Генри досталась приличная выволочка за его побег, мстительно порадовалась Морено, бросая обеспокоенный взгляд на капитана: ее совсем не радовала собственная победа в споре с другом, и вздорного мальчишку, столь сильно его разочаровавшего, она готова была возненавидеть, как злейшего врага.

– Эй, ребята, готовьте трап и найтовочные концы! – вынырнув из своих малоприятных раздумий, громко прикрикнула она на матросов, оживившихся при виде бывшей уже в полусотне ярдов от правого борта шлюпки. Рэдфорд не вздрогнул, не побледнел – лишь рука его державшая штурвал, на мгновение сжалась столь сильно, что от костяшек полностью отхлынула кровь: зоркая Морено, стоявшая ближе всех, успела заметить эту его секундную слабость, и в черных ее глазах мелькнуло угасшее было беспокойство:

– Эй, Джек, ты в порядке? Если…

– В полном, – слегка охрипшим голосом отрезал капитан, тяжело, с трудом отваливаясь от штурвала и глядя мимо нее потемневшим взглядом. Генри, первым взобравшись на палубу, съежившись, как побитый щенок, протягивал руку оставшемуся внизу Эдварду; на капитана он изо всех сил старался не смотреть.

– Все сделали, что я велел? – глядя в упор на Эдварда, как можно громче спросил капитан. Эрнеста, осторожно приблизившаяся, затаила дыхание и сделала страшные глаза, однако Дойли и без того уже сообразил, что от него требуется:

– Да, сэр. Готов доложить о результатах нашей… вылазки, – при последнем слове он чуть заметно скривился, покосившись на Генри, и Рэдфорд плотно поджал губы:

– Не здесь. Пройдемте в мою каюту и поговорим там, – он сделал приглашающее движение рукой, все еще глядя на одного Дойли – ловкая Морено, втиснувшись между ними, уже плечом перекрывала путь Генри, заставляя его оставаться на узком пятачке между фальшбортом и стволом абордажной пушки, принайтованной здесь же. Судя по выражению ее лица, за время разговора капитана со старшим канониром она уже готова была устроить проштрафившемуся юноше полноценный разнос; однако Рэдфорд, уже развернувшийся лицом в другую сторону, внезапно с загоревшимися каким-то странным выражением глазами потянулся к подзорной трубе в ее руках, не отводя застывшего на одной точке горизонта взгляда.

– Дай-ка! – Он почти выхватил у Эрнесты требуемый прибор, прижался к нему глазом и сразу же отпрянул, заметно побледнев: – Черт, черт, черт!..

– Погоди! – Морено мгновенно отняла у него трубу и сразу же настороженно нахмурилась: – Это разве не торговое судно?

– На флаг посмотри, – отрывисто бросил Рэдфорд, озираясь по сторонам, как затравленный зверь. – Уходим отсюда. Возьмем курс на юго–запад… Хватит нам запасов до следующего рейда?

– Сделаем стоянку в Джеймс–тауне, – машинально отозвалась Эрнеста, щурясь на закрытый окуляром глаз. – Черт возьми, это же… «Рочестер и Компания»?

– Он самый, – кивнул Рэдфорд и повторил громко, хрипло: – Уходим отсюда как можно скорее!

Неизвестный корабль разглядеть как следует Эдварду не удалось: спустя долгих полтора часа спешной смены курса и гона на всех парусах прочь от берегов некогда ставшего ему второй родиной острова горизонт на всех направлениях, сколько он ни напрягал зрение, оставался абсолютно чист. Непонятно было, намеревался ли загадочный противник преследовать их, или Рэдфорд и Эрнеста предпочли перестраховаться – но на авральные работы были отряжены все члены команды включая трудившегося с редкостным рвением Генри, и на «Морском льве», тяжело рассекавшем волны на расстоянии полусотни ярдов позади «Попутного ветра», царила сходная атмосфера: в воздухе временами ясно и отчетливо раздавались особенно громкие, грязные и затейливые ругательства Моргана. Морено, с досадой разглядывая собственные стертые канатным ворсом ладони, лишь плотнее сжимала губы, разбирая их, но молчала: похоже, дело было серьезно. Улучив свободную минуту, Эдвард подошел к ней и, почти не стыдясь своей слабости, протянул ей собственную фляжку с ромом и две чистых полосы полотна, припасенных как раз для перевязки – далеко не всегда у доктора Хоу имелись достаточные запасы бинтов:

– Вот, обработайте руки. Я закончу за вас, – наклонившись, он споро принялся разбирать тяжелые канатные бухты. Эрнеста с кривой усмешкой кивнула, усаживаясь прямо на палубу и скрещивая ноги по–турецки:

– Спасибо. Что-то я совсем расслабилась в последнее время, – она скривилась, поливая свежие мозоли ромом и заматывая поверх тканью.

– А кто такой этот Рочестер? Вы его знаете? – дождавшись, когда девушка закончит перевязку, осторожно спросил Дойли. Морено с удивлением посмотрела на него и, повеселев, чуть ли не в голос расхохоталась:

– Вы – вы что, правда не знаете? Никогда не слышали об этой компании и ее владельце? Вечное назидание всем пиратам, которые полагают, что служба родной стране как-то защитит их от ее карающего правосудия – бело–зеленый флаг, украшенный черным косым крестом…

***

Бело–зеленый флаг, украшенный черным косым крестом, вечное назидание всем пиратам, слабо болтался на ветру, больше напоминая старую тряпку: на острове Челси–Эйдж, нанесенном далеко не на все карты истинном сердце «Рочестер и К…», царил почти полный штиль. Солнце клонилось к обеду, и все обитатели порта, имевшие такую возможность, спешили укрыться в домах от, казалось, плавившей саму почву острова удушливой жары.

– Том! Эй, Том, ты чего? Уснул, что ли? – бесцеремонно тряс весь пропахший соленым морским духом, со свисающими до груди седыми косами матрос Эндрю Горбатый своего товарища за плечо. – Вставай давай, с полчаса назад уже швартовку закончили. Или не хочется тебе на твердую землю-то ступить?

Тот, кого он называл Томом, рассеянно потер веки шершавой ладонью и откинул со лба отросшие темные пряди с глубокой проседью, открыв покрывавшие левую половину его лица уродливые извилистые шрамы:

– Сам-то чего вернулся?

– Да тебя жалко стало, убогого, – ворчливо сообщил Эндрю, косясь на чудом уцелевший среди этой белой сетки рубцов левый глаз собеседника. Глаз был такой же, как и правый: черный, блестящий и здоровый – хотя на изуродованном лице и смотрелся несколько странно. Но бывалые моряки – иных мистер Рочестер не брал на службу в свою компанию – видали вещи и куда страшнее, поэтому к некоторым особенностям внешности своего товарища относились более чем спокойно. – Дорогу-то найдешь, или, может, отвести тебя? А то с нами иди, мы в такое превеселое заведеньице собирались…

Самого себя Эндрю убогим, вопреки прозвищу и его причине, вовсе не считал. Он и вправду был слегка крив на правый бок: во время какого-то сражения пушечное ядро пробило борт корабля в паре шагов от него, зацепив обломками досок – и потому клонился вперед и немного в сторону; но его изъян совершенно не мешал ему быть отличным такелажником и воспринимался им как нечто неизбежное и при том не слишком обременительное. Однако из какой-то особой солидарности всех увечных и больных людей друг к другу именно он взял на себя опеку над Томом, когда тот появился на их судне семь с половиной лет назад.

Строго говоря, Томом Смитом он никогда не был: это имя дали ему остальные матросы, обнаружив, что тот напрочь ничего не помнит о своем прошлом. На англичанина он, рослый и широкоплечий мужчина с густой шапкой смоляных кудрей и угольно–черными глазами, не был похож совершенно, но звать его как-то требовалось, и на первых порах его величали Томасом Смитом, а затем это имя как-то приклеилось к нему. На третью же неделю его пребывания на судне выяснилось, что Смит обладал отменным знанием тонкой и сложной науки мореходства, знал наизусть названия всех частей корабля, десятки замысловатейших морских узлов и терминов, знакомых не каждому матросу, а также множество судовых маршрутов Старого и Нового света. Всего этого хватило сэру Миллеру, тогдашнему их капитану, чтобы успешно ходатайствовать о принятии Смита в команду, а самому Томасу – семь лет справляться с обязанностями последовательно матроса, боцмана и второго помощника – в последние четыре месяца. Вне пределов своей служебной деятельности он, однако, оставался совершенно беспомощен, часто мучился страшными головными болями, во время которых предпочитал запираться в темном трюме и спал не меньше суток, порой заговаривался и донимал окружающих странными или смешными вопросами. Вот и теперь, пока Эндрю вел его под руку к заботливо оставленному трапу, Смит не смог удержаться.

– Я видел сон, – жмурясь на яркое полуденное солнце, сообщил он доверительно. – Такой чудный, славный сон. Знаешь, в нем была одна женщина – я часто ее вижу – рыжеволосая, с глазами, как море…

– То-то я гляжу, в порт тебе надо, раз уже во снах женщин видишь, – добродушно посмеивался над ним Эндрю, украдкой пересчитывая запрятанную за подкладку рубахи четверть полученного накануне жалованья. – Хорошенькая хоть?

– Не знаю. Я ее лица не видел, только волосы, – честно признался Том.

– Почем же тогда знаешь, какие у нее глаза?

– Говорю же – я ее и раньше видел. Глаза у нее, будто морские волны, когда в них небо отражается, знаешь – не в штиль, а если легкая зыбь есть, как перед штормом…

– Опасная девка тебе снится, надо сказать, – заметил Горбатый ехидно, но без лишней издевки. Смита он любил, а к его причудам относился еще проще, чем к своему недугу, и злился на них лишь тогда, когда помимо того были значительно более веские причины для раздражения. – У тебя с ней хоть было чего-нибудь, а? – пихнул он приятеля локтем в бок, но тот лишь потряс головой, словно пытаясь избавиться от какой-то навязчивой мысли:

– Нет, кажется… Может, и было, но не в этом дело. Она мне что-то говорила, а что – я никак не припомню.

– Ну, значит, ничего серьезного, – рассудительно заключил Эндрю, на всякий случай беря его за локоть: они уже влились в поток людей, которыми буквально кишел порт, а в толпе Томас иногда терялся и часами бродил, заглядывая в лицо каждому встречному. – Бабы завсегда что-то болтают. Природа у них, видать, такая – докучать нам, мужчинам, своими пустяками… Эй, ты меня вообще слушаешь? – пихнул он локтем, как показалось ему, снова замечтавшегося приятеля. Тот коротко моргнул, снова потер лоб и ладонью и попросил:

– Расскажи еще раз, как вы меня нашли.

– Да сколько можно уже? Хочешь, старый Сэм тебе уже нацарапает на бумажке эту историю, станешь перед сном перечитывать! – взвился уже порядком измученный этими расспросами Эндрю, но, завидев впереди заветную красно–желтую вывеску, для знающих людей гласившую, что любой желающий может в любое время суток заказать здесь неограниченное количество рома и джина, немного смягчился и повеселел: – Ладно уж, приятель, пошли. Пропустим по парочке – и расскажу.

Конечно, удовольствоваться лишь двумя–тремя кружками даже самого крепкого алкоголя измученному долгим плаванием матросу было не по силам. Однако в тот день он все же принялся за свой рассказ: спустя пару часов, две опустошенные бутылки джина, целую кучу плохо прожаренного мяса и непродолжительное, но весьма приятное времяпровождение с двумя девицами, чьи наряды не оставляли никакого сомнения в роде их занятий. Смит терпеливо ждал его внизу, потягивая ром и чертя ножом какие-то непонятные линии на столешнице.

– Так вот, – плюхнувшись на свободный табурет рядом с ним и с довольным кряхтением развязав слишком туго перетягивавший живот ремень, начал Эндрю, – было это дело семь… нет, семь с половиной лет назад, когда мы с капитаном Миллером шли назад с Мартиники. Где-то на вторую неделю – как сейчас помню, мне тогда досталась ночная вахта, потому что Малыш Рэнди с вечера нажрался, как последняя свинья, и если бы боцман узнал, то запорол его до смерти – так вот, слышим мы какой-то звук странный: вроде бы и далеко, а только, сам знаешь, море в этом деле любит пошутить. Ну, я-то тогда не знал, а вот старый Сэм сразу сказал, что это где-то в паре миль от нас у какого-то судна взрыв крюйт-камеры произошел. Но черт его знает же, вдруг ловушка: те воды так и кишели пиратами, а у нас в трюме хлопка и рабов было на добрых четыре тысячи фунтов, да и не видать было того корабля, а значит, не так уж он и близко был – ну, капитан Миллер и приказал идти дальше, не отклоняясь от курса. Сменился я, значит, собирался уже лечь спать, как гляжу: прямо под киль плывут какие-то доски, обгоревшие притом, бочки пустые, еще какой-то хлам… И снасти корабельные там же – ободранные все, словно сам Кракен их изжевал да и выплюнул. А грот–мачта-то видно, что здоровенная, даром что от нее только четвертушка переломанная осталась – видать, хорошее судно затонуло, большое. Ну, мы с приятелями и решились доложить боцману, мол, с капитаном надо бы переговорить и хоть свернуть в ту сторону: может, подберем чего из товара, а может, и людей спасем. Моряк моряку завсегда помогать должен, сам знаешь… Боцман нас, разумеется, обругал последними словами, велел помалкивать, коли в карцер не хотим, а только тоже это понимал. Помялся где-то с четверть часа, да и пошел к капитану Миллеру, а тот словно того и ждал – сказал, что ему тоже это все не по душе и надо все–таки подойти нам поближе и поглядеть, как и чего. И, я тебе замечу, очень верно сказал: хоть корабль тот и разнесло в клочья, а все–таки мы, пока до него добирались, успели подобрать и десятка два бочек со всяким добром, и парусины запасной набрать по уши. Она ведь просмоленная, высушили на солнышке – и хоть сейчас крепи куда хочешь… А потом видим – ну, то есть я-то не сразу увидел, нас отрядили эти самые бочки в трюм перетаскивать – но, в общем, кто-то увидел, как ты за бортом болтаешься. Вода вся вокруг в кровище, ты сам – непонятно, то ли жив, то ли мертв, голову-то тебе тогда, почитай, надвое раскроило по темени – а только уцепился за доску какую-то, и течением снесло тебя прямо к нам навстречу. Я сам-то, по дурости, сперва подумал, что ты уже того – ну, не может же человек после этакого выжить! – но капитан велел тебя все–таки достать. Повезет – авось оклемаешься, нет – ну, хоть похоронят по–человечески.

– Но я выжил, – задумчиво возразил Томас. Эндрю с крайне наставительным видом поднял палец:

– Не перебивай! Судовой врач – ну, который… как его звали-то? То ли Джек, то ли Джо – в общем, пьяница горький был, от того и сгинул два года спустя – так он сразу сказал, что ты помрешь и ничего уже не поделаешь. Мы ему говорим: ну, сделай хоть что-нибудь, на то ж ты и доктор – а уж мы в долгу не останемся, да и он – то есть ты – наверняка завсегда благодарен будет. Из той его болтовни про мозги я особо ничего не понял, но все–таки сообразил, что ты, если и выживешь, то ни черта помнить не будешь, а значит, крепко тебе помощь потребуется. И ребята наши решили возле тебя по очереди дежурить и за тобой смотреть – ты ж тогда не помер все–таки, оказался парнем что надо – и когда очухался, мы на радостях даже за твое здоровье слегка тяпнули… А уж после того, как ты еще в горячке стал сыпать этими своими заумными словечками и нас поучать, как двойной португальский вязать, и ясно стало, что ты свой брат, моряк – тут и речи больше не было, чтобы тебя в порту оставить.

– А больше ты ничего не знаешь? Что это было за судно, откуда могло идти – неужели у вас не было никаких предположений? – рассеянно качая головой, как будто еще не вполне отойдя от недавнего приступа, спросил Смит. Эндрю махнул рукой:

– Нет, приятель. В открытом море тебя подобрали, какие уж тут предположения… А вот удачу ты нам точно принес: и полугода не прошло, как мы так удачно устроились все вместе к мистеру Рочестеру, – он жадно отхлебнул рому и довольно рассмеялся: – Да брось, Том, неужто все никак та женщина из головы не идет? Так я знаю поблизости одно местечко, там все это дело тебе обустроят в лучшем виде!

– Нет, не хочу, – подумав, с серьезным видом возразил его товарищ. – До сих пор голова словно раскаленным песком набита – уснуть бы поскорее…

– А это ты, дружище, верно придумал. Вздремнуть тебе и правда не помешает, – закивал Эндрю, стреляя глазами по сторонам: – Сейчас схожу к хозяйке, устрою тебя тут на ночлег, а потом кой–куда смотаюсь на пару часиков – и тоже на боковую. Давай-ка, поднимайся потихоньку, – предусмотрительно беря Томаса под локоть, прибавил он почти ласково. – Эге, да у тебя же совсем глаза слипаются! Ну, это ничего страшного, парень: потерпи пару минут, и будешь уже в постели…

Смит повиновался беспрекословно: в отличие от многих других умалишенных, он никогда не буянил и был покорен требованиям товарищей, которым доверял, как ребенок. В крохотной комнатушке, куда отвел его Эндрю, только и были скрипучая кровать, колченогий табурет с рукомойником да кое-как пришпиленная к оконной раме сетка, местами продранная, но все–таки с грехом пополам исполнявшая роль защиты от огромных, в ладонь длиной белесых мотылей, то и дело с отчетливым шуршанием пытавшихся пробиться сквозь нее. Но простыни на кровати оказались пусть и застиранные, но чистые и мягкие, да и не к лицу любому моряку было бы заявлять, что он не знавал ночлега значительно хуже; поэтому Томас лишь послушно покивал в ответ на последние наставления Эндрю, сбросил с себя сапоги и верхнюю одежду, задул оставленную товарищем свечку, забрался в постель и уснул, не успев даже накрыться одеялом.

Спать он любил, хотя это и не было качеством, которые ценились в подобных ему людях, расходному товару во имя процветания созданной мистером Рочестером компании – поговаривали, что ее горизонты были значительно шире озвучиваемых официально. Томас Смит тоже слыхал об этом, но не особенно задумывался: эти мысли, как и все остальные, кроме самых будничных, обычно означали для него долгую и мучительную головную боль, от которой помогал лишь сон – долгий, длившийся порой больше суток, такой, какой не мог бы позволить себе на судне даже сам капитан, не говоря уже обо всех остальных. Поэтому в плавании Смит держался, как мог, изредка уходя в лазарет – когда становилось совсем уж невмоготу – а во время коротких стоянок чаще всего целыми днями лежал в кровати, наверстывая упущенное в долгих, сладостных видениях.

Во сне у него никогда не болела голова – это он мог сказать точно, хотя по пробуждении многие детали почти сразу же стирались из его памяти. Судовой врач – не тот, первый, лечивший его, а второй, моложе почти вдвое и еще не пьющий – как-то советовал Смиту, знавшему грамоте, записывать увиденное во сне и после перечитывать. Тот сперва так и делал, однако вскоре осознал, что выполнить это практически невозможно. Слишком восхитительны и воздушны были образы, увиденные им, чтобы грубый человеческий язык нашел для них выражение в словах. А то немногое, что Томас все же смог бы описать, он обычно не рассказывал никому, на собственном горьком опыте зная, что его в лучшем случае неверно поймут, а в худшем – засмеют; к тому же, то ли оттого, что от своей жизни он знал лишь последние семь лет, то ли по другой причине, но речь его часто была действительно смешной и едва понятной ему самому. И лишь лежа вот так, в одиночестве в пустой комнате, Томас позволял себе в ожидании сна вволю вспоминать все привидевшееся ему раньше.

Во снах был соленый ветер в лицо – не такой, к какому он привык, не обычный, а сильный, ярким и яростный, с брызжущими в лицо брызгами воды. Была какая-то безумная, яростная гонка не то за другими судами – пестрой чередой, большие и маленькие, дававшиеся легко и сражавшиеся за себя до последнего, они проходили перед глазами Томаса, и он мог схватить их в ладони, как крохотные лодочки, вытачиваемые за время ночных вахт и продававшиеся местной детворе в любом порту за сущие гроши самими матросами. Были причудливые, странные линии на картах и удивительные строчки цифр, складывавшиеся в загадочный узор – Томасу иногда чудилось в них что-то знакомое, и тогда он кидался их зарисовывать и записывать, но числа после никак не желали сходиться по ним; однако иногда штурман, мистер Биксби, разрешал Смиту взять себе копию какой-нибудь карты и разрисовывать ее этими воображаемыми безумными маршрутами, и даже почти не смеялся над ним после. Были люди с удивительно яркими лицами, каких Томас никогда не видел на службе в «Рочестер и К…», а значит, не мог знать; но в снах все они хлопали его по плечу, звали каким-то певучим именем, явно не английским, отдававшим на языке какой-то округлой, томительной сладостью, куда-то звали и поздравляли с чем-то, кричали, хохотали что есть сил, сражались на поразительно сверкавших на солнце саблях и стреляли из ужасно громко грохотавших в воздухе пистолетов – наяву у Томаса от такого наверняка разболелась бы голова, но во сне он лишь скалился на все это с радостью молодого хищника, вышедшего на свою первую охоту.

И были среди этих лиц совсем странные, незнакомые образы, но отчего-то являвшиеся ему чаще всего: сияющая, улыбающаяся молодая женщина, похожая на солнце, с копной пышных, кудрявых рыжих волос, пахнувших какими-то полевыми цветами и оттого еще более восхитительных – когда Смит иногда во снах зарывался в них лицом, слушая грудной, счастливый смех незнакомки, то чувствовал себя счастливейшим человеком в мире. Он знал, что готов на все ради нее, и что она чувствует то же самое – а значит, все остальное не имело больше значения. А еще откуда-то из этих снов выныривало самое большое чудо – крохотная черноволосая девочка с сияющими любопытством темными глазами, виснувшая на шее то у него, то у рыжеволосой красавицы, задававшая уйму вопросов, обнимавшая их обоих тоненькими ласковыми ручками и смеявшаяся так громко и заливисто, что у Томаса сжималось сердце. Он был уверен, что эта малышка – его дочь, и в первые месяцы, увидев ее во сне, всегда порывался отправиться на ее поиски; товарищи наперебой отговаривали его, уверяя, что никакой девочки в действительности нет.

– Не может отец забыть о том, что у него есть дети. Это уж точно, – всякий раз повторял ему старый Сэм, самый авторитетный и уважаемый из матросов, и прибавлял с тихой печалью: – Ты не думай, я тебе как четверых своих схоронивший говорю. Была б у тебя дочка взаправду – ты бы ни под какой дрянью ее не позабыл…

– А если бы даже она и была, – сразу же вмешивался Эндрю на правах его вечного опекуна, – то, во–первых, теперь она уже взрослая девушка, наверняка у самой семеро по лавкам. А, во–вторых, где ты вознамерился ее искать, коли даже имени ее не помнишь? Брось, дружище, это тебя просто слишком сильно головой стукнуло, вот и мерещится то, чего на деле и нет.

Но в эту ночь сон оказался слишком ярким – настолько, что Томас, очнувшись, в первую секунду еще огляделся, пораженный, по сторонам, не совсем понимая, где оказался. Еще минуту назад он сидел с той самой рыжеволосой красавицей где-то на веранде – кажется, их собственного дома, хотя Смит и представлял себе его весьма смутно – и поглаживал ее округлившийся живот сквозь легкую, светлую ткань домашнего платья, а черноглазая девчушка внизу резвилась во внутреннем дворике, с визгом пытаясь спрятаться от игравшего с ней в салочки мальчика постарше – лохматого, высокого и неуклюжего, явно не привыкшего к такому веселью, но жадно стремившемуся его познать. А теперь все это вдруг исчезло: и играющие дети, и ласковый голос женщины – и Смит очутился там, где вчера заснул, в крохотной комнатушке на втором этаже скверненького трактира, заботливо накрытый застиранной простыней и под раскатистый храп Эндрю – тот, очевидно, решив не будить товарища, попросту улегся на расстеленное на полу одеяло и заснул на нем же. После того как Томас, осторожно переступив через него, принялся одеваться, он лишь проворчал что-то невнятное, но так и не открыл глаза.

Не проснулся Эндрю и тогда, когда Смит, подумав, решительно подхватил его под плечи и поясницу, перетащив на все еще разворошенную с ночи постель, накрыл одеялом и отступил, довольный своей работой. От того несло ромом, кожей, сытной трактирной пищей, не слишком свежей, но все–таки выходной одеждой и – едва ощутимо – особенным, неповторимым ощущением довольства от хорошо проведенного времени; и Томас, тихо порадовавшись за друга, аккуратно вышел, не желая его будить.

На улице было раннее утро, свежее и даже чуточку прохладное – что особенно сладостно воспринималось в кои-то веки переставшей ныть тупой, но от того не менее мучительной болью головой Томаса. Не привыкший, как и все привыкший, как и все моряки, даже на суше отходить далеко от берега, он сразу же направился снова в порт, пока что довольно тихий и по сравнению с дневными суматохой и толчеей почти безлюдный. И почти не поверил своим глазам, когда неожиданно увидел на подходе к своему судну поистине удивительную картину.

Мистера Рочестера, своего работодателя, он за все семь с половиной лет честной службы видел всего дважды: в первый раз – когда объемы привезенных их командой товаров превысили нормативы вчетверо, и капитан Миллер в сопровождении нескольких особенно отличившихся подчиненных получил приказ явиться лично к начальству, во второй – совершенно случайно и непосредственно перед отплытием, сходив повидаться со старым приятелем Бенни Хантером, служившим в доме у мистера Рочестера и проживавшим там же. Однако никогда прежде гордый и бесконечно далекий от простой матросской жизни владелец компании не опускался до того, чтобы лично посещать порт. Томас, конечно, был никем, чтобы осуждать его за это, и вдобавок всего лишь слабоумным, принятым на службу почти из милости, но ему почему-то казалось, что тот попросту брезгует и отдающими смолой, пропахшими десятками самых разных и порой не слишком приятных ароматов судами, и грязноватой у берега, терпко–соленой водой, несомненно, оставившей бы беловатые следы на безупречно блестевшей черной коже его сапог, и не очень-то чистоплотными матросами – словом, всем тем, что приносило ему деньги, но вне этих пределов едва ли могло понравиться.

Однако человеком с плотно закрытым темным капюшоном плаща лицом, перед которым навытяжку стоял капитан шхуны «Летучая молния» Хендриксон, хороший знакомый Миллера, не мог быть кем-либо кроме мистера Рочестера – Томас узнал его по голосу: негромкому, хрипловатому, с чуть заметным пришептыванием, которое в ту, самую первую встречу почему-то напомнило ему шипение дикой кобры, так что, вслушиваясь в его почти гипнотические переливы, он, в сущности, пропустил львиную долю сказанного их работодателем. Сейчас же, сбитый с толку всей странностью обстановки, Смит слегка овладел собой и даже не сразу сообразил, что, в сущности, подслушивает чужой разговор, пользуясь тем, что толпа разгружавших привезенные «Летучей молнией» товары грузчиков полностью скрывает его от чужих глаз.

– У меня нет времени ждать, когда вы соизволите явиться с отчетом, – угрожающе тихо, жестко говорил Рочестер, глядя на Хендриксона в упор, так, что этот большой, сильный человек, голыми руками гнувший корабельные гвозди и славившийся своим необузданным нравом, низко наклонял голову:

– Это она, сэр. Сомнений нет.

– Вы приняли все меры предосторожности?

– Разумеется. Такой дозы опиума, которую мы ей вкатили, хватило бы на то, чтобы завалить слона, – энергично затряс головой Хендриксон.

– Тогда поспешим. Лучше, конечно, было бы сделать это ночью, но сейчас тоже подойдет. И проследите, чтобы охрана была надежной, а она сама не могла ничего с собой сделать! Мне нужна информация, а не бесчувственный труп сумасшедшей истерички, – холодно прибавил Рочестер, и Томас похолодел. До этой минуты он был убежден, что речь идет максимум о каком-то экзотическом животном, которое можно было бы выгодно перепродать, однако последняя фраза ясно говорила даже ему, что все ранее сказанное относилось к человеку.

– Сейчас даже лучше, сэр. Ночью народу больно много, все гуляют, да не все глаза пропивают: увидят чего лишнего, так сразу же разболтают. А теперь все уже по домам разошлись, ни души кругом – вот никто и не узнает ничего, – непривычным для него льстивым тоном говорил Хендриксон, делая знак дожидавшимся его у трапа матросам: – Эй, вы двое! Ведите ее скорее за мной, да чтоб ни звука!..

Матросы повиновались. Оба они были по меньшей мере на две головы выше Смита, кряжистые и плечистые, вооруженные до зубов и со столь мрачными лицами, что даже не услышавшему предыдущего разговора их капитана с мистером Рочестером стало бы ясно, что дело тут нечисто; и Томас, вероятно, попросту плохо осознавая, что делает – на него уже находило временами такое прежде – последовал за ними, как завороженный. Ближайшую улицу он знал превосходно и потому смог, срезав путь через несколько домов, забежать вперед и, пригибаясь, выглянул из–за кирпичной стены одного из них.

Мистер Рочестер, в своем черном плаще, широким, решительным шагом двигался впереди всех; замыкал шествие капитан Хендриксон, а между ними двое матросов наполовину несли, наполовину вели какую-то фигуру, тоже замотанную до самых бровей в темные тряпки. Женщина, а она, несомненно, была ею, казалась почти вдвое меньше ростом своих похитителей, и, насколько мог различить Смит из своего укрытия, выглядела крайне изможденной; даже шла она с трудом и явно прихрамывая, хотя и покорно следовала воле влекших ее матросов – слишком уж покорно в ее нынешнем положении, и походка ее была похожа скорее на механические, отрывистые движения куклы–марионетки, нежели на движения живого человека.

Но не это больше всего ужаснуло Томаса Смита, моряка без памяти, ни разу в своей нынешней странноватой, полубезумной, как и все, что его окружало, жизни не поставившего под сомнение ни один поступок своего могущественного работодателя. Когда эта маленькая процессия проходила мимо того дома, за которым он скрывался, один из матросов сильнее нужного толкнул женщину; она пошатнулась и упала бы, не подхвати ее в тоже мгновение второй с чуть слышным ругательством – и в этот момент из–под грязного платка, закрывавшего всю ее голову, вывалилась и так и осталась висеть свалявшаяся, ужасающе грязная, с проседью, похожая теперь скорее на тускло-каштановую, но прежде, несомненно, бывшая ярко–рыжей кудрявая прядь волос.

Глава XX. Давние знакомства

– На самом деле, я тоже не очень много знаю об этом мистере Рочестере, – почти сразу же сменив гнев на милость, с извиняющейся улыбкой сообщила Эрнеста. Дойли поднял брови:

– Вы сказали, наш капитан раньше служил у него?

– Ага, еще когда ушел от отца и переманил на свою сторону команду «Попутного ветра». Мистер Рочестер тогда только-только начал свое дело… помните ту мутную историю с распадом Ост–Индской Британской компании? Вроде как именно там он сколотил свой капитал, хотя мне доводилось слышать и другую версию… – задумчиво проговорила Эрнеста, постукивая карандашом по переплету судового журнала, в который она вносила данные о корректировке курса. Эдвард покачал головой:

– Мне доводилось встречаться с этим человеком пару раз. Крайне неприятный и совершенно беспринципный субъект, однако я не думал, что он окажется как-то связан с пиратами.

– Если то, что я о нем слышала, правда, то это далеко не самое любопытное его знакомство, – холодно возразила девушка.

– Вы имеете в виду?..

– Говорят, он раньше сотрудничал с испанцами. Добывал для них информацию в годы войны за очень неплохие деньги, – Морено покрутила в пальцах карандаш. – Якобы, накопив достаточно, он оборвал все старые связи и с головой ушел в мирную торговлю, но как знать наверняка? В таком деле нельзя полностью замести следы.

– И этот человек преследовал нас всего пару часов назад?! – с трудом переводя дыхание, спросил Эдвард – ему как никогда хотелось выплеснуть свою ярость если не ударом, то хотя бы криком. – Что произошло между ним и Джеком?

– Не знаю, – твердо отрезала Эрнеста. Мужчина прищурился с сомнением:

– Не знаете или не хотите говорить?

– Не знаю и не хочу знать! Джек мой друг, а я не привыкла болтать о секретах своих друзей, – на секунду Морено, казалось, взглянула на него с самой настоящей ненавистью, но почти сразу же взяла себя в руки: – Я хорошо знаю нашего капитана. Если бы нам грозила настоящая опасность, он не стал бы скрывать это – по крайней мере, от меня.

– Вы так в этом уверены? По–моему, у него слишком много тайн от нас, – с усталым смешком поинтересовался Дойли и добавил чуть тише: – Полагаете, мы сбили их со следа?

– Думаю, да, – более чем уверенно отозвалась девушка, поднимая голову и зорко осматривая чистую линию горизонта за кормой. – У мистера Рочестера в основном английские и голландские суда, они мельче, маневреннее и, что существенно, быстрее наших. При таком ветре, заметь они нас и реши преследовать, это уже, скорее всего, было бы очевидно.

– Значит, они нас отпустили? – с явной насмешкой поднял брови Дойли.

– Или просто не разглядели издалека. Слава Богу, Джек предпочитает ходить в море под нейтральным флагом, – с присущей всем пиратам в подобных делах рассудительной беспечностью ответила девушка. И даже Эдвард, уже неплохо изучивший ее за прошедшие несколько месяцев, не смог бы предположить, сколь тяжелые и неприятные думы скрываются за этой небрежно–спокойной усмешкой.

Покончив с корректировкой маршрута, Эрнеста отправилась к капитану, против обыкновения не взяв с собой Дойли – тот, даже став старшим канониром, предпочел не оставлять символические обязанности подштурмана, которые в том числе включали представление готовых расчетов Рэдфорду – а помимо того улучив момент, когда тот остался в своей каюте совершенно один. Сам Джек также повел себя странно: обычно доверяя своей верной и знающей дело помощнице настолько, что лишь бегло пробегал глазами поданные ею бумаги, на сей раз он долго и внимательно рассматривал тонкую линию маршрута, пролегавшую на карте, тщательно изучил расчеты Эрнесты, пару раз даже попросив объяснений, и лишь затем согласно кивнул:

– Можешь оставить здесь. Я сам отдам Айку необходимые распоряжения.

– Очень жаль, – зорко следя за ним своими пронзительными глазами, проговорила Морено. Взгляд ее мгновенно стал еще жестче прежнего, тонкие темные пальцы предупредительно сжались поверх свернутых в трубочку листов – не настолько сильно, чтобы смять их в один бесформенный ком, но до этого явно оставалось немного. – Очень жаль, что ты против того, чтобы я даже просто говорила с рулевым. Очевидно, потому что опасаешься вопросов, которые он может мне задать, а я даже не знаю, что ему отвечать…

– А почему он должен что-то спрашивать? – резко парировал Рэдфорд. – Даже если и будет – ты вовсе не обязана сообщать ему все.

– Но обязана знать, что происходит! – Эрнеста нервно вскочила со своего места и уперлась ладонями в стол, глядя на капитана сверху вниз. – Мистер Дойли пятнадцать минут назад говорил о том, что у тебя слишком много тайн ото всех нас. Я сказала, что не стану это обсуждать, а теперь уже не уверена, что поступила правильно! Ты ни с того ни с сего решаешь кардинально поменять курс, не говоря никому ни слова, хотя через пару недель это и так станет ясно, как Божий день; ты ни словом не обмолвился мне о том, что у нас, возможно, на хвосте сам Джеймс Рочестер и его цепные псы; и ты, черт тебя возьми, отказываешься говорить мне конечную точку пути и требуешь прокладывать маршрут вслепую, по кусочкам, до того места, которое укажешь опять–таки ты один! – она яростно швырнула на стол бумаги и ткнула в них пальцем. – С меня довольно, Джек. Или ты объясняешь мне, что происходит, или…

– Или что? Ты пойдешь и выложишь команде все свои сомнения?

– Я откажусь рассчитывать курс дальше нынешних координат, если ты не скажешь мне его конечную точку, – твердо отчеканила Эрнеста. – Посмотрим, как ты заговоришь, оказавшись в открытом море без штурмана и необходимых запасов питьевой воды!

Рэдфорд откинулся назад в своем кресле, приглашающим жестом указав на карту. Глаза его, такие же черные, как у девушки, сверкнули редко появлявшимися в глубине их зрачком опасными искорками – наследием рода матери–индианки:

– Ты же лучший штурман Карибского моря. Вот и предположи сама, куда мы направляемся, к чему спрашивать меня?

– Я с тобой в эти игры играть не собираюсь, Джек, – отрицательно покачала головой Эрнеста. – И гадать, в какой из десятков портов на том побережье мы зайдем, тоже не намерена. Тебе придется сказать мне все самому.

Несколько секунд Рэдфорд колебался, затем поднес слегка подрагивавшую ладонь ко лбу – солнце било ему в глаза, а теперь вся верхняя половина лица его оказалась скрыта густой бархатной тенью:

– Я не знаю, куда мы идем. Если Рочестер все–таки не проследовал за нами, то свернем на юг и выйдем к Тольяру; добычу можно будет на обратном пути сбыть на Нью–Провиденсе…

– Рочестер уже не следует за нами, это ясно и слепому, – возразила Эрнеста негромко, и в голосе ее отчетливо послышалась тревога. – Джек, кроме него – за нами может идти кто-то еще?

– Надеюсь, что нет, – после тягостной и неимоверно долгой паузы тихо ответил Рэдфорд. Морено усмехнулась невесело, почти до обидного понимающе, поджала губы и кивнула:

– Вот как. Понятно. Что ж, это уже лучше, чем я предполагала, – казалось, прежнее деловитое спокойствие понемногу возвращалось к ней, хотя взгляд по–прежнему оставался цепким и внимательным. Очевидно, Эрнеста попросту прекрасно сознавала, что разом выбить из друга всю правду будет невозможно, и предпочла удовольствоваться наиболее важными на существующий момент объяснениями. – Нужно возвращаться к команде, меня ждут.

Рэдфорд не сделал попытки остановить ее; однако, когда Морено уже взялась за дверную скобу, неожиданно позвал:

– Эрнеста! – Она обернулась, тонкая и почти ослепительно светлая на фоне темной стены, отскобленного от грязи, но за счет густой смолы ставшего совершенно черным дерева досок, которыми та была обшита, и Джек, растерявшись даже в первую секунду, выговорил торопливо и страстно:

– Я никогда не сделал бы ничего, что угрожало бы безопасности – твоей и команды. Ты ведь веришь мне?

– Верю, – почти без раздумий ответила Эрнеста и сразу же негромко поправила сама себя: – Быть может, я просто должна поверить кому-то еще в своей жизни… И очень надеюсь, что на сей раз я не ошиблась в своем выборе.

Эдвард ждал практически за дверью, и по его настороженному взгляду становилось ясно: разговор старший канонир слышал от первого и до последнего слова.

– Теперь вы понимаете, что мои подозрения небезосновательны? – без обиняков начал он, и Эрнеста с мрачноватой усмешкой хлопнула его по плечу:

– Вы бы хоть притворились, что не подслушивали, мистер Дойли… Насчет маршрута Джек мне точно не солгал, так с чего я стану не верить ему в остальном?

– С того, что Генри не собирался встречаться с мисс Фостер, – внезапно понизив голос, яростным шепотом произнес Эдвард. Морено мгновенно остановилась, как вкопанная, несколько секунд очень внимательно смотрела на него, очевидно, решая, стоит ли доверять его словам, а затем, схватив за руку, повлекла за собой прочь с верхней палубы, в трюм.

– Почему я должна этому верить? – спросила она, стремительно спускаясь по лестнице – без фонаря проделать подобный трюк на заплеванных и скользких от недавно нанесенной смолы ступеньках было непросто, так что Эдвард ответил не сразу, прилагая все усилия, чтобы удержаться на ногах:

– Губернаторский дом находится возле форта. От порта до него почти час добираться пешком, а я обнаружил Генри именно возле доков.

– Это еще ни о чем не говорит, – судя по голосу, слегка успокоившись, мгновенно перешла на безапелляционный тон Эрнеста. – Быть может, вы просто смогли нагнать его еще до того, как он вышел из порта.

– Когда я покидал остров полтора года назад, – низким, полным непримиримой ярости шепотом продолжил Эдвард, – неподалеку от тех доков находилась контора мистера Рочестера, и каждый день его поверенный принимал там посетителей. А как раз на том участке, где я разыскал мальчишку Фокса, в прошлом останавливались корабли этой компании…

– Хорошо, – напряженно перебила его Морено, прижимая пальцы к губам. – Хорошо, пусть так все и было – хоть я и не очень-то верю – но почему же тогда вы не рассказали об этом капитану?

– Потому что Генри мог отправиться туда и не по своей воле! И это было бы даже куда более вероятно. Какие у этого мальчишки могут быть связи с мистером Рочестером? А капитан Рэдфорд, вы сами сказали, в прошлом служил у этого человека…

– Это было давным–давно, и Джеймс Рочестер едва не убил его! Он ненавидит Джека всем сердцем, а вы просто не хотите ничего понимать!.. – сорвавшись, почти выкрикнула в запале Эрнеста. Тяжело дыша, она глядела на Эдварда с такой ненавистью, что тот против воли ощутил неприятный холодок под сердцем:

– Я не знал об этом. Но даже если и так, то месть этого человека нашему капитану для нас ничем не лучше их сотрудничества…

– Никакой мести ему не будет. Для меня вообще позор, что я говорю с вами об этом! – гневно перебила его Морено, отталкивая в сторону и быстрым шагом направляясь обратную сторону, к той самой лестнице, по которой они спускались вниз. Эдвард сжал зубы, с досадой осознавая, что спор этот был лишен смысла с самого начала: поверить в предательство Генри Эрнеста еще могла, как бы это ни противоречило всему ее пиратскому воспитанию; в обман капитаном собственной команды – никогда.

Особенно досадно для Эдварда это было потому, что до инцидента с пленными пиратами и смерти Эванса он и сам мыслил точно так же, а потому даже не мог заставить себя осудить многое повидавшую, но все же сохранившую верность своим главным принципам девушку. Но, черт возьми, ведь должен быть способ… неужели все может закончиться вот так? Дойли в отчаянии стиснул голову руками: он бы согласился и на спасение когда-то ненавистной, а теперь понемногу все же проникшей в его сердце и прочно облюбовавшей там тесноватый, но уютный уголок пиратской команды – однако как спасти их, упорно не желающих быть спасенными? В том, что сообразительный при всех своих недостатках Рэдфорд, какую бы игру он ни затеял, сумеет уцелеть сам, вытащить Генри и пару–тройку пешек, достаточно тупых и исполнительных, чтобы еще и остаться ему благодарными, Эдвард не сомневался. Однако едва ли в их числе окажется бывший офицер, до сих пор наверняка втайне ненавидимый Джеком, и лояльная, но умная и понимающая слишком многое Эрнеста…

Одно Дойли понимал теперь ясно: рассказывать команде о своих подозрениях ему совершенно точно не стоит – в лучшем случае реакция на них будет, как у Эрнесты, в худшем – он сам рискует оказаться за бортом за измену. Значит, оставалось выжидать, копить доказательства, а еще – заранее обдумывать возможный план побега, причем эта мысль почему-то совершенно не радовала Эдварда. И дело было вовсе не в неприятной перспективе вновь искать себе источник пропитания и средств к существованию, не в необходимости в очередной раз начинать все сначала – одна–единственная проклятая мысль раскаленной металлической стружкой засела у него в голове, подсказывая невнятным, злорадным шепотом: а ну как все эти люди уже давно обречены на смерть? Даже не предательством своего капитана, которого, дай Бог, возможно, и нет – но самим фактом своей пиратской жизни, сразу же выводящим их за рамки законов любой страны…

Из трюма он выходил откровенно растерянный – настолько, что даже не сразу услышал доносившиеся из кубрика голоса: с «Морского льва» в тот день под предлогом уточнения маршрута, а в действительности – ради встречи со своими питомцами прибыл старый боцман Макферсон. Теперь, очевидно, уже получив необходимые разъяснения от капитана, он сидел среди сменившихся полчаса назад, уработавшихся вусмерть и вольно развалившихся в гамаках матросов, и рассказывал какую-то очередную захватывающую историю из своего богатого прошлого. Те слушали бурно, то и дело перебивая с уточнениями или какими-нибудь вопросами, и даже не слишком интересовавшиеся речами боцмана легко находили себе занятие; кто-то, примостившись на собственном рундуке, тачал сапоги, зашивал продранные штаны, рубахи, приноравливался вязать новый замысловатый морской узел; кто-то мирно дремал, устроившись в гамаке и время от времени всхрапывая – впрочем, будить уставшего товарища никто не собирался, тем более что издаваемые им звуки все равно не могли заглушить от природы густой и зычный голос Макферсона. У самых ног его устроился, любопытно посверкивая глазенками, Карлито – при виде мальчишки, заметно подросшего и, казалось, несколько отъевшегося, у Эдварда слегка потеплело на душе. Совсем рядом с боцманом сидел необыкновенно тихо Генри: он не поднимал головы и не вступал в разговор, но создавалось впечатление, что ему тоже очень и очень интересен рассказ Макферсона.

– И только тогда, когда капитан Флинт решил, что его месть осуществлена, он приказал собрать оставшихся в живых солдат, показал им их бывших командиров и заявил, будто позволит присоединиться к своим людям тем, кто решится взять в руки оружие и убить хоть одного из них. Понятное дело, желающих таких сразу же оказалось…

– Мисс Эрнеста! – невольно перебив его, радостно выкрикнул один из матросов, вывесившись из гамака настолько, что едва не свалился на пол. Сразу же несколько его товарищей с веселыми возгласами повскакивали с мест:

– Да, да, мэм, идите к нам!..

– Мисс, мистер Макферсон вернулся, представляете?

– …сеньорита, он нам такую интересную историю пообещал, вы представляете?

– И что же мистер Макферсон вам рассказывал? – куда более мягким, нежели обычно, голосом поинтересовалась Морено и с небрежной кошачьей грацией опустилась на чей-то рундук, скрестив руки на груди. – Я слышала, он упомянул имя славного капитана Джона Флинта…

– Мистер Макферсон сказал, мэм, – глаза Карлито заблестели столь сильным любопытством, что он даже осмелился заговорить прежде других, – что великий капитан никогда не возвращался без добычи, которая не заставляла бы его суда уходить под воду так, что ее поверхность была всего на фут ниже планшира – до того много ее было! У него было целых десять фрегатов и две тысячи человек в подчинении…

– Эй, малец, не преувеличивай! – недовольно перебил его Макферсон, потому что брови Эрнесты уже ползли вверх с откровенно веселым выражением. – Я сказал…

– Мэм, Джек – то есть, капитан Рэдфорд говорил мне, что вы когда-то виделись лично с капитаном Флинтом, – тихо произнес вдруг Генри, не поднимая глаз. Это были его первые слова, адресованные девушке после его памятной выходки с побегом, и сперва Эдварду показалось, что за такую дерзость гордая, верная «мисс штурман» наградит его по меньшей мере хорошей пощечиной. Но шли секунды, и выражение мелькнувшего было в ее чертах гнева сменилось другим – странным, болезненно–спокойным, тем самым, которым Морено обычно отгораживалась от неприятных расспросов:

– Я не знала его, если ты спрашиваешь об этом. Мы случайно пересекались и говорили всего один раз. И когда это случилось, он уже давно не был тем человеком, о котором рассказывают спустя десятилетия после его смерти, – она метнула секундный жесткий взгляд в сторону поперхнувшегося Макферсона. Эдвард, в глубине души ощутив смутный прилив сочувствия с зашедшему слишком далеко в своих наполовину им самим и выдуманных рассказах старику, поспешил вмешаться:

– Вы расскажете нам, сеньорита?

Темные глаза Эрнесты затуманились, словно она смотрела на всех сквозь пелену тумана или буйного тропического дождя; Эдвард запоздало осознал, что, возможно, данная тема для нее значительно неприятнее, чем могло показаться с первого взгляда. Однако, прежде чем он успел исправить свою ошибку, снедаемый любопытством и не слишком боявшийся девушки Карлито уже успел усесться у ее ног на полу, притерся поудобнее щекой к ее колену и тоже спросил:

– Вы сказали, что это был всего один небольшой разговор. Значит, вам не надо будет говорить очень долго и вы не устанете от этого, правда, синьорина?

Выражение лица Морено явственно смягчилось, когда она кивнула, снисходительно потрепав мальчишку по густым черным кудрям:

– Ладно, ладно, вымогатель мелкий! Расскажу, как мы с ним встретились. Было это почти что ровно семь… шесть лет и десять месяцев назад, если точно. Мы с капитаном Алигьери и моим другом Уильямом Катлером, – голос ее стал на мгновение хриплым и полным самой настоящей боли, однако Эрнеста, к удивлению Эдварда, сразу же взяа себя в руки и продолжила как ни в чем не бывало, – мы с ними тогда ходили на одной лишь «Кобре» – было это самое начало нашего предприятия, и всего-то и было нашей команды, что двадцать шесть человек да двенадцать покойников. Насчет фрегатов капитана Флинта не скажу – я тоже про них от отца слышала, так что мистер Макферсон вас не обманывает – вот только когда мы с ним столкнулись, он ходил уже на барке. Огромном таком, трехмачтовом, с полусотней пушек, под названием «Морж». «Кобра» наша, конечно, была пошустрее него, но у нас тогда беда была с часовыми – приходилось ставить тех, кого в последнем абордаже не слишком сильно задело, а из них вперед смотрящие, сами понимаете, не шибко славные были. Я сама тогда третьи сутки не спала нормально и чуть жива была от проклятой лихорадки, да и Биллу здорово досталось, едва правую руку отнять по локоть не пришлось… Так что я тех ребят даже не сужу, но «Моржа» они прохлопали: уйти сразу мы не успели, а там уж и ветер не слишком благоприятный, и вода в трюме не откачанная – людей-то и на парусах не хватало, не то что у помп – ну, и пушечки эти самые распрекрасные. Мы уж думали, что пришел наш смертный час; а тут вдруг к Винченсо заявляется посыльный на шлюпке с белым флагом и передает: мол, прослышал капитан Флинт про нас троих и приглашает к себе выпить по кружке рома, для чего пожаловать просит к нему на борт. Ну, а если мы это самое его приглашение не примем – сами понимаете, что будет, – Эрнеста обвела взглядом собравшихся вокруг матросов и криво усмехнулась: – Думаю, догадываетесь, каково нам троим тогда пришлось…

***

– Нет, нет и еще раз нет! Ты совершенно точно с нами не пойдешь! – бушевал едва стоявший на ногах Билл Катлер, по очереди яростно поворачиваясь всем телом то к упершейся на своем Эрнесте, то к Винченсо, скрещивавшего всякий раз руки на груди с видом отчетливого понимания того факта, что спорить с Морено, когда та уверена в своей правоте – бессмысленное и неблагодарнейшее из дел. Алигьери уже смирился с тем, что, вероятнее всего, с «Моржа» ему не суждено вернуться живым; и по прошествии лет Эрнеста могла понять, что при таком раскладе ее судьба становилась ему чуть менее чем полностью безразлична. Тогда же, в свои едва исполнившиеся шестнадцать, она явственно сознавала только одно:

– Капитан Флинт сказал, что хочет видеть нас троих. Мы не в том положении, чтобы игнорировать его требования.

– Да плевать я хотел на его требования! Ясно же, что ему попросту захотелось этак поиграть с нами перед смертью – не выйдет, не на тех напоролся. Нэнси он не получит, – упорно возражал Билл, в запале даже позабыв о пропитавшейся кровью повязке, которую Морено как раз меняла, про себя ругаясь последними словами: доктор из нее всегда был посредственный, а о том, как зашивать и бинтовать чуть ли не пополам разрубленное косым ударом сабли предплечье, она и вовсе имела крайне смутное представление. Но выбора особого не было: единственный судовой врач, сам еле уцелевший после прямого попадания пушечным ядром в тот отсек, где был оборудован лазарет, остался наедине с девятью тяжело ранеными матросами, остальные же, включая Билла, перебивались посильной помощью окружающих. Словом, оказать «Моржу» сколько-нибудь серьезное сопротивление команда «Кобры» была определенно не в состоянии.

– Эрнеста права, – наконец вмешался Алигьери, не то желая прекратить этот бессмысленный спор, не то вообще устав от ощущения собственной беспомощности. – Наши жизни сейчас зависят исключительно от прихоти капитана Флинта, и лучше нам сделать так, как он сказал.

Билл, исчерпав запас своих аргументов, молча стиснул зубы: идея тащить в это пекло девушку, ставшую ему за полгода практически младшей сестрой, категорически не нравилась старпому «Кобры», однако оставлять ее на борту практически наверняка обреченного судна он в глубине души также не желал. Когда Эрнеста, закончив перевязку, еще раз внимательно взглянула ему в глаза и, поправив свой нехитрый арсенал: два пистолета, сабля и нож, заткнутый на всякий случай за голенище сапога – первой подошла к двери, он скрепя сердце кивнул:

– Только держись все время позади меня.

– За старшего останется мистер Стивенсон, – глядя мимо него на Винченсо, предложила утвердительно Эрнеста. Алигьери подумал, поджал губы и прищурился:

– Хорошо. Я сейчас скажу ему – и можем выдвигаться.

На палубе, стоя под полными ужаса взглядами матросов – те и впрямь смотрели на них троих, словно уже на покойников – пока Винченсо отдавал боцману последние распоряжения, Морено все–таки незаметно взяла Билла за руку и впервые честно спросила, чувствуя, как чужие грубые пальцы крепко сжимают ее ладонь:

– Как думаешь, есть хоть какой-то шанс, что мы выберемся отсюда живыми?

Катлер промолчал, разглядывая кряжистую громаду «Моржа» – его борт возвышался над «Коброй» по меньшей мере на восемь футов, а открытые орудийные порты не оставляли сомнений в том, что за всеми ними скрываются мощные орудия, готовые открыть огонь по цели. Едва ли Билл был тогда настроен сколько-нибудь оптимистичнее своего капитана, однако он все же нашел в себе силы ободряюще стиснуть своей лапищей тонкую ладонь девушки и заверить ее:

– Я не дам им сделать с тобой что-то дурное, Нэнси.

На «Морже» их сразу же встретил квартирмейстер Флинта – Эрнеста не знала тогда его имени, но этот высокий, улыбчивый и в целом приятный, за исключением всего одного недостатка, а именно отсутствующей ниже колена правой ноги, из–за чего ему приходилось опираться на костыль, человек почему-то сразу же остро не понравился ей – быть может, именно этой самой улыбкой.

– Проходите, пожалуйста, сэр, – вежливо обратился он к с трудом сохранявшему внешнее спокойствие Алигьери. – Капитан уже ожидает вас. Оружие, прошу прощения, придется оставить…

– Это еще с какой стати? – сцепив зубы от накатившей при подъеме на борт дурноты, хрипло и угрожающе поинтересовался Катлер; Эрнеста мгновенно предостерегающе положила ладонь ему на здоровое плечо.

– Спокойно, Билл, тише, не зли их, – еле слышно проговорила она и ослепительно улыбнулась вражескому квартирмейстеру: – Разумеется, мы так и поступим, мистер…

– Сильвер, мисс, Долговязый Джон Сильвер, – с такой же любезностью поспешил ответить тот. – Извините, что вам приходится так себя утруждать: сами понимаете, приказ капитана… – Наблюдая за тем, как трое не то гостей, не то заложников медленно расстаются с оружием – Эрнеста, которую обыскивали менее тщательно, нежели мужчин, предусмотрительно оставила нож при себе – Сильвер снова обратился к Винченсо: – Сэр, уверяю вас, это всего лишь меры предосторожности, вам и вашим спутникам ничего не угрожает. Капитан наш, увы, несколько переменился в последние годы – иногда на него находит такое настроение, что он желает поговорить с кем-нибудь – а, разумеется, нам, своим подчиненным, он раскрываться полагает неуместным…

– А с посторонними людьми для него, значит, откровенничать самое то? – буркнул Билл, сдирая с себя тяжелый пояс с пристегнутым к нему пистолетами и вручая его в руки хмурому высокому человеку, собиравшему их оружие – судя по повадке, далеко не последнему человеку в команде Флинта, а по настороженно блеснувшим на секунду при виде него глазам Сильвера – примерно равному ему если не по авторитету, то по должности. Эрнеста знала по рассказам отца, когда-то служившего прославленному капитану, что штурмана у Флинта не было – тот, обладая значительными познаниями в навигации, сам отлично умел рассчитывать курс. Следовательно, стоявший перед ними человек мог быть либо старшим помощником, либо боцманом, либо и тем и другим одновременно: во втором уверяли его широкие плечи и длинные мускулистые руки, быстро, ловко и довольно бесцеремонно ощупывавшие их троих в поисках спрятанного оружия, а также то, как беспрекословно давали ему дорогу и выполняли короткие распоряжения матросы; в первом же – внимательный, цепкий и крайне напряженный взгляд, нисколько не прояснявшийся, когда он смотрел на Сильвера или кого-то еще из команды. Что-то на этом судне было очень и уже довольно долго неладно, сразу же интуитивно заключила Эрнеста, пока одноногий квартирмейстер говорил на ухо Алигьери:

– Только, сэр, я вас должен предупредить… Если капитан захочет с вами выпить – не отказывайтесь, ни в чем с ним не спорьте, со всем соглашайтесь; а там, глядишь, он и сам вас отпустит. Заговаривается, правда, сильно – вечно ему повсюду мерещатся какие-то заговоры – так вы просто не перечьте ему, и все будет в порядке.

– Да поняли мы, поняли уже, – грубо перебил его Билл, здоровой рукой покрепче обнимая Эрнесту за пояс. – Показывай дорогу.

Капитанская каюта, вопреки обыкновениям, находилась не на юте, а в глубине трюма, так что прямого выхода из нее на верхнюю палубу не существовало: требовалось прежде через люк спуститься вниз, миновать длинную скрипучую лестницу, с которой Сильвер, несмотря на свое увечье, управлялся поразительно ловко, и пройти по короткому коридору, не освещенному даже скверным одиноким фонарем. Заканчивался этот самый коридор единственной дверью, на которую трое вновь прибывших сразу же воззрились с откровенной опаской.

– Капитан Флинт ожидает вас, – судя по голосу, снова вежливо улыбнулся Сильвер, прежде чем раствориться в окружающем их мраке. Билл поежился:

– Знаете, я, конечно, не трус, но что-то мне тут совсем не нравится. Нэнси, Ченси, держитесь-ка лучше позади меня.

– Я бы поспорил, кто из нас сейчас лучший защитник, – проворчал Алигьери, наклоняясь и ощупывая голенище своего правого сапога. Эрнеста усмехнулась, вспомнив о собственном припрятанном ноже – мысль о том, что она и ее друзья все же не полностью безоружны, была поразительно приятна.

– Хватит тут стоять, пошли, – на всякий случай шепотом предложила она и, все–таки на цыпочках подойдя к двери, осторожно взялась за скобу.

В каюте капитана Флинта царил почти такой же непроглядный мрак, как и в коридоре, так что разглядеть что-нибудь в первые несколько секунд не представлялось возможным; однако в воздухе витал настолько сильный запах табачного дыма, смешанного с явственно разившим от обитателя каюты перегаром, что Эрнеста непроизвольно зажмурилась, чтобы не так ело глаза. Одновременно с этим у нее за спиной послышался громкий звук хрустнувшего стекла, и Билл сдавленно чертыхнулся, видимо, наступив на валявшуюся на полу бутылку.

– А ну, стоять! Вы кто такие? Убирайтесь!.. – мгновенно хрипло рявкнул из темноты пропитой голос, сопровождаемый звуком воздетого курка. Морено, стоявшая впереди всех, инстинктивно отшатнулась и вскинула руки ладонями вперед:

– Подождите, сэр, не стреляйте! Мы же…

– Капитан, мы из команды шхуны «Кобра». Вы сами пригласили нас прийти сюда, помните? – как можно более ровно и спокойно проговорил Алигьери, поспешив встать между дулом пистолета и своим неуклюжим помощником. – Поверьте, это… это совершенно вам ни к чему.

– «Кобра»? Не знаю никакой кобры. Черная мамба, помнится, кусала меня один раз – чуть концы не отдал, ха! – но я вам этого не рассказывал, значит, вы лжете, – с угрозой заявил Флинт. Да ведь он же практически в стельку пьян и ничего не соображает, в отчаянии догадалась Эрнеста, шаря глазами вокруг себя в попытке хотя бы относительно разглядеть что-либо.

– Да при чем тут какие-то змеи? – с раздражением, пересилившим в нем даже страх смерти, возмутился Билл. – Шхуну нашу так зовут, Ченси сказал же!

– Врешь ты все! – рявкнул капитан, судя по звуку, снова вскидывая пистолет; Эрнеста зажмурилась, однако Катлер не отступал:

– Решили нас всех тут перестрелять – ладно, сэр, валяйте, хоть мы к вам и пришли без оружия! Только можно я хотя бы сперва окно открою, а то в толк не возьму, и правда ли тут ни зги не видать, или у меня просто в глазах от этакой вони темно?

– Билл, замолчи сейчас же!.. – запоздало прикрикнул на него Винченсо, однако, к всеобщему изумлению, капитан вдруг расхохотался, раскатисто и хрипло, почти одобрительно:

– Вот оно что! А ты не из робких, парень, верно? Валяй, открывай… Да не ты, дурень – вон, пусть мальчишка старается, тот, что первым зашел…

– Это не мальчишка, а девчонка, и она наш штурман, Нэнси Морено зовут, – проворчал слегка обескураженный Катлер, прежде чем Эрнеста успела предостерегающе шикнуть на него. Оконная рама поддалась неохотно, скрипя на всю комнату, и когда внутрь ворвался свежий воздух, девушка с трудом устояла на ногах: от восторга на мгновение ей даже стало совершенно безразлично, что скажет или сделает грозный капитан, услышав ее фамилию. Распахнув пошире занавески – сразу же обнажились целые батареи пустых бутылок, стоявших или опрокинутых на пол, ворох разбросанных бумаг, исписанных и смятых, какие-то осколки, грязные тарелки – словом, валявшийся повсюду различный мусор, рассмотреть который у нее даже не было времени – Эрнеста на всякий случай осталась стоять у окна, придерживая так и норовившие захлопнуться створки.

– Морено… – рассеянно проговорил Флинт, морща лоб с пьяным удивлением несовершенству собственной памяти. Теперь, при свете, проникавшем сквозь окно, становилось возможным рассмотреть его лицо: широкое, как и все его кряжистое тело, с грубыми и резкими чертами, густо заросшее местами седой, местами – грязно–коричневой, как разбавленная водой кофейная гуща, жесткой даже на вид щетиной. Глаза у него были не черные, а серо–зеленые, небольшие и глубоко посаженные, глядевшие и сквозь пьяный дурман поразительно цепко, жестко и внимательно. Эрнеста внутренне напряглась: чем-то их собеседник остро и неприятно напоминал ей Джона Рэдфорда – вот только властителя Меланетто ее отец в свое время швырнул в пыль голыми руками и едва не перерезал горло, навсегда уничтожив в ее сердце страх перед этим человеком; а защитить ее от капитана Флинта теперь уже было некому.

– Был у меня в команде когда-то человек по фамилии Морено… Мальчишка совсем, полукровка–испанец. Как же его звали? – супясь, хозяин «Моржа» потянулся за новой бутылкой. – Имя какое-то звонкое – не то Эдди, не то Энтони…

– Антонио, – дрогнувшим голосом внезапно поправила его Эрнеста. – Моего отца звали Антонио Морено, и он действительно служил у вас матросом.

– Отца? Так ты, стало быть, его дочь… И тоже ходишь под пиратским флагом? – оживился Флинт. – А что же вы с ним не в одной команде?

– Отец умер чуть больше года назад, – коротко и просто ответила девушка. – Теперь в море хожу только я.

– Вот оно что… Убили?

– Нет, погиб при взрыве порохового склада вместе с моей матерью.

– Так ты же… Тебе сколько лет-то? – нахмурился Флинт, делая большой глоток прямо из горлышка бутылки: – В память об отце твоем! Он что же, так поздно женился или ты не старшая в семье? Есть братья, сестры?

– В живых – никого, сэр, – тихо проговорила Эрнеста. С момента гибели родителей прошло уже довольно значительное время – по пиратским меркам, где был дорог каждый прожитый день – однако свыкнуться с их потерей полностью она до сих пор не могла, и бесцеремонные вопросы хозяина «Моржа», заставлявшие ее переживать эту боль снова, выдержать было непросто.

Флинт молча плеснул в стакан рому и пододвинул ей:

– Пей. Пей, говорю тебе, легче будет! – пошарив расползающимся взглядом по столу, он разыскал еще две кружки и наполнил их тоже до краев: – И вы пейте. Как говорил мой старик, выпивка, может, и губит печень, но зато лечит сердце… Помню я отца твоего. Скверный из него был пират и хороший человек, уж поверь – я и таких на веку своем повидал. Не то что тот, другой… Джонни, вот как его звали!

– Джон Рэдфорд? – поочередно настороженно рассматривая их обоих, вставил Алигьери. Флинт шумно хлопнул ладонью по столу:

– Точно, он! И еще один, третий – мальчишка–французик, лет на пять помладше, вечно таскался за ними по пятам да вертел хвостом, что твой угорь – поганый такой парень, я тогда все надеялся, что он подохнет на очередном рейде, ан нет! Втроем они от меня ушли, помню.

– Кристофер Рапье, – глухо подсказала Эрнеста. – Он тоже умер.

– Вот как, – без особого сожаления или удивления пожал плечами старый пират, снова потянувшись к бутылке. – Твой отец убил? Он всегда его недолюбливал.

– Нет. Это был капитан Рэдфорд, – глядя в пустоту остановившимся тяжелым взглядом, произнесла Морено почти шепотом. Того, как почти одинаково удивленно нахмурились Билл и Винченсо, она предпочла не заметить – слава Богу, никто из них не стал оспаривать достоверность ее слов. Флинт казался удивленным:

– Джонни?.. И зачем же ему это понадобилось?

– Рапье предал его, а капитан Рэдфорд не из тех, кто прощает предательства, – молясь, чтобы тот удовлетворился этим простым объяснением, сдержанно ответила Эрнеста. Слава Богу, Флинт, невзирая на его буйство, был уже достаточно пьян, чтобы поверить ей на слово; быть может, ему, знавшему в молодости и ее отца, и его бывших друзей, подобный исход вовсе не казался удивительным.

– Не прощает предательства, говоришь? Да уж, это точно тот Джонни, которого я знал! – одобрительно, будто услышав какой-то веселый анекдот, расхохотался хозяин «Моржа». – Всегда был таким, настоящим пиратом! Выпьем же за них обоих – за твоего отца, который променял нашу жизнь на пыльное семейное гнездышко, и за поганца Кристофера, который довертелся наконец до своей пули в башку, или как там Джонни его порешил! Да, славных парней мы с тобой воспитали, Томас, – неожиданно с довольной ухмылкой прибавил он, отсалютовав бутылкой в сторону еще одного стакана, стоявшего на углу стола. Эрнеста машинально повернула голову, хотя была полностью уверена в том, что в каюте никого не было, кроме них четверых – так, в сущности, и оказалось: перехватив растерянный взгляд Винченсо и удивленный – Билла, Морено осознала, что видит перед собой действительно лишь голую стену. Никакой тени, никакого предмета даже, которые могли бы быть приняты за очертания человеческой фигуры, не было на ней; однако капитан Флинт между тем продолжал, как ни в чем не бывало:

– Славные денечки тогда были, а, Томас? Все ж за компанию пить куда как приятнее – вот как бы иначе мы с тобой про ребят наших узнали… Теперь уж таких нет, – в грубом, хриплом голосе его вдруг отчетливо послышалась тоска, какая бывает в волчьем вое больного вожака, покинутого стаей. – Теперь Сильвер там всем верховодит. Знаю, знаю, что он задумал… Думает, легко обдурить старого Флинта. Ему ведь немного надо – кинуть кость да кровушкой человечьей разбавить раз–два в месяц, и довольно. И вас он мне, как эту кость, кинул, – на мгновение глаза его стали почти трезвыми, и он сразу же жадно отхлебнул из наполовину опустевшей бутылки; трое молодых пиратов, так и не притронувшихся к своему рому, застыли перед ним неподвижно, боясь шелохнуться. Наконец Алигьери нарушил тягостное молчание:

– Если вы так хорошо это понимаете, то отпустите нас, сэр. Наша смерть ничем вам не поможет…

– Или хотя бы команду, – торопливо поддержал его Билл. Эрнеста молчала, не сводя глаз с медленно наливавшегося кровью лица капитана – тот внезапно с такой силой грянул бутылкой по столу, что по ее боку пробежала сразу же налившаяся темным янтарем слеза:

– А ну молчать! Уйдете, когда я скажу. Не скажу – значит, никогда не уйдете. Знаю, на что Сильвер рассчитывает – что я спьяну разболтаю, где деньги, а вы ему потом все и выложите, чтобы только вернуться на ваше вшивое корыто! Оттого и не пьете вместе со мной… – опустошенный собственным гневом, он понурил голову и положил локти на стол, словно собирался так и уснуть в этой не слишком удобной позе: – Знаю, знаю… Все меня покинули. Все либо боятся, либо так и ждут, чтобы ослаб. Разорвали бы в клочья, да трясутся за свои поганые шкуры. Но это пройдет… пройдет… Один Билли Бонс еще их сдерживает – только он моей смерти не ждет и не за деньги служит. Вот ведь дурак, а? Да что же вы не пьете?! – почти с отчаянием выкрикнул он, снова оборачиваясь к пустой стене: – Томас! Томас, выпей хоть ты со мной, не молчи! Не молчи, говорят тебе, будь проклят!.. Эйб, Тоби, Стивен, Ларри! – с каждым названым именем крик его рос, становясь все громче и страшнее. – Все вы тоже… Ждете, как ослабну, чтобы наброситься, а зря!.. Слышишь, Томас? И не смотри на меня так! Все, все сделаю, только выпей!.. – захрипел он, с ужасом и отчаянием глядя на пустое пространство перед собой.

Эрнеста, маленькая и незаметная до того почти, вдруг со стуком поднялась, схватила предназначенный призракам стакан и осушила одним махом; Флинт, задыхаясь, вскочил на ноги, пошатнулся и замер, глядя на нее огромными глазами, налитыми кровью. Медленно, очень осторожно он качнулся обратно, держась одновременно и за стол, и за спинку стула – Билл и Винченсо с двух сторон подхватили его и помогли усесться на прежнее место.

– Кто он вообще был такой, этот Томас? – негромко спросил Катлер, и Алигьери сразу же сделал страшные глаза, словно без слов умоляя молчать; но Флинт ответил совершенно спокойно, словно у него поинтересовались, который час:

– Мой первый квартирмейстер. Когда я узнал, что он мечтает занять мое место, вырезал ему кишки, привязал к ним пушечное ядро и вышвырнул его за борт. Мне было двадцать четыре – черт возьми, как же я тогда был силен и уверен в каждом своем шаге! А теперь, тридцать лет спустя, он приходит каждый день, приводит с собой остальных… Видишь вон тот сундук? – Он указал в самый дальний и темный угол каюты. – Восемь месяцев назад он появился там, потом добрался до того шкафа, до середины комнаты, до стола… И я вижу, что с каждым днем он подходит хоть на палец, на дюйм – но все ближе… Иногда выходит отогнать их подальше, иногда они все стоят рядом – так близко, что я почти слышу, как они… – не договорив, Флинт сгорбился и трясущей рукой зашарил по столу. Билл спешно пододвинул ему свой стакан. Наступило долгое, тягостное молчание, нарушенное вновь хриплым голосом старого капитана:

– Ты смелая девочка. Отец бы гордился тобой… Мне как раз нужен толковый штурман – стар я уже сидеть над картами, глаза не те, да и руки дрожат, – с усмешкой прибавил он, рассматривая не свои крючковатые пальцы с утолщенными суставами, а ее бледное молодое личико. – Что скажешь? Пойдешь ко мне на службу, Эрнеста Морено?

– Нэнси, не соглашайся! – мгновенно вмешался Билл, однако девушка и без того не колебалась практически ни секунды.

– Большое спасибо за ваше предложение, сэр, – как можно более мягко произнесла она, усаживаясь перед Флинтом и глядя ему прямо в глаза, – но у меня уже есть капитан и команда, которым я хочу служить.

– Вот оно что, – устало протянул тот, похоже, даже не слишком удивленный таким ответом – вероятно, ждал чего-то подобного. Тяжелый взгляд его остановился на двоих ее спутниках: – Выметайтесь-ка отсюда оба.

– Что? – вздрогнув, переспросил Винченсо. Хозяин «Моржа» покосился на него с неприязнью и рявкнул:

– Проваливайте, сказал! Можете возвращаться к себе на корабль. Ее я пришлю позже.

– Без Нэнси мы никуда не пойдем! – сразу же в тон ему возразил Катлер, но Эрнеста сама уже вскочила со стула, забрала обе широченные ладони друга в свои руки и зашептала как можно убедительнее и спокойнее:

– Билл, ты слышал капитана. Я скоро вернусь. Пожалуйста, подожди меня снаружи.

– Билл, пошли, – настойчиво держа друга за плечо и толкая по направлению к выходу, сквозь зубы велел Винченсо. Катлер подчинился неохотно, но в конечном счете, слава Богу, подчинился. Когда за ними захлопнулась скрипучая дверь, Эрнеста действительно обрадовалась так, как будто по меньшей мере сама очутилась вдали от этого жуткого места.

Однако капитан Флинт, видимо, вовсе не собирался пугать ее; его грубое лицо приобрело выражение, вероятно, наивысшей степени мягкости, когда он схватился своей огромной жесткой рукой за ее запястье, вынуждая сесть как можно ближе к нему:

– Ты славная девочка, я тебе уже сказал. Знаешь, где эти все теперь стоят? Вон там, у стеночки, я их, считай, и не вижу вовсе. Ты их прогнала. За это – дам тебе добрый совет: мне этого никто в свое время не сказал, а тебе, может, и пригодится… Не верь своему капитану – паршивый он человек. Кристофера помнишь? Вот этот той же породы, только не такой смазливый.

– Винченсо – мой друг, сэр, – как можно вежливее, однако твердо возразила Эрнеста. – Он хороший человек и достойный капитан.

– Это пока вы с ним делите одни проблемы, – махнул рукой Флинт с убежденным видом. – Людей несчастья сплачивают, а удачи разделяют – уж поверь мне, я знаю. Тому, второму, силачу–добряку, тоже не доверяй: это все равно бессмысленно, он тебе не помощник в том, где действительно нужно. Если повезет, то забирай его и поскорее уходи из той команды – не ко мне, разумеется, сам понимаю, что не пойдешь, и даже причину знаю… Только так вы с ним спасетесь.

– Сэр… – начала Эрнеста, но старый капитан перебил ее, наклонившись к самому ее лицу и обдавая сильным духом перегара:

– Никому никогда не доверяй! Все предают. Вопрос лишь в том, когда и ради чего. Если хочешь избежать этой судьбы, тогда всегда будь верна лишь себе самой…

– Я запомню ваши слова, сэр, – шепотом пообещала Морено, осознавая, что иначе Флинт попросту не отпустит ее. Удовлетворенный этими словами, хозяин «Моржа» снова приложился к бутылке и слегка повеселел:

– Штурман, говоришь? А вот моя мать была гадалкой. Это она меня научила, как по картам видеть, хорошо или дурно к тебе судьба расположена сегодня, что замыслил какой-либо человек, стоит ли брать то судно или лучше не стоит… И много, много раз я пользовался их советами – хоть бы раз солгали! А теперь – взгляни, даже колоду карт в руках удержать не могу! – он со вновь закипающей злобой поднял свои темные от загара, скрюченные, все в узлах вен кисти. Морено внимательно взглянула на него и вдруг предложила нарочито спокойно и почти с задором:

– А, предположим, если бы у вас были руки, которые нужны?

– Это как? – недоверчиво усмехнувшись, переспросил Флинт. Девушка с готовностью продемонстрировала ему свои тонкие ловкие пальцы:

– Вы мне расскажете, что нужно делать, а я постараюсь выполнить все в точности. Попробуем, сэр?

Тяжелые, засаленные карты неудобно было тасовать, но Эрнеста изо всех сил старалась не выронить из колоды ни одной. Повинуясь коротким и иногда странным указаниям Флинта, она выложила на столе странный причудливый ромб и закрыла его сверху косым крестом. Затем капитан, пошептав что-то над картами, велел бросить их сверху так, чтобы ни одна не выпала за пределы ромба.

– А теперь тяни, – велел он глухим, напряженным голосом, и Эрнеста поняла, что наступил решающий момент. Молясь о том, чтобы карты выпали удачные, она выбрала первую и хотела сразу же открыть, однако Флинт велел:

– Бери три. Клади слева направо, рубашкой вниз, – и лишь когда и это указание было выполнено, кивнул: – А вот теперь открывай.

Первая карта оказалась пиковым тузом; Морено не слишком хорошо разбиралась в гадании, однако по выражению лица старого пирата поняла, что расклад пока что неплох; ободрившись, она открыла вторую – это была шестерка бубен, судя по ее скудным познаниям, еще более благоприятный знак; однако когда третья карта, десятка пик, с тихим шорохом легла на стол, Флинт впился в нее глазами с таким выражением лица, словно все его надежды рухнули в один миг. Эрнеста застыла, боясь шелохнуться – перед человеком, от единственного слова которого зависела теперь ее жизнь и жизни ее товарищей, перед картами, таинственного значения которых не могла узнать.

В какую-то секунду ей показалось, что капитан прямо сейчас откроет дверь и отдаст приказ о ее казни, и приготовилась вынести это мужественно; однако Флинт лишь молча сгреб карты в одну кучу и смахнул обратно в ящик.

– Ничего, девочка. Ничего, – произнес он тихо, почти беззвучно, и Морено вздрогнула в невольном ужасе перед этим безнадежным тоном:

– Неужели совсем ничего нельзя сделать?

– Нет. Карты только говорят, что будет, решается-то все там, наверху, – равнодушно махнул рукой старый пират куда-то в потолок. Глаза его вдруг хоть и тускло, но блеснули каким-то иным, наверняка давно забытым чувством: – Вот что: налей мне рому и уходи. Скажи Сильверу, что я распорядился вас не задерживать. И позови ко мне Билли, – прибавил он, и горькая усмешка на секунду озарила его померкшее лицо. Эрнеста с готовностью наклонилась за бутылкой и опрокинула ее содержимое в стакан – однако рому в ней оставалось, как выяснилось, лишь чуть–чуть, на самом донышке. Девушка сразу же потянулась за второй и наполнила стакан – на сей раз доверху; однако прежде, чем она успела это сделать, ей удалось случайно поймать взгляд Флинта: остановившийся, остекленевший, он был направлен только на эти жалкие несколько капель на дне стакана.

На палубе ее ждали Винченсо и Билл – так и не вернувшиеся без нее на «Кобру», осознала со смутным ощущением тепла Эрнеста, когда подошла к ним, и они обнялись разом все трое, безо всякого стеснения перед окружавшими их матросами «Моржа».

– Капитан Флинт велел нам идти своей дорогой, а вам – не задерживать нас больше, – в упор глядя на Сильвера, проговорила Морено, и одноногий квартирмейстер улыбнулся – столь же вежливо, как и раньше, но обнажив при этом в улыбке щербатые желтоватые клыки:

– Он сказал еще что-нибудь, мисс?

– Нет, ничего, – прежде чем кто-то из ее друзей успел произнести хоть слово, отрезала Эрнеста и обернулась к тому самому высокому хмурому человеку, забиравшему их оружие несколькими часами ранее. Принимая из его рук свои пистолеты и саблю, она негромко спросила:

– Ты Билли, верно? – Тот настороженно кивнул, так крепко стиснув челюсти, что ей показалось, что он давно уже должен был стереть себе зубы в костяную крошку. – Он сказал, что ждет тебя.

Старший помощник Бонс вздрогнул, впервые подняв на нее внимательный и одновременно растерянный взгляд – так, словно она наконец перестала в его глазах быть угрозой его капитану, как все остальные на этом судне. И было еще что-то в этом взгляде, что-то, чего нельзя было описать словами и даже разговором длиной в несколько часов – лишь вот так, одним выражением глаз или же целыми годами, проведенными бок о бок: однако для них в жизни Эрнесты не было места. Напоследок осторожно пожав руку Бонсу, она вместе с Винченсо и Биллом подошла к трапу, спустилась в заранее приготовленную шлюпку, взялась за весла и приложила все усилия, чтобы по дороге до «Кобры» не оборачиваться на темневшую на фоне неожиданно кроваво–алого заката громаду чужого судна.

Ни одному из людей с «Моржа» даже не пришло в голову остановить их тогда.

***

– Он был стариком. Отчаявшимся и жалким. Поэтому команда и перестала верить ему, а он – ей, – настойчиво прибавила Эрнеста, закончив свой рассказ. – Наш капитан – лучше, чем капитан Флинт. Он заботится обо всех нас, а мы должны беспрекословно выполнять его приказы! Иначе закончим так же, как люди Флинта – перерезав друг другу глотки в борьбе за его воображаемые сокровища.

– Так вы полагаете, сокровищ нет? – с таким видом, будто своими глазами увидел на небе одновременно дюжину солнц, спросил Карлито. Морено пожала плечами:

– Если они и есть, то их наверняка уже кто-то прибрал к рукам. И знаете, что? Это даже лучше, чем если бы такие деньги достались кому-то из нас. Нельзя брать сокровища мертвецов, нельзя никогда, – убежденно кивнула она головой. – Когда на деньгах – или чем-то другом – и есть чья-то кровь, то она обязательно должна быть пролита твоей рукой. Не то прежний хозяин вернется с того света за своей законной собственностью, и тогда, – девушка сделала долгую паузу, неприятно и остро резанувшую слух, – тогда уже ни одни деньги и ничто иное тебя не спасут…

Глава XXI. Еще один Рэдфорд

Вечером того же дня Эдвард, составив список пороха, ядер, картечи и пуль, которыми предполагал пополнить корабельные арсеналы на Тольяре, отправился в каюту Эрнесты: как квартирмейстеру, ей надлежало выделять деньги на подобные траты; однако когда он уже взялся за скобу двери, до него изнутри донеслись два голоса – Морено была не одна и, судя по тону, уже порядочно на взводе:

– Черт, да откуда вообще объявился этот Морган? Я же своими глазами видела, что Макферсон прибыл один!..

– Я… я не знаю, синьора, – виноватым шепотом отвечал Карлито и чуть слышно шипел, видимо, от боли. – Он пришел под вечер… Сказал, что нас всех нельзя оставлять на мистера Айзека. Называл его, простите, сначала «ирландским олухом», потом еще всякими словами, и нам тоже говорил…

– Айк-то ему чем не угодил? Так, дай-ка я глаз посмотрю. Сильно болит?

– Не… немного, синьора. Ай!..

– Ну-ка, не дергайся! Лучше сейчас пару минут потерпеть, чем потом ложкой гной из раны выковыривать, уж поверь – малоприятное ощущение… Говорила ведь тебе, надо быть осторожнее! Какого дьявола ты полез ему на глаза?

– Я… я старался не попасться, синьора, но там так получилось… меня мистер Хоу послал сказать, чтобы к нему на камбуз отправили в помощь двух человек, не то он отказывается готовить тех угрей, которых мы поймали… Угрей ведь очень долго чистить… ай!.. А когда я пришел в кубрик… мистер Морган еще был там.

– Об этом я уже как-то сама догадалась, – сквозь зубы проворчала Морено, шурша бинтами. – И он до сих пор здесь торчит?

– Я не знаю, синьора.

Эдвард отошел от двери, с трудом удерживаясь от того, чтобы не сломать что-нибудь вокруг себя. Рулевого Моргана он всегда недолюбливал, а в те моменты, когда вынужден был наблюдать за его методами поддержания дисциплины внутри команды, попросту ненавидел – и тот после приснопамятной позорной порки за драку принялся отвечать ему взаимностью. Однако с того момента и до сего дня они практически не сталкивались – по счастливому ли совпадению или по другой причине, Дойли не знал. В эту минуту им овладело лишь одно желание: разыскать ненавистного Моргана и превратить его злобное лицо в сплошную кровавую массу.

Он сам не помнил, как почти добрался до кубрика, когда чья-то легкая, но крепкая ладонь легла на его плечо со спины – Эдвард отмахнулся от нее, и сразу же оказался прижат спиной к стене: Эрнеста Морено, хотя и тяжело дыша от таких усилий, смогла удержать его на этом месте в первые несколько секунд и, отбиваясь от попыток высвободиться, потребовала низким, твердым шепотом:

– Тихо! Идите за мной. Так и знала, что это вы подслушивали…

– Я убью его прямо сейчас, и все это, наконец, закончится, – яростно возразил Эдвард: оттолкнуть мешающую девушку в полную силу ему мешали остатки дворянского воспитания, плотно засевшие в сознании, а потому вырваться ему было не в пример сложнее, чем ей – удержать его.

– Да, да, вот насчет убить – это с огромным удовольствием, – внезапно совершенно искренне и хищно кивнула та головой, разве что не облизнувшись при этом, как кошка, поймавшая мышь; Дойли на секунду отвлекся от своих мстительных размышлений, с удивлением осознав, что это родство их желаний – ложное или действительное, неважно – удивительно приятно для него.

Видимо, пораженный этим, он даже перестал сопротивляться, потому что Морено наконец выпустила его из своей хотя и смехотворной со стороны, но довольно крепкой на деле хватки, отступила на шаг и проговорила почти ласково, убеждающее:

– Мы непременно отомстим Моргану. Я тоже сыта по горло этой ситуацией – но давайте сделаем так, чтобы это было на пользу Карлито. Он, как–никак, наиболее пострадавшая сторона в этом деле. Идемте, – легонько похлопав его по плечу, прибавила она и внезапно совершенно серьезно и оттого даже не обидно попросила: – И завязывайте вы уже с этими своими армейскими привычками решать все проблемы рукоприкладством! Поверьте, вы тут далеко не единственный, кто мечтает хорошенько отметелить Моргана, но хороший пират должен уметь думать головой, а не этим вашим раздутым чувством того, что вы называете честью и достоинством…

– Честь тут совершенно ни при чем, этот человек просто переходит все возможные границы, – уже сдаваясь, хрипло возмутился Эдвард, но Эрнеста лишь заговорщически усмехнулась:

– Вот и напомним ему об этих границах. А заодно подробно объясним, что для нас значат его желания и каково его место на этом судне. Ну-ка, Карлито, – распахивая дверь в свою каюту и пододвигая Эдварду второй из двух имеющихся стульев, а сама удобно устраиваясь на широкой крышке сундука, распорядилась она, – расскажи мистеру Дойли, с чем ты приходил ко мне первоначально. До того, как я полезла к тебе с этими бинтами, мазями и прочей богомерзкой пакостью, –

Морено непринужденно улыбнулась, хотя взгляд у нее уже был обычный, цепкий и серьезный, как бы предупреждавший Эдварда, что далее следует слушать внимательно. Карлито помялся, однако последние два месяца уже приучили его, что спорить с «мисс штурман» бесполезно, поэтому в конце концов он ответил:

– Я просил… просил вас, синьора, взять меня собой в числе тех людей, которые отправятся с нами на берег.

– Джек хочет, чтобы мы пробыли на Тольяре как можно меньше времени – у него не слишком хорошие отношения со многими представителями местной… власти, – скупо пояснила обстановку для Эдварда девушка. – Поэтому мы пристанем к берегу завтра ночью, быстро закупим необходимое продовольствие и оружие, пополним запасы пресной воды а утром уже должны покинуть порт. Соответственно, на берег сойдут только те, кто будет помогать грузить все это на борт.

– Я отлучусь всего на полчаса, синьора, этого даже никто не заметит!.. – заверил ее Карлито прерывающимся от волнения голосом. В сочетании с действительно здорово подбитым правым глазом, рассеченными бровью и щекой, а также тремя перебинтованными пальцами на левой руке, вид у него был настолько жалкий, что Дойли снова ощутил приступ жгучей злости. Кое-как сдержавшись, он выговорил со спокойным лицом:

– Почему тебе так нужно попасть на берег?

– У меня там семья, – еле слышно ответил мальчишка, будто разом признаваясь во всех смертных грехах. – Мать и две младших сестренки…

– Ты же, помнится, говорил что сирота? – не вполне уверенно усомнился Эдвард – он и вправду скверно помнил обстоятельства приема мальчишки на судно почти одновременно с ним самим. Карлито сжался:

– Это я… так сказал, чтобы в команду взяли. Капитан Рэдфорд и так был очень добр, что разрешил мне…

– На суда при прочих равных обычно стараются брать ребят без семьи, – снова вмешалась Морено. Дойли стиснул зубы:

– И ты хочешь с ними повидаться?

– Не только! – с жаром возразил мальчишка и сразу же снова сник: – Они очень бедно живут. Я поэтому и сбежал из дому год назад – хотел заработать денег и помочь матери. Я откладывал…

– Было бы из чего откладывать, – негромко проворчала Эрнеста, глядя на него с нескрываемым сочувствием. – Будто я не знаю, сколько ты получаешь – сама тебе долю выплачиваю с каждой добычи…

– Ничего, – неожиданно даже для самого себя вмешался Эдвард. – У меня есть кое-какие сбережения. Завтра вместе сойдем на берег и навестим твою семью. Помнишь, где они живут?

– Конечно, синьор! – мальчик едва не подпрыгнул до потолка от радости. Морено, все еще невесело рассматривавшая его, кивнула:

– Ладно, Карлито. Иди к остальным, особенно не трепись про завтрашний день, веди себя тихо. Надеюсь, Морган до самого Тольяра не вылезет больше с «Морского льва»… Да, еще кое–что, – она поджала губы, что-то обдумывая, и велела негромко: – Собери-ка свои пожитки до завтра, только чтобы никто не видел. К вечеру будь готов, возьмем тебя с собой на берег.

Когда за счастливым Карлито, похоже, едва сдерживавшимся, чтобы не засвистеть какую-нибудь веселую итальянскую песенку, захлопнулась дверь, Эрнеста мгновенно спрыгнула с сундука и с крайне серьезным видом уселась за стол.

– Вы ведь первоначально не подслушивать пришли, у вас какое-то дело было? – чуть ли не с головой закопавшись в бумаги и не отрывая от них глаз, спросила она. Эдвард молча протянул ей список.

– Ага, понятно. А вы можете вот здесь написать про тридцать бочонков с порохом, а не двадцать? – ознакомившись с ним, сразу же спросила Морено и в ответ на удивленный взгляд мужчины усмехнулась: – Что? У меня тоже есть кое-какие сбережения. Если отпускать Карлито, то надо делать это с концами.

– Вы собираетесь взять деньги из корабельной казны? Без ведома капитана? – Эдвард внезапно поймал себя на мысли, что гораздо больше изумлен подобным решением Эрнесты, нежели самим фактом кражи. Видимо, год, проведенный на пиратском судне, изменил его в куда большей мере, чем он готов был признать.

Однако Морено отрицательно покачала головой, снова изучая список:

– От капитана я ничего скрывать не собираюсь, но от команды, возможно, придется – по крайней мере, Моргану не стоит знать про деньги. Свои сбережения, кстати, лучше оставьте при себе. У меня найдется где-то сто пятьдесят гиней…

– У меня столько же, – решительно возразил Дойли, – и я в любом случае отдам их мальчику – ему деньги нужнее, чем мне сейчас.

– Могут потребоваться после, – заметила Эрнеста, очень внимательно взглянув на него после этого секундного порыва щедрости, но Эдвард не отступил:

– Такова пиратская жизнь. Сегодня что-то теряем, завтра приобретаем снова – вы сами так говорили. И еще я допишу в список сорок фунтов картечи – она все равно всегда нужна, и на ней получится сэкономить при покупке. Если максимальная цена за фунт…

– Все, ладно! Вы меня пристыдили, можете быть довольны, – вскакивая с места, решительно заявила Эрнеста. – Сейчас схожу к Джеку и стрясу с него разрешение помочь этому несчастному парнишке по–человечески.

К чести Рэдфорда, в положение Карлито он вошел практически сразу, без каких-либо возражений – причем Дойли даже не взялся бы судить, послужило тому причиной поведение самого Моргана или эта странная, не всегда понятная бывшему офицеру пиратская привычка поддерживать всех своих подопечных вне зависимости от их должности, возраста и авторитета – так, что Эдвард даже невольно смутился своих недавних подозрений в отношении капитана. Во всяком случае, Джек решительно отмел все имеющиеся у Эрнесты сомнения, разрешил ей взять оговоренную сумму в двести золотых гиней из судовой казны и, вызвав также сходу согласившегося участвовать в этом предприятии Генри, практически единолично предложил план действий на Тольяре.

– Завтра вечером на берег спускаются три команды одновременно, – после короткого совещания распорядился он. – В каждой будет по десять матросов; первую возглавлю я сам и возьму в помощники Моргана. Всю ночь мы потратим на закупку продовольствия, так что к утру он родную мать в двух шагах от себя не заметит, не то что отсутствие парня; если же выйдет быстрее, я знаю, что делать. Вторая команда останется под началом Эрнесты: вы с мистером Дойли должны будете доставить на судно необходимые боеприпасы. А третья… – он остро и внимательно взглянул на юношу, – на третью возлагается обязанность пополнить наши запасы пресной воды – крайне важная, однако при должном руководстве выполнимая всего за пару часов.

– Но поскольку у меня недостаточно опыта, мы можем потратить на это всю ночь, – спустя всего секунду с улыбкой кивнул Генри. Эрнеста беззвучно рассмеялась, толкнув Рэдфорда локтем в бок; тот тоже заметно повеселел, хотя и старался сохранить серьезный вид:

– Именно. Мистер Макферсон остается за старшего на борту, у тебя не будет помощника, так что работу матросов будешь организовывать сам. Колодцы находятся в порту, координаты я тебе дам, а с остальным, надеюсь, ты как-нибудь справишься… И, если утром выяснится, что кто-то остался на берегу, – со значением подчеркнул он, – полагаю, все понимают – одного–единственного человека мы ждать и искать не будем.

***

Ночь была темная и довольно–таки холодная – всего за час до заката внезапно пошел проливной дождь, принесший собой раскисшую грязь под ногами вместо плотно утоптанного песка и ощутимый запах сырости, разлитый в воздухе. Впрочем, когда Морено, как следует замотавшись в свой камзол, бодро выбралась из причалившей к берегу шлюпки и направилась через весь порт в какое-то странное заведение: не то гостиницу, не то склад, не то лавку с сомнительными товарами – ее сопровождающим разом сделалось не до скверной погоды и желания спать. Владелец загадочного заведения оказался знакомым Эрнесты, по–видимому, не слишком с ней ладившим, поскольку встретил гостей с мушкетом в руках и наотрез отказался убирать его на протяжении всего недолгого разговора; однако девушку оружие не смутило совершенно – зачитав вслух составленный Эдвардом список (Дойли в этот момент проклял самого себя за то, что тот вышел настолько длинным), она озвучила цену почти в полтора раза меньше записанной в графе «итого» самим старшим канониром.

Начался торг, долгий и беспощадный, сопровождавшийся переходом на три или четыре языка, даже близко не знакомых бывшему офицеру, угрозами, взаимными оскорблениями и полнейшим отсутствием извинений за них. Эдвард бледнел, временами холодел, судорожно нащупывая рукоять собственного пистолета за поясом и сознавая, что едва ли успеет на сей раз оттолкнуть девушку прежде, чем ее собеседник решит выстрелить. Однако самой Морено, как ему казалось, процесс торга доставлял особое изощренное удовольствие, а сопровождавшая его грязная брань совершенно не заботила ее: сверкая глазами и какой-то совсем сумасшедшей улыбкой, она раз за разом называла цену, лишь изредка повышая ее на какие-то смехотворные два–три процента. Ее собеседник бесился, орал, но стрелять из своего мушкета, очевидно, уже раздумал; наконец спустя почти два часа он швырнул оружие на стол и рявкнул сердито:

– Ладно, черт с тобой! Семьдесят дублонов за все и проваливай на… – далее должно было последовать уже не раз упомянутое им красочное описание человеческой анатомии и предполагаемого маршрута ее изучения – тему родства девушки с какими-либо животными, особенностей ее происхождения и личной жизни ее отца и матери этот человек старательно избегал, видимо, оказавшись несколько умнее, чем следовало из его речей – однако выслушивать вновь этот словесный поток Эрнеста не стала. Продемонстрировав кошелек с монетами, она холодно отрезала:

– Показывай товар.

Оружие на подпольном складе оказалось удивительно высокого качества, и Дойли был несказанно удивлен, когда обнаружил всего один подмоченный бочонок пороха – да и тот оказался мгновенно заменен на сухой не перестававшим вполголоса ругаться владельцем. Пока Эдвард на всякий случай проверял остальные и искал недостатки в выносимых матросами ядрах и картузах с картечью, Морено бестрепетно отсчитывала нужную сумму.

– Можете уже перестать глядеть на меня с таким ужасом, – почти ласково предложила она, расплатившись с хозяином склада и самолично берясь за увесистую связку шомполов, взятых ею уже безо всякого торга в качестве компенсации за выслушанные оскорбления – Дойли на секунду перестал что-либо понимать, завидев это, а после уж просто выбросил из головы. Надо было организовывать работу матросов – носильщики из них были так себе – и он предпочел сконцентрироваться на этом, а все вопросы оставить на потом.

– Меня все устраивает, сеньорита, – просто ответил он и после секундного молчания прибавил: – Просто я не привык, когда во время разговора на меня или кого-то из окружающих держат на прицеле.

– Ага, я заметила, как трогательно вы ерзали, – со странной усмешкой кивнула Морено. – Знаете, это довольно приятно, что вы до сих пор считаете меня беспомощным и хрупким существом…

– Говорят, образ человека определяется самой первой встречей с ним и его состоянием при этом, – сквозь зубы проворчал Эдвард и сразу же укорил себя: он вовсе не собирался напоминать девушке о страшных событиях, отнявших жизнь у ее друга и едва не лишивших ее рассудка. – Извините, я не…

– Да ничего, – издевательски беззаботным тоном ответила девушка; лицо ее в свете луны казалось отлитым из воска. – Любопытная теория, надо взять на заметку.

В порту их уже ждал капитан Рэдфорд, спокойный, собранный и деловитый; матросы за его спиной укладывали в шлюпки плотными рядами какие-то тюки.

– Вообрази себе, нашел партию сукна за сущие гроши. Сможем перепродать ее в Нассау в четыре, а то и пять раз дороже! – сразу же с искренним восторгом сообщил он. Эрнеста хлопнула его по плечу:

– А где же мистер Морган?

– Мистер Морган не смог справиться с искушением посетить местный дом терпимости, так что раньше утра, полагаю, ждать его бесполезно – помимо девочек, у них восхитительно дешевый ром, – с усмешкой отозвался капитан.

– Джек, ты гений, – с неподдельным восторгом заявила Эрнеста. Глаза ее сияли ярче всех звезд на небосводе.

– Просто знаю кое-какие места и привычки своих людей. Вы не встречали Генри?

– Нет. Пока что будем паковать то, что удалось достать, – засучив рукава с таким видом, будто самолично собралась перетаскать все в шлюпки, решительно сказала Морено. Предложение было встречено с удивительным для ее собеседников единодушием. Короткая карибская ночь подходила к концу, через пару часов уже должно было начинать светать – так что требовалось спешить.

***

– Мистер Фокс! Мистер Фокс, простите, мы уж без вас закончили, – не слишком стараясь изобразить своим голосом раскаяние, скороговоркой винился матрос Хэл Гундерсон, косясь на оставленную под чутким присмотром его товарищей кружку с холодным пенистым пивом. Генри, войдя в трактир, сразу же опустился на одинокий стул за свободным столиком у самой двери – в этот ранний утренний час заведение пустовало, так что кроме одинокого слуги и уставших, мокрых насквозь матросов, полночи таскавших на «Попутный ветер» бочки с пресной водой, других посетителей не было.

– Ничего страшного. Нужно отправляться, капитан наверняка уже ждет нас, – устало проговорил Фокс. Хэл уже откровенно повернул голову в сторону вожделенной кружки и пробормотал наконец-то честно:

– Сейчас, сэр, сию минуту пойдем. Только мы тут, пока вас не было, уже по одному пиву заказали, можно мы допьем и уж тогда пойдем?

– Что? Да, да, конечно, – не сразу понял суть обращенной к нему просьбы юноша. С той самой минуты, как он проводил Карлито до указанного дома – на стук осторожно, крадучись вышла высокая худая женщина с серым от усталости лицом, сперва даже не узнавшая сына – в душе его поселилось тоскливое, щемящее чувство, никак не желавшее отпускать. Мать Карлито плакала и целовала Фокса, как родного – про деньги и то, что прежнее состояние крайней бедности, за которой – уже только полная нищета, закончилось для нее навсегда, она поняла с трудом. Однако для ее простого ума очевидно было, что теперь все ее четверо детей – помимо двух подросших сестренок Карлито, с любопытством и опаской поглядывавших на незнакомого человека, пришедшего с их старшим братом, в подвешенной к потолку колыбели сопел еще один малыш – снова вместе с ней, и благодарила за это она именно Генри. Фокс не мог пожаловаться на дурное отношение к нему команды, да и Джек всегда был к нему почти невыносимо добр и участлив, изо всех сил прощая любые ошибки – но с тех пор, как он полгода назад покинул Нью–Лондон и примкнул к пиратской команде, это ужасное чувство никогда не покидало его полностью.

– …где мне найти капитана Рэдфорда? Сказали, его судно вчера видели в порту, – вырвал его из тяжелых размышлений тонкий, напряженный мальчишеский голос. Обладатель его – худющий, как щепка, чуть ли не в лохмотьях, казавшийся на первый взгляд лет на пять младше Карлито, но говоривший громко и уверенно, стоял прямо у стойки с выпивкой, за которой недовольно копался, видимо, еще не до конца проснувшийся владелец трактира. Матросы с «Попутного ветра» настороженно косились на спрашивающего мальчишку, но молчали, помня приказ капитана не распространяться особенно, из чьей они команды.

– Послушайте, сэр, мне правда нужно!.. – в запале повысил голос мальчишка, и хозяин, окончательно потеряв благодушный сонливый настрой, замахал на него мокрым полотенцем:

– Сказано тебе, пошел вон! Шляется тут всякая шваль, только и норовит стащить чего-нибудь… Том, эй, Том! Вышвырни его вон, чтоб глаза мои не видели… – однако помощь слуги, только-только оторвавшегося от протирания столов, не потребовалась: мальчишки уже и след простыл. Генри, подобравшись, выскочил на улицу следом за ним.

– Эй, постой! Я просто хочу помочь тебе, не убегай, – с трудом догнав, Фокс все–таки поймал его за плечо. Мальчишка нетерпеливо дернулся, глянул голодным волчонком, но вырываться больше не пробовал – просто прямо и уверенно заявил:

– Я никуда с вами не пойду. Я ищу своего отца.

– И не надо, – облегченно выдохнул Генри, поймал суровый взгляд мальчишки и поспешил исправиться: – Никуда ходить не надо, я хотел сказать. Я Генри Фокс, – он протянул руку, вовсе не уверенный, что этот жест будет истолкован верно; однако мальчишка неожиданно крепко, по–мужски потряс его ладонь и хмуро представился:

– Роджер.

– Просто Роджер? А как же твоя фамилия? – нарочито изумился юноша, но мальчика, похоже, не так просто было провести:

– Для вас – да, я просто Роджер.

– Ну, ну, погоди, – торопливо заговорил Генри, в глубине души опасаясь, что его не по годам суровый собеседник попросту снова сорвется с места и исчезнет в толпе. – Я же слышал, как ты только что упоминал имя капитана Рэдфорда. Это его ты ищешь?

– Не ваше дело, – грубо буркнул мальчишка, отворачиваясь. Руки он небрежно, явно подражая взрослым, заложил за спину, но Генри видел, как его плечи едва заметно подрагивали под тонкой тканью.

– И какой именно Рэдфорд тебе требуется? Всеми уважаемый капитан Джон Рэдфорд? Или, – он сделал небольшую паузу, заметив, как в черных глазенках мгновенно заблестел интерес, – или, может быть, капитан Джек Рэдфорд с «Попутного ветра», на котором я служу?

***

– Ну, и где он? – возмущенно косясь на золотившееся уже довольно высоко над линией горизонта солнце, прошипела Эрнеста. Рэдфорд, через ее плечо проверявший последнюю колонку цифр в расходной книге, заметил как можно более невозмутимым тоном:

– Время еще есть.

– Морган сейчас на «Морском льве»? – уже порядочно устав от их неявных перепалок, осведомился Эдвард. Морено сразу же сверкнула глазами:

– Четверть часа назад завалился к нам в кубрик спать. Кстати, Джек, мне тоже интересно, почему ты до сих пор не велел отправить его на «Морской лев», где ему и положено быть? Проблем не оберемся, если он до отплытия выкинет какой-то трюк…

– Захочет выкинуть – пусть выкидывает сейчас, и я сразу же дам ему расчет, – с непроницаемым лицом возразил Рэдфорд. – Эту проблему стоит решить раз и навсегда… Вот они! – внезапно оживившись, указал он в сторону берега, на котором группа матросов как раз устраивалась в трех порожних шлюпках.

– И года не прошло, – все еще недовольно шепнула Эрнеста Эдварду, однако хорошо знавший ее человек заметил бы, что она чуть заметно улыбается; увидел это и Рэдфорд, искоса любовно наблюдавший одновременно за девушкой и за возней на берегу. Когда шлюпки, спущенные на воду, подошли ближе, все трое как-то незаметно сами для себя отправилась на правый борт встречать их. Взору их открылась странная картина: прежде чем самому подняться по трапу, Генри обернулся, наклонился и, взяв за плечи шедшего следом за ним мальчика, пропустил его вперед.

– Доброе утро, Джек, – вежливо поприветствовал он капитана. – Я вернулся и жду дальнейших распоряжений.

– Это я вижу, – с невольной усмешкой кивнул тот, указывая глазами на мальчика. Тот глядел на Рэдфорда, как завороженный, слегка приоткрыв рот и затаив дыхание. – Кто это такой?

– Его зовут Ричард, – сдержанно улыбнулся было Генри и сразу же исправился с нарочито серьезным видом: – То есть, я хотел сказать, теперь уже Роджер. Это твой сын, Джек.

Вероятно, если бы Фокс ни с того ни с сего вынул пистолет и предложил из него застрелить приведенного мальчика, и тогда выражение лица капитана Рэдфорда не было бы столь пораженным. Он вздрогнул, шагнул было вперед и сразу же отступмл на прежнее место, осторожно улыбнувшись:

– Простите, мистер Фокс, мне послышалось, что вы сказали…

– Джек, тебе не послышалось, – мрачно возразила Эрнеста, глядевшая на мальчика с плохо скрытым сочувствием, а на Генри – с откровенными злостью и досадой; Эдвард, не вполне понимая их причину, внимательнее всмотрелся в еще детские черты их гостя и замер, потихоньку начиная догадываться обо всем.

– Вы действительно капитан Рэдфорд? Неуловимый Джек? – почти благоговейно выговорил Роджер не слишком часто употребляя емое и не очень-то любимое самим хозяином «Попутного ветра» прозвище; тот перевел на него мгновенно ставший стальным тяжелый взгляд:

– Говоришь, твое имя теперь Роджер?

– Я сам выбрал его себе, когда узнал, что мой отец пират, – торопливо ответил мальчишка. – Мне показалось, что оно… подходит больше.

– Сколько тебе лет, Роджер? Как давно ты ушел из дому? – чуть заметно дрогнувшим голосом продолжал спрашивать Рэдфорд. Генри удивленно обернулся к нему:

– Что это означает, Джек? Разве ты…

– Старший помощник Фокс, – решительным, напряженно резанувшим воздух голосом вмешалась Эрнеста, – будьте добры, нам нужно поговорить. – В контрасте с как нельзя более почтительным содержанием слов ее пальцы сразу же сомкнулись на запястье юноши стальным кольцом, оставив заметные следы от ногтей на гладкой смуглой коже. Пробившись сквозь толпу любопытных матросов, Морено сразу же оттеснила его на мостик и одарила яростным взглядом:

– Ты вообще соображаешь, что творишь? Я же предупреждала, чтобы ты не смел подставлять капитана своими выходками!

– Мэм, простите, но я вас не понимаю, – безо всякой обиды и с одним лишь искренним недоумением ответил Генри. Эрнеста коротко, зло рассмеялась и сразу же сама оборвала себя:

– Вот как? На кой черт тебе даны глаза, если ты ими ничего не видишь?! – Она болезненно поморщилась, переведя взгляд на старательно вытянувшегося перед капитаном мальчика и прибавила хрипло: – Ты дал ему напрасную надежду, а хуже этого преступления перед ребенком нет ничего.

– Почему напрасную? Разве сын не должен знать своего отца? – возразил юноша, и Морено скривилась с отчетливой мукой на лице, затмившей скрывавшую ее до того злость:

– Глаза раскрой, говорю же. У парня англичанка–мать, а отец – либо голландец, либо француз–южанин. Причем лицом он явно пошел в него…

– Вы ведь не можете знать наверняка, – шепнул Генри настойчиво. Эрнеста обернула к нему сверкнувшие искренним, хоть и невеселым смехом глаза:

– После целой жизни на Карибском побережье, где в каждом жителе по три–четыре разных крови, а сам он знает пять–шесть языков? Даже не представляешь, как я хотела бы сейчас ошибиться на этот счет…

– Моя мама живет на Мартинике, в… в доме господина Сильвареса, – несколько смущаясь сразу же поднявшегося следом за упоминанием известной фамилии держателя крупного борделя гула матросских голосов, продолжал между тем, словно в подтверждение слов девушки, Роджер. – Мама всегда говорила, что вы – мой отец, и поэтому я сбежал из дому и отправился искать вас, как только… Я везде побывал – и в Порт–Ройяле, и в Нассау, и на Тортуге, и в Нью–Лондоне, и здесь, на Тольяре – я искал, спрашивал всех, только чтобы встретиться с вами, мистер Рэдфорд! Мне говорили… говорили, что все это может быть ни к чему… что я могу и не быть вашим сыном… но я не слушал, не слушал их всех, потому что точно знал – вы мой настоящий отец! – захлебываясь от волнения словами – слава Богу, пока что без слез – все сильнее прерывающимся голосом повторял он, с мольбой глядя на капитана: – Вы… Вы ведь мой отец? Мой настоящий отец, сэр?

Каменные, словно судорогой сведенные черты лица Рэдфорда наконец чуть заметно дрогнули; медленно, неуверенно, словно делая это в первый раз в жизни, он кивнул:

– Да. Да, конечно, Роджер, я – твой отец. У меня нет в этом ни малейшего сомнения.

– Господи Боже, – не то с облегчением, не то с восторгом пробормотала Эрнеста так тихо, что даже стоявший совсем рядом Генри едва смог разобрать слова. Роджер же, казалось, не поверил своим ушам: до этого державшийся каким-то невероятным усилием, он совсем затих, застыл на месте, не смея шелохнуться и глядя на Рэдфорда огромными глазами, полными такой безусловной, искренней и восторженной любви, что у того дрогнуло сердце.

– Я твой отец, – уже намного тверже повторил Джек, шагнув ему навстречу и раскрыв объятия: – Иди ко мне, сынок. Добро пожаловать, – уже через мгновение тонкие, крепкие для десятилетнего мальчишки, а для него самого – все равно невыносимо хрупкие ручонки обхватили его шею, и Роджер, прижимаясь к нему и крупно трясясь всем телом, зашептал куда-то в плечо, пряча зареванные наконец-то прорвавшимися слезами глаза:

– Я знал… Я знал, что ты мне поверишь! Я правда твой сын? Ведь правда же… правда, папа?..

– Правда, сын, – решительно ответил Рэдфорд, с удивлением сознавая, что для него вовсе не составляет труда полностью подхватить на руки это доверчиво прильнувшее к нему существо: видимо, мальчик здорово оголодал за время своих поисков. – Вот как мы сделаем: сейчас отдадим якорь и выйдем в открытое море, а ты пока сходишь поесть, умоешься и переоденешься – думаю, у нас найдутся тебе какие-то вещи на смену; и заодно зайдем к мистеру Халуэллу – он у нас судовой врач.

– Врач? – мгновенно насторожился Роджер, однако из его объятий выбираться не стал. – Но… я ничем же не болен, папа?

– Так положено у пиратов, – спокойно заверил его Рэдфорд, решив не тревожить мальчика раньше времени – в конце концов, явственно видневшиеся у того на шейке темные цинготные пятна были не самой опасной болезнью, с которой ему доводилось сталкиваться – не нашлось бы чего посерьезнее. – А затем я познакомлю тебя со всеми членами команды.

– Мистера Фокса я уже знаю, – гордо сообщил Роджер, и Генри смущенно улыбнулся при этом, подойдя к ним чуть ближе. Рэдфорд одобрительно кивнул:

– Это замечательно. Мистер Фокс – старший помощник капитана, моя правая рука. А эта прекрасная леди, – указал он глазами на Эрнесту, – наш штурман, самый умный человек на борту.

– Она указывает, куда идти? – глаза Роджера невольно заблестели, и Морено усмехнулась – даже несколько смущенно – протягивая руку, чтобы погладить его по плечу:

– Нет. Указывает твой отец, а я лишь объясняю, как быстро и безопасно добраться до этого места…

– Еще она квартирмейстер – то есть отвечает за все деньги и запасы продовольствия на корабле. И ух какая строгая дама, между нами говоря – у нее не забалуешь, – проказливо улыбнувшись, громким шепотом прибавил Генри. Эдвард вежливо поднял брови:

– Мистер Фокс, когда чьи-либо приказы, в том числе отдаваемые сеньоритой Морено, вас останавливали?

– Это мистер Дойли, наш старший канонир, по совместительству подштурман, помощник Эрнесты. Тоже очень умный человек, и именно поэтому эти двое всегда будут защищать друг друга, – мгновенно вмешался в готовую вспыхнуть ссору Рэдфорд. – С остальными я тебя познакомлю чуть позже, а пока – пусть мистер Фокс поможет тебе освоиться здесь: вы с ним, наверное, уже успели подружиться.

Мальчик радостно закивал головой и уже приготовился что-то сказать, когда какое-то движение за спинами толпившихся вокруг него людей привлекло его внимание: из трюма, шатаясь и держась руками за канатные растяжки над головой для прочей надежности, выскребся рулевой Морган, сразу же направившийся прямиком к капитану.

– Уведи Роджера в мою каюту, Генри. Немедленно! – не терпящим возражений голосом приказал Джек, и Фокс мгновенно повиновался, видимо, понимая, что при последующем разговоре ему – как и мальчику – лучше не присутствовать.

– Капитан, – едва пробравшись сквозь толпу матросов и дыша так, словно только что в одиночку обошел все судно от грузовых отсеков до марсовых площадок, начал сразу же Морган, – капитан, я немедленно должен сообщить!..

– Мы отплываем, господин рулевой, – сухо возразил Рэдфорд. – Если вы уже в состоянии работать, займите свое место и не задерживайте никого, – махнул он рукой в сторону мирно качавшегося на волнах «Морского льва» – тяжеловесный, с немалой осадкой галеон не стали ставить на якорь близко к берегу, так что от «Попутного ветра» до него можно было добраться только на шлюпке. Морган огляделся по сторонам, явно чувствуя себя неуютно – видно, не столько даже из–за похмелья, сколько из–за такого количества окружающих, матросов, которых он вчера еще с удовольствием отходил бы плетью, но теперь ставших невольными, однако вполне заинтересованными свидетелями происходящего.

– Крайне сожалею, сэр, но я вынужден настоять, – хрипло рявкнул он, косясь то в поблескивающие чуть заметными искорками смеха глаза капитана, то в совершенно серьезные и настороженные – Эрнесты. – Это касается и дел мисс Морено.

– Моя каюта сейчас занята, – нарушил первым напряженное молчание Рэдфорд, почти незаметно обняв девушку за плечи – защитным жестом, так же, как брал на руки Роджера и хлопал по спине Генри, сжимал сильными пальцами ручки штурвала и рукоять сабли. – Быть может, мисс Морено согласится пустить нас к себе.

В небольшой, однако в целом просторной комнате Эрнесты разом стало тесно: Эдварду упорно казалось, что дело вовсе не в них четверых – троих против одного – в конце концов, Джек отлично устроился на стуле, сама хозяйка – на любимой крышке сундука, Морган остался стоять перед ними посреди комнаты, а сам Дойли почему-то предпочел остаться в дверях, словно опасаясь, что кто-то войдет. И не так уж много места занимал каждый из них: тесно было от удушливой злости, давно накопившихся, созревших от молчания вопросов и обид.

– Прошлой ночью из корабельной казны исчезли деньги, двести английских гиней золотом, – мрачно взирая на них троих по очереди, проворчал Морган. – Это помимо расходов на продовольствие и вооружение: я спрашивал у Макферсона, какая сумма там нужна. И одновременно с этим пропал тот юнга–итальянец, Карлито. Позвольте мне отправиться на берег и разыскать его.

– Мистер Морган, у меня к вам два вопроса, – резко перебил его Рэдфорд. – Во–первых, с чего вы взяли, что деньги пропали? У нас могли возникнуть непредвиденные расходы, о которых лично перед вами мы отчитываться не обязаны…

– А второй вопрос задам я, – вмешалась Эрнеста с ничего хорошего не обещающим рулевому взглядом. – Каким образом у вас оказался ключ от судовой казны, который должен быть всего в двух экземплярах: для капитана и для квартирмейстера?

– Ключ у меня есть с тех пор, как обязанности счетовода исполнял Макферсон, – ответил Морган, – а насчет вашего вопроса, сэр – я своими глазами видел закупленные товары и их цену знаю. Примерно столько, сколько надо, и недостает.

– Взгляните сами, – жестом фокусника Рэдфорд развернул на столе заранее переписанный набело список: Эдвард помнил, как они с Эрнестой по завершении погрузки составляли его всего час назад, всячески задирая цены, чтобы покрыть недостачу – не двести гиней, конечно, экономия девушки имела плоды, но все равно приличную. Рулевой свирепо вперился взглядом в ровные строчки, очевидно, понимая, что перепроверять что-то бесполезно.

– Нашли недостачу, мистер Морган? – спустя пару минут сворачивая лист и убирая на край стола, холодно поинтересовался Джек. Тот в ответ буркнул что-то невнятное, не поднимая головы. – Тогда вот что я скажу: мы не станем упускать прекрасный отлив ради какого-то мальчишки – захотел уходить, пусть уходит, невелика потеря. Благо, теперь есть и кем его заменить в случае чего, – лицо капитана на секунду просветлело и вновь стало прежним: – Не смею больше вас задерживать. Возвращайтесь к работе, господин рулевой.

– Это вы, – внезапно глухим, низким голосом проговорил Морган, глядя мимо него – на одну лишь Эрнесту: та вызывающе вздернула подбородок и подняла брови с самым непринужденным видом:

– Я – что? Не понимаю вас, мистер Морган.

– Вы отпустили мальчишку. Еще и небось денег ему насовали в дорогу, – надвигаясь на нее, прорычал рулевой. Рэдфорд заметно напрягся, и Дойли тоже невольно шагнул от двери поближе к ним, однако девушка и не подумала испугаться:

– Если у вас есть какие-то подозрения – валяйте, выкладывайте их на общем собрании: посмотрим, сколько людей посмеется над ними – а перед вами, господин рулевой, я отчитываться не обязана.

– Капитан!.. – требовательно рявкнул Морган, не поворачивая головы, однако Рэдфорд даже не сдвинулся с места:

– Мисс Морено говорит совершенно справедливые вещи, и я с ними согласен. В своих действиях она обязана давать отчет мне – у меня к ней вопросов нет – а вам, как ее подчиненному, не пристало с нее спрашивать. Уходите, мистер Морган. Радуйтесь, что я пропускаю мимо своего внимания тот факт, что по вашей вине от нас бегут матросы, а другие непрестанно жалуются на вас!

– Ты мне еще заплатишь за это! – потрясая тяжелым кулаком всего в футе от лица девушки, прорычал Морган; Эрнеста лишь холодно и выжидательно посмотрела на него, не двинувшись с места, и Эдвард, наплевав на всю свою гордость и уверенность, что «мисс штурман» и сама отлично справится, встал между ними – лицом к разъяренному рулевому:

– А может, это вы и украли деньги?

– Что?!.. – мгновенно наливаясь кровью и багровея, прорычал тот. Дойли стиснул кулаки, но не отступил:

– Раз вы сами признали, что у вас есть ключ от судовой казны – может, вы и взяли деньги? Спрятали где-нибудь на судне, а мальчишку убили для отвода глаз ночью. Как вы думаете, чьей версии поверит команда – моей или вашей?

– Что… Что ты несешь? – хрипло пробормотал Морган, но Эдвард видел, что достиг своей цели: глаза того забегали. Видимо, прошлую ночь рулевой помнил скверно, и при иных условиях подобная версия вполне могла быть близка к истине:

– А что вы несете, господин рулевой? Женщина, которую вы обвиняете – наш квартирмейстер, доверенное лицо команды! Выбрали бы мы ее, будь она заурядной воровкой – или вот такой, как вы, скажем? Почему не вы? Почему не я? – в запале страстно и убежденно говорил он, совсем забыв, что сама Морено находится всего в шаге за его спиной и слышит каждое слово. – Потому что она достойнейший человек на этом судне, и даже последнему невежественному матросу это очевидно! Вы один выступаете против нее и совершаете огромную глупость. Продолжите в том же духе – как бы вам однажды не проснуться с затянутой на шее веревкой, мистер Морган! Убирайтесь отсюда. Убирайтесь и никогда больше не смейте появляться в этой комнате! – повысив голос, потребовал он тем самым голосом, которым прежде отдавал приказы на службе в армии.

– Внушает уважение, мистер Дойли, – серьезно пробормотал Рэдфорд, когда за совершенно растерянным рулевым с тяжелым взвизгом захлопнулась дверь. – Эрнеста, ты как? Уверен, что он не приведет свою угрозу в исполнение, но это было, конечно…

– Не сомневаюсь даже, – не менее пораженным голосом отозвалась Морено; она все так же сидела на сундуке, не шевелясь, однако взгляд ее, устремленный на Эдварда, был тому абсолютно незнаком: так на него иногда смотрели юные девушки в Нью–Лондоне, когда узнавали о его воинских заслугах и наградах, но никогда – сама Эрнеста. Самоуверенная, гордая, смелая и не слишком впечатлительная – она глядела на него так, словно Эдвард только что на ее глазах приказал солнцу исчезнуть и появиться снова по мановению его руки:

– Спасибо, мистер Дойли. Это было… здорово.

***

Был уже вечер, и Эрнеста, ответственная за вахту, сидела на ступеньках полуюта с неизменной тетрадью на коленях – она вообще обладала удивительной способностью устраиваться удобно в самых неподходящих для этого местах – когда капитан Рэдфорд, осторожно ступая по поскрипывающим доскам, опустился рядом с ней.

Некоторое время оба молчали, просто соприкасаясь плечами и глядя прямо перед собой – туда, где на палубе под заботливым присмотром Генри и ободряющие советы старших товарищей Роджер, умытый, переодетый и даже остриженный почти полностью с легкой руки доктора Халуэлла, неумело и старательно вытягивал за шкот свой краешек паруса.

– Я верно тебя поняла, ведь так? – негромко спросила Морено, подводя итог последней колонки цифр и вписывая в него нужные координаты. Джек глухо, невесело рассмеялся, склоняя голову – его длинные, местами распустившиеся косы, перевязанные многочисленными шнурками и бусинами, на секунду полностью закрыли лицо:

– Ты всегда все понимаешь верно. Наверное, скорее мир перевернется и море и небеса поменяются местами, чем ты совершишь хоть одну ошибку…

– Тебя ведь и не было на Мартинике десять лет назад, да? – Эрнеста придвинулась к нему еще ближе и осторожно положила свою тонкую обнаженную руку на его рукав.

– Было, – возразил тот с такой же невеселой усмешкой. – Только не десять, а двенадцать лет назад. Я, знаешь ли, немало всего повидал в жизни – но как-то повсюду у женщин беременность длится девять месяцев, иногда семь или восемь. А вот чтобы два года…

– Тогда почему же?..

– Потому что это ничего не меняет, – убежденно проговорил Рэдфорд, и едва заметная, полная какой-то тайной тоски улыбка тронула уголки его губ и глаз, когда на палубе мальчишка с торжествующим визгом развернул–таки неподатливый парус, и послышался звонкий смех Генри, почти сразу же подхваченный остальными. – Я действительно спал с его матерью когда-то. И если бы она забеременела тогда, я стал бы отцом ее ребенка…

– Но ты не стал, – чуть слышно отозвалась девушка. – Ты считаешь, что обязан был так поступить?

– Да, Эрнеста. Именно обязан, – глаза Джека блеснули одновременно радостно и отчаянно. – Как бы там ни было, но теперь – он только мой сын.

Морено лукаво прищурилась на него, явно желая сказать что-то, но вместо этого предпочла промолчать: давно ей не приходилось видеть старого друга с такой неожиданной, человеческой и крайне уязвимой стороны. Слишком давно, чтобы разрушить это единение ради секундного удовольствия от собственных справедливо–едких слов.

– Может, ты и прав, – похлопав Джека по плечу, наконец признала она, захлопнула тетрадь, вскочила на ноги и легким, быстрым шагом направилась к возившимся с мальчиком матросам: – Так, ребята! Паруса поставили, такелаж пересмотрели? Тогда на сегодня все свободны, можете шагать в кубрик отсыпаться. Мистер Фокс, вы что это там делаете? – мгновенно насторожилась она, обнаружив одну из корабельных карт разложенной прямо на палубе: Генри и Роджер склонились над ней, и юноша, водя пальцем по очертаниям архипелагов и прибрежных территорий, что-то с улыбкой объяснял своему младшему собеседнику.

– Мэм, простите, но почему у вас не указаны стороны света? – вместо ответа поднял на нее свои сияющие, доверчиво распахнутые глаза Фокс, и Эрнеста, тяжело вздохнув и явно с трудом сдержав все те слова, которые рвались у нее с языка, со значением подмигнула исподтишка наблюдавшему за ними Джеку:

– Настоящему моряку это ни к чему. Есть много способов их узнать и наложить на маршрут, а тому, кто этого не умеет, не стоит вовсе браться за карту, – она легко, непринужденно опустилась на палубу с другой стороны от мальчика и лукаво улыбнулась: – Ну что, парень, сможешь рассказать мистеру Фоксу о том, как определить стороны света? Он с тобой, я вижу, уже поделился кое-какими знаниями, так что теперь твоя очередь. Или ты никогда не интересовался тем, как это делается?

– Что же тут такого интересного? – проворчал Роджер, очевидно, раздосадованный таким простым вопросом. – Возьму компас и посмотрю, где север, а там уж и все остальное понятно будет.

– Вот ведь какой молодец! – тихо рассмеялась Эрнеста, потрепав его по волосам. – Ну, а если компаса под рукой не окажется или ты его потеряешь?

Несколько секунд мальчик колебался, явно напряженно размышляя над ответом, затем сдался:

– А вы как делаете?

Морено мягко, снисходительно улыбнулась, приобняв его за плечи, и прижалась щекой к его виску, указывая рукой в загадочно мерцавшее над ними небо:

– Видишь вон те три яркие звезды, которые сходятся в одну линию? От нее отходит стрелка из трех других звезд… Ничего не замечаешь?

– Это… Это что, компас?

– Нет, малыш, это человек. Видишь, какой крошечный? Вон те две звезды – его ноги, еще две повыше – руки, а вот и голова… Смотри, смотри! – затормошила она растерявшегося Роджера. – Когда они так мерцают – значит, он смотрит именно на нас и улыбается. А ты заметил меч на его поясе? Он всегда указывает путь с севера на юг…

– Здорово… – забыв о напускной взрослости, шепнул мальчишка. – А кто он, этот человек? Он раньше был пиратом, как мы?

– Нет, малыш, нет, – покачала головой Морено. – Но он был сыном древнего бога, повелителя морей, и звали его Орион. После своей смерти он отправился на небо, чтобы указывать путь всем морякам своим мечом. Поэтому, где бы ты ни находился: хоть здесь, на Карибах, хоть на Мадагаскаре, хоть в самой Англии, – голос ее чуть заметно дрогнул, – или, положим, в Испании – тебе достаточно поднять глаза вот такой вот ясной ночью, и ты увидишь его на небе…

– Мэм, это все очень интересно, но я все равно не понимаю, как использовать эту информацию применительно к вашей карте, – вмешался Генри, и Эрнеста, скользнув по нему взглядом, внезапно залилась звонким, искренним, почти по–настоящему девическим смехом. Юноша смущенно склонил голову:

– Это был настолько глупый вопрос?

– Когда-то давно наш капитан Джек учился основам навигации у моего отца. Это был первый вопрос, который он ему задал, – отсмеявшись, ответила Эрнеста почти шепотом и наклонившись при этом к самому его уху. Генри и Роджер, переглянувшись, дружно расхохотались.

– На самом деле тут есть одна хитрость, отец научил меня ей, когда мне было пять лет, – с необычайно доброй, хотя и чуть печальной усмешкой поделилась наконец Эрнеста, когда оба они немного поутихли. – В моих картах, чтобы не было путаницы, север всегда находится наверху страницы. Где находится восток? – нарочито строго посмотрела она на Роджера, но мальчишка, нисколько не испугавшись, бойко ткнул пальцем в правый край карты:

– Вот здесь!

– Великолепно! Джек, я определенно возьму твоего сына к себе в ученики – давно мне не попадались такие смышленые ребята, – жизнерадостным голосом заявила Морено как раз приблизившемуся к ним капитану; однако тот лишь бледно усмехнулся мальчику и сразу же с крайне серьезным видом протянул ей подзорную трубу. Эдвард видел, как девушка мгновенно, одним прыжком вскочила на ноги и почти выхватила прибор у него из рук: вся ее веселость сразу же исчезла:

– Где, Джек, где?

– На северо–западе, – указал тот рукой. Морено взглянула в указанном направлении и почти сразу же вздрогнула, произнеся еле слышно:

– Давно?

– Уже почти три часа. Разглядеть флаг до утра не удастся, но само судно явно не мелкое.

– И, может быть, оно даже не одно, – негромко заметила Эрнеста, забирая трубу и вместе с ней отправляясь на корму, откуда открывался лучший обзор. Когда она проходила мимо него, Эдвард осторожно тронул ее за плечо:

– Сеньорита, что случилось?

– Взгляните сами, – поколебавшись, ответила та, протягивая ему трубу. Дойли взял ее, приладил к своим глазам и навел в указанном направлении. В первые секунды ему показалось, что горизонт чист: однако затем он различил смутные тени, в которых опытный взгляд сразу же определил бы очертания кораблей. Эрнеста Морено была права: не один, но по меньшей мере три тяжелых судна, более всего похожих на испанские галеоны, покачивались вдалеке на волнах – не начиная пока что атаку, но, уже несомненно, огромными угрожающими тенями следуя точно за ними.

Глава XXII. В поисках ответов

В доме мистера Рочестера Томас уже бывал раньше – Бенни Хантер, простой и хороший человек, исполнявший обязанности помощника повара помимо прочих мелких поручений, редко имел возможность отлучаться надолго со своей работы, но приятелей всегда охотно привечал, зазывал на кухню и делился кусками побольше и повкуснее. Над Смитом и его странностями он порой посмеивался, но не с целью обидеть, а просто в силу своего жизнерадостного характера – это понимали все, а сам Томас – в первую очередь. И ни за что прежде он не стал бы отвечать этому добродушному, приятному во всех отношениях толстяку обманом за все его мелкие услуги, но теперь и сам не понимал, что же происходит. Смит отлично сознавал, что слаб умом и потому наверняка не понимает многих вещей, очевидных обычным людям; однако неведомое чувство жгло его изнутри, как раскаленным железом. Ничего в своей жизни – в известных ему ее пределах – ему прежде не хотелось так, как увидеть еще раз ту женщину: хоть мельком, но посмотреть на нее еще раз; и еще, как бы глуп и слаб он не был, но Томас все же полагал, что ей может потребоваться помощь – пусть даже от такого беспомощного сумасшедшего, как он.

На кухне у Рочестера ему нравилось: там было тепло, и спокойно, и, как правило, тихо; повар Хаксли, в целом незлобивый, хотя и довольно жадный, имел известное пристрастие к спиртному, а потому после обеда обычно взваливал все обязанности на Бенни, а сам уединялся с бутылкой в своей комнатушке и не выходил оттуда до утра. Хантер же быстро, в два часа готовил еду – отдельно для хозяина дома и для остальной прислуги – а оставшуюся часть дня посвящал вот таким многочасовым посиделкам с друзьями на кухне, где никогда не бывало безлюдно. Смит и прежде частенько бывал здесь, однако впервые чувствовал себя чуждым всей этой сытой, безмятежной обстановке. Расположившись в углу, подальше от распространявшей нестерпимый в послеобеденные часы жар печи, он с непонятной даже ему самому настороженностью наблюдал за остальными – какое-то внутреннее чувство настойчиво повторяло ему, что нужно дождаться момента и постараться что-нибудь узнать о той случайно увиденной женщине. Быть может, даже не от самого Хантера – но тогда надо постараться заговорить ему зубы, отправиться следом за ним под предлогом помощи, чтобы получить возможность осмотреть дом; тот наверняка охранялся, а женщину, ради которой сам мистер Рочестер отправился в порт, должны были стеречь крепче всего, но Томасу, как слабоумному, позволительно было не думать об том в первую очередь. Словно дикий зверь, поджидающий свою добычу в засаде, сидел он, лениво–устало развалившись, будто задремав после тяжелого дня, слушал вполуха остальных и неотрывно смотрел на дверь, гадая, когда придет нужная минута.

И подходящий момент наступил, хотя и отнюдь не сразу: в коридоре раздались тяжелые шаги, и в кухне показалась всклокоченная голова какого-то человека – Смит не знал его имени, но то, несомненно, был один из двух матросов, вместе с Хендриксоном приведшим рыжеволосую пленницу в дом Рочестера.

– Эй, ты, – подозрительно небрежно и тихо позвал он Бенни – тот мгновенно подорвался с места, извинившись перед друзьями, схватил лежавший в корзине под столом сверток и бросился к нему. Матрос махнул рукой, недовольно покосившись на остальных:

– Давай-ка выйдем, Хантер.

Дверь за ними захлопнулась, однако сразу же чуть заметно приоткрылась от сквозняка; и это, казалось бы, случайное событие почему-то полностью завладело вниманием Томаса. Он никогда не был особенно осторожен при выполнении каких-либо действий, и товарищи нередко посмеивались над его неуклюжестью, однако то, что происходило теперь, определенно было странно: медленно, аккуратно, со все тем же сонным видом Смит поднялся, отступил в тень от шкафа с посудой, никем не замеченный, подошел к двери и приник лицом к узкой щели, в которую виден был коридор. Правой рукой при этом он извлек из кармана пеньковую трубку, которую почти никогда не курил, и сделал вид, будто принялся набивать ее; но все его внимание было занято Бенни и тем матросом, переговаривавшимися громким шепотом в коридоре.

– Вот, Уилл, – искательно предлагал Хантер, протягивая собеседнику сверток. – Все так, как ты любишь: и свинина, и сухари, и масло…

– Ну ладно, – ворчал тот недовольно, принимая угощение. – Надо бы и той, что в подвале, еды отнести, слышишь? Только тихо чтоб было.

– Сию же минуту, – покивал Бенни, оглядываясь на дверь – Томас похолодел и шатнулся было назад, но, охваченный каким-то лихорадочным стремлением, вновь приложился к ней глазом. Все существо его оказалось подчинено единственной узкой полоске пространства между дверью и стеной, в которую видно было, как Уилл наклонился к Хантеру и пробурчал со странной смесью сожаления и неприязни:

– Хозяин велел тебе подсыпать ей в питье вот это, – в руке его мелькнул какой-то мешочек и сразу же скрылся в нагрудном кармане Бенни. Тот вздрогнул:

– Это яд?

– Вот еще выдумал! Стал бы он ее столько времени выслеживать, сюда тащить да допрашивать, чтобы отравить, а? – всерьез возмутился тот. – Узнать ему от нее что-то надо. Уж хозяин с ней вчера полдня пробыл, а сегодня битую ночь мы с ней возились – вот ведь чертова баба! Хоть с живой кожу снимай, ни черта не скажет, только на нас и хозяина ругается…

–Я сейчас же все соберу, Уилл, – заверил его Бенни, и матрос кивнул, соглашаясь – Смит едва успел на сей раз отступить от двери и усиленно занялся трубкой, когда Хантер прошел мимо него.

– Эй, Бенни, в карты сыграешь? – помахав ему из–за стола перетасованной колодой, крикнул Эндрю. Хантер вздрогнул и лишь спустя пару секунд обернулся к нему с застывшей на губах улыбкой:

– Спасибо, ребята, мне тут нужно ненадолго отойти. Давайте вы уж первую партию без меня, а?

– Ладно, как хочешь, – пожал тот плечами. – Том, а ты что же?

– Я… – на мгновение у него сорвался голос – почему-то показалось, что все вокруг смотрят на него и знают все о его замыслах – но Смит выдохнул и заставил себя ответить как можно проще: – Я лучше помогу тебе, Бенни, если позволишь.

– Да я и сам прекрасно справлюсь, – махнул рукой помощник повара, спешно заворачивая в полотенце какие-то остатки с обеда – он стоял спиной к Томасу, но тот готов был поклясться, что слышал шорох, с которым порошок из отданного матросом мешочка высыпался в кувшин пива. Смит, холодея от собственной смелости и невесть откуда взявшегося смутного желания вмешаться, поднырнул к нему под локоть – и весьма вовремя: неловким движением заметно нервничавший Хантер едва не столкнул на пол сверток с приготовленной едой, и Томас сразу же схватил его, прижав к животу. Бенни усмехнулся – неловко и слегка виновато, словно пойманный с поличным вор-карманник:

– Ох, спасибо, Том! Хорошо, давай сходим вместе, – заметно было, что он сам здорово нервничает перед встречей с той женщиной в подвале и определенно хочет ее избежать; будь Хантер чуть тверже, он ни за что не взял бы с собой приятеля для поддержки, но Томасу было все равно – главное, теперь он наконец-то получил возможность увидеть ее вблизи.

Он не ошибался, когда предполагал присутствие охраны: у входа в подвал стояли четверо человек – в том числе Уилл – сразу же заступивших им путь.

– А это еще кто? – хмуро воззрившись на Смита, спросил старший из них; Бенни спешно ответил – казалось, ему крайне не хотелось входить к пленнице в одиночку:

– Это Том, он мне помогает.

– Я же сказал, чтоб никого!.. – мгновенно отозвался Уилл, но кто-то из его товарищей заметил примирительно:

– Да ладно вам – я вроде знаю его. Это же тот полоумный из команды мистера Миллера? Пусть проходит, чего он там может натворить-то?

Остальных их пререканий Томас выслушивать не стал: путь в подвал, по шести скользким каменным ступеням вниз, упирающимся в даже на вид тяжелую и крепкую дверь, был свободен – и он последовал за Бенни, тихо, хрипловато ругавшимся и выставлявшим перед собой кувшин с пивом, как щит.

Смит никогда раньше не бывал здесь, но, стоило двери открыться, он тотчас осознал, что нисколько не сожалеет об этом: более неприятного и тягостного места он не видел за все семь с половиной лет известного ему обрывка собственной жизни и был убежден, что не нашел бы и за нее всю. Перед его глазами предстала довольно большая комната – насколько можно было понять при столь скудном освещении – очевидно, проходная, поскольку в углублениях промозглых, кое–где, похоже, заплесневевших каменных стен виднелись несколько дверей, натыканных то тут, то там, словно шляпки гвоздей, хаотично заколоченных в одну доску неумелым мастеровым. На каждой из них висело по замку, однако поверх него – видимо, чтобы не брать всякий раз ключи – находились еще маленькие окошки, забранные толстыми прутьями решетки.

Когда Бенни и Томас вошли внутрь, у одного из окошек как раз стоял какой-то человек – всклокоченный, надорванным сиплым голосом повторявший что-то едва слышно; от него на всю комнату распространялся запах соли, пороха и железа, а еще крови и боли. Смит, поколебавшись, подошел ближе и, дождавшись разрешающего кивка приятеля, просунул между прутьев горлышко собственной фляги для воды, разбавленной лимонным соком – от частых головных болей он всегда спасался, нося с собой как можно этого нехитрого средства.

Неизвестный захрипел, мгновенно присосавшись к фляге. Пил он долго, жадно, как умирающий от жажды – хотя, возможно, так все и было. Смит не жаловался: во внутреннем кармане кителя у него всегда висела запасная фляжка, плоская и потому почти не заметная на первый взгляд. Напившись, человек с наслаждением выдохнул, глядя мимо него сквозь решетку пустыми, пьяными от сытого блаженства глазами.

– Вода… – пробормотал он чуть внятнее прежнего: – Хорошая вода, вкусная вода, слаще рома… И зачем я только польстился на «Бесконечную удачу»…

– «Бесконечная удача»? – растерянно повторил Смит: название показалось ему знакомым, но он не мог понять, где слышал его раньше. Хантер, ежась при виде пленника, позвал с безопасного расстояния в несколько шагов:

– Том, пойдем, нам надо спешить.

– Это корабль такой, – с хриплым смешком пояснил неизвестный. – Хороший у нас капитан был, даром что пират – знал, где добычу взять, где переждать, у кого сбыть; как он помер, так и надо было завязывать со всем этим. А я польстился на обещания того ублюдка Джонса, вот и сижу теперь здесь… Спасибо за воду, – прибавил он вдруг совсем другим голосом, глядя на одного Смита. – Знатно, конечно, рожу отделали, но это все ерунда – кому какое дело до нее, до рожи, когда сердце еще живое…

– Идем, Томас, – настойчивее и опасно выше повторил Хантер. Смит кое-как отвел глаза от лица пленника – почему-то сделать это оказалось неимоверно тяжело – забрал, не глядя, опустевшую флягу и понуро последовал за Бенни дальше. Тяжелая дверь, в отличие от других, закрытая наглухо, без окошка, неохотно заскрипела, когда лязгнул проворачиваемый в замке ключ. Пламя единственной свечи заметалось, будто готовясь сорваться с фитиля.

В крошечной камере, расстояние между стенами которой легко покрывалось бы тремя шагами Томаса, было темно, наверняка страшно грязно – в воздухе стояла отвратительная вонь гниющей соломы – и почему-то промозгло до ужаса, хотя снаружи и стоял жаркий тропический день: Томас невольно поежился от холода, про себя ужаснувшись тому, каково должно было быть человеку, вынужденному постоянно здесь находиться. Услышав тихое, прерывистое дыхание, обернулся – и вздрогнул уже по–настоящему, чувствуя, как где-то в тесной клетке ребер сжалось от жалости и ужаса сердце.

Она сидела в самом дальнем углу, скорчившись под обрывками того, что раньше было одеждой: драные окровавленные лоскуты, сквозь которые просвечивала смуглая кожа, испещренная темными пятнами синяков – и рыжие волосы ее даже в почти полной темноте горели для него ярче огней береговых маяков в ночи. Еще не видя ее лица, на котором глаза виднелись лишь черными провалами, полными боли и угрозы, не услышав ни единого слова, наверняка произнесенного бы сорванным, хриплым шепотом – как у того человека в соседней камере – Смит уже знал, что не сможет остановиться и уйти. За спиной непреклонно, решительно захлопнулась дверь – для него, не для нее. Ловушка. Замок.

– Что вам надо? – глухо, угрожающе спросила она, хватаясь за скользкие стены обеими руками в попытке встать – не вышло, слабые пальцы лишь бесполезно царапнули стену: Томас не хотел знать, что успели уже сделать с этой женщиной и что еще собирались. Он видел, что та не заговорит в любом случае – и в обычно наполненной рассеянным туманом с плавающими в нем обрывками мыслей и воспоминаний голове его судорожно, толчками застучало: времени мало, времени мало!

– Мы принесли тебе поесть, – как можно спокойнее ответил за двоих Бенни, наклоняясь и быстро ставя перед собой кувшин. Женщина перевела на него взгляд: в тусклом свете свечи ее глаза казались черными, в действительности же, скорее всего, были серыми или зелеными. На осунувшемся, с опасно заострившимися скулами и кровавыми подтеками на лбу и щеках лице они смотрели пристально и действительно страшно – Хантер вздрогнул и осторожно попятился назад.

– Идем, Том, – упавшим голосом распорядился он, однако Смит не подчинился: пленница не была закована в кандалы, но он, сам не до конца понимая, что делает, поднял с пола кувшин и подошел к ней, опустив обед прямо у ее ног. Холодная, жесткая рука мгновенно обхватила его запястье, но Смит почему-то даже не испугался толком – хоть и слабоумный, он все же был мужчиной, и не пристало ему бояться измученной пытками женщины.

– Чего ты хочешь? – севшим голосом проговорила пленница, и Томас, осененный внезапной идеей, терзавшей его с той минуты, когда он узнал про подсыпанный в пиво порошок, быстро, прикрывая от Хантера спиной, сунул руку во внутренний карман, нашаривая флягу с водой.

– Тебе надо подкрепить силы. Если не хочешь или боишься есть, то хотя бы пей, не то умрешь, – со всей возможной убедительностью ответил он, глядя ей прямо в глаза и указывая на кувшин с пивом сжатой, словно в тисках, ее пальцами рукой; второй он быстро и незаметно вытащил флягу и просунул под охапку тощей соломы у ее колена.

Женщина ни одним движением не выразила, что заметила этот маневр; только ресницы ее на секунду дрогнули, однако Томасу хватило и этого. Бенни схватил его за плечо и почти силой увлек за собой на лестницу.

– Вот ведь ты смелый, Том! У меня душа в пятки ушла, когда ты к ней подошел, – вполголоса выговаривал он приятелю, торопясь в сторону своей излюбленной безопасной кухни. – Уилл говорит, она совсем сумасшедшая.

На другой и третий день Томас трудился в порту – капитан Миллер давно лелеял надежду заново просмолить и покрасить корпус судна, и теперь, получив такую возможность, ухватился за нее, что называется, обеими руками. Однако на четвертый день, уже ближе к вечеру, Смит сумел–таки улизнуть из порта и направился прямиком в дом Рочестера. На кухне Хантера не оказалось, и он успел уже отчаяться, когда неожиданно столкнулся с ним в коридоре, как раз ведшем от подвала к заднему двору. У Бенни оказалась здорово рассечена нижняя губа, и к себе он прижимал растерзанный едва ли не в клочья сверток с едой – вернее, с тем, что от нее осталось. На расспросы приятеля он отвечал, едва ли не захлебываясь словами – не то от ужаса, не то от возмущения:

– Я туда больше не ходок! Пусть мистер Рочестер делает, что хочет! Это не женщина, а сам дьявол во плоти. Я-то спрашивается, чем ей навредил? Говорит, будто я опоил ее чем-то, чтобы вызнать все ее секреты, – нижняя губа его, наливающаяся кровью, подрагивала с таким негодованием, что, не знай Смит про подмешанный в пиво порошок, и он бы при всем своем слабом рассудке заподозрил неладное:

– Не волнуйся. Хочешь, я отнесу ей еду и попробую переубедить? – Хантер в ответ радостно закивал головой: видно, он был по горло сыт этой историей – как и охранники, почти без расспросов на сей раз пропустившие Томаса к пленнице и лишь с непонятными смешками пожелавшие ему удачи.

Первым, что он увидел, оказавшись внутри, была полнейшая темнота: единственной свечи, в прошлый раз хоть как-то освещавшей крохотную камеру, не было. Женщина лежала ничком, лицом вниз – Томасу на секунду показалось, что она мертва, и он непроизвольно метнулся к ней, схватил за плечи:

– Эй, эй! Ты… ты что?.. – пораженно выговорил он, едва не сорвавшись на вскрик, когда чужие руки мгновенно сомкнулись на его горле – слишком слабо, чтобы задушить, но все же вполне ощутимо. От неожиданности Смит потерял равновесие и чуть не рухнул на нее сверху, чудом успев схватиться за стену: – Это я!.. Это же я, помнишь меня? – нашарив пустую флягу в углу, он поднял ее трясущейся рукой. Женщина замерла, в глазах ее появилась тень узнавания:

– Ты – ты снова?..

– Да, – спешно заверил ее Смит, вынимая из кармана заботливо припасенную флягу с водой – самую большую из его запасов. – Возьми ее, а ту я заберу… Заберу, и так будем их менять и дальше, – прибавил он сразу же, заметив, как расширились глаза пленницы. Сверток с обедом лег между ними на пол.

– Еду можешь есть без опасений, но не пей то, что приносит Бенни, – деловито распорядился Смит, опасаясь забыть самое важное – с ним такое нередко случалось. – Если… если у тебя есть кто-нибудь, кому я мог бы…

– Нет, – тихо отрезала женщина, подбирая флягу с водой и пряча под рваный подол между колен. – Нет никого, я одна. Так и передай тому, кто тебя послал!

Смит не обиделся на нее в тот раз: он прекрасно представлял, что пара фляжек с чистой водой не может заставить пленницу довериться ему. На следующий день ему повезло: не доставили в срок необходимые для ремонта запасные мачты, так что капитан Миллер с утра отправился в город ругаться по этому поводу – и Томас снова, отбыв вахту, отправился в дом Рочестера. Его уже узнавали сразу, а Бенни засыпал целым ворохом рассказов о доказательствах сумасшествия пленницы и всучил новый сверток с едой. Охранники в подвале и вовсе пропустили его безо всяких проблем; и лишь спустившись вниз, Томас услышал негромкий голос той женщины:

– Наши души молчаньем кричат,

Только в этом – не наша вина.

На дне моря нет смерти, нет жизни,

На дне моря под водною толщей лежат –

Мертвый холод отсека, лед вечного сна… – слабо, но уверенно выводя привычную мелодию, пела она, и Смит против воли остановился на минуту, боясь нарушить внезапное волшебство мгновения. От каждого звука внутри него все переворачивалось от непонятного, мучительного чувства – казалось, что вся его нехитрая, наполовину состоявшая из попыток стать полноценным членом команды жизнь разбивалась в мельчайшую стеклянную пыль, наполнявшую сердце и легкие.

Слезы подступили к глазам, и он уже дернулся было назад, желая уйти – но песня вдруг оборвалась, тишина наполнилась напряженным ожиданием: каким-то неведомым образом пленница почувствовала его присутствие. Когда Смит открыл дверь, она уже смотрела прямо на него почти без прежнего враждебного выражения. По виску ее стекала кровавая дорожка, и Томас почувствовал, как в его обычно мирном сердце закипает незнакомое жгучее чувство – иногда он испытывал его в своих снах о море, но вживую – еще ни разу.

– Это… мистер Рочестер сделал с тобой? – охрипшим голосом спросил он, отрывая манжету от своей рубашки и принимаясь обрабатывать разбитый висок. Женщина молчала, мелкими жадными глотками отхлебывая принесенную им воду.

– Не худшее из того, что он делал со мной, – неожиданно тихо произнесла она. Смит вздрогнул, едва не выронив подготовленную ткань. Пленница коротко, жестко усмехнулась

– Боишься, да? Он хочет убить моего мужа… который узнал что-то о твоем хозяине. Все говорят, что я сумасшедшая, но я, я-то все знаю! – она расхохоталась громко, сбезумным торжеством, и сразу же стихла, зашептала чуть слышно: – Твой хозяин – страшный человек. Он и мою дочь убил бы или использовал против него, если бы знал, где она… Я семь лет не видела свою дочку. Не знаю даже, где она сейчас. И что бы Джеймс Рочестер не делал со мной – ее он не получит, так и передай! Передай ему, как я сказала!.. – задыхаясь от усилия, она поднялась на локтях, ухватив Томаса за ворот рубахи – тот дернулся было назад, но заставил себя остаться на месте:

– Мистер Рочестер не знает, что я здесь.

– Разве не он – твой хозяин? – холодно возразила женщина, глядя ему прямо в лицо горячечно сверкающими, пронзительно серыми глазами.

– Он мой хозяин, но…

– Тогда передай ему то, что я сказала, и перестань ходить сюда! Я не стану больше гадать, в который день в воде окажется яд или еще что-то, что развяжет мне язык, – с нестерпимой яростью выплюнула она, отталкивая его и отшатываясь в сторону. – Пусть лучше еду приносит тот пекаришка – больше я его не трону. Или пусть совсем никто не приходит, и все наконец закончится! Умереть от голода гораздо легче, чем на дыбе, – глухо прибавила она, отворачиваясь к стене и прижимаясь к ней виском – слава Богу, здоровым, успел заметить Томас, пережидая этот бессильный приступ отчаяния.

Медленно, очень–очень осторожно он передвинулся поближе к ней, почти касаясь рукой ее плеча, и чуть слышно выговорил:

– Ты не поняла меня. Мистер Рочестер не мог послать меня к тебе, потому что я сумасшедший. Он никогда не доверил бы мне столь важное дело.

– Сумасшедший? – недоверчиво, искоса взглянула на него пленница, и Томас кивнул:

– Да. Я попал в какую-то страшную, ужасную историю – я не знаю, в какую именно. Я вообще ничего не знаю… Видишь эти шрамы? – он провел рукой по своему лицу, как никогда ненавидя себя за его уродливость. – Вот таким меня нашла моя команда в море. Я не помню ничего из того, что было раньше… Иногда я вижу сны… У… у меня в них тоже есть дочка, – непрошенные, скупые и жалкие слезы подступали к самому горлу, душа и мешая говорить, и Томас захлебывался ими, еще больше презирая себя за неспособность говорить ровно. – Она такая маленькая… такая чудесная… В тех снах женат, и у моей жены волосы – рыжие, как солнце… как твои волосы. Когда я их увидел… вот тогда я и решил прийти.

– Послушай, – чуть заметно дрогнувшим голосом перебила его пленница. – Если ты думаешь, твоя жена – это я…

– Нет, я и не думал! – искренне воскликнул с жаром Томас. – Я… даже не посмел бы… Я просто подумал, что тебе нужна помощь… – он замолк и снова опустил голову, стыдясь сказанной глупости. В команде товарищи в таких случаях обычно сразу останавливали его, прямо заявляя: «Дружище, ты несешь чушь!» – теперь же некому было произнести эти грубоватые, но разом все прояснявшие слова.

Из оцепенения его неожиданно вывела прохладная твердая ладонь, опустившаяся на плечо. Пленница смотрела на него молча – без отвращения или даже прежней постоянной настороженности; и голос ее был почти спокоен, когда она спросила:

– Как тебя зовут?

– Томас… Томас Смит. Так меня все называют, – торопливо ответил он, еще не веря своему счастью. – Настоящего имени я не знаю.

– А меня зовут Фрэнсис. Я жена капитана Антонио Морено, и я все еще верю в то, что он жив, – тихо, бесконечно убежденно проговорила женщина. – И меня за это тоже считают сумасшедшей…

На корабль Томас вернулся только ближе к вечеру: он сам не знал, почему его до сих пор никто не хватился, но после рассказа Фрэнсис еще несколько часов блуждал по бурлящему городу, сталкиваясь со случайными прохожими, сбиваясь с дороги и снова выходя на нее в самых неожиданных местах. Голос неведомым образом ставшей ему всего за несколько дней самым близким человеком женщины все еще звучал у него в ушах, когда он кое-как добрел до своего судна, получил короткий выговор от вусмерть пьяного боцмана, оставленного Миллером за старшего, и отправился на палубу разбирать старые канаты: часть из них была еще вполне пригодна для использования, прочие же после осмотра отправлялись на выброс.

– Знаешь, как смешно мы познакомились с Антонио? – шептал в его голове прямо в затуманенный разум голос Фрэнсис – и Том едва понимал, что из этого все–таки слышал от нее, а что додумывал сам. – Он тогда только-только стал капитаном и частенько промышлял по своим менее удачливым собратьям. Но на том судне, которое он решил взять на абордаж, служили мы с братом; я хорошо знала те берега и предложила заманить их на мель. И мне это почти удалось! Антонио все считали величайшим штурманом – он и был им! – но даже он едва сумел отклонить корабль от курса, чтобы не сесть килем на дно. Их пушки были мощнее и дальнобойнее наших, а команда многочисленнее; мы приняли бой и проиграли, однако после боя Антонио сказал, что пощадит нас и оставит судно и часть припасов на одном–единственном условии, – Фрэнсис начинала смеяться, и в ее охрипшем голосе звенели неожиданно молодые нотки. – Он хотел видеть штурмана, который почти обманул его. И моя команда отказалась выдавать меня. А вот я согласилась…

– … эй, парень! Рабочий день закончился, – хлопнул его по плечу Эндрю, протягивая фляжку с водой; Томас вздрогнул, кивнул и кое-как поднялся на ноги – голова все еще гудела, как чугунный колокол, от множества образов, встававших перед глазами ослепительной круговертью.

– Ну, чего встал, как вкопанный? – продолжал допытываться старший товарищ, пихая ему в руки половину пшеничной лепешки – настоящей, мягкой, явно изготовленной в пекарне на берегу, настолько не похожей на привычные сухари, что Томас сперва растерялся, не понимая, что ему с ней делать. – Капитан Миллер сегодня заночует в городе, на борт не вернется. Пошли хоть выспимся как следует, пока есть такая возможность. Где ты был вообще? Я повсюду искал, но ты будто сквозь землю провалился…

Том механически следовал за ним, кажется, даже что-то отвечая, но не имея возможности разобрать собственные слова. В кубрике уже собрались матросы – кто-то ложился спать поближе к стене, там, где было темно, а остальные при свете одинокой свечи, разожженной против устава, поочередно рассказывали какие-то истории; к ним-то и направился Эндрю, вознамерившись сперва утащить за собой и приятеля. Но Смит отказался, сославшись на головную боль, наскоро забрался в свой гамак, накрылся тощей простыней и зажмурился, пытаясь совладать со своими мыслями, становившимися с каждой минутой все назойливее и ярче…

– Я стояла перед ним и была уверена, что смотрю в глаза собственной смерти, – шептала Фрэнсис, прикрывая веки и зябко поводя плечами. – Антонио позже рассказывал мне, что собирался убить столь опасного противника, чуть не погубившего его товарищей. Будь я мужчиной, он бы так и поступил… Но когда он увидел перед собой женщину, то сперва долго не мог поверить, что я говорю правду, а после… – слабая, доверчивая усмешка на мгновение расцветала на ее губах, и сразу же пропадала, словно в ожидании удара. – После он встал передо мной на одно колено и попросил стать его женой.

… Томас так и не смог заснуть. Промаявшись в гамаке добрых полтора часа, он вышел под ослепительные звезды ночного неба – холодные и белые, с необозримых высот своей древности они глядели на него в безмолвном презрении, и Смит застыл на месте, не в силах шелохнуться от непонятной ярости, медленно закипавшей в нем. Несправедливость, случившаяся с той прекрасной женщиной, собственные беспомощность и беспамятство сводили его с ума: Томас готов был отдать руку, ногу, голову, что угодно, лишь бы только понять, вспомнить что-то очень важное – то, что обрывками металось в его воспаленном мозгу уже очень и очень давно, но никак не могло найти выход.

У него уже начинала болеть голова – так было всегда, когда он пытался поглубже погрузиться в несуществующие воспоминания; обычно сон помогал прогнать боль, но на этот раз Смит твердо решил не поддаваться искушению. Медленно, но верно раскаленная пружина развернулась внутри уродливых шрамов на лице, задела висок и принялась распрямляться дальше, потихоньку затрагивая темя, затылок и основание шеи; Томас терпел, стиснув зубы и чутко прислушиваясь к безумному сознанию. Огненной сеткой перед его веками пронеслась разметка карт наподобие тех, которые иногда чертил их штурман, и Смит ухватился за эту мысль, разматывая ее, словно канаты, которые перебирал всего два часа назад. Там картинка была проще, здесь же вместо прямой линии шел какой-то безумный чертеж со множеством проекций, неимоверно сложный и требующий вычислений, равных которым Томас никогда не мог знать; выдумать и осуществить подобное мог лишь безумец… или гений?..

Он очнулся прямо перед дверью в штурманскую рубку: вход сюда, в общем-то не был ему запрещен, но, конечно, не в ночное время и не в отсутствие самого штурмана. Смит колебался всего секунду – вот он стоял в нерешительности, собираясь с силами, и сразу же за этим уже сжимал в руках несколько наспех выхваченных из ящика стола, по счастью, не запертого, листов бумаги, остро наточенный карандаш и, что важнее всего, пухлый атлас с многочисленными картами. Какие-то из них были в нем изначально, какие-то чертил сам их штурман и затем аккуратно подшивал к остальным – Смит не знал этого точно, но каким-то новым, обостренным зрением видел теперь на отдельных листах мелкие ошибки и неточности, выдававшие их происхождение.

В рубке оставаться он не посмел, но на палубе было совершенно пусто – часовых в порту обычно не ставили – и поэтому он просто устроился в укромном уголке на баке, перетащив туда украденное вместе с наспех зажженным фонарем. Тот шипел горячим воском, потрескивал, но свет дарил исправно, так что Смит поставил его слева от себя, уселся прямо на палубу, поджав под себя ноги и расстелив на коленях первый лист бумаги. Взял в руку карандаш, подумал, положил было обратно – до того тряслись руки – снова поднял, выдохнул, стараясь отрешиться от боли и думать об одних лишь картинках в голове – и резко, торопливо провел первую черту. Опомнился, принялся было чертить сетку координат – пальцы не слушались, цифры прыгали, два или три раза он сбивался, зачеркивал и чуть ли не вслух начинал отсчитывать упрямые градусы и минуты. Восток и запад почему-то оказались не напротив друг друга, а на одной четверти окружности – Томас всхлипнул, смял лист и запихал внутрь фонаря, с почти физическим наслаждением наблюдая, как пламя пожирает бумагу. Не может быть, чтобы он, такой идиот, мог хоть на мгновение представить себе… Разве бывают такие чудеса?

Но она говорила… Фрэнсис говорила о своем муже с такой тоской! И где-то там, за синим морским простором, мучается безвестностью ее дочь, лишившаяся отца и матери… Что бы ни случилось у них обеих – он обязан стать нормальным, обязан вспомнить все, чтобы помочь им! Есть, есть какой-то ключ – Томас был убежден в этом – есть нечто, узнав которое, он сможет победить самого мистера Рочестера и всю его огромную компанию. Он ведь знал… уже знал это когда-то, просто забыл…

… Темный, мрачный пороховой склад. Высокая мужская фигура, подносящая фитиль к дорожке пороха, протянутой до самой большой бочки – когда огонь подберется к ней, взорвется весь корабль. Человек дожидается, пока серый взрывчатый порошок займется пламенем, оборачивается к двери, выходит прочь, уже почти покинув трюм – и с криком ужаса бросается вперед: крышка люка захлопывается, и щелкает замок, преграждая ему путь.

– Откройте, ради Бога! Открой, Сэм!.. – бьет он наотмашь кулаками по тяжелым доскам, но крышка не поддается.

– Я знаю, что ты натворил, капитан! Мы не собираемся все помирать тут из–за тебя, – грубо доносится сверху сквозь переборки чей-то голос. Человек запрокидывает голову, кричит еще что-то, громко, неразборчиво и умоляюще – а затем снова разворачивается и бежит внутри обреченного корабля, врывается в какое-то крохотное помещеньице с единственным окошком, лезет в него, обдирая плечи об узкую раму. Из коридора за ним уже слышатся голоса, топот сапог и лязг оружия, грохот выбитой двери – а затем все вдруг тонет в одной чудовищной, сминающей все живое вспышке взрыва…

– Он сказал мне: «Возьми с собой людей и отправляйся на берег, жди меня там». Сам отобрал тех, кто пошел со мной, хотя раньше это всегда решала я, – у Фрэнсис глаза горели безумной, отчаянной надеждой и сверкали непролитыми слезами. – Сказал: «Не ищи меня, я сам тебя найду, когда все утихнет, только верь мне!» Я умоляла: «Позволь мне остаться с тобой!» – но он не разрешил. «Подумай хоть о дочери, расскажи мне, что случилось!» – и тогда Антонио сказал мне, что не собирается ждать, когда Рочестер пришлет за ним убийц. У него был какой-то план, как сделать так, чтобы все считали его мертвым… Я уверена, он узнал что-то об этом Рочестере – что-то такое, что было очень важно… Если бы Антонио сказал мне тогда, что именно – может, я знала бы, где искать его теперь!..

Бумаги перед ним на столе – бумаги, предназначенные его хозяину – написаны сплошь на испанском. Он знает этот язык, хотя и скверно: покинул родную страну и отправился в Вест–Индию почти тридцать лет назад. Но неровные чернильные строчки медленно, но верно складываются в знакомые слова: «Если нужная информация не будет доставлена в срок, то наше соглашение будет признано недействительным… Пираты, оказывающие столь значительную, хотя и непредумышленную поддержку британскому флоту, по моему разумению, должны быть выданы в кратчайшие сроки, список имен прилагаю… Оговоренная нами сумма останется неизменной, только если вы не прибавите к своим обыкновенным донесениям нечто весьма ценное, что заставит нашу великую державу преисполниться к вам особенной благодарности…» Подпись – «Капитан эскадры Его Величества короля Испании Хуан–Мигель де Гарсия»…

Томас отшвырнул от себя исписанный лист, опомнился, поднял его и поднес поближе к свету. Четкие, неимоверно просто и искусно начерченные линии маршрутов красовались на карте, сетка которой едва намечена была легкими штрихами карандаша. Схватив атлас, он раскрыл его, пролистал: очертания материковой части и архипелагов в точности повторяли сотворенные искусными руками специально обученных штурманов, а сами фарватеры – не совпадали ни разу. Каждый из указанных в атласе путей содержал пометки: «опасное течение», «рифы», «пираты», «частые штормы», «зона военных действий». И любой из созданных рукой Томаса маршрутов с пугающей легкостью, словно играючи огибал все эти препятствия, ни на волос не отклоняясь от курса, а кое–где даже и сокращая его.

Смит поднял голову. Чужое имя, чужое лицо давили на него, мешая дышать, но больше он не собирался подчиняться им. Давно забытое ликование, чувство свободы и осознания охватило его. Теперь Томас знал, что и как ему следует делать.

– Я вспомнил, кто я такой, – запрокидывая лицо навстречу сияющим в небесах звездам, прошептал он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. – Я вспомнил!

Глава XXIII. Сменить курс

Долгая, тяжелая ночь, наполненная тревожным ежеминутным ожиданием нападения, сменилась редкостно пасмурным для этого времени года утром, и в какой-то момент испанские галеоны пропали из поля зрения, но ожидаемой радости это не принесло. Сменившись, Эдвард промучился несколько часов в кубрике, забываясь на пару десятков минут лихорадочным сном и сразу же выныривая из него уже сжимающим в ладони рукоятку ножа – огнестрельное оружие полагалось сдавать в крюйт-камеру, и он как старший канонир не должен был подавать остальным дурной пример, нарушая это правило, однако теперь ему хотелось этого как никогда. Наконец, поняв, что отдохнуть таким образом все равно не сможет, Дойли выбрался из гамака и отправился на верхнюю палубу, сменив одного из «вперед смотрящих» – дозорный, совсем сонный и остервенело терший красные глаза, совершенно искренне поблагодарил его и принялся как-то косо сползать вниз с марсовой площадки. Один раз он оступился и сорвался бы с вантов, не подхвати его за пояс наблюдательная Эрнеста, тоже не покинувшая палубу.

– Эй, осторожнее, – придерживая его под локоть, велела она, помогая незадачливому парню спускаться вниз. – Ну-ка, ногу сюда, руку… Роджер! Роджер, иди, помоги-ка, – вездесущий мальчишка, тоже с серьезными большими глазами – видимо, тоже все понял насчет преследователей – был уже тут как тут, и Морено потрепала его по лохматой макушке с торчавшими кое–где мелкими косичками: – Отведи Салли к мистеру Халуэллу, попроси, чтобы дал ему что-то от качки, потом проводи до кубрика и устрой там. Сможешь так сделать?

– Конечно, мэм, есть, мэм! – отчеканил тот чуть ли не по–армейски – Эдвард, не раз слышавший такую исполнительно–залихватскую интонацию у совсем зеленых новобранцев, невольно усмехнулся: на душе сразу же слегка потеплело, впервые с тех пор, как он увидел вражеские суда на горизонте.

С тихим, чуть слышным шорохом Эрнеста ловко взобралась к нему; Дойли сразу же сдвинулся вправо, освобождая ей место, протянул было руку, желая помочь – на ладони ему тяжело шлепнулся кожаной обложкой судовой журнал.

– Вы б еще ниже спустились, на опердек, например – в орудийные порты же тоже горизонт видно, – первым делом выразила свое недовольство девушка, встряхнулась всем телом, огляделась по сторонам и уселась рядом с Эдвардом, скрестив ноги по–турецки: – А, нет, обзор ничего так, извините. Всю ночь этих сволочей высматривала, уже в глазах двоится, – потерев ладонью действительно покрасневшие веки, проворчала она. Дойли быстро взглянул на нее, с трудом подавив смутный приступ злости – не на саму Эрнесту, конечно, но на обстоятельства, складывавшиеся все более угрожающим образом:

– Тогда идите отдыхать, я останусь дежурить один.

– А вот жалеть меня не надо, я этого не люблю, – возразила Эрнеста, на секунду прикрывая глаза и откидываясь спиной на гладкое дерево мачты. Эдвард, заметив ее нетерпеливо протянутую ладонь, вложил в нее подзорную трубу и сообщил:

– На горизонте пока чисто. Думаете, мы от них оторвались?

– Вряд ли, – честно призналась Морено, изучая ровную синюю линию сливавшихся моря и неба, опоясывавшую кольцом обозримое пространство вокруг корабля. – Джек отправился на «Морской лев» – нужно быть готовыми ко всему… Эти черти нас видели и едва ли отступятся легко. Их больше, они лучше вооружены и идут не намного медленнее нас – видимо, налегке, значит, не торговцы, а охотники. Охотники за такими, как мы…

– Вы боитесь? – неожиданно спросил вдруг Эдвард, изучая ее ровный, четкий профиль: весь вид Эрнесты, несмотря на усталость, излучал поразительное спокойствие и уверенность в собственных силах. Морено помолчала, поджав губы – ресницы ее чуть заметно дрогнули:

– Я пиратка, мистер Дойли. С моей жизнью бояться смерти просто смешно… Тогда уж надо было оставаться на берегу и выходить замуж, – беззвучно рассмеялась она, подставляя лицо под порыв свежего морского ветра. Эдвард почувствовал, как что-то сжалось у него в груди:

– Почему вы этого не сделали? Зачем выбрали такую жизнь?

– Потому что иначе презирала бы себя до конца своих дней, – очень тихо и очень серьезно отрезала Морено тоном, отсекающим все дальнейшие вопросы. В темных глазах ее вдруг мелькнуло нечто, похожее на тоску: – Я не боюсь умирать, мистер Дойли. Но мне хотелось бы, чтобы из нашей команды спаслось как можно больше народу. Они славные ребята, уж поверьте, хоть вас и учили совсем другому… – Она горько усмехнулась и снова взялась за трубу, свободной рукой делая в журнале какие-то пометки. Эдвард промолчал – прежнее жгучее чувство клубком засело в груди – затем признался негромко:

– А я боюсь, Эрнеста. Боюсь смерти, а в особенности – смерти бессмысленной. Не хочу, чтобы ценой моей жизни спасался человек, которому до меня и дела нет.

– Никому не говорите этого, – мгновенно обернулась к нему девушка: глаза ее предостерегающе вспыхнули темными искрами. – Никому, даже мне.

– Почему? – искренне удивился Дойли. – Разве оттого, что ты не признаешь своих страхов, они могут исчезнуть сами по себе?

– Оттого, что вы о них скажете, они тоже никуда не денутся, – Морено с силой захлопнула журнал и прижала его к груди. – На самом деле нет никаких страхов, мистер Дойли – только ваши чувства, которые вы определяете этим словом. Называйте их по–другому: «сомнение», «опасение», «тревога», «подозрение», «волнение» – как угодно, только не так. Потому что как только вы признаете свой страх – он получит над вами власть, избавиться от которой будет очень непросто.

Эдвард не мог с уверенностью сказать, сколько прошло времени – наверняка не больше минуты, но ему показалось, что та длилась несколько часов – когда он, наконец, решился протянуть руку и тронуть девушку за локоть.

– Я не дам вам умереть, – неожиданно тихо, хрипло, но как никогда убежденно пообещал он. – Ни вам, ни команде. Я же офицер – не положено мне оставлять своих солдат на верную смерть…

Он был совершенно искренен, произнося эти слова, и уверен в том, что ближайшее будущее в любом случае заставит его претворить их в жизнь. Однако прошел день, и второй, и третий, а вражеские суда так и не появлялись на горизонте: похоже, опасность миновала. На четвертые сутки, когда практически все – даже капитан Рэдфорд, даже Эрнеста – лишь изредка, без особой опаски изучали спокойную морскую гладь за бортом, на горизонте все–таки замаячил силуэт чужого судна. При виде него бывалые пираты сразу же повеселели.

– Судно торговое, да еще и не слишком крупное. Легкая добыча, за пару часов управимся, – сообщила не сразу понявшему все Эдварду Морено. Тот поспешил отвернуться – хотя почти год в команде «Попутного ветра» отучил его испытывать муки совести от самого акта грабежа, ему все еще тяжело было глядеть на впервые за эти четыре дня озарившую лицо девушки улыбку, полную искреннейшей радости хищника, предвкушающего отличную охоту и богатую добычу. Даже Рэдфорд, в последнее время крайне мрачный, приободрился при виде нее.

– Идем на сближение, – решительно скомандовал он и отправил человека на «Морской лев» – передать, чтобы канониры готовились открыть огонь. Веселое оживление охватило всех – долгое ожидание опасности оказалось пусть на секунду, но отринуто.

Однако когда уже до заветного судна оставалось меньше мили, капитан неожиданно остановился с подзорной трубой в руках, направив ее объектив куда-то совершенно в другую сторону. Эдвард, заметив это, сразу напрягся: внутреннее чутье подсказывало ему, что ничего хорошего ожидать не приходится – но для его невооруженного взгляда горизонт оставался чист.

– Что такое, Джек? – крикнула с квартердека Эрнеста – возглавить абордажную команду, как предписывали обязанности квартирмейстера, ей не позволял штурманский долг, но лично раздать людям оружие и воодушевить их она всегда считала необходимым. Рэдфорд обернулся к ней. Белое, как мел, лицо его с нервно бегающими глазами даже сперва показалось Эдварду незнакомым: их капитан мог не нравиться лично ему, мог недолюбливать его сам, мог порой совершать опрометчивые поступки, вроде назначения старпомом неопытного Фокса – но трусом он никогда не был.

– Уходим отсюда. Разворачивай! – почти крикнул Рэдфорд таким голосом, что рулевой Айк молча схватился за штурвал. Матросы переглядывались в угрожающей тишине – затем тихий, но отчетливый ропот пронесся по палубе. Чувствуя, как холодное ощущение справедливости собственных подозрений, даже близко не схожее с ликованием, скользкой пружиной распрямляется внутри, Дойли бросился на квартердек, к готовым – он отлично знал этот ропот – взбунтоваться абордажникам:

– Все слышали, что сказал капитан? Живо за работу!

– Поставить нижний марсель и все лисели! Кладите оружие обратно, быстро, быстро! – ободренная его поддержкой, накинулась на них и Морено, хотя по лицу ее и казалось, что она вот–вот разрыдается. Кое-как распределив работу между людьми, Эрнеста сразу же бегом, через всю палубу бросилась к правому борту, тому самому, с которого Рэдфорд разглядел вдалеке нечто, поставившее крест на планах команды. Дойли, поколебавшись несколько секунд, последовал за ней. Его зрения не хватало на то, чтобы определенно сказать хоть что-нибудь; однако в какой-то момент он все же смог разобрать на горизонте какую-то чуть заметную черную точку.

Эрнеста явно сумела разглядеть в этом крошечном предмете больше него: то ли в силу многолетнего опыта, то ли просто глаза ее оказались острее, но когда Дойли случайно повернулся к ней, увидел на ее красивом лице выражение самой настоящей ярости. Без единого слова она развернулась, пересекла палубу и оглушительно хлопнула за собой дверью капитанской каюты. Эдвард бросился следом.

В каюте уже творилось нечто по меньшей мере необычайное: первым делом он натолкнулся на Генри Фокса – тот стоял, обхватив себя руками за плечи, с совершенно белым, потерянным лицом и опущенными в пол глазами, избегая чьего-либо взгляда; Рэдфорд, также на ногах, яростно разбирал, то и дело швыряя на пол ненужное, бумаги на столе – видимо, ища судовой журнал; а прямо перед ним, судя по ее виду, готовая вцепиться ему в лицо, была сама Эрнеста, неистово подтверждавшая каждое свое слово соответствующими жестами:

– Не смей отворачиваться, смотри на меня! Я знаю, кто эти люди. У них тот же флаг, что был на тех судах. Нас целенаправленно выслеживают, и хуже того – среди нас кто-то сообщал им наш маршрут, и я не уверена, что это не ты, Джек! Отвечай, что происходит?!.. – срывающимся голосом требовала она, перегибаясь через стол и силясь заглянуть старому другу в глаза. Эдвард решительно ухватил Фокса за шиворот и потребовал:

– Выйди вон!

– Я никуда не пойду! – неожиданно в тон заявил юноша, смело сверкнув на него глазами. Рэдфорд мгновенно откликнулся:

– Пусть остается! В любом случае, ему я доверяю больше, нежели вам.

– А кто доверится вам, когда сеньорита Эрнеста расскажет команде то, что сказала вам? – отрезал Дойли, силясь сохранять спокойствие. Обернувшись к девушке, он как можно тише и тверже переспросил: – Что значит, кто-то сообщал неприятелю наш маршрут?

– Я решила скорректировать курс. Обычная практика в таких случаях… – сбивчиво, однако слегка придя в себя, принялась объяснять девушка, глядя то на него, то на капитана. – Раз они не сбились со следа без возможности отслеживать наш корабль напрямую, значит, кто-то передал им наш маршрут или промежуточные координаты – профессиональному штурману бы и их хватило.

– И я даже знаю, кто сделал это, – мрачно прибавил Дойли, переводя на Генри не сулящий ничего доброго взгляд. Джек, перехватив его, мгновенно вмешался:

– А может, это вы передали им координаты?

– Что ты сказал? – сразу же угрожающе переспросила Морено. Капитан развел руками:

– Вы же так мечтаете вернуться во флот! Едва ли вы отказались бы от этого в обмен на наши жизни. Как у подштурмана, у вас была такая возможность – ведь была, верно? – а дальше уж дело за малым: перенести координаты на бумагу, положить в пустую бутылку и…

– Вы так подробно описываете, как будто сами не раз проделывали это! – огрызнулся Эдвард. Эрнеста встала между ними:

– Да что же они могли ему предложить, какое место и в каком флоте, Джек, если флаги на кораблях – испанские?!.. А вот меня куда больше интересует, что им вообще могло понадобиться от нас настолько, чтобы тащиться за нами от самого Тольяра! Ты нам что-то недоговариваешь, Джек, и недоговариваешь уже очень давно. Да, ты мог врать мне, и меня это даже не слишком заботило, но сейчас ты обманываешь команду и ставишь под удар нас всех! Я не знаю, что нам делать. Не знаю, что говорить людям и чем вообще кончится вся эта история. И либо ты сейчас же говоришь мне, кто те испанцы, зачем они нас преследуют и какого дьявола им надо, либо…

– Либо – что? – глухо спросил Рэдфорд, опустив голову с тем сосредоточенным видом, который принимал только в самые тревожные минуты. Эрнеста жестко ответила:

– Либо я, как квартирмейстер команды, обязана буду созвать всех на общее собрание и изложить на нем то, что мне известно, а дальше решать будем уже вместе. Скорее всего, ты потеряешь свой пост, а людям придется думать, кого они любят больше – меня или мистера Фокса. Угадай, кого они выберут перед лицом смертельной опасности!

– Тогда чего же ты ждешь? Вперед! – махнул рукой в сторону двери Рэдфорд. Эрнеста глубоко вздохнула:

– Я не хочу этого, Джек, и лишь поэтому я еще согласна молчать, сохраняя тебе твое место! Но я должна знать, что происходит и как нам поступить.

– А лично я не уверен, что согласен даже на это! – вмешался яростно Эдвард. Морено стиснула зубы:

– Мы двое будем молчать – да, двое, мистер Дойли! – насколько это возможно, но только при условии, что ты скажешь нам всю правду, – голос ее чуть смягчился, однако блеск глаз, оставшийся столь же жестким, неопровержимо свидетельствовал, что девушка не шутит: – Говори, Джек. Говори, среди нас предателей нет.

– Человек, который нас преследует – это командор целой эскадры, капитан крупнейшего из известных мне галеона «Бесстрашный», Хуан Гарсия, – тихим, но уже обретшим прежнюю решительность голосом выговорил Рэдфорд спустя почти полминуты тягостного молчания. – Знаешь, кто это, или необходимо пояснять?

– Тот самый, который на собственные средства собрал эскадру галеонов–охотников и истреблял пиратские суда? – подняла брови Морено. Джек кивнул:

– Не только. Он много чем занимался и, по–моему, не гнушался ничем ради блага своей страны – во всяком случае, того, что считал этим благом. В том числе регулярно передавал Джеймсу Рочестер деньги в обмен на информацию…

– Это вы узнали, когда служили в «Рочестер и К…»? – осененный внезапной догадкой, спросил Эдвард, Капитан чуть заметно, без тени веселья усмехнулся:

– Да, именно. Когда мне представился случай заглянуть в их переписку, я сразу понял все. У меня, конечно, и раньше были сомнения насчет Рочестера, но… Тех пиратов, которые что-то узнавали, он сразу выдавал Гарсии – тот настолько нас всех ненавидит, что только рад подобной возможности… Полагаю, твой отец тоже погиб не случайно, – обернулся он к Эрнесте – та мгновенно побледнела и поднесла ладонь к губам. – Он ведь, как и я, служил Рочестеру долгое время…

– И ты говоришь мне это только сейчас?!.. – обретя способность говорить, выдохнула Морено таким голосом, что Эдвард невольно шагнул к ней и обхватил за плечи – казалось, девушка вот–вот потеряет сознание. Генри метнулся в угол и налил ей воды, но Эрнеста с силой оттолкнула протянутый стакан:

– Я… Я столько лет думала, что просто… просто несчастный случай… у меня и в мыслях не было!..

– Это лишь мои предположения, возможно, я и ошибаюсь, – покачал головой Рэдфорд. – Капитан Антонио был куда более значимой фигурой, от него едва ли получилось бы избавиться столь легко, а вот я… И поэтому я решил перестраховаться.

– Как именно? – резко спросил Дойли.

– Я забрал с собой часть писем, которые доказывали вину мистера Рочестера в измене перед Англией, и закопал их на одном островке, – объяснил спокойно капитан. – Местонахождение бумаг известно – из ныне живущих – только мне. Зачем они потребовались капитану Гарсии, я не знаю: их сотрудничество с Рочестером вроде как давно закончилось, однако, по всей видимости, нет… Ему нужны эти письма и я сам, но даже если вы меня выдадите, едва ли он оставит вас в живых. Капитан Гарсия ненавидит всех пиратов, а в особенности англичан.

– И теперь этот фанатик у нас на хвосте, – совладав с собой, шепотом закончила за него Эрнеста. Эдвард помолчал и сказал затем твердо:

– Нужно придумать, как сбить их со следа. У капитана Гарсии явно больше судов, чем у нас, сколько именно?

– Я насчитал восемь. Быть может, и больше, если они идут не одним клином, – сообщил глухо Рэдфорд – видно было, что он уже размышлял об этом. Эрнеста, взглянув поочередно на всех троих: на капитана – с сочувствием, на Эдварда – почти умоляюще, а на Генри – требовательно и испытующе, решительно заявила:

– Все это должно остаться между нами. Я немедленно разработаю новый курс, такой, чтобы точно сбить их со следа, и отдам на руки только Джеку, – она быстро посмотрела на него. – Тебе придется самому вставать за штурвал или давать рулевому указания только на ближайшие пару часов – нельзя доверять никому. Мистер Дойли, вы…

– Я проверю запасы оружия и прослежу, чтобы люди постоянно были начеку, – кивнул Эдвард с готовностью: в армии ему не раз приходилось находиться в похожей ситуации, и он почти не волновался теперь, когда исчезло неприятное чувство неизвестности. Генри внимательно посмотрел на него и спросил с осторожностью:

– А что делать мне? Я тоже очень хотел бы вам помочь…

– Ты присмотрись к членам команды. Завтра отправишься с проверкой на «Морской лев» – там тоже не спускай с них глаз, – тоже уже овладев собой и обретя прежнюю деятельность, распорядился Рэдфорд. – Нам всем вчетвером нужно быть внимательнее. Чем быстрее найдем вражеского шпиона, тем лучше.

– Я все равно убежден, что этот человек – либо Генри, либо сам наш капитан, – тихо признался Эдвард, когда они с девушкой, уже покинув капитанскую каюту, спускались в трюм: он – на опердек, а Эрнеста – к себе. Морено стиснула зубы и попросила тихо:

– Лучше не говорите об этом при посторонних. Хотя бы ради собственной безопасности – Джек и так на вас волком смотрит…

– Он открыто назвал меня предателем! – сорвался Эдвард, с трудом удержавшись, чтобы не выкрикнуть это в голос. Остановившись, он неожиданно поймал девушку за руку и заглянул ей в лицо: – Неужели и вы… Вы тоже верите в это, сеньорита?

Черные глаза Эрнесты загадочно блестели при свете одинокой свечи внутри фонаря, однако ни один мускул на красивом смуглом лице ее не дрогнул под его испытующим взглядом. Помолчав немного, она положила тонкую ладонь на рукав Эдварда:

– Нет, мистер Дойли. Можете зайти ко мне через час и посмотреть на составленный мной маршрут до того, как я отдам его капитану. Я совершенно убеждена, что от этого координаты не попадут в руки врага…

***

Джек сидел за столом в глубоком раздумье, когда в дверь каюты постучали. Эрнеста, вошедшая с плотно сложенным листом бумаги в руках, огляделась по сторонам и выложила на стол перед Джеком новый вариант маршрута. Тот бегло просмотрел его, спрятал в ящик и закрыл на ключ, который положил во внутренний карман.

– Я говорила с мистером Дойли. Это точно не он, – уверенно заявила девушка. Джек рассеянно кивнул:

– Разумеется. Удивлюсь, если ты скажешь обратное… И не Макферсон. И не Морган, полагаю – хотя после той истории на Тольяре я уже и не уверен.

– У мистера Моргана есть свои недостатки, но команду он не предаст – ни за деньги, ни ради мести. Захоти он последнего, то, думаю, попросту перерезал бы горло мне одной, – заметила спокойно Морено.

– Ты ненавидишь меня за то, что я не сказал тебе о твоем отце? – спросил вдруг Джек, подняв голову. Эрнеста выдержала его взгляд с явным трудом:

– Что ты хочешь от меня услышать? Что я чертовски зла на тебя? Да, это, несомненно, так. Но ты же не думаешь, что я стану выяснять с тобой отношения, когда за нами гоняются по пятам восемь испанских галеонов, угрожая превратить наши корабли в решето, а всю команду – в кровавый фарш на корм рыбам? Есть сейчас куда более важный вопрос, чем мои личные проблемы, – стиснув зубы, ответила девушка яростно: – Генри Фокс. Ты лучше всех нас знаешь этого мальчишку, но еще тогда, когда я в первый раз его увидела – и до сих пор, в общем-то, я не могу понять, почему ты так доверяешь ему?

– Вот, значит, как, – почти спокойно протянул Джек, скрещивая пальцы в замок перед грудью. – Это мистер Дойли так сказал тебе?

– Даже если и так, сути это не меняет, – жестко припечатала Эрнеста. Рэдфорд стиснул зубы:

– Он не может быть предателем. Я это знаю так же точно, как то, что я сам не пойду против своих людей. Отец Генри был вернейшим человеком, которого я когда-либо знал…

– Отец? – подняла брови Эрнеста с прорезавшейся в глубине зрачков понимающей усмешкой. – Вот теперь это уже больше похоже на истину. Меня ты не обманешь, Джек, – тихо прибавила она, подходя ближе и усаживаясь прямо на краешек стола; Рэдфорд, уткнувшийся в бумаги с крайне сосредоточенным лицом, вздрогнул и повернулся к ней:

– О чем ты?

– Я не спрашивала ничего об отце – мне бы и в голову не пришло – а ты все равно рассказал, хотя не в твоих интересах ссориться сейчас со мной, – жестким тоном, напоминающим шипение индийской кобры, объяснила Морено. – Хочешь одной правдой скрыть другую? Сказавши раз – говори и два!

– Что ты хочешь узнать? – глухо вымолвил Джек. Эрнеста положила руку ему на плечо, и голос ее чуть заметно смягчился:

– Что произошло тогда, во время бунта? Я знаю, твой старпом предал тебя, подбил команду на мятеж: ты на единственной доске был брошен в открытом море, а они отправились дальше, в Нью–Лондон. Но ведь было что-то еще, верно?

– С чего ты взяла?

– Мистер Дойли считает, что тебе теперь вообще не стоит верить. Я почти полностью согласна с ним, – тон Эрнесты снова стал жестким. – Я спрашиваю только потому, что ты мой друг. О смене курса по твоей милости знают четверо, а не трое – и один из нас отлично обошелся бы без этой информации. Ты уверен, что можно доверять Генри?

– Конечно… Разумеется, я уверен, – мгновенно решительно ответил Рэдфорд; девушка устремила на него тяжелый испытующий взгляд, однако капитан выдержал его и в свою очередь спросил резко: – Это мистер Макферсон сказал тебе что-то о Генри?

– В этом нет необходимости: у меня есть своя голова на плечах, – хищно усмехнулась Морено. – Знаешь, что любопытно? Ты забыл сказать, что между бунтом твоей бывшей команды и этим мальчишкой нет никакой связи. А теперь отрицать уже бесполезно. Мистер Макферсон явно темнил что-то, когда рассказывал мне: я ведь его давно еще спрашивала, почти сразу после того, как стала штурманом…

Джек с размаху откинулся на спинку стула и стиснул пальцами выступающий край столешницы:

– Ты и так уже знаешь практически все.

– Я не знаю главного: можно ли доверять этому парню и есть ли у него мотив сдать нас испанцам, – твердо возразила Морено: – Рассказывай все до конца.

– Мой старший помощник, Дэниел Робинс, устроил бунт среди команды, воспользовавшись тем, что в тот момент у нас был… не слишком удачный период, – криво усмехнулся Рэдфорд, причем в этом быстром движении губ не отразилось ни капли какого-либо веселья – глаза его оставались холодными, мрачными и напряженными. – Мы тогда как раз ушли из «Рочестер и К…», приходилось прятаться от всего и всех, нападать разве что на мелкие рыбацкие шлюпы, а уж как я сбывал добычу с них – и не спрашивай, самому вспоминать не хочется. С ним – с Робинсом, я хочу сказать – мы были знакомы давно, он когда-то даже служил у отца на «Попутном ветре»: собственно, был одним из тех, с кем я и начинал свое капитанство. Мы с ним не всегда ладили, правда – Дэниел был старше меня на добрых два десятка лет, конечно, ему не слишком по душе было подчиняться безусому юнцу, да и характер у него был… ну, представь, скажем, Моргана, только вдвое умнее, вчетверо талантливее и вдесятеро честолюбивее. Моряком он был хорошим, советы давал дельные и команду отлично умел урезонить, вот я и почти не обращал внимание на все остальное. Дурак был, как есть дурак… – Рэдфорд сжал правую руку в кулак и с силой, не удержавшись, ударил о стену; Эрнеста, помолчав, положила ладонь ему на плечо и стиснула своим обычным, почти незаметным со стороны, но неизменно ободряющим жестом:

– Я бы тоже, наверное, после этого не спешила бы брать себе новых старших помощников. Но этот парень ведь заставил тебя передумать, так?

– Они выбрали его новым капитаном. Они не должны были этого делать без моего ведома: на общем собрании я тоже имел право высказаться и объяснить свои действия. А тут – была ночь, как сейчас помню, я закончил с маршрутом поздно, обошел судно и сразу же заснул, словно убитый, – Рэдфорд тяжело, с присвистом втягивал в себя воздух, словно одновременно не хотел вспоминать события той ночи, однако не мог и выбросить их из головы. – Заходит ко мне Дэниел, за ним – еще трое или четверо; я сначала даже не понял, что происходит, попросил объяснений… – Он усмехнулся, непроизвольно дотронувшись до обычно закрываемого волосами шрама над бровью: – Ничего, мне сразу же очень подробно все объяснили, прямо–таки в красках – жаль, я тогда плохо соображал уже, с пробитой головой-то…

– Жаль, что меня там не было, – сквозь зубы процедила обычно невозмутимая Морено. Джек расхохотался – громко, надрывно:

– Думаешь, ты смогла бы там на что-то повлиять? Они как с цепи сорвались… Сначала меня просто били – я-то к этому делу привычный, но среди них никто об этом не знал… Не поверишь, я даже рад был – думал, ну, выпустят ребята пар, вот тогда-то я им и объясню все! Потом… Потом было хуже, – честно кивнул он собственным воспоминаниям, непроизвольно трогая пальцами старые отметины на теле – частично скрытые одеждой, частично – загаром и татуировками, в обычной жизни они были почти не заметны; но Эрнеста, хорошо знавшая, на что способны обезумевшие от отчаяния и ярости люди, с невольным содроганием следила за этими бессознательными движениями.

– Они что же… тебя, своего капитана… – глухо начала она и резко умолкла: рука Рэдфорда, правая, украшенная тремя кольцами–оберегами, лежавшая на колене, непроизвольно дернулась выше, к бедру, и сразу же остановилась на полпути рваным, скомканным человеческой волей движением. Джек дышал все так же тяжело, с явным усилием ловя воздух побелевшими губами:

– Не хочу… – начал он не своим голосом, выдохнул и закончил тверже: – Не хочу говорить об этом. Но тогда… когда я уже потерял всякую надежду и был уверен, что сейчас умру… за меня заступился один человек. Всего один. Он заплатил за это своей жизнью…

– Отец Генри? – негромко уточнила девушка. Джек зажмурился, скривился мученически, но кивнул:

– Я даже не понял, в какой момент он вломился в каюту – кажется, Дэниел велел запереть дверь, прежде чем стал рассчитываться со мной за все, чем я ему когда-либо насолил. А Джейми – Джейми Фокс, мы его называли Трудягой – он ворвался внутрь, оттащил от меня Робинса… Я тогда уже совсем плохо понимал, что происходит вокруг, но я помню, как он кричал, что нельзя так поступать даже с бывшим капитаном, что я совсем еще мальчик, еще что-то – я тогда даже не знал, что он имел в виду Генри, не знал, что у него есть сын… Конечно, Дэниела он этим бы не остановил, но команда как-то засомневалась тогда – меня оставили в покое, связали и бросили в карцер, а уже утром вывели на палубу – новый капитан уж озаботился вынести такой приговор, что…

– Его убили? – без тени сомнения спросила Эрнеста.

– Его килевали, – глухо ответил Рэдфорд, глядя мимо нее на густую и темную тень, падавшую от шкафа на стену и скрывавшую ее не меньше чем наполовину. – Доводилось видеть такую казнь? Капитан Робинс хотел, чтобы на нее смотрели все – и я тоже.

– И ты…

– И я смотрел. Смотрел, хотя больше всего на свете мечтал ослепнуть или хотя бы свалиться в обморок… А потом – почти двое суток на той доске в море, под палящим солнцем, и еще позже, когда меня подобрало какое-то суденышко буканьеров–контрабандистов и я кое-как умолил их взять меня с собой до Тортуги – знаешь, о чем я тогда думал?

– О чем?

– О том, что даже если я выживу, каким-то чудом снова соберу команду, найду Робинса и этих предателей и убью их всех – все равно ничего, никогда уже не будет как раньше. Никогда я не смогу уснуть без ножа под подушкой, не смогу доверять кому-то, называть кого-то своим другом… А потом появился Генри, сын Джейми – я почему-то сразу же понял, что он его сын, еще до того, как узнал его фамилию и то, что с отцом они общались не слишком тесно, так что мое имя ему ни о чем не говорило. И я подумал – быть может, вот он, мой второй шанс на то, чтобы что-то исправить? – темные глаза Рэдфорда сверкнули почти фанатичной, безотчетной надеждой. – Потом он спас мне жизнь, пришел в команду и попросил себе места – разве я мог отказать ему? Сыну того, кто меня… и человеку, которому я впервые – впервые после того смог довериться…

– Поэтому ты ему не сказал об отце?

– Поэтому я никогда не скажу ему об отце, – тихо и решительно подтвердил Рэдфорд. Девушка, бросив на него долгий, внимательный взгляд, покачала головой:

– Но рано или поздно он все равно узнает. А если кто-то опередит тебя – то сможет использовать эту информацию против тебя…

– Эрнеста, я не могу, – просто, коротко, изменившимся голосом – словно горло его сдавило судорогой – перебил Джек. – Я ни слова не говорил, когда ты решила использовать моих людей и корабль для мести своей бывшей команде, потому что очень хорошо понимал, что ты чувствовала. Но это… я просто не могу. Пойми и ты меня.

– Я понимаю. Очень хорошо понимаю, Джек, честно, – крепко сжимая его ладонь обеими руками, заверила его Морено. – Но тебе все равно придется принять решение, хочешь ты того или нет. И лучше поспеши, потому что иначе может произойти что-то, что исправить не сможем уже ни я, ты.

***

Эрнеста давно ушла, а Рэдфорд все еще сидел за столом, сгорбившись и вцепившись в волосы обеими руками, когда в дверь каюты снова осторожно постучали. Роджер, уже мирно сопевший под одеялом в единственной кровати за перегородкой – Джек наотрез отказывался разрешать сыну спать в гамаке, памятуя о терзавших его до сих пор временами болях в спине, ставших следствием подобного сна в этом же возрасте – звонко, будто и не спал вовсе, вскрикнул что-то, поерзал, но так и не проснулся. Рэдфорд взглянул на разложенный на столе маршрут, составленный девушкой, свернул его и бросил обратно в ящик.

– Джек, можно? – громким шепотом спросил Генри, почти незаметно просачиваясь в каюту и прикрывая за собой дверь. – Ты один?

– Тише, не разбуди, – указал глазами на перегородку Рэдфорд; никогда бы он не признал, но при виде юноши у него немного отлегло от сердца. – Один, конечно. Ты узнал что-нибудь насчет шпиона Гарсии?

– Нет, пока ничего. Завтра же с утра займусь этим, – покладисто кивнул Фокс, усаживаясь напротив него за стол и вежливо–внимательно глядя своими черными бархатными глазами. – Джек, я… Я просто хотел поговорить с тобой.

– Раз хотел – говори, – небрежно кивнул Рэдфорд, поднимаясь из–за стола и подходя к окну: сидеть на одном месте и разбирать слишком сложные для всех, кроме нее самой, вычисления Эрнесты, у него больше не было сил. Струя свежего воздуха с такой силой ударила ему в лицо и ворвалась в грудь, что на какую-то секунду от наслаждения он даже забыл об угрозе, нависшей над всеми ними.

– Да, да я слышу… Что ты говоришь? – немного придя в себя, отозвался он. Генри за его спиной ощутимо заерзал на стуле:

– Джек, я… Я хотел извиниться. За то, что произошло на Тольяре и… потом тоже. Возможно, именно из–за меня нас и смогли обнаружить, – тихим, срывающимся и бесконечно виноватым голосом ответил он. Рэдфорд усмехнулся и прижал ладони к лицу: ощущение прохладного вечернего ветра было приятно до судорог:

– Ошибаешься. Ты тут совершенно ни при чем, дружок… Приятно, что ты все осознал и впредь не будешь делать подобных глупостей – они опасны в первую очередь для тебя.

– Джек, прости! – Генри порывисто поднялся с места и шагнул к нему. – Мне правда безумно жаль, что так вышло, и… Ты ведь первый человек после моего отца, который меня… а я…

– Ну, ну, парень, тихо, – новое тягостное воспоминание неожиданно прошило Рэдфорда, словно пулей, насквозь: обернувшись, он крепко обнял юношу, потрепал по волосам и постарался улыбнуться: – Брось думать об этом. Я на тебя не сержусь, что бы ты ни сделал.

***

Эрнеста уснула после составления маршрута далеко не сразу, еще долго отыскивая в нем многочисленные возможности для поправок; однако утром поднялась, как обычно, легко и спустя всего пару минут уже поднималась на верхнюю палубу. Там было практически пусто, как, впрочем, и всегда в эти предрассветные часы; на марсовых площадках, правда, исправно находились дозорные, но в том, что они не смыкали глаз всю вахту, она откровенно сомневалась.

– Смотреть вперед! – неожиданно раздался на палубе звонкий голос старпома Фокса, и сверху после секундной заминки рявкнули хрипло и невпопад:

– Есть, сэр, смотрим!

– Вот тебе и чудеса… – искренне изумилась Морено, издалека приветствуя юношу: – Пришла помощь, откуда не ждали! А где Айк и мистер Дойли, сегодня же их вахта?

– Мистер Дойли на «Морском льве» готовит все на случай нападения, а мистер Айзек очень устал вчера, и я решил его подменить, – торопливо отчитался Генри, склоняя голову при упоминании каждого имени. Эрнеста пожала плечами:

– Молодец, мистер Фокс, правильно поступил, но в следующий раз лучше буди меня, если вахтенный офицер не в состоянии работать. Ни к чему тебе не спать ночами, еще будет в твоей жизни такая возможность.

– Мне совсем не сложно, мэм, – закусив губу, возразил вежливо Генри. Черные глаза его метнулись куда-то ей за спину: – Как красиво!

– Ага, рассвет – хорошая штука, – невольно усмехнувшись, согласилась Морено, рассматривая расцвеченный розовыми, золотыми, пурпурными и сиреневыми облаками горизонт. – Видишь вон те скалы вдалеке? Минуем их – и тогда от нас наконец-то отвяжутся те испанские черти.

– Почему вы так уверены? – быстро спросил Генри. Эрнеста усмехнулась, облокотившись о фальшборт:

– Ни один идиот в жизни не сунется в скалы в это время года и при подобном ветре. А здесь все еще и выглядит так, будто поймать днищем риф – пара пустяков… Просто я хорошо знаю это место: на самом деле здесь довольно глубоко, если идти с утра. Один из множества маленьких секретов, которыми владеет каждый штурман…

– Вы удивительный человек, мэм, – тихо признался Генри, глядя на нее. – Джек очень уважает вас и верит вашему слову…

Морено поджала губы и очень внимательно посмотрела ему в лицо:

– Ты говорил с ним?

– Да, вчера. Он сказал, что не сердится на меня… за то, что я доставил вам столько неприятностей, – с самой настоящей тоской проговорил юноша. – Я думаю, что и вы тоже простили меня… но мне самому так жаль, очень жаль, что все сложилось именно так, – он уронил голову на грудь и закрыл лицо руками. Морено ободряюще похлопала его по плечу:

– Выбрось из головы эти глупости. Выберемся как-нибудь, и не из таких передряг… – Она случайно повернула голову и мгновенно замолчала, глубоко, тяжело дыша и еле сдерживаясь, чтобы не закричать – от ужаса, от отчаяния или просто потому, что молчать, видя то, что видела она, было попросту невозможно. На фоне великолепного золотого солнечного диска, медленно поднимающегося из изумрудных морских вод, из–за скал в полном боевом порядке выходили восемь громадных испанских галеонов.

Глава XXIV. К истокам

Утром следующего же дня Томас Смит явился к капитану Миллеру и заявил об обнаруженном им не далее как вчера недостатке канатов для замены бегучего такелажа. Соответственно, получил выговор за то, что не сообщил еще с вечера, выделенные квартирмейстером деньги и приказ вернуться на судно к началу своей вахты. Затем Смит поменялся сменой со своим соседом по койке, матросом Дженкинсоном, мечтавшим вечером тайком от капитана и боцмана улизнуть на берег в местный дом удовольствий, и, получив таким образом почти двенадцать часов времени, отправился в город вместе с Эндрю – все же слабоумному единолично никто не доверил бы подобную сумму денег. К полудню они уже успели раздобыть все необходимое, и потому горбатый наставник Томаса предложил свою излюбленную и отлично тому известную хитрость.

– Слушай, приятель, а чего ради нам прямо сейчас тащиться на судно-то? Только того и добьемся, что опять запрягут работать, а ведь времени нам дали до вечера. Давай лучше оставим все это в порту – знаю я одного надежного человека, он не большой охотник до чужого – а сами пока прошвырнемся в одно местечко, – вещал он доверительно, обнимая Томаса за плечи. – Девочки там – огонь! Ты как, нормально себя чувствуешь сегодня?

– Я… Я лучше пойду отосплюсь в гостинице. Нехорошо что-то, весь день голова кружится, – убедительно поморщившись и сдавливая пальцами виски, соврал Смит. Эндрю вздрогнул, мгновенно став серьезным:

– Эй, ты чего ж сразу не сказал, дружище? Что я, один не справился бы?! Вот ведь осел… Ну-ка, где там твое снадобье? – бесцеремонно шаря по карманам друга, извлек он нужный мешочек: – Пошли-ка, я тебя устрою в гостинице, вздремнешь – полегчает мигом, а коли нет, я за доктором сбегаю… Идти-то сможешь?

Все оказалось даже проще, чем Смит предполагал: спустя полчаса, уже лежа на разобранной постели в своей неизменной комнатушке с плотно задернутыми занавесками, он нарочито старательно проглотил воду с растворенной в ней самой обычной мелкой солью, коей накануне заменил лекарство из мешочка – вкус оказался даже не слишком отвратительным – и с как можно более сонным видом устроился лицом вниз на постели.

– Эй, ну ты как? Полегчало? – крутясь вокруг него, как собака над полной миской еды, спрашивал Эндрю. Томас выждал пару секунд и кивнул с закрытыми глазами:

– Да, теперь легче. Ты иди один, я тут останусь… Спать… спать очень хочется… – душераздирающе зевнув, он отвернулся к стене и более не проронил ни слова, стараясь дышать как можно глубже и ровнее – Том давно заметил, что именно так делают все спящие. Эндрю проворчал что-то, походил по комнате, еще раз подошел к нему, поправил тонкое одеяло, сползшее с плеча, вздохнул и осторожно вышел, притворив за собой дверь. Выждав несколько минут с тяжело бьющимся сердцем, Смит распахнул глаза, вскочил с постели и принялся спешно одеваться.

Он не мог выйти через дверь – хозяйка гостиницы, старая знакомая Эндрю, непременно заметила бы все и рассказала ему об этом – однако вылезти в окно по скрученной жгутом простыне всего со второго этажа оказалось не слишком сложной задачей. Простыню Том предпочел так и оставить, благо окно выходило на задний двор, и с улицы никто не смог бы увидеть тонкую белую полосу ткани, свисавшую почти до земли.

До дома Рочестера он добрался неимоверно быстро, даже не размышляя о том, что что-то может пойти не так. На рынке он загодя купил два свертка с едой, похожих на те, которые прежде давал ему Бенни, и острый тонкий нож – недлинный, с узким лезвием, подходящий и для того, чтобы вскрыть им несложный замок, и для защиты в нужных руках. Нож он поместил в хлебную буханку, сделав в той небольшой надрез – со стороны почти незаметный – а саму ее уложил на самое дно одного из свертков.

Охранники в подвале встретили его уже без особенного удивления, лишь Уилл лениво поинтересовался:

– Что, тот слизняк Бенни опять струсил тащиться к этой ведьме?

– Оно и понятно: кому ж охота ежедневно кувшином в голову получать, да еще и от чокнутой стервы, – с хохотом заметил один из его товарищей. Смит стиснул зубы, стараясь сделать как можно более глупое лицо.

– А ты, парень, видать, бессмертный, раз каждый день сюда таскаешься, а до сих пор цел, – продолжил Уилл, небрежно бросая ему под ноги связку с ключами. – Может, потому они к тебе особо не лезут, что своего чуют? Такие же тронутые, только природа их чуток меньше обидела по части мозгов…

– Ну, оставь его, пусть идет, – милостиво разрешил тот караульный, что казался слегка старше остальных, и, вероятно, оттого считал своей обязанностью поучать зарвавшихся товарищей. Томас молча подобрал ключи и боком прошел мимо них, стараясь ни на кого не поднимать глаз – боялся, что взгляд выдаст его.

Пират из первой камеры – тот, которому он давал напиться в прошлый раз – лежал лицом вниз прямо на голом каменном полу, даже не подгребя под себя соломы, и на какую-то долю секунды Смиту показалось, что он мертв; но тут тот медленно зашевелился и поднял хоть и украшенное россыпью кровоподтеков, но вполне целое лицо с совершенно трезвыми, ясными глазами.

– Т–ты, – пробормотал он со смехом, когда Томас опустился на колени рядом с ним и протянул сверток с едой. – Э нет – нет, больше я этой вашей дряни в рот не возьму, хоть убейте. Миссис Фрэнсис язык вчера не сумели развязать, т–так сегодня за меня принялись? Лучше уж сразу режьте…

– Миссис Фрэнсис вчера… допрашивали? – мгновенно покрывшись холодной испариной, перебил его Томас. Пират кивнул:

– Точно. Хозяин твой сам приходил – злой пуще самого дьявола; я сколько лет по морю ходил, много людей повидал, но такую сволочь – в первый раз. Ты бы только слышал, как она кричала…

– Замолчи! – сам еле сдерживая рвущийся из груди яростный вопль, прохрипел Том. Схватив пирата за разорванный воротник того, что раньше, вероятно, было рубашкой, он выдохнул, нависая над ним: – А хочешь… хочешь выбраться отсюда, слышишь? Сбежать, пока еще у тебя есть силы и возможность это сделать?

– К… Как?!.. – мгновенно впившись в него загоревшимся надеждой взглядом, вымолвил пират. – Ты… это что, ловушка какая-то?

– Нет, – помотал головой Томас. – Все честно и просто. Сделаешь, как я скажу – и сможешь выбраться отсюда живым.

– Тогда говори, – после секундного колебания решительно заявил пират. Смит стиснул его воротник покрепче, объясняя в самое ухо – твердо и отчетливо:

– Внутри хлеба лежит нож. Когда охрана за дверью перестанет шуметь и громко говорить, достанешь его и вскроешь тот замок, что от общей двери. Сумеешь?

– Чего же тут не уметь, конечно, смогу… Погоди, а замок от двери в мою камеру?

– Я его замкну, но не стану закрывать. Охрана к вам не суется без особой нужды, а раз допрос был вчера вечером, значит, сегодня вам дадут передышку, как обычно, – убежденно заявил Томас, внутренне ужасаясь непонятно откуда взявшемуся знанию пыточного дела. – Вот мое условие: ты заберешь с собой миссис Фрэнсис, выведешь ее из этого дома, дождешься темноты… Даже не думай бежать без нее, слышишь? Остров охраняется, тебя снова схватят, если не будешь делать, как я скажу. Доберись до леса – он в южной части острова, прямо за городом. Идите сначала там, где растет высокая желтая трава, а затем, когда наткнетесь на ручей – вдоль его русла, к мысу, где длинная песчаная коса… Я тем временем возьму шлюпку, встречу вас и посажу в нее, если ты придешь с миссис Фрэнсис; попробуешь меня переиграть – застрелю на месте, понятно?

– Понятно, капитан, – не то в шутку, не то по привычке осклабился пират – явно научен был в подобных ситуациях не спорить. – Мне и так без миссис Фрэнсис утекать было бы стыдно: спросят, мол, где она, а что я отвечу?

– Вот и отлично, – передавая ему в руки сверток, кивнул Томас. – Помни: в час пополуночи, на мысе!

В камеру Фрэнсис входить после слов его нового сообщника ему было почти до дрожи страшно, и одновременно с этим Смит бросился туда бегом: отчаяние и ужас все же мешались в нем с безотчетной надеждой, что женщина окажется сильнее любых измышлений ее мучителя. Именно в этот момент Том отчетливо осознал, что ненавидит Рочестера всем сердцем.

Однако каким-то неведомым образом надежды его оправдались: всегда гордая и сильная, что бы с ней ни делали, пленница и на сей раз подняла разбитое в кровь лицо, увидела его – или просто почувствовала, что вошедший не представляет угрозы – и впервые за все время глухо, тихо–тихо, почти беззвучно застонала, протягивая к нему худые руки. Те оказались сплошь покрыты глубокими порезами, все еще сочащимися кровью, пузырящимися ожогами – так, что Том даже не осмелился дотронуться до них: осторожно уселся на полу, приподнял женщину за плечи и уложил к себе на колени, неловко трогая слипшиеся от крови волосы. Та молча поймала одну из его рук за запястье, вцепилась пальцами и поднесла к самым глазам, обдавая кожу тяжелым, прерывистым дыханием.

– Антонио… Ан-то–нио, Ан-то–нио!.. – по слогам, словно боясь упустить хоть один звук драгоценного для нее имени, повторяла она. – Эрнеста, Эрнеста, доченька!.. Девочка моя умненькая…

– Сегодня все закончится, – шепотом прервал ее Смит, чувствуя, что этот сорванный голос лишает его последних сил. – Вечером будь готова. Когда за тобой придет человек из соседней камеры – иди с ним и не бойся ничего. Слышишь, ты должна быть сильной! И все, все закончится, – сам, как заговоренный, повторял он, обнимая ее истерзанное тело и пытаясь заглянуть в глаза. Фрэнсис лежала тихо, но воля – пиратская, не вытравленная никакими пытками, издевательствами и невзгодами – уже закипала в ее гордом сердце: дыхание ее мгновенно стало беззвучным, ровным и глубоким, пальцы разжались, руки расслабленно легли на пол по бокам от тела. Глаза, проясневшие и серьезные, неподвижно остановились на уродливом лице Смита, впитывая малейшее его движение, и Томас, смутившись, засуетился, шаря по сторонам, подпихивая поближе к женщине принесенную еду и тощие пучки соломы в попытке хоть как-то помочь ей прийти в себя прямо сейчас:

– Поешь. Поешь и… ни о чем не думай. Жди – я все устрою. Ты… веришь мне? – с какой-то слепой, бессмысленной, тоскливой надеждой спросил вдруг он – и Фрэнсис неожиданно стиснула его руку: всего на мгновение, но так крепко и уверенно, что последние сомнения оставили его:

– Да.

Невероятная, чудовищная сила этого «да» не оставила Томаса и после того, как он уже вышел из подвала и отправился вновь на кухню; каким-то чудом ему удалось при этом ни с кем не столкнуться – хотя в доме мистера Рочестера по части прислуги всегда было многолюдно. Но в этот послеобеденный час большинство разошлись на обычный короткий отдых, а те, кому пришлось остаться на местах, все равно всячески отлынивали от работы. На кухне тоже было совсем пусто, лишь где-то в кладовой шебуршился одинокий поваренок, а сам Бенни Хантер, стуча заслонкой печи, доставал оттуда румяные хлебы.

– Эй, мальчик, оставь-ка это! – слегка недовольно, но все равно со своим обычным добродушием прикрикнул он, когда в кладовой с громким стуком обрушилось что-то, судя по звуку – деревянное, но довольно тяжелое. Сосредоточенное пыхтение и возня за стенкой не стихли, а лишь удвоились, и Бенни, раздраженно завернув в уже приготовленные свертки с едой по горячей лепешке, направился туда. Этого и ожидал Томас: на столе, помимо свертков, он успел заметить еще пузатый, тяжелый кувшин с пивом, явно рассчитанный на трех–четырех человек. В другое время, быть может, он и не подумал бы, что еда предназначена именно охранникам в подвале – в сущности, Бенни мог готовить ее для кого угодно в огромном доме. Но в голове у Томаса была лишь одна мысль, и он повиновался ей: змеей проскользнул внутрь кухни, выхватил из–за пазухи мешочек с пересыпанным туда снотворным – корабельный врач всегда давал ему его с запасом от головной боли – и высыпал разом все в пиво. Быстро взболтнул, прикрыл крышкой и едва успел выскочить за дверь, прежде чем из кладовой выбрался тяжело отдувающийся Бенни, а за ним – незадачливый поваренок с красными надранными ушами.

– Говорил же тебе, не берись, коли не умеешь! Чем ты только слушаешь? – продолжал отчитывать его Хантер. – Ну-ка, лучше возьми это все да отнеси ребятам, что в подвале маются. Пиво, пиво не забудь! Чай, тяжко при такой жаре целый день там торчать…

– Сэр, а тем… тем людям, что сидят в подвале, отнести что-нибудь разве не надо? – робко полюбопытствовал поваренок. Томас за дверью отошел чуть дальше, спрятавшись в тени здоровенного ларя с уложенными на него тюками муки, но совсем уйти не мог – ждал, затаив дыхание, ответа Бенни. Тот с размаху треснул о столешницу скалкой:

– Вот еще выдумал – и без того не помрут! Вчера относил еду той умалишенной – видит Бог, жаль ее стало! – так еле живой остался. Быть может, поголодают пару дней и поумнеют, научатся ценить доброту… А нет – туда им и дорога. Да смотри, не околачивайся там да не болтай попусту, еду передал – и сразу обратно, понял? Ты здесь мне нужен – пироги печь будем…

Как Томас очутился на улице и как добрался опять до той гостиницы, в которой его оставил несколько часов назад Эндрю – он помнил плохо: голова кружилась, и все его существо пронизывала одна–единственная мысль о том, что прежняя жизнь его словно расползлась в одночасье на куски, как скверно сшитое лоскутное одеяло. И Смит даже не понимал, испытывал ли он сожаление об этом или же облегчение. Уже возле гостинице он заметил быстро направляющегося к ней же Эндрю и сразу же, ускорив шаг, завернул за угол. Слава Богу, простыня оказалась на месте, так что Том быстро, привычно для моряка вскарабкался по ней, влез в окно, втащил назад свою импровизированную веревку, раскрутил и, на ходу сбрасывая одежду, бросился на кровать. Кое-как он улегся, отвернувшись к стене, практически с головой накрывшись простыней, и едва успел перевести дыхание, как дверь комнаты открылась с тихим шорохом.

– Дружище, ну как ты тут? – громким шепотом спросил Эндрю, трогая его за плечо. Смит мысленно сосчитал до трех и, протирая ладонью якобы слипающиеся глаза, спросил с деланным зевком:

– Долго я спал?

– Часов пять, не меньше, – пожал тот плечами со своим обычным бодрым видом. Присев на край кровати, он бесцеремонно развернул лицо Смита за подбородок: – Ну-ка, как себя чувствуешь? Голова уже прошла?

– Да, вроде полегчало, – солгал Том, с трудом вынуждая себя смотреть в его некрасивые, серо–водянистые, но невыносимо честные глаза. Эндрю ухмыльнулся, явно заметно расслабившись:

– Вот и отлично! Тогда выдвигаемся.

Как выяснилось уже на судне спустя еще почти час, раньше вечера их никто и не ожидал; боцман, осмотрев доставленные канатные бухты, коротко покивал и тотчас отправил их смолить корпус вместе с остальными. Работа эта была не из легких, однако отлынивать от нее даже по матросским меркам считалось неправильным: дурно просмоленный корпус легко может аукнуться сильнейшей течью после или, что еще хуже, во время шторма – и потому душно, отвратительно пахнущим черным варом покрывали буквально каждую доску и в особенности – зазор между ними, начиная работу засветло и заканчивая тогда, когда совсем темнело. Вахта Томаса начиналась с восьми вечера и длилась до полуночи, однако в порту это обычно означало, что матросы ложились спать между десятью и одиннадцатью вечера, чтобы подняться с восходом солнца и заранее растопить смолу для дневных работ.

Именно поэтому ближе к полуночи никто не остановил Смита, когда он потихоньку выбрался из трюма – он и прежде порой, страдая от головной боли и приступов бессонницы, не всегда снимавшихся лекарствами, уходил на верхнюю палубу, так что, если кто-то и видел его, то едва ли придал этому большое значение. Спустить на воду шлюпку было уже сложнее, но необходимые запасы еды и пресной воды, украденные на камбузе, Томас заготовил еще вечером, до начала вахты, а справляться в одиночку со шлюп–балкой и найтовочным канатом он, в принципе умел – просто это было несколько дольше и тяжелее, нежели вдвоем с кем-нибудь. Судьба и правда благоволила Томасу: как ни дрожали у него руки от волнения, как ни скользили ноги по мокрой поверхности планшира, как ни погружалось с казавшимся ему неимоверно громким всплеском в воду весло – никто из товарищей по команде не заметил его и не поднял тревогу.

Бывшие пленники ждали на мысе: сперва Смит различил лишь фигуру мужчины–пирата, стоявшего у самой кроки воды и напряженно озиравшегося по сторонам, но, присмотревшись и внутренне холодея от ужаса, сумел–таки различить почти незаметный силуэт Фрэнсис – та, закутанная едва ли не с головой в какие-то обрывки ткани, сидела на земле, сгорбившись и покачиваясь из стороны в сторону. Выглядела она плохо – чуть живая, оказавшаяся вне стен подвала удивительно маленькой, едва ли по плечо своему спутнику, и неимоверно худая; но при виде Томаса, причалившего к берегу и выбиравшегося из шлюпки, лицо ее озарилось слабой улыбкой:

– Ты! Все–таки ты пришел!..

– Я же обещал, – не в силах смотреть, как она дрожит от, в общем-то прохладного ночного ветра, Смит на ходу стянул с себя камзол и накинул ей на плечи. – Теперь слушайте внимательно! В шлюпке запасы еды и воды – их вам должно хватить на всю дорогу. Идите лучше вдоль побережья, однако в это время года штормов вам встретиться не должно… Отправляйтесь на остров Меланетто – знаешь, где это? – обратился он в мужчине, однако кивнули сразу двое, и Томас усмехнулся: – Отлично. Ты, – теперь он смотрел только на пирата, – ты разыщи капитана Джона Рэдфорда и скажи ему, чтобы собирал своих людей, шел к Тортуге и предупредил остальных капитанов – пусть делают то же самое! Скажи, что раз Джеймс Рочестер так жаждет избавиться от капитана Морено, узнавшего о нем лишнего, значит, есть человек, способный шантажировать его этой информацией и страстно ненавидящий пиратов. Скажи – время еще есть, но его немного, и нельзя бездействовать, не то на вашу столицу обрушится буря, которую ей не пережить!

– Так ты не пойдешь с нами? – глухо спросил тот, и Фрэнсис, все еще дрожа, протянула темневшую прогалинами кое-как перевязанных ран руку к Тому, хватаясь – уже привычно – за его плечо. Смит покачал головой:

– Я останусь пока что здесь. Узнаю как можно больше о нашем противнике и тогда сам доберусь до Тортуги.

Пират, спасшийся с его помощью из темницы, оказался человеком смышленым и, что важно, исполнительным: ни секунды не усомнившись в словах Томаса, он коротко кивнул и метнулся к шлюпке – проверять припасы и сталкивать ее обратно в воду. Смит обнял Фрэнсис за плечи и повел следом. Та, мотая головой, тяжело, со всхлипами втягивала холодный воздух, на выдохе шепча:

– Я не понимаю… Не понимаю, что происходит. Кто ты такой? Откуда я тебя знаю? Пожалуйста… Пожалуйста, пойдем с нами… мне так страшно, что ты умрешь…

– Не думай об этом, – поддерживая ее и помогая забраться в шлюпку, улыбнулся Том – уродливое лицо его, испещренное множеством шрамов, против воли кривилось в самой искренней, неподдельной улыбке. – Достаточно того, что я знаю тебя… девочка, которая все–таки сумела меня обхитрить… и которую я полюбил за это…

В шлюпке воцарилась мертвая тишина: мужчина–пират уже взялся за весла, а Фрэнсис сидела молча, бледная, с огромными глазами, остановившимися на Томе с выражением, какого он никогда прежде не видел – и, чувствуя, что пройдет еще секунда – и он не выдержит, не сможет уже уйти, Смит уперся обеими руками в транцевую доску шлюпки, с силой толкнув ее навстречу морю:

– Держитесь! Удачи вам!..

И неживая, беспомощно–отчаянная тишина разорвалась между ними наконец, когда Фрэнсис, ярко освещенная лунным светом, вскочила в шлюпке, метнулась на корму, обеими руками схватившись за планшир – ее спутник тотчас бросился следом за ней, не дав спрыгнуть за борт – и крикнула не слишком громко даже, чего ей не позволило бы надорванное в рочестеровском застенке горло, но с неистовым, безумным, ликующим узнаванием, от которого у ее спасителя невольно дрогнуло и зашлось в судорожно–быстром ритме сердце:

– Антонио!..

…Он долго стоял еще на том берегу – пока шлюпка окончательно не скрылась из виду – хотя знал уже точно и наверняка, что еще свидится с обоими спасенными им пленниками. Глубоко вдохнув всей грудью, тот, кто раньше звался Томасом Смитом, развернулся и пошел по песчаной косе вдоль берега, утопая сапогами в тяжелом мокром песке: нужно было вернуться на корабль до того, как кто-то заметит его отсутствие.

***

К чести Эрнесты, нужно было сказать, что с неожиданным и страшным ударом судьбы она справилась молниеносно: прошло всего несколько секунд, прежде чем над палубой «Попутного ветра» уже раздался оглушительный, заполошный звон рынды – людям, хоть раз вскакивавшим с коек в трюме по подобной тревоге, он сразу же сказал бы, что произошло нечто ужасное.

– Зови Джека, сию секунду! – обернув к Генри безумное, с горящими глазами лицо, крикнула не своим голосом Эрнеста, но это уже не требовалось: капитан, на ходу застегивая на себе рубаху, был уже на палубе. Из трюма, подобно муравьям, снующим внутри вдруг разрушенного муравейника, вовсю выбирались матросы. Практически одновременно с этим тревогу подняли и на «Морском льве»: повернув голову, Эрнеста смогла разглядеть среди толпы пиратов фигуру Эдварда. Бледный и решительный, он сухим, отрывистым и громким голосом говорил что-то всем, кто стоял вокруг; по его слову большинство людей, видимо, канониров, сразу же снова бросилось вниз, готовить пушки, остальных – тех, на кого ложилась работа с такелажем – Эдвард оставил под непосредственным началом Макферсона. Моргана девушка заметила не сразу: почему-то ей показалось, что тот должен быть где-то на квартердеке – но рулевой оказался на своем законном месте, у штурвала, с неожиданной исполнительностью выслушивая приказы старшего канонира.

Эрнеста превосходно знала возможности «Морского льва»: достаточно маневренный для своего типа, со значительным запасом пушек и приличной скоростью при подходящем ветре, он был залогом победы в бою с менее крупными судами и мог бы даже соперничать с одним или двумя гигантами, направлявшимися ему навстречу. Однако в схватке сразу с восемью он был обречен, и такой человек, как Эдвард Дойли, не мог не понимать этого, и Морено с ужасом думала о причинах, сподвигших его на подобное самоубийственное сумасшествие.

– Разворачиваемся! Уходим, пока ветер позволяет, – распоряжался громко с капитанского мостика Рэдфорд, но Морено почти не слышала его: она видела, как надвигаются широким полукругом вражеские галеоны, так что между ними и «Попутным ветром» единственным рубежом оставался «Морской лев», под командованием Эдварда готовившийся дать свой, несомненно, последний бой, прикрывая их отступление. Жестокая, невыносимая мысль – но единственная, объясняющая происходящее.

За годы, проведенные как в море, так и на суше, Эрнесте Морено довелось много увидеть и пережить: ее сердце успело стать крепче стали и холоднее льда, когда требовалось, и казалось, что ничто уже не сможет изменить этого. Но теперь, глядя издалека на чужого и чуждого ей человека, сына далекой северной страны, всегда тяготившегося тем, что для нее было привычно и естественно – человека, не раз честно признававшегося ей в своей неприязни к пиратам, собственноручно казнившего множество их и признававшегося в полуобморочном бреду в любви к другой женщине – человека, бывшего врагом ее друга и капитана, ставшего ее спасителем, ее помощником, старшим канониром, без колебаний взявшим на себя в эту нелегкую минуту командование целым кораблем – глядя на него, Эрнеста чувствовала, как в ее всегда ясных глазах закипают беспомощные и яростные слезы, а в душе поднимается волна гнева на эту несправедливость.

– Мэм, скорее, Джек вас зовет! – схватив ее за рукав, крикнул Генри – и именно в эту самую секунду первый вражеский галеон дал залп. «Морской лев» окутало пороховым дымом, послышался грохот ломаемых снастей и крики раненых, но ответный огонь с правого борта последовал практически сразу. Едва ли он достиг своей цели – орудия испанцев были крупнее калибром и, следовательно, дальнобойнее: атака вражеского галеона не захлебнулась, и он продолжал методично расстреливать противника. Всего через минуту к нему должен был подключиться еще один, а дальше – и остальные по очереди. Морено, задыхаясь от слез, смахнула с плеча руку продолжавшего что-то говорить юноши и бросилась к капитанскому мостику. Джек, бледный и заметно растерянный, оказался за штурвалом:

– Эрнеста, вот ты где! Сейчас больше не отходи от меня. Нам нужно…

– Мы не можем их там бросить, – глухим, изменившимся голосом проговорила Эрнеста, глядя на него сверкающими каким-то страшным выражением черными глазами. Джек с силой, всем корпусом повернулся к ней – лицо его мгновенно просветлело, но одновременно стало совершенно пораженным:

– Но как же тогда…

– Мэм, у нас нет времени, нужно уходить, – пробовал вмешаться Генри, однако Рэдфорд посмотрел и на него совершенно дико, а Эрнеста лишь повторила хрипло, громко:

– Мы не можем бросить на верную смерть половину команды!

– Согласен, – вдруг отрывисто и четко выдохнул Джек, глядя мимо нее на охваченный огнем и пороховым дымом корабль. Морено, не слушая его, уже метнулась к штурвалу, и капитан, глухо прорычав что-то неимоверно ругательное, бросился за ней, помогая развернуть неподатливое колесо.

«Морской лев» продолжал отстреливаться – ближайшие два галеона были уже не более чем в двухстах ярдах – однако кое-как «Попутный ветер» смог вклиниться между ними под углом в сорок пять градусов, не рискуя получить пробоину левым бортом от своих же.

– Пушки готовы, Айк? По моей команде! – рычал, не выпуская из рук штурвала, Рэдфорд, как никогда свирепый и решительный – в такие-то редкие моменты и становилось совершенно понятно, почему он, а не кто-либо иной, стал капитаном «Попутного ветра». С опердека, на ходу вмешиваясь в бой, дружно прогрохотали два носовых орудия – один из галеонов захлебнулся ответным огнем, второй начал разворачиваться боком к новому противнику. На «Морском льве» закричали, когда обычно предназначенные для абордажа доски, лестницы и крючья с веревками начали перебрасываться с корабля–спасителя.

– Ну же, ребята, давайте! Перебирайтесь на борт, быстро, быстро! – перекрывая, насколько хватало сил ее звонкого голоса, грохот пушек, закричала Эрнеста; ловко пробежав по одной из досок и сразу же поддержав под локоть кого-то из матросов – тот, шатаясь, хватался руками за живот, из которого торчал окровавленный обломок деревянной доски. – Вот так! Все, все живы останемся!.. Ну, мои хорошие, давайте же скорее!

Канониры покидали борт медленнее и неохотнее остальных матросов – некоторых ей под шквальным огнем приходилось тащить прочь чуть ли не силой. Про себя Эрнеста могла понять их: при мысли о том, что придется бросить судно, последнюю ниточку, связывавшую ее с прежней командой, ей становилось тошно и больно; но непрекращающаяся канонада отлично помогала справляться с подобными мыслями. Морено, воспитанная в пиратской семье, с детства помнила, что команда заключается не в судне и не в имени капитана, а в людях, ее составляющих – и привыкла в таких ситуациях думать прежде всего о них.

Эдварда она долго не могла найти: тот сам выбрался непонятно откуда, таща на себе сразу двоих, и девушка с готовностью бросилась подставить плечо тому из них, кто еще в состоянии был идти сам. Кровавые лохмотья, в которые превратился его рукав, она словно и не заметила:

– Ну, ну, милый, давай! Совсем чуть–чуть осталось…

– Рука… Что с рукой, а? Она там есть вообще, я… что… – шатаясь, тот силился повернуть голову, что не получалось из–за обломка фальшборта, торчавшего из плеча немногим выше раны – он, видимо, каким-то образом перекрыл разорванные сосуды, не дав открыться кровотечению. Эдвард, сам с разбитой головой, толкнул его вперед, одновременно взваливая второго раненого себе на спину:

– Есть, есть она, говорю тебе! Шагай быстрее… – со страшным свистом, безошибочно угадываемым любым, кто хоть раз его слышал, над ними просвистело ядро, послышался хруст дерева, и на секунду воздух вокруг превратился в тучу щепок – видимо, задело мачту. Эрнеста в последнюю секунду вытолкнула своего раненого на доску, где его уже подхватили остальные, а ее саму сразу же повалил на палубу Эдвард, закрыв собой.

– Черт… Черт, черт, черт! – едва глотнув воздуху, выругалась она, переворачиваясь на бок и пытаясь поднять своему спасителю голову – того порядочно оглушило ударом, но серьезных ран вроде бы не было. Кое-как вытерев стекавшую из его ушей и носа кровь и приведя в чувство парой несильных, больше от испуга данных затрещин, Морено потянула Эдварда за собой:

– Ну же, мистер Дойли, давайте! Я вас не дотащу, пожалуйста, мистер Дойли… – новый залп заставил ее вскрикнуть и зажмуриться, зато Эдвард немного пришел в себя, зашевелился и вновь потянулся к раненому матросу – но тот лежал уже неподвижно, глядя в небо пустым остекленевшим глазом – всего одним, потому что из второго торчала огромная, в мужскую ладонь шириной, деревянная щепка.

– Идемте, мистер Дойли, – глухо вымолвила за его спиной Эрнеста, без ужаса и отвращения, а лишь с каким-то затравленным отчаянием глядя на изуродованное лицо покойника.

Вся палуба была устлана трупами – и утыканными самыми разнообразными деревянными обломками, и разорванными буквально в клочья, размозженными пушечными ядрами; Дойли, хотя и бывал на войне, не находил в себе силы глядеть на это прямо. Под ногами хлюпало, над головой оглушительно грохотало, но Морено крепко держала его за плечи, не давая упасть и сама хватаясь за Эдварда, когда раздавался очередной взрыв. На «Морском льве» все еще оставалось слишком много народу, и матросы толпились на корме и правом борту: кто-то прыгал в воду, пытаясь вплавь добраться до продолжавшего отстреливаться «Попутного ветра», остальные же рвались к доскам, веревкам и лестницам – своей последней надежде покинуть погибающий корабль.

– Вон он, – упавшим голосом проговорила вдруг Эрнеста; Дойли обернулся и тоже увидел ближайший к ним вражеский галеон. Чудовищных размеров гигант, казавшийся воплощением всей вековой мощи испанских судов, чей борт возвышался над «Морским львом» на добрых семь футов, был уже совсем близко, нацелившись пушками точно на толпившихся на корме матросов. Эдвард похолодел, но вместе с тем почувствовал, как отступает перед лицом почти неизбежной смерти страх; взглянув на бледное, перепачканное сажей и кровью, но решительное лицо Эрнесты, он понял, что не один.

– Ну, же, ребята, не бойтесь! – силясь перекричать разом все полные ужаса и боли крики и грохот орудий, бросился он к доскам, вытаскивая на них всех, кто в состоянии был идти, а им на руки вручая тех, кому это было уже не под силу. – Капитан Рэдфорд не уйдет без вас, слышите? Скорее поднимайтесь, помогите друг другу! Давайте, давайте быстрее, ну же!..

– Мистер Макферсон, лезьте скорее!.. – разбирал он в толпе не утративший своей бодрой уверенности даже в эту страшную минуту голос Эрнесты. – А ты чего робеешь? Забирайся, я подхвачу, если нужно… Эй, эй, помогите ему там, скорее! Да, да, поднимайся… вот черт, держите парня, он сам не дойдет!.. Мистер Макферосон, скажите Джеку, чтобы… Ничего, ничего, дружище, вот выберемся отсюда, и Халуэлл тебя заштопает – только шрамы и останутся, будет чем перед девками хвастаться… По двое залезаем, по трое, живее, ребята!..

Эдвард не чувствовал онемевших рук, которыми направлял тех, кто боялся идти, удерживал излишне нетерпеливых, поддерживал раненых – все слилось в одно безумное ожидание, когда гигантский галеон, зарядив опустевшие орудия, вновь откроет огонь, и единственную мысль: спасти как можно больше! Спасти их – хоть и разбойников, преступников, по которым виселица плачет – но солдат, матросов, отданных под командование ему, офицеру, доверяющих ему и лишь от него ожидающих спасения…

– Мистер Морган! – внезапно выкрикнула Эрнеста, подняв голову: рулевой, ее старый и всем известный враг, волоча простреленную ногу и хватаясь за все на своем пути, что могло служить хоть какой-то опорой, медленно тащился по палубе вдоль фальшборта. Со своего места Дойли никак не мог помочь ему и сперва был уверен, что Морено, находившаяся не в самой гуще толпы, также не станет этого делать; но она бросилась навстречу тому без малейших колебаний, так, как если бы ранен был капитан Рэдфорд или сам Дойли.

– Мистер Морган, держитесь! – мгновенно перебрасывая его руку себе через плечо и практически сгибаясь под тяжестью здоровенного рулевого, крикнула она. Тот, содрогнувшись от резкого движения и выплюнув крупный шматок крови изо рта, прохрипел:

– Не дойду. Какого черта ты выперлась…

– Еще как дойдете, слышите? Потом все вместе над этим посмеемся! – оскалившись разбитыми губами, азартно перебила его Морено. Морган раскатисто захохотал, тут же зайдясь кровавым кашлем:

– По… сме… смеемся разве что в аду!..

– Вот еще! – яростно тряхнула спутавшимися волосами Эрнеста. – Вам что, больше всех туда надо? Нам здесь рулевой нужен! Эй, эй, парень!.. – заметив среди обломков еще одного раненого, наклонилась она к нему: – Эй, идти можешь? – У того из ушей текла кровь, и он мотал головой, по видимости, ничего не слыша, но, увидев знакомое лицо «мисс штурман», протянул к ней руки с по–детски радостным выражением. Морено, извернувшись, сумела помочь и ему подняться на ноги, не уронив при этом всем телом навалившегося на нее рулевого:

– Вот так! А теперь идем все вместе… – они уже практически добрались до кормы, и к ним подбежали другие матросы, приняв оглушенного товарища на руки. Морган тяжело привалился к фальшборту, переводя дыхание, и Эрнеста, впервые за все время позволив себе секунду слабости, уронила руки на планшир, глядя на рулевого с чуть заметной, незлой усмешкой:

– Все в порядке?

Тот оскалил окрашенные кровью зубы и уже собирался, вероятно, сказать что-то, как обычно, резкое; но внезапно он застыл на месте, и темные глаза его остановились на лице Эрнесты с выражением, какого она никогда прежде у него не видела:

– Мистер Морган, вы…

А в следующую секунду – еще прежде, чем ветер донес до нее предостерегающий крик Эдварда – рулевой, резко качнувшись вперед, с силой отбросил ее куда-то в сторону; сразу же за тем послышался оглушительный треск дерева. Удачно пущенное испанцами ядро перерубило бизань–мачту: корабль угрожающе накренился, что Эрнеста мгновенно почувствовала, хотя ее саму с головой накрыло парусом с одной из сорвавшихся снастей – чудо, что не одной из деревянных частей. Задыхаясь от жгучей боли в груди, исцарапанными щепой в кровь руками, девушка с трудом сорвала с пояса складной нож и принялась кромсать парусину у себя над головой. Солнце, замелькавшее в получившейся прорези, и лица оказавшихся внезапно совсем рядом людей показались благословением Божьим.

– Эрнеста! Эрнеста, ты цела?!.. – тряся ее за плечи, почему-то кричал бледный, окровавленный Эдвард, но Морено могла лишь, задыхаясь, мотать головой: боли она почти не чувствовала, однако сказать об этом своим голосом у нее никак не выходило. Из–за плеча Дойли она видела то, во что превратился в последнюю секунду вытолкнувший ее из–под падающих обломков мачты рулевой Морган: уцелевшая, но совершенно обмякшая верхняя часть тела, раздробленное месиво вместо бедер и какие-то рваные куски мяса ниже колен, которые прямо наживую кромсали матросы, пытаясь вытащить его из–под завала.

– Он… Он жив?.. – с трудом заставляя язык говорить знакомые слова, спросила она – Эдвард не понял, и Эрнеста повторила, помогая себе жестами; тот обернулся, стиснув зубы, подхватил ее на руки, вручил одному из матросов и хрипло крикнул:

– Скорее перебирайтесь на «Попутный ветер»! Мистер Морган, вы как? Поднимайте его, уходим, быстро!.. – Морено все еще плохо понимала, что происходит вокруг – то ли от удара, то ли просто еще не до конца осознав, кто именно и от чего спас ее минуту назад – но прежде чем ее, передавая из рук в руки с удивительной для матросов осторожностью, перенесли с борта на борт, она успела заметить налитые кровью, безумные от боли, но совершенно живые глаза рулевого Моргана.

– …они нас окружат, а нам даже некуда будет идти! Потеряем ветер, и тогда… – с трудом вырываясь из плена этого страшного чувства, смогла она разобрать в общем шуме голос старого боцмана Макферсона и, обнаружив, что лежит на палубе, приподнялась на локтях, чтобы посмотреть в том направлении. В глаза ей бросилось лицо Рэдфорда, сосредоточенное и бледное, как всегда в минуту смертельной опасности – и, каким-то образом, быть может, внутренним чутьем, присущим лишь настоящим штурманам, сразу поняв все без объяснений, она позвала:

– Джек! Джек, ты доверяешь мне?

Тот обернулся к ней – молча, без единого слова. Оно и не требовалось: не только они оба, но и все члены команды с самого начала схватки понимали, что положение безвыходно. И лишь с каким-то упорством, не позволяющим ни одному настоящему пирату сдаться без боя, продав свою жизнь дешево, Эрнеста проговорила, зная, что все вокруг чувствуют то же самое:

– Поворачивай. Идем к скалам, что по левому борту. Там есть ущелье – быть может, сможем обмануть их, а если нет – терять нам в любом случае уже нечего…

Глава XXV. Ультиматум

Близилось к вечеру, однако на «Попутном ветре» не спал никто, кроме тяжелораненых, которым удавалось забыться в горячечном бреду. Порядок вахт был забыт: работали все, у кого имелись силы. Из трюма, где помещался значительно расширенный доктором Халуэллом лазарет, то и дело выносили тела, тут же зашиваемые в парусину и с короткой молитвой отправлявшиеся за борт. Все находились в состоянии, назвать которое мрачным и напряженным означало не сказать ничего; Эдвард, передававший распоряжения капитана вместо совершенно на это сейчас не способного Макферсона – тот не выходил из трюма, где лежали Морган и любимец старого боцмана рулевой Айк, которому размозжило практически полностью грудную клетку – порой спрашивал себя, каким чудом Рэдфорду еще удается сохранять власть и присутствие духа. Даже когда Генри, до того державшийся молодцом, вдруг забился в истерике над очередным изуродованным телом, которое зашивали как раз перед ним, капитан лишь внимательно посмотрел на него, коротко обнял и велел идти в каюту, куда еще раньше отправил чуть живого от ужаса Роджера, успокоиться и возвращаться к своим обязанностям. Мальчишка, к слову, оклемался значительно скорее старшего помощника и теперь носился между камбузом и лазаретом, как метеор, разнося полуживым матросам воду, а также еду – тем, кто мог есть. Иногда, улучив свободную минутку, он вытаскивал дымящиеся бачки и на верхнюю палубу, где их тут же разбирали и ели горячее варево прямо на ходу, не останавливая работы. Несколько раз Эдвард видел Эрнесту: совершенно бледная, с неживым застывшим взглядом, она ходила вдоль борта, делая какие-то наблюдения и возвращаясь к капитану с коротким отчетом. На Дойли она упорно не смотрела, и вообще создавалось впечатление, что она старалась не замечать ничего из творившегося вокруг кошмара.

Никто не мог доверять никому после случившегося: кто именно выдал собственных товарищей врагам и с какой целью, оставалось загадкой – для пиратов, привыкших полагаться на объединявшее их командное братство едва ли не прежде всего, подобное наверняка было не менее, а, может, и более мучительно собственно ожидания нового – наверняка последнего – нападения испанцев. Работа помогала ненадолго отвлечься от этих мыслей и непрерывных подозрений, но и то не всегда: Эдвард сам порой ловил себя на мысли, что капитан Рэдфорд смотрит на него неприятно пристально и оценивающе, а Эрнеста и вовсе избегает, вероятно, представляя Бог весть что…

Один раз он спускался в трюм – изначально намереваясь позвать наверх старпома Фокса, но неожиданно для себя задержавшись тут. Рук не хватало, и Дойли, в офицерской школе с грехом пополам изучивший азы полевой хирургии, лишь через минут десять осознал, что накладывает то ли пятую, то ли шестую повязку, а вообще раненых, которые едва ли получат помощь в ближайшее время, в трюме больше двух десятков. Халуэлл крутился, как мог, отряженные ему в помощь матросы тоже не сидели без дела, но многие травмы нужно было осматривать срочно: серьезные кровотечения одних не оставляли другим, с более легкими ранами и большими шансами выжить, возможности быстро получить помощь. Ими Эдвард и занялся. Все равно на нечто большее, требовавшее высокого знания медицины или хотя бы значительного опыта, он едва ли оказался бы способен; к тому же, не лишенный практичности Дойли сознавал, что большинство его «пациентов» при своевременно оказанной помощи, скорее всего, выживут – в отличие от тех, которыми сейчас занимались в первую очередь остальные.

Один раз ему довелось увидеть и Моргана: рулевой, страшно искалеченный – на ноги его Эдварду было не столько противно, сколько физически тяжело смотреть – лежал, по счастью, не на полу, как многие другие, а на койке в лазарете, но, очевидно, был в сознании. Время от времени он начинал стонать и ругаться самыми последними словами, никого не узнавая, затем в изнеможении падал обратно на свое место и чуть слышно просил воды. Макферсон метался между ним и умирающим Айком, и в момент, когда Эдвард подошел к рулевому, тот как раз был один.

Дойли смотрел на бывшего врага – человека, которого страстно ненавидел за его жестокость к матросам, за грубость к Эрнесте, за тупое и бессмысленное вымещение собственной злобы на более слабых – и понимал, что не находил в себе силы, которая пробудила бы в нем прежний гнев. Один поступок Моргана перечеркнул все прошлое, и оглядываясь по сторонам в поисках стакана для него, Дойли не испытывал ни капли сомнения.

Рулевой пил из кружки долго, жадно, до кровавой пены, пузырившейся на его побелевших толстых губах, а затем сразу же провалился в тягостный полуобморочный сон. Эдвард проверил пульс, убедился, что он еще жив, и, оставив рулевого на руках вернувшегося Макферсона, поднялся обратно на палубу, заодно едва ли не за шиворот вытащив туда пошатывающегося, чуть живого Генри. Особой приязни к юноше, с которым делил любовь к одной девушке, пусть и отвергшей их обоих, он не испытывал, а потому нисколько не проникся его ужасом:

– Шагай отсюда, давай! Помощи тут от тебя немного, может, хоть наверху пригодишься.

– Я не думал… не думал, что так получится… – захлебываясь воздухом, как заговоренный, повторял Фокс, и Эдвард лишь досадливо морщился в ответ: и без того было муторно и тошно, да и утешать истерящего мальчишку он не нанимался. На палубе Генри сразу же вцепился в какую-то мелкую, незначительную работу – кажется, разбирать и сматывать канаты в бухты – и удовлетворенный Дойли забыл о нем.

Эрнесту он поймал на юте совершенно случайно – там не было больше ни души, и Эдвард, заслышав чьи-то глухие, подавленные рыдания, сперва даже не поверил, что они принадлежат всегда стойкой девушке. Конечно, ему уже приходилось видеть слезы «мисс штурман» в начале их знакомства и даже успокаивать ее, но даже тогда Морено, казалось, всегда сохраняла некоторое присутствие духа. Теперь же она плакала по–настоящему, зажимая себе рот ладонью и лихорадочно вытирая льющиеся из глаз слезы – похоже, у нее была истерика не слабее, чем у Генри. Но, в отличие от последнего, она все–таки была женщиной, и женщиной обыкновенно такой душевной силы, что Дойли, увидев теперь ее слезы, испытал скорее не раздражение, а нечто, напоминающее тоску и сочувствие одновременно.

– Эрнеста, – начал он не слишком уверенно, усаживаясь рядом с ней и протягивая руки к вздрагивающим плечам девушки. – Эрнеста, не все еще потеряно: не нужно пока отчаиваться. Возможно, мы еще сумеем оторваться от них!

– Оторваться… – глухо повторила Морено, не отнимая ладоней от лица. – Поверить не могу, что это говорите мне вы…

– Вы очень многого не знаете обо мне, – силясь говорить с улыбкой, быстро возразил Эдвард, беря ее за руку. – А я – о вас. Так что нам обоим еще определенно рано думать о смерти…

– Как не думать о том, что у нас прямо под ногами?! – сорвавшись, громко выдохнула Эрнеста. Дойли промолчал, стиснув зубы – он чувствовал, что будет правильнее дать ей выговориться, нежели снова начинать лезть со своими утешениями.

– Когда мне было шестнадцать, – начала Морено глухим, прерывающимся голосом, – матросы из команды моего отца прибыли на Меланетто и рассказали о смерти родителей. Оба погибли… погибли при взрыве порохового склада. Я тогда жила вместе с… с Рэндаллом – он когда-то тоже служил отцу и был добр ко мне… Я звала его дедушкой, – к изумлению Эдварда, на мгновение ему почудились слезы, блеснувшие на ее ресницах. – Рэндалл… Рэндалл тогда уже лежал, не мог встать, и кашлял беспрерывно… а когда затихал, повторял, что не хочет умирать, и просил меня поговорить с ним.

– Он был стар. Вы ничего не могли поделать, – бессознательно взяв ее за вторую руку, проговорил Дойли. Эрнеста покачала головой:

– Я должна была сказать ему что-нибудь. Что все в порядке, что я рядом с ним, что смерти нет… Но я… я не могла произнести ни слова. Сидела рядом с ним, подавала пить – и все, все молча. А после… уже на рассвете пришел еще раз врач, поглядел и сказал мне: «Отмучился!». Я тогда на него посмотрела – и почему-то даже не заплакала, а… обрадовалась, наверное? Тому, что ему больше не будет больно или страшно… И только теперь я начинаю задумываться о том, что он ведь просил о такой малости – а я ему отказала! И сейчас снова отказываю!..

– Эрнеста… Мисс Морено! – тревожно, торопливо начал Дойли, но девушка глядела на него своими широко распахнутыми глазами, задыхаясь от рыданий:

– Я должна пойти к Моргану! Должна поблагодарить его, а я… не могу! Не могу! Мои отец и мать погибли, два брата и сестра умерли почти сразу после рождения, Рэндалл сгорел в три месяца от лихорадки, Билла застрелил Винченсо, которого я сожгла вместе с «Коброй», а теперь еще и Морган… И всем этим людям смерть принесла я! Если бы не я…

– Если бы не вы, – низким, жестким голосом перебил ее Эдвард, – я уже давно спился бы или пустил себе пулю в лоб. Я отлично понимаю то, что вы сейчас чувствуете, но вспомните: Морган отдал свою жизнь за то, чтобы у нас остались вы. Штурман, который еще может вывести нас из этой ловушки, и человек, равного которому… – Он замялся на секунду: – Вас здесь обожают все эти люди. Я знаю, за что. Вы… Вы заслуживаете этой любви.

Эрнеста медленно подняла на него свои темные, все еще полные слез глаза.

– Любовь единственного человека, которую я стремилась получить здесь, я так и не заслужила, – тихо, отчетливо и просто ответила она – и под ее взглядом Эдвард почувствовал, как странное чувство, всегда возникавшее в нем в ее присутствии, со внезапной силой развернулось в его груди, ударив в голову и лицо. Но одновременно с ним другое – холодное, жестокое упрямство, взращенное всей его жизнью – поднялось внутри навстречу ему, и Эдвард сдался.

– Ее вы тоже заслужили, но я… я не заслужил. Если мы выберемся из этой истории, я все равно однажды уеду в Англию и вернусь на службу. Пиратская жизнь не по мне, – чуть слышно, виновато, как мальчишка, втянув голову в плечи, признал он – и сразу же спустился прочь с юта, позорно и быстро, ненавидя себя самого за это. Близость смерти, срывавшая покровы со всего вокруг, докатилась и до них; и Дойли с трудом понимал, что именно в словах девушки ужаснуло его. Образ Мэри Фостер, как всегда, возник в его памяти: солнечный и прекрасный, но настолько далекий, чуждый всему, что окружало Эдварда, и, что самое страшное – не столь четкий, как прежде. До сих пор он всегда мог в малейших подробностях воспроизвести в голове каждую его черточку, каждое движение и выражение. Но теперь лицо мисс Фостер словно дробилось, расплывалось перед его внутренним взором: снежно–белая кожа вдруг покрывалась яркими поцелуями солнца, в синих глазах просвечивала угольная, загадочная чернота, прежде ровные крупные локоны переплетались между собой, украшенные рядами мелких кос и бусин. На беду, Эрнеста и Мэри – при всем множестве отличий – действительно чем-то неуловимо были похожи, и это сходство, затмив все остальное, теперь со внезапной силой ударило Эдварду в голову; закрывая глаза, он уже не мог мысленно отличить одну от другой.

Зажмурившись на секунду, Дойли глухо застонал. Боже мой, чем же он сейчас лучше Генри? Разве у него нет иных дел, чем раздумывать над тем, какой девушке в действительности принадлежит его сердце – тем более, что это и так давно ясно… Нет, нет, давно пора заканчивать. Довольно пиратства в его жизни! Как только они оторвутся от погони, в первом же порту – собрать свои вещи, накопленных денег хватит на первое время, а там…

А вдруг завтра я умру, вдруг с холодной ясностью подумал Эдвард. Вдруг она… она тоже умрет, и уже никогда не будет ее черных глаз, внимательных и зорких, ее оценивающего прищура, ее загадочной усмешки, ее внезапных и смелых мыслей, воплощаемых умелой рукой на бумаге, ее неправильной и свободной речи на десятке языков Карибского побережья, ее редкого, но искреннего смеха, ее отзывчивости и доброты, честности и верности, жестокости и бесстрашия в бою… Вдруг она умрет – и так и не услышит от него тех самых слов, что могли бы успокоить ее, наполнить смыслом последние часы жизни? Эдвард стиснул зубы, постоял так, проклиная себя, и все–таки бросился обратно наверх. Но Морено, почти спокойная и бесстрастная, уже стояла напротив капитана, внимательно слушая его и изредка отвечая на короткие вопросы – судя по тому, как они оглядывались по сторонам, рассматривая окружающие скалы, разговор касался нового маршрута. Увидев Эдварда, Эрнеста даже не вздрогнула, но черные глаза ее стали совершенно ледяными.

– Сеньорита Морено, можно вас на пару слов? – покосившись на капитана, глухо спросил Дойли. «Мисс штурман» пожала плечами:

– Я на минуту, Джек.

– Послушайте, – действительно волнуясь, как мальчишка, сбивчиво начал Эдвард. – Эрнеста, я… то, что я вам сказал…

– Мистер Дойли, давайте лучше скажу я, поскольку нам с капитаном нужно срочно решить, каким путем идти через ущелье, – резко перебила его Эрнеста. – То, что вы сказали – возможно, показалось вам слишком резким, но я не ваша невеста–дворянка, как уже говорила раньше, и предпочитаю честность любезности. Так что избавьте меня от своих объяснений и, ради Бога, не пытайтесь говорить мне что-то из жалости. У нас и так сейчас полно проблем, не будем же создавать себе еще и новые!

***

Дело было уже к ночи, когда Эдвард снова спустился в трюм. На сей раз он шел уже со вполне определенной целью: рулевого Айка только что опустили за борт, и любыми силами нужно было вытащить из лазарета убитого горем Макферсона и убедить проспать хотя бы пару часов. Это оказалось неожиданно просто: старый боцман был настолько измучен, что не имел даже сил спорить. Отослав его в кубрик под присмотром немного успокоившегося Генри, Эдвард уселся напротив Моргана и еще раз внимательно осмотрел его с ног до головы. Рулевой был живуч, как дикий зверь: лицо его было серее глины, от перевязанных обрубков, оставшихся после ампутации Халуэллом искалеченных ног, исходил страшный смрад сырого мяса, но он был еще жив и мгновенно очнулся, стоило Эдварду присесть рядом с ним.

– Кто, кто здесь? – беспокойно заворочавшись, хриплым голосом спросил он. Дойли, стиснув зубы, потянулся к кувшину с водой:

– Это я, мистер Морган. Хотите пить?

– Издеваешься, сволочь… – казалось, даже слегка удовлетворенно отозвался тот, жадно прижимаясь пересохшими губами к краю поднесенной кружки. Напившись, откинулся обратно на подушку и слабым голосом спросил: – Она жива?

– Кто, Эрнеста? – машинально переспросил было Дойли и сразу спохватился, поймав полный бессильной злости взгляд умирающего: – Да, с сеньоритой Морено все хорошо.

– Вот и славно… – кивнул Морган, прикрывая веки – потеря крови была слишком велика, и ему приходилось прилагать все усилия, чтобы оставаться в сознании. – Хоть что-то в своей паршивой жизни я сделал правильно…

– Мистер Морган, – собрав волю в кулак, решительно заговорил Эдвард. – Мистер Морган, если есть кто-то… кто-то, кому вы хотели бы передать свои последние слова или что-нибудь еще – то я сделаю это для вас с огромной благодарностью за то, что вы сделали сегодня.

– Ишь, как заговорил! Да иди ты со своей благодарностью… – привычно со злобой выругался рулевой; однако, излив свою ярость, он неожиданно быстро стих. Эдвард ждал, и спустя всего пару минут Морган слабо зашевелился.

– Эй, – позвал он совсем иным, странным и новым для него голосом. – Ты же вроде как грамотный у нас?

– Да, – сдержав все остальные уточнения, просто кивнул Дойли.

– Везет же тебе, – с какой-то почти беззлобной завистью усмехнулся Морган. – Я вот и в молодости ее, грамоту, не шибко уважал, а теперь-то, когда в глазах все двоится и руки не поднимаются, точно ни черта не смогу… Так что ты бери бумагу, умник, и пиши, что я скажу.

В кармане у Эдварда оказался, слава Богу, толстый блокнот для ведения астрономических наблюдений со вложенным в него карандашом; открыв чистую страницу и даже для верности разгладив ее ладонью, Дойли кивнул:

– Диктуйте.

– Пиши: Лондон, Кенсингтон, жене окружного судьи Томаса Дугласа… будь он проклят тысячу раз… Дженнифер, в девичестве Тарлей, передать лично в руки. Написал?

– Да.

– Вот и хорошо… Теперь пиши: дорогая Джинни! Беспокоит тебя… увы, не в первый, но теперь уже точно в последний раз… твой старый знакомый Фрэнк Морган. Так уж вышло, что не суждено мне вернуться из этого плавания живым… а, впрочем, никто в этом не виноват, кроме меня самого. Записал? Хорошо, а теперь пиши… Пиши: хоть я и рад, что это событие не огорчит тебя слишком сильно – потому что я не хочу… не хочу, чтобы ты вообще когда-либо огорчалась и знала что-нибудь, кроме счастья и веселья – однако мне… было бы радостно знать, что, прочтя эти строки, ты сможешь… вспомнить обо мне что-то хорошее. Оно ведь было, верно, Джинни? И еще… еще напиши: того, что было, уже не вернуть, а то, что я писал раньше… по глупости и обиде… словом, все это неправда. И я извиняюсь… извиняюсь за свои слова, которые тебя, наверное, обидели – сильно и незаслуженно. Написал это? А теперь… слово в слово, слышишь? Желаю тебе и твоей семье всяческого счастья и благополучия… а если когда-нибудь ты случайно вспомнишь своего старого друга Фрэнка Моргана… то, надеюсь, это все–таки будут хорошие, а не дурные воспоминания. Нет, нет, я уже говорил ведь про воспоминания… а, оставь, она все равно наверняка до конца не дочитает. Погоди… Где, говоришь, имя ее написано? – Эдвард показал, и Морган некоторое время молча лежал, держа в руках листок и трогая ровную чернильную строчку грубыми пальцами, а затем кивнул, по видимости, удовлетворенный: – Ладно, теперь забирай. Только в руки… в руки отдай ей, слышишь?

– Обещаю, мистер Морган, – складывая письмо и убирая в небольшой просмоленный футляр вместе с блокнотом, ответил Дойли. Какое-то время оба они молчали – вообще в трюме было необычайно тихо, если не считать глухих стонов боли, издаваемых ранеными – затем рулевой внезапно зашевелился, раздвигая окровавленные губы в каком-то подобии усмешки:

– Вот и ты… Пришла все–таки.

Эрнеста, без фонаря, с распущенными волосами казавшаяся призраком вроде тех, о которых моряки любят слагать легенды за долгие месяцы плавания, стояла поодаль, в дверном проеме – но, обнаруженная Морганом, сразу же подошла ближе, осторожно ступая по скрипучим доскам босыми ногами – видимо, сняла сапоги, не желая будить кого-то из раненых.

– Да, мистер Морган, это я, – негромко произнесла она, опускаясь рядом с койкой на пол и зорко глядя на своего спасителя. Руки у нее дрожали, с лица сошла последняя тень румянца, но голос звучал по–прежнему твердо. – Я не могла не прийти и не сказать вам спасибо. Спасибо за все, что вы для меня сделали.

– Лишь бы оно оказалось… не напрасно, – проворчал рулевой, шаря рукой по краю койки – Морено, заметив это, быстро накрыла ее своей ладонью. – Там все настолько скверно, да?

– Думаю, мы справимся, – быстро отрезал Дойли, стараясь не смотреть прямо в глаза ни одному из них обоих. Эрнеста вздрогнула, но сразу же поддержала эту ложь:

– У нас с Джеком есть кое-какие соображения. Если минем ущелье напрямик быстрее, чем они – в обход, то появится шанс оторваться от них и добраться до суши. Туда они уже не сунутся, берег наш. Да и до Меланетто меньше двух дней пути…

– Ясно. Хорошо, значит, что ты жива – не то попались бы мы, как крысы в клетку, – прохрипел Морган, стискивая ее руку в своей. – Воды дайте… да, вот так. Умереть… спокойно можно теперь. Мисс Эрнеста, что будет там, а? После смерти, то есть – черти с вилами, огонь, пустота, Господь всемогущий… что нас ждет? Я как-то раньше не особо интересовался…

– Не знаю, мистер Морган, – после короткого колебания честно ответила Морено. Лицо ее, освещенное мелькающим пламенем единственной свечи, вдруг показалось Эдварду невыносимо прекрасным и одновременно – старше самого мира и древнейшей из всех религий. Он пошарил рукой по груди, нащупав серебряную ладанку рядом с подаренным девушкой некогда амулетом, но так и не нашел в себе силы перекреститься.

Эрнеста же спокойно пересела ближе к Моргану, положив ладонь ему на лоб – почти прикрывая веки пальцами, но не настолько, чтобы тот сумел это заметить. Голос ее звучал спокойно, убаюкивающе, как шелест морских волн – ни одного рыдания, ни одного всхлипа не прорывалось сквозь этот мертвяще ровный шепот:

– Знаете, когда-то очень давно я слышала от одного человека – он был очень старый и очень, очень мудрый – что на самом деле люди получают там то, чего им не хватало при жизни. Кому как: любовь, покой, тишину, безопасность… Не знаю, насколько он был прав, но нам, пиратам – с нашей жизнью уже поздно и глупо бояться смерти…

– Это уж точно, – прохрипел рулевой, стискивая ее запястье и подтаскивая поближе к себе. – Наклонись… Если когда-нибудь…. встретишь того мальчишку–итальянца – ну, которого я… которого ты отпустила… или вы отпустили, черт вас обоих разберет… Скажи ему, что я прошу… Пусть он меня простит. И ты… и капитан наш пусть простит, и вся команда – кому я чего сделал, чтобы все…

– Я передам, мистер Морган, – шепотом пообещала Эрнеста. Рулевой кивнул, откинулся обратно на подушку, задышал – сперва шумно, с силой, затем все тише и тише, упорно не отпуская руку девушки. «Мисс штурман» и сама не спешила вырываться – лицо ее, застывшее и залитое светом, казалось сделанным из металла. Когда Морган перестал шевелиться и затих совсем, она наклонилась к нему сама, посидела какое-то время в молчании и закрыла рулевому глаза.

– Нужно похоронить его, – хотя это было и так совершенно очевидно, сказал Эдвард – просто чтобы нарушить гнетущую тишину. Эрнеста кивнула.

Они зашивали Моргана в парусину вдвоем, когда на востоке небо уже начинало светлеть. Последний стежок суровой ниткой полагалось делать насквозь через ноздри – чтобы точно знать, что человек мертв – но Дойли вместо этого просто закрыл рулевому лицо тканью и держал так, пока девушка заканчивала работу ни разу не дрогнувшими руками. Лишь когда тяжелое тело, перевалившись через борт, с громким всплеском пошло ко дну, она вздрогнула и отступила на шаг назад. Эдвард не глядя нашарил ее руку, сжал покрепче и по памяти начал читать:

– Отче наш, сущий на небесах и на земле…

Слова давно известной всякому, даже не слишком верующему человеку молитвы почему-то застревали у него на языке, но он все равно упорно говорил, сбиваясь и вспоминая, как надо:

– … да святится Имя Твое, да придет Царство Твое, да будет воля Твоя…

Эрнеста молчала, крепко сжимая его руку в ответ. Бог весть, знала ли она хоть одну молитву полностью, но Дойли почему-то был уверен, что ее безмолвный, бессвязный крик души дойдет до небес вернее, чем все его верно сказанные слова:

– … и прости нам долги наши, как и мы прощаем их должникам нашим, ибо Твоя есть воля, и слава, и сила, и Царство Твое…

Тяжелый стук сапог позади разорвал тишину – Эдвард умолк, не закончив, обернулся и сразу же рванулся прочь, крепко схваченный за руки и плечи.

– Что все это значит? Немедленно отпустите меня, – потребовал он, но матросы, державшие его, и не подумали подчиниться. Морено резко прикрикнула на них:

– Прекратите сию же секунду! Как вы смеете…

– Простите, мэм, но у нас приказ, – отчеканил один из них и распорядился товарищам: – Ведите!

– Стойте!… Стойте, я иду с вами, – мгновенно схватилась за локоть Эдварда Эрнеста; и без того бледная и измученная последними событиями, теперь она казалась по–настоящему перепуганной до смерти. – Кто отдал вам этот приказ? Кто посмел арестовать старшего канонира в такую минуту?

На последний ее вопрос Дойли с горькой усмешкой подумал, что вполне мог бы ответить и сам. Он не ошибся: на основной палубе их уже ждали почти все уцелевшие в последнем бою матросы во главе с капитаном. Тот сразу же перешел в наступление:

– Мистер Дойли, думаю, вы понимаете, что неприятель выследил нас не просто так. Мои люди хотят знать имя предателя, и я почти уверен, что могу его назвать.

– Можете назвать кого угодно, но это определенно не я, – сквозь зубы процедил Эдвард. Рэдфорд коротко усмехнулся ему в лицо:

– Разве? Всего четверо человек знали о смене маршрута. Всего трое, включая меня, в состоянии были разобраться в нем и выписать нужные координаты, а также владеют испанским языком. И всего один из нас мечтал о возобновлении офицерской карьеры и презирал пиратство не меньше нашего врага, с которым вы наверняка нашли бы общий язык!

– Мне действительно жаль, что я этого не сделал, – саркастически вставил Дойли, но Рэдфорд не умолк:

– В ночь перед нападением вы отправились на «Морской лев» и находились на верхней палубе долгое время. Никто не мог помешать вам написать координаты на бумаге, положить в пустую бутылку и опустить за борт. Более того, зная ваше прошлое, я уверен, что вы согласились бы на это предложение ради продолжения своей карьеры в Испании…

– Если вы говорите так обо мне, то это лишь доказывает, что вы ни черта не знаете об офицерском долге и дворянской чести! – резко перебил его Дойли; в толпе, окружавшей его, он заметил огромные, глядевшие на него с выражением невыносимого ужаса глаза Эрнесты, и этого хватило, чтобы лишить его остатков сдержанности: – Бросьте притворяться, капитан Рэдфорд! Я отлично знаю, кого вы прикрываете, – яростно ткнул он в стоявшего среди остальных пиратов Генри; тот вздрогнул и поднял на него изумленные черные глаза:

– Мистер Дойли, я бы никогда… – голос его потонул в негодующем ропоте матросов. Эдвард повысил голос:

– Молчите! Молчите, слышите? Ни черта вы не знаете о человеке, который ловко окрутил вашего капитана и вас всех – он этим занимается все время, как ступил на борт! Всем угождает, льстит, вынюхивает, а везде, где присутствует ваш бесценный старпом – неприятель получает информацию! В Нью-Лондон он сбежал вовсе не повидаться со своей любимой, а ошивался где-то в порту, ожидая вражеского лазутчика, перед нападением оставался, как и я, вахтенным офицером, так что мог отправить сообщение тем же способом, которым…

– Довольно, мистер Дойли! – прервал его Рэдфорд; лицо его стало бледным и жестким, глаза потемнели: – Мы оказали вам достаточную услугу, что позволили говорить: не наша вина, что вместо этого вы предпочли оговорить невиновного. – Голос его на мгновение потонул в одобрительном гуле. Эрнеста, решительная и взволнованная, прорвалась наконец сквозь толпу и встала рядом с Эдвардом:

– Стой, Джек! Ты же сам знаешь…

– Взять его, – все тем же тихим и жестким тоном, почти не разжимая губ, распорядился Рэдфорд; все те же матросы двинулись им навстречу, и Дойли напрягся всем телом, приготовившись к последней яростной схватке: никого и никогда он так не ненавидел, как эту пиратскую шайку в эту минуту, и точно не собирался отдавать им свою жизнь за бесценок. Но, опередив их всех, Морено неожиданно выступила вперед – навстречу здоровенным матросам, невольно попятившимся назад, и застывшему каменной статуей капитану – и молниеносно выхватила из–за пояса пистолет, направив его в лицо Рэдфорду.

На палубе мгновенно воцарилась гробовая тишина; чуть слышно вскрикнул от неожиданности Генри, но остальные хранили молчание.

– Опусти оружие. Сейчас же, – негромким, не терпящим возражений голосом потребовал Рэдфорд. Морено не шелохнулась, в упор глядя на него поверх черного дула.

– Ты не сделаешь этого. Не посмеешь снова лишить меня всего, что у меня есть, – в тоне ее отчетливо слышалась сталь, и Эдвард поймал себя на мысли, что будь эти слова адресованы ему – он предпочел бы отступиться. – У тебя нет доказательств, чтобы осудить этого человека. Как квартирмейстер, я против казни и ручаюсь за мистера Дойли собственной жизнью в том, что он невиновен! – повысила она голос; матросы начали тихо переговариваться, но Морено смотрела на одного Рэдфорда. В одно мгновение пистолет вдруг провернулся в ее руке и уперся в висок девушки; Эдвард похолодел, да и сам капитан заметно изменился в лице:

– Какого черта ты творишь, Эрнеста?!

– Решай сам, Джек, – твердо ответила Морено, щелкнув возведенным курком. – Либо ты отпускаешь мистера Дойли и здесь и сейчас снимаешь с него эти обвинения – или ищи себе нового штурмана.

Несколько секунд Рэдфорд колебался, словно оценивая шансы того, что девушка осуществит свою угрозу. Эдвард наблюдал за ним со словно переставшим биться сердцем – он уже почти не думал о собственной участи, но почему-то был уверен, что Эрнеста и впрямь может выстрелить себе в голову – с таким отчаянием она говорила. Должно быть, это понял и капитан: опустив голову, он тихо распорядился:

– Оставьте его. Мы избавимся от преследования и тогда решим, что делать. За работу!

– Идемте со мной, – хриплым голосом потребовала Морено, в мановение ока оказавшись рядом с Эдвардом и крепко вцепившись в его локоть.

– Я действительно не причастен к этому, – повторял Дойли, когда они под множеством чужих взглядов, враждебных и любопытных, уже спустились в трюм и добрались до каюты Морено. – Уверен, что Фокс… Ваш Джек выгораживает его и жаждет избавиться от меня! Разве вы не знаете…

– Ничего я не знаю и не хочу знать, – отрывисто отвечала девушка, не поднимая глаз от расстеленной на столе карты. – Нам нужно как можно скорее выбраться из ущелья – это не проблема, но если они уже перекрыли все выходы… численности кораблей для этого хватит… черт, да мы же просто выскочим на их пушки! – с отчаянием прошипела она, проводя ногтями по нарисованному чертежу ущелья. Дойли, усилием воли заставив себя рассуждать трезво – ссориться сейчас со своей спасительницей было равносильно самоубийству – подошел ближе и заглянул в карту через ее плечо:

– Где мы сейчас?

– Вот тут, – мгновенно указала Эрнеста пальцем в небольшое расширение в конце длинного коридора–ущелья: от него в разные стороны расходились несколько извилистых расселин. – Если бы мы точно знали, что их корабли не преграждают путь на север, можно было бы выйти вот здесь и попробовать добраться до суши, но…

– Вы не узнаете этого, сидя тут, – уверенно закончил Эдвард, вынимая карту из ее рук. Морено с неподдельным удивлением наблюдала за ним; затем в глазах ее вспыхнул ужас:

– Это чистой воды самоубийство!

– Быть может, хоть так я смогу избавиться от подозрений, – сухо промолвил Эдвард, берясь за ручку двери.

Переговоры с капитаном оказались короткими: выслушав Дойли, он практически сразу дал разрешение на вылазку, но категорически запретил участвовать в ней Морено.

– Если удастся выбраться из ущелья, нам все равно потребуется штурман. Слишком опасно, я не позволю тебе рисковать, – заявил он столь твердо, что даже сама Эрнеста, до того спорившая с ним с яростью дикой кошки, у которой забирают детенышей, сдалась. Дойли был искренне рад этому: присутствие девушки связывало бы ему руки, мешало осуществлять задуманные планы.

Вдруг я умру, снова подумал он, а взглянув на хмурые лица матросов вокруг, под командованием Макферсона снаряжавшихся для вылазки, с тоской усмехнулся про себя: если и не умру, то эти люди сами меня зарежут по приказу своего капитана! И все же сердце его невольно сжалось, когда он вышел на палубу и огляделся по сторонам, уже почти наверняка зная, что не вернется назад.

Эрнеста ждала его у трапа. Лицо ее, обычно не терявшее своего яркого румянца при самых серьезных опасностях, теперь было почти смертельно бледным, однако черные глаза по–прежнему горели мрачным, решительным огнем.

– Возьмите это с собой, – снимая с шеи какой-то небольшой деревянный футлярчик, висевший на простой серебряной цепочке, которая казалась ей несколько длинновата, проговорила она с усилием. Эдвард, подумав, осторожно принял протянутый предмет и раскрыл его: это оказался компас, довольно потрепанный, с выкрашенной темно–синей краской магнитной стрелкой и отсутствием каких-либо намеков на необычные свойства. Несколько секунд Дойли гадал в недоумении, прежде чем сообразил:

– Кому он принадлежал?

– Моему отцу, – глухо ответила Морено, глядя мимо него на дорогой для нее футляр. – Когда он уходил в последний раз, то отдал его мне – как талисман. Благодаря нему, думаю, я не умерла на том острове. Быть может, он и вас… – задохнувшись, она умолкла и крепко вцепилась пальцами в фальшборт. Эдвард покачал головой:

– Я всю жизнь был добрым христианином и надеюсь, что силы молитвы для меня окажется достаточно. Лучше оставьте себе эту вещь, она наверняка очень ценна для вас…

– Вам будет нужнее, – резко перебила его девушка, с удивительной даже для нее силой втиснув компас в его ладонь и обхватив ее поверх своими тонкими смуглыми пальцами – те чуть заметно подрагивали. Охваченный внезапным порывом, который сам едва ли смог бы объяснить, Дойли вдруг поймал ее руку и поцеловал, поднял голову – Морено не шелохнулась, глядя на него широко распахнутыми черными глазами – и медленно, осторожно прижался к ее губам своими.

Он ожидал пощечины, испуганного вскрика – хотя такое поведение, быть может, больше подходило дворянке, равной ему, а пиратка просто оттолкнула бы его от себя и обругала последними словами – но Эрнеста не сделала ни того, ни другого. Она вообще не дернулась, когда Эдвард поцеловал ее, лишь приоткрыла теплые губы и трогательно, совсем по–женски зажмурилась, а спустя несколько секунд опустила расслабленную ладонь ему на шею, не желая отстраняться – и все. Едва Дойли отпустил ее, она сразу же убрала руку и прижала к собственной щеке, будто не зная, как поступить дальше. Такой растерянной и беззащитной Эдвард еще ни разу не видел; но продлилось это недолго – немного придя в себя, Морено сразу же снова взглянула на него с прежними теплыми искрами в глазах и чуть заметно усмехнулась, кивнув. Этого было достаточно им обоим, чтобы понять все.

В шлюпке добровольцы сидели, тесно притеревшись друг к другу из–за нехватки места, и на Эдварда то и дело посматривали с любопытством, холодным и недобрым. Конечно, никто не снимал с него обвинений в предательстве, а поцелуй с «мисс штурман», похоже, только усугубил ситуацию – но напрямую никто высказываться не смел, и от этого все становилось еще хуже. Дойли молчал, стараясь смотреть одновременно в карту – ему еще нужно было давать указания сидевшему на румпеле Макферсону – а также по сторонам: не только выглядывать испанские корабли вокруг скал, но и следить за собственными спутниками. Черт знает что, мысленно выдыхал он, левой рукой незаметно ощупывая рукоятку ножа за поясом – осознание собственной вооруженности немного успокаивало.

Он так увлекся этими мыслями и сосредоточенностью на одном лишь коридоре – тот был вполне широк, чтобы пропустить корабль, и вел как раз в нужном направлении – что совершенно забыл о том, чтобы быть начеку каждую секунду. Грянул пушечный залп, и первое же ядро ударило о воду всего в паре ярдов от носа шлюпки; ту занесло вбок ударной волной.

– За борт! – крикнул боцман Макферсон, но это уже и не требовалось: матросы врассыпную бросились в воду, мгновенно окрасившуюся кровью. Следующий залп разнес шлюпку в клочья; три или четыре трупа, разорванные на куски, медленно покачивались на волнах. Канонада не смолкала несколько минут. Когда же уцелевшие матросы, вновь укрывшись за скалами, смогли вынырнуть и осмотреться, Эдварда Дойли среди них уже не было.

Глава XXVI. Отчаяние побежденных

При первых же звуках канонады капитан Рэдфорд проклял весь мир и ненавистного «господина бывшего подполковника» – в первую очередь. Эрнеста с глазами, как у почуявшего запах гари в лесу хищника, медленно, грудью пошла прямо на фальшборт, словно не замечая его вовсе. Скорее всего, она бы перемахнула через него также, не глядя, если бы Джек в последнюю секунду не перехватил ее за локти и не оттащил в сторону.

– Не вздумай! У тебя первой нет права рисковать своей жизнью, – прошипел он в ухо отчаянно брыкающейся девушке, но та словно не слышала его. Генри подбежал, ловко обнял ее плечи, зашептал что-то успокаивающее – в этом ему никогда не было равных: Морено отшатнулась от него, как от прокаженного, обняла себя за плечи, но оставила попытки прыгнуть за борт. Вместо этого она заняла свое место рядом с капитаном и впилась напряженным взглядом в узкую полоску воды между скалами, где совсем недавно скрылась шлюпка с добровольцами.

Вначале царила мертвая тишина; однако следом за этим в толще волн показалась темная точка человеческой головы, а за ней – еще и еще. На «Попутном ветре» немного оживились, хотя далеко не для всех это оживление было радостным.

– Пять, шесть… Восемь, – негромко считал Рэдфорд, вглядываясь в медленно приближающихся гребцов. Морено, вместе с тремя матросами готовившая трап, стиснула зубы: она отлично помнила, что в шлюпке было двенадцать человек, но категорически запрещала себе думать об этом. Первый из уцелевших, с окровавленной правой рукой, уже пытался взобраться на борт.

– В лазарет его, быстро, – распоряжалась Эрнеста у трапа с лихорадочной сосредоточенностью – негромкие хлесткие фразы разрезали воздух, словно нож – масло на тонкие ломтики. – Ребята, шевелитесь, не стойте же! Удалось узнать что-нибудь, мистер Макферсон? Так, это все… а где мистер Дойли?

Мгновенно воцарившаяся среди выживших мертвая тишина стала ей ответом. Рэдфорд шагнул было навстречу ей, но Эрнеста предостерегающе подняла руки:

– Нет! Нет, Джек, я спокойна, не нужно… – Голос ее прервался, темные глаза напряженно впились в лицо старого боцмана: – Мистер Макферсон, я… я знаю вас, как честного и порядочного человека. Вы не станете… лгать намеренно своему товарищу. Прошу вас, скажите: где мистер Дойли?

– Мисс Морено… – начал тот с тягостным вздохом, и Эрнеста зажмурилась:

– Нет, не надо долгих речей! Скажите только: он жив, он отправился дальше, а вы вернулись сюда после обстрела, ведь так?

– Эрнеста… – умоляюще начал Рэдфорд. Девушка стиснула ладони перед грудью:

– Никто не осуждает вас за это. Конечно, двум–трем людям удастся пройти там, где двенадцать точно заметят! Только скажите… скажите мне, что он жив!

Несколько секунд боцман молчал, мучительно и тяжело вздыхая – после смерти Айка и Моргана в одну ночь он и так словно разом постарел лет на пятнадцать, да и сама Морено никогда не являлась ему врагом, чтобы легко было сообщить ей о подобном; но, поймав ее умоляющий взгляд, он сдался.

– Мы не знаем наверняка, что с мистером Дойли, мисс Морено, – честно признался старый боцман. – Сразу после того, как начался обстрел, он приказал всем покинуть в шлюпку, затем нырнул сам. Больше никто из нас его не видел. Возможно, он…

– Нет, – хрипло выдохнула Морено таким голосом, что Рэдфорд и Фокс одновременно обернулись к ней. Макферсон пожевал свою седую бороду, но все–таки закончил:

– … возможно, жив, мисс, но шансов на это очень и очень мало.

– Я нырял следом за ним, мэм, – насупившись, буркнул один из матросов. Эрнеста, побледнев и одновременно с загоревшимися надеждой глазами обернулась к нему:

– Что?..

– Сразу после него, мэм. Должен был обогнать – пловец из мистера Дойли так себе, сами знаете – но тут в воду совсем рядом с нами вошло ядро, вот так, – он показал рукой; Морено побледнела еще больше, – и потом я потерял его из виду.

– Как это потерял? Отвечай, что ты видел? – прикрикнул на него капитан – даже у него невольно сжалось сердце при взгляде на Эрнесту. Матрос помялся, но честно признался:

– Ничего. Воду всю кровью затянуло – сам дьявол не разобрал бы ничего.

– Нет. Нет, нет, нет! Скажи, что ты врешь, что ты все придумал!.. – сорвавшись, закричала Эрнеста; голос ее, отразившись от скал, мучительно–непроходящим эхом пронесся по ущелью. Рэдфорд молча стиснул ее в объятиях, что оказалось нелегким делом: Морено отбивалась изо всех сил, так, что удержать ее в руках было не проще, чем бурлящий водный поток. Она не плакала – ни слезинки не пролилось из ее черных глаз – лишь беспомощно хваталась руками за шею и грудь, словно не имея возможности вздохнуть. Кто-то из матросов неловко протянул ей припрятанную тайком от боцмана фляжку с грогом – Эрнеста глотнула и тотчас зажмурилась, зажимая себе рот ладонью. Глухой, тоскливый вой рвался из ее горла.

– Они перекрыли все ходы и выходы. Ничего выяснить не удалось, – на ухо капитану сообщил самую страшную новость Макферсон. Рэдфорд посмотрел на него, на едва живую от горя Морено, на крутившегося вокруг нее с кружкой воды ошарашенного, напуганного Роджера, на потерянного Генри – и молча, сосредоточенно кивнул. Бог весть, что думал в эту минуту капитан – возможно, и вовсе уже отчаявшийся в своих надеждах на спасение – но именно в этот момент в наиболее широкой части ущелья показалась темная громада галеона.

– Это они! Ребята, быстрее, готовим пушки!.. – истошно завопил, видимо, кто-то из канониров с «Морского льва», бывших подопечных Дойли. Конечно, все орудия «Попутного ветра» едва ли смогли бы нанести какой-либо вред этому исполину, но готовые на все, лишь бы заглушить на время нестерпимый страх смерти, пираты и впрямь готовы были последовать этому совету. Их остановил лишь окрик капитана Рэдфорда:

– Стойте, идиоты! Неужели не видите, что они не нападут?!

Это была правда: белый флаг, казавшийся жалкой тряпицей на фоне мощной парусной оснастки галеона, трепеща на ветру, медленно полз вверх по одному из многочисленных штагов бизань–мачты. Затем испанцы спустили с правого борта шлюпку с точно таким же белым флагом, который держал над головой один из сидевших в ней.

– Совершенно уверены в том, что мы не посмеем открыть огонь, – удрученно пробормотал старый Макферсон. – Плохи наши дела, а, капитан?

Рэдфорд не ответил; стиснув зубы, глядел он на приближающуюся шлюпку и судорожно вздохнул, различив среди гребцов того, чье лицо среди команды «Попутного ветра» было знакомо ему одному. Этот человек сидел не на веслах и даже не у румпеля, а в гордом одиночестве на корме – на его скамье, кроме него самого, не было ни души – и все в его облике говорило определенно о двух вещах: долгой, ставшей частью его характера привычке распоряжаться жизнями других людей и совершенно испанском происхождении. На вид ему было несколько более сорока; возможно, в действительности этот человек был и старше, но прямая, уверенная осанка с заметной военной выправкой и почти полное отсутствие седины в ровно подстреженных бородке и усах делали его моложе. Он был черноволос и довольно хорош собой, с крупными, правильными, четко обозначенными чертами лица – и только цепкий, неимоверно пристальный взгляд, редко присущий даже очень внимательным людям, мог невольно отталкивать в нем. В противоположность другим капитанам, одет он был просто – в черный кожаный жилет, такие же штаны и рубашку простого белого полотна; лишь кожаная треуголка подтверждала его высокую должность, и он не поспешил снимать ее в знак приветствия, ступив на палубу вражеского судна:

– Слушайте меня внимательно! – звучным, уверенным голосом объявил он. – Я – капитан эскадры Его величества короля Испании Филиппа, Хуан де Гарсия. Ваш капитан присвоил себе нечто, принадлежащее моему государю и его великой империи, и будет за это наказан по всей справедливости. Однако вы, не причастные к его преступлению, не обязаны отвечать за него. Вам говорили, что я ненавижу пиратов – видит святая Дева Мария, что это так! Но все же я предлагаю вам выбор: выдайте мне капитана Рэдфорда, и вы останетесь в живых. Ваше судно – орудие преступного грабежа, но и его я позволю вам забрать, если вы сделаете это раньше, чем истечет ваше время! Даю вам срок до вечера этого дня.

– Капитан, что будем делать? – негромко спросил Макферсон, однако Рэдфорд снова не ответил ему: невысокий, с привычно сосредоточенным лицом, он обернулся, каким-то странным взглядом – и по–хозяйски, и с запрятанной под обычной сдержанностью глухой тоской – окинул судно, толпившихся в недоумении вокруг матросов, глубоко, всей грудью вдохнул – и твердым, широким шагом пошел навстречу испанцам.

– Джек! – отчаянно вскрикнул Генри, бросаясь за ним, и Рэдфорд вздрогнул, обернулся и положил обе руки поверх ладоней юноши – те уже прочно вцепились в ткань его жилета.

– Ничего, Генри. Все будет хорошо, – с трудом улыбнувшись, выдохнул он; но Фокс вдруг отрицательно покачал головой, и глаза его в одно мгновение стали совершенно чужими: стеклянными, жесткими и какими-то пустыми.

– Нет, Джек. Хорошего больше не будет, – проговорил он, перехватывая запястья капитана – и внезапно с силой толкая его навстречу Гарсии и его людям.

На палубе мгновенно, с силой взорвавшегося порохового заряда, вспыхнула паника: к Рэдфорду метнулись с разных сторон несколько матросов, готовых защищать своего капитана до последнего. Впрочем, тот и сам уже успел вырвать из–за пояса саблю, но та ему и не потребовалась – ни Гарсия, ни его подчиненные не сделали ни малейшей попытки задержать нужного им пирата и не вмешались, когда верные люди оттеснили Рэдфорда подальше от них.

– Я же сказал: я не собираюсь с вами торговаться, а то, что мне нужно, я возьму в любом случае, – холодно заметил испанец; черные глаза его блуждали по толпе осажденных, словно скучающий взгляд его не могло по–настоящему привлечь ничто. Генри, задыхающийся и бледный, шагнул ему навстречу:

– Вы получили, что хотели. Теперь сдержите слово! Освободите ее!

– Что это значит? – оглянувшись на него, вмешался Рэдфорд. Гарсия коротко обнажил в усмешке ровные зубы:

– Вы все говорите верно, мистер Фокс, но при нашем сотрудничестве вам стоило учесть, что я ненавижу предателей. Даже больше, чем пиратов.

– Вы давали слово, – не уступал Генри. Рэдфорд молчал, хотя лицо его, побледневшее, замкнутое, словно присыпанное пеплом, с поджатыми губами и совершенно больными глазами, казалось лицом мертвеца. Из толпы матросов выступила Эрнеста – похоже, слышавшая все до последнего слова.

– Que significa eso? Cómo te relacionas con el?[19] – громко и смело прозвучал ее голос по–испански, и глаза капитана Гарсии словно засияли изнутри, когда он услышал родную речь.

– Еstaré encantada de explicártelo, señorita, – с легким полупоклоном ответил он, коснувшись кончиками пальцев своей треуголки и сразу же снова презрительно усмехнувшись при взгляде на Генри. – El hecho es que…[20]

– Habla inglés por favor, no te entienden![21] – раздраженно прервала его Эрнеста. Гарсия обернулся по сторонам с таким видом, как будто впервые заметил вокруг себя множество пиратов, из которых с грехом пополам испанским владело меньше половины, поднял брови, однако все же перешел вновь на английский:

– Наш общий знакомый, этот самый мистер Фокс, связался со мной в Нью-Лондоне. Очень повезло, что как раз в тот момент я находился там. Собственно, ему нужен был не я, а мистер Рочестер – напрямую с ним он тогда связаться, увы, не смог…

– Вы солгали мне, – глухо выдохнул Генри, бледный как смерть. Гарсия поджал губы:

– Попридержите язык и не бросайтесь словами! Я не лгал. Мистер Рочестер и я действительно в прошлом были деловыми партнерами; однако сейчас это сотрудничество окончено, и я хотел бы возобновить его на новых условиях. Именно для этого мне и нужно то, что украл ваш капитан, – указал он на Рэдфорда. Тот, проигнорировав его жест, поднял на Генри тяжелый, мучительно долгий взгляд.

– Почему? – наконец задал он единственный вопрос, и юноша сжался, с трудом втягивая в себя воздух редкими, почти бесполезными клочками:

– Он… Он, мистер Рочестер – он сказал, что Мэри казнят – за то, что мы с ней сотрудничали с пиратом, то есть с тобой… Сказал, что даже ее отец помочь не в силах. Я виделся с ней, Джек. Я люблю ее, – голос его сорвался. – Когда он… предложил мне обмен – он будет молчать, если я смогу втереться к тебе в доверие и сообщить, где ты находишься… Он сказал, что даже ему не под силу выследить тебя, но у меня получится, потому что я… потому что ты… Мне дали полгода, иначе он выдал бы и меня, и ее. С какой радостью я бы умер сам, Джек, но Мэри… У меня не было другого выхода!..

– И когда ты сбежал среди ночи в Порт–Ройял…

– Я был уверен, что ты отправишься на берег следом за мной. Да, Джек, все так, – Генри опустил голову и до боли сцепил пальцы рук перед грудью. – И на Тольяре со мной тоже связался человек капитана Гарсии, вот только ему не хватило времени тогда. А позавчера ночью я пришел к тебе в каюту, чтобы узнать координаты. Я записал их и положил в бутылку. Иначе бы нас никогда не получилось бы выследить…

– Однако все это было совершенно напрасно, – безжалостно, словно наслаждаясь собственной ролью, вмешался Гарсия. – Я, конечно, давно не вел дела с мистером Рочестером и с мистером Джосиасом Фостером, соответственно, тоже – однако даже до меня дошли слухи о готовящемся между ними двумя союзе.

– Союзе?!.. – вскрикнул Генри, и впервые в голосе его послышался самый настоящий ужас.

– Именно так. И мисс Мэри Фостер, полагаю, сыграла в этом плане далеко не последнюю роль – всему свету известно, что она еще с двенадцати лет обручена с мистером Рочестером. Да и кто стал бы угрожать дочери своего делового партнера? – с насмешкой прибавил испанский капитан. – Мистер Рочестер много лет помогал деньгами губернатору Фостеру, взамен приобретая связи и знакомства, недоступные ему самому из–за низкого происхождения. Однако кому захочется вечно платить за то, что можно приобрести единовременно вследствие брака? Губернатор сейчас переживает не лучшие времена; полагаю, он не смог бы помешать, даже если бы и захотел…

– Этого не может быть! Вы лжете!.. – крикнул Генри. Голос его оборвался сдавленным полувздохом: Эрнеста Морено, словно дикая кошка, одним прыжком метнулась к нему и, сбив с ног, приставила дуло пистолета к его виску.

– Эрнеста, не смей!.. – в последнюю секунду успел крикнуть Рэдфорд; более никто не сделал ни единой попытки остановить девушку. Капитан Гарсия и вовсе прищурил на нее свои темные глаза и заметил – более для самого себя, нежели для своих спутников:

– La señorita tiene toda la razón, yo habría hecho lo mismo…[22]

– Ты знал? – не поднимая головы, таким тоном спросила Эрнеста, что сразу же стало ясно – она обращается к капитану Рэдфорду и ни к кому больше. – Когда ты обвинял невиновного человека в предательстве и собирался казнить, когда отправлял его на ту вылазку – ты знал обо всем?!..

– Эрнеста, пожалуйста, прошу тебя, – взгляд Джека метался от Генри к ней с таким отчаянием, словно у него на глазах рушился целый мир, но Морено и не подумала сжалиться:

– Отвечай, не то я сейчас пристрелю его! Отвечай, Джек!..

– Да. Да, я знал, – глухо, но практически мгновенно, услышав последнюю угрозу, ответил Рэдфорд – рука Эрнесты, сжимавшая пистолет, опасно дрогнула, поэтому он поспешно прибавил: – Наверняка – нет, но я подозревал, что это он.

– Подозревал? – хрипло повторила Морено, не снимая пальца с курка. – Подозревал – и молчал?!..

– Я не хотел верить в это, – признал Рэдфорд, в отчаянии глядя на нее. – Хорошо… хорошо, Эрнеста, я знаю, насколько ты в ярости и как сильно хочешь отомстить, но он… он всего лишь запутавшийся одинокий мальчишка, который уже наказан жизнью больше всего, – продолжая говорить, он незаметно сделал несколько шагов в сторону девушки, но та мгновенно заметила это:

– Стой на месте! Шевельнешься еще хоть на дюйм…

– Хорошо, я стою, стою, только… только не стреляй в него, – Джек мгновенно примирительно поднял руки ладонями вперед, но лицо его при этом исказилось мучительной гримасой самой искренней боли: – Стреляй лучше в меня – я заслужил этого куда больше.

– Капитан!.. – пораженно и с невольным испугом выкрикнул кто-то из команды, однако голос его оказался одинок и беспомощен: все остальные молчали, тесным кольцом обступив двоих измученных людей, от решений которых зависела их судьба.

– Давай, – продолжал твердо между тем Рэдфорд. – Стреляй же в меня! Это я желал смерти твоему ненаглядному бывшему подполковнику, это я обвинил его в измене, это я отправил его в ту разведку! Отпусти мальчишку и забери мою жизнь…

– Что мне твоя жизнь? – с горькой и злой усмешкой возразила Морено, глядя в упор на застывшего под дулом ее пистолета юношу. – Разве не существует ничего страшнее смерти? Почему же он должен жить, а тот, кто погиб за него – лежать там, на дне моря?! – яростно указала она рукой на лазоревые волны за бортом. Рэдфорд с мольбой взглянул на нее:

– Эрнеста, он и Роджер – все, что у меня осталось от моей жизни. Все, что я когда-либо…

– А что осталось у меня? – холодно и яростно перебила его Эрнеста – в черных глазах ее мгновенно вспыхнуло самое настоящее пламя. – Мои родители, моя семья, моя команда, моя жизнь!.. Единственное, что у меня осталось – даже это ты отнял у меня! Ответь же мне, Джек: что еще осталось у меня?

– Эрнеста…

– Отвечай, не то я убью его! Скажи, это, Джек! Ничего – ничего у меня не осталось!.. – в ярости закричала она, едва сдерживаясь, чтобы не спустить курок. Рэдфорд стиснул зубы – лицо его внезапно стало словно каменным – и тихо, но отчетливо проговорил:

– Память, Эрнеста. Память о близких людях и той любви, которую они к тебе питали. У меня самого никогда не было и этого.

– Значит, ради любви, так? Ради любви ты обрек на погибель нас всех?! Не смог вовремя избавиться от одного–единственного мальчишки и предпочел погубить команду, доверившую тебе управление? – с холодной ненавистью выговаривая каждое слово, процедила Эрнеста; от ее голоса, от каждого жеста веяло ледяным северным ветром. – Какое счастье, что это больше не моя проблема. А ты – больше не мой капитан.

– Эрнеста…

– Ты не заслуживаешь этого! Будь ты настоящим капитаном – уже давно отдал свою жизнь, чтобы спасти их всех, – проведя дулом по воздуху и указывая им на застывших вокруг матросов, Морено почти швырнула пистолет ему под ноги и прошла мимо – как всегда, с идеально прямой спиной и застывшим, окаменевшим лицом. Матросы молча расступились перед ней, не смея задержать ни на миг; однако невыносимую тишину вдруг нарушил голос капитана Гарсии:

– No es así, señorita.[23]

– Que dijiste?[24] – растерянно переспросила Морено. Испанец вежливо и спокойно улыбнулся:

– Tus padres estan vivos. Si vienes a mi barco, sabrás donde están.[25] Обдумайте мое предложение и примите верное решение, – окидывая всю пиратскую команду пристальным взглядом, прибавил он. Морено некоторое время молча глядела на него расширившимися, огромными глазами, кусая губы, чтобы не задать рвущийся с них вопрос – однако привычная выдержка взяла верх: глубоко вздохнув, она резко, всем корпусом развернулась и поднялась по ступенькам на пустующий ют. Гарсия, также не сказав ни слова, спустился в свою шлюпку и дал знак гребцам, что пора возвращаться на галеон.

– Капитан, что будем делать? – справившись с полнейшей растерянностью раньше остальных, рискнул спросить Макферсон. Рэдфорд взглянул на него безо всякого выражения, очевидно, уже вполне овладев собой, пощипал пальцами свою короткую бородку, словно взвешивая что-то в мыслях, и указал на Генри:

– В карцер его! Отправьте людей еще раз осмотреть позиции противника, – подняв с палубы брошенный Эрнестой пистолет, он выпрямился и с все тем же внешне спокойным видом направился к себе в каюту. Среди матросов уже понемногу начинался ропот – казалось, капитану и дела не было до нависшей надо всеми угрозы – однако привычка все же заставила их повиноваться.

Эрнеста все еще сидела в одиночестве на юте, совершенно безучастная ко всему, когда за ее спиной послышались негромкие шаги. Справа от нее на палубу лег пистолет – тот самый, из которого она еще недавно желала застрелить Генри.

– Ты пришел, чтобы убить меня? – не поворачивая головы, спокойно спросила она. Рэдфорд опустился на пустое место рядом с ней, привалившись спиной к фальшборту:

– Чтобы попросить тебя о помощи, Эрнеста, всего лишь о ней. Я никогда не хотел твоей смерти. Даже тогда, когда твой отец хвалил тебя за каждый криво сделанный чертеж, а мой тем временем мечтал, чтобы я как-нибудь незаметно исчез и перестал ему мешать одним фактом своего существования…

– Ты настолько завидовал мне? – совершенно равнодушно, просто чтобы не молчать, поинтересовалась Морено. Джек горько усмехнулся:

– Помнишь, как в нашу первую встречу я учил тебя плавать? До чего же мне тогда хотелось схватить тебя за шею, нырнуть поглубже и так держать, пока ты не захлебнешься… Но каждый раз, когда я собирался это сделать и подплывал ближе, ты сама хваталась за меня и просила не отпускать – так боялась, что утонешь, и я думал: пусть подержится еще немного, это ведь совсем ничего не значит… Потом твой отец заметил нас и отнесся ко мне по–доброму, и я забыл об этом. Но теперь понимаю, что на самом деле ничего я не забывал, – голос Рэдфорда стал низким, полным почти звериной, плохо скрытой тоски. – Такое невозможно забыть, Эрнеста.

– К чему ты говоришь мне это? – внезапно с яростью возразила Морено, всем корпусом поворачиваясь к нему. – Не хочешь забывать, что когда-то я была счастливее тебя – а как мне не вспоминать о том, что ты сделал?!

– Можешь вспоминать, если хочешь, это ничего не меняет, – перебил ее Джек. – Ненавидь меня всю оставшуюся жизнь, но помоги этим людям! Пообещай мне всего две вещи – и ты, и они все останетесь живы…

– Хочешь, чтобы я пощадила твоего мальчишку? Он сам подписал себе смертный приговор, – отрезала Эрнеста. Рэдфорд скрестил руки на груди:

– Нам удалось узнать кое–что о позициях противника. Скажи, сможем ли мы уйти от них этой дорогой? – он развернул на палубе карту, вынутую из–за обшлага камзола. Морено мельком взглянула на неровную линию, вычерченную его рукой, и отрицательно покачала головой:

– Нет, корабль там не пройдет – слишком мелко. Да и даже так…

– А если на шлюпках? – поднял на нее горящие безумной надеждой глаза капитан. Эрнеста всмотрелась в них и склонилась над картой, разглядывая ее уже внимательнее. Достав карандаш, она быстро сделала несколько пометок, потянулась было к шее, где раньше висел компас, и с тяжким вздохом подняла голову, определяя стороны света по солнцу.

– Вот, возьми, – заметив это затруднение, Рэдфорд протянул ей собственный компас – тяжелый и местами обшарпанный, в грубом чехле черной кожи, но вполне рабочий. Морено открыла его и вновь принялась за работу – рука ее летала над картой, как кисть искусного живописца, с прежней безошибочной легкостью.

– Ловко они нас обложили, ничего не скажешь, – сквозь зубы приговаривала она. – Ни одной слепой зоны… а, нет, есть одна… но дальше они все равно нас заметят. А если под прикрытием скал? Все равно остается промежуток, где мы как на ладони… но это лучше, чем сидеть тут и ждать атаки.

– Они не атакуют, – чуть слышно произнес вдруг Рэдфорд – Эрнеста перевела на него непонимающий взгляд, но не сказала ни слова. – Я знаю, чем отвлечь их. Пойдем со мной.

Захваченная его неудержимым порывом, Морено действительно пошла за ним в каюту – собственная жизнь для нее в эту минуту все равно не стоила и ломаного пенни, так что она даже едва ли воспротивилась, попытайся Рэдфорд застрелить ее или выбросить за борт. Тот, однако, не сделал ни того, ни другого; взамен он позвал старого Макферсона и запер дверь.

– Эрнеста нашла выход, – не тратя времени на долгие объяснения, сразу сказал он. – Судно придется бросить, так что собирайте всех, в том числе раненых, и готовьтесь уходить на шлюпках.

– Капитан, так нас же сразу расстреляют!.. – воззрился поочередно на них обоих старый боцман. Эрнеста молчала, глядя в пустоту, так что за двоих ответил Рэдфорд:

– У меня есть план, как отвлечь противника. Ради Бога, мистер Макферсон, доверьтесь мне! У нас очень мало времени.

– Ну… Ладно, капитан, – привыкший без лишних рассуждений повиноваться приказам, кивнул старый боцман. Когда за ним захлопнулась дверь, Эрнеста поднялась со своего стула и тоже хотела уйти, однако капитан с неожиданной силой вдруг схватил ее за руку. В одиночестве, в стремительно смыкающемся вокруг мареве опасности Рэдфорд обхватил ее за плечи, обнял и взмолился на ухо чуть слышным, страстным шепотом:

– Пообещай, что не убьешь его! Пообещай, и я уйду спокойно!..

Какая-то тень сомнения и далекого, прежнего чувства шевельнулась в душе Эрнесты при этих словах – будто ей на миг снова стало девять лет, и у нее на глазах избивали кнутом еще совсем мальчишку Джека, сына капитана Джона Рэдфорда. Однако сама Морено была уже не прежней отзывчивой до чужого несчастья девочкой – она лишь коротко накрыла плечо бывшего друга ладонью и глухо произнесла:

– Смерть для него – слишком легкое наказание. Пусть живет и мучается, зная, что он сделал.

– Отец!.. – звонкий, растерянный мальчишеский голос заставил их мгновенно отшатнуться друг от друга, и сердце Эрнесты на секунду тоскливо сжалось при виде Роджера Рэдфорда – стоя на пороге, он во все глаза глядел на капитана: – Отец, что происходит? Мы уходим с корабля? Мистер Макферсон ничего не говорит, а я…

– Роджер, – глубоко вдохнув, позвал его Джек, – Роджер, иди сюда. Эрнеста все равно уже уходит, – прибавил он негромко, и Морено, спохватившись, поспешила закрыть за собой дверь.

– Отец, но я правда не понимаю… – успел проговорить растерянно Роджер, прежде чем Джек обнял его. Мальчишка с готовностью прижался к нему, затих на добрых полминуты, затем тихонько спросил: – Мы ведь выберемся отсюда, правда?

– Правда, сынок. Обещаю, – шепотом отозвался капитан. Отпустив его, он уселся рядом с мальчиком на кровать плечом к плечу, чего никогда раньше не делал, и спросил негромко, почти буднично:

– Роджер, я ведь могу говорить с тобой, как со взрослым?

– Конечно, отец, – слегка удивленно кивнул мальчишка. Джек небрежно, но ласково потрепал его по волосам и продолжил, почему-то не решаясь убрать руку:

– Те люди, что приходили сегодня – очень, очень дурные, сынок. Если сделать, как они хотят, то они все равно не пощадят никого. У меня есть план, и я смогу обмануть их, но ты обязательно должен сделать в точности, как я скажу.

– Я все сделаю, отец, я клянусь! – с жаром пообещал мальчик. Джек обхватил его лицо ладонями и заглянул прямо в глаза:

– Ты должен сейчас сесть в шлюпку вместе с остальными и поехать на берег. Будет немного страшно, но с тобой останутся мистер Макферсон и Эрнеста, они помогут, если… если что-то пойдет не так. Слушай, не перебивай! Я непременно нагоню вас позже, а пока ты должен быть храбрым и сильным. Обещаешь? И еще кое–что. То, что произошло сегодня с дядей Генри – ты ведь все видел, правда? Так вот, если про него будут говорить что-нибудь дурное или даже он сам скажет – не верь. Это все неправда…

– Разве он не предатель? – удивленно воскликнул мальчик и тут же просиял: – Если честно, я и сам не верил в это. Дядя Генри ведь очень хороший человек, и ты тоже всегда…

– Да, да, сынок, – вновь прижимая его к себе, кивнул Рэдфорд. Сухие глаза его заблестели: – И еще, Роджер. Если… если я задержусь немного, то… быть может, мистер Макферсон и Эрнеста отвезут тебя к твоему дедушке.

– К капитану Джону Рэдфорду с острова Меланетто? Я знаю о нем!

– Да. Так вот… Он удивительный, особенный человек, и ты наверняка будешь сначала очень сильно восхищаться им – как я в свое время… – Джек на мгновение умолк и затем продолжил настойчиво: – Но запомни: никогда, ни при каких условиях не оставайся с ним наедине! Держись поближе к Эрнесте, к Макферсону – они тебя защитят, если что-то пойдет не так.

– Что же может… – удивился искренне Роджер, и Джек с негромким, усталым смешком уткнулся носом в его взъерошенную макушку:

– Не перебивай, тараторка!

– Я уже не маленький…

– Да, Роджер. Знаю. Не так много времени нам с тобой выпало, но… – еще раз, напоследок крепко обняв сына, он позволил себе прикрыть на минуту глаза. – У меня никогда раньше не было детей – может, даже и были, но я о них не знал – а мой отец, он… не всегда вел себя так, как мне казалось правильным. Наверное, это участь всех отцов, но с тобой – просто знай это и запомни навсегда – с тобой я всегда старался вести себя так… как мне хотелось когда-то, чтобы поступали со мной. А теперь иди, сынок, помоги мистеру Макферсону – вам скоро предстоит отправиться на берег.

***

Эдвард плыл долго, временами размышляя о том, хватит ли у него сил. Он не был ранен – едва испанцы, завидев их, открыли огонь, Дойли нырнул под воду и несколько минут остервенело двигался вслепую в том направлении, которое казалось ему противоположным вражеским судам. Когда он рискнул подняться обратно на поверхность, чтобы глотнуть воздуху, выяснилось, что все уже было кончено: те пираты, которые не погибли при обстреле, под укрытием скал спешно пробирались обратно к кораблю. Расстояние между ними и самим Эдвардом было уже в добрую треть мили, поэтому прежде всего Дойли отдышался – у него все еще кружилась голова и мелко дрожавшие руки и ноги с трудом держали ослабевшее тело на плаву. Еще плохо понимая, что делает, он развернулся и короткими, неровными движениями погреб дальше, хрипло нашептывая что-то мирно плескавшейся вокруг воде, уютно розовевшему над ней небу и самому себе, слабому, задыхающемуся и не верящему еще в свое спасение: пожалуйста, еще немного, еще чуть–чуть – пусть все останется так, как есть сейчас! Еще только одну минуту!..

Но минута прошла, а за ней другая, и третья, и четвертая – а тяжелые громады испанских галеонов молчали, словно забыв об одиноком крохотном человечке, барахтавшемся неподалеку от них.

Кое-как он добрался до длинной цепи валунов, ухватился за скользкую от воды, замшелую поверхность и улегся на нее грудью, тяжело втягивая в себя воздух. Отдышавшись, он поднял голову: скалы теперь были слева от него, и все позиции противника, все восемь галеонов – как на ладони; неразличимый для них, Эдвард поглядел на грозного врага и хрипло, торжествующе рассмеялся. Но веселье его было недолгим; и, все еще лежа на камне, Дойли принялся напряженно размышлять, что ему делать с неожиданно обретенной свободой.

Разумеется, самой первой – и заведомо проигрышной, как он осознал секундой позже – была мысль вернуться на «Попутный ветер» и сообщить оставшимся в ловушке пиратам о расположении противника: с такими сведениями и штурманским гением Эрнесты им не составило бы труда добраться до суши. Однако – Дойли шумно втянул в себя воздух и проскреб ногтями широкие дорожки во мшистом ковре, покрывавшем заросший камень – он отлично помнил, какими взглядами провожали его на самоубийственную вылазку матросы и даже другие добровольцы, и понимал: спасение команды не гарантирует ему жизни. В минуту опасности и крайней нужды в ее талантах Морено смогла одолеть Рэдфорда, но как только необходимость в них отпадет – капитан сможет завершить начатое. Умирать на потеху пиратам Эдварду не хотелось совсем.

Более простой – и жестокой – стала мысль обратить все случившееся себе на пользу: ведь Рочестер ничего еще не знает! А если отправиться к нему сейчас, успеть раньше всех осведомителей и потребовать… нет, попросить, вежливо и настойчиво попросить себе должность в его торговом флоте в обмен на нужные сведения? Насколько Эдвард знал этого хладнокровного, но ловкого и сообразительного дельца, тот ценил в окружающих эти же качества и вполне мог согласиться на подобное требование. Это же действительно стоящий шанс начать все сначала!

Но Эрнеста… черт побери, Эрнеста, оставшаяся среди тех пиратов – единственной из них, не желавшей ему смерти! – Дойли с тоской застонал, вспоминая ее последний доверчиво–понимающий взгляд. И тот поцелуй… Черт, как же он мог подписаться на такое? Быть может, самое правильное для него сейчас – распрощаться со всей этой историей раз и навсегда? Добраться вплавь до берега, разыскать людей, назваться новым именем и больше никогда, никогда не вспоминать капитана Рэдфорда и его команду… Забыть и Эрнесту Морено, пиратскую принцессу, еще при жизни ставшую легендой своего дикого народа – народа, у которого нет ни страны, ни правителей, ни законов, а лишь зыбкие, очерченные рамками человеческой воли границы – забыть и ее, и прекрасную Мэри Фостер, жениться, осесть на этой проклятой и благословенной одновременно земле и больше никогда…

Все ниже и ниже клонилось, розовея, солнце, а Эдвард продолжал думать, лежа ничком на огромном валуне и прислушиваясь к шелесту волн под собой. Наконец он шевельнулся, повел затекшими плечами, сполз обратно в воду, развернулся и поплыл – обратно, к темной скалистой гряде ущелья.

***

В карцере было спокойно и почти смертельно тихо – на каком-то издевательском контрасте над верхней палубой, бурлившей висевшим в воздухе человеческим нежеланием умирать. Во всяком случае, Генри не пытался перепилить чем-нибудь прутья клетки, разогнуть их или еще каким-нибудь способом выбраться на свободу. Вместо этого он сидел, прислонившись спиной к шершавой, едва обработанной тонким слоем полустершейся смолы и поросшей какой-то дрянью дальней стене, уронив на грудь голову – его выбившиеся из стягивавшего их на затылке шнурка смоляные кудри почти полностью закрывали лицо. Со стороны могло показаться, что он спит – до того спокойной и мирной была эта поза – однако, едва скрипнула дверь, юноша сразу же поднял голову и, ухватившись за решетку, одним рывком вскочил на ноги. Джек молча сделал шаг ему навстречу, и их взгляды встретились.

– Все… Уже? – каким-то пустым, звонким голосом выдохнул Генри. В глазах его не было ужаса – лишь напряженное, почти болезненное ожидание. Капитан сделал еще шаг вперед, положив руки на прутья решетки и почти касаясь ими побелевших пальцев Фокса; лицо его, белое и неподвижное, напоминало выгоревший песок на отливе:

– Ты боишься?

– Нет, – чуть слышно вымолвил юноша. Рэдфорд усмехнулся, на мгновение прикрыв глаза:

– А следовало бы. Ведите! – обернувшись, велел он ждавшим в дверях матросам. Генри не сопротивлялся и тут – ни когда его, грубо взяв за плечи, выволокли из карцера и потащили следом за стремительно поднимавшимся по многочисленным лестницам и переходам капитаном, ни когда уже вывели на верхнюю палубу, ни когда до боли сильно и крепко завязывали ему руки за спиной, так, что узлы почти до крови впивались в кожу запястий. И лишь очутившись лицом к лицу опять только с капитаном и словно бы новыми глазами увидев нестерпимо чистое голубое небо над головой и мирно плескавшиеся внизу волны, Генри хрипло вымолвил:

– Это будет… долго? Мучительно? – о пиратских казнях за проведенные с ними полгода он успел узнать достаточно, но почему-то лишь теперь в полной мере осознал, что именно его ждет. Рэдфорд лишь приподнял брови, не то изображая удивление, не то действительно удивляясь этому вопросу:

– А ты заслужил, чтобы было быстро и безболезненно?

– Нет, – обреченным шепотом отозвался Генри, как завороженный, не смея отвести глаз – казалось, стоит ему отвести их, как сразу же начнется мучительная казнь. – Нет, Джек, Джек, Джек…

Рэдфорд неожиданно шагнул ему навстречу, глубоко и внимательно заглянув в глаза – и юноша даже сквозь удушливую пелену страха различил в его лице то же самое обреченное выражение, что наверняка было у него самого.

– Не бойся, Генри, – в отличие от его собственных, руки у Рэдфорда не дрожали, хоть и были холоднее придонных вод. – Скоро ты будешь очень далеко отсюда, в одном прекрасном, замечательном месте, а это все закончится, будто дурной сон… – шепот его проникал, минуя уши, будто сразу в мозг и там осыпался мириадами тончайших ледистых искр. И Генри, с жарким отчаянием внимавший ему, словно очнулся, заново оглядевшись и заметив то, до чего прежде ему, поглощенному мыслями о себе, не было дела: пираты вокруг вовсе не стояли в ожидании начала казни предателя, а сновали по палубе, спешно загружая в уже спущенные на воду шлюпки какие-то мешки, бочонки, раненых – тех, кто после недавнего боя не мог передвигаться самостоятельно. Словом, никто из них не обратил на появление Фокса ни малейшего внимания.

– Знаешь, о чем я действительно жалею? – спокойно спросил Рэдфорд, все так же почти бережно придерживая его, шатающегося, за плечи. Черные глаза капитана были неотрывно устремлены на одну из шлюпок по правому борту – туда как раз заканчивали грузить необходимые запасы еды и воды, и в воздухе сухо, резко и равнодушно звучал голос отдававшей короткие распоряжения Эрнесты. Лицо ее было еще более белым и бесстрастным, чем у Джека, напоминая предсмертную маску умирающего от долгой, тяжелой болезни, так, что Генри с трудом узнал в ней прежнюю бодрую и деятельную Морено. – О том, что из всего множества людей, на которых я мог повесить твое преступление, я выбрал именно Дойли.

– Капитан, нужно отправляться, – глухо проговорил ставший разом старше еще на десяток лет Макферсон. Джек вздрогнул, кивнул и снял руки с плеч Генри:

– Садись в шлюпку. Пойдешь вместе с ними.

– Что? – не веря своим ушам, вцепился в него юноша. – Нет, нет, прошу, не…

– Прощай, Генри, – тихо и внятно отрезал Рэдфорд, подталкивая его к трапу – на плечо Фокса легла тяжелая рука боцмана:

– Спускайся быстро, ждать тебя никто не будет.

– А как же… как же ты?.. – потрясенно и все еще неверяще оборачиваясь на капитана, пробормотал юноша, но его никто не слушал; понукаемый остальными, он кое-как спустился по трапу и почти рухнул на скамью одной из трех качавшихся на волнах шлюпок. Места было мало – помимо людей, нужно было грузить запасы еды и воды – но, хотя даже Эрнеста Морено сидела, вжавшись между двумя гребцами и с тяжелым кулем сухарей на коленях, место рядом с уже бывшим старпомом оставалось пустым. Лишь после резкого окрика «мисс штурман» кто-то сообразил швырнуть туда прихваченные запасы солонины и бочонок пресной воды – под скамью; но ни один человек с «Попутного ветра» не сел рядом с Генри.

Ему дали весла: с грехом пополам, но юноша умел с ними обращаться и, в отличие от многих, не был ранен в последнем бою. Вцепившись в мокрое дерево, он принялся проворачивать его в уключинах с таким остервенением, словно мечтал разбить лопасти о воду. Не смея ни на кого поднять глаза, Генри пробовал про себя молиться: сначала за Джека, оставшегося, очевидно, на судне, затем – о том, чтобы все это оказалось всего лишь дурным сном, а после – чтобы сказанное капитаном Гарсией о далекой, но все равно невыразимо прекрасной мисс Фостер было гнусной ложью. Но все его слова, бессвязные и отрывочные, оборачивались в конце концов в к одному–единственному желанию: чтобы никто из сидящих вокруг людей не смотрел на него, не видел вовсе.

И даже эта мольба его не была услышана высоким, холодно–голубым небом, медленно заливавшимся розовым маревом на закате: случайно подняв голову, Генри поймал устремленный в упор на него взгляд Эрнесты. Северный ветер трепал ее распустившиеся темные волосы, лицо оставалось мертвенно бледным, а с бескровных губ не сорвалось ни единого слова; тихо, спокойно и молча сидела она, глядя на предавшего их юношу остановившимися глазами – и взгляд этот был страшен.

Генри остановился на секунду, сбившись с хода: он видел, что Морено жаждет его смерти больше, чем чего-либо на свете – и странное, непонятное равнодушие ко всему овладело им. Осторожно опустив весла на место, он положил руки на колени и спросил тихо:

– Вы хотите убить меня, да?

– Да, – без тени замешательства ответила Эрнеста, едва шевельнув сухими губами. Генри, весь дрожа, протянул руку к ножу на ее поясе – Морено не шелохнулась и лишь равнодушно посмотрела на него, когда оружие легло в ее ладонь.

– Тогда убейте меня, – тихо предложил Фокс, глядя ей прямо в глаза. Он видел, как и в этой же шлюпке, и в соседних зашевелились матросы, наблюдая за ними – никто из них не осудил бы Эрнесту за казнь предателя; но она, с видимым сожалением вздохнув, молча вернула нож на прежнее место.

– Почему? Почему вы не хотите… – потрясенный и почти обиженный этим жестом, начал был Генри – и умолк мгновенно, едва Морено снова взглянула на него.

– Твоя жизнь принадлежит теперь не тебе и не мне, чтобы забрать ее, – тихим, ледяным голосом, похожим на гул северного ветра, но никак не на ее прежний тон, проговорила она. – Джек купил ее, заплатив цену куда выше той, которой она стоит.

– Что это значит?.. – шепнул Генри, совсем растерявшись, но ответа получить не успел: в соседней шлюпке послышалось какое-то движение.

– Отец! Пожалуйста, скажите мне, что это значит?! Это какой-то план, да? Он сказал мне… Почему вы молчите? Отец! Отец!.. – все более и более срывающимся на крик голосом повторял Роджер, указывая на что-то по правому борту позади – там, где в ущелье на волнах покачивался оставленный «Попутный ветер». Видно было, как от фрегата медленно отделилась одинокая шлюпка и направилась к выходу из ущелья, навстречу испанским галеонам. Даже на таком расстоянии опытные моряки сразу же смогли различить, что то была капитанская гичка, а на веслах ее сидел сам Неуловимый Джек Рэдфорд.

– Что это значит? Почему же вы все молчите?!.. Отец! Отец!! Отец!!! – надрывно и жалобно закричал что есть мочи Роджер в соседней шлюпке – кто-то из матросов схватил его поперек тела, зажал рот рукой, не давая привлечь к ним внимания. Однако даже так, лишившись возможности говорить, мальчишка продолжал сопротивляться и глухо, отчаянно скулить, как избитый щенок, дергаясь из стороны в сторону всем своим худеньким телом.

Все наблюдали за этим, стиснув зубы: чувство жалости мешалось в воздухе с острым сознанием собственной беспомощности. Эрнеста следила за тем, как Генри с трудом, прерывисто дыша, смотрел на рыдающего Роджера – и была начеку, первой бросившись удерживать юношу у самого борта.

– Тише, дурень, тише, шлюпку перевернешь!.. – хрипел откуда-то сбоку боцман Макферсон, тоже наваливаясь на практически конвульсивно вырывавшееся тело юноши. Эрнеста держала молча и крепко, но в глазах ее металась затравленно разбуженная криком Роджера тоска.

– Отпустите меня… Отпустите!.. Неужели вы… Люди вы или нет? Он же ваш капитан!.. – срывающимся от рыданий голосом выдыхал Фокс, по–видимому, почувствовав, что вырваться силой не сможет – на помощь Макферсону и Эрнесте уже пришли сидевшие ближе всего матросы, и бывшего старпома держали по меньшей мере в десяток рук. – Отпустите меня, я же… Дайте мне просто умереть вместе с ним, я не хочу быть, как Рапье!.. – вдруг выкрикнул он с такой болью, словно его живьем раздирали на части; и Морено, пристально до боли глядевшая ему в лицо, вдруг заговорила – глухо и безжалостно:

– Но ты уже как Рапье. В чем разница между вами?

– Нет! Нет!!! Нет!.. – задыхаясь, успел крикнуть Фокс до того, как кто-то из матросов, скривясь, заткнул ему рот собственным шейным платком. Генри замычал протестующе, мотая головой, и из глаз его впервые брызнули самые настоящие, искренние и покаянные слезы, говорившие красноречивее многих слов. Холодное и жесткое лицо Морено, как приговор, как безжалостная ослепительная звезда, сжигающая дотла, неотступно оставалось прямо перед его глазами – и Генри зажмурился, моля Бога о смерти: немедленной, жестокой и мучительной, позволившей бы ему искупить свою вину. Тем удивительней и страшнее было ощущение потертого кожаного футляра, легшего в его ладонь.

Эрнеста Морено смотрела на него, и ни за что на свете Фокс не смог бы понять, чего больше было в ее глазах: боли, решительности, гнева – или понимания. Разумеется, она не прощала его – и не могла простить; но что-то на мгновение пробудилось в ее умершей вместе с известием о гибели Дойли душе – что-то, знакомое прежней Эрнесте, отзывчивой, любознательной, беззаветно любящей и любимой своими родителями. И этого оказалось достаточно: прижавшись лбом ко лбу Генри, она коротко пояснила:

– Это компас Джека. Думаю, он хотел бы, чтобы ты получил его, – и, выпрямившись, громко и уверенно крикнула: – Мистер Макферсон!

Старый боцман, перебравшийся было на нос, к румпелю, недоуменно воззрился на нее. Эрнеста протянула ему сложенную вчетверо карту:

– Я начертила вам фарватер, следуйте ему. Идите вдоль этих скал, а затем – на северо–восток, к самому берегу; ждите там не менее двух суток, а затем возвращайтесь обратно. Если испанцы не сожгут и не утопят наш корабль, то садитесь на него, если же нет – добирайтесь на шлюпках. Идите на остров Меланетто, к капитану Джону Рэдфорду! Скажите ему, что случилось с его сыном; скажите, что Джеймс Рочестер и Хуан де Гарсия не остановятся и что опасность от них грозит всем пиратам! Скажите – если я верно поняла замыслы испанцев, то я уведу их суда на восток, к архипелагу Креста: с того направления пусть и ожидают нас, а до того момента собирают силы и готовятся к бою!

– А что же будете делать вы, мэм? – растерянно спросил кто-то из матросов. Эрнеста слабо усмехнулась:

– Я пойду следом за Джеком и попробую освободить его. Пойду одна! Вы будете только мешать мне, – мгновенно предостерегающе подняла она руку. Внимательно оглядев напоследок остатки ставшей ей семьей за минувшие полгода, Эрнеста тихо проговорила: – Мистер Макферсон, я вам поручаю наших ребят. Присмотрите за ними и… Вы знаете лучше меня, что нужно делать. Прощайте! – она легко поднялась со шлюпочной скамьи и почти сразу же ее гибкое тело струной врезалось в ровную морскую гладь. Вынырнула Морено уже в футах тридцати от шлюпок, перевела дыхание и, стремительно двигаясь, направилась в сторону темневших вокруг скал вражеских судов.

На огромном флагманском галеоне ее, казалось, ждали: трап оставался спущенным, то ли по чьей-то оплошности, то ли намеренно – и часовые также пропустили одинокую фигурку, быстро вскарабкавшуюся на борт. Уже очень давно Эрнеста привыкла перед отплытием на шлюпках заматывать пистолет в просмоленный кусок кожи, чтобы сохранить порох сухим – эту хитрость ей когда-то подсказал отец, и теперь она пришлась очень кстати. Еще прежде, чем испанские матросы успели сообразить что-то, Морено проскользнула на палубу – капитан Гарсия как раз стоял у фальшборта с подзорной трубой в руках и даже не удивился, когда разглядел направленное точно ему в лоб черное дуло.

– Quedarse quieto![26] – сразу же выкрикнул он – Эрнеста успела расслышать топот чужих сапог и лязг оружия у себя за спиной, но пистолет все–таки не опустила, твердо решив держаться до последнего. Это, по–видимому, оказалось правильной стратегией: несмотря на непосредственную угрозу своей жизни, находившуюся в ее руках, Гарсия глядел на нее без враждебности и даже с интересом.

– Весьма храбрый поступок, сеньорита, хотя и самоубийственный, – признал он спокойно. – Вы рассчитывали таким образом спасти вашего капитана?

– Наплевать мне на капитана, когда речь идет о моей семье. Отвечайте, где они?! – практически искренне отрезала Эрнеста. Испанец чуть заметно усмехнулся:

– Вы говорите о ваших родителях? Они живы, но находятся в таком месте, из которого вам не под силу будет их вызволить самостоятельно.

– Почему же они… не попытались связаться со мной самостоятельно? – глухо спросила Морено. Гарсия небрежно пожал плечами, хотя и не перестал при этом внимательно наблюдать за ней:

– Насколько сообщали мои осведомители, оба они были… не в том положении, чтобы распоряжаться полноценно свободой передвижения или слать письма. – Взгляд его мгновенно стал настороженным и очень цепким: – Они у нашего старого знакомого, работодателя вашего отца. Понимаете, о ком я?

– У Джеймса Рочестера… – уронив руку, державшую пистолет, еле слышно произнесла Эрнеста. Испанский капитан вкрадчиво продолжал:

– Если мне удастся завладеть тем, что украл Рэдфорд, я получу возможность потребовать у мистера Рочестера все, что захочу. В том числе – и свободу для ваших родителей, сеньорита. Разумеется, если вы поможете мне достичь моей цели…

– Он ни за что не расскажет мне того, от чего зависит его жизнь, – покачав головой, уверенно возразила девушка. Гарсия усмехнулся, кончиками пальцев коснувшись пистолета в ее руке:

– В этом нет нужды – с капитаном Рэдфордом побеседуют мои люди, так что едва ли он промолчит долго. Тем временем нам необходимо не встретиться ни с одним судном и уклоняться от погони, которую мистер Рочестер непременно отправит, узнав обо всем. Думаю, что лучший штурман Карибского моря и уроженка великой Испанской империи может помочь мне в этом, – почти любезно закончил он, протягивая ей широкую, жесткую темную руку. На лице Эрнесты отразилось мучительное сомнение; опустив голову, несколько секунд она колебалась, однако затем вложила свои пальцы в его ладонь.

– Вот и отлично, – улыбка капитана Гарсии стала шире. – Добро пожаловать на борт флагмана «Бесстрашный», сеньорита Морено.

Глава XXVII. Еще живы

Едва успела фигурка плывущей Эрнесты скрыться в тени скал, как беглецы с «Попутного ветра», продолжившие путь, увидели далеко впереди крошечную точку, не больше булавочной головки, покачивавшуюся на воде. Когда расстояние между ними сократилось до сотни ярдов, стало очевидно, что это человеческая голова – однако, когда прямо перед первой шлюпкой из воды появилось решительное лицо Эдварда Дойли, суеверный ужас охватил даже самых неробких.

– Тьфу, тьфу, сгинь, проклятый призрак! – кое-как придя в себя, принялся отпихиваться от него сброшенным с шеи серебряным крестом Макферсон; кто-то из матросов попытался столкнуть Эдварда обратно в воду веслом.

– Не виноваты, не виноваты мы в твоей смерти! Ступай туда, куда должно! – продолжал между тем старый боцман, и Дойли потерял терпение: выхватив у него крест, крепко сжал в ладони и показал ее, не покрывшуюся мгновенно волдырями и не задымившуюся:

– Не призрак я, мистер Макферсон! И не утопленник… И не мстительный дух! – со злостью прибавил он, когда кто-то, распотрошив амулет на груди, швырнул ему в лицо щепотку каких-то засушенных трав. – Вот, глядите! – вытащив складной нож, он прочертил им узкую царапину на предплечье.

– Гляньте, у него кровь, – ошарашенно пробормотал кто-то, и остальные закивали:

– Да, да, чтобы кровь у мертвяка – это вряд ли…

– Может, русалка?..

– Проспись, дурень! Чтоб русалка и мужчиной обернулась?

– Но если вы… Как же вы выжили, мистер Дойли? – справившись и со страхом, и с удивлением, спросил Макферсон. Эдвард дернул плечом:

– После объясню! Это мелочи. Я нашел проход в скалах, через который можно пройти незамеченными до самого берега – дайте карту, я покажу, как… Где сеньорита Эрнеста? – бросил он, уже вычерчивая приблизительный маршрут на бумаге. Макферсон не ответил, и Эдвард повторил раздраженно, оторвавшись от работы: – Где сеньорита Эрнеста?

Тягостное молчание было ему ответом, и Дойли похолодел. С тяжело бьющимся сердцем он привстал со скамьи и осмотрел все три шлюпки: Морено нигде не было. Собственно, капитана Рэдфорда тоже нигде не наблюдалось, а старпом Генри Фокс лежал на дне шлюпки связанный и с заткнутым ртом, но это Эдвард заметил лишь каким-то краешком сознания. Горькое, жгучее чувство подкатило к горлу, так, что он едва смог вымолвить:

– Она… вы… как?..

– Капитан Рэдфорд добровольно сдался испанцам, чтобы спасти нас всех. Мисс Морено отправилась следом за ним, – тихо и осторожно, словно буйнопомешанному, объяснил Макферсон. Эдвард, с трудом переводя дыхание, как раненый бык, приподнялся с места и вцепился ему в ворот рубахи:

– Как же вы ее отпустили?! Вы, три десятка здоровых мужчин! Как вы позволили женщине пойти туда совсем одной?!..

– Мисс штурман сама… так сказала, – пробурчал, склонив голову, один из гребцов. – Сказала, мы только мешать будем.

– Мисс Морено полагала, что испанцам нужно ее навигаторское мастерство, поэтому ей не угрожает опасность, – вмешался снова Макферсон – Эдвард покосился на него с ненавистью и глухо выплюнул:

– Почему… Почему она сделала это?

– Она думала, что вы мертвы, мистер Дойли, – набравшись смелости, после продолжительной паузы сказал кто-то из матросов.

Эдвард опустил голову: целых несколько минут он не произносил ни слова, и никто из окружающих не смел заговаривать – ни с ним, ни между собой. Лишь с тихим, чуть слышным всплеском опускались мерно погружаемые в воду весла, и этот звук казался похож на стук молотка, забивающего гвозди в крышку гроба.

– Ничего уже не поделать, мистер Дойли, – похлопывая его по спине, сочувственно заговорил старый боцман. – Мисс Морено сильная, сильнее многих мужчин, которых я видел. Вы не глядите, что она такая крошка – хоть в карман прячь; если кому и под силу это дело, то только ей.

– Она не будет рисковать там в одиночку, – сквозь зубы процедил Эдвард, напряженно глядя на расплывающиеся на фоне скал силуэты галеонов.

– У вас есть какой-то план?

– Да. Есть, – кивнул он, ощущая, как прежнее тягостное чувство в нем немного отступает, притупленное стремительными рассуждениями о том, как именно реализовать собственный замысел. – Я доведу вас до берега; дальше наши пути расходятся.

– Куда же вы направитесь? – уважительно подал голос матрос Дэнни – тот самый Дэнни, что прежде кликал его Неудачником и обращался хуже, чем с собакой; и Эдвард, отвечая ему, осознал все больше, что поступает правильно:

– Туда, где должен быть сейчас – на остров Челси–Эйдж.

***

Нужно отдать должное Джеймсу Рочестеру – он мгновенно узнал в потребовавшем принять его оборванце явно пиратской наружности бывшего королевского офицера, сам назвал его имя, предложил сесть и даже выпить дорогого индийского чаю – кофе он никогда не пил, объяснив, что тот излишне бодрит и толкает на необдуманные решения. Эдвард усмехнулся в ответ на такое заявление – он еще помнил, как после изрядных порций куда более бодрящих рома и грога отправлялись плясать и веселиться пиратские матросы; прихлебывая горячий, ароматный напиток из тонкой фарфоровой чашки, он с секундной тоской подумал о том, насколько отвык от подобного.

Выслушав его рассказ – Эдвард подробно описал нападение испанцев, пережитые на пиратском корабле унижения и собственное желание начать новую, хотя бы относительно честную жизнь на Челси–Эйдж, однако благоразумно промолчал обо всем остальном – Рочестер неожиданно кивнул, поджав губы:

– Понятно. Выходит, дело серьезнее, чем я полагал…

– Серьезнее? – осторожно переспросил Эдвард. Он не мог утверждать наверняка, но, похоже, его собеседник не собирался припоминать ему какие-либо прошлые обиды, и это внушало надежду.

Рочестер коротко усмехнулся:

– Вы же не думаете, что я вот так возьму и расскажу вам все?

– Зачем мне вредить человеку, от которого зависят моя жизнь и мое благополучие? – спокойно возразил Эдвард. – Я ведь уже сказал вам…

– Я помню, что вы сказали, мистер Дойли, – сухо отозвался владелец компании, но сомнения в его глазах слегка поубавилось. Положив локти на стол, он принялся объяснять с видимым нежеланием: – Дело в том, что я уже слышал о подобных замыслах капитана Гарсии ранее от надежных людей. А вчера мне пришло вот это письмо, – он похлопал ладонью по сложенному вчетверо листу бумаги, но разворачивать его перед Эдвардом не спешил. – Здесь он излагает свои требования, которые, увы, проигнорировать я не могу. Вы уже знаете, что у него в заложниках остается капитан Рэдфорд, который может сказать слишком многое… Помнится, вы сказали, что хотите начать новую жизнь?

– Именно так, – с трудом подавив рвущийся из груди напряженный вздох, кивнул Дойли. Рочестер наклонился вперед и положил на стол локти:

– Я согласен предоставить вам шанс доказать мне свою полезность. Вы отправитесь в составе команды моих людей по указанным испанцами координатам – официально для того, чтобы обсудить их условия. Капитаном будет Уильям Мэрфи, это надежный и верный мне человек; одним из его помощников станете вы. Насколько помню, вы и раньше уже служили во флоте?

– Да, – наступил на горло собственной гордости Эдвард – до того пренебрежительным тоном был задан этот вопрос. Нужно держаться, повторял он про себя. Нужно любым путем завоевать расположение Рочестера, чтобы вырвать Эрнесту из цепких лап испанцев.

– Капитан Мэрфи будет вести переговоры, дабы усыпить бдительность врага. Ваша задача – вывести Рэдфорда оттуда и доставить ко мне. Живым, мистер Дойли! Вам это понятно?

– Более чем, – старательно вежливо улыбнулся Эдвард. Хозяин дома с усмешкой подлил себе и гостю чаю:

– Думаю, вы понимаете, что в случае успеха моя благодарность будет… весьма щедрой. Я умею ценить верных людей и не разбрасываюсь ими, как, скажем, губернатор Фостер, – его холодные голубые глаза, похожие на кусочки цветного стекла, опущенного в воду, на мгновение заискрились странноватым чувством, похожим на сожаление, и Эдвард поспешил перевести взгляд на чашку, которую держал в руках.

Именно про этот разговор и сумел мельком услышать из болтовни слуг на кухне ничем не примечательный, кроме уродливых шрамов на лице и общеизвестного слабоумия, матрос – тот, кого окружающие звали Томасом Смитом, и до недавних пор он считал это имя единственным для себя. Теперь же Антонио Морено, бывший пиратский капитан, с удивительной легкостью принявший это и все остальное, связанное со своим прошлым, непрестанно крутился у дома Рочестера, вызнавая все новые и новые подробности о делах своего работодателя.

После исчезновения пленников–пиратов были допрошены, разумеется, все, кто служил в доме: мистер Рочестер был в самой настоящей ярости. К удивлению Антонио, его даже не заподозрили: конечно же, охранники рассказали хозяину о его визите, но никто не поверил их словам – матрос Смит действительно часто бывал в доме, однако в тот день его больше никто не видел, и Рочестер решил, что незадачливые сторожа просто пытаются снять с себя ответственность. Куда больше его волновал какой-то другой вопрос, насколько понял Антонио – и теперь всеми силами старался это узнать.

На сей раз ему повезло: обычно мрачный мулат Джо, личный камердинер Рочестера, накануне рассорившись с хорошенькой прачкой Бет, которую навещал последние четыре месяца, заливал свое горе не в кабаке, а на кухне, в компании сочувствующего Бенни и десятка других слуг. Многие из них, правда, пришли больше позлорадствовать – Джо был человеком малоприятным, однако от выпивки становился, как все молчаливые люди, редкостно болтлив. Подсев к нему и в течение четверти часа влив в глотающего ром, как воду, камердинера полбутылки неразбавленного, Антонио знал практически все о приходивших в последнее время к Рочестеру донесениях от осведомителей и устройстве его личных комнат.

Дело оставалось за малым: дождаться, пока все в доме уснут, и тихо пробраться в кабинет хозяина. Как ни странно, Антонио не чувствовал и тени сомнения в том, что его не обнаружат: пьянящая уверенность в своих силах, должно быть, имевшаяся в нем в бытность пиратским капитаном, вновь пробудилась в его сердце. Беззвучно ступая, прокрался он к двери – та оказалась заперта, и Антонио, вооружившись заранее припасенной штопальной иглой, принялся вскрывать замок. За стеной раскатисто храпел Джо – комнатушка его была как раз рядом со спальней хозяина.

Ящики стола у Рочестера заперты не были – непростительная неосторожность для человека, ведущего подобные делишки, как неожиданно жестко и злорадно подумал Антонио, роясь в бумагах: доставать их он не стал, опасаясь потом случайно сложить по–другому. Письмо, которое владелец компании показывал Дойли, лежало в самом низу.

«Уважаемый мистер Рочестер! – читал Антонио, про себя досадуя, что написано не на испанском, а на английском языке: вероятно, в прошлом он равно хорошо владел обоими, но теперь родная речь вставала в памяти куда охотней и быстрей. – Извещаю вас, что капитан Рэдфорд, равно хорошо известный нам обоим, пребывает на борту моего корабля. Думаю, не стоит уточнять, что вскорости вам предстоит принять решение: либо вы присоедините свои суда к моим и посодействуете уничтожению Тортуги, этого омерзительного притона, угрожающего благополучию испанских судов и нарушающего спокойствие торговли нашей великой империи; либо же ваш государь получит неопровержимые доказательства наших многочисленных сделок, которые станут вашим концом. Даю вам срок до пятнадцатого числа следующего месяца. Обдумайте мои слова и примите верное решение! Капитан эскадры Его величества короля Испании Филиппа, Хуан де Гарсия».

Фамилия автора письма была уже знакома Антонио, и он не испытал особенного удивления, столкнувшись с ней вновь. Куда большее волнение в нем вызвало содержание послания: до указанного срока оставалось немногим более трех недель, то есть времени на долгие переговоры у сторон не было – Гарсия фактически ставил Рочестеру односторонний ультиматум, а у того, похоже, не оставалось выбора, кроме как принять его. Был еще загадочный гость, побывавший у владельца компании днем; но сведения о нем Антонио имел крайне скудные. Быть может, это был один из осведомителей или даже посланник, доставивший означенное письмо – не суть. Пиратам, находившимся на Тортуге, и их семьям грозила смертельная опасность – Антонио не знал, насколько изменилась там ситуация за почти восемь лет, но в любом случае речь шла о жизнях тысяч человек!

Надо спешить – это капитан Морено решил для себя сразу же. До Тортуги, разумеется, ни одно судно «Рочестер и К…» не дойдет – тот, похоже, после войны перешел на более законные способы заработка – но если найдется корабль с пролегающим мало–мальски близко курсом…

Корабль нашелся – уже к обеду Антонио, после вахты отправившийся вызнавать все маршруты, выбрал проходивший всего в двенадцати милях от пиратского берега мелкий шлюп. Вид у него был захудалее некуда, да и трезвый лишь наполовину капитан не внушал особого доверия: неудивительно, что даже для не столь большой работы на таком борту творилась явная нехватка рук. Антонио одобрительно кивнул головой: да, это определенно было то, что нужно.

Возвращаясь на свое судно, он размышлял, под каким бы предлогом уволиться поскорее; но судьба сама послала ему удачный шанс. Прямо у трапа, посреди разбросанных нехитрых пожитков, метался Эндрю перед боцманом – тот, высоченный широкоплечий детина, лишь слегка морщился, когда Горбатый хватал его за грудки и принимался ожесточенно трясти.

– Вот куда, куда, дубина ты стоеросовая, я пойду? Да я на этом судне служил, когда ты еще на свет не родился! – орал в бессильной ярости Эндрю, и проходившие мимо матросы оглядывались, раскатисто посмеиваясь и подбадривая его веселыми окриками. Те, что знали горбатого матроса лично, сочувственно качали головами, однако не спешили вступаться за него.

– Почем я знаю, куда тебе идти? Капитан сказал – собирай вещи и уходи, значит, сделаешь, как он сказал, – хладнокровно отвечал боцман, с силой отталкивая его от себя – Эндрю растопырил руки, чудом не упав навзничь. – Что же, думаешь, не сыщется тебе, старому да увечному, замена?

– Да уж едва ли, раз такому ублюдку, как тебе, до сих не сыскалась, – громко и четко проговорил Антонио, вставая между ними. Момент был удачен: боцман наклонил голову, как бык, с тупым удивлением глядя на него:

– Что ты сказал?

– Я сказал, что ты безмозглый, никчемный и самодовольный ублюдок, которого следует вышвырнуть на улицу прежде всех, – со сладостным наслаждением смакуя каждое оскорбление, произнес Антонио. Он чувствовал себя пикадором на корриде – оставалось лишь угадать, в какой момент эта огромная разъяренная туша двинется на него.

– Эй, Том, ты чего? Брось, парень, да я… Я-то ладно, а ты куда пойдешь, если… – пробормотал пораженный Эндрю за его спиной, и Морено, не оборачиваясь, протянул не раз выручавшему его другу ладонь – тот не сразу смог ухватиться за нее трясущейся рукой.

– Вот как, значит? Спелись, да?! – сжимая кулаки, прорычал боцман и грудью пошел на них. Антонио пригнулся под выброшенной вперед здоровенной ручищей и от души врезал ему в челюсть.

Все прошло как нельзя более удачно: через четверть часа оба они стояли перед капитаном Миллером – вернее, стоял один Морено, потому что боцмана приходилось держать под руки: его сломанный нос не слишком способствовал хорошему сохранению равновесия.

– От вас двоих я ожидал этого меньше всего! Смит, кто дал вам право прилюдно оскорблять старшего по званию, да еще и нападать на него?! – разорялся без того бледный и измученный ночным пребыванием на берегу Миллер. Антонио отвечал с как можно более глупым видом:

– Извините, сэр, но он первым оскорбил моего друга, а потом еще и толкнул его.

– Вранье! – сипло рявкнул боцман, утирая лившуюся по лицу кровь измочаленным платком. Капитан устало прикрыл глаза:

– Смит, я всегда с большим пониманием относился к вашему… недугу, однако в нынешних условиях лишать работы здоровых и молодых людей ради не способных полноценно выполнять свои обязанности в силу болезни или старости – несколько странно, не находите?

– Вероятно, сэр. Вам виднее, – пробормотал Антонио, едва сдерживая усмешку. Миллер откинулся на спинку кресла:

– Раз вы так привязаны к своему другу, то вам лучше последовать за ним. Собирайте вещи и уходите.

Кто-то из матросов за спиной Антонио, кажется, попытался было робко вступиться за слабоумного товарища – он уже не слушал: круто повернулся и вышел вон. В кубрике заботливый Дженкинсон вовсю возился у его рундука, выкладывая из него немногочисленные пожитки соседа по койке. При виде Антонио он насупился и неловко пробормотал:

– Том, я это… Тебе ж теперь до зарезу место какое-то нужно, да? Я тут припас кой-какие наводки – сам думал перевестись, но вам с Горбатым нужнее. Короче, на «Ласточку» к капитану Моррису сходи, он там как раз набирает людей…

– Спасибо, – от души перебил его Антонио, принимая завязанные в простыню вещи. Похлопал ошеломленного приятеля по плечу, сдернул с соседней койки одеяло Эндрю и с гордо поднятой головой отправился прочь с корабля, долгие семь лет служившего ему домом. Странно, но сожалений по этому поводу Морено не чувствовал совершенно: куда больше его волновали мысль о том, что он может не успеть на Тортугу, и другая, прямо противоположная – о Фрэнсис, с которой он вскоре сможет увидеться вновь.

– Да стой же ты, стой! Недоумок несчастный… Ну вот что, что тебе стоило промолчать?! – набросился на него на пристани Эндрю, ошарашенно воззрившись на поданное одеяло.

– Давай-ка все соберем, – указывая на разбросанные в пыли пожитки товарища, усмехнулся Антонио. Горбатый вдруг с силой обнял его, отчетливо всхлипнув на ухо:

– Том, Том!.. Идиот ты разнесчастный, что ж мы делать будем? Я-то, хоть и старый да увечный, один бы еще устроился рабочим каким или сторожем, а тебя разве ж возьмут, слабоумного-то? Нет, ты не думай, я тебя одного точно не кину – вот тебе крест! – но на кой ты полез цапаться с ним?!..

– Эндрю, – внезапно тихо, спокойно перебил его Антонио, и горбатый матрос невольно замолк, – Эндрю, ты доверяешь мне? Ты всегда заботился обо мне, ничего не прося взамен – но можешь ли ты относиться ко мне так, как если бы считал человеком в своем уме?

– Так ты ж разве… – начал было Эндрю, но взглянул в черные глаза друга, вздрогнул и кивнул: – Ага, наверное, смог бы.

– Тогда скажи мне, – совсем тихо проговорил Антонио, кладя руку ему на плечо. – Что ты предпочитаешь: быть грузчиком или сторожем в порту на Челси–Эйдж – или старшим помощником капитана на Тортуге?

***

Когда на горизонте замаячил остров Меланетто, измученная всеми невзгодами команда «Попутного ветра» даже не испытала радостного облегчения. Боцман Макферсон, в одночасье ставший и капитаном, и квартирмейстером, и штурманом, и вообще всем офицерским составом на судне, коротко распорядился поставить пиратский флаг – чтобы свои же не открыли огонь – но и это распоряжение было исполнено без особой радости. Скрещенные абордажные сабли под песочными часами когда-то выбрал своим символом Рэдфорд, и все знали это.

Многие от ран не могли работать, даже если бы и захотели; другие ходили, словно в каком-то оцепенении, механически выполняя команды после нескольких резких окриков. В капитанской каюте плакал, время от времени затихая, Роджер: мальчишка сперва пытался крепиться и даже выходил на палубу, но потом снова запирался в бывшей спальне отца и ложился ничком на постель, уткнувшись носом в подушку, еще хранившую ставший для него родным запах Джека Рэдфорда.

За неимением рабочих рук освободили Генри: к удивлению Макферсона, втайне надеявшегося на избавление от него таким способом, юноша не сбежал ни на тот же день, ни на следующий, ни в дальнейшем. С совершенно сухими глазами, остекленевший взгляд которых порой пугал, он без устали работал, берясь за что угодно и снося все презрение, питаемое к нему матросами. Его не избивали, не пытались столкнуть за борт или застрелить – все помнили о цене, отданной капитаном за жизнь этого юноши; но от него отсаживались и отходили подальше в брезгливом молчании, в обеденное время чуть ли не швыряли в лицо отдельную миску со скудной порцией еды и отгоняли прочь от себя за работой тихими, но явственными ругательствами. Фокс, казалось, не обращал внимания на это: с тех самых пор, как Эрнеста Морено покинула борт шлюпки, а они сами, пропрятавшись, как крысы, на берегу двое суток и забрав затем нетронутый корабль, вновь вышли в открытое море, он не проронил ни единого слова.

Капитан Джон Рэдфорд встречал их сам, мрачный и настороженный даже больше обычного. Макферсон вышел вперед и поклонился, отчетливо сознавая, что это совершенно ни к чему.

– Капитан Джек в испанском плену, – ответил он на незаданный вопрос властителя Меланетто и кратко рассказал обо всем. Тот слушал молча, изредка переспрашивая или задавая уточняющие вопросы. Имя Хуана Гарсии явно было знакомо ему, и притом не в положительном свете: черные глаза его на мгновение расширились, а затем в них померещилось что-то, похожее на сожаление и гнев одновременно, когда он услышал ее впервые. Новость о пленении сына он выдержал почти спокойно, однако Макферсон успел заметить, как судорожно дернулся, будто от боли, его рот при этом известии. Роджера Рэдфорд приветствовал необыкновенно тепло для тех, кто знал его прежнее отношение к детям, назвал своим внуком и даже на мгновение провел рукой по его голове, – мальчишка отшатнулся, настороженным волчонком глядя на него, и Рэдфорд–старший не стал настаивать. Дослушав рассказ Макферсона, он повернулся к одному из своих сопровождающих и глухо проговорил:

– По всей видимости, он не лгал.

– Кто именно, капитан? – осторожно спросил старый боцман – он не особенно рассчитывал услышать ответ, но хозяин Меланетто объяснил без малейших колебаний:

– Утром прибыли Фрэнсис Морено и с ней человек, назвавшийся посыльным от Антонио.

– Антонио – Антонио Морено и его жена?.. Разве они не мертвы уже много лет? – совершенно перестал понимать что-либо старый боцман. Рэдфорд поджал губы:

– Я тоже так думал, но Фрэнсис я знаю много лет и не спутал бы ее ни с одной другой женщиной. Что до Антонио… – На мгновение он задумался, однако продолжил: – Переданная им информация совпадает с вашей. Между Джеймсом Рочестером и этим Гарсией определенно есть сговор, направленный против нас. Рэнди, – обратился он к одному из сопровождающих, – немедленно разыщи всех капитанов на острове и передай, что я приказываю выдвигаться к Тортуге. Пошлите весть к мистеру Мердоку и мистеру Скэлли, пусть сделают то же самое! Нам нужны будут большие силы, чем те, которыми мы располагаем сейчас. Идемте со мной, – кивнул он Макферсону и остальным членам команды «Попутного ветра», небрежно и покровительственно одновременно сжимая плечо стоявшего рядом Роджера. – Вас накормят и дадут кров, а раненым окажут помощь. Завтра мы отправимся в путь!

Глава XXVIII. Истина во лжи

У капитана Гарсии под командованием было восемь судов. Эрнеста, с детства с какой-то явно передавшейся ей через испанскую кровь страстью обожавшая огромные, тяжеловесные и могучие галеоны, к концу первого дня повторяла себе их названия: «Бесстрашный» – гигантский флагман, в чреве которого прятались длинные пушечные батареи; «Верность Испании» – с высоким ютом и красивейшей формы бортами, изящно сходившимися к форштевню и распускавшимися обширной кормой; «Кровь и честь» – мрачный и темный, с выкрашенными в коричнево–бурый цвет парусами, прямо–таки источавший угрозу; «Несокрушимый» – из светлого дерева, с лучшими и лихими абордажниками во всей команде Гарсии, состоявшей из более чем восьмисот человек; «Месть тысячи морей» – миниатюрнее своих собратьев, но с бритвенно–острым бушпритом, словно в любую секунду готовым протаранить любое судно противника, и отметками на обоих бортах, облегчающими процесс килевания пленных; «Величие победы» – тяжеловесный и массивный, оснащенный наикрупнокалибернейшими из орудий; «Память потомков» – прокрашенный каким-то интересным способом, придающим дереву цвет чуть темнее расплавленного золота; и «Вечная слава» – окруженный огромной короной из сияющих белизной парусов, самый маневренный и быстрый из всех восьми галеонов.

Увидь мистер Дойли это великолепие – он, наверное, принялся бы долго и вдохновенно говорить что-то откровенно заумное, желая скрыть собственное восхищение и не зная, что блестящие глаза давно выдали его со всеми потрохами… Мистер Дойли не мог ничего увидеть – он был мертв, и Эрнесте порой казалось, что она тоже уже не живет, а лишь ходит, двигается, смотрит вокруг себя, как беспокойный призрак, привязанный к миру живых только собственной целью.

Джека, как она успела узнать, перевели на другой галеон, «Кровь и честь» – должно быть, опасались неожиданной попытки его освобождения, но Эрнеста не сильно обнадеживалась: против такой армады действовать силой означало почти гарантированный проигрыш. Оставались лишь хитрость и неожиданность, единственное ее оружие – и девушка молилась, чтобы Рэдфорду хватило сил продержаться до тех пор, пока она не придумает свой план. Оставалось уповать на то, что пиратский капитан был нужен испанцам живым, пока они не получат бумаги; в том же, что его подвергнут пыткам в любом случае, Морено уже не сомневалась.

Ей выдали карту; первый, пробный фарватер она чертила прямо под пристальным наблюдением капитана Гарсии, демонстративно не делая вычислений на бумаге и как можно меньше пользуясь приборами – обычно Эрнеста так не делала, предпочитая перестраховаться, но на испанцев нужно было произвести впечатление. По–видимому, у нее это получилось: когда она закончила, за ее спиной собрался уже целый консилиум из офицеров, старавшихся найти в предложенном маршруте недостатки. В том, что у них ничего не получится, Эрнеста даже не сомневалась, неудобно для них расправляя плечи и закрывая таким образом полкарты; спустя десять минут сдались самые яростные критики.

Гарсия был доволен. Она читала это как в теплеющих искрах в его глазах, так и в том, что он теперь снова обращался к ней по–испански, не утруждаясь английской речью вообще. С одной стороны, это было хорошо, однако теперь от Морено требовался постоянный контроль над собой: этот язык она хоть и знала лучше большинства европейских, но все же недостаточно хорошо, чтобы не допускать ошибок в разговоре совсем и сходу подбирать слова. Благодаря урокам отца ее испанский был довольно беглым и практически лишенным акцента, однако Эрнеста успела порядочно забыть его за многие годы и теперь лихорадочно вспоминала нужные слова и обороты – что-то подсказывало ей, что с Гарсией на его территории на английский лучше даже не переходить.

– Я приказал подготовить для вас каюту, сеньорита, – любезно заговорил он по завершении испытания с картой. – Мистер Фокс, помнится мне, говорил, что у капитана Рэдфорда вы также привыкли жить отдельно. Если у вас возникнут какие-то пожелания, обратитесь лично ко мне.

– Большое спасибо, меня все устраивает, – кивнула Эрнеста и внутренне содрогнулась, осознав смысл этих слов; капитан, заметив ее сомнения, усмехнулся:

– Вас удивляет, что я заранее наводил о вас справки?

– Значит, у вас с самого начала было две цели: капитан Рэдфорд и я? – тихо спросила Морено. Гарсия не стал отпираться:

– Хоть я и неплохо знаю навигацию и эти воды, но после сегодняшней демонстрации вашего искусства мне стало очевидно, насколько этого мало для настоящего штурмана. Я очень рад, что смог убедить вас присоединиться к нам.

Эрнеста осторожно улыбнулась, хотя последние слова неожиданным холодом отдались в ее сердце. Для пиратского капитана говорить о себе и команде как о едином целом было бы совершенно естественно; однако все, что она успела заметить в своем новом окружении, заставляло ее думать прямо противоположное об этих людях.

Прежде всего, команда была отнюдь не поголовно испанская: большинство матросов, как раз наоборот, оказались французами, голландцами и даже англичанами – но все они и между собой, и с начальством разговаривали исключительно на испанском языке. Любого человека, сколько-нибудь знакомого с мореходством, насторожило бы такое отсутствие особого смесового жаргона внутри команды, и Эрнеста не стала исключением; однако то была лишь первая из многочисленных странностей, подмеченных ею.

Все эти матросы, представители низшего звена корабельной иерархии – юнг или «пороховых обезьянок» Морено за время своего пребывания не заметила еще ни разу – все они оказывались на редкость исполнительны и почтительны: на любой приказ Эрнесты, назначенной штурманом и, следовательно, также вошедшей в число их начальства, они откликались незамедлительно и ни разу не допускали небрежности в работе. Словом, вели себя именно так, как Морено обычно требовала от подчиненных, однако прекрасно сознавала, что это неосуществимо.

Больше всего поражали ее их лица: одинаково неподвижные, бесстрастно–покорные, как у каменных статуй, и голоса под стать им; Эрнеста, неплохо знавшая многочисленные морские суеверия, могла бы представить себе такими людей, зачарованных волшебным пением сирены. Но она не настолько верила в такие истории, чтобы так думать – вместо этого она внимательно изучала все вокруг себя, замечая еще более странные вещи: отсутствие разговоров между матросами даже в кубрике, пустую шлюпочную палубу, не считая капитанской гички, поголовно испанский офицерский состав…

Она искала, ждала и мучилась, проклиная себя за бессилие, и удача улыбнулась ей: на третий день пути Эрнеста приметила среди матросов знакомое лицо. То был бывший матрос–испанец из команды капитана Антонио, немолодой мужчина с усталым и словно бы обвисшим лицом, на котором странно торчала вверх коротко остриженная щетка усов; однако он никак не показывал, что каким-либо образом знаком с Эрнестой, и, когда она подошла к нему, лишь вежливо спросил, имеются ли у нее распоряжения. При этом он мимолетно скользнул взглядом по ее лицу с самым непонимающим видом; не знай девушка его прежде более десяти лет, она посчитала бы, что обозналась.

Но эта неудача не слишком встревожила ее в первый раз; в конце концов, в окружении врагов не следовало выдавать, что она была знакома с одним из них. В тот же день ближе к вечеру Эрнеста улучила момент, когда этот человек отправился в кладовую пересматривать кули с припасами, и прокралась следом за ним.

– Теперь уже можешь не молчать, здесь никого нет, – прошептала она, закрывая дверь и прижимаясь к ней спиной. У нее даже немного отлегло от сердца – от радости, что она больше не одна. – Я была уверена, что ты мне поможешь…

– Простите, сеньорита, я вас не понимаю, – деревянным голосом ответил тот, заставив ее вздрогнуть. – Каким образом я могу вам помочь? Если у вас есть какие-то распоряжения…

Девушка схватилась за голову: ей показалось, что она находится в каком-то страшном сне.

– Ты не можешь меня не помнить! Я Эрнеста Морено, дочь капитана Антонио, а ты – Педро Санчес, вы с ним много лет ходили по морю, – торопливым шепотом заговорила она. Мужчина скрипнул зубами:

– Извините, сеньорита, я такого не припомню. Должно быть, вы путаете меня с другим человеком. Я должен идти, – он отвернулся и действительно намеревался покинуть кладовую, однако Морено мгновенно метнулась к нему и схватилась за его плечи – гладкая кожа самошитой куртки норовила выскользнуть, и девушка с силой впилась в нее ногтями.

– Что это значит? Почему тебе нельзя разговаривать со мной? – настаивала она, а в сознании истошно колотилась одна–единственная мысль: вот оно, вот что здесь не так!

Педро нервно огляделся по сторонам, дернул плечами, отталкивая ее руки, и чуть слышно произнес:

– Не здесь. Идемте со мной.

– Ладно, – тоже мгновенно насторожилась Морено – как ей в голову только не пришла мысль о слежке, про себя выругалась она, – ладно, только куда?

Мужчина молча мотнул головой в сторону какого-то коридора – Эрнеста до сих пор еще изредка путалась в этих многочисленных дорогах и уровнях, однако, последовав за ним, почти сразу же догадалась, что они направляются в ее каюту.

Внутри Педро прежде всего как следует закрыл за собой дверь и подпер ее одним из сундуков, а затем, еще раз оглядевшись, отошел поближе к окну.

– Даже у стен есть уши, сеньорита, – объяснил он свое поведение. – Я сразу вас узнал и потому удивился, когда вы заговорили со мной так.

– Почему ты удивился? Разве я не могу обменяться парой слов с другом своего отца?

– Без разрешения капитана? – искренне поразился Педро. – Нет, конечно.

– Да что за чертовщина у вас творится?! – Эрнеста стиснула кулаки, почти с ненавистью глядя в его застывшее, бесстрастное лицо. – Я тебя с детства знаю: ты всегда пел песни за работой, всех смешил всякими историями, был добрым и отзывчивым, а сейчас… сейчас ты сам на себя не похож! Да, я знаю, как ужасно и жестоко обошлась с тобой жизнь, но все же…

– Сеньорита, – голос Педро на мгновение прервался: впервые что-то человеческое послышалось в нем, – сеньорита, простите, но я должен вернуться к работе. Если у вас нет других распоряжений…

– Да. Да, конечно, – глухо прошептала девушка, отступая от него. Когда дверь за бывшим знакомым захлопнулась, Морено с трудом добралась до кресла и почти упала в него, сжимая обеими руками голову.

Похоже, она окончательно перестала понимать что-либо. И, разумеется, вела себя невероятно неосторожно: просто увидев знакомое лицо, загорелась надеждой скорее освободить Джека, словно забыв, как сильно меняют людей их желания и протекшие годы… Винченсо Алигьери с того света, должно быть, смеется сейчас над ней!

Что же делать теперь? Как быть, лихорадочно размышляла Эрнеста, все больше начиная понимать, насколько безумен и несбыточен был ее план. Что она, одна–единственная женщина, сможет противопоставить восьми сотням мужчин, безусловно преданных своему капитану? Раньше – намного раньше надо было думать; еще до того, как она сказала Джеку те страшные и жестокие слова при всех… до того, как отпустила мистера Дойли в ту самоубийственную разведку.

Если бы он был жив, Господи, если бы только спасся тогда каким-то чудом! – с внезапной страстью подумала вдруг Эрнеста. Просто жив – безо всяких условий, без его невероятных, волшебных поцелуев – у нее ведь тогда и вправду даже закружилась голова на секунду, и наплевать было и на испанцев, и на Джека, и что все смотрят! – без каких-то признаний в любви, без глупой ревности… Обыкновенный, живой, вечно недовольный всякими мелочами, с его неуместными дворянскими замашками и постоянными попытками отобрать у нее что-то тяжелое или неудобное, с множеством бессмысленных формул и затверженных глупых правил в его – без всего этого мусора – умной голове… Недоверчивый, непривычный, непохожий на всех мужчин, которых она знала раньше, неподходящий для их жизни – и отзывчивый до чужой беды, искренне отстаивающий свои принципы, справедливый и почти болезненно гордый, как и полагается настоящему пирату… Смог бы он остаться, всем сердцем принять эту жизнь без законов и границ? Тосковал бы по далекой туманной Англии и сапфировым глазам, когда рядом была бы она – живая и настоящая, из плоти и крови?

– Говорил я тебе, говорил, – замогильный хриплый голос отразился от стен, и в воздухе повеяло холодом: капитан Флинт выступил из тени от шторы, темной завесой скрадывавшей то ли сведенные смертной судорогой, то ли полуразложившиеся черты. Морено вскинула голову, напряженно глядя на него.

– Что тебе нужно? Какое дело мертвому до живых? – недрогнувшим голосом спросила она. Флинт раскатисто расхохотался:

– Страшно тебе, да? – Гул морского прибоя проскальзывал в его голосе, временами почти заглушая звук самой речи. – Страшно, вижу… Говорил я тебе: не верь никому, кроме себя самой! Вот куда тебя завела твоя слабость и куда еще заведет!..

– Слабость? – шепотом повторила девушка. Флинт кивнул:

– Она самая, все она одна… Сильным людям не прощают слабостей. Они за них платят страшнее всех! Ты теперь уже в темноте, а дальше куда? К нам, на самое дно моря!

– Я знаю… – начала Эрнеста срывающимся голосом и, сглотнув, продолжила: – Знаю, что Гарсия лжет мне. Он не вернет мне родителей… Но эта надежда – надежда, что все может быть иначе…

– Оставь свои надежды! – громыхнул давно умерший капитан. – Все не так, как тебе кажется. Уж мне ли не знать – нет их среди мертвых, ни отца и матери твоих, ни Эдварда Дойли!

– Они живы? Это правда? Они живы?! – вскакивая на ноги от волнения, выкрикнула Эрнеста – Флинт страшно оскалился полусгнившим ртом:

– Какая теперь разница? Все они умрут, кто теперь, кто чуть позже. Будешь и дальше думать о них – потеряешь все! Забудь, забудь про свои глупости… Все предадут, все солгут тебе! Просто у каждого – своя цена: тем, что верны тебе, всего лишь не предложили достаточно много!

– Прошу, – срывающимся голосом взмолилась Морено, – прошу, ответьте мне! Капитан Гарсия не солгал? Мои близкие действительно живы?

Мертвец задумался: темные прогалы глазниц его заблестели, и он пророкотал глухо:

– Ни одному человеку, кроме бедняги Билли, не было дела до меня тогда, на «Морже». У него-то, может, еще были причины думать обо мне, но у тебя – точно нет… А ведь ты меня тогда пожалела, только вспоминать этого не хочешь. Может, теперь за это и тебя жизнь пожалеет; только не бывает, чтоб у человека все было, как он хочет. Выбирай, слышишь? Выбирай, пока дозволяют! – захрипел он, протягивая оголенные кости рук к лицу Эрнесты: – Выбирай, чего хочешь больше! Что предпочтешь: счастье или жизнь?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – выдохнула Морено; гниющие пальцы схватили ее за подбородок.

– Выбирай, – пророкотал мертвец, – выбирай, пока не поздно! Выберешь счастье – живая словно в могилу ляжешь, и себя, и его проклинать станешь. Выберешь жизнь – сожалеть будешь после и тосковать, весь мир не мил покажется. Что, не хочется ни того, ни другого? А ты ведь уже выбрала… Каждый шаг тебя все ближе, все ближе к выбору твоему ведет! – заорал он оглушительно, и Эрнеста, вырвавшись из оцепенения, отбросила от себя его руки, схватилась за подсвечник за столе, слепо швырнув его в лицо призраку:

– Хватит, хватит, убирайся прочь!..

… тяжело грохнулась на пол снесенная подсвечником с сундука книга. Девушка прижала руки к вискам: она была одна в каюте, непривычно большой и почти роскошной после скромной обстановки «Попутного ветра». В окне алело закатное солнце; беспокойно шевелил шторы легкий западный ветерок, а на столе лежал новый кусок маршрута, начереченный Эрнестой пару часов назад. Чувствуя себя так, словно она не была здесь целую вечность, Морено огляделась по сторонам еще раз и схватилась трясущимися руками за оконную раму, до слез в глазах вдыхая свежий, напоенный морской солью воздух.

На следующее же утро она отправилась к корабельному коку и предложила приготовить чуть большие порции на обед, а после – сама же отправилась их разносить, как частенько делала на «Попутном ветре». Матросы везде одинаковы, прояви к ним доброту – получишь в ответ любовь, как говорил когда-то ее отец. Он, пожалуй, был прав: те вскакивали с места при ее появлении, смотрели настороженно и растерянно садились обратно, разбирая еще теплые бачки с похлебкой. Эрнеста принудила себя игнорировать собственное раздражение и их недоверчивость, отвечая на все доброжелательной улыбкой. То там, то тут она примечала знакомые лица; но никто не подавал виду, что когда-либо встречался с ней. Подойдя к одному из них, Морено громко и внятно проговорила:

– Капитан Гарсия приказал, чтобы я обращалась в случае чего лично к нему. Если у кого-то из вас есть какие-либо проблемы, то скажите: я постараюсь помочь.

Произнося эти слова, она неожиданно заметила Педро: тот стоял в стороне и глядел на нее такими глазами, словно и впрямь впервые увидел.

К ее удивлению, жалобщики все–таки нашлись, правда, споры у них оказались исключительно между собой: вопиюще нечистоплотный сосед по койке у одного, другой жаловался, что регулярно вынужден отстаивать штрафные ночные вахты из–за подставляющих его товарищей, на третьего донесли, что он подбивает других на игру в карты и мошенничает в ней – словом, вопросы, Эрнесте хорошо знакомые в бытность квартирмейстером. Провозившись до обеда и наведавшись к боцману с результатами своей работы, Морено впервые на этом судне слабо усмехалась с удовлетворением: парня, недовольного соседом, самого уличили в разведении грязи и отправили отчищать собственный рундук, едва ли не мхом заросший; того, что жаловался на подставы от товарищей, перевели на опердек, куда он с жаром просился; у третьего, того самого шулера, при обыске карт не нашли лишь потому, что сама Морено перед тем вытащила у него зашитую за подклад одеяла колоду и вполголоса предупредила, что в следующий раз спасать его от петли не станет.

И уже тогда, когда она, расстелив карту в каюте, принудила себя не думать о Джеке на время и сесть за работу, в дверь постучали, и Педро появился на пороге.

– Входи, – приняв спокойный вид, кивнула Эрнеста. – У тебя тоже есть какие-то проблемы? Скажи, и я попробую помочь.

Бывший пират не ответил; тщательно закрыв за собой дверь, он подошел к столу и вдруг резко сполз на колени перед ним; Морено бросилась поднимать его:

– Вставай, Педро, вставай! Брось, ну… Сядь-ка сюда, – подпихнув ему собственное кресло, сама она уселась прямо на край столешницы: – Я бы тебе налила нашего доброго рому, будь он у меня…

– Сеньорита, – глухо промолвил тот, хватаясь за ее запястье, – сеньорита, простите меня, но не смогу я вам помочь. Капитан Гарсия все равно узнает – он про всех все знает. Доносчики у него среди команды, а кто именно – никому не известно. Быть может, и почти все, – шепотом прибавил он. Эрнеста положила руку ему на плечо:

– Для чего ему столько доносчиков в команде? Может, капитан Гарсия боится бунта?

– Не знаю, – тихо ответил Педро. – Он всегда все знает, кто бы что ни замыслил. Мы все не можем доверять друг другу… Я не должен говорить вам это, но вы ведь… вы не из его лазутчиков, так? – с надеждой поднял он голову. Морено кивнула:

– Не беспокойся, я никому не скажу о нашем разговоре. Но как он получил над вами всеми такую власть? Как связывается со своими осведомителями и с Рочестером? Часто вы заходите в порты, быть может, какие-то повторяются? Что происходит на других галеонах?

– Я не могу вам рассказать, сеньорита. Иначе… иначе я никогда не встречу своего сына, – еле слышно проговорил мужчина.

– Что? – потрясенно переспросила Эрнеста, почти с ужасом глядя на него. Испанец объяснил:

– Когда я пришел к капитану Гарсии… Помните моего сына, Мигуэля Санчеса? Его схватили тогда, отвезли в Испанию – но я узнал, что его не повесили, а отправили куда-то в южные колонии на поселение. Я искал его, всюду искал! А потом, когда уже отчаялся, один знакомый посоветовал мне: коли надежды нет, то идти к капитану Гарсии. Он мне рассказал, что сын мой спасся, хоть и под другим именем живет; и предложил обмен: когда он достигнет своей цели, то даст мне бумагу с координатами, где я найду его. Но если я хоть кому-то расскажу об истинной цене за мою службу, то он…

– Давно? – хрипло спросила Эрнеста вдруг. Педро растерянно моргнул:

– Что?

– Давно он предложил тебе этот уговор? – настаивала со странным выражением лица девушка.

– Четыре года назад. Точнее сказать не могу, мы редко заходим в порты, а увольнительные на берегу не положены. Календарь вести нам капитан также запрещает…

– Педро, – взяв его за руку, тихо перебила Морено; голос ее задрожал. – Педро, постарайся понять то, что я скажу. Твой сын мертв уже пять лет, и эти координаты могут указывать лишь на его могилу.

– Что… Что вы сказали? – слабо выдохнул испанец, и ярость загорелась в его глазах: – Вы лжете! Быть того не может!..

– Его звали Мигуэль Санчес, он служил у нас на «Кобре» младшим плотником и был убежден, что вас убили при захвате того корабля испанцами, – твердо выговаривая каждое слово, продолжала Эрнеста. – Капитан Гарсия солгал тебе, Педро. Солгал, потому что ему нужны верные и умелые слуги… Он ведь и мне обещал то же самое, помнишь? Сказал, будто мои родители живы и он знает, где они… И всем остальным Гарсия говорит то же самое, – чуть слышно закончила она. Мужчина, шатаясь, поднялся с места; налитые кровью глаза его вперились в лицо девушки.

– Я вам не верю, – глухо прорычал он и тяжелым шагом вышел прочь, едва не столкнувшись с другим матросом в дверях. Тот проводил его удивленным взглядом, тотчас не понравившимся Эрнесте, поклонился ей и отчеканил:

– Сеньорита, капитан требует представить ему маршрут, который он приказал составить.

– Ты иди, я сейчас поднимусь к нему, – кивнула Эрнеста, рассматривая его: тоненький, светловолосый, на порядок моложе остальных членов этой команды – лет двадцати–двадцати трех, смазливым лицом и темными глазами похожий на Генри Фокса. Сравнение сразу остро насторожило ее, заставив перебрать в уме сказанное Санчесом о лазутчиках на судне; но внешне она никак не выдала своего волнения, быстро дочертила фарватер и отправилась в капитанскую каюту.

Гарсия, видимо, ждал ее – других посетителей в этот оживленный час у него не наблюдалось – и глядел, вопреки обычному любезному тону, крайне напряженно.

– Мне сообщили, сеньорита, что сегодня вы проявили неслыханную доброту к моим подчиненным, – бросил он небрежно, изучая составленный маршрут. Морено положила руки на колени:

– Все верно – мы с боцманом рассмотрели несколько споров внутри команды и решили их. Я не думала, что это запрещено.

– И зачем же вам это понадобилось?

– Привычка, сеньор, – как можно чище выговаривая испанские слова, пожала она плечами. – На «Попутном ветре», если вы знаете, я исполняла также обязанности квартирмейстера. Это должность…

– Я прекрасно осведомлен, что означает слово «квартирмейстер», – перебил ее Гарсия. – Пираты выбирают его в противовес капитану!

– Не совсем так. Скорее, он нужен, чтобы не беспокоить капитана по всяким пустякам, – спокойно возразила Эрнеста. – Квартирмейстер разбирает споры между матросами, составляет списки необходимых покупок и отчитывается перед капитаном в этом, поскольку всегда подчинен ему. Это просто человек, которому в равной степени доверяют все.

– На моих судах в таком человеке нужды нет, – отрезал Гарсия, однако взгляд его ощутимо стал мягче. – Вы пытались встретиться с капитаном Рэдфордом?

– Нет, сеньор.

– Об этом мне также известно, – кивнул испанец, расслабившись еще больше. – Признаться, изначально я ошибся насчет вас, сеньорита Морено. Вы намного полезнее, нежели можно было преположить со слов мистера Фокса.

– Капитан Рэдфорд отправил на смерть человека, который был… очень дорог мне, – выдержав его взгляд, стиснула руки под столом Эрнеста. – Я не стану спасать его ценой жизни еще двух близких мне людей.

– Да, я помню. Вы говорили об этом тогда, когда хотели застрелить мистера Фокса, – задумчиво признал Гарсия, и Морено внутренне выдохнула: похоже, проверку она сумела пройти. – Наверное, в учреждении этой должности на пиратских кораблях есть определенный резон, но здесь она неприемлема, сеньорита. Власть должна оставаться в одних руках. Иначе нельзя будет удержать в повиновении всех этих негодяев… Раз они вам доверились, я разрешаю вам и дальше разбирать их вопросы; но если вы узнаете что-нибудь, представляющее для меня угрозу, полагаю, вы… – он сделал секундную паузу, –… вы сообщите об этом мне лично.

– Не думаю, что есть повод для подобных опасений, – поколебавшись секунду, принудила себя чуть заметно улыбнуться Морено. – Откровенно говоря, мне прежде не доводилось видеть столь вышколенной и старательной команды. Какими бы ни были ваши методы ее управлением, они необычайно действенны!

Гарсия выглядел явно польщенным этими словами: в черных глазах его блеснули самодовольные искры, а на губах даже появилась легкая усмешка, когда он пояснил загадочно:

– У всякого человека свои привязанности и свои страхи, сеньорита: одно проистекает из другого. Узнав их, вы сможете подчинить себе кого угодно, – он улыбнулся шире обыкновенного, и по спине Эрнесты прополз холодок: на мгновение ей показалось, что она говорит с сумасшедшим.

– Нужно быть готовыми ко всему, сеньорита, – продолжил между тем Гарсия. – Завтра прибудут посланцы мистера Рочестера: он хочет обсудить мои требования, и я передам также, что желаю немедленной выдачи ваших родителей. Не разменивайте эту удачу на жизнь капитана Рэдфорда, – со значением прибавил он, и Морено нашла в себе силы лишь кивнуть.

В свою каюту она вернулась измученная сомнениями еще больше прежнего. Временами ей казалось, что Гарсия – безумец, обманывающий ее, по чьему приказу наверняка прямо сейчас пытают ее друга; затем страстная надежда увидеть родителей вновь расцветала в ее груди жгучим цветком. Ни ясно мыслить, ни заняться чем-нибудь она была не в состоянии и едва сдержала испуганный вскрик, когда в дверь постучали. Внезапными посетителями оказались Педро и еще один матрос, имени которого девушка не знала.

– Это Сэнди Роллинс, он надежный человек, – коротко отрекомендовал его Санчес. Тот поклонился.

– Сегодня капитана Рэдфорда переводят к нам, на «Бесстрашный», – сообщил он тут же, наклонившись к самому уху Эрнесты. – У меня сестру старшую какой-то мерзавец в Джеймс–таун увез, а более я ничего о ней не слыхал. Капитан Гарсия полгода назад нашел ее, обещал мне рассказать после успеха своего, где она, если пойду в команду и стану ему рассказывать обо всем, что о нем говорят.

– Значит, все верно… И много еще таких? – спросила Эрнеста; мозг ее уже лихорадочно заработал.

– Мы поспрашиваем тех, кто точно не доносчик, – ответил Педро решительно. Сэнди задумался:

– Кой–кого я знаю. Пьера Кривого и мистера Линдси, а еще Уэйна Трехпалого – вот они точно тоже ему сообщали…

– Линдси – это светловолосый и молодой, что заходил ко мне сегодня? – прищурилась Морено. Матросы переглянулись.

– Значит, и Рене тоже, – озвучил общую мысль Сэнди. – То-то он зачастил на ночные вахты…

– Иди обратно, а то тебя хватятся, столько времени за смолой ходить, – посоветовал Санчес. Эрнеста кивнула:

– Опросите всех, кто внушает доверие, только очень осторожно. Попробуйте узнать, как обстоит на других кораблях, – вдохновенно распорядилась она. – Чем больше людей, тем лучше! Только чтобы никто из офицеров не узнал пока, в чем дело.

– Сделаем, сеньорита, – кивнул Сэнди, просачиваясь за дверь; Педро задержался.

– Сеньорита, – полным муки и боли голосом спросил он, – сеньорита, скажите, как умер мой сын?

Эрнеста глубоко вздохнула:

– В абордаже ногу отрубили топором. Мы, конечно, его сразу к доктору оттащили, но поздно уже было – крови потерял много, к утру скончался. Вас вспоминал все, жалел очень, что с вами не остался: думал, что отец из–за него погиб, что не защитил…

– Понятно, – выговорил Педро и больше не сказал ни слова. Морено отвернулась: как раз в это самое мгновение оборвался и пропал на закате прследний алый солнечный луч.

***

– Готовы, мистер Дойли? – негромко спросил капитан Мэрфи, изучая в подзорную трубу медленно приближающийся галеон – остальные семь полукругом расположились позади, угрожающе покачиваясь на волнах. – Когда сойдем на борт к ним, вы должны будете действовать самостоятельно, я почти ничем не смогу помочь: на мне останутся переговоры с испанским капитаном.

Эдвард вздохнул, мысленно сосчитав до десяти: Уильям Мэрфи, его нынешний непосредственный начальник, был на добрых пять лет его моложе и хотя и относился к нему уважительно и даже с добротой, иногда раздражал просто неимоверно. Дойли пытался вспомнить себя в его возрасте: он тоже был невыносимо ответственен, из кожи вон лез, чтобы выполнить приказ безукоризненно – но помогало это скверно.

Особенно раздражало то, что Мэрфи и правда был похож на Эдварда в те же годы, и даже прошлое у них оказалось схожим, о чем явственно свидетельствовала военная выправка Уильяма.

– Я действительно служил в королевскои флоте, мистер Дойли, – с вежливой и немного извиняющейся улыбкой объяснил он на вопрос Эдварда, – но денег на офицерский патент у меня все равно не нашлось бы, да и происхождение не то: мой тяжелым покойный отец был простой лавочник. Вот и я тоже перешел после войны в торговый флот – мистер Рочестер мне очень помог, когда отдал под командование целый корабль… – Глаза у него при этом сияли: он подолгу говорил об Англии, о долге перед своим благодетелем и перед своей страной, который видел в защите ее интересов, экономических и политических, от любых врагов; и Эдвард, истосковавшийся по столь похожим на его собственные взглядам, часто слушал его с тяжелым сердцем. Приятно было найти единомышленника; но все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что нескончаемые, терпко приправленные тысячью отличий в воззрениях споры с Эрнестой, к которым он привык за минувшие месяцы, стали ему ближе и доступней непрерывного согласия с каждым тезисом собеседника.

– Кажется, это и есть капитан Гарсия, – взволнованно проговорил вдруг Мэрфи, вырывая его из неприятных размышлений протянутой подзорной трубой; Эдвард молча принял ее. Уильям не ошибся, испанский капитан действительно стоял на палубе, также изучая приближающееся судно и уже вполне различимую вооруженным глазом команду – но Дойли глядел мимо него, боясь вздохнуть: он жадно искал глазами, искал – и не смел надеяться на чудо.

Однако Господь Бог услышал его невысказанную молитву, совершив это самое чудо, для Эдварда превзошедшее все, известное по Евангелию: Гарсия, опустив трубу, направился ближе к фальшборту и предложил ее стоявшей там девушке. Даже с такого расстояния Дойли сразу узнал Эрнесту; взяв прибор, она приложила его к глазу, навела – на мгновение сердце Эдварда остановилась – и вдруг опустила руки, едва не выронив из них трубу, до того бессильно–растерянным жестом, что казалось, будто она вот–вот зарыдает. Дойли не видел ее лица, и ему оставалось надеяться, что выдержка не изменит девушке окончательно; потрясенный этими чувствами, он все же остался стоять на палубе и почти не заметил того, как сошлись оба корабля, и они с Мэрфи в сопровождении других офицеров и десятка крепких матросов поднялись на борт галеона.

Переговоры, по–видимому, должны были начаться сразу после обмена короткими приветствиями; своих спутников Мэрфи предусмотрительно представлять по именам не стал, и Гарсия сделал то же самое. Дойли постарался оглядеться по сторонам с самым скучающим видом, но Эрнесты нигде не было.

– Мистер Дойли, действуйте, – чуть слышно шепнул Уильям, толкнув его локтем в бок, и Эдвард опомнился вовремя: испанский капитан уже приглашал их в свою каюту. Незаметно отделившись от остальных – сделать это ему, стоявшему позади остальных – Дойли быстро спустился в трюм. Вражеских матросов ему не встретилось, да и на верхней палубе их почти не было: очевидно, услали в кубрик, дабы избавиться от лишних глаз и ушей – и в коридорах тоже было пустынно, так что он остановился, как вкопанный, когда заметил тонкую женскую фигуру, отделившуюся от стены.

– Мистер Дойли… Мистер Дойли! Эдвард!.. – срывающимся голосом произнесла она, впервые в жизни назвав его по имени – и он сам не понял, как рванулся ей навстречу, как стиснул в объятиях, выдыхая в мокрые от слез щеки, в кривящиеся в безмолвно–счастливой улыбке губы, в ее ослепительно сияющие глаза единственно важную сейчас вещь:

– Живая, живой!.. Спасибо, спасибо, милостивый Боже! Ты услышал нас двоих…

Глава XXIX. Переговоры

Эдвард разморенно шевельнул свободной рукой, поглаживая волосы лежавшей рядом девушки: в новой каюте у Морено была кровать вместо гамака, на которую они с порога, не сговариваясь, сразу же повалились прямо в одежде. То была не минутная страсть, способная бросить в объятия желанного человека, а позже – в мучительные сомнения насчет правильности такого поступка – они просто держались друг за друга крепко сплетенными пальцами и соприкасались плечами, улыбаясь, как безумные. Затем Морено понемногу зашевелилась, села и привалилась спиной к стене, не сводя с него сияющих тихим, уютным пожаром радости глаз. Она все еще держала Эдварда за руку, и никогда прежде он не чувствовал себя настолько счастливым, как сейчас.

Эрнеста не спрашивала ничего о том, как ему удалось спастись, и он был этому действительно рад. Она выслушала его, коротко рассказала все, что успела разузнать о Гарсии и его методах вербовки людей – Дойли и это на волне эйфории принял почти спокойно – а после заявила тихо, решительно:

– Ты должен выполнить поручение Рочестера, но лишь наполовину. Спаси Джека, а после устрой ему побег и сам уходи – вы как раз будете в одном месте проходить совсем близко с архипелагом Креста, там уже будут ждать люди. Я покажу, – в руках ее словно из воздуха появилась карта, над которой Морено склонилась, едва различимо намечая карандашом нужный курс. Эдвард смотрел на то, как сползла с ее смуглого плеча расстегнувшаяся рубашка, открыв ключицу и одинокую, тонкую черную косичку с алой бусиной на конце, забившуюся было за воротник – но последние слова немного его отрезвили:

– Что ты говоришь? Эрнеста, ты же понимаешь…

– Его перевели к нам на судно именно потому, что боятся попытки перехвата, – возразила Морено, поднимая на него свои темные глаза. – Другого такого шанса может не быть.

– Эрнеста, – четко и раздельно проговорил Эдвард, – Эрнеста, он хотел моей смерти и едва не погубил нас всех.

Девушка положила карту на кровать и смерила его пристальным взглядом.

– Что ты хочешь этим сказать? – наконец спросила она, и Дойли тоже невольно приподнялся на локтях – лежать во весь рост почему-то стало неудобно:

– Что капитан Рэдфорд будет разбираться со своими проблемами сам. Я не стану спасать его – я вернулся ради тебя.

– Но я не могу уйти сейчас, – тихо, задумчиво прошептала Морено, и в тоне ее вдруг едва ли не впервые появилась жалобная, почти умоляющая нота: – У Гарсии может быть информация о моих родителях – я не знаю наверняка, солгал ли он именно мне! Я столько… столько лет думала… Это очень важно для меня. А если бы даже…

– Эрнеста, очнись! – Дойли, сев на постели, стиснул обеими руками плечи девушки, заглядывая в глаза. – Ты же видела, как этот человек лжет всем вокруг – он сам признался, что использует их страхи и привязанности, чтобы заставить служить себе. Он не знает ничего о твоих родителях!

– Ты не можешь говорить наверняка…

– Эрнеста, они умерли! – в отчаянии едва не выкрикнул он, прижимая девушку к себе в неловком объятии. – Они умерли, и ты уже очень давно оплакала их и отпустила навсегда. Да, это ужасно, это несправедливо, но так случилось много лет назад, и ты ничего не можешь исправить! Я здесь, – он прижал ее непривычно холодную, расслабленную ладонь к своей груди, – я здесь, я живой, и ты тоже! Я вернулся, потому что хочу увезти отсюда и прожить с тобой жизнь, воспитать детей и вместе встретить старость. К дьяволу Гарсию, а если ты хочешь – то к дьяволу и Рочестера, я уйду из его компании, мы уедем далеко–далеко, в Англию… Ты когда-нибудь бывала там? Я найду себе место, быть может, вернусь во флот, а тебе больше не придется грабить суда и каждый день рисковать своей жизнью… – он столь увлекся красочным описанием счастливого будущего для них обоих, столь искренне поверил в него в эту минуту, что далеко не сразу заметил устремленный на него взгляд Эрнесты – тяжелый и пристальный, как монолитный гранит. Никогда прежде она не смотрела на него так – даже когда уличила в воровстве у команды, даже когда подозревала в предательстве – и Дойли невольно вздрогнул:

– Что такое? Тебе… не по душе мои слова?

– Ты знаешь, для чего Гарсия намерен шантажировать Рочестера? – совершенно спокойным, даже жутковатым из–за этого голосом спросила Эрнеста. Эдвард нахмурился, поколебался мгновение и честно признался:

– Понятия не имею. Я думал об этом, но…

– А я, кажется, знаю, – все тем же странным тоном продолжила Морено. – У капитана Гарсии великолепная боевая эскадра, но она сплошь состоит из испанских галеонов. Они тяжелые, с большой осадкой – в мелкую гавань или через рифы им не пройти. У Джеймса Рочестера целый флот английских судов, которые вполне способны пробраться там.

– И что? – поджал губы Дойли; он все еще не понимал, к чему клонит девушка. – Куда им необходимо будет отправиться?

– Капитан Гарсия ненавидит пиратов; вероятно, считает их виновными в упадке его обожаемой великой Империи, – чуть заметно усмехнулась Морено. – Действительно, куда бы он отправился, если бы стремился их уничтожить?

– У пиратов нет постоянной базы, они живут в море. Я бы стал постоянно патрулировать его, имей я достаточный запас судов. Этого хочет Гарсия? – предположил Дойли. Эрнеста покачала головой, закусив губу; злая усмешка появилась на ее лице:

– У пиратов, быть может, нет постоянной базы, но есть место, которое они считают своим домом. Они перевозят туда свои семьи, там оседают на суше, когда приходит их время – и они скорее умрут, чем уйдут оттуда добровольно.

– Тортуга, – осененный долгожданной догадкой, прошептал Эдвард. Девушка кивнула:

– Тортуга. Остров, окруженный рядами рифов, стоящий на мелководье – этой защиты ему всегда было достаточно. Если корабли Рочестера причалят к берегу, то смогут вырезать сотни, если не тысячи людей в собственных домах. Часть, конечно, пробьется к своим судам, даст отпор и попробует выйти в открытое море. Но кто встретит их там? Верно – галеоны капитана Гарсии! Они добьют выживших, и не останется никого. – Голос ее стал низким и почти страшным: – Хочешь, чтобы я позволила уничтожить их всех? Они – мой народ, Эдвард. Моя семья, моя команда и, если на то пошло – просто живые люди!..

– Мы можем предупредить их, – не совсем уверенно предложил Дойли. Эрнеста тряхнула волосами:

– Ты все еще плохо знаешь пиратов… Они уже лишились одного дома и ни за что не согласятся потерять второй добровольно! Они останутся на Тортуге. И умрут из–за этого.

– Погоди! – вдруг оживился Эдвард. – Рэдфорд уже сказал Гарсии, где бумаги?

– Не думаю: мы все это время просто лавируем с места на место, чтобы избежать преследования. Но Рочестер не станет рисковать, – покачала головой Морено с удрученным видом. – У него слишком мало времени; думаю, если ты в кратчайшие сроки не доставишь ему Джека, он атакует.

– Если бы можно было добраться до них первыми… – вдохновенно, почти не слушая ее, продолжил Дойли. – Если бы удалось предъявить их людям Рочестера – многие из них наверняка отказались бы выступать против Тортуги. А уж в Лондоне бы…

– На это нет времени, Эдвард! – резко перебила его Эрнеста. – Если хотим остановить их, то нужно действовать с обоих флангов.

Дойли промолчал, однако затем все же примирительно поднял руки:

– Хорошо. Хорошо, мы займемся всем этим после того, как выберемся отсюда. Я сделаю так, как ты хочешь, но только если ты пойдешь со мной.

Мучительное сомнение отразилось на лице девушки; какое-то время она просидела,

– Спаси Джека, – очень тихо проговорила наконец Эрнеста; протянув руку, она кончиками пальцев дотронулась до щеки Эдварда, с каким-то тоскливым сожалением глядя на него. – Если спасешь его, то я уйду с тобой.

***

Все вышло намного проще и страннее, чем он мог предположить: капитан Мэрфи охотно доверил ему самостоятельное проведение вылазки. Хотел выделить и людей в помощь, пока не сообразил, что каждый лишний человек – это дополнительная угроза быть обнаруженными; к тому же, десяток даже лучших бойцов не помог бы прорваться из окружения при таком исходе. Поэтому Эдвард пошел один.

На борту «Бесстрашного» его уже ждала Эрнеста, с ней – трое людей, незнакомых ему. Морено что-то шепнула им, и те сразу же двинулись вперед первыми.

– Педро, Сэнди, Уиллоу и я возьмем на себя охрану и все коридоры, – глухо вымолвила она, положив ладонь на рукоятку тускло поблескивающего ножа. Заметив удивленный взгляд Эдварда, хищно оскалилась: – Мне здесь запрещено носить оружие, как, впрочем, и всем остальным. Но так даже лучше: на выстрел сразу сбежится вся команда, и тогда нам точно конец.

Темные коридоры, переходы и лестницы галеона казались Эдварду бесконечными; ступая по чуть слышно поскрипывающим доскам, он стискивал рукоять обнаженной сабли и то и дело проверял лежавшие во внутреннем кармане напильники, молоток и отмычки, завернутые в тряпицу – не зная точно, что именно придется делать, он предпочел захватить все, что нашел у корабельного плотника.

Эрнеста на очередном повороте перехватила его поперек груди, вжавшись рядом в переборку: впереди послышались голоса, и все пятеро заговорщиков мгновенно затаились в темноте, толкаясь плечами и переводя дыхание. Девушка, с тяжело вздымающейся грудью и сверкающими глазами, повернула к Эдварду странно застывшее лицо и проговорила чуть слышно:

– Если будет выбор… – голос ее сорвался, и она глубоко вздохнула, стараясь овладеть собой, – если будет выбор – спасай Джека, не думай больше ни о чем. Мы справимся, – решительно обведя взглядом остальных, прибавила она и, вынув из–за пояса нож, первой двинулась навстречу часовым.

Тех было семеро – Эдвард, шедший позади, успел услышать удивленный возглас одного из них и сразу затем – мерзкий хлюпающий хруст пронзающей человеческую плоть стали. Лязгнуло оружие, и кто-то громко крикнул по–испански, зовя на помощь – сырые перегородки поглотили его голос; секундой позже нож Морено заставил его замолчать навсегда. Остальные пятеро с обнаженными саблями попятились к стене – Эрнеста, оттолкнув Эдварда в коридор, заканчивающийся дверью, и швырнув ему едва ли не в лицо снятую со второго трупа связку ключей, крикнула отчаянно:

– Беги вперед, освободи Джека! Уведи его отсюда… – договорить она не успела: первый из уцелевших испанцев, осмелев, метнулся наперерез Эдварду, и Эрнеста развернулась, встретив его выпадом. Со свистом скрестились, выбив искры, клинки; Дойли поймал ключи, развернулся с тяжело бьющимся сердцем и бросился к двери. Все его существо восставало против такого расклада – связка оттягивала ладонь, и он не сразу даже смог попасть в скважину: ключ не подошел, и Эдвард с проклятием рванул с кольца другой.

Дверь поддалась с неохотным скрипом; внутри было светло – по–видимому, в перерывах между допросами узника мучили бессонницей – и, захлопнув за собой дверь и заперев ее плохо слушающимися руками, Дойли против воли ощутил подкативший к горлу спазм дурноты.

В человеке, прикованном посередине каюты к привинченному к полу стулу, трудно было узнать прежнего беспечно–сосредоточенного Джека Рэдфорда: слипшиеся от крови волосы, падающие на лицо, затрудненное, прерывистое дыхание, со свистом выходившее из редко вздымавшейся груди, руки и бедра покрыты пузырящимися, кое–где лопнувшими волдырями от ожогов, стертые кандалами до мяса запястья, босые ноги, изрезанные до мяса битым стеклом – и еще с десяток менее серьезных травм, на которые Дойли постарался не обращать внимания. По крайней мере, все конечности бывшего капитана были на месте, и когда он поднял голову, на Эдварда взглянули поверх перебитой переносицы сразу два глаза – стоило признать, уже немалая удача.

– Мистер Дойли? – голос у Рэдфорда был сиплый, сорванный долгим криком, слова перемежались свистящим кашлем и странным бульканьем в горле; но он явно был в сознании, и об остальном его наполовину невольный спаситель предпочел не думать. Один из ключей подошел к кандалам на ногах: став на колени, Эдвард принялся спешно открывать их.

– В–вот ведь… живучий, как кошка… вы, господин подполковник, – хрипло рассмеялся Джек, дергая скованными руками. Дойли скривился:

– Не заткнешься – брошу за борт после того, как вытащу отсюда.

– Т-тогда зачем… вытаскивать в–вообще? – блеснули на окровавленном лице знакомые издевательски–насмешливые глаза. Теперь Рэдфорд запрокинул голову – видно, старался облегчить боль в разбитой переносице.

– Она здесь, да? Она вас попросила?.. – уже куда тише спросил он. Дойли с проклятием уронил на пол связку ключей – ни один из них не подходил к замку на тех цепях, которые удерживали руки пирата за его спиной прикованными к сиденью стула. Джек молчал наблюдал за ним, и Эдвард схватился за напильник; звуки за дверью вроде бы стихли, но ни Эрнеста, ни ее люди не спешили входить – должно быть, остались караулить все подходы к камере.

– У вас не получится… Ключ – у Гарсии, – внезапно совершенно ясным голосом сказал Рэдфорд. Дойли промолчал, с остервенением двигая напильником – против толстенной чугунной цепи тот казался не опаснее женской шпильки для волос. За его спиной хлопнула дверь, и на пороге появилась Эрнеста, забрызганная кровью, с саблей в руке.

– В коридоре чисто, – громким, хриплым голосом сообщила она. Прежде, чем Рэдфорд успел произнести хоть слово, девушка уже опустилась на колени рядом с Эдвардом, на ходу отбирая у него отмычки: – Дай сюда! А, черт… напридумывают же замков, – оскалясь на неподатливую скважину и яростно двигая в ней тонким стержнем, прорычала она. Джек, тяжело дыша, сгорбился и постарался заглянуть в глаза бывшей соратнице.

– Т–ты же сказала, я… больше не капитан? – проговорил он не своим голосом. Морено даже не подняла головы, нарочито грубым тоном отрезав:

– Да, ты мне больше не капитан. Но по–прежнему мой друг! – рявкнула она, когда отмычка обломилась с тихим звоном; девушка выругалась и потянулась за другой: – Что же за замки такие?! Ребята все живы. Я их услала на берег, – скороговоркой продолжала она, дергая за цепь. – Черт, что же с тобой сделали… Ты идти-то хоть сможешь? Этот твой… он тоже жив. Я не стала… Ты держись, Джек, эй, эй! Мы почти закончили, – хлопая подозрительно оседающего на стуле Рэдфорда по щекам, требовательно прибавляла она. Эдвард, покончив с кандалами на одной руке, переключился было на другую, но тотчас остановился с проклятием: чуть выше локтей пленника шло еще по одному металлическому браслету, цепью соединенному с окованной железом спинкой стула.

– Эрнеста, оставь его, потом разберемся! Помоги лучше, тут… – начал было он и похолодел, услышав из коридора вдруг вновь раздавшийся лязг оружия. Морено мгновенно вскочила на ноги, схватившись за саблю:

– Я их задержу! Забирай Джека и уводи прочь отсюда, – распорядилась она. Дойли стиснул зубы:

– Без тебя я никуда не пойду, был уговор!..

– Уводи его, – повторила Морено таким тоном, что у него мороз прошел по коже; схватившись за дверную скобу, она в последний момент обернулась и пообещала скупо: – Я догоню.

Уверенности в ее словах у Эдварда было немного; но пререкаться в такую минуту было бесполезно. Оставив бесполезные отмычки, он с новой силой схватился за напильник. Руки дрожали, пальцы то и дело соскальзывали: все его внимание было поглощено звуками борьбы за дверью – оставалось лишь гадать, в какой момент та распахнется и тогда этот безумный план рухнет окончательно.

– Вы из–за нее согласились. Не ради меня, конечно… – вдруг совершенно безжизненным голосом произнес Рэдфорд. Дойли стиснул зубы:

– Тебе же было сказано заткнуться!..

– Забирай ее, – неожиданно предложил Джек таким тоном, словно предлагал выпить чаю. Бывший офицер молча поднял на него глаза, едва не выронив напильник, и пират усмехнулся окровавленным ртом: – Что? Забирай ее и уводи к чертовой матери с этого корабля. Не нужно меня спасать… вы все равно не успеете… и Эрнеста права – я не ходок с этакими ногами. Ты ведь ее любишь? – Дойли кивнул, не в силах выдавить ни слова, и Джек выдохнул: – Вот и отлично. Я знаю, что вам нужно… Наклонись! – приказал он. В дверь послушался оглушительный грохот, но Эдвард успел разобрать нужные слова: – Идите к Зеленому острову… это в сорока милях к северо–западу от архипелага Креста… в южной оконечности растет огромное раскидистое дерево, а у его корней – камень, похожий на черепаху с шестиконечным панцирем… вот под тем камнем я и зарыл те бумаги! Гарсия не получит их… никто не получит… а вы заберите, не дайте одному из этих подонков разрушить мой дом, а второму – уйти от справедливости! Прощайте, господин подполковник, – прошептал он за мгновение до того, как затрещала выбиваемая входная дверь; в дальнем углу каюты оказалась еще одна. Эдвард едва успел выскочить в нее, метнуться в темный коридор, и уже там, урывками и перебежками, заворачивая за все возможные углы, выплутал к лестнице.

За спиной все еще слышался топот, так что Дойли не останавливался: миновав полных четыре пролета, он выбрался уже где-то, судя по слабой качке, на корме. Заметался было, будто затравленный зверь – он понятия не имел, как выбраться с огромного галеона – но тут из смежного коридора вынырнула Эрнеста, полностью одетая и с собранными волосами.

– Где Джек?! – громким, возбужденным голосом спросила она; Эдвард стиснул ее руку.

– Не получилось. Он сказал мне, где бумаги. Они совсем близко, надо уходить! – отрывисто выпалил он – Морено быстро посмотрела на него, но разглядеть выражение ее глаз во мраке было невозможно. Через мгновение ее тонкая ладонь сжала руку Эдварда, увлекая в практически неразличимый очередной поворот. Как девушка умудрялась в темноте ориентироваться на знакомом чуть больше недели гигантском судне, Дойли мог лишь гадать; но почему-то он даже не сомневался, что она без проблем выведет его отсюда.

Топот ног за спиной стих полностью, когда Морено вытащила его на какую-то пустынную, залитую луной крохотную площадку. Внизу бурлил кильватер, и Эдвард, оглядевшись, понял, что они находятся на носу галеона; прямо над их головами начинался форштевень. В двух десятках ярдов виднелся борт английского судна, и Дойли был уверен, что там его ждут.

– Придется прыгать вниз, – без особого трепета признал он. – Надеюсь, не попадем под киль… – случайно брошенный на девушку взгляд заставил его на мгновение забыть обо всем. Эрнеста смотрела не на воду и не назад, в коридор, откуда могли вот–вот появиться преследователи, а на него – на него одного – и в глазах ее плескались такая нежность и такая боль, спаянные воедино, что Дойли похолодел.

– Ты что?.. – успел вымолвить он, когда Морено вдруг шагнула вперед и прижалась к его губам – долго, жадно и требовательно, вынуждая даже отступить чуть в сторону под таким напором. Шум воды под ногами стал отчетливее, и оставшимся осколком сознания Дойли понимал, что стоит уже на грани того, чтобы рухнуть вниз, но не мог найти в себе силы отстраниться.

– Я люблю тебя, – прямо в губы ему прошептала Эрнеста, и он с изумлением обнаружил, что по ее щекам текут слезы. – Но того, что ты просишь, я сделать не могу.

Эдвард, запоздало все поняв, рванулся вперед, прочь от края – но уже потерял драгоценное мгновение: полет оказался похож на обморок, и сразу же холодная пенистая вода приняла его в свои объятия. Бледное, застывшее лицо девушки осталось далеко наверху; с корабля англичан закричали что-то – Эдвард различил голос Мэрфи, повернулся обратно, запрокинул голову и взмолился в отчаянии:

– Эрнеста, не делай этого! Пойдем с нами!..

Морено молча глядела на него сверху – губы ее, как показалось ему, зашевелились, но ни единого звука он не смог различить. С верхней палубы галеона послышался крик: «Aquí está él!..»[27], сразу же сопровожденный треском мушкетных залпов; Дойли дернулся, сразу же уйдя под воду, и вынырнул уже возле трапа английского судна – то, едва он оказался на борту, пришло в движение.

– Добыли что-нибудь, мистер Дойли? Мистер Дойли! – хлопая его по щекам, кричал капитан Мэрфи, и Эдвард, немного придя в себя, выговорил:

– Добыл. Он сказал мне координаты. Можем выдвигаться…

***

Эрнесту, держа за локти с обеих сторон – впрочем, достаточно осторожно, по–видимости, зная о расположении к ней капитана – как раз вывели на верхнюю палубу, когда там уже начиналось разбирательство: догнать английский корабль медлительным галеонам было не под силу, а беспорядочный обстрел из пушек в темноте по стремительно удаляющейся мишени не дал желаемых результатов. Джека Рэдфорда, уже избитого, приковали наручниками к мачте, и Гарсия, с кнутом в руках, громко допрашивал его по–английски, сопровождая ударом каждый вопрос:

– Кто помогал тебе сбежать? Называй имена! Это был кто-то из команды? Что ты успел сказать людям с того корабля? Отвечай, не то убью!

– Не убьешь, – еле ворочая языком – рот у него был весь в крови – сипло отвечал Рэдфорд. – Не убьешь, я тебе живым нужен…

– Это пока что! – снова замахнувшись, рявкнул Гарсия. Эрнеста, вырвавшись из рук державших ее матросов, бросилась между ними именно в ту секунду, когда тот опустил кнут: удар по лицу сбил ее с ног и на мгновение лишил сознания.

– Сеньорита! Сеньорита, вы в порядке? – мгновенно смягчившийся голос капитана послышался значительно ближе; девушка прижала руку к щеке и виску, с удивлением почувствовав под пальцами что-то липкое и теплое – до нее не сразу дошло даже, что это кровь.

– Эрнеста, ты в порядке? – изогнувшись и глядя на нее через плечо, прохрипел Джек – на спине его сквозь лопнувшую ткань видны были наливавшиеся кровью полосы. Морено дернулась на знакомый голос, все еще скверно держась на ногах – кружилась голова от удара – и кое-как закрывая Рэдфорда собой от Гарсии.

– Сеньор, – через силу выговаривая ставшие почти ненавистными испанские слова, начала она, – сеньор, этот человек – ваш пленник, и вы можете убить его, можете пытать – это ваше право. Но я умоляю вас: не делайте того, что для него хуже смерти! Не должен один капитан приказывать связать другого и бить его кнутом на потеху матросам!..

Бог весть, как отреагировал бы на эти слова Гарсия в любом другом случае: импульсивная, бессознательная выходка Эрнесты могла свести на нет все ее прежние усилия. Но все внимание его приковывал к себе оставленный кнутом след на лице девушки, и взор испанского капитана смягчился.

– Отведите его в трюм, – указав кнутом на Рэдфорда, сухо распорядился он и, вынув белоснежный носовой платок, прижал к рубцу на щеке Эрнесты: – Идемте, сеньорита, я вас перевяжу. Прошу, простите меня – я не хотел причинить вам боль… – Он выглядел настолько искренне сопереживающим ей, что Морено даже растерялась от такой заботы.

В каюте, машинально прижимая к лицу смоченное в горячей воде полотенце, она почти без страха следила за тем, как один из офицеров в дверях докладывал что-то на ухо Гарсии, то и дело поглядывая на нее.

– Se puede ir[28], – наконец кивнул капитан, усаживаясь рядом с девушкой и начиная разматывать свежую, хрустящую полосу бинта. Морено без раздумий подставила ему щеку – зрелище истерзанного, избитого Джека и прощание с Эдвардом настолько опустошили ее душу, что она вполне могла бы точно так же подставить шею под его клинок.

– Сеньорита, – негромким, но вместе с тем пробирающим до самых костей голосом заговорил он, накладывая повязку, – в ваших интересах сказать мне правду. Как вы объясните то, что мои люди нашли вас на том самом месте, откуда спрыгнул в воду пытавшийся освободить Рэдфорда шпион?

Эрнеста ответила ему спокойным взглядом, хотя в душе ее мгновенно вспыхнул жгучий страх – не за себя, а за Джека, которого в случае ее смерти некому будет спасти. Чувствуя, что Гарсия уже наверняка принял решение, она поднесла руку к больной щеке, чуть заметно скривившись при этом:

– Я возвращалась к себе после ужина, когда услышала в конце коридора шум, а затем увидела крадущегося из–за угла человека. Я окликнула его, но он бросился прочь, и я побежала следом…

– Почему не позвали на помощь?

– Я звала, но тот уровень нежилой – по–видимому, меня не услышали.

– А почему не напали на того человека? Могли бы догадаться, что это враг, – с досадой прибавил Гарсия. Эрнеста развела руками:

– Каким образом, капитан? У меня нет при себе здесь оружия. Я пыталась обогнать его и сбить с ног, но тот человек оказался быстрее меня. Понимаю, вы подозреваете, что я…

– А вы бы на моем месте, сеньорита, – угрожающе тихо перебил капитан, – неужели не подозревали бы?

– Если бы я действительно помогала англичанам в похищении капитана Рэдфорда, сеньор, то неужели вы думаете, что я бы осталась здесь после неудачи? – собравшись с духом, довольно дерзко ответила Морено.

К ее удивлению, этот маневр оказался удачным: во всяком случае, в непроглядно–мрачных глазах Гарсии тусклой искрой мелькнуло одобрение. Он сел в кресле поудобнее, вытянув руки на подлокотниках, и улыбнулся с пугающей искренностью:

– Ваши слова успокоили меня, сеньорита. Не хотелось бы верить, что уроженка Великой Испании опустится до предательства собственных земляков. Когда я только узнал вашу фамилию, то сразу же понял, что никакая вы не пиратка! Рад, что смог извлечь вас из этого грязного болота и предложить нечто большее.

Эрнеста склонила голову: она могла бы вынудить себя сказать что-то об этом, но опасалась, что ее выдаст случайно прорвавшаяся злая интонация.

– Совсем скоро, сеньорита, – воодушевленно и почти мечтательно продолжил Гарсия, – люди, которые заставили вас избрать этот беззаконный путь, исчезнут навсегда. Торговые пути избавятся от жадных крыс, возомнивших себя безнаказанными! И вот тогда, – глаза его заблестели таким блеском, что при виде него даже неробкой Морено стало не по себе, – вот тогда никто больше не сможет соперничать с мощью нашей великой империи!

Эрнеста осторожно переместилась в своем кресле, сев прямо; темно–бордовая мягкая обивка, легко прикасаясь к обнаженной коже шеи и рук, всякий раз заставляла ее вздрагивать. Придав лицу самое безучастное выражение, она серьезно спросила:

– Вы полагаете, капитан, что уничтожение пиратства разом покончит со всеми проблемами в Испании?

– Нет, разумеется. О нет, сеньорита, я далеко не безумец – не верьте слухам, распространяемым моими врагами, – небрежно махнул рукой Гарсия, не стирая с лица своей жутковатой улыбки. – Это лишь один из множества шагов на пути к возрождению ее величия, хотя и наиболее значимый! Нам предстоит очень, очень многое сделать, и по этому пути я хотел бы пройти не один. – Теперь в его глазах появился отчетливо тот самый блеск, который Морено замечала и раньше, но все же могла тогда еще принять за нечто иное. Однако она не ошибалась – Гарсия глядел на нее не просто с восхищением, а с довольно просто читавшимся за ним очевидным вопросом.

– Вы ведь поможете мне в этом, сеньорита? – напряженно спросил он, наклоняясь вперед и кладя руки на подлокотники кресла девушки. Защита, просьба, ловушка, капкан – чем угодно мог оказаться этот жест, и меньше всего она хотела в эту минуту гадать, чем именно. В любом случае, Эрнеста была не из тех девушек, которых можно было бы смутить даже столь откровенным, давящим вопросом: слишком много лет до того она медленно и неизбежно привыкала к пониманию, что единственное пространство, принадлежащее только ей – то, что занято именно в эту минуту ее телом. Взгляды на него, чрезмерную близость и даже прикосновения она давно научилась терпеть и не замечать, если требуется; и тем более сложно было бы напугать ее таким образом. Куда больше беспокоили ее горящие безумной настойчивостью глаза капитана Гарсии – казалось, что этот человек способен абсолютно на все ради достижения своей цели.

– Когда они умрут, этот мир выдохнет с облегчением, – сжимая ее ладонь, с жаром продолжал испанец. – Велика ли потеря от кучки воров и убийц! О, это будет лишь началом, сеньорита, началом новой, нашей эпохи…

Эрнеста, не отводя взгляда, положила вторую руку поверх их сплетенных пальцев. Голос ее чуть заметно задрожал, дыхание стало глубже и медленнее.

– Капитан, жизнь моих родителей очень много значит для меня, – едва размыкая губы, шепнула она. – Скажите, что скоро я смогу увидеть их и обнять – и я сделаю все, что вы пожелаете.

Мгновение Гарсия колебался – и у нее упало сердце, хотя каким-то чудом ей удалось сохранить прежнее выражение лица – но затем отодвинулся назад и пожал плечами, усмехнувшись углом рта:

– Разумеется, вы увидите их. Вам совсем немного нужно подождать, всего лишь пока мы не возьмем Тортугу, – забывшись, прибавил он, и Эрнеста вздрогнула – последние слова отрезвили ее.

– Уже поздно, капитан. Я пойду к себе, – поднявшись с места, она подошла к двери, чувствуя себя так, словно разом постарела на полвека; Гарсия вдруг окликнул ее:

– Сеньорита!

Он стоял у стола, и в ярком свете свечей за его спиной на полстены расползалась огромная черная тень; Эрнеста сложила руки на груди, и губы ее дрогнули в вежливой улыбке. Гарсия заговорил глухим, неверным тоном, похожим на шелест осенней травы:

– Вы меня спросить о чем-то хотели?

– Только об одном, – Морено стиснула пальцами дверную скобу. – Вам не кажется неосмотрительным почти полное отсутствие шлюпок на кораблях? Не помешает ли вашим планам невозможность для матросов вести ремонтные работы, проводить вылазки и вообще выходить в порт?

– О, нисколько, сеньорита! – махнул рукой испанец – черная тень ощетинилась пятью выступами у виска, словно олень с одним отрубленным рогом. – Никто из моих людей не должен покидать борт, ни с ведома капитана, ни тем более без него. Иначе как бы я смог поддерживать среди этих негодяев дисциплину?

– Очень предусмотрительно, – из последних сил улыбнулась Эрнеста, сдерживая холодный ужас, колотившийся изнутри в грудной клетке. Ее еще хватило на то, чтобы доплестись до своей каюты; захлопнув за собой дверь, девушка ничком повалилась на ненавистно–непривычную кровать, впиваясь ногтями в покрывало. У нее не выходило даже плакать – только глухо выть, прихватив зубами край подушки.

– Говорил я тебе, говорил, – захрипел из угла уже знакомый голос, но Морено даже не подняла головы, когда скользкая, холодная и жесткая рука легла ей между лопаток. – Говорил, не верь никому! Ни Эдвард, ни Гарсия – оба они предадут, если надо… Обмани их, обмани первая: сделай эти корабли своими, не то пропадешь, – сипел ей в ухо давно умерший Флинт, стуча костяным оскалом у самого уха. – Все уйдут, все умрут: смерти жертва нужна! Отдай ей их жизни, пока не забрали твою…

Эрнеста отбросила одеяло от подбородка, села прямо, отвернувшись к стене.

– Поди прочь, – тихо и отчетливо проговорила она, прижимая веки пальцами. – Уходи туда, откуда пришел, и никогда не возвращайся. Оставь живых в покое: ни тебе до них, ни им до тебя больше дела нет. – Подождав минуту, она открыла глаза и огляделась по сторонам: в каюте было тихо, лишь с чуть слышным стуком ходила туда–сюда распахнувшаяся оконница. Эрнеста встала, захлопнула ее, постояла так немного; затем, подстегнутая внезапной мыслью, схватила свой камзол, накинула на плечи и вышла вон.

***

– Роджер! Роджер, малыш, идем скорее, – пыхтя и отдуваясь, позвал с порога боцман Макферсон. Рэдфорд–младший, отбросив наполовину вычищенный пистолет, вскочил и бросился к нему:

– Есть новости об отце?

– Да! Идем же, идем, – поторопил его старик, но в этом уже не было нужды: мальчишка, как был, босиком и с вымазанными порохом и маслом руками, припустил бегом в сторону выхода. На широком дворе перед домом Джона Рэдфорда на Тортуге уже собралась небольшая толпа; в центре нее, боязливо озираясь, стоял какой-то плюгавенький матросик, не похожий на пирата отнюдь – и оттого внимание, уделенное ему лично властителем Меланетто, казалось особенно удивительным.

– Кто это такой? – растерянно и, наверное, чересчур громко спросил Роджер, но благодаря этому его услышали: кто-то из толпы потеснился, пропуская его вперед – видимо, узнал в тощем лохматом мальчишке сына плененного неприятелем капитана – и пояснил вполголоса:

– Это посланник мисс Морено. Слушай, что говорит…

–… сам я с Сан–Мартинеса, там у меня… как это… семья осталась: жена больная и две дочки. Я к капитану Гарсии вышел на службу с условием, чтоб он не мне жалованье платил, а жену мою к доктору хорошему определил и ей ежемесячно сумма денег кой-какая выделялась бы, – рассказывал меж тем матросик на ломаном английском, с опаской косясь на Джона Рэдфорда, по видимости, внушавшего ему особое опасение. Тот цедил сквозь зубы:

– Дальше. Пленный капитан…

– Две недели назад у нас объявился, а кроме… ничего о нем не знаю. Держат его в камере, туда только капитану да доверенным людям вход разрешен. А четыре дня назад его похитить пытались.

– Похитить?.. Кто?

– Англичане, которые… на переговоры приезжали. Днем они с капитаном говорили, а к вечеру я… понимаете, с вахты сменился, ну, и пошел в гальюн, чтоб…

– Это можешь не уточнять, – сухо перебил Рэдфорд. – Дальше рассказывай.

– Иду я, значит, прямо почти дошел… Тут слышу: шум, крики «Держи его!», а из–за угла выскакивают двое. Один – не наш, и морда прямо такая… англичанская, благородная. А с ним – наша сеньорита Эрнеста. Ну, то есть как наша – она тоже вместе с пленным капитаном у нас появилась… а потом сказали, что она теперь наш штурман. Вот они впереди меня выбегают, значит – прямо на эту… на наблюдательную площадку. Говорят друг другу что-то, да так быстро, что я…

– Не услышал?

– Услышал, но не это… не понял. Потом сеньорита Эрнеста на цыпочки встала, поцеловала его – и прямо так в воду, вниз то есть, и столкнула. А я-то сразу понял, что все это не просто так. Ну, и пошел к вахтенному офицеру и сказал… рассказал все. Капитан наш к себе сеньориту Эрнесту позвал, поговорил с ней… а меня потом к себе позвал, поглядел эдак и сказал: ты, мол, все верно сделал, только чтобы… это самое… ни одна душа живая не знала – а потом еще раз поглядел, да так, что я все понял: либо тут же ночью, либо с утра конец мой будет. И жалко так себя стало! Я тогда спать не пошел, а вместо того на палубу шлюпочную вышел – она ж почти пустая – и стою там, думаю, как мне быть. А тут – она!

– Сеньорита Эрнеста?

– Она самая. Стоит, глазищами своими громадными поблескивает да молчит. Я ей говорю: что же вы, сами об меня ручки свои белые марать станете, больше.. как это… охотников не нашлось, что ли? А она вдруг смеется, будто и не злится вовсе. Потом ближе ко мне подходит и говорит: ты, мол, конечно, дурак, но должен… как это… понимать, что теперь не только без денег и работы, но и без жизни остаться можешь. Я ей киваю, потому как язык отнялся почему-то, а она и спрашивает: а у тебя кто без вести пропал, что ты к капитану Гарсии служить пошел? Я ей рассказываю – ну, про жену и дочек то есть; а сеньорита Эрнеста все слушает да смотрит на меня, и улыбается уже меньше. Потом вдруг и говорит: а хочешь, получишь намного больше денег, чем от капитана Гарсии получил бы, и к семье вернуться сможешь? Ясное дело, киваю, и тут она мне в руки сверток какой-то сует – там и еда, и вода – и на гичку капитанскую указывает. Спускай на воду, говорит, и иди прямиком на север, к острову Тортуга, где главная база пиратская. Знаешь дорогу? Как не знать, отвечаю. Пойдешь, говорит, прямо к пиратам и спросишь у них капитана Джона Рэдфорда, вас то есть; скажешься, что от Эрнесты Морено, он тебя примет. А дальше – слово в слово – передашь: капитан Гарсия велел для него чертить такой маршрут, чтобы никто выследить не мог; но через неделю ровно – теперь, стало быть, три дня – будем мы проходить мимо архипелага Креста, к юго–востоку от скал милях в четырех – вот в тех скалах и устраивайте засаду, а они с пленным капитаном будут на самом большом галеоне… том, что впереди всегда идет.

– И чего же мы ждем, капитан? – вмешался Макферсон; Джон Рэдфорд молча взглянул на него, поджал губы и сухо кивнул в сторону испанца:

– Выдайте ему награду, как сеньорита Морено сказала! Рэнди, позови ко мне мистера Мердока. Нужно все хорошенько обдумать и подготовить.

– Нет времени думать, вы же сами слышали: у нас всего три дня на все! – с отчаянием возразил всегда покорный старый боцман. Роджер, уловив эту непривычную ноту в его голосе, мгновенно насторожился: Макферсону он верил куда больше, чем едва знакомому деду.

– Разве мы не пойдем спасать моего отца? – нахрабрившись и расправив плечи, он выступил из толпы. Кто-то за его спиной ожидаемо расхохотался, но сразу же смолк, по–видимому, получив тычок под ребра от своих же; властитель Меланетто с нескрываемым удивлением взглянул на заступившего ему путь внука, как на диковинное насекомое, но сухо ответил:

– Нельзя соваться в такое место без разведки. Откуда нам знать, что этот человек действительно послан сеньоритой Морено и не заведет нас в ловушку?

– А словам моего мужа ты не веришь точно так же, как словам моей дочери? – хриплый женский окрик раздался из толпы, и навстречу ему, опираясь на плечо одного из матросов, вышла Фрэнсис – добравшись до Меланетто, она была столь слаба, что по пути на Тортугу не могла даже встать с кровати, но не допустила и мысли о том, чтобы залечить раны во владениях старого знакомого, не изматывая себя новыми потрясениями. Здесь она уже слегка пришла в себя и, хотя и передвигалась с трудом и порой заговаривалась, яростно вникала во все; Роджера миссис Морено сразу же взяла под свое крыло и за неполные две недели стала ему чуть ли родным человеком. Вот и теперь, стоило ей подойти, как мальчишка невольно дернулся поближе, подставляя затылок под холодную, обмотанную бинтами ладонь.

– Мы все равно не сумеем освободить заложников без четкого плана. Я лично займусь этим, а тебе, женщина, – с неприязнью выплюнул Рэдфорд–старший, глядя в ее постаревшее, но словно из гранита высеченное лицо, – тебе следует идти к себе и отдыхать. Ты уже сделала все, что могла…

– Зато ты не сделал ничего! – сверкая глазами, парировала Фрэнсис. – Мы здесь уже десять дней, а каковы итоги? Ты копишь силы, чтобы защитить остров, пока мои муж и дочь рискуют жизнью, добывая тебе информацию и спасая твоего сына! Один–единственный раз тебе выпал шанс поступить, как подобает мужчине, а ты!..

– Замолчи! Замолчи сию секунду, или ты больше никогда не увидишь их обоих, – прохрипел в ярости властитель Меланетто, надвигаясь на нее грудью. Роджер встал между ними.

– Отец говорил, чтобы я не доверял тебе, – неожиданно дерзко выпалил он, и Рэдфорд–старший от удивления даже замер, сверля его страшным взглядом – вернее, тем, который был страшен для остальных. У Роджера, три недели назад потерявшего единственного человека, которого он осмеливался благоговейно называть отцом целый месяц – счастливейший месяц своей короткой жизни – у него уже не осталось сил, чтобы бояться чужого взгляда, каким бы грозным тот ни казался.

– Что ты сказал? – негромко переспросил его дед, и мальчик стиснул кулаки:

– Отец говорил, что тебе нельзя доверять! Что ты никогда не любил его! Что ему всегда было плохо с тобой, – в запале выговаривал он самые резкие фразы, какие мог изобрести при помощи приличных слов. Грязная ругань унижает человека, как-то раз обмолвился Джек за завтраком, и с тех пор мальчик навсегда дал себе зарок не выражаться так, как не нравилось осчастливившему его человеку. – А вот он всегда был добр ко мне! Хотя и говорил, что не знает, как это… – чуть слышно прибавил Роджер – и осекся, когда лицо Джона Рэдфорда вдруг исказилось; круто развернувшись, он сделал несколько шагов в сторону, остановился и двинулся куда-то совсем в третьем направлении – перед ним едва успели расступиться столпившиеся вокруг матросы.

– Ведите этого! – скомандовал, повинуясь его безмолвному жесту, Рэнди Жестокий, старпом Рэдфорда, указывая на испанского матроса. Того сразу же взяли за плечи, как вдруг из толпы вынырнул еще один хорошо знакомый бывшим пиратам с «Попутного ветра» человек. То был Генри Фокс: проронивший едва ли слово за минувшие две недели, он вдруг остановился перед посланцем Эрнесты и схватил его за грудки.

– Где держат пленного капитана, скажи? – охрипшим от долгого молчания голосом

. с загоревшимися каким-то безумным выражением глазами спросил он. Матросик разинул рот.

– В… в трюме, на нижнем уровне. От кубрика… лестница налево, и по ней до конца! – слабо вскрикнул он, пока его влекли вперед. Генри забежал сбоку, не отпуская его – юношу больно пихнули в бок, требуя отойти, но он словно не заметил этого. Макферсон, протолкавшись к ним, положил ему руку на плечо:

– Пошли, парень. Это ни к чему…

– Где капитанская каюта?.. Где ключи от кубрика взять?.. – продолжал настойчиво спрашивать Генри, удаляясь следом за испанцем; Роджер на секунду перевел взгляд на лицо миссис Фрэнсис и поразился тому, с каким вниманием следила она за этой картиной.

– Вот и чего ты полез? Все равно ничего не добились, – ворчал, возвращаясь спустя пару минут Макферсон; Фокс шел следом за ним, сосредоточенно опустив взгляд и шевеля губами. Морено, легонько тронув мальчишку за плечо, двинулась им навстречу.

– Эх, Господи, даже не знаю, кого жаль-то больше: мисс Эрнесту али нашего капитана. Пропадет ведь, ни за что пропадет, – продолжал сокрушаться старый боцман. Генри вдруг поднял на него запавшие, окруженные темными тенями глаза:

– Знаете вы то место, о котором говорил посланник мисс Эрнесты?

– Как не знать, знаю, а… а чего ты вообще спрашиваешь? – поперхнулся Макферсон. Фокс настойчиво подступил к нему:

– Возможно добраться туда за три дня на шлюпке?

– На шлюпке – едва ли, а вот какое-нибудь мелкое суденышко я вам отыщу, – вмешалась, тяжело дыша и держась за сердце, миссис Фрэнсис, и эти слова оказались сказаны таким тоном, что двое мужчин даже не подумали усомниться в ней или переспросить что-то. Впившись в лицо Генри испытующим взглядом, бывшая пленница Рочестера промолчала пару секунд, а затем дотронулась до плеча мальчика: – Роджер, беги скорее в порт, разыщи капитана Скэлли и скажи, что Фрэнсис Морено просит его срочно прийти. А вы оба, – с выражением лица, неимоверно напомнившим им то, с которым обычно говорила ее дочь, беря все в свои руки, обратилась Фрэнсис к Макферсону и Фоксу, – ступайте сейчас же за мной: начерчу вам фарватер, как пройти через скалы и сразу же за ними скрыться – по–другому вы от галеонов не уйдете. Что встали, бегом! Времени все меньше и меньше, каждая секунда на счету, – прикрикнула она на всех троих, и тогда Роджер Рэдфорд, чуть дыша, опрометью бросился в порт разыскивать неизвестного капитана, знакомого Фрэнсис Морено. Сердце у него заходилось в сумасшедшем галопе – от ужаса или счастья, едва ли он сам мог бы сказать.

Глава XXX. На острие клинка

Условленный срок подходил, и, чертя на карте курс вдоль побережья архипелага Креста – курс, у которого для нее не существовало продолжения – Эрнеста не чувствовала, что у нее дрожат руки. С того самого разговора в каюте Гарсии что-то внутри нее словно умерло: больше Морено не могла найти в собственном сердце ни страха, ни надежды, ни сострадания к другим узникам этой громадной эскадры. Окруженная живыми мертвецами, она и сама словно стала одной из них – лишь одна–единственная цель оправдывала ее существование, точно так же, как и у них; вот только для Эрнесты она зависела не от Гарсии, а от того, выполнил ли незадачливый доносчик, отправленный ею, свою миссию. Не струсил ли он? Смог ли найти дорогу до Тортуги, а уже там – выслушали ли его, пустили ли к Джону Рэдфорду?

Ответов на эти вопросы у девушки не было. Стиснув зубы, она ждала своего часа: Джека, по счастью, после неудачной попытки освобождения решили оставить на «Бесстрашном», но Эрнесте во избежание подозрений пришлось полностью отказаться от попыток с ним увидеться. Что сделали с ее другом за минувшую неделю, ей оставалось гадать – только Педро, относивший однажды еду пленному, смог мельком разглядеть его и вернулся, нисколько не обнадежив девушку своим мрачным видом. Вероятно, Джек, не выдержав пыток, все же указал Гарсии какое-то место: капитан на следующую ночь после неудавшегося побега явился к Эрнесте сам с плохо отмытыми от крови руками, приказав поменять курс по указанным координатам. Хотя конечную точку пути он так и не назвал, Морено смогла выполнить его требование, искусно проведя судно на новом маршруте по–прежнему вдоль берега архипелага Креста так, что это почти не вызвало вопросов. Рэдфорда оставили в покое и, вероятно, даже перестали пытать, но участь его была предрешена: обнаружив отсутствие бумаг или даже найдя их, в чем девушка сомневалась, испанский капитан убил бы его в любом случае. Но этот маневр позволял выиграть время, и Морено про себя радовалась находчивости друга, давшего ей столь удачный шанс на их освобождение.

Впрочем, выбора у нее не было: после исчезновения с «Бесстрашного» того самого незадачливого матросика, донесшего на Эрнесту, на нее настороженно косились все офицеры–испанцы; несколько раз девушка откровенно замечала за собой слежку и могла лишь гадать, от них самих или непосредственно от капитана исходит инициатива той. Но напрямую никто ничего ей не высказывал – матросы же, напротив, заметив это, начинали относиться к ней с чувством, отдаленно напоминавшим ту симпатию, которую Морено всегда умела вызывать у подчиненных.

Об Эдварде Дойли и о своих родителях, надежда увидеться с которыми уже погасла в ее сердце, она почти не думала – хотя одному Богу и ей самой было известно, каких усилий это стоило Эрнесте. Она ждала, работала, снова ждала, окидывая все вокруг себя настороженным взглядом и впитывая каждую мелочь, способную помочь ей в осуществлении побега – а именно на него в первую очередь и стоило рассчитывать: хорошо зная капитана Рэдфорда–старшего, Морено понимала, что меньше всего от него стоит ожидать самоубийственной атаки в лоб.

Но на утро седьмого дня, когда высокий скалистый берег архипелага Креста забрезжил прямо по правому борту, Эрнесту охватило самое настоящее отчаяние. Она неплохо знала эти места и в состоянии была представить себе, где именно могли бы устроить засаду пираты. К тому же, усилиями неожиданного попутного ветра испанские галеоны смогли прибавить скорость, так что мимо тех мест они прошли на рассвете – в идеальное для нападения время, которое едва ли мог пропустить сведущий человек, а Джона Рэдфорда никак нельзя было упрекнуть в недостатке стратегического мышления. Но горизонт оставался чист – и Морено, стискивая зубы, понимала, что действовать ей предстоит исключительно на свой страх и риск.

Вахтенные на борту у капитана Гарсии не заснули бы на посту никогда – ни ночью, ни на рассвете, ни после трех суток непрерывной работы; Эрнеста и сама знала, что рассчитывать на это было бы глупо. Но за полчаса до окончания, равные одной–единственной склянке на корабельных часах, отделяющей их от долгожданного отдыха после «собачьей вахты», внимание моряка не может не ослабнуть. Это Морено, ходившая в море много лет, знала еще лучше и всегда подгадывала под такое время нападения на встречные суда. Никакая дисциплина, никакие наказания не отвратят человека после тяжелой работы от желания отдохнуть – будь он хоть матрос, хоть вахтенный офицер, хоть сам капитан корабля. Теперь это желание стало для Эрнесты практически единственным гарантом осуществления ее плана: «Бесстрашный» шел по–прежнему впереди и на некотором расстоянии от остальных галеонов, однако зона между его правым бортом и прибрежными скалами, за которыми возможно было укрыться, оставалась почти полностью слепой; спустить на воду шлюпку и пройти на ней две трети расстояния не представляло проблем.

Никогда раньше на столь ненадежном и опасном суденышке, как обыкновенная гичка, даже с запасами еды и воды Эрнеста не рискнула бы осуществить подобное предприятие: добираться до Тортуги на ней пришлось бы не менее двух дней. С учетом того, что испанцы в любом случае хватились бы их если не сразу, то через несколько часов, идея становилась совсем самоубийственной. Но дальше от архипелага на расстоянии меньше чем десяти миль начинались отмели, пройти которые огромным галеонам было не под силу; в обход же они теряли полтора дня пути, почти равные времени, нужному беглецам для подхода к Тортуге.

Все это Эрнеста излагала своим сообщникам на ходу, спускаясь в трюм. Педро и Сэнди согласились практически сразу же, безо всяких объяснений; Уиллоу, самый молодой и неопытный – его Гарсия нанял, посулив информацию о пропавшем без вести отце–купце, судя по рассказу самого юноши, явно и безнадежно погибшем более двух лет назад – поначалу колебался, однако в конечном счете с решительным видом притащил три припрятанных ранее сабли и заявил, что останется с друзьями до конца. Педро Санчеса Морено заранее отправила на шлюпочную палубу – подготовить гичку, украсть и перетащить туда запасы еды и пресной воды.

Она заранее готова была к новой схватке с охраной, к риску быть обнаруженными и ко многому другому – однако коридор перед камерой оказался подозрительно пуст, а дверь – приоткрыта, и из–за нее раздавались смачные звуки ударов и приглушенные стоны боли. Эрнеста сразу же узнала голос Джека, и в глазах у нее потемнело от ярости.

В камере все происходило примерно так, как она себе и представляла: помимо пленного, там находились четверо испанцев, двое из которых стояли в стороне, по–видимому, ожидая приказаний, один возился у жаровни, накаляя железо, а последний стоял перед Рэдфордом, все еще прикованным к тому самому стулу, и хладнокровно, практически мастерски бил его по лицу – по свежим ранам особенно болезненно и унизительно, однако без риска искалечить.

– Откуда нам знать, что ты не солгал? – донесся до Эрнесты его голос – испанец говорил по–английски, хотя и с заметным акцентом, резавшим слух и очень узнаваемым. То был Мануэль Сертис, старший помощник капитана Гарсии – Морено сталкивалась с ним несколько раз и каждый раз, ловя на себе его крайне неприязненный, недоверчивый взгляд, убеждалась в том, что этот человек далеко не глуп. Именно он наиболее настойчиво продолжал слежку за ней, а еще, очевидно, нисколько не поверил Рэдфорду – а следующие слова его насторожили девушку еще больше:

– Капитан хочет знать наверняка. И тебе придется сказать так, чтобы я поверил!

– Сеньорита, что будем делать? – шепотом спросил Уиллоу. Морено закусила губу, размышляя, затем подняла руку, привлекая внимание товарищей.

– Я уже все рассказал, – чуть слышно ответил Джек, сплевывая, судя по звуку, кровь вместе с парой зубов. Мануэль снова ударил его – на сей раз в подбородок – и, отойдя к жаровне, взялся за накаленный прут:

– А по–моему, ты врешь. Я знаю, вы сговорились с той девкой с твоего корабля! Быть может, она прямо сейчас строит планы, как тебя освободить?

– И строить тут нечего – не нужно много ума, чтобы вас обойти! – неожиданно громко и смело крикнула Эрнеста, обнажая саблю и распахивая дверь настежь. Вражеский старпом обернулся, а его подчиненные разом схватились за оружие, но было уже поздно – Морено встала между ними и Джеком, совершенно не собираясь останавливаться.

Прежде она редко испытывала настоящее упоение боем – сказывалась профессиональная привычка анализировать все на ходу – но на сей раз Эрнеста действительно, что называется, вошла в раж. По–другому и быть не могло: противники оказались не только крупнее и сильнее – к такому девушка была привычна – но и на удивление хорошими фехтовальщиками. Проклятье, конечно, Гарсия не стал бы набирать в охрану ценного пленника всякую шваль, со злым отчаянием сознавала Эрнеста, едва успевая отражать удары. Сэнди, Уиллоу и она – стало быть, трое против четверых, расклад не столь скверный, но недолговечный:

Огромный Мануэль размахивал шпагой с такой ужасающей стремительностью и силой, что за его движениями едва можно было уследить; он уже успел ранить Уиллоу и теперь вместе с одним из своих подчиненных теснил Сэнди к стене. Тот отступал, как опытный боец, держа оборону, но видно было, что это ненадолго; расправившись со своим противником, Эрнеста бросилась ему на помощь. Уклоняться от выпадов рослого соперника ей было не впервой; изматывая его таким образом и выжидая момент для собственной атаки, она часто одерживала победу. Однако для подобных маневров не было времени: Морено услышала за своей спиной отчаянный вскрик боли и страшный хруст, с которым вражеская шпага вошла в грудь Уиллоу. Сэнди бросился на убийцу своего друга и сбил его с ног, но четвертый испанец, зайдя сзади, всадил ему нож в спину; Роллинс зашатался и упал на колени.

Эрнеста, едва уйдя от очередного удара Мануэля, голой рукой, наплевав на мгновенно вспыхнувшую болью ладонь, выхватила из жаровни забытый там прут и швырнула им в испанца, снова занесшего нож. Раздался истошный вопль, шипение испаряющейся плоти, мгновенно распространяющей вокруг едкую вонь; однако Сэнди сумел воспользоваться этой передышкой, чтобы обезоружить своего противника и воткнуть ему саблю в живот. На это ушли его все и последние силы – тот испанец, что убил Уиллоу, уже занес над ним клинок, и на сей раз Эрнеста не успела помочь товарищу. Лезвие вошло Сэнди Роллинсу точно в мозг, раздробив череп одним смертельным и верным ударом.

Эрнеста отступила назад, прикрывая собой все еще прикованного к стулу Джека – тот, кажется, кричал, чтобы она бежала прочь, но девушка едва слушала его: все внимание ее сосредоточилось на двух противниках, медленно приближавшихся с двух сторон. Мануэль был старше и опытнее; он уже разгадал, по всей видимости, ее тактику и не собирался на нее вестись. Его подчиненный же был моложе и нетерпеливее, и это решило его судьбу: недооценив невысокую, тонкую девушку, только что без колебаний голой рукой схватившую раскаленное железо, он ринулся вперед с саблей наперевес. Эрнеста, молниеносно уйдя в сторону от этой атаки, вонзила собственное оружие ему в грудь и сразу же ногой оттолкнула прочь обмякающее тело. Она даже не заметила, как брызнувшая фонтаном кровь залила ей руки и рубашку – куда важнее было не выпускать из виду Мануэля. Тому, похоже, надоело ждать: за то время, пока девушка расправлялась с его подопечным, он успел подобраться совсем близко.

– Эрнеста, веди его сюда. Не бойся, – быстро проговорил Джек на индейском наречии – том самом, которому научился в племени своей матери. Морено помнила этот язык скверно, урывками – и то лишь благодаря урокам самого Рэдфорда в детстве да собственной хорошей памяти. Но эту фразу ее обостренный опасностью разум все же уловил: отступив в сторону, она начала подходить к Сертису справа – нарочито медленно, подпуская его ближе к пленнику.

Мануэль, не заметив этого маневра, надвигался на нее, непрерывно поворачиваясь к девушке лицом. В какой-то момент Рэдфорд оказался точно у него за спиной; Морено остановилась, сделав вид, будто готовится напасть. Сертис клюнул: сжал поудобнее рукоять сабли и уже двинулся было вперед, когда Джек вытянув, насколько позволяли цепи, правую ногу, довольно ощутимо пнул его под щиколотку. Мануэль пошатнулся, потеряв равновесие всего на секунду, но этого хватило – Эрнеста успела достать его собственной саблей, изо всех сил ударив по на мгновение открывшимся плечу и груди. Огромный старпом захрипел, рубанул оружием воздух, сделал шаг вперед и повалился на девушку, сбив с ног. В наступившей вдруг оглушительной тишине слышно было, как с отвратительным бульканьем выбивалась из его раны кровь.

– Черт возьми! Эрнеста, ты в порядке? – позвал охрипшим голосом Джек. Морено вздрогнула, зашевелилась, поднимаясь с пола, с недовольным шипением потерла обожженную ладонь – все–таки в последний момент перехватила оружие обеими руками для лучшего удара:

– Нормально! Надо отсюда убираться поскорее. Где ключ от кандалов? – обшаривая труп Сертиса, спросила она хрипло.

– Он… – начал было Рэдфорд, но тут же остановился, полным ужаса взглядом уставившись куда-то ей за спину. Морено рванулась, на ходу снова доставая саблю – ей уже было безразлично, сколько людей придется убить, чтобы вытащить отсюда друга. Но в дверях стоял капитан Гарсия – полностью одетый и вооруженный. Пистолет в его руке опасно покачивался из стороны в сторону; но Эрнеста не сомневалась, что в нужную минуту этот человек не промахнется. Тем более, что второй такой же находился у него за поясом.

– Признаться, я ждал чего угодно, когда спускался сюда – но только не этого, сеньорита Морено, – тихим голосом, от которого мороз продирал по коже, проговорил Гарсия по–английски. Эрнеста, стиснув зубы, заслонила собой прикованного Джека:

– Вы уже получили сведения о том, где эти документы. Отпустите его! Дайте нам уйти…

– Никто не выйдет отсюда, – все тем же жутким тоном ответил Гарсия, склонив голову и накрыв пальцем курок.

– Это мы еще посмотрим! – неожиданно ч раздался из–за его спины новый голос, молодой и звонкий от волнения; в затылок испанцу уперлось пистолетное дуло. – Бросайте оружие. Немедленно, не то получите пулю в голову! Мне терять в этом мире больше нечего!

– Генри?.. – подняв голову на этот голос, неверящим шепотом проговорил Рэдфорд. Медленно, осторожно капитан Гарсия опустил пистолет и разжал пальцы, бросая его на пол. Угрожавший ему немедленно пнул оружие ногой в сторону Эрнесты:

– Мэм, заберите это! Ты, – он толкнул заложника вперед, в камеру, и зашел следом. В тусклом свете фонаря глазам пиратов действительно неожиданно открылось молодое лицо Генри Фокса – но полное настолько решительного и жесткого выражения, которого на нем не было никогда прежде, – ты делай, как я говорю, иначе умрешь! Где ключи от цепей капитана Рэдфорда?

Гарсия помедлил, сжимая челюсти так, что на его скулах заиграли желваки, затем потянулся к нагрудному карману; Генри немедленно ткнул его пистолетом в затылок:

– Не двигаться! Руки держать на виду. Мэм, посмотрите сами, – велел он не терпящим возражений тоном. Эрнеста, с трудом подавляя невесть откуда взявшуюся дрожь, подошла к ним и достала увесистую связку:

– Какой именно?

– С прорезью в основании, – глухо промолвил испанец, глядя на нее полными какого-то непередаваемого, ужасного выражения: так, словно разом все его мечты и сама жизнь разрушились именно по ее вине.

– Расковывайте Джека и ждите десять минут, а затем ведите наверх, – распорядился Генри. – Мы, – он снова подтолкнул Гарсию, – пойдем вперед, и ты прикажешь всем своим людям собраться в кубрике, а затем запрешь их там. Тебе все ясно?

– Черт возьми, – пробормотал Рэдфорд, едва ли не сгибаясь пополам на стуле от сдавленного смеха, пока Морено, то и дело роняя голову на руки и выдыхая ругательства, возилась с замками. Ждать внизу им не пришлось – собственно, все отведенные десять минут Эрнеста потратила на снимание цепей и кое-как, на скорую руку осуществленную перевязку самых крупных ран Рэдфорда обрывками собственной одежды – исключительно для того, чтобы тот хотя бы смог выйти из камеры и подняться наверх по лестнице.

Гарсия и по–прежнему державший его на прицеле Генри находились у кубрика: тяжелая, прочная дверь была закрыта на замок. Эрнеста с каким-то отстраненным удивлением наблюдала за Фоксом: руки, сжимавшие пистолет, у него до сих пор не дрожали, а голос оставался совершенно спокойным, с явными металлическими нотками, резавшими слух – ей самой потребовались годы, чтобы научиться в нужный момент говорить именно так.

– Поднимайтесь наверх. Нас будет ждать шлюпка, – подталкивая стволом пистолета Гарсию, потребовал он, обращаясь ко всем сразу. Эрнеста с готовностью снова забросила руку Джека себе на плечо, поддерживая; однако испанец не двинулся с места.

– Вы что, не слышали? Вперед! – грубо повторил Фокс. Гарсия повернул голову; в неверном свете фонаря отчетливо видно была прорезавшая его губы недобрая усмешка:

– Думаешь, тебе удастся уйти? Мои люди скорее откроют огонь с риском убить и меня, чем отпустят всех нас. Им нужно то, что могу дать только я, и они не позволят мне исчезнуть!

– Генри, это блеф. Не слушай его, – побледнев, вмешалась Морено, но юноша даже не взглянул на нее. Улыбка, появившаяся на его собственных губах, внушала куда больший страх, чем у Гарсии:

– Кто вам сказал, что уйдут все? Я останусь здесь и буду держать вас на прицеле, пока не посчитаю, что Джек и мисс Эрнеста находятся в безопасности. То, что будет дальше, меня не интересует.

– Генри, мы никуда без тебя не пойдем, – чуть слышно, но с непоколебимой твердостью выговорил Рэдфорд – то были первые его слова за все это время, обращенные напрямую к Фоксу. Юноша слегка вздрогнул, и лицо его на мгновение словно стало прежним, полным сомнений – но сразу же это выражение исчезло, и он повторил:

– Мэм, вы слышали, что я сказал? Уходите скорее, пока есть возможность.

– Нет, Генри. Джек прав, – возразила Морено изменившимся голосом. Еще недавно она с удовольствием бросила бы бывшего старпома на растерзание испанцам, но именно в эту минуту поступить так не могла. – Капитан Гарсия лжет. Веди его вперед – на галеонах не посмеют открыть огонь…

Фокс снова повернулся к заложнику:

– Ты слышал, что сказала мисс Морено. Вперед!

– Хорошо, – кивнул тот, поворачиваясь в сторону лестницы. Генри стоял почти вплотную к нему, а Эрнеста отвлеклась на с трудом передвигавшего ноги после пыток Рэдфорда, когда Гарсия вдруг резко пригнулся и выбросил вправо руку, перехватывая пистолет. Раздался оглушительный выстрел, и еще прежде, чем пороховой дым рассеялся, стало видно, как Генри ничком повалился на пол.

Эрнеста мгновенно оттолкнула Джека себе за спину и успела выхватить отнятый у испанского капитана ранее пистолет, но тот одним ударом вышиб оружие у нее из рук и толкнул к стене: в рукопашной мужчина был куда сильнее ее. Достать саблю оказалось делом не из легких – согнувшись от нового удара под дых, Морено вслепую пнула коленом в сплетение сковывавших ее конечностей и сумела на мгновение высвободиться, но Гарсия уже снова схватил ее сзади за шею, другой рукой выдергивая из–за пояса второй пистолет, позабытый всеми, и приставляя оружие к ее виску. Эрнеста зажмурилась, но выстрела не последовало. Открыв глаза, она поняла причину внезапного промедления Гарсии: прямо перед ними, придерживая одной окровавленной рукой другую, сжимавшую пистолет, стоял Джек Рэдфорд. Оружие ходило ходуном, он с трудом дышал, однако глядел на испанца в упор и без малейшего колебания – видно было, что от немедленного убийства своего мучителя его удерживает лишь угроза для взятой в заложницы девушки.

– Ты, – прохрипел Гарсия, трясущейся от напряжения рукой прижимая дуло пистолета к ее виску. – Я отнесся к тебе, как полагается порядочному человеку, забыл о твоем прошлом и об английской крови в твоих жилах, а ты – ты предала меня? После всего, что я предложил тебе?!..

– Эдвард, – сквозь зубы ответила Эрнеста, царапая ногтями мешавшее ей вздохнуть свободно чужое широкое запястье. Рэдфорд, услышав знакомое имя, побледнел, но пистолет в его руке по–прежнему был нацелен в голову врага. Испанец осклабился, обнажив окрашенные алой кровью зубы:

– Что?

– Эдвард Дойли, – с непонятным упрямством глядя прямо перед собой и продолжая говорить ровно, несмотря на растущую нехватку воздуха в горящих легких, повторила Морено. – Единственный человек, который имел право делать мне подобные предложения – Эдвард Дойли, офицер британского флота, англичанин до мозга костей – в самом хорошем и в самом плохом смысле этого слова… – хриплый смех на секунду родился на ее устах и сразу же прервался новым приступом кашля. – Однако даже ради него я не согласилась бы поехать ни в одну из стран Старого Света и жить этой вашей… цивилизованной жизнью, как вы ее зовете. Я родилась пираткой и, если потребуется, умру ею, но не стану играть роль красивой безделушки, которой распоряжаются по своему усмотрению все остальные! Ты ошибся, капитан, – злорадная усмешка на миг мелькнула на ее губах. – У всех людей есть свои привязанности, но не всеми через них можно управлять! Я почти поверила твоим словам… просто потому что очень хотела им верить – но когда поговорила с теми людьми в трюме, то поняла, как ты ими управляешь… В тот момент ты и проиграл. Стреляй, Джек! – собрав все силы, яростно выкрикнула она. – Стреляй, и пусть все это наконец закончится!

Рэдфорд молча смотрел на нее, поддерживая трясущуюся, окровавленную правую руку с пистолетом левой. Слышно было, как позади него на полу страшно булькал и хрипел Генри, хватаясь за простреленную грудь; но пиратский капитан медлил. Переведя тяжелый, пристальный взгляд поверх дула на своего мучителя, он заговорил – отчетливо, глухо и прямо:

– Отпусти Эрнесту и дай нам уйти. Даже если ты убьешь ее, ты все равно уже проиграл!

– Я ни за что не стану договариваться с пиратом! – без малейших колебаний отрезал Гарсия. – Брось оружие, не то она умрет!

Морено не видела его лица, когда испанский капитан произносил эти слова, но по его тону чувствовала, что тот не шутит; она смотрела на старого друга и понимала с обреченной ясностью, что он не выстрелит – не выстрелит, пока не станет слишком поздно. Джек Рэдфорд, которого она знала, был хорошим человеком, как для пирата, так и в целом; однако в эту самую минуту это сыграло против него. Эрнеста понятия не имела, кто из них двоих был более достоин жизни, и даже не задумывалась таком прежде – но именно сейчас всем своим существом сознавала, что положить этому конец хватит сил лишь ей одной.

Капитан Гарсия держал пистолет плотно прижатым к ее виску одной рукой, а второй в то же время фиксировал ее шею – поэтому Морено, стиснув зубы и выдохнув, резко мотнула головой назад, метя затылком мужчине в челюсть. Захват ослаб на мгновение, и она вывернулась, пытаясь перехватить его правую, вооруженную руку, но не успела, скорее не увидев даже, а почувствовав кожей, как жесткое дуло прикоснулось к ее лбу. Раздался сухой щелчок кремня, но за ним ничего не последовало – пистолет в руке Гарсии дал осечку. И в то же самое мгновение Джек выстрелил. Пуля вошла испанцу точно под левую ключицу; он зашатался, прижимая ладонью сразу же принявшуюся толчками выбиваться из раны кровь, и медленно осел на пол, не сводя с Эрнесты огромных, полных ужаса и неверия глаз.

– Т… ты… ты!.. – повторял он свистящим шепотом; тонкая струйка крови пошла у него изо рта. Морено, опомнившись, наклонилась над ним, с силой надавливая на рану рукой:

– Говори, где они! Отвечай, и тогда ты умрешь быстро и безболезненно!..

– Мне все равно, – со слабой усмешкой просипел Гарсия. – Боли… боли я давно не боюсь. Ра… разучился.

Морено яростно оскалилась и нарочито надавила пальцами на хлюпающее под ними мясо, вырывая из груди раненого мучительный стон:

– Ничего, сейчас быстро научишься обратно! Говори, солгал ли ты о моей семье? Солгал ли мне так же, как всем тем несчастным, которых ты сделал своими рабами?! Говори, говори, не то я… – свободной рукой она сдавила его горло, подержала несколько секунд и чуть ослабила хватку. Гарсия зашелся кровавым кашлем, но глаза его остались ясными – только голос стал тише и хриплее, так, что Эрнесте пришлось наклониться к самому его лицу, чтобы разобрать слова.

– Я не солгал тебе, – пробормотал умирающий, цепляясь за ее запястье с таким отчаянием, что Морено, брезгливо дернувшая было руку к себе, замерла на полпути и с глухим рычанием вернула ее на место. – Я вел… вел записи с тех пор, как звал каждого… на борт в команду… Сначала даже думал… думал, что смогу… выполнить свои обещания им… но долго… слишком долго – много времени нужно было, чтобы… Я стал делать пометки в бумагах… кто из их родных мертв, кто еще жив… А твои родители – они действительно… у Рочестера… не солгал… – зашептал он совсем неразборчиво. Эрнеста стиснула его плечо:

– Где эти бумаги?

– В моей… в моей каюте. Девятая доска от окна… сдвинь ее вправо, и увидишь тайник. Там все… – глаза капитана Гарсии гасли, но он мутным взглядом все еще хватался за лицо девушки, как утопающий – за единственную, бесполезную, но дающую подобие надежды соломинку. – Я… не хотел, чтобы так вышло. Не хотел тебя убивать… Я заслужил, – вдруг ясно и спокойно, почти обычным своим тоном проговорил он. Эрнеста стиснула зубы.

– Благодарю тебя за это. Прощай, – вымолвила она и хотела уже отвернуться, когда Гарсия вдруг протянул к ней окровавленную руку и попросил чуть слышно:

– Поцелуй меня… Хотя бы один раз… за то, что сказал о твоих родных… – голос его прервался новым приступом кашля, слабым и мелким, но сотрясавшим его уже почти безвольное тело в последних конвульсиях. Эрнеста видела не раз, как умирают люди, и прежде думала, что привыкла к этому; но женская жалость на мгновение взяла верх в ее гордом сердце. Наклонившись к Гарсии, она молча, выдохнув из легких весь воздух, жегший горло, прижалась губами к его лбу – большего Морено не могла заставить себя сделать, даже если бы и хотела. Но испанцу, казалось, было достаточно и этого; он повернул голову и на одно короткое мгновение снова стиснул ее запястье, затем вдруг задрожал, начал приподниматься, мучительно, тяжело дыша – и рухнул обратно, в лужу собственной крови. Эрнеста, помедлив, тронула пальцами его шею: конечно, рассудив трезво, она бы стала проверять отсутствие пульса на всякий случай, однако именно в эту минуту ей почему-то не верилось в то, что этот человек, получивший над ней, хоть и на короткое время, такую власть, внушавший ей неподдельный страх и самое настоящее отчаяние – мертв.

– Генри!.. – привел ее в чувство сорванный голос Рэдфорда: сгорбившись над юношей, он с трудом подчиняющимися ему самому руками пытался перевязать его рану оторванным от собственной рубашки подолом. Эрнеста вскочила, метнулась к нему, машинально помогая затянуть узел. Опомнившись, наклонилась к чужой груди и побледнела, услышав в ответ лишь мертвенную тишину.

– Джек, – справившись с собой, тихо сказала она, – Джек, нужно скорее уходить отсюда.

– Сейчас, сейчас, – кивнул тот, едва ли вообще поняв смысл ее слов: застывший взгляд его был прикован к белому, неподвижному лицу Генри – и такая дикая, сумасшедшая надежда была в глазах капитана Рэдфорда, что Эрнеста в отчаянии встряхнула его за плечи:

– Джек, ты меня слышишь? Нужно бежать, пока нас не схватили!

– Он сейчас очнется, и мы уйдем вместе, – убежденно отрезал тот, наклоняясь ближе к Фоксу и хлопая его по щекам. – Сейчас, сейчас, Эрнеста. Не спеши. Мы успеем…

– Джек, он мертв! – тряся его за плечи в попытке достучаться до сознания друга, крикнула девушка. Новый звук, раздавшийся откуда-то снизу, заставил ее похолодеть: очевидно, матросы, потеряв терпение и услышав выстрелы, принялись выламывать дверь кубрика. Та, конечно, была прочной и надежной, но едва ли могла задержать толпу остервеневших от неизвестности людей больше, чем на несколько минут; надо было спешить. Однако Рэдфорд явно не понимал этого: на все уговоры девушки он не реагировал никак, лишь отбрасывая от себя ее руки при попытке увести его – с силой, неожиданной для человека, перенесшего подобное.

– Джек, нам нужно уходить отсюда! Ты слышишь это? Скоро они придут сюда и убьют нас обоих, – увещевала его Морено с неподдельным отчаянием. – Джек, подумай о Генри – он ведь умер ради того, чтобы жил ты!

Рэдфорд перевел на нее безумный взгляд, разлепил сухие губы, явно намереваясь что-то сказать – и замер, умолк, снова повернувшись к телу юноши. Зашарил по нему руками, ощупывая грудь, остановился, переложил пальцы на шею, пытаясь нащупать пульс – словом, не знай Эрнеста своего друга много лет, такое поведение показалось бы ей действиями сумасшедшего.

Особенно громкий грохот снизу, донесшийся через переборки, заставил ее вздрогнуть. Джек, не поднимая головы, произнес негромко, словно во сне:

– Уходи.

– Ты совсем спятил? – от его неподвижного, равнодушно–спокойного выражения лица Эрнесту против воли брала дрожь. Рэдфорд повторил:

– Уходи. Спасайся сама. Я не могу его бросить здесь.

– Джек, – сделала последнюю попытку достучаться до него Морено, – Джек, он мертв, и нам нужно уходить… – со стороны кубрика раздался треск выламываемых досок, и Эрнеста, разом бросив свои увещевания, подхватила друга под локти, оттаскивая от неподвижного тела – в сторону лестницы, за которой имелся выход на палубу. Рэдфорд извернулся с неожиданной для еле стоявшего на ногах человека силой, рухнул снова на колени и едва ли не ползком двинулся обратно.

– Уходи, тебе говорят! – крикнул он при этом почти прежним голосом, и Эрнесте сразу же стало понятно – своей волей он не сдвинется с места. Времени оставалось совсем мало: судя по звукам внизу, матросы если и не выломали еще дверь кубрика, то были к этому близки. Морено выдохнула, пытаясь совладать с собой – думать, думать быстрее! – и огляделась по сторонам.

В глаза очень кстати бросилась, издевательски блеснув лезвием, выроненная ею в схватке с Гарсией сабля. Тяжелая рукоять легла в ладонь, как влитая; Эрнеста взвесила ее, обернулась еще раз к Рэдфорду: тот сидел в той же позе, склонившись над телом Генри и не замечая ничего вокруг.

– Прости меня, Джек, – почти искренне проговорила Морено и с размаху опустила эфес сабли точно на затылок друга – тот медленно и словно бы неохотно дернулся, заваливаясь набок, и опустился на пол лицом вниз. Эрнеста, ругаясь про себя последними словами – вслух она не говорила ничего исключительно потому, что берегла дыхание – подхватила его под мышки и поволокла в сторону лестницы.

Джек здорово отощал в плену, что неудивительно; иначе бы Морено в жизни не смогла бы поднять его по ступенькам. Конечно, пиратская жизнь приучила ее ко всему, в том числе и тому, что обычной женщине едва ли удалось бы даже под страхом смерти; но мужское тело было на порядок тяжелее ее собственного, и за него было даже не ухватиться толком – пальцы соскальзывали, постоянно попадая на свежие и едва затянувшиеся раны. Задыхаясь и проклиная все на свете, Эрнеста перетащила его через все ступеньки, запнулась и рухнула было сама, больно задев обожженную руку, вскочила снова, прислушалась – кажется, матросы еще не вырвались из кубрика и не шли прямо по их следам – и потащила Джека дальше. Спуск на шлюпочную палубу, где ждет Педро, отрезан: в трюм спускаться опасно и слишком долго… как говорил Генри? Он, кажется, тоже добрался сюда на шлюпке, но где же она?..

– Мисс, мисс! Джек, сукин ты сын, слава Богу! Что за?.. Он… он жив?!.. – раздалось откуда-то справа, и старый боцман Макферсон, огромный, седой и трясущийся, бросился к ним, перевалившись через борт. Эрнеста вскинула предостерегающую ладонь, с трудом подавляя облегченный вскрик:

– Нужно быстрее перенести его в шлюпку. Он жив, только без сознания – прошу, не задавайте вопросов!

– А где… где же Генри? – озираясь по сторонам и наполовину уже все поняв, судя по упавшему голосу, спешно промолвил Макферсон. Морено молча сжала зубы и крепче вцепилась в Рэдфорда. Слава Богу, старый пират опомнился быстро – засуетился, бормоча какие-то ругательства напополам с молитвами, взвалил значительно полегчавшего за недели плена капитана себе на спину и бросился обратно к фальшборту. Внизу уже ждала шлюпка, закрытая от других галеонов с одной стороны правым бортом «Бесстрашного», а с другой – начинавшимися в полусотне ярдов скалами.

Внезапно Эрнеста остановилась, в отчаянии глядя перед собой словно разом остекленевшими глазами. Макферсон, уже залезший в шлюпку вместе с бесчувственным Джеком и взявшийся на весла, запрокинул голову:

– Мисс, вы что? Скорее, полезайте сюда!

– Я не могу, – сдавленно, беспомощно выдохнула Морено, схватившись обеими руками за планшир.

– Как это? Мисс, скорее!.. – крикнул старый боцман. Девушка повторила глухо:

– Я не могу уйти без бумаг. Он сказал… сказал, что они живы…

– Мисс, я… Я не знаю, кто и что вам сказал, но вон там – там люди, которые вот–вот придут сюда и прикончат нас всех, как беднягу Генри! – Макферсон поднялся со скамьи и протянул ей руку. Эрнеста снова оглянулась назад, и решимость ее на мгновение угасла, но тотчас загорелась с новой силой; обернувшись к старому товарищу, она потребовала хрипло:

– Уходите отсюда. Быстрее, мистер Макферсон, уводите шлюпку за скалы! Не ждите меня здесь.

– Мисс…

– Иначе у меня будут связаны руки! Уходите, поторопитесь – я сама найду вас позже! – крикнула она и, не дожидаясь новых возражений, прибавила: – Это приказ вашего квартирмейстера, мистер Макферсон.

Времени на споры не было – под угрозой были не только их жизни, но и спасенного с таким трудом Джека, не то старый боцман ни за что не повиновался бы. Но Эрнеста была рада этому: у нее тоже не имелось больше никаких сил и возможностей для уговоров.

Обратно она возвращалась той же дорогой, которой выходила на палубу – так было ближе до капитанской каюты. Тела Генри, Гарсии и Сертиса все еще лежали на прежнем месте, и Эрнеста, проходя мимо, сдавленно вздохнула: как бы там ни было, именно в эту минуту она остро жалела запутавшегося юношу, столь глупо и вместе с тем единственно правильно отдавшего свою жизнь – поступок, которого она никак от него не ожидала прежде и теперь мучилась чувством вины за собственные жестокие слова, брошенные ему тогда, в шлюпке. Как бы Морено ни торопилась, все же она на секунду опустилась рядом с ним на колени и потянулась было закрыть глаза, отпустить мертвую душу – но у Фокса веки оказались смежены, как у спящего, и, если не считать мертвенной бледности, он казался в эту минуту поразительно прекрасен: Морено вдруг поняла, что именно все остальные видели в его внешности раньше, восхищаясь ею.

– Прощай, Генри. Кто из нас не совершал ошибок, верно? А ты ушел достойнее многих великих пиратов, – сжимая на прощание руку юноши и невольно прикасаясь к его щеке, шепнула Эрнеста. Ладонь ее вдруг соскользнула, случайно коснувшись шеи – и девушка похолодела.

Сперва она подумала, что это почудилось – однако под пальцами слабо, но ритмично стучала кровь, разгоняемая сердцем по жилам. Наклонившись ближе, Морено уловила и дыхание, чуть слышное и прерывистое, каким ему и полагалось быть после подобного ранения. Но повязка, наложенная Рэдфордом и остановившая кровотечение, очевидно, спасла Фокса – во всяком случае, уберегла его от мгновенной смерти.

– Так ты жив, – пробормотала Эрнеста, настолько пораженная, что на несколько секунд утратила бдительность – чужие шаги на лестнице она услышала слишком поздно. Можно было попытаться еще сбежать, но как быть с Генри? Морено заметалась по сторонам, выхватила саблю больше на инстинктах – едва ли ей удалось бы этим оружием задержать толпу хоть на несколько секунд, но поступить иначе она просто не могла. С грохотом распахнулась дверь, и в трюм хлынули люди.

Эрнеста с трудом подавила в себе желание выставить вперед клинок и крикнуть: «Не подходите!» – она понимала, что им нужно увидеть все сразу и самим. Матросы, вваливавшиеся следом за товарищами, как и они, делали несколько шагов и в изумлении останавливались; взгляды всех были обращены на трупы капитана и его старшего помощника. Морено чувствовала, как накаляется вокруг нее добела тягостная тишина – то было именно то состояние, которое требовалось ей.

– Слушайте меня! – звонко крикнула она. – Капитан Гарсия умер. Я знаю, каким именно образом он заставлял всех вас служить себе. Знайте – перед смертью он открыл мне, где хранятся его записи обо всех ваших родных, о людях, ради которых вы пришли сюда и трудились долгие годы! – Низкий, задушенный, глухой ропот пронесся вокруг, и Эрнеста вскинула руку: – Я скажу вам, где они хранятся! Но прежде – вы поможете моему другу. Когда он будет здоров и окажется в состоянии вместе со мной покинуть борт – клянусь, что я скажу вам все! Вы ждали столь долгое время – так потерпите всего несколько дней!..

– Не слушайте ее! Неужели не видите, что она лжет? – обернувшись к остальным в толпе, вмешался светловолосый юноша–француз – Рене, как припомнила Эрнеста, перебивая его:

– Нет, я не лгу вам! Я сама оказалась втянута в эту историю капитаном Гарсией – у меня тоже пропали родители, я считала их погибшими! Некоторые из вас знают эту историю и могут подтвердить мои слова. Я знаю, что вы чувствуете, поверьте!

– Зачем нам ждать, когда можно заставить говорить тебя прямо сейчас? – выступив вперед, с угрозой спросил один из матросов – огромный, плечистый голландец; Эрнеста, стройная и легкая, едва доставала ему макушкой до середины груди. Но когда она запрокинула голову, встречая его свирепый, остервеневший взгляд своим, в ее глазах не было ни тени сомнения:

– Попробуй. Не получится, слишком многие до тебя пытались сделать со мной то же самое – заставить поступать так, как хотелось им, – спокойно ответила она. – Я прошу всего несколько дней для моего друга, а бумаги – гарантия нашей безопасности. Так что я скорее унесу эту тайну с собой в могилу, чем раскрою ее сейчас…

– Да погоди ты, Эл! Замолчите все, ну!.. Я буду говорить, – протолкавшись сквозь толпу, вмешался Педро Санчес. Среди собравшихся он был одним из довольно уважаемых людей, поэтому многие действительно слегка притихли – во всяком случае, стало возможным говорить, не надрывая голоса криком. – Я знаю эту женщину. Вы все видели – она не испанка, у нее в сердце другая, наша кровь!

– За себя говори!.. – рявкнул кто-то из угла, но не слишком уверенно. – Я не англичанин!

– А ну цыц! Тебя кто спрашивает? – не остался в долгу Педро. – Англичанин, голландец, лягушатник, макаронник – какая к чертям разница?! Вы помните, как она, чуть ли не пленница здесь, решала ваши проблемы и таскалась к капитану выбивать для вас гамаки потолще да похлебку понаваристее? Разве испанцы так делают? Они нас заманивают к себе на борт, обещают все, что душа попросит, а после даже не говорят, что служба твоя – дьяволу под хвост! Вот у меня был сын – он умер, пока я здесь гнул спину и ни от какой работы не отворачивался, лишь бы его разыскать. Разве капитан Гарсия позвал меня к себе и сказал, что, раз моего сына больше нет – упокой Господь его душу! – то и мне здесь больше незачем находиться? Черта с два! Так бы и подох здесь во имя благословенной Испании – да только какого я должен это делать, если я даже в той стране не бывал ни разу?!..

– Эге, друзья, да вы поглядите-то на него! – вмешался еще один матрос, уже немолодой, с подвязанными у висков длинными седыми косицами, наклоняясь к лицу Генри и бесцеремонно хватая его за подбородок. Эрнеста настороженно повернулась к нему всем корпусом, но старик нисколько не смутился: протянув жилистую руку, он поймал за полу рубахи кого-то из своих товарищей и громко спросил: – Не узнаешь его, Фуэнтес? Это же тот самый паренек, что уговорил пиратского капитана отпустить нашу команду полгода назад!

– Пресвятая Дева, и то верно! А я-то думаю, чего мне его рожа знакомой кажется, – возопил тот, присмотревшись. Толпа матросов вокруг начинала поглядывать на них слегка дружелюбнее – Эрнеста, конечно, знала цену такому дружелюбию, но все же это было лучше мгновенной расправы.

– Ладно, – проворчал рослый голландец – тот самый, что угрожал ей расправой. – Даем тебе пять дней: не очухается твой полужмурик – не наши проблемы. Эй, ребята! – проорал он, озираясь по сторонам. – Кидай клич по всем судам – бей проклятых испанцев!

– Идемте-ка лучше, – глухо вымолвил Педро, оказываясь невесть как рядом с Эрнестой и беря ее под локоть; вокруг Генри уже засуетились два или три человека, укладывая на кусок парусины вместо носилок. – Оттащим его в каюту к капитану и судового врача позовем; а вам пока не стоит показываться им на глаза.

Морено кивнула; она и сама прекрасно понимала, что сейчас начнется на всех восьми галеонах и, наверное, даже слегка сочувствовала офицерам, брошенным на растерзание озверевшей команды. Рушилось огромное сооружение, державшееся на одном лишь страхе перед капитаном Гарсией и его власти надо всеми и каждым; и, усаживаясь у постели чуть живого Фокса, над которым хлопотал смертельно перепуганный врач, на свою беду – тоже испанец, Эрнеста не чувствовала ничего, кроме смертельной усталости и понимания – эту стаю, сорвавшуюся с цепи, не так-то просто будет подчинить кому бы то ни было снова.

Дождавшись, когда все посторонние покинут каюту, Морено собственноручно заперла за ними дверь и прислонилась к ней спиной; затем выпрямилась, отсчитала девять досок от окна и почти не дрожащими руками принялась доставать из тайника бумаги. По странному совпадению, сложенный пополам лист бумаги с ее фамилией лежал прямо поверх остальных, даже не под бечевкой, перетягивавшей толстую кипу записей. Бери и читай, словно кричал он, издевательски блестя белоснежным, чуть ли не глянцевитым оборотом.

Эрнеста смяла жесткий уголок трясущимися пальцами: она так долго шла к тому, чтобы прочесть его, но именно в эту минуту была готова на все, лишь бы проклятой записи никогда не существовало. Развернуть ее – и увидеть пометку о смерти! – вдруг Гарсия солгал? – проносились мысли в ее голове раскаленным вихрем. Знать правду… черт, как же это на самом деле страшно!.. быть может, они все–таки живы?

Ничего ужаснее того, что ты уже пережила, не произойдет, – уговаривал ее неизвестный тяжко–благостный, мягкий, будто пуховая перина, голос в голове. Ну же, Эрнеста Морено, ты же всегда была смелой и никому не позволяла управлять собой, даже своим привязанностям! Разверни этот лист, прочти его; иначе как ты узнаешь правду?

Пометки «мертвы» не оказалось. Эрнеста, искавшая взглядом прежде всего ее, только с третьего раза смогла разобрать имя Томаса Смита – новое имя ее отца – и новое его местонахождение, остров Челси–Эйдж. Ее мать, согласно записям, находилась там же, будучи пленницей Джеймса Рочестера.

Эрнеста еще раз внимательно перечитала листок, аккуратно сложила его пополам и убрала во внутренний карман жилета. Посидела немного, раздумывая, и развязала бечевку на кипе остальных бумаг, пододвинув к себе. В своих силах она больше не сомневалась; в конечном счете, выбора у нее тоже не было.

Требовалось еще раз хорошенько все обдумать.

***

– Мистер Дойли, вы закончили расчет маршрута? Дайте мне, я посмотрю, – приветствовал капитан Мэрфи своего подчиненного, сам едва ли не вскакивая с места – его мальчишеская горячность прежде даже позабавила бы Эдварда, но не в такую минуту.

– Капитан, можем ли мы поговорить? – со всей возможной вежливостью спросил он и, покосившись на словно прилипшего к дверному косяку за его спиной какого-то лейтенантика с бесцветными глазами, прибавил: – Наедине, пожалуйста.

– Как вам угодно, – удивленно махнул Уильям рукой – непрошеного свидетеля как ветром сдуло, хотя дверь за ним захлопнулась неплотно, оставив небольшую щелочку. Дойли и не заметил бы подобное раньше, но пиратская жизнь, как он понимал теперь, здорово изменила его.

– Не будете ли вы любезны запереть дверь, сэр? Небольшая предосторожность не помешает, – спросил он, оставшись стоять, хотя Мэрфи сам отодвинул от стола предназначенное ему второе кресло – напротив своего. Молодой капитан нахмурился, а затем слегка покраснел – на его уже вполне загорелом, с четкими чертами лице это было бы не столь заметно, не порть все пушистая, совсем юношеская шапка кудрей цвета спелой пшеницы – затем вынул из кармана ключ и тщательно замкнул дверь, предварительно выглянув в коридор.

– Слушаю вас, мистер Дойли, – дождавшись, когда его гость присядет, он наконец вернулся на свое место и сцепил руки в замок перед грудью, живыми и внимательными глазами глядя на Эдварда. Тот невольно стиснул зубы: жгучее чувство прежде много лет довлевшей над ним ответственности вот за таких еще немыслимо честных, доверчивых и энергичных юношей вдруг ни с того ни с сего поднялось внутри него, и на мгновение он остро ощутил, что, быть может, навсегда губит эту молодую жизнь; но Дойли подавил в себе это чувство, начав как можно мягче и спокойнее:

– Вам известно, капитан, для чего мистеру Рочестеру нужны были эти координаты или хотя бы сам пленный пират?

Еще большее удивление отразилось на лице Мэрфи; пару секунд он колебался, однако затем ответил честно:

– Я не привык задавать вопросов своему руководству, мистер Дойли. Насколько я знаю, этот пират прежде служил мистеру Рочестеру, но затем предал его и выкрал важные документы, которые не должны попасть в третьи руки. Когда мы вернем их мистеру Рочестеру, будьте уверены, он…

– Он не сказал вам, какого рода эти документы? – быстро спросил Эдвард. Капитан покачал головой:

– Увы, нет. Это секретная информация, и я не стану изучать ее без разрешения мистера Рочестера.

– Почему, капитан? С чего вдруг такая щепетильность? – резче обыкновенного спросил Дойли. Уильям расцепил пальцы и положил ладони на стол параллельно краю – аккуратно и просто, как ученик на уроке:

– Я многим обязан мистеру Рочестеру. Если он просит меня сохранить его тайну, то меньшее, что я могу сделать – это в точности сделать так, как он сказал. Вы ведь были на войне, мистер Дойли, и должны знать, что выполнение своих обязанностей – это почти то же самое, что и верность своей стране…

– А если верность своей стране требует от вас нарушить эти самые обязанности? – хрипло, негромко возразил Эдвард и замолчал, наблюдая за тем, как менялось выражение лица юноши: с открытого на почти враждебное, а следом за ним – на настороженно–внимательное. Мэрфи положил локти на стол и наклонился вперед, тоже понизив голос, и у Эдварда немного отлегло от сердца – он понял, что с этим человеком есть шанс договориться:

– Что вы хотите этим сказать, мистер Дойли?

– Я хочу сказать, что мистер Рочестер очень многое недоговаривал вам о своем прошлом, – тщательно взвешивая каждое слово, ответил Эдвард. – Знаете, что в этих бумагах? В них переписка с тем самым испанцем, с которым вы вели переговоры. В годы войны они поддерживали связь, и мистер Рочестер передавал через него информацию, важную для Испании – за деньги и, полагаю, не только за них – в том числе и при посредничестве тех же пиратов…

– И вы поверили этому только со слов самих пиратов? – возразил Мэрфи с искренним удивлением – даже без гнева в голосе; и эта его интонация почему-то разозлила Эдварда так, как не смогли бы даже самые откровенные и заслуженные оскорбления.

– Капитан, я жил среди пиратов. Я знаю их – хуже, чем мог бы, но все же лучше вас, – с тихой, твердой убежденностью, которой даже сам от себя не ожидал, заговорил он. – Я тоже когда-то считал их преступниками и убийцами; считал и людьми, которые предпочли легкий путь грабежа честному, хоть и более трудному заработку; а уже позже полагал, что они выбрали жить одним днем, а оттого и не боятся ни смерти, ни суда – что человеческого, что Божьего. Но я ошибался, капитан! У этих людей есть законы, есть у них и своя совесть, – говорил он, стараясь охватить словами все пережитое и все больше убеждаясь в бессмысленности своих попыток; однако глаза Уильяма, понемногу загоравшиеся чем-то, похожим на тщательно скрываемое сочувствие, заставляли его продолжать. – Это просто люди, отчаявшиеся обрести что-то на своей родине – те, которых жизнь выбросила в сточную канаву и поставила перед выбором: остаться в таком состоянии или заставить мир считаться с собой на других условиях! Они выбрали эту жизнь, капитан. Они выбрали свой дом – и они будут защищать его и умрут, если потребуется. Именно поэтому тот пират и назвал мне координаты – чтобы именно мы успели добраться до документов первыми!

– Какое отношение к ним имеют документы? – перебил его растерянно Мэрфи. – Неужели вы хотите сказать…

– Пираты, хоть и действуют не по законам Англии, принесли ей немалую пользу в годы войны, грабя испанские суда, – уверенно пояснил Эдвард. – Собственно, этим они занимаются до сих пор – и могли бы приносить еще большую пользу, найдись кто-нибудь, кто смог бы отстаивать их права перед законом и короной… Тот человек – испанец, который мечтает уничтожить угрозу для своей страны, но ему нужна поддержка мистера Рочестера.

– Каким же образом?

– Нападением на Тортугу – сердце пиратского мира, место, которое они считают своим домом и где сосредотачивают все свои силы. Остров территориально расположен так, что взять его могут только мелкие – английские – суда, которых у испанцев нет, – практически повторяя сказанное прежде Эрнестой, кратко изложил Дойли. – Капитан Гарсия шантажирует мистера Рочестера той перепиской, за которую по английским законам положена смерть – как за государственную измену. Поэтому у него получится добиться своего, но, капитан, если даже не думать о тысячах пиратов и их семьях, которые будут убиты самым жестоким образом – для Англии при этом будет нанесен значительный ущерб, который в случае новой войны сразу даст о себе знать! Я знаю, что вы честный человек, капитан Мэрфи, – искренне прибавил он, – и я, как никто другой, знаю, что в своем сердце вы не желаете этого! Резня на Тортуге будет выгодна только врагам нашей страны…

– Почему я должен вам верить? – немного помолчал, спросил Мэрфи. Эдвард пожал плечами:

– Можете не верить, если не хотите. Вы – капитан этого корабля, и на ваших, а не на моих плечах лежит ответственность за то, что произойдет. Поступайте, как вам угодно: забудьте то, что я сказал, прикажите запереть меня в карцере или выбросить за борт прямо сейчас – когда вы повторите мистеру Рочестеру мои слова, он не только не разгневается на вас за такие меры, но и наградит… Я только об одном прошу – когда найдете те бумаги, то распечатайте их и прочтите! Вы увидите, что я был прав.

– И что же тогда, мистер Дойли? – тихо вымолвил капитан – похоже, все–таки поверив его словам. Эдвард поднялся с места и подошел к окну: он даже не заметил того, что с трудом переводит дыхание после долгого разговора:

– Сначала найдем бумаги, и вы сами сможете убедиться в том, что я сказал правду. А затем нам предстоит сделать самое главное.

– Что именно?

– Защитить Тортугу и ее жителей, – спокойно ответил Эдвард.

Глава XXXI. Нечего терять

Голова кружилась, все тело болело так, что проще казалось пустить себе пулю в лоб, чем разлепить пылающие веки. Однако Джек Рэдфорд с самого детства старался думать о хорошем и руководствоваться в таких случаях принципом: раз болит – значит, еще живое.

Тем более что, стоило ему пошевелиться и издать первый, чуть слышный стон, как мир вокруг показался чуточку приятнее: к губам его прижалось нечто прохладное и твердое, оказавшееся краем кружки, и в рот ворвалась чистая, одним лишь лимонным соком сдобренная вода – вроде бы ей положено было быть кислой, но ничего слаще Джек не пробовал. В плену ему выбили несколько зубов – по счастью, начисто, без застрявших в челюсти корней – и теперь едва поджившие десны защипало, а во рту появился солоноватый привкус крови, однако все это были пустяки. Вместе с водой, напитывавшей его истерзанное тело, мир наполнялся красками, приобретал очертания: Рэдфорд приметил скрипучие, чистые бинты, которыми обернуты были его руки, грудь и, кажется ступни – до пояса он был укрыт колючим шерстяным одеялом, так что сказать точно не мог. Затем в ноздри его ворвался запах – знакомый с детства и прежде казавшийся одновременно родным и ненавистным: смесь пороха, крепкого табака и железа. К нему, как и всегда прежде, не присоединялся терпкий, ласково–свежий аромат смолы, столь любимый самим Джеком – он никогда не стыдился работать руками на собственном судне и частенько исправлял огрехи старого Макферсона тайком от него самого и остальных. А его отец ненавидел подобное и, вероятно, за обнаруженную в дальнем углу забытую стружку лично отхлестал бы кнутом нерасторопного плотника, но и не подумал бы сам ее поднять и выбросить: то было ниже его достоинства.

И все же он был здесь сейчас: сидел без оружия и обычной треуголки, которые, казалось, снимал лишь во сне, в рубашке с засученными рукавами – раз за разом отжимая в тазу с холодной водой полотенце и протирая им пылающий лоб своего единственного сына. Ощущение мокрой, восхитительно ледяной ткани было едва ли не приятнее выпитой ранее воды; и все же Джек инстинктивно, с многими годами выработанной привычкой дернулся, приподнимаясь, загораживая непослушной, неимоверно тяжелой рукой беззащитные грудь и живот.

– Где я? – выдохнул он прямо в черные глаза, так похожие на его собственные – когда-то он гордился этим сходством, и лишь куда позже начал подозревать, что именно из–за него отец и ненавидел его столь сильно.

Однако теперь Джон Рэдфорд глядел на сына не так, как прежде: без гнева, зато с усталым, столь не свойственным ему прежде облегчением:

– Ты на борту моего корабля. Не беспокойся – здесь ты в полной безопасности. Через несколько часов мы прибудем на Тортугу.

– Несколько часов? Сколько же я… – Джек снова попытался привстать и с болезненным стоном рухнул на подушку. Отцовская постель, а именно на ней он и лежал, была широкой и довольно мягкой – даже без сравнения с жестким полом в камере, на котором он спал последние три недели, если его все же расковывали на ночь, а не оставляли прямо в цепях; но на ней ему все равно почему-то было тяжело и неприятно, неудобно до дрожи. Не столь ужасно было даже тщательно подавляемое, подспудное ожидание удара – сколько собственная беспомощность при этом.

– Ты проспал почти трое суток. Доктор Норрис говорит, это и к лучшему – он опасался заражения крови, – коротко, сухо сообщил Рэдфорд–старший. Джек выдохнул – он определенно не желал знать, какую часть этого времени отец провел возле его постели:

– А как же…

– Твой старпом тоже здесь. Я распорядился накормить его и разместить пока с моими людьми, – лицо Джона Рэдфорда внезапно стало еще мрачнее, и смутная тень сочувствия мелькнула в его чертах: – Он мне все рассказал. Сожалею о том, что случилось, Джек.

– О чем ты? – растерянно переспросил сын, стискивая виски пальцами – казалось, что голова готова лопнуть от множества нежеланных воспоминаний и образов.

«Прости меня, Джек…» – последнее, что он мог воскресить в своем сознании: голос Эрнесты, усталый и хриплый, но решительный, как и всегда. Его лучший – и едва ли не единственный настоящий друг с самого детства, храбрая и отзывчивая девочка, вся вина которой заключалась лишь в родительской любви, которой он так долго и мучительно завидовал… И бледное, бескровное лицо Генри с закрытыми глазами – на него Рэдфорд смотрел, проклиная себя за загубленную ради него юную, чистую и храбрую душу, повинную лишь в собственной доверчивости – смотрел до самого последнего мгновения, когда в голове все разорвалось и наступила темнота.

– … Она оглушила тебя и велела твоему старпому уходить немедленно, не дожидаясь ее. Ты помнишь то, что было до этого? – едва прорвался в его утопающий разум голос отца.

Джек наклонился вперед и закрыл лицо руками. Он не плакал – не потому, что не хотел этого, нет: быть может, завой он в голос и начни крушить все вокруг, ему и стало бы легче; но жертва двух близких ему людей сковала его по рукам и ногам. Разве ради его истерик и бессмысленных жалоб они отдали свои жизни? Как вернуть, оплатить этот долг, Рэдфорд не знал; знал лишь, что ни слезами, ни вечным раскаянием, ни даже самыми великими подвигами ему не удастся совершить это.

– Мне жаль, – почти искренне сказал отец, каким-то чужим, непривычным жестом кладя ему руку на плечо. Джек не стал ее сбрасывать – сил на театральные жесты у него не осталось совсем.

– Она мертва, – опустошенно проговорил он, глядя в пустоту перед собой. – Эрнеста мертва, потому что пыталась остановить все это… Кому я лгу? Она просто хотела защитить меня, потому что считала своим другом – или еще Бог весть почему, потому что я все равно этого не заслуживал… И Генри мертв. Генри мертв, – повторил он страшные слова, про себя удивляясь тому, как еще не умер на месте, произнеся их вслух. Джон Рэдфорд внимательно посмотрел на него:

– Тот мальчик, что вступался за тебя на Меланетто и осмеливался мне дерзить? Разве он не предал тебя?

– Нет, – выдавил Джек, стискивая зубы. – То есть… да, но это уже не важно. Он пришел туда, чтобы спасти меня, и отдал за это свою жизнь. Все равно, что я своими руками убил его…

– По–твоему, это одно и то же?

– А по–твоему, нет? – резко возразил Джек и тотчас прибавил глухо, вновь отведя взгляд: – В любом случае, я виновен в его смерти. В их смертях. Я всегда хотел спросить у тебя, но почему-то не мог сделать этого, – проговорил он вдруг сдавленным, надтреснутым голосом. – Что ты чувствовал, когда убил его? Когда ты убил Кристофера?

Властитель Меланетто свел нависшие брови, и на мгновение лицо его стало действительно страшным; затем он поднял на сына взгляд – тяжелый, неприятный в своей суровой откровенности, но прямой:

– Я знал, что это было правильным решением. И поэтому я не чувствовал ничего.

– Ничего? – повторил Джек упавшим, растерянным голосом. Надрывный смех – смех сумасшедшего, смех комедианта, исполняющего ненавистную роль, смех, похожий на карканье ворона и предсмертные вопли истязаемых куда больше, чем на выражение веселья – вырвался вдруг из его исхудалой груди с такой силой, что он завалился набок и упал бы с кровати, не подхвати его Рэдфорд–старший за локоть.

– Ничего! Милостивый Боже, как я только сразу не догадался!.. Я же столько лет гадал… я молился о том, чтобы это оказался вовсе не ты!.. – выдыхал Джек, перемежая слова стонами боли: истерзанное тело, не готовое еще к подобным приступам, давало о себе знать. Властитель Меланетто молчал, сжимая плечо сына – неумело и грубо, впервые в жизни хоть как-то его поддерживая, пусть и в самом прямом, незатейливом смысле этого слова.

– И все это – ради чего? Зачем тебе потребовалось убивать его? – отсмеявшись, прошептал Джек обессиленно. Рэдфорд–старший не шелохнулся; лицо его стало еще более мрачным. – Неужели ты… таким извращенным способом пытался вернуть меня назад?

– Нет. Вернее, дело было не только в этом, – отвернувшись, после долгого молчания признался властитель Меланетто. – Мы действительно часто ссорились с тобой именно из–за него, и я думал – думал иногда, что, если Кристофера не станет, то мы…

– То мы вдруг станем чудесной и любящей семьей, живущей душа в душу? – горько усмехнулся Джек. – Неужели ты сам не понимал, что это так не работает?

– Сказал же, дело было не в этом, – на мгновение в голосе Рэдфорда–старшего снова появилось прежнее злое раздражение, но он сдержал себя и прибавил тише: – Когда ты сбежал, я… Я просто понял, что так больше не может продолжаться.

– Как ты живешь с этим? – спросил сын совсем тихо, вновь закрывая лицо ладонями и бессильно горбясь. Джон Рэдфорд пожал плечами:

– Время лечит. Оно заставляет забыть все.

– Не все, – возразил Джек, отворачиваясь. В голосе его слышалась глухая, неизбывная тоска: – Я так и не смог забыть ничего: ни того, как твои люди убили мою мать – ни того, что ты сам сделал со мной…

В каюте наступила наступила тягостная тишина; можно было расслышать, как за приоткрытым окном – единственным источником света в полутемной комнате – мирно и безмятежно плещутся волны. Двое мужчин, сидевших бок о бок на кровати, молчали: отец и сын, никогда прежде не бывшие семьей – в эту минуту оба они сознавали яснее всего, насколько бесконечно далеки друг от друга.

– Твой сын сейчас в моем доме, на Тортуге, – негромко, устало заговорил вдруг Джон Рэдфорд. Джек поднял голову:

– Роджер? С ним же все…

– Да. Я оставил его на попечении надежных людей, – кивнул властитель Меланетто. – Он напомнил мне кое–что, о чем я очень много лет пытался забыть.

– Надеюсь, что не меня в детстве, – глухо, но с отчетливым металлом в голосе отрезал Джек. – Потому что если ты хоть пальцем до него дотронулся…

– Я никогда тебе этого не рассказывал, – продолжил Джон все тем же странным тоном. – На самом деле, я родился и вырос в Старом Свете, в Англии. Мой отец был обычнейшим бродягой, каких тогда сотни ходили по дорогам: где крали, где грабили, где брались за какую-то мелкую работу. Службу он потерял, когда лишился ноги – я даже не знаю, кем он был – а после смерти матери остался мне единственной родней. Так мы и ходили по дорогам: я, тощий чумазый мальчишка, и он – одноногий калека с котомкой за спиной. Как же он играл в карты! Не могу даже представить, сколько раз та засаленная колода давала нам ужин и ночлег…

– А что же случилось потом? – тихо спросил Джек; по тону отца он уже почти наполовину догадывался, каким будет ответ. Тот поджал морщинистые губы и дернул щекой:

– Его повесили у меня на глазах в Бристоле. За бродяжничество, по всем правилам славного английского закона. Меня тогда всего лишь высекли плетьми и заставили смотреть – знали бы они, кем я стану, живо вздернули бы рядом с отцом… Потому что закон – закон всегда должен исполняться! Этот урок я запомнил на всю жизнь, – хрипло, без тени веселья расхохотался он. – На глазах у толпы – это все плевать, а вот то, чтобы я как следует прочувствовал – меня даже держали за голову, не давали отвернуться. Но я бы все равно глядел: хотел еще раз увидеть отца, хоть живого, хоть мертвого… И не отходил от виселицы, даже когда все разошлись и смеркаться начало – тогда-то капитан Флинт меня и приметил, взял к себе на судно «пороховой обезьянкой». Один из повешенных вместе с отцом оказался его знакомым, вот он и пришел на площадь поглядеть…

– К чему ты рассказываешь мне все это? – спросил Джек с явным раздражением. – Думаешь, я расчувствуюсь оттого, что спустя столько лет ты решил начать давить на жалость?..

– Потому что какой бы голодной и опасной ни была моя тогдашняя жизнь – это время я до сих пор вспоминаю как самое счастливое, – глухо проронил властитель Меланетто; хотя взгляд его был обращен на лицо сына, смотрел он словно разом и на него, и куда-то очень далеко – намного дальше скрытого за необъятным морским горизонтом. – Теперь я понимаю, что то счастье было в моей жизни только благодаря моему отцу. Это то, что я не сумел сберечь и дать тебе, Джек, – видя, что сын собирается что-то сказать, он предостерегающе поднял руку и внезапно положил ее на его плечо, наклонившись вперед. – Но ты сумел подарить это чувство Роджеру.

– Он сам… Это он так сказал? – негромко спросил Джек. Джон Рэдфорд рывком подался навстречу сына, положив и вторую руку ему на плечо в попытке заключить в странное, незаконченное подобие объятий – так, что между ними оставалось около фута пустого пространства:

– Да. Потому что любит своего отца точно так же, как тот любит его, а я… Я так и не смог полюбить тебя. Прости меня за это, Джек, – едва ли не впервые в жизни он потянулся обнять сына, остановился было, словно растерявшись – но тот не вырвался, не шелохнулся вовсе и даже опустил, помедлив, обе руки на его спину – осторожно, словно боясь обжечься.

– Вот что я хотел тебе сказать, – пробормотал ему в плечо отец, тяжело, прерывисто выдыхая слова. – Ты ненавидишь меня за это, да?

– Ненавижу? – повторил Джек, глядя на него одновременно с недоумением и тоской. – Нет. Нет, я никогда не ненавидел тебя. Раньше, конечно, злился, был очень обижен и страшно завидовал Эрнесте – не понимал, почему ей вот так повезло, а мне – нет. Но потом это все прошло. Наверное, даже не прошло, а просто я сам научился с этим жить…

– Хочешь сказать, что ты простил меня? – в мрачных глазах Джона Рэдфорда внезапно загорелось какое-то новое выражение, описать которое Джек едва ли смог; подобным образом на него смотрел Роджер, когда умолял принять его в команду и впервые назвал отцом, но сам капитан никак не мог назвать такое сравнение подходящим.

– Тебе не нужно было никого убивать, – ответил он настолько честно, насколько сам мог распознать собственные чувства – на которые вообще редко раньше обращал внимание. – Я все равно тебя не ненавидел за тот приговор, но и возвращаться бы не стал ни за что. Ты – мой отец. Такой, какой есть, ты когда-то пришел к моей матери и дал мне жизнь; так уж вышло, что ты не запомнил даже ее лица и имени, а после почему-то не смог до конца понять, что у тебя есть сын. Положим, ты не любил меня – это я уже понял много лет назад… Я хочу сказать: не нужно себя ни в чем винить, я давно со всем смирился, и в любом случае – не время теперь об этом говорить. Куда больше событий пятнадцатилетней давности меня сейчас интересует будущее – в частности, будущее моего сына, потому что если Хуан де Гарсия приведет свою угрозу в исполнение, а я думаю, что это возможно – то и Роджер, и все люди, которые находятся на Тортуге, окажутся запертыми в ловушке.

– Мы уже подтянули к форту все имеющиеся резервы, – при упоминании угрозы нападения Джон Рэдфорд мгновенно подобрался, став похожим на прежнего себя – но Джек лишь коротко усмехнулся:

– И оставили без защиты всю остальную территорию острова? Нет, отец, так не пойдет. Вели позвать мистера Макферсона: у нас еще есть несколько часов до прибытия, чтобы все обдумать…

***

Когда Генри открыл глаза, была глубокая ночь – он сразу понял это по кромешной темноте за окном каюты, в которой лежал. В свете одинокой свечи, тем не менее, он смог различить окружающую его обстановку и лицо Эрнесты Морено, сразу же склонившееся над ним.

– Генри, ну слава Богу! Я думала, ты уже не поднимешься, – искренне приветствовала она его пробуждение, звякая чем-то стеклянным справа от него – юноша хотел было повернуться и посмотреть, чем именно, но отказался от этой мысли при мгновенно пронзившей грудь и плечо вспышке боли.

– Не двигайся, – сразу озвучила те же мысли Морено, поднося к его губам кружку с водой – когда юноша, жадно глотая, опустошил ее наполовину, она долила туда какую-то вязкую жидкость и велела: – Пей. Тебе нужно как можно скорее встать на ноги.

– Сколько я уже здесь? – Генри вдруг тревожно завозился и принялся озираться по сторонам, позабыв о боли. – Джек… Джек в безопасности?

– Думаю, он уже на Тортуге. Ты три дня провел без сознания, – сообщила Морено спокойно, кладя ему на лоб прохладную ладонь. Пальцы у нее были тонкие, легкие, но твердые, с шероховатыми мозолями на подушечках. – Если хочешь есть, могу предложить суп из вареной черепахи – меня в детстве мама лечила чем-то похожим.

Фокс помотал было головой, но в животе у него предательски заурчало, и юноша понял, что, несмотря на слабость, просто зверски голоден. Эрнеста понимающе усмехнулась; когда она, взяв со стола миску со слегка остывшим варевом, подсела ближе к нему и принялась без малейшего стеснения кормить с ложки, Генри заметил, что у нее крайне усталый вид.

– Значит, мы… Мы все еще находимся на испанском корабле? – пережевывая мягкое черепашье мясо, спросил он. Эрнеста пожала плечами:

– Ты был не в том состоянии, чтобы пережить путешествие на шлюпке.

– Но как же они… Как вы вынудили их оставить нам жизнь? – все еще недоумевал Генри, словно вовсе не страшась чудом минувшей их смерти. Быть может, так оно и было, за компанию подцепляя белыми зубами кусочек мяса, размышляла рассеянно девушка.

– У меня есть информация, которая им нужна. Мы заключили соглашение после смерти капитана Гарсии, – ответила она как можно лаконичнее, все равно запнувшись на чужом имени. Гордого хозяина судна, своего хозяина и мучителя, матросы выбросили за борт, по–видимому, все еще боясь его и оттого зашив в парусину, как положено; трупы прочих офицеров они намеренно швыряли в море растерзанными и обнаженными, празднуя свою победу. Морено не могла их осуждать – ей и самой наверняка хотелось бы чего-то подобного на их месте; но с каждым таким сброшенным в воду телом крепла ее решимость в правильности принятого решения и таяла без того смутная тень жалости к будто и впрямь продавшим Гарсии свои души людям; унеся их с собой в могилу, испанский капитан открыл дверь необузданной жестокости своих бывших подчиненных.

– Мэм, – слабым голосом позвал ее юноша: после трапезы его заметно клонило опять в сон. – Мэм, когда мы плыли сюда с мистером Макферсоном, я… Он сказал, что мой отец погиб, защищая Джека. Это правда?

– Генри, ты же знаешь, я не любитель раскрывать чужие секреты, – чуть заметно усмехнулась Эрнеста.

– Прошу вас, скажите! Джек… говорил что-нибудь об этом?

– Да, – после продолжительного молчания кивнула девушка. Фокс откинулся обратно на подушку, с которой привстал в порыве волнения, и закрыл глаза.

– Я почти не знал отца, – тихо признался он. – Мы с ним совсем редко виделись после того, как он ушел в пираты. Мать говорила забыть его совсем, но я никак не мог… Потом она умерла, а от отца так и не было больше вестей. Он никогда не рассказывал ничего ни о своей команде, ни о капитане – я и предположить не мог, что это был именно Джек…

– Я сожалею, Генри, – вставила откровенно Морено, поглаживая его по волосам. Фокс накрыл ее пальцы своими:

– Почему он так поступил? Почему для отца было так важно…

– Потому что Джек был его капитаном. В пиратской команде все друг другу братья, хоть многие и забывают об этом, а некоторые так и не знают до конца, – твердо ответила Морено, с затаенной, тоскливой печалью глядя поверх его головы в ночное небо за окном.

– Как вы думаете, – прошептал Генри, – как бы подумал пират? Джек мог бы простить меня когда-нибудь – или же…

– Думаю, в вопросах, касающихся тебя, Джек пират куда меньше, чем обычно, – пожала плечами Эрнеста.

– А вы, мэм? Вы простили меня?

– Это не вопрос прощения, Генри, – серьезно возразила девушка. – Я представляю, почему ты поступал именно так, как поступал; наверное, на твоем месте многие сделали бы то же самое. Но одно могу сказать точно: если человек заслужил расположение и любовь моего друга, то вместе с ними он получит и мое уважение.

Некоторое время они сидели в тишине. Морено прислушивалась к доносившимся из трюма звукам и гадала, надолго ли хватит терпения матросов: условленные пять дней вполне могли сократиться, дойди до тех сведения о том, что Фокс очнулся.

– Спи, Генри, – посоветовала Эрнеста, оторвавшись от тягостных мыслей и сняв руку со лба юноши: Фокс дышал уже намного глубже и ровней, да и рана его выглядела куда лучше прежнего. В первые два дня судовой врач, со страхом косясь на нее и отлично сознавая, кому отчасти обязан жизнью, бормотал на чертовой латыни что-то о кризисе и критическом положении больного; Морено плохо понимала его, но и сама видела, что дела Генри плохи. На третий день ему неожиданно полегчало, спал жар и почти пропала лихорадка – а к ночи он очнулся так тихо и внезапно, что сама Эрнеста сперва решила, что просто–напросто задремала и увидела желаемое во сне.

За эти дни она успела изучить все записи Гарсии, отделив сообщения о живых от мертвых; вторых оказалось значительно больше, как Морено и подозревала с самого начала. Различной длительности тюремные сроки, ссылки в колонии, списки казненных и пропавших без вести годы назад с ужасающей ясностью вставали перед ее глазами. Эрнеста сама с трудом понимала то, как родственники этих несчастных могли спустя столь долгое время еще рассчитывать на что-то, ради чего стоило бы идти в подобную кабалу… Впрямь, что ли, прав был капитан Гарсия, рассуждавший об управлении людьми через их привязанности? Она помнила, как страшно ей было брать в руки лист бумаги, содержавший сведения о ее родителях. Не предпочли ли так же эти бесчисленные матросы нескончаемую, несбыточную надежду жестокой действительности, о которой догадывались, но не желали этого признавать?

Когда Фокс пришел в себя во второй раз поздним утром, Морено как раз сидела за столом, перебирая выученные едва ли не наизусть документы. Того, что кто-то внезапно войдет и обнаружит их, она не боялась: в каюте капитана Гарсии дверь запиралась изнутри на особо прочный засов, а положение мебели было таково, что в случае чего вполне можно было с успехом забаррикадироваться ею в считанные минуты и отстреливаться от нападавших.

– Что это? – спросил Фокс, указывая взглядом на бумаги. Эрнеста помолчала, но, сознавая необходимость этого, коротко объяснила ему положение дел. Генри слушал внимательно, не перебивая; когда она закончила, неожиданно заявил:

– Я здоров. Расскажите этим людям то, что они хотят знать! Вы сами сказали – у некоторых из них все еще живы те, ради кого они и пришли к капитану Гарсии.

– Генри, – Эрнеста потерла лоб, с трудом подавляя тяжелый вздох, – Генри, все не так просто, как тебе кажется. Мы до сих пор живы лишь потому, что я не открыла им по первому требованию местонахождение бумаг…

– И поэтому вы собираетесь молчать?

– И поэтому я ничего не скажу им до того момента, пока не смогу гарантировать нашу безопасность! – отрезала Морено, собирая бумаги и снова укладывая их в тайник. У нее самой было тяжело и мерзко на душе, но признать подобное она никак не могла. Да и в любом случае – что бы это изменило?

В дверь постучали – Педро принес еду. Эрнеста завтракала на рассвете, более шести часов назад, поэтому разделила принесенное на троих, пусть и не поровну: Фоксу, как раненому, достались куски побольше и получше, Педро и ей самой – поделенные поровну остатки. Отщипывая по чуть–чуть и пережевывая, она молчала и надеялась, что юноше достанет ума сделать то же самое.

– Команда совсем на взводе. Никогда их такими не видел, – мрачно сообщил Санчес, косясь на Генри – Морено успокаивающе провела ладонью по воздуху, призывая его не скрывать происходящего от юноши. – Если хотите доброго совета – лучше дайте им то, чего они хотят, и не медлите.

– Сэр, а ради кого вы сами здесь оказались? – вмешался неожиданно Фокс, глядя на него почти прежними чарующими глазами; Эрнеста отвернулась, сделав вид, что сбрасывает в черепаший панцирь кости и прочие объедки, однако искоса она наблюдала за тем, как Педро ответил после продолжительной паузы:

– Ради того, кого уже нет на свете. Капитан Гарсия обманул меня, как и многих других здесь.

– Это мисс Эрнеста вам рассказала о… – Генри посмотрел в его глаза и так и не закончил фразу. Бывший пират поднялся, чуть кряхтя, и принял из рук девушки пустую посуду.

– Да, – ответил он так тихо, что даже человеку с превосходным слухом пришлось бы напрячься, чтобы разобрать это; однако Генри, судя по выражению его лица, понял все.

К удивлению Эрнесты, он молчал действительно долго: настолько, что она, уже не прячась от него за работой, опустилась в кресло и уперлась лбом в сцепленные в замок руки. Услышав позади себя его шаги, Морено даже не оглянулась.

– Капитан Гарсия умер, но Рочестер сейчас наверняка уже приближается к Тортуге со своим флотом. Он не станет рисковать, когда против него существует такой компромат – он атакует, Генри, – проговорила она негромко, обдуманно и почти бесстрастно – за четыре дня успев свыкнуться с этими мыслями. – Я знаю, на каких кораблях ходят другие пираты: подобные суда хороши для абордажа и длительных рейдов, но плохи для серьезного боя. Нам нужны эти галеоны, чтобы переломить ход сражения.

– Если оно вовсе состоится, – напомнил Генри серьезно. Эрнеста тряхнула рассыпавшимися волосами:

– У меня есть то, что нужно этим людям. Используя бумаги, я смогу заставить их подчиниться…

– И чем же тогда вы поступите лучше Гарсии? – в запале возмутился Фокс, сразу же об этом пожалев: глаза Эрнесты полыхнули, как не остывший уголь в костре:

– Я спасаю наши с тобой жизни, не считая тех, кто прямо сейчас находится в ловушке на Тортуге!

– Вы ошибаетесь! – с неожиданным жаром возразил Генри. – Вы знаете, почему я вернулся спасать Джека? Причин много, но одна из них – ваши поступки, которые я видел все это время. Вы же сами всегда заботились о своей команде…

– Эти люди – мне не команда, моя команда сейчас на Тортуге! – отрезала Морено. Генри почти с сочувствием взглянул на нее и покачал головой:

– Вы просто лжете сами себе, мэм. Есть другой способ уговорить тех людей помочь нам! Они в отчаянии после стольких лет обмана и неизвестности, но если сейчас протянуть им руку помощи…

– Когда они получат, что хотят, – жестко перебила его Эрнеста, – никто уже не заставит этих людей подчиниться. Им не нужна эта правда! Они не в состоянии распорядиться ею и смириться с действительностью. Жаль, что ты не видел, как твои несчастные страдальцы поступили с офицерами Гарсии после его смерти – между прочим, их участь могли разделить и мы!

– Вы так говорите, потому что мистера Дойли нет с нами, – едва ли не с искренним раскаянием вымолвил Генри. Удар попал в цель: Эрнеста остановилась, как вкопанная, и обернулась к нему с опасно неподвижным лицом – как всегда, когда внутри нее закипал неистовый гнев. Однако Фокс, движимый одному Богу известным чувством – никогда прежде Морено не видела у него такого лица, бледного и вдохновенного – не подумал остановиться:

– Я знаю, о чем вы думаете: что все, случившееся с нами – это моя вина, с чем я даже не спорю. Вы вправе ненавидеть меня, и я… когда все это закончится, я готов буду ответить за свои преступления сполна. Но сейчас – вы знаете сами, и я знаю: будь мистер Дойли сейчас здесь, с нами, то он выступил бы против вашего плана. Как и Джек, я уверен в этом! И вы сами тоже – во всяком случае, прежняя вы, та Эрнеста Морено, которая скорее умерла бы, чем предала доверившихся ей людей или стала управлять ими через их слабости! – Голос Генри сорвался, и на мгновение он умолк, но сразу же продолжил, задыхаясь от волнения: – Это же ваши… ваши и Джека слова все это время не давали мне покоя… Ни днем, ни ночью я не мог избавиться от них! Когда думал, что он и вы остались здесь совсем одни, в окружении врагов – двое самых лучших, честнейших и достойнейших людей, каких я знаю… – на секунду он опустил голову, пытаясь справиться с собой, и лишь боль, заглушившая его голос, свидетельствовала о том, что пришлось пережить Фоксу в своем собственном аду за минувшие три недели. Морено чувствовала, что юноша, стоявший перед ней, вырвался из него уже совсем иным человеком, нежели тот, которого она запомнила; и прежнее чувство, столь часто и некстати бравшее верх в ее сердце, на мгновение возобладало вновь.

– Мистер Дойли сам выбрал свою судьбу, Генри, – произнесла она негромко, берясь за дверную скобу и мысленно собираясь перед принятием одного из самых тяжелых решений в своей жизни. – Не терзай себя хотя бы этим. Останься здесь и жди: я все сделаю сама.

Наверху мрачные, действительно явно на взводе матросы словно ожидали ее – быть может, так оно и было, Эрнеста не собиралась проверять. Во всяком случае, многие из них оказались явно из команд других галеонов, помимо «Бесстрашного»: за минувшие три недели Морено неплохо научилась не только запоминать их лица, но и местонахождение в составе эскадры.

Как ни странно, страха она почти не чувствовала – быть может, потому, что это все равно не заставило бы ее отказаться от принятого решения, или потому, что оно было столь отвратительно для нее самой, что Морено заранее приняла любые последствия для себя как заслуженные полностью. Отчасти Фокс был прав: как бы там ни было, эти люди тоже стали ее подчиненными, а значит, она оказалась в ответе и за них тоже; но Эрнеста сознавала болезненно четко, что в подобной ситуации спасти всех никак не удастся. Свою же сторону она выбрала уже давно: в ту самую минуту, когда выбежавший из темного коридора Эдвард Дойли бросил ей отрывистым, равнодушным голосом, что спасти Джека ему не удалось.

На нее смотрели: быть может, не все восемь с лишним сотен пар глаз, но немногим меньше того. Кто-то привстал с места; кто-то, напротив, отодвинулся, пропуская ее вперед и медленно ступая следом. Тревожное, мучительное ожидание разом повисло в воздухе. Никто не произнес ни слова: все знали, для чего она пришла, и сама Морено – в первую очередь. Оставалось лишь подчинить себе эту огромную массу людей, сдавить их рукой, в сотни раз более жестокой, чем у капитана Гарсии – или погибнуть под неистовым напором ее ярости.

Расправив плечи и в последний раз глубоко вздохнув, Эрнеста подняла руку – властным жестом, которым не раз призывала всех к вниманию; и мало кто осмеливался ей перечить в подобных случаях.

– Слушайте меня, вы все, и передайте тем, кого здесь сейчас нет! – начала она громким, звенящим на ветру голосом. – Назначенный срок, о котором мы условились, еще не пришел, но мне стало известно о вашем нетерпении. И поэтому я решила объявить вам о своем решении прямо сейчас! Хуан де Гарсия, который был вашим капитаном прежде, умер. Многие, служившие при нем офицерами, вашими усилиями также мертвы. Поэтому…

– Капитан Гарсия мертв, и все, что было при нем, отправилось к морскому дьяволу вместе с его трупом! – неожиданно прервал ее высокий, решительный и вместе с тем спокойный юношеский голос. Эрнеста обернулась ему навстречу, и все связные мысли разом вылетели из ее головы.

На выходе из трюма стоял Генри Фокс – в накинутом на плечи камзоле, явно из гардероба Гарсии: чуть великоватом ему, но скрывавшем перевязанную грудь и оттого несколько стесненную позу. Под мышкой он держал кипу бумаг, при виде которой среди матросов поднялся шум. Многие, разумеется, сразу подумали верно, но не решались озвучить свои догадки громко; сдавленный гул голосов, полный тоски и нетерпения, понесся над палубой.

Ничуть не страшась Эрнесты и ее возможного гнева, Генри прошел вперед и занял место рядом с ней. Явно подсмотренным у нее жестом, но в его исполнении почему-то выглядевшим заметно мягче и дружелюбнее, он поднял свободную руку, насколько мог, прося тишины. У Морено закружилась голова: на секунду ей показалось, что вся толпа сейчас набросится на них. Но матросы повиновались; обступив ее и Фокса тесным кольцом, будто волчья стая, они впились в них выжидательными взглядами в жутком, неестественном молчании.

– Спасибо, что позволили мне говорить, – начал Генри еще не совсем твердо – Эрнеста видела, что ему вообще трудновато было стоять прямо с такой раной и одновременно держать бумаги и говорить. – Некоторые из вас знают меня, а я знаю их; меня зовут Генри Фокс. Мисс Эрнеста Морено рассказала мне о причинах, которые вынудили каждого из вас прийти в эту команду. Я знаю, сколько времени вы терпеливо ждали возможности получить хоть какие-то сведения о ваших родных, и прошу прощения, что, пусть и невольно, задержал этот момент еще на несколько дней. Но сегодня время ожидания для вас закончится раз и навсегда! Капитан Гарсия заставлял вас служить ему, потому что был связан чувством долга перед своей страной. Я – не он! – выкрикнул Генри азартно, и несколько одобрительных возгласов стали ему ответом. – Я пират, и мисс Эрнеста и мой капитан Джек Рэдфорд, который был здесь в плену, научили меня, что у пиратов достояние одного становится общим. Вот бумаги, о которых вы мечтали! Я не стану заставлять вас служить мне за них, как капитан Гарсия. Я отдам их вам просто так! – громко объявил он, указывая на кипу записей. – Позовите тех из вас, кто остался на остальных галеонах, а я начну оглашать поименно. Ронни Хэстон, помощник рулевого! – крикнул он, оглядываясь по сторонам. – Где Ронни Хэстон?

– Он здесь, здесь!.. – закричали из толпы, и один из матросов, долговязый и тощий, принялся проталкиваться вперед. Руки у него тряслись, когда он схватил бумагу и развернул ее – по всей видимости, оказался грамотен, поскольку, прочтя ее, мгновенно повалился в ноги Фоксу. Генри поднял его, одобряюще стиснул ему локоть и отстранил обратно, крикнув следующее имя:

– Дик Моррисон, второй плотник!

– Здесь!..

– Хаулетт Джонс, матрос!

– Вот он, вот он! Сейчас, сэр, сию минуту!..

– Робин Вернон! Где Робин Вернон? Робин Вернон!

– В лазарете у нас, на «Вечной славе», лежит неделю с лихорадкой! Я передам, он мой знакомый, – хрипло отчитался кто-то из середины, пролезая вперед за заветной бумагой.

Генри назвал еще несколько десятков фамилий – едва ли это заняло больше получаса, хотя Эрнесте казалось, что прошла уже целая вечность. Большинство присутствующих оказались неграмотны, и им читали вслух более образованные товарищи; но очередь не останавливалась ни на минуту. По знакомым именам Морено уже поняла, что юноша начал с тех, чьи родственники оказались живы; и теперь с глухим отчаянием думала о том, что начнется дальше.

Однако Фокс снова удивил ее: покончив с теми, кому улыбнулась удача, он неожиданно снова поднял руку и обратился ко всем:

– Я рад, что многим из вас сегодня посчастливилось получить то, о чем вы так долго мечтали. Однако, просматривая эти бумаги, я узнал, что капитан Гарсия бесчестно обманул многих из вас! В то время, как ваши родные уже покинули этот мир, он продолжал повторять, что они живы, дабы вы продолжали служить ему! Вот эти записи, – протягивая вперед документы, прибавил он. Эрнеста напряглась, готовясь оттолкнуть его себе за спину и выхватить из ножен оружие; поднялся глухой ропот, матросы двинулись к ним, но затем вдруг остановились – настала решающая минута. Из толпы неожиданно выдвинулись несколько человек, трое или четверо, и направились к Фоксу; но не похоже было, что они намеревались убить его. Когда он, указывая на документы, принялся зачитывать их вслух, эти люди остановились, обступив его с обеих сторон и из–за его спины заглядывая в записи. Затем один из них протянул руку и взял часть документов, принявшись раздавать их, негромко выкрикивая имена; его примеру последовали и остальные.

Эрнеста искоса бросила быстрый взгляд на юношу: Генри стоял спокойно, дожидаясь, пока хотя бы небольшая часть присутствующих убедится в правоте его слов. Когда раздались первые возгласы, в которых боль смешалась с яростью, он заговорил снова – с поистине искренним сочувствием и так вдохновенно, что даже охваченные внезапным и жестоким горем люди невольно начали слушать его:

– Когда я впервые увидел эти записи, то пожалел, что капитан Гарсия уже мертв. Потому что он слишком легко ответил за то, как поступил с вами! Вы лишились родины, на которую теперь даже не можете вернуться; вы служили вражеской стране в надежде отыскать близких людей – и вот что вы получили взамен! Вот то, что дала вам Испанская империя! – подчеркнул он с такими интонациями, что у Эрнесты мурашки проползли по коже: она и раньше понимала, что парнишка далеко не так прост, как кажется; но такого расчетливого и естественного управления толпой она в нем все–таки не подозревала. – Но я могу с уверенностью сказать вам, что Испания – не единственная страна, поступающая так с людьми. Вы знаете, что я жил среди пиратов; каждый из них, кого бы я ни спрашивал, рассказывал свою историю, но в них всех было нечто общее: их использовали на родине, относились к ним хуже, чем к животным, а когда они переставали быть полезны – выбрасывали прочь, словно ненужный мусор! – продолжал он яростно и безжалостно, и лица окружавших его матросов освещались попеременно то ненавистью, то мрачным одобрением, подтверждавшим его слова. – Ваши государства внушали вам, что мы, пираты – опасные преступники, достойные сурового наказания. Так говорили они, и вы верили! Но теперь, когда вы сами узнали цену их слов – стоит ли вам верить им? – Грозный рев стал ему ответом. Генри кивнул, позволив себе незаметно опереться на руку Эрнесты. Она чувствовала, как дрожит юноша – повязка на его боку насквозь промокла от крови, однако Фокс не думал останавливаться:

– Я не собираюсь, подобно капитану Гарсии, указывать вам, как поступать. Те из вас, кто желает уйти – кому есть, куда, и есть, к кому – они могут уйти хоть прямо сейчас, и никто не смеет больше задерживать их! Но я, – голос его стал ниже и глубже, в нем прорезалась вдруг скорбная нота, – я думаю о тех из вас, кому по милости Великой Испании теперь некуда податься, незачем и не для чего жить. Есть место, где вас примут с радостью, где никто не посмотрит на вас с презрением и не спросит о вашем прошлом! Именно его столько лет старался уничтожить капитан Гарсия. Даже мертвый, он дотянулся бы до него и разрушил до основания… Но мы не позволим ему это сделать! – голос Генри вновь окреп, сделавшись словно отлитым из металла, полновесным и твердым – ничего юношеского, ничего прежнего, вежливо–ласкового не осталось в нем. – Мы доберемся до Тортуги раньше людей, которых он своим шантажом вынудил напасть на нее, точно так же, как прежде вынудил вас – служить ему! Мы прогоним прочь этих негодяев, а после, – забыв о ране, он широко размахнул руки, словно желая обнять разом всех вокруг, – после там, на том острове мы построим свой мир, в котором больше никто не посмеет распоряжаться нашими жизнями за нас!!!

– Ура капитану Фоксу! – неожиданно раздался крик из толпы, мгновенно подхваченный множеством голосов. Генри остановился, и глаза его расширились почти удивленно: прежде Морено без тени сомнения поверила бы ему, теперь же лишь усмехнулась со смесью восхищения и изумления, нисколько не возмутившись хитрости столь ловко окрутившего всю команду юноши. Внезапная идея, опалившая сердце давно забытым почти детским восторгом, родилась вдруг в ее сознании.

– Флаг! Нужно поднять наш новый флаг, – хватая за плечо стоявшего рядом Педро, воодушевленно крикнула она. Тот глянул на нее, моргнул и, кажется, тоже понял: круто повернулся и бросился вниз, в трюм.

На кораблях капитана Гарсии, при всей его ненависти к пиратам, имелись флаги с явно принадлежавшей им символикой – трофейные, разумеется. Бог весть, с какой именно целью их хранил непримиримый испанец, но Эрнеста подозревала, что те использовались для обмана, представляя галеон под таким знаменем как призовое судно. В противном случае легкие суда других пиратских команд ни за что не подпустили бы к себе подобную громаду близко – а под руководством достаточно толкового и умного человека не сделали бы этого вовсе, не посмотрев и на дружественный флаг. Но неопытный или молодой капитан вполне способен был бы допустить подобную неосторожность, и Морено могла только гадать, сколько команд поплатилось за нее жизнями своих людей.

Педро, как бывший пират, действительно понял ее лучше, чем кто бы то ни было: когда он вновь появился на палубе, алый, как свежая кровь, беспощадно–свободный, грозящий возмездием и бросающий вызов всему миру вокруг, как сама пиратская жизнь, флаг трепетал в его руках на ветру свободным краем. Он был огромен – целое полотнище не меньше восьми футов в длину и пяти в ширину, с резко выделявшимся на этом фоне черным изображением песочных часов и воздетой над ними саблей – и при виде него вокруг мгновенно поднялся восторженно–яростный рев.

Флаг пошел по рукам, раскрываясь все больше и словно превращаясь в какой-то диковинный кровавый парус, рвущийся на ветру из человеческих ладоней – и когда он пополз наконец по штагу, медленно разворачиваясь во всю длину, невероятное оживление охватило команду. Одни бросились ставить паруса, другие – готовить оружие на опердеке; все приказы нового капитана исполнялись мгновенно и неукоснительно – впрочем, тот, даже на придирчивый взгляд Морено, держался вполне уверенно и не отдал ни одной команды, которая не требовалась бы, и даже то, что он говорил при этом явно рэдфордскими фразами и с его интонацией, не вызывало у нее смеха.

– Идем со скоростью пять с половиной узлов, ветер благоприятный, – доложил спустя полчаса Педро, подчеркнуто почтительно обращаясь к нему. – Будут еще распоряжения, капитан?

Генри обернулся к девушке, все это время не отходившей от него; глаза его блеснули, и Морено ответила понимающей усмешкой.

– Полагаю, мы потеряли слишком много времени, – сказал он серьезно. – Нам потребуется лучший штурман Карибского моря, чтобы опередить Рочестера.

Эрнеста крепко стиснула его ладонь, не опуская взгляда.

– Кажется, я знаю, чем помочь вам, капитан Фокс, – ответила она.

Глава XXXII. Под флагом цвета крови и свободы

Давно уже на Тортуге не собиралось одновременно столько пиратских команд; еще с берега Джек старался подсчитать число кораблей и примерное количество людей на них, и цифры при любом раскладе получались значительные. По словам Джона Рэдфорда, большая часть пиратов собралась в форте: губернатор, невзирая на свое французское происхождение и занимаемую должность, имевший давнее и плодотворное сотрудничество с ними, также присутствовал на общем собрании, состоявшемся за несколько дней до этого.

Как и предсказывала Эрнеста Морено, уйти с Тортуги не предлагал никто. Пираты, предупрежденные слишком поздно, чтобы отправить вместе с отбывающими судами своих родных, готовились встретить противника на берегу; в крепости солдаты готовились прикрыть их и встречать неприятельские корабли огнем мощных пушек форта. Капитана Рэдфорда и его сына встречали, как героев; властитель Меланетто сразу же вновь с головой погрузился в подготовку к обороне острова, и Джек намеревался сделать то же самое – иного варианта если не забыть свое горе, то, по крайней мере, не утонуть в нем с головой он не знал.

Огромный дом отца на Тортуге изменился мало – или же попросту сам Рэдфорд плохо помнил его и потому не заметил особенных перемен, за исключением огромного количества незнакомых лиц: все пиратские капитаны собрались у Джона Рэдфорда, едва узнав, что тот вернулся. Еще когда они только зашли за ворота, навстречу им сразу же бросилась одинокая мальчишеская фигурка, и спустя всего пару секунд Джек уже прижимал к груди захлебывавшегося рыданиями Роджера.

– Я… я хотел пойти за тобой, вместе с ними, – забормотал он скороговоркой, вцепляясь в рубашку отца с такой силой, что крепкая, новая ткань едва не трещала по швам. Вокруг них уже начинали собираться какие-то люди – кого-то Джек даже знал, но именно в эту минуту не мог различить никого рядом с собой, кроме плачущего сына.

– Все, Роджер, все, перестань… перестань же! Я вернулся, как и обещал, что в этом такого? – приговаривал он чуть слышно, крепко прижимая мальчика к себе – тот льнул охотно, жмурясь от удовольствия и тоже не замечая никого вокруг. Рэдфорд огляделся с привычной опаской, заранее стиснул зубы, готовясь к боли в только-только начавших подживать ранах, подхватил его на руки и понес к дому. Только на пороге, вновь оказавшись на ногах, Роджер слегка пришел в себя, посмотрел на отца все еще радостно, но растерянно, и спросил:

– А где мистер Фокс и мисс Эрнеста?

За спиной у Рэдфорда чуть слышно выдохнул старый Макферсон; властитель Меланетто нахмурился и открыл было поджатый рот, желая ответить внуку, но Джек опередил его. Положив обе руки на плечи Роджера, он произнес – честно и прямо, не щадя себя:

– Их больше нет, сын.

– Что случилось? – тот заскребся в его объятиях, поднял голову, пытаясь заглянуть в глаза. Рэдфорд сжал зубы:

– Я не сумел защитить их, Роджер. Они оба погибли, защищая Тортугу, наш дом.

– Что ты сказал? – раздался над его головой вдруг охрипший, грубый и твердый голос: какой-то человек, одетый скорее не как капитан, а как простой матрос, заросший щетиной и со страшным шрамом, уродующим всю правую половину его лица, бесцеремонно растолкал стоявших вокруг грозных пиратов и подошел прямо к Рэдфордам. Пожалуй, подобная смелость, уважаемая всеми присутствующими, была единственной причиной, по которой он все еще оставался жив: никому этот человек знаком не был, и Джек на первый взгляд тоже уверенно мог бы заявить, что никогда не встречался с ним.

Зато Джон Рэдфорд, судя по всему, узнал его: с застывшим лицом, на котором живыми остались только потемневшие глаза, он выступил навстречу этому человеку и выговорил не до конца уверенным, но достаточно твердым голосом:

– Здравствуй, Антонио.

– Здравствуй, Джон, – в тон ему ответил тот. У Джека потемнело в глазах, и лишь каким-то чудом он сумел остаться на ногах. Все черты минуту назад казавшегося совершенно чужим лица мгновенно сложились, как правильно подобранная мозаика. Ни шрам, ни седина, ни морщины, которых не было прежде, уже не могли помешать узнать человека, впервые показавшего ему, грязному и избитому до полусмерти мальчишке, все глубину простой, искренней и незатейливой доброты.

– Капитан Морено, – едва слышно проговорил он, и чужие черные глаза – точь–в-точь, как у Эрнесты, подумал Рэдфорд с тошнотворной тоской – впились в его лицо.

– Джек, – подумав, без тени сомнения утвердительно отозвался капитан Антонио. Его тяжелая, большая рука, ставшая грубее и мозолистее прежнего, но не утратившая было силы, легла на плечо Рэдфорда: – Ты назвал имя моей дочери. Скажи мне, где она?

– Антонио, твоя жена тоже здесь. Идем, я все объясню тебе, – вмешался хозяин Меланетто, но Морено невозмутимо отмахнулся от него.

– Я знаю. С Фрэнсис я уже виделся, она отдыхает наверху – слишком многое ей пришлось выдержать, – отрезал он не терпящим возражений тоном, и лишь при упоминании имени жены жесткое лицо его чуть смягчилось. – Сейчас я разговариваю с твоим сыном, а не с тобой.

– Капитан, – с намного большей охотой Джек отрезал бы себе язык, нежели произнес эти слова; но они все равно срывались с его уст одно за другим, тяжелые, будто свинцовые пули, и во сто крат более мучительные. – Капитан, простите меня. Я не смог спасти вашу дочь…

– Антонио, я сам объясню тебе… – повторно вмешался властитель Меланетто, но капитан Морено, вероятно, даже не расслышал его. Как громом пораженный, глядел он на Джека, и тот, повинуясь немому и страшному выражению его лица, принялся говорить – сумбурно, путано и с искренней болью:

– Она отправилась на тот корабль, чтобы спасти меня: это все моя вина. Я узнал про то же, что и вы когда-то – про связи мистера Рочестера с испанцами – и, когда сбегал, захватил с собой его переписку с испанским капитаном Гарсией в качестве гаранта своей безопасности; я спрятал все письма, и с тех пор охота за мной не прекращалась – она то затихала, то опять возобновлялась. Если бы я не был нужен им живым, то ни за что не уцелел бы…

– Гарсия нашел тебя – глухо выговорил капитан Антонио, с трудом проталкивая тяжелые звуки собственной речи сквозь горло. Джек глубоко вдохнул:

– Да. Эрнеста осталась вместе со мной, а после стала штурманом в его команде: я думал, что она просто хотела спасти меня, ведь мы были друзьями… очень хорошими друзьями; но теперь знаю, что он пообещал ей кое–что… Информацию о вас и вашей жене. Эрнеста много лет считала вас обоих мертвыми, капитан, она очень страдала из–за этого, – с трудом закончил он, чувствуя себя последним негодяем. Роджер, тоже все слышавший, тихо прижимался к его боку, и Джек цеплялся за теплые плечи сына под курточкой, как за последнюю свою надежду, единственное оправдание собственной преступной живучести.

Капитан Антонио будто не слышал его – скорее всего, так и было на самом деле; Рэдфорд мог лишь догадываться, что пришлось пережить этому человеку, чтобы на долгих семь лет исчезнуть неизвестно куда и появиться вновь, когда пиратам стала нужна его помощь. Единственная дочь, Джек отлично помнил, была для четы Морено самым дорогим сокровищем, воплощением всей их на удивление ладной и спокойной для двоих пиратов семейной жизни – и каково сейчас грозному капитану, он старался даже не представлять.

– Какого черта? – вполголоса пробормотал Джон Рэдфорд, заставив сына вздрогнуть: в своем порыве самобичевания он даже не заметил, как за его спиной в дверях вновь послышался какой-то шум. Судя по металлическому лязгу, дело явно шло к вооруженной сшибке; властитель Меланетто, хлопнув сына по плечу и бросив настороженный взгляд на старого друга, поспешно отправился узнать, что произошло.

Джек, глубоко вздохнув, обернулся к Макферсону, вкладывая в его широкую ладонь руку сына.

– Присмотрите за Роджером, пока я не вернусь, – отнюдь не приказным тоном попросил он и тоже вышел на улицу: никак нельзя было допустить ссоры между пиратскими капитанами в ту минуту, когда на счету был каждый боеспособный защитник Тортуги, не говоря уже о кораблях. В том же, что отец сможет примирить зачинщиков беспорядка, он крайне сильно сомневался, и не без оснований, как выяснилось сразу же.

Вновь прибывшие, совершенно точно не показавшиеся представителями чьей-то местной команды даже самому неискушенному наблюдателю, окруженные тесным кольцом нет слишком дружелюбно настроенных пиратов, все сплошь были с обнаженным оружием в руках. Хотя было их человек девять–десять, но взгляд Джека сразу зацепился за того, кто стоял впереди остальных. Судя по его одежде, тот не являлся капитаном, но выглядел именно их предводителем; и этого человека Рэдфорд знал очень хорошо.

– Мистер Дойли! – окликнул он его, спешно спускаясь по ступенькам вниз и примирительно поднимая руки: – Спокойно, друзья, это свои!

Один из спутников Эдварда, стоявший рядом с ним – высокий, красивый юноша с открытым лицом и густыми светлыми волосами, на которых несколько странно смотрелась капитанская кожаная треуголка – мгновенно заступил Рэдфорду путь, угрожающе подняв шпагу. Пираты вокруг угрожающе зашумели, однако Джек спокойно остановился в паре шагов от него.

– Уберите оружие, мистер Мэрфи, – сквозь зубы проговорил Эдвард, и юноша повиновался, хоть и с явным сомнением – по всей видимости, собственная жизнь и чужие рассказы приучили его не слишком доверять пиратам.

– Зачем вы пришли сюда? – спросил без обиняков Рэдфорд, решив оставить выяснение прочих моментов на потом. Дойли смерил его мрачным взглядом.

– Чтобы защитить вас. Всех вас, – коротко пояснил он. – Где Эрнеста?

Джек промолчал, не в силах сказать хоть слово: заданный в лоб вопрос выбил из него весь воздух вместе с любыми мыслями. Он мог солгать – быть может, так было бы даже правильнее, потому что с капитаном Морено Дойли знаком не был, а остальные присутствующие едва ли стали бы разоблачать этот обман; и при любом раскладе нужно было прежде всего убедить бывшего офицера отдать документы – если он вообще сумел их достать….

Но Рэдфорд не мог. Он пытался, однако всякий раз, когда он открывал рот, ложь застревала у него в горле горьким комом. Будь Эрнеста жива, она сумела бы найти в себе силы признать свою ошибку, сколь бы ужасной та ни была; и эта мысль оставалась единственной, нашедшей пристанище в его измученном разуме.

– Разве вы не вместе добирались сюда? – нахмурился Дойли, и Джек почему-то почувствовал себя перед ним, как в их первую встречу почти три года назад: пойманным одиночкой–пиратом на суде британского офицера, единственным приговором от которого могла быть петля. Бог весть, почему тот сразу же не поступил так, предпочтя отправить пойманного преступника в тюрьму и оставить дождаться настоящего, законного суда, от которого Джека спас уже Генри…

– Да говори ты уже, чертов пират! Где Эрнеста? – между тем, потеряв терпение, крикнул Эдвард.

– А ты кто такой, чтобы спрашивать? – раздался с порога низкий от боли и горя голос капитана Антонио – тот тоже вышел к незнакомым морякам, услышав, очевидно, имя дочери. Дойли сверкнул глазами:

– Могу задать тот же вопрос: вы сами-то кто? Или, – голос его чуть заметно прервался, – вам известно, где находится Эрнеста Морено?

– Я спросил, кто ты такой, – повторил глухо капитан Антонио – многих, знавших его в прежние времена, подобный тон привел бы в откровенный трепет; но бывший офицер лишь поджал губы, вздернув твердый, непривычно – после многих месяцев в пиратской команде – гладко и ровно выбритый подбородок:

– Меня зовут Эдвард Дойли, я служил вместе с сеньоритой Морено и хорошо ее знаю, равно как и она – меня. Остальное вас не касается. Скажите, где она, нам нужно немедленно с ней увидеться!

– А меня зовут Антонио Морено, и если ты действительно так хорошо знаешь мою дочь, как утверждаешь, то, должно быть, тебе известно, что она мертва, – все тем же больным, полным тоски и задавленной ярости голосом ответил старый пират.

Эдвард пошатнулся, глядя на него огромными, неверящими глазами.

– Мертва? – повторил он таким голосом, словно внезапно увидел за своей спиной высохшее во мгновение до единой капли море и десяток солнц на небе одновременно. Капитан Антонио сумрачно взглянул на него:

– Ты не знал?

– Вы… Вы все лжете! Вы не… Она не могла умереть, – яростно выпалил Дойли вдруг, наступая на него и тяжело дыша – казалось, что он вот–вот рухнет замертво. – Как… как это случилось?

– Это моя вина, – хрипло повторил уже в третий раз за сегодня эту фразу Джек. Эдвард остановился, замер на мгновение и всем корпусом повернулся к нему.

– Ты?.. – только и смог выговорить он, вложив в это слово все свои мысли и чувства. И Рэдфорд, едва сознавая, что делает, почему-то принялся лихорадочно объяснять:

– Она защищала меня. Осталась на том корабле в последнюю минуту, хотела узнать, где ее родители… Генри погиб, – прибавил он изменившимся, срывающимся голосом, однако Дойли нисколько не посочувствовал его горю: пристальным до странности взглядом впившись в лицо Джека, несколько секунд он слушал его молча, а затем вдруг рванулся вперед, с силой хватая его за грудки одной рукой, а второй вцепившись в рукоять своей шпаги. Выдернуть ее из ножен он не смог лишь потому, что тот самый светловолосый юноша мгновенно очутился между ними, отталкивая Дойли назад и крепко держа при этом за запястья. Еще двое его людей помогали, вцепившись в локти и плечи Дойли; но даже так тоже подбежавшим пиратам едва удалось вырвать из его хватки почти не сопротивлявшегося Рэдфорда.

– Ты, – хрипел ему в лицо с самой настоящей, звериной ненавистью бывший офицер, – если бы не ты и тот смазливый выродок, она бы теперь была жива, говоришь? Лучше б ты сам издох тысячу раз! Ни одна живая душа и не заплакала бы по тебе!.. Лучше бы я повесил тебя еще в день нашей первой встречи! Не держите меня, не держите, – рычал он в бессильной ярости, должно быть, даже не сознавая, что именно из–за нее и не может освободиться: Мэрфи и его люди держали крепко, уверенно, но Дойли хватило бы сил вырваться, не дергайся он в их руках столь беспорядочно и отчаянно.

– Отпустите меня! Отпустите, я сам… сам… – выговорил он наконец, приходя в себя и высвобождаясь из чужой цепкой хватки. Голова кружилась так, что Эдвард едва мог различить чужие обеспокоенные и враждебные лица вокруг. Джек Рэдфорд все еще стоял близко – слишком близко, и Дойли мог бы снова кинуться на него; но сил на это у него не осталось. Все они ушли на последнюю вспышку гнева, на смену которой пришло новое, опустошающее горе одиночества.

Никто из пиратов не сделал попытки остановить его, когда Эдвард повернулся и медленно, тяжелой поступью пошел прочь: сперва не разбирая дороги, а затем – напрямик обратно в порт. Вернее, кто-то, кажется, все же встал на его пути – Дойли прошел мимо, едва его заметив, и тот не решился преследовать их далее, повинуясь короткому приказу Джека. И только уже в виду корабля капитан Мэрфи, похоже, понимая, что Эдвард не остановится, решился заговорить с ним.

– Мистер Дойли, – начал он, запинаясь и глядя на Эдварда ясными глазами, в которых отчетливо заметно было сочувствие, – мистер Дойли, я не был знаком с вашей возлюбленной, но если она была пираткой… была такой, как вы о ней говорили – полагаете, чего бы она сейчас хотела?

– Она умерла, – коротко бросил бывший офицер, отталкивая его руку. – Больше меня не волнуют желания никаких пиратов.

– Эта девушка – сказали, что она погибла, защищая свою родину и своего друга, – неожиданно настойчиво повторил Мэрфи, снова хватая его за рукав. – Значит, для нее это дело было действительно важно! И мне кажется, что она желала, чтобы вы продолжали сражаться за него после ее смерти…

– Я не вернусь туда! – грубо отрезал Эдвард, но Уильям, встав на его пути, положил обе руки ему на плечи:

– Вернитесь, мистер Дойли. Не ради этих людей, а ради той, что была вам дорога и хотела бы этого! Неужели она не заслуживала исполнения своего последнего желания?

– Она заслуживала гораздо большего! – выкрикнул с болью Эдвард. – Счастья, любви, собственной семьи, долгой жизни и уважения!.. Это же я… я сам виновен в том, что она осталась на том корабле… – стиснув зубы, он остановился, всей грудью вдыхав враз ставший ненавистным соленый морской воздух. Мэрфи, помявшись, неловко и осторожно похлопал его по спине – в искренности его сочувствия сомнений не было, и Эдвард все же принудил себя стерпеть чужое прикосновение.

Больше всего на свете ему хотелось оттолкнуть этого малознакомого, неприятно назойливого с его ненужной заботой юношу, подняться на борт брига, на котором они прибыли, и отправиться прочь с этого проклятого острова; но Мэрфи был прав. Все здесь, на Тортуге: и ослепительное солнце, и выгоревший добела песок под ногами, жадно облизываемый соленой морской водой, и зелень листвы, и черепичные крыши домов, и встречные люди явно пиратской наружности, и самая их готовность отстаивать все это до последнего вздоха – все с невыносимой отчетливостью напоминало Эдварду Эрнесту. Казалось, что душа девушки до сих пор еще оставалась где-то в переплетении улочек этого города или даже прямо в порту, на берегу моря. И оставить все это так легко и просто Дойли не мог.

– Идемте, – глухо буркнул он, собираясь с духом, круто повернулся и пошел обратно к дому Джона Рэдфорда. Проследовал ли за ним Уильям, он нарочно не проверял, но кожей чувствовал его плечо совсем рядом со своим – неумелая, осторожная дружеская поддержка, которой Дойли никогда раньше не чувствовал. Ни в годы службы во флоте, ни позднее в армии, ни даже во время своей пиратской жизни он не встречал бы человека, которого мог бы назвать своим другом; по горькой иронии судьбы, теперь это место пытался занять знакомый ему всего две недели юноша на пять лет и целую жизнь младше его. Быть может, не будь у Эдварда в эту самую минуту сердце изнутри разодрано в кровавую кашу вместе со всеми внутренностями, из этого даже что-то и вышло бы; но теперь все его мысли были заняты местью за Эрнесту.

Никто из пиратов не выразил своего удивления его появлению; Дойли заметил, что и человек, оказавшийся капитаном Морено, также присутствовал на собрании, и только страшное, помертвевшее выражение его черных глаз говорило об испытываемых им чувствах. Возле него с видом совершенного непонимания происходящего метался какой-то мужчина чуть старше, по одежде – явно матрос, заметно сутулившийся и пригибавшийся одновременно вправо и вперед. Когда он повернулся, пытаясь всучить стоявшему неподвижно капитану Антонио фляжку с чем-то, по запаху похожим на обыкновенный, хотя и ядрёнейший ром, Эдвард заметил на его спине явный горб.

– Том, да ты… Тьфу, Энтони, то есть… Выпей ты уже наконец, говорю тебе, легче станет! Может, еще и жива дочка твоя, вон, Джек энтот ее же мертвой не видел, – уговаривал он капитана Морено, но тот молча, как-то слабо и равнодушно отталкивал фляжку, горбясь над разложенной на столе картой. С противоположной стороны ту изучали отец и сын Рэдфорды, попутно совещаясь еще с одним из капитанов.

По всей видимости, четкого плана действий у пиратов еще не было; Эдвард молча, не привлекая к себе лишнего внимания, подошел к отцу Эрнесты и через его плечо заглянул в карту.

– Вы знаете, откуда следует ждать нападения Рочестера? – спросил он без малейших раздумий – даже если бы убитый горем мужчина разъярился и всадил ему за это нож в горло, Эдвард бы не стал сопротивляться. Однако капитан Морено лишь коротко взглянул на него из–под кустистых бровей черными глазами – на дне их явственно промелькнуло нечто, похожее на обычное выражение Эрнесты, так, что у Дойли на секунду тяжело и мерзко бухнуло в груди сердце – и затем указал на карту узловатым, нелегко сгибающимся пальцем:

– Знаю, откуда они точно не зайдут – со стороны форта. Вот здесь, восточнее, начинаются рифы: просто так им не пробраться, да еще и в это время года, да при таком течении… Будь я на месте Рочестера, я выбрал бы вот этот путь, – ткнул он в жирно выделенную углем линию.

– Капитан Гарсия мертв. Если бы было можно договориться с Рочестером… – вполголоса произнес Джон Рэдфорд, и Эдвард неожиданно холодно возразил:

– Это уже не поможет. Слишком много свидетелей, он не станет оставлять их всех в живых… – достав из внутреннего кармана кителя пакет с бумагами, он выложил их на стол и пояснил сухо: – Никогда он не сможет быть уверен в своей безопасности, пока мы живы.

– Значит, остается только биться, – озвучил общую мысль капитан Скэлли – самый старый и опытный из подчиненных властителя Меланетто. Джек, с выражением крайнего неодобрения посмотрев на него, заметил негромко:

– На берегу Рочестера встречать нельзя.

– Капитан, его суда хоть и с небольшой осадкой, но все–таки вооружены куда лучше наших, – тотчас вмешался Макферсон.

– Допустим их высадку – не сможем защитить мирных жителей! Как много пиратов станут сражаться, зная, что их семьи остались брошены на произвол судьбы? – веско возразил Джек, и Эдвард, даже ненавидя его в эту самую минуту, не мог не признать определенного резона в его словах.

– Сколько у нас времени? – спросил он, едва ли отдавая себе отчет в этом «у нас» – однако большую часть присутствующих его слова не насторожили: попросту не до них было.

– Немного, – мрачно ответил властитель Меланетто, а капитан Антонио, смерив Эдварда куда более пристальным, нежели прежде, взглядом, поправил старого знакомого:

– Либо немного, либо нисколько: все зависит от того, когда они отправились с Челси–Эйдж. В любом случае, у нас осталось не больше двух дней на подготовку.

– А может, они уже в паре десятков миль от нас, – хриплым басом буркнул один из капитанов за спиной Эдварда. Дойли неожиданно для самого себя вмешался:

– Тогда готовьтесь уже сейчас.

– Что?

– Капитан Рэдфорд прав, – как можно более равнодушно указывая на Джека, ответил бывший офицер. – Если прибрежные рифы не служат для острова надежной защитой от этого противника, нет смысла прятаться за ними. В открытом море у наших судов есть хотя бы возможность для маневра; здесь же мы все останемся в ловушке.

– Постойте, мистер Дойли! – вмешался вдруг молчавший до этой минуты Уильям Мэрфи. Среди пиратов он чувствовал себя явно не в своей тарелке и едва ли решился бы говорить сам, но внезапно осенившая его мысль, по–видимому, была в нем сильнее чувств. Удивительно, что никто не спешил перебивать юношу; Эдвард поднял брови:

– Говорите, капитан. У вас есть какие-то соображения?

– Я знаю, какое количество кораблей сейчас находится в распоряжении мистера рочестера. С ними он никак не смог бы собрать такой флот, какой необходим для взятия подобной крепости, – заговорил Мэрфи воодушевленно. – Вы ведь привезли с собой бумаги, которые изобличают измену мистера Рочестера?

– Да, но какое отношение это имеет к… – Эдвард запнулся и умолк, глядя на него расширившимися глазами: – Хотите сказать, что Рочестер придет не один?

– Я знаю людей, которым он мог предложить присоединиться к нему, – кивнул Уильям. – Некоторые из них следуют за ним из личных интересов, но большинство – потому что разрешения мистера Рочестера они никогда не смогут вести свои торговые дела должным образом. Когда они поймут, что его дни в Англии и ее колониях сочтены…

– Это все равно не отменит того, что многие из них стали его соучастниками. Вдруг они решат идти до конца? – перебил его Джек. Эдвард потер лоб.

– Предоставьте это мне, – негромко сказал он. На мгновение в комнате повисла тягостная тишина, затем Рэдфорд удивленно переспросил:

– Вам, мистер Дойли?

– Когда Рочестер прибудет сюда, я отправлюсь на переговоры и покажу эти бумаги его союзникам, – четко и размеренно пояснил Эдвард. Заметив недоверчивые усмешки окружающих, он пожал плечами: – Если все получится, вам придется иметь дело с меньшим количеством противников. Что вы теряете?

– А если нет, мистер Дойли? – с присущим одной лишь молодости простодушием за всех ответил капитан Мэрфи. Эдвард прищурился и развел руками:

– Если нет, то… То вы все равно ничего не потеряете. Как и я сам.

***

– Я пойму, если вы решите остаться, – вполголоса проговорил Эдвард, пока они дожидались спуска шлюпки на воду. Мэрфи оглянулся на него с неподдельным возмущением.

– Мы пойдем туда вместе, мистер Дойли, – ответил он до того решительно, что у его собеседника даже сквозь собственную боль мучительно сжалось сердце: юношу, по всей видимости, удержать на месте смогла бы лишь мгновенная смерть – Эдвард навидался таких людей в армии и всегда заранее готовился к их потере.

Белый флаг помог, хотя и слабо: встречали их небольшую делегацию крайне настороженно. Эдвард специально не взял с собой оружия, избежав таким образом полноценного обыска, который мог обнаружить взятые им с собой бумаги; прикрывать их огнем в случае отхода должны были заранее подготовленные стрелки с собственного брига.

Корабль Рочестера, трехмачтовый фрегат «Бесстрашный», ожидаемо был заполнен людьми: очевидно, перед атакой предусмотрительный делец решил еще раз обсудить стратегию боя с союзниками. В их наличии уже нельзя было усомниться – Эдвард видел поднятые флаги с различной символикой, явно принадлежавшие нескольким компаниям. Некоторые из них он даже смутно помнил по временам, проведенным на службе на Бермудских островах.

В кают–компании, как он и подозревал, также было не меньше десятка людей самой что ни на есть капитанской наружности – разумеется, гордые владельцы торговых компаний не стали сами соваться в подобное пекло, а отправили своих представителей, и Эдвард искренне пожалел об этом. Ему хотелось бы поймать всех их за руку, доказать соучастие этих крыс в преступлении и заставить отвечать за свои дела; но выбора не было. Перед ним стоял один лишь Рочестер, и никого, кроме него, покарать перед лицом закона он не мог.

– Мистер Мэрфи, мистер Дойли, – проговорил владелец компании с обычным хладнокровием, однако в глубине его суженных зрачков Эдварду сразу же почудился страх. – Будьте любезны, дождитесь меня в моей каюте.

– Крайне сожалею, сэр, – поскольку Дойли молчал, заговорил сдавленным голосом Уильям – казалось, ему действительно тяжело говорить с уже бывшим работодателем, – но наш разговор не терпит отлагательств.

Рочестер смерил его внимательным взглядом, и в холодных глазах его мелькнула догадка:

– Вы добыли то, о чем я говорил?

– Добыли, – негромко согласился Эдвард, не отводя взгляда. – Добыли и прочитали.

Он слегка пропустил тот момент, когда к их разговору начали прислушиваться все остальные, однако именно в эту минуту обнаружил, что остальные голоса в каюте стихли; внимание всех присутствующих было приковано к ним.

– Быть может, расскажете им? – указывая на них взглядом, с каким-то новым, злорадным чувством спросил Дойли. – Расскажете, что именно вы сделали?

– Мне нечего скрывать, – с достоинством ответил Рочестер. – Пираты давно мешают ведению торговых дел всеми нами. Если правительство, увы, не в силах разобраться с ним, мы вынуждены взять ситуацию в свои руки. Благо, разрешение у меня есть…

– Подписанное губернатором Фостером? – выговаривая знакомую фамилию, Эдвард с удовольствием не испытал какого-либо душевного трепета. По кают-кампании пополз шепоток, и он понял, что попал в цель: – Вы так давно ведете с ним дела, не правда ли? Потому что его фамилия здесь тоже есть, – жестом фокусника вынув из нагрудного кармана документы, он поднял пачку так, чтобы все могли увидеть ее.

– Что это? – спросил кто-то из капитанов. Дойли с усмешкой разъяснил, смакуя каждое слово:

– Ваши работодатели доверились человеку, который виновен в государственной измене: эти бумаги – его переписка с испанскими властями, свидетельствующая о передаче планов военных операций в обмен на деньги. Губернатор Фостер много лет помогал ему… А пираты на острове, который вы собрались штурмовать – свидетели этого преступления, а кроме того – союзники нашего флота в борьбе с Испанией.

– Это все ложь, – быстро выговорил Рочестер, воспользовавшись всеобщим замешательством. – Я ничего не знаю об этих документах. Вы полагали, что какая-то подделка…

– Ваше намерение вырезать весь остров – это тоже подделка? Вы попросту заметаете следы, но ничего у вас не выйдет, – перебил его Дойли. Рочестер интересовал его мало – куда важнее было сбить с толку, заставить сомневаться капитанов; и, похоже, бывшему офицеру это неплохо удалось. Кто-то из них, переглянувшись с окружающими, спросил осторожно:

– Откуда нам знать, что вы говорите правду?

– Само ваше присутствие здесь уже делает вас соучастниками этого преступления, – холодно отрезал Эдвард. – Но если вы нападете на Тортугу – французскую территорию, населенную также и нашими подданными, спровоцировав таким образом конфликт между двумя великими державами – вы представляете, что с вами будет?

– Мистер Дойли, – сжав его локоть, быстро зашептал вдруг Мэрфи, но Эдвард не слушал его:

– Уйти отсюда, пока не стало слишком поздно – вот ваш единственный шанс избежать наказания вместе со своими работодателями! В этих документах нет ваших имен, вы ничем не связаны… – договорить он не успел: Рочестер, до той минуты державший правую руку опущенной за полу сюртука, внезапно извлек пистолет и прицелился ему в голову. Мэрфи, бросившись между ними, едва успел оттолкнуть Эдварда. Раздался выстрел, однако боли Дойли не почувствовал – должно быть, пуля прошла мимо.

– Скорее в шлюпку! – прокричал ему в ухо Уильям, под локоть вытаскивая прочь из каюты под прикрытием сопровождавших их матросов. Люди Рочестера мгновенно распознали что-то неладное, но без прямого приказа не решились взяться за оружие. Когда же сам владелец компании выбежал на палубу, размахивая разряженным пистолетом и приказал немедленно открыть огонь, было уже поздно – переговорщики успели перебраться в шлюпку.

Дорогу до брига Эдвард запомнил плохо, тем более что длилась она от силы несколько минут: Мэрфи, все время прикрывавший его отход, почти столкнул бывшего офицера на дно шлюпки и тяжело рухнул сверху, прикрывая собственным телом. Сам он дышал громко, прерывисто – слишком даже с учетом торопливого отступления и до сих пор не до конца минувшей опасности: пули все еще свистели в воздухе, хотя стрелки Рочестера после первого же залпа вынуждены были отступить, так что то скорее были мушкеты с брига. Эдвард, опомнившись, поднял голову, выпрастываясь из–под странно обмякшего Мэрфи:

– Все целы? Нужно как можно скорее… – начал он и осекся, когда поймал растерянный и странно удивленный взгляд юноши. Под ладонью Уильяма, которой он прижимал к груди рубашку, медленно расплывалось кровавое пятно.

– Ничего, – хрипло пробормотал он, оттягивая ткань и разглядывая рану, – ничего, простая царапина… – при этом он совсем зашатался и рухнул бы лицом вперед, не подхвати его Дойли в последнюю секунду.

Из шлюпки на борт брига капитана он вынес на руках – стоять твердо тот уже не мог – и, едва отдав боцману приказания идти обратно к берегу, потащил Мэрфи в его каюту. Слава Богу, кто-то из младших офицеров, забежав вперед, заранее успел разобрать там постель и послал за судовым врачом и горячей водой. Дойли кое-как устроил обмякающее тело прямо в верхней одежде на разворошенных одеялах, содрал с него, опомнившись, китель и сапоги, поднял голову и похлопал по щекам: на скунду ему показалось, что Мэрфи вообще перестал дышать.

– Капитан… Капитан, вы меня слышите? Уильям! – сдавленно крикнул Эдвард, едва ли не впервые назвав его по имени; юноша мелко дрожал, цепляясь за его руки с неподдельным отчаянием.

– Мистер Дойли… – прошептал он неразборчиво, хрипя и булькая текшей изо рта кровью. Судовой врач, шмыгнув в дверь, поднырнул под локоть Дойли, и принялся перевязывать рану капитана – неловко, косо ложился бинт, сразу промокавший насквозь. Время было упущено: человек, знакомый с пулевыми ранениями, сразу же понял бы это. Эдвард знаком был, и поэтому особенно яростно надеялся, что Мэрфи выживет.

– Капитан, – начал он настойчиво, придерживая того под плечи и спину, чтобы Уильям не захлебнулся кровью, – капитан, вам нужно оставаться в сознании. Капитан, вы слышите меня? Нет, не двигайтесь, не говорите ничего! Просто закрывайте глаза на несколько секунд и опять открывайте: один раз – если «да», дважды – «нет». Черт возьми, да давайте я сам! – рявкнул он на неловкого доктора, задевшего рану – Мэрфи дернулся и застонал, но совсем слабо и тихо; Эдвард, справившись с неприятно тяжелыми, непослушными руками, принялся сам накладывать новую повязку поверх первой.

– Мистер Дойли… – снова позвал Мэрфи, не слушая его предостережений. – Мистер Дойли, плохи мои дела, да?..

– С чего вы взяли? Я видел людей, выживавших после куда более тяжелых ран, – сквозь зубы отрезал Эдвард, ненавидя себя за эту жалкую ложь. Судя по кривой, вымученной усмешке Уильяма, тот тоже все понял; откинувшись назад, он зашептал с горьким, мечтательным отчаянием:

– Надо было остаться во флоте. Что я за идиот был… Зря польстился на сладкие обещания. Совесть за деньги не купишь, – он снова закашлялся, продолжительнее прежнего. Эдвард стиснул зубы:

– Капитан, не говорите ничего. Вы спасли мне жизнь, я этого никогда не забуду, – смотреть на чужое лицо, уже даже не белое, а серое от кровопотери, было страшно – но он все равно глядел неотрывно, боясь пропустить хоть что-то, потому что каждая секунда могла стать для юноши последней. – Держитесь, Уильям. Прошу вас, держитесь…

– Говорил я, говорил, негоже без священника на борту. Капитан-то за всех молился, а за него самого кто помолится? – неимоверно громко забурчал кто-то из окружающих – Эдвард выдохнул, едва сдерживаясь, чтобы не вскочить и не начать выяснять имя этого болтуна. Тем более что тот отчасти был прав: бывший офицер, как ни силился, не мог припомнить ни единой строчки из молитвенника.

– Не надо, мистер Дойли, – прошептал Уильям, невероятным усилием снова поднимая голову и глядя на него с отчаянной, нездешней уже настойчивостью: – Я ни о чем не жалею. В Англию… когда все закончится, поезжайте в Англию… – сдернув с шеи простой серебряный крестик, он вложил его в ладонь Эдварда. – Там закопайте в землю… словно я сам там лежать буду… Обещаете?

– Обещаю, – стискивая его руку, кивнул бывший офицер.

– Хорошо, – улыбнулся умирающий, – хорошо… Теперь… Теперь вы – капитан, мистер Дойли… – голова его запрокинулась назад, и ясные голубые глаза на мгновение стали ярче, чем когда-либо, а затем разом остановились и остекленели.

Справившись с оцепенением, Эдвард потянулся к его лицу и прикрыл веки пальцами; остальные в каюте сняли шляпы. Слышно было, как на верхней палубе надрывался боцман, раздавая приказания – по всей видимости, набрать нужную скорость никак не удавалось. Затем дверь в каюту распахнулась, и на пороге появился тот самый давешний лейтенантик – прозрачные глаза его теперь были наполнены самым настоящим страхом.

– Капитан, – начал он взволнованно, – капитан… – голос его оборвался и смолк, стоило ему разглядеть неподвижное тело Мэрфи на кровати. В наступившей тишине Эдвард медленно поднялся на ноги, и взгляд его стал прежним – тяжелым, решительным и уверенным:

– Говори.

Пару секунд юноша колебался, но затем, похоже, все понял и выпалил без обиняков:

– Капитан, они нас догоняют, возможности оторваться нет! Что прикажете делать?

– Как и договаривались прежде, – обводя всех вокруг поочередно глазами, не терпящим ни малейших возражений тоном ответил Дойли. – Пойдем на северо–восток, где в засаде ожидает флот под командованием капитана Рэдфорда–старшего.

В подобную минуту промедление было равносильно смерти; все хорошо понимали это, и потому подчинились беспрекословно. Эдвард вновь стал командиром – такая должность, пусть и не во флоте, а в армии, и сопряженные с ней обязанности были ему привычны настолько, словно он и вовсе всю жизнь находился в ней.

Не удержи он власть над командой в эту минуту, она, обезглавленная смертью Мэрфи, вероятно, инстинктивно повернула бы к берегу – но делать этого Дойли не собирался. Всю минувшую ночь они с господином губернатором, отцом и сыном Рэдфордами и капитаном Морено, впятером неожиданно возглавив основные силы пиратов, просидели над картой, размышляя о том, как вернее заманить Рочестера в ловушку – и отступить теперь было никак нельзя.

Скалистый берег незаселенной части Тортуги, покрытый густым лесом, скрывал пиратские корабли действительно надежно – не знай Эдвард, что они там есть, он и сам не заподозрил бы ничего; однако Рочестер, по всей видимости, знал своих бывших подчиненных несколько лучше. Флотилия его, и без того внушительная: Дойли насчитал порядка сорока судов, не считая тех, что с началом погони не последовали за ним – разделилась на два крыла. Левое продолжало ход на северо–восток, правое же направлялось теперь на юг, очевидно, решив обогнуть необжитый берег и высадиться, немного не доходя до гавани – что было умно, поскольку позволяло избежать огня из форта. Эдвард заметил эту слепую зону орудий на стенах еще вчера и знал, что решивших атаковать Тортугу с южного направления готовы будут встретить корабли под началом капитана Морено; однако теперь, сравнивая их численность, он мысленно ужасался.

Слава Богу, что часть капитанов, не подчинявшихся Рочестеру напрямую, ему удалось переубедить: после смены галса Эдвард увидел осторожно уходившие на запад суда и понял, что хотя бы с ними проблема решена; но превосходство все еще было на стороне владельца компании. Пиратские корабли, легкие и маневренные, в прямом бою не продержались бы против вооруженных не слишком крупнокалиберными, но многочисленными пушками судов неприятеля. Собственно, весь расчет защитников Тортуги был построен на неожиданности атаки.

Барк под гордым названием «Непобедимый», флагман Рочестера, открыл огонь первым. Поспешили, с невольной злой усмешкой успел подумать Дойли: ни одно из ядер не задело борт брига – расстояние в триста пятьдесят ярдов было еще слишком велико. Он сам, знавший некоторые тонкости, позволяющие увеличить точность стрельбы, был рад убедиться в том, что это неизвестно его противнику. Эдвард предпочел бы даже выждать еще несколько минут, позволив разрядить еще несколько вражеских бортов – те как раз стали заворачивать ближе к берегу, надеясь отрезать и взять в кольцо бриг – но было уже поздно: они как раз подходили к условленной черте.

Грохот пиратских орудий из засады, по всей видимости, не стал для Рочестера полной неожиданностью – слишком уж быстро его суда дали ответный залп. Что насторожило Эдварда намного больше, так это то, что стреляли они через орудие, не торопясь полностью разряжать борт и к тому же не сбавляя скорости: Рочестер явно намеревался любой ценой добраться до гавани. И эта тактика оказалась верной. Едва эскадра продвинулась еще на сотню ярдов вдоль берега, наперерез ему двинулись покинувшие свое укрытие пиратские корабли. Их было больше – Дойли успел оценить это еще по прибытии на Тортугу – и тем страшнее было ему видеть воцарившийся вокруг хаос.

На войне ему не раз и не два приходилось видеть, как гибнут люди. То была необходимость – суровая и беспощадная. Как умирают корабли – с оглушительным грохотом взрываясь изнутри от точного попадания в пороховой склад, уходя под воду медленно и тяжело, со стонами, точно оседающее на землю раненое животное, треща по швам сломанными мачтами, как перебитыми костями – он видел всего несколько раз и теперь понимал, почему пираты, столь привязанные к своим плавучим огромным жилищам – многим из них судно действительно было единственным домом – чаще всего забирали себе или просто оставляли чужие корабли на плаву, не желая отправлять их на дно. Зрелище было действительно страшное; ни до, ни после Эдвард не видел ничего подобного, и впервые в его смелом, ожесточенном вдобавок жаждой мести сердце родился самый настоящий, искренний ужас перед тем, что, возможно, его самого ждет та же участь спустя всего несколько минут.

У их брига метким вражеским залпом все–таки достало корму и изрешетило правый борт: второе было намного страшнее, поскольку, как доложил Эдварду чудом выживший после обстрела старший помощник, открылась течь. Откачивать воду едва успевали: требовалось еще перезаряжать орудия на опердеке, работать с парусами, оттаскивать раненых в трюм. Неприятельский корабль между тем подходил все ближе, уже почти не скрываясь: то был тоже бриг, только мощнее и кряжистее, с дополнительной орудийной батареей в грузовом отсеке – и Эдвард, стискивая в ладони эфес сабли и вспоминая свое пиратское прошлое, пошел на шаг, который сам бы прежде счел сумасшествием.

Он никогда не любил абордаж – излюбленный пиратами способ победить – и никогда раньше не сражался так: яростно, долго, тяжело и кроваво, почти не обращая внимания на то, если рядом с ним хоть кто-то из своих. Эдвард просто и незатейливо зачищал весь борт, капитуляция ему была не нужна – лишь чужой корабль, на который он собирался перевести своих людей с полузатопленного брига. И когда все закончилось, когда он, ступая по хлюпающим лужам чужой крови и внутренностей, прошел усеянную трупами врагов палубу, недрогнувшей рукой взявшись за штурвал, то чувствовал спиной страх: не противников, чьи жизни он забрал, а собственных же подчиненных, что кое-как перетаскивали раненых товарищей на новый корабль. Эдварду было наплевать: весь бой перед его внутренним взором стояло неподвижное лицо Эрнесты, на котором живы были лишь глаза, черные и блестящие, смеющиеся с искренним пониманием – и ради нее он был готов вырезать еще десяток таких кораблей.

Но время было упущено, сознавал Дойли со смутным разочарованием, обводя взглядом море вокруг – усеянное горящими обломками, местами розовое от крови и с плавающими то тут, то там трупами. Рочестеру удалось прорваться вперед: «Непобедимый» на всех парусах шел к берегу, никем не остановленный. Несколько пиратских шлюпов пытались задержать его; один из них теперь полыхал на воде, остальные же прочно увязли в схватке с более мелкими судами, подобно эскорту шедшими за «Непобедимым».

И тут наперерез мощному барку, вырвавшись из массы других пиратских кораблей, державших оборону уже в полумиле от берега, выдвинулся одинокий фрегат – заметно потрепанный, со сгоревшим чуть ли не до половины гротом и превратившимся в труху левым бортом, он все же упрямо шел вперед, разворачиваясь целым правым бортом. То была безумная, отчаянная и самоубийственная попытка задержать противника, приняв всю ее мощь на себя – только истинный храбрец или человек, которому больше нечего было терять в жизни, мог пойти на такой шаг. Эдвард сразу узнал этот фрегат: то был «Попутный ветер» Джека Рэдфорда.

– Разворачиваемся и идем ему на помощь, – глухо, с откровенной ненавистью распорядился он, передавая штурвал рулевому и беря в руки подзорную трубу. Помогать бывшему капитану он совершенно не желал, но допустить высадки людей Рочестера на берег было никак нельзя: почти все, кто мог сражаться, отправились на корабли перед боем, и город остался практически без защиты.

«Непобедимый» даже не сбавил скорость: явно его хозяин был уверен в своей победе. Дойли видел своими глазами, что так и есть – помочь Рэдфорду до первого залпа они уже никак не успевали; оставалось надеяться, что тот продержится до их прихода. И тут случилось то, предугадать чего не мог никто: из–за скалистого берега с противоположной стороны за кормой «Попутного ветра» показались силуэты целых восьми кораблей. Огромные, величественные, шли они по воде на всех парусах, и Эдвард с мерзким холодком под сердцем узнал в них суда капитана Гарсии.

Он не сомневался уже в том, что Тортуга потеряна: галеоны, огибая ее прибрежные рифы, шли на расстоянии, вполне допустимом для обстрела их мощными орудиями. Отчего на острове солдаты форта не открывали огонь первыми, он не понимал. В подзорную трубу видно было, как крошечные фигурки суетились внутри крепости возле пушек, однако, судя по всему, чей-то приказ остановил их. Неужели губернатор решил сдать остров и договориться с испанцами, в отчаянии размышлял Эдвард, стискивая пальцами гладкую поверхность трубы. Галеоны неуклонно шли вперед, все больше зажимая «Попутный ветер», огибая его с двух сторон – но почему-то Рэдфорд тоже не спешил отстреливаться. Он стоял на капитанском мостике с подзорной трубой в руках – и Дойли увидел, как Джек вдруг совершенно по–мальчишески сорвался с места и замахал руками своим людям, приказывая разворачиваться, словно галеоны вовсе не таили никакой угрозы. Теперь стали заметны и поднятые над ними всеми алые флаги – такие бывшему офицеру доводилось видеть у пиратских команд, но точно не у настоящих испанцев. Окончательно перестав что-либо понимать, Эдвард снова впился окуляром в палубу галеона – и совершенно неожиданно увидел за штурвалом флагманского галеона живую и невредимую Эрнесту Морено…

Хотя на капитанском мостике теперь стоял Генри Фокс, в горячке предстоящего боя сразу видно было, кто руководит сражением; девушка твердо держала штурвал, отдавая приказания расчетам. Огромные суда с заранее поднятыми орудийными портами ворвались в битву, буквально сметя мелкие английские корабли первыми залпами. «Непобедимый» повернул было на запад, желая скрыться от них; но два галеона, зайдя с противоположных сторон, одновременно дали залп. Среди людей Рочестера началась паника: суда, еще минуту назад готовившиеся к победе, спешили поднять белые флаги в знак безоговорочной сдачи. Тех же, кто сразу не сделал этого, матросы с галеонов при поддержке пиратов переубеждали, высаживаясь на палубу и развязывая рукопашный бой.

В числе тех, кто попал на «Непобедимй» во время абордажа, была и Эрнеста. По должности делать такое она не имела права, но никто не посмел остановить девушку, когда она следом за бывалыми рубаками перебралась на вражеский борт, оставив командование на одного Фокса – координировать действия расчетов ему было вполне под силу. Морено уже не сомневалась в исходе самого боя: победа была очевидна, однако девушка преследовала иную цель. Джеймс Рочестер непременно должен был быть убит, не обязательно даже ею самой – хоть так и надежнее – но давать ему даже малейший шанс на спасение Эрнеста не собиралась.

Прорубившись к капитанской каюте сквозь ряды последних защитников, Морено, однако, поняла, что опоздала; у самой двери, едва она вошла, лежал в луже крови с разбитой головой сам Рочестер. Вокруг него облаком разлетелись какие-то бумаги, видимо, в спешке собираемые им: и в смерти расчетливый владелец торговой компании остался верен себе. Светловолосая девушка, в разорванном и заляпанном кровью, однако явно богатого покроя платье, хватаясь за стену, ползла мимо него по ковру. Охваченная совершенно искренним женским чувством, Эрнеста метнулась к ней, помогая встать и оттаскивая от неподвижного тела.

– Он… он держал меня здесь, как пленницу! Умоляю, помогите, – рыдая, заговорила девушка: на лице, обнаженных руках и плечах ее действительно виднелись кровоподтеки и глубокие порезы, а правая кисть висела столь безвольно, наливаясь густой синевой, что даже не слишком сведущая в медицине Морено сразу распознала перелом.

– Это ты убила его? – указывая на проломленный висок лежащего Рочестера и валяющийся чуть поодаль окровавленный подсвечник, спросила она. Девушка кивнула, вся дрожа:

– Молю вас, заберите меня отсюда! У моего отца много денег, он заплатит, сколько пожелаете, только помогите!..

– Неужели? И кто же твой отец такой? – зло усмехнулась Эрнеста, забрасывая ее левую, здоровую руку себе на плечо и с силой хватая ее за талию. Не дожидаясь ответа, она бросила серьезно: – В любом случае, его деньги тебе сейчас не помогут. Надо выбираться отсюда, пока пожар не добрался до крюйт-камеры и тут все не взлетело на воздух. Идти-то сможешь?

– Постараюсь, – цепляясь за нее и повисая всем телом, ответила девушка. На палубе уже вовсю полыхало, доски трещали от жара в трюме; новоиспеченные пираты спешно покидали борт, забирая все, что оказалось возможным унести с собой – в первую очередь, деньги. Мешать им Эрнеста не собиралась совершенно: что времени у них немного, ее подчиненные прекрасно сознавали сами, а лишать их первой и заслуженной добычи она не имела права. Кое-как она провела по трапу девушку и передала на руки вынырнувшего словно из ниоткуда Педро.

– К судовому врачу отведи ее. Посмотрите, что с рукой, – распорядилась Морено, оглядываясь по сторонам и мгновенно спохватываясь при виде капитана: – Генри, вот ты где! Ты…

Юноша глядел мимо нее – на спасенную пленницу с «Непобедимого» – и Эрнеста мгновенно насторожилась, почувствовав неладное: вернее, некоторое ощущение этого возникло в ней еще раньше, но до того оказалось забыто, вытеснено более важными мыслями.

– Мэри?.. – тихо, недоверчиво спросил Фокс, и девушка за спиной своей спасительницы разом вся сжалась, съежилась до неузнаваемости, умоляюще глядя то на него, то на Морено, словно умоляя не выдавать ее. «Мисс штурман» нашлась первой.

– Педро, веди скорее, говорю тебе! – повторила она жестко, подталкивая к нему девушку, а сама обернулась к Фоксу, незаметно кладя руку на его локоть.

– Если ты хочешь поговорить с ней или что-то сделать… – начала она осторожно, но молодой капитан уже совладал со своими чувствами и глубоко вздохнул, приняв спокойный вид:

– Нам нужно… нужно сделать еще что-нибудь? Насколько я понимаю, им уже не победить, – указывая на горевшие вдалеке английские суда, один за другим выбрасывавшие белый флаг, проговорил он. Морено похлопала его по руке:

– Это точно. Сегодня – ваша первая победа, капитан Фокс.

С левого борта раздался шум: там как раз подходил с юга один из пиратских кораблей, на котором сходу готовились трапы – при виде их флага, здорово потрепанного и выглядевшего так, словно его достали из самого дальнего сундука в последнюю минуту, у Эрнесты разом отчаянно забилось сердце.

Едва встречное судно встало борт к борту и первая из досок – еще безо всякого трапа – была переброшена так, что по ней стало можно пройти, на нее тотчас поднялся высокий, сутулый мужчина средних лет, с густой сединой в черных волосах и изуродованным огромным шрамом на правой щеке лицом. Навстречу ему бросилась Эрнеста, стройная и легкая, с разметавшимися темными облаком кудрями, и, столкнувшись на полпути, они сразу же бросились друг другу в объятия.

– Идем, идем сюда скорее, – мотая головой, чтобы унять непрошеные слезы, повторяла девушка, за собой проводя его на борт галеона и даже при этом крепко держа за руку. Мужчина во все глаза рассматривал ее, то и дело обхватывая лицо Эрнесты загрубевшими ладонями и пораженно приговаривая:

– Дочка, дочка, какая же ты стала взрослая! Неужели это и правда ты?

– Папочка, мама, мама-то где? С ней все хорошо? – прижимаясь к нему, спрашивала срывающимся голосом девушка. Она едва ли понимала, что ведет себя, как потерянный ребенок – потому что именно в эту минуту и была им. Восемь лет исчезли в никуда, и она снова стала испуганной пятнадцатилетней девочкой, на берегу крошечного безымянного островка узнавшей о смерти своих родителей.

Капитан Антонио, тоже почувствовав это – он всегда знал, о чем думает его дочь, знал даже лучше матери, проявляя в этом удивительную для него чуткость – осторожно обнял ее, как раньше, положив подбородок на макушку Эрнесты и перебирая грубыми пальцами ее темные кудри:

– Мама жива, малышка, она сейчас на Тортуге, в доме Джона. Ей здорово досталось, но она полностью в своем уме и нисколько не изменилась – даже хотела идти в бой вместе с нами, – он чуть заметно усмехнулся в усы, и девушка громко, облегченно расхохоталась:

– Да, это моя мама! Она не…

– Нет, – сразу ответил капитан Антонио. – Я не позволил. Она и так натерпелась достаточно в плену у Рочестера…

– Сегодня он за все заплатил, – негромко вступил в разговор Генри, и Морено, слегка опомнившись, высвободилась из объятий отца:

– Папа, это капитан Фокс, друг Джека Рэдфорда.

– Капитан? – повторил с невольной усмешкой сеньор Морено, однако, присмотревшись, расщедрился на чуть заметный одобрительный взгляд: – Наслышан о тебе. Рад, что некоторые слухи, по–видимому, не соответствуют действительности. Однако иного и не стоило ожидать: моя дочь не стала бы исполнять приказы недостойного человека, – прибавил он, похлопав юношу по плечу.

– Капитан, англичане, те, которые за нас – ну, что были в команде того Дойли – подходят ближе! – отчитался один из матросов, подходя ближе. Все переглянулись, но без особой тревоги – слишком велика была радость; одна лишь Эрнеста Морено побледнела, и черные глаза ее заблестели болезненно ярко.

– Иди и немедленно передай расчетам: пусть готовятся открыть огонь по моей команде, – резким, напряженным голосом распорядилась она, прежде чем кто-либо успел ее остановить. Генри изумленно повернулся к ней:

– Мэм, что вы делаете?

– То, что должна, – сквозь зубы проговорила Эрнеста. Положив обе руки на планшир, она наклонилась вперед и всмотрелась в далекий еще силуэт английского судна, темным пятном выделявшийся на фоне горящих судов Рочестера. – Мистер Дойли был нашим союзником до тех пор, пока был жив Джеймс Рочестер. Если он решит подойти ближе, то мы обязаны быть готовыми защищать себя!

– Защищать – от кого, зачем? Для чего мистеру Дойли было спасать нас, если бы он хотел напасть на Тортугу? – возразил с откровенным удивлением и почти негодованием Генри. – При таком раскладе ему было бы проще изначально объединиться с мистером Рочестером!

– И уступить ему всю славу победы над пиратами? Не забывай о людях Рочестера, которые сейчас стоят в открытом море, воздержавшись от боя! – резко перебила его девушка. Фокс поджал губы:

– Если вы настолько ему не доверяете, то как же… Как вы вообще все это время?.. – он развел руками, не в силах выразить свою мысль словами.

– Я могла доверять Эдварду Дойли, старшему канониру капитана Рэдфорда! – жестко отрезала Эрнеста, не глядя на него. – Теперь же этот человек вновь стал британским офицером и нашим врагом. Откуда мне знать, что его долг не прикажет ему поступить с нами, как с преступниками?

– А если он вдруг не послушает вашего предупреждения? – совсем растерянно спросил Фокс. – Если он все–таки подойдет ближе?

– Тогда ты прикажешь открыть огонь, как капитан, который отвечает за свою команду! – безжалостно сверкнула глазами Морено. – А если ты вдруг не сумеешь, то это приказ отдам я – и стану молиться, чтобы дорогой мне человек выжил при этом обстреле, но я не отступлюсь!..

– Дочка, – негромко вмешался до этой минуты следивший за застывшим вдалеке английским судном капитан Антонио. – Я не столь хорошо знаком с этим мистером Дойли, как ты, но мне он показался человеком достаточно честным.

– А я не хочу проверять свои предположения ценой жизней моих людей, папа! – слезы блестели на ресницах Эрнесты, так, что даже при желании нельзя было посчитать их за соленые брызги моря, и голос ее дрожал надрывно, но в тоне его оставалась хорошо знакомая Генри нотка: так их «мисс штурман» говорила, когда точно знала, что поступает правильно. – Если мистер Дойли подойдет ближе – мне придется отдать приказ стрелять.

Тяжелое молчание, сменившее недавнюю радость, повисло над палубой; не только капитан и штурман, но и все члены команды теперь пристально наблюдали за английским бригом на горизонте. Какое-то время тот оставался на месте неподвижно, затем тронулся вперед; над его грот–мачтой начал медленно подниматься белый флаг.

– Как поступим, капитан? – почему-то глядя больше не на Фокса, которому адресовал вопрос, а на застывшую с блестевшими на щеках дорожками слез Эрнесту, спросил Педро. Генри тоже перевел на нее выжидательный взгляд.

– Прикажи открыть орудийные порты, – после долгого молчания тихо велела она, отворачиваясь. Лицо Морено оставалось каменным, черные глаза блестели уже сухо, ярко и настойчиво: казалось, будто она чего-то ждала. Капитан Антонио, хмурясь, подошел ближе и приобнял дочь за плечи.

Английский бриг вновь остановился – ровно на полпути. Эрнеста глубоко вздохнула и застыла на месте, вся обратившись в зрение; она не притрагивалась к подзорной трубе, да ей и не нужно было это: малейшее движение чужого корабля она теперь чувствовала всем своим существом.

– Ты не пожалеешь об этом после? – негромко спросил капитан Антонио, не снимая руки с ее плеча. Эрнеста отрицательно покачала головой:

– Мистер Дойли мечтал вернуться в Англию все это время – так пусть возвращается. Когда еще ему выпадет столь удачная возможность?

Выражал ли при этом хоть что-то ее голос – никто бы не мог сказать с уверенностью, потому что сеньорита Морено говорила тихо, и слышал ее ответ лишь сам капитан Антонио; но можно было увидеть и после с уверенностью сказать, что красивое лицо прославленной пиратки оставалось спокойным, и в углах его губ металась, исчезая и вновь появляясь, самая настоящая улыбка, не пропавшая даже тогда, когда английский корабль вновь направился вперед, двигаясь теперь уже в западном направлении, прочь от Тортуги.

И вот тогда среди пиратов началось самое настоящее ликование: само собой, когда еще им довелось еще разбить и обратить в бегство английские военные корабли, защитив свой дом! Эрнеста видела – многие команды, сближаясь бортами и вот так, бок о бок двигаясь в направлении берега, тоже выбрасывали имевшийся у всех пиратов, но редко используемый алый флаг – знак того, что пощады противнику не будет. Прежняя Морено посмеялась бы над этим от души: какой толк смене девиза после боя! – но в тот момент, когда мачты английского брига истаяли в лучах закатного солнца на горизонте, что-то исчезло в ее собственном сердце. Оно не разрывалось от боли, вовсе нет: и Эрнеста даже думала, что это будет для нее куда мучительнее, когда приказывала готовить орудия к бою – просто из него куда-то пропала вдруг способность испытывать радость. Мир не лишился красок, звуков, ощущений: Морено все осознавала и замечала, пока шла на капитанский мостик через толпу ликующих матросов, принимая их поздравления, их воодушевленную ругань от облегчения, знакомого лишь пережившим смертельную опасность и вышедшим из нее невредимыми, их торопливый пересчет раненых и захваченной добычи – однако эта суета, бывшая ее жизнью последние семь лет, больше не трогала ее.

Генри не спускался с мостика, зорко следя за чем-то по правому борту – посмотрев туда, Эрнеста невольно усмехнулась: «Попутный ветер», тоже здорово истрепанный боем, подходил все ближе к ним. Она была уверена, что при желании безо всякой подзорной трубы сумела бы разглядеть на капитанском мостике невысокую, жилистую фигуру Джека Рэдфорда. Собственно, его даже не пришлось бы даже искать глазами – достаточно было посмотреть в том направлении, в котором с еожиданным и неподдельным страхом глядел теперь Фокс.

– И чего же ты стоишь? – спокойно спросила вдруг Эрнеста, подходя к нему и понимающе кладя руку на плечо. Генри обернулся, и в глазах его полыхнуло самое настоящее отчаяние – в другое время Морено бы даже посочувствовала ему, но сейчас попросту не могла: собственная боль незаживающей раной терзала ее изнутри. – Иди к нему.

– Мне страшно, мэм, – шепотом, совершенно по–мальчишески откровенно признался Фокс. Эрнеста подняла брови.

– Страшно посмотреть ему в глаза или страшно, что он не выслушает и пошлет тебя к черту? – со своей почти прежней убийственной прямотой спросила она.

– И то, и другое, – честно ответил юноша. – Я просто… просто не знаю, что теперь ему сказать. Как теперь жить дальше…

Морено вздохнула и отвела свои черные глаза, устремив взгляд на розовеющую полосу горизонта на западе – там, где не столь давно скрылся полностью бриг Эдварда Дойли.

– Я тоже, Генри, – пожав плечами, тихо сказала она наконец. – Но ты не бойся: я уверена, Джек примет тебя и поймет. Сможешь сесть в шлюпку? Так быстрее будет. Если хочешь, я прямо сейчас прикажу спустить ее на воду, и тебя отвезут к Джеку.

– Хочу, – подумав, кивнул юноша. Морено устало, но все же с тенью былого покровительственного чувства похлопала его по здоровому плечу.

– Мэм, – спросил он спустя несколько минут перед самым отплытием, – мэм, но что же я ему скажу?

– Не думаю, что это столь важно, – покачала головой девушка, помогая ему спуститься вниз. – Главное – говори искренне. Не лги больше, ладно, парень? Думаю, ты уже понял, что это не приводит ни к чему хорошему.

На «Попутном ветре» их никто не встречал намеренно: матросы просто спустили трап и помогли подняться на борт, а старый боцман Макферсон, раздававший приказания направо и налево, увидев живого и здорового Генри, молча подошел и на пару секунд стиснул его в своих медвежьих объятиях.

– Капитан тебя ждет, – украдкой вытирая повлажневшие глаза и пряча дрожь в голосе за нарочитым кашлем, сообщил он. На мостик Фокс поднялся один – сразу почти до судорог сжавшись внутренне, когда увидел перед собой прямую, узкую спину Рэдфорда, затянутую в темный камзол.

– Джек, – окликнул он его почти шепотом и, не дожидаясь, пока человек, преданный и спасенный им, обернется, упал на колени, низко склонив голову – так было проще не глядеть в чужие черные глаза, своим прощальным взором столько времени терзавшие его каждую минуту и днем, и ночью.

– Эти люди выбрали меня своим капитаном, – опуская лицо все ниже, глухо вымолвил он, впиваясь взглядом в палубные доски. – Я… Я согласился, потому что уже тогда знал, к кому приду после того, как все закончится. Командор Рэдфорд, – его голос все–таки предательски дрогнул, – я и мои люди ожидаем ваших приказаний.

Он ожидал молчания, долгого и мучительного, но дававшего какую–никакую возможность перевести дыхание; однако Джек просто наклонился, поддерживая его и помогая подняться, а после – без единого упрека стиснул в объятиях, слишком крепких для человека, едва оправившегося от пыток и плена.

– Живой… – только и выговорил он на ухо юноше то нестерпимо–искреннее, что не смог не сказать; и Генри, лишь теперь все поняв окончательно, поднял словно налившиеся свинцом руки, положив их на спину Рэдфорда.

– Прости, Джек. Прости, я… я такой идиот… – прошептал он отчаянно, даже не надеясь быть услышанным; но его капитан, вне всякого сомнения, понял все и даже больше того, что Фокс осмелился произнести. Справившись с собой и немного отстранившись, чтобы глотнуть воздуху, он поднял голову и неожиданно громко, искренне засмеялся:

– Черт тебя дери, Генри! Это ведь твои корабли, а не мои – и тебя, а не меня они выбрали своим капитаном… А ты нашел выход – столкнуть на меня всю тяжелую работу, – с его губ не сходила настолько счастливая усмешка, что юноша и сам следом за ним осмелился улыбнуться, недоверчиво и робко. – Ты хоть знаешь, как далеко от берега твои галеоны придется ставить на якорь – потому что ни в жизнь они не войдут в гавань ни одного пиратского порта! И что ты мне прикажешь делать? Ведь и бросить их вот так нельзя, меня же потом собственная жадность загрызет!

– Но ведь ты что-то придумаешь? – все еще обнимая его за плечи, лукаво прищурился Генри. Джек фыркнул, взъерошив ему волосы:

– Куда ты теперь от меня денешься, конечно, придумаю! Вот только становиться командором мне пока не слишком хочется – от этого слова так и веет образом жизни моего отца. Лучше уж будем с тобой вместе ходить на дело – два капитана, каждый со своей командой, на своих кораблях….

– И все добытое, за исключением доли наших людей, делить поровну, – подхватил Фокс. Джек кивнул:

– Именно так. В лучших традициях любимых рассказов нашей гениальной Эрнесты.

– А насчет всего остального…

– … мы как-нибудь договоримся, – хлопнув его по плечу, снова рассмеялся Рэдфорд, и на сей раз Генри последовал его примеру – уже очень давно ему не было так хорошо и спокойно на душе.

На горизонте, все больше приближаясь, маячил заветный берег спасенной Тортуги.

Глава XXXIII. Ничто не забыто

На Тортуге вовсю шло празднование: бесплатно наливали самым последним бродягам в портовых трактирчиках, лились рекой ром и грог для членов мало–мальски приличных команд, музыка и нестройный пьяный хор доносился из освещенных окон чуть ли не каждого дома, не говоря уже о городских борделях и рыночной площади, где гулянье, начавшееся еще днем, и не предполагалось заканчивать раньше утра.

Был уже поздний вечер – время, когда Морено привыкла либо ложиться спать, либо отправляться на ночную вахту. В доме ее отца, неожиданно оказавшемся в полном порядке: его занимал один из капитанов Джона Рэдфорда, мгновенно и без возражений покинувший особняк, стоило прежнему хозяину появиться на пороге – тоже полным ходом шло веселье. На первом этаже пили матросы, за недостатком места столы выносили прямо на улицу; к ним присоединялось их начальство, и Эрнеста воспользовалась моментом, чтобы покинуть празднование: радоваться одержанной победе столь же искренне, как и все остальные, оказалось выше ее сил.

Сразу же по возвращении на Тортугу она встретилась с матерью и – безо всякого стыда – долго плакала у нее на коленях, со вкусом вспоминая окровавленное тело Рочестера: будь этот человек еще жив, Морено разорвала бы его голыми руками от одной ненависти. Сеньора Фрэнсис, конечно, не отвечала и на половину ее вопросов, пряча шрамы от пыток на теле и болезненно–нервый смех, рвущийся из горла – но Эрнеста видела намного больше: то, как блестели странным, диковатым блеском глаза матери, как она запиналась, пытаясь объяснить, искренне и всерьез, что никак не могла встретиться с дочерью, и просила за это прощения. Морено нисколько не была на нее обижена, она вообще не могла теперь злиться на родителей, столь долго считавшихся ею мертвыми, и про себя лишь молча ужасалась тому, во что годы превратили ее всегда энергичную, веселую и живую мать.

Впрочем, слова отца тоже были сказаны не без оснований. При виде мужа и дочери сеньора Фрэнсис мгновенно преображалась, начиная улыбаться и заговариваясь заметно меньше. Воспоминания о пережитых пытках и одиночестве, по всей вероятности, не смогли овладеть полностью ее сознанием. Действительно, чаще ее мать производила впечатление если не совсем сумасшедшей, то точно не вполне здоровой женщины; однако спустя несколько часов у Эрнесты отлегло от сердца. Сквозь изуродованный временем и – намного сильнее – человеческими руками облик все равно проглядывала гордая, умная и деятельная женщина, которую она смогла запомнить и сохранить в своем сердце. Обнимая ее и отца, Морено на какой-то момент почти забыла о собственном горе.

Вечером за столами она заставила себя выпить грога и присесть рядом с уцелевшими матросами с «Попутного ветра», слушая какую-то незатейливую песню – кажется, Эрнеста даже знала ее и подпевала вполголоса, не отставая от остальных. Правда, спустя пару часов, когда простого пьянства и еды вкупе с пением большинству перестало хватать, а потому и на улице, и в самом доме начались бурные пляски, принимать в них участие девушка отказалась: хоть и всего на секунду, все же старые воспоминания слишком больно кольнули ее сердце. Но и ситуация теперь была заметно лучше, чем на «Морском льве» когда-то – отец, зная нравы своих людей, заранее пригласил немало веселых женщин. Разумеется, те смогли заинтересовать незадачливых пиратов куда больше, нежели единственная дочь хозяина, обладающая вдобавок непростым характером и способная лишить слишком настойчивого ухажера пары конечностей исключительно из принципа.

Конечно, то была полнейшая чушь: устраивать резню на празднике в доме собственного отца Морено не собиралась. Поведи кто-нибудь себя дерзко, она и без оружия нашла способ унять зарвавшегося пьяницу, который, скорее всего, в любом случае оказался бы не способен осуществить свои намерения. Но кое в чем опасавшиеся докучать ей своим вниманием матросы были правы: настроение у девушки и впрямь было скверное. С каждым выпитым глотком грог все сильнее вставал ей в горле мерзким колючим комом; ощущение какой-то неощутимой, но оттого не менее мучительной пустоты тянуще отдавалось под самыми ребрами, у сердца – там, куда все–таки сумел незаметно просочиться, казалось бы, непоколебимо принципиальный англичанин. Выбросить его из своей жизни было подобно тому, как оттолкнуть от себя огромную монолитную глыбу гранита, мешающую идти вперед. Однако вместо облегчения Морено чувствовала себя так, словно вместе с этой глыбой оторвался кусок ее собственного сердца.

В небольшой комнате рядом с собственной – когда-то давно там жила ее няня – она устроила Мэри Фостер, насилу убедив перепуганную девушку, что здесь ей ничто не угрожает. Теперь та, совсем обессилев, спала, завернувшись в серое шерстяное одеяло: сама Морено никогда подобным не пользовалась, но раздобыла в кладовой, заметив, как худенькая девушка все время мерзла и тряслась, как от озноба, под обычной простыней. Теперь губернаторская дочка, похоже, слегка пришла в себя и даже слегка высунулась из своего кокона, устроив перебинтованную руку поверх покрывала; едва высохшие после мытья золотые кудри разметались по тонкой подушке, а высокая, некрупная грудь, стыдливо прикрытая сорочкой, редко и ровно вздымалась от спокойного дыхания.

Морено глядела на эту красоту без особенной зависти – жизнь среди мужчин вообще приучила ее считать саму себя женщиной лишь наполовину, в силу воли природы, давшей ей именно такое тело – а скорее с какой-то тихой, мучительной тоской по собственному утерянному счастью. Она столь сильно погрузилась в эти мысли, что не сразу заметила даже тихих шагов у себя за спиной.

– Тебе что, стало скучно внизу? Мне показалось, вы неплохо там устроились, – хмыкнула она наконец, обнимая себя за плечи и не оборачиваясь к двери. Джек прошел внутрь, прислонился спиной к стене, не присаживаясь: он выпил немного и вполне крепко стоял на ногах:

– Я думал, ты будешь рада нашей победе и возвращению родителей.

– Я и рада, – уверенно возразила девушка.

– Тогда почему же ты здесь, а не там, с ними?

– Не знаю, Джек, – подумав, откровенно покачала головой она, опускаясь на стул у кровати и в упор глядя на спящую мисс Фостер. – Я всем довольна, даже… я счастлива, что папа и мама оказались живы, что Рочестер мертв и нам больше ничего не угрожает, но… Наверное, просто неприятно сознавать, что для человека, к которому ты успела… чертовски сильно привязаться – все равно есть нечто намного важнее тебя.

– Я говорил тебе, – глухо промолвил Рэдфорд, подходя ближе и кладя руку ей на плечо. – Эти люди мыслят совсем иначе, нежели мы.

– Да, да, ты был прав… – рассеянно кивнула Морено, рассматривая спокойное лицо Мэри, освещенное ярким пламенем свечи. – Какая же она красивая, правда?

– Правда, – честно кивнул Рэдфорд, разглядывая разметанные по подушке золотистые волосы девушки. Морено помолчала, затем вдруг жестким, несвойственным ей в разговоре с близкими людьми тоном сказала:

– Если ты сейчас думаешь о том же, о чем и я, то не смей этого делать.

– И что же ты думаешь? – возразил Джек спокойно.

– «Ему будет с ней лучше, чем со мной». Даже мыслей таких не допускай, – всерьез попросила его Эрнеста, придвигаясь все ближе к другу и беря за руку. Рэдфорд вздохнул, наклонился и поцеловал ее тонкие смуглые пальцы:

– Напрасно ты отпустила своего Дойли. Лучше ли, хуже – черт знает, а он ведь действительно мучился, когда считал тебя мертвой.

– Он мучился бы намного больше, если бы остался здесь, – отрезала девушка, переводя взгляд с его лица на темный пролет лестницы за дверью: там, положив руки на плечи любопытно заглядывающего в комнату Роджера, стоял Генри Фокс, румяный от выпитого вина и смеха. Черные глаза его сияли такой тихой и нескрываемой радостью, что даже ожесточившееся сердце Эрнесты дрогнуло понимающе.

– Иди к ним, – похлопав Джека по спине, посоветовала она. – Я справлюсь со всем этим, не переживай. Мне просто нужно чуть больше времени…

Мэри проснулась – ожидаемо – поздним утром, когда в доме вповалку спали все, кроме самой Морено и пары протрезвевших с грехом пополам слуг, лениво прибиравшихся и растаскивавших по комнатам бесчувственные тела. Поэтому повязку на руке девушке осматривала сама Эрнеста, она же приволокла горячую воду для умывания и завтрак на двоих. Мисс Фостер ела аккуратно и даже не слишком торопливо: заметно медленнее, чем можно было ожидать от полуголодной бывшей пленницы, но это Морено отметила уже как-то лениво, без обычного азарта – поскольку иного от нее и не ожидала.

Насытившись, мисс Фостер заметно повеселела и осмелела окончательно.

– Я очень признательна вам за помощь, – сразу же заговорила она, глядя на Эрнесту широко распахнутыми глазами. – Если вы позволите мне написать моему отцу письмо, то он с радостью отблагодарит вас за вашу доброту…

Морено усмехнулась в ответ на последние слова, заставив ее испуганно умолкнуть. Тряхнув своими густыми косами, Эрнеста уселась на табурет напротив нее и скрестила руки на груди, глядя на нее непроницаемыми черными глазами, странно поблескивающими в окружающем полумраке.

– Ну, здравствуй, мисс Мэри Фостер, – заговорила она спокойно. – Много слышала о тебе от самых разных людей, а теперь вот и вживую удалось познакомиться.

Реакция девушки оказалась странной: услышав свое имя, она не начала отпираться, и лишь отодвинулась к стене, с ужасом наблюдая за Эрнестой, как кролик за приближающимся удавом.

– Если остальные узнают, кто я такая – все будет кончено, – шепотом произнесла она. Морено подняла брови:

– Отчего же? Твоему отцу придется выложить чуть больше деньжат, раз уж он оказался самим губернатором Бермудских островов? Так об этом нужно было думать прежде, чем помогать своему жениху в поимке моего друга. Или, – она наклонилась вперед, – у тебя и твоего отца есть иные причины для молчания?

Мэри одарила ее долгим, полным сомнения взглядом, а после шепотом попросила:

– Прошу, не выдавайте меня никому.

– Среди пиратов предателей нет: то, что случается здесь, на Тортуге, никуда с нее не уйдет, – возразила холодно Эрнеста. – Стало быть, о связях твоего отца с Рочестером пока никому не известно?

– Что вы говорите? Это все наглая ложь! – с изумлением и почти суеверным страхом выдохнула Мэри. – Как вы…

– Как я узнала, ты хочешь спросить? Отчасти – от Генри Фокса, которого вы заставили таскать каштаны из огня, отчасти – от мистера Эдварда Дойли. Помнишь такого человека, а? – неожиданно со злостью спросила она. – А дальше уж сама сидела, прикидывала да сопоставляла. Я ведь штурман, это моя работа – думать и просчитывать все подряд… Никак не могу от нее избавиться, как бы ни хотелось иногда, – призналась Эрнеста, сверля тяжелым взглядом тонкое личико девушки. – Так что брось свои штучки и рассказывай все.

– Мне действительно нечего… – начала дрожащим голосом мисс Фостер, но Морено резким жестом прервала ее:

– Сказала же, брось! Я, конечно, не ахти какой специалист по пыткам, но следы их от сломанной самой себе подсвечником руки и пары наспех сделанных царапин отличить могу… Кому ты врешь, девочка? Рассказывай все, если хочешь вернуться к своему отцу!

– Вы отпустите меня? – ухватившись за последнюю ее фразу, недоверчиво шепнула Мэри; Эрнеста глубоко, зорко заглянула в ее сапфировые глаза и кивнула:

– Отпущу, если не станешь мне лгать. Ответишь на все мои вопросы, и я отпущу тебя к отцу… Здесь твое настоящее имя знают только три человека: я, Генри Фокс и Джек Рэдфорд – и эти двое совершенно точно с тобой счеты сводить не станут.

– Что вы хотите узнать? Спрашивайте, я не стану вас обманывать, – подумав, тихо, но твердо заверила ее мисс Фостер. Морено рывком поднялась на ноги и отошла к окну, повернувшись к ней спиной.

– Чья идея была использовать Генри в качестве наживки для Джека: твоя, твоего отца или Рочестера?

– Моя, – без запинки ответила девушка, накручивая на палец золотистый локон. – Джеймс сказал, что капитана Рэдфорда называют Неуловимым, так что будет непросто разыскать его против его воли. Но я видела – тогда, когда меня похитили год назад – как он смотрел на Генри, и подумала… подумала, что это может сработать.

– Ясно, – Морено кивнула, не оборачиваясь к ней; голос пиратки стал сухим, жестким и неприятным, словно царапал ей самой горло и мешал свободно дышать. – Почему ты отказала мистеру Эдварду Дойли, когда он попросил твоей руки? Я хочу сказать – это было твое собственное решение или у тебя просто не было выбора?

Мисс Фостер мгновенно стрельнула в ее сторону сверкнувшими подлинно женским любопытством глазами, и, несмотря на всю серьезность ситуации, лукавые искорки загорелись в них, несказанно разозлив Эрнесту.

– Отвечай! – едва сдержавшись, чтобы не крикнуть в голос, потребовала она. Мэри подтянула круглые коленки к груди, закутавшись в одеяло.

– Я уже была обещана Джеймсу, когда мистер Дойли сделал мне предложение, – уклончиво объяснила она. Морено поджала губы:

– Дочь губернатора не может сказать своему жениху, что передумала?

– С чего же мне было передумывать? Я не любила мистера Дойли, – откровенно удивилась девушка.

– А мистера Рочестера, значит, любила?

– Мистеру Рочестеру меня обещал отец, – столь сдержанно ответила Мэри, что Эрнесте стало даже слегка смешно, хоть и откровенно горько:

– Ты вообще когда-нибудь встречала человека, к которому могла бы… испытывать какие-то чувства?

Девушка одарила ее долгим и действительно затравленным взглядом: похоже, тема оказалась действительно болезненной для нее – тонкими розовыми пальчиками затеребив бинт на запястье другой руки. Синие глаза ее потемнели, сделавшись враз глубже и старше.

– Нам не приходится думать о таком. Все было решено задолго до того, как я достигла возраста, в котором вообще могла что-то чувствовать, – прошептала она с искренней горечью, забывшись на мгновение. Эрнеста в искреннем недоумении подняла брови:

– Тогда на кой черт тебе возвращаться обратно? Раз отец тебя уже один раз чуть ли не продал…

– Он не продавал меня, мой папа ни в чем не виноват! – сорвавшись, вскрикнула Мэри. Однако уже спустя секунду взгляд ее погас, и стиснутые было в кулачки руки разжались, безвольно упав на колени. – У него просто… просто не было другого выбора. Отец всегда старался дать мне все самое лучшее… Он никогда не был жадным, нет! Если бы не я, он даже на порог не пустил бы Джеймса, – с жаром заверила она Эрнесту. Морено нахмурилась:

– Рассказывай.

Многое из того, что было произнесено Мэри в тот день, она уже и сама либо знала наверняка, либо догадывалась об этом. Конечно, мнение дочери в отношении отца не могло быть совсем беспристрастным – и сама «мисс штурман» едва ли смогла бы сказать хоть что-то дурное о собственных родителях, да еще и постороннему человеку – но, когда девушка перестала прикидываться наивной дурочкой и начала говорить прямо, дело стало проясняться на глазах.

Джеймса Рочестера Мэри знала еще с детства: ее отец, резко разбогатевший после знакомства с ним, нередко приглашал своего делового партнера и «дорогого друга» в свой дом в Лондоне. После назначения Джосиаса Фостера одним из помощников губернатора Бермудских островов – Мэри тогда едва исполнилось двенадцать – тот вовсе перестал скрывать от дочери, что в будущем ей предстоит выйти замуж за Рочестера. Низкое происхождение жениха с лихвой компенсировалось его деньгами и пользой, которую он приносил Фостеру; тем более, после ранней смерти матери для Мэри отец был единственным близким человеком, и она не смела даже подумать о том, чтобы его ослушаться.

– О том, что все не так просто, что Джеймс шантажировал его и одновременно старался подкупить все более высокими должностями, чтобы добиться этого брака, я стала догадываться намного позже. И прежде я действительно хотела выйти за него замуж, просто – не так скоро, как он желал, – говорила Мэри, глядя на Эрнесту со странным выражением. Будь девушка, выросшая в тесном коконе из неги и интриг, способна на сильное чувство, Морено решила бы, что то была ненависть – ненависть за то, что по вине едва знакомой спасительницы ей приходится вновь переживать тягостные воспоминания; но мисс Фостер не умела и не привыкла испытывать подобные эмоции.

Даже когда она рассказывала о самых мерзких и отвратительных для нее вещах, голос ее оставался звонким, заученно–ровным, как если бы фарфоровую куклу вдруг наделили способностью говорить. Спокойно, избегая грубых слов и лишь с изредка проблескивающими в ее глазах отголосками искренних чувств, мисс Фостер день за днем рассказывала о том, как Рочестер практически единолично, используя свои связи, добился назначения ее отца новым губернатором. С того момента ее детство закончилось – теперь каждый день становился лишь крохотной отсрочкой перед неизбежным.

– Отец умолял его подождать: говорил, что я еще слишком молода – мне ведь тогда едва исполнилось шестнадцать… – рассказывала Мэри почти шепотом, и Эрнеста внимательно кивала, складывая из пальцев странные фигуры и чуть ли не до хруста выкручивая их при этом. Она была не слишком чуткой, но честной и благодарной слушательницей: даже когда девушка сбивалась на совсем уж незначительные подробности, Морено не спешила перебивать ее.

Конечно, не сразу, но мисс Фостер тоже проникалась к ней доверием. Она была слишком одинока и все еще слишком юна, несмотря на все интриги, в которые оказалась вовлечена, чтобы не тяготиться прилипшими к ней грязными воспоминаниями и чужими чувствами. Со слезами, накипавшими в глазах, но так и не проливавшимися на щеки, она рассказала Эрнесте в один из таких дней о том, как мечтала когда-то тоже стать пираткой и сбежать прочь, как можно дальше от Нью–Лондона.

– Поэтому, когда капитан Робинс предложил мне однажды подняться на борт его корабля – настоящего корабля, вы понимаете? – я просто… просто не смогла удержаться от такого искушения. Для меня это было… – она разводила руками, не зная, как описать обуревавшие ее, тогда еще шестнадцатилетнюю наивную девочку, эмоции. Эрнеста помнила себя в шестнадцать – она отстаивала вахты за лежавших пластом в лазарете товарищей и училась самой грязной ругани и беспощадному шантажу, чтобы добыть за награбленные товары как можно больше денег, бросала считать убитых врагов и просиживала ночи над картами, высчитывая самый безопасный и прибыльный маршрут – но ей и в голову не приходило рассказать мисс Фостер обо всем этом. Разница между ними и без того была слишком очевидна; но впервые в жизни Морено действительно хотелось узнать, какая еще жизнь может быть – если не такая, как ее собственная.

Пока что то, что она слушала, ей не нравилось: было понятно, довольно просто и незатейливо при всей внешней запутанности, а еще – гадко, мерзко до неприятного зуда в костяшках пальцев, так и норовивших сжаться в кулаки. Эрнеста не могла похвастаться знатным происхождением или образованностью, но даже ей не могла прийти в голову мысль, что отец или мать расплатились бы ею за деньги или положение в обществе. Невероятная, загадочная Мэри Фостер, бывшая невеста Эдварда Дойли, одной фразой столкнувшая его в бездну, таяла на глазах; за этим образом оказывалась лишь несчастная перепуганная девчонка, на миг возомнившая себя взрослой, за что и заплатившая немалую цену – и эту девочку Морено было действительно, искренне и по–человечески, жаль.

Мэри говорила и о своем похитителе, предателе Робинсе – Эрнеста знала о нем немного и преимущественно по рассказам Джека, но ничего хорошего в сложившемся в ее представлении образе не было. А мисс Фостер вспоминала те короткие две недели относительной свободы – несмотря на плен – с такой искренней, слабой и странной улыбкой, что никаких сомнений в ее чувствах остаться не могло.

– Он говорил со мной, как с человеком, – шептала она, пряча розовевшие щеки и подрагивавшие руки под шерстяным покрывалом – Морено диву давалась, как ей не было под ним жарко – и продолжала сбивчиво: – С ним я… Он обращался со мной, как настоящий джентльмен, хотя и никогда не был им! Не позволял всем остальным обижать меня… говорил, что я – слишком ценная добыча, но я знала… Я всегда знала… Я хотела остаться на том островке, где меня держали, навсегда! На нем я была не пленницей, а наоборот – впервые свободной по–настоящему…

– Но Генри и Джек-то этого не знали, – мрачно возражала Эрнеста. – Они хотели, как лучше, в чем же была их вина?

– Они убили его, – ясные глаза Мэри становились почти черными, когда она погружалась в тягостные воспоминания о собственном освобождении; о Фоксе, друге своего детства, беззаветно в нее влюбленном, она вовсе не желала разговаривать, похоже, не слишком сильно раскаиваясь в том, как поступила с ним:

– Все должно было получиться! Джеймс получал от него весточки, но вы каждый раз уходили в море прежде, чем поспевала погоня. Он нервничал, думал, что мы с отцом обманываем его… Но когда пришло известие, что капитан Гарсия взял в заложники Джека Рэдфорда…

– Вы и об этом знали?

– Разумеется! Джеймс и отец никогда от меня ничего не скрывали. Потом пришло то письмо от капитана Гарсии, и Джеймс сразу же начал готовиться к нападению на Тортугу. Я уговаривала его подождать – вдруг у мистера Дойли еще получилось бы что-то! – но он и слушать не хотел. А чтобы мой отец не смог что-то сделать в его отсутствие потребовал меня в качестве заложницы…

– И губернатор Фостер согласился на подобное? – глядя на нее с совершенно нечитаемым выражением лица, словно с тяжкого похмелья и бессонной ночи одновременно, уточнила Морено. В принципе, ей и так все было ясно – беспомощное пожатие худенькими плечиками не требовалось в качестве даже формального согласия.

– У отца не было выбора… Он очень любит меня, я точно знаю это, – попыталась неуверенно возразить на ее невысказанное возмущение Мэри, но вместо этого смогла лишь прибавить – жалко, беспомощно и с мольбой: – Прошу вас, я очень хочу вернуться домой…

Матери, с трудом оправлявшейся от пережитого, Морено не стала рассказывать ни о чем – та и так только-только начала приходить в себя, просыпаться по утрам чуточку позже и выходить на улицу для коротких ежедневных прогулок, а за обедом – есть спокойно, без присущего бывшим узникам голодно–настороженного блеска в глазах. Любого, кто посмел бы теперь чем-нибудь обеспокоить ее дорогую мамочку, Эрнеста собственноручно удавила бы на месте; но к отцу она все–таки заглянула, спрашивая не столько совета, сколько разрешения. Капитан Антонио выслушал этот рассказ спокойно, по видимости, уже и так обо всем зная, и заверил дочь, что она может поступать со своей пленницей, как сочтет нужным. У него и без того было немало забот: одолжив два шлюпа у Джона Рэдфорда, капитан Морено хотел в скором будущем вновь выйти в море и подбирал себе команду – но денег от выкупа за мисс Фостер он все равно не принял бы от Эрнесты, о чем заявил прямо; и та ушла, еще больше гордясь своим отцом и проникаясь к нему еще с детства знакомой безоговорочной, восторженной нежностью.

«Уважаемый губернатор Фостер! – писала она в тот же вечер, слишком сильно надавливая на перо и кусая губы. – Извещаю вас, что Джеймс Рочестер мертв, а ваша дочь Мэри ныне находится в безопасности. Если желаете встретиться с ней, приезжайте через две недели к западной оконечности острова Тортуга и ждите возле скалы в виде головы черта: она достаточно приметна и видна со стороны открытого моря. Только непременно приходите одни, оставив свой корабль не ближе, чем в трех милях от берега. Если выполните эти условия, то сможете увидеть свою дочь и увезти ее в Нью–Лондон, если же нет – нас рассудит пуля из моего пистолета».

Письмо она передала удачно – на следующий же день с капитаном Скэлли, отправлявшимся в те воды. Последующие две недели прошли для нее, словно в тумане: Морено почти не выходила из дома отца, лишь по утрам отправляясь на берег и долго изучая при помощи подзорной трубы прибрежные скалы. Далекого судна под незнакомым флагом все не было, и Эрнеста возращалась домой – снова расспрашивать Мэри, уже больше для спокойствия самой девушки, чем из собственного любопытства.

Однажды, придя туда, она застала в дверях Генри Фокса – тот стоял, не решаясь войти, и молча глядел на бывшую возлюбленную: мисс Фостер не видела его сперва и заметила, лишь обернувшись на звук шагов Эрнесты. Вздрогнула, остановилась, сложив руки на груди с таким покорно–отчаянным видом, что Морено даже остановилась, не решаясь вмешаться; на секунду ей показалось, что юношу сейчас придется оттаскивать от Мэри и уводить вниз, убеждая не мстить ей за прошлые ошибки. Но капитан Фокс здорово изменился в последнее время: спокойно встретив взгляд девушки, он ступил вперед и сказал коротко, ясно и просто:

– Все мы ошибались. Я тебя прощаю – прости и ты меня, если я чем-то тебя обидел…

– Генри, я…– начала мисс Фостер чуть слышно, умолкла и после паузы закончила чуть тверже: – Я виновата перед тобой и знаю это.

– Прощай, Мэри, – спокойно, словно не услышав последних ее слов, проговорил Фокс, чуть склонил голову перед Эрнестой и вышел прочь. Девушка, не стесняясь ее, сразу же вновь опустилась на кровать, закрыв лицо руками: она не плакала в голос, но видно было, как мелко, беспомощно и неумело вздрагивали ее плечи в сухих рыданиях.

По счастливой ли случайности или странному совпадению, но на следующее же утро Морено вошла к ней в комнату с необычайно светлым, спокойно–сосредоточенным лицом, и сразу же распорядилась, бросая на кровать сверток с одеждой:

– Собирайся, идем со мной.

– Зачем это? – Мэри прижала к груди одеяло, отступая назад, но Эрнеста лишь усмехнулась, прислонившись к двери бедром и наблюдая за ней из–под полуопущенных ресниц – глаза ее были слегка прищурены:

– Давай–давай, одевайся. Ничего плохого я тебе не сделаю.

– Но я…

– Хотела бы – уже давно рассказала бы всем, кто ты, и ждала выкупа от твоего папочки–губернатора, – раздраженно отрезала Морено, выуживая из свертка рубашку, штаны и шляпу: – Одевайся, иначе я не смогу незаметно вывести тебя отсюда.

– Но ваш… ваш отец ведь все равно узнает! – вскрикнула испуганно мисс Фостер, уже послушно хватая принесенные вещи и начиная снимать с себя ночную сорочку. Морено фыркнула, нарочито грубо ответив:

– А ты моего отца со своим не равняй. Он, слава Богу, людьми никогда еще не торговал… Думаешь, смогла бы я держать тебя тут столько времени без его ведома?

– И он откажется от возможности получить за меня выкуп? – путаясь в штанах, спросила растерянно мисс Фостер. Эрнеста, взяв с постели широкополую черную шляпу, нахлобучила ее на голову девушки:

– Запомни раз и навсегда: что нам нужно – сами возьмем. А другие деньги настоящему пирату и даром не нужны… Собралась уже? Надевай сапоги и пошли.

Шлюпка ждала их в прибрежных зарослях, неподалеку от портовой гавани; Морено сходу забралась на весла, раздраженно отмахнувшись от робких предложений помочь, и направилась прямиком в сторону скал. Она работала ожесточенно и молча, временами поглядывая на девушку так, словно мечтала выбросить ее за борт и утопить в море, но отчего-то не делала этого. Когда скалы и рифы окончательно скрыли за собой берег Тортуги, Морено остановилась, бросив весла, и начала внимательно оглядываться по сторонам. Мэри с некоторой опаской следила за ее резкими, стремительными, как у хищного животного, движениями.

– Сеньорита, – тихо, осторожно начала она, – сеньорита, зачем мы здесь?

– Не бойся, жить будешь, – коротко бросила Эрнеста, не глядя на нее. Перестав озираться, она села ровно и подняла на девушку темные, полные усталости и боли глаза: – Пока мы здесь еще совсем одни – пообещай мне кое–что.

– Что угодно, – растерянно заверила ее девушка. Морено усмехнулась, упираясь руками в колени и наклонившись вперед всем телом:

– Никогда больше не помышляй о том, чтобы стать пираткой. Думать забудь! Море не прощает такой глупости. Вернешься к отцу – заботься о нем, выйди замуж, если найдешь себе достойного человека, а если не найдешь – то не выходи вовсе. Найди себе какое-нибудь дело, которым будешь гордиться, и работай над ним, не щадя себя: тогда проживешь свои годы, как полагается, и перед смертью не станешь ни о чем жалеть…

– Вы сказали – я смогу увидеть отца? – взволнованным голосом, в котором мгновенно пробрезжило искреннее волнение, перебила Мэри. Эрнеста одарила ее короткой усмешкой и указала подбородком на что-то за ее спиной:

– Гляди.

Одинокая вторая шлюпка, рассекая водную гладь, уверенно шла к ним со стороны странной невысокой скалы с двумя вершинами, похожими на рога; на веслах в ней сидел всего один человек, и при виде него Мэри, забыв об обычной сдержанности, вскочила со скамьи, едва не свалившись за борт, и закричала, замахав руками:

– Папочка, папочка! Папочка, я здесь!..

– Сядь, шлюпку перевернешь, – сухо посоветовала Морено, одергивая ее за пояс с нарочитой суровостью. – Видит он тебя, не то не пошел бы сюда…

Джосиас Фостер, губернатор всего Бермудского архипелага, оказался высоким и сухощавым человеком лет пятидесяти, с полностью седыми волосами, без парика развевавшимися по ветру, и слегка выцветшими голубыми глазами. Лицом Мэри явно пошла в него – он оказался довольно красив, а в молодости, вероятно, и вовсе был неотразим; однако теперь перед ними предстал лишь отживший свои лучшие годы, рано постаревший и явно сломленный последними событиями человек, трясущимися руками прижавший к сердцу вновь обретенную дочь. Морено молча наблюдала за этой семейной сценой – когда она заметила в глазах мужчины слезы и расслышала сбивчивые покаянные слова, обращенные им к Мэри, у нее немного отлегло от сердца.

– Не часто увидишь, чтобы губернатор сам садился на весла, – с легкой усмешкой заметила она; Фостер с присущей, видимо, всей их семье сдержанностью перед посторонними сразу же выпрямился, оправившись и спрятав заплаканное лицо дочери у себя на груди.

– Вы сами потребовали, чтобы я пришел один, – с достоинством ответил он. Эрнеста усмехнулась шире и откровеннее:

– Потребовать-то я могла многого, но не ожидала, что вы выполните все условия, – честно призналась она. – Неужели и оружия с собой не взяли?

– У меня есть пистолет, я с ним не расстаюсь никогда, – сухо возразил губернатор.

– Тогда чего же ждете? Ваша дочь уже у вас, ничто не мешает прямо сейчас взять меня на прицел или просто застрелить.

– Папа, не надо! – торопливо встала между ними Мэри, хотя мистер Фостер даже не сделал попытки достать оружие в ответ на эту провокационную фразу. Голубые глаза его впились в лицо Эрнесты:

– Вы вернули мне дочь, единственную отраду моей жизни, и не сделали при этом даже попыток добиться выкупа. На такое благородство не способны порой люди куда более высокого происхождения и… и образования, – закончил он нейтрально. Морено поднесла руку к снова искривившимся от беззвучного смеха губам. – Вам кажутся забавными такие речи?

– Нет, только этот… этот ваш тон, как будто… Извините, – совладав с собой, приняла более серьезный вид Эрнеста. Взгляд ее, вдруг наполнившись болью, устремился на порозовевшее личико девушки: – Надеюсь, эта история кое–чему вас научила. Ведь вам предстоят не лучшие времена, я права? Мистер Дойли вряд ли умолчит о вашем участии в делах нашего общего… покойного знакомого.

– Поскольку мистер Рочестер мертв, дни мои на нынешнем посту сочтены, – смиренно признал Фостер. – А если мистер Эдвард Дойли, который, как я слышал, действительно отправился в Лондон, расскажет обо всем и предъявит доказательства, то последствия могут быть еще тяжелее. Но не думаю, что не смогу с этим справиться.

– Надеюсь, вы подкопили денег на взятки в Лондоне, они вам пригодятся побольше высокого происхождения, – Морено вновь уселась на скамью и положила руки на весла. – Это одна из причин, по которой я не взяла с вас денег. Постарайтесь не попасть в тюрьму, мистер Фостер!

– Чем же я могу отплатить вам за ваше благодеяние, мисс? – вновь заговорил тот. Мэри прижалась к его плечу:

– Сеньорита, я тоже…

– Берегите свою дочь, – коротко бросила Морено, не без усилий разворачивая шлюпку обратно в направлении берега – все же ее руки были недостаточно привычны к столь грубой матросской работе. – Это единственное, что останется в вашей жизни после всех судов и позорных разбирательств… Не пытайтесь больше выдать ее замуж ради собственной выгоды. Она очень хотела вернуться домой, а ее дом, я полагаю, там, где вы, – чуть мягче прибавила невольно она, напоследок взглянув на золотые локоны девушки, метавшиеся по ветру. Губернатор Фостер молчал; но дочь его все–таки сорвалась, с юной горячностью и отзывчивостью, проступившей сквозь все воспитание и привитые другими привычки, крикнула ей вслед:

– Сеньорита Морено! Сеньорита, спасибо вам за все!

Эрнеста не ответила; она крепче налегла на весла, проворачивая их в уключинах со все большей силой – шлюпку сносило течением, но внезапно бывшей «мисс штурман» сделалось на это все равно. Хоть бы даже ее и отнесло к южной части острова – ей ли, изучившей вдоль и поперек все воды Карибского моря, было не знать, что в конечном счете шлюпку все равно прибьет к берегу?

Бросив весла, задыхающаяся и уставшая, она сползла со скамьи вниз, неожиданно рухнув на колени – посреди огромного синего моря, наедине с бездонным немым небом, увенчанным одним лишь пылающим белым шаром солнца. Волны шелестели, облизывая борта шлюпки и неустанно пытаясь забраться внутрь, что им не удавалось: все же течение было недостаточно сильно. Морено молчала, наблюдая за этой картиной, знакомой ей с детства – вечной борьбой живого с неживым, моря с творениями человека и им самим. А кто одержит победу в этой схватке – и возможна ли она вообще, эта победа – не дано знать никому…

– Вернитесь, мистер Дойли, – глядя бестрепетно в тающую вдалеке линию горизонта, глухим, срывающимся голосом проговорила она. – Вернитесь, я ведь солгала вам тогда. Море не может забрать того, кто не желает уходить… и сдаваться тоже не хочет. Хотела бы я пожелать вам счастья с этой девочкой там, в Лондоне – но черт, черт возьми, как же это сложно!

Море вокруг молчало, лишь изредка шелестя лазоревыми волнами – гостеприимно, искушающе. Морено, крепко взявшись руками за планшир, перегнулась через борт и долго смотрела на воду под собой темными, словно враз утратившими зрение глазами; затем, опомнившись, отшатнулась назад и, упав на дно шлюпки на спину, вдруг разрыдалась – так тихо, отчаянно и мучительно, словно в ее жизни в один момент разрушилось все, что было бесконечно дорого.

Безбрежные воды вокруг поглотили и скрыли в своих глубинах ее голос, слова и плач; клекот чаек и шум волн не стали менее безмятежны. До горя человеческого ни морю, ни его многочисленным обитателям не было ни малейшего дела.

***

Эдвард пребывал в растерянности. Впервые с того момента, как он прибыл в Лондон более двух недель назад – и почти четырех месяцев с тех пор, как после битвы за Тортугу покинул Новый Свет – впервые он смог признаться себе в этом странном и тягостном чувстве, не отпускавшем его теперь ни на минуту

Туманный Лондон встретил его непривычным после жарких тропиков холодом и острой, до костей пробиравшей сыростью; одежда, дома, мостовые, даже лица людей вокруг казались серыми. Едва только приехав – лил страшный дождь – Эдвард, кутаясь в плащ, почему-то вдруг подумал о том, что яркая, словно пронизанная солнечными лучами Эрнеста, даже согласись она уехать с ним в Англию, смотрелась бы здесь невероятно чужеродно.

Тоска по далекой девушке–пиратке почти сразу уступила место жгучей обиде. Прогнав его прочь, Морено не просто унизила его и предала их общие чувства, но и прямо дала понять: их пути после победы разошлись навсегда. Эдвард даже не был уверен, что ее угроза открыть огонь являлась лишь блефом; поэтому он приказал развернуть бриг и, пополнив запасы еды и пресной воды, отправился в Лондон.

Бумаги, привезенные им с собой, он смог предъявить отставному генералу, под началом которого служил когда-то – тот, выслушав все, сразу же расположил Дойли в собственном доме и пообещал сделать все, чтобы поступок его не остался не вознагражденным. В старике явно взыграла молодая кровь: спустя всего неделю Эдвард после ряда предварительных встреч стоял перед гигантской дверью резного дуба, одетый в лучший костюм из вещей младшего сына генерала, дожидаясь, пока о нем доложат.

Кабинет, в который его пригласил с поклоном лакей в ливрее, был, под стать двери, огромен – настолько, что Эдвард, натыкаясь взглядом то на одну, то на другую дубовую панель, коими тот был обшит, не сразу заметил самого его хозяина, сидевшего за громадным столом. То был невысокий лысоватый человечек с серым лицом, плотно сжатыми губами и глубоко посаженными цепкими глазками, мгновенно впившимися в лицо вошедшего посетителя. Говорили, что в действительности именно он, а не король управляет страной; что даже муха не может пролететь мимо него в том, что касалось государственных дел; и бумаги, привезенные Эдвардом, лежали прямо перед ним на столе.

– Благодарю за то, что доставили необходимые доказательства моих давних подозрений, мистер Дойли, – скрипучим, негромким голосом заговорил этот человечек, заметив его удивленный взгляд. – Я навел о вас некоторые справки. Значит, семь лет во флоте, так?

– Да, – стараясь сохранять спокойный вид, кивнул Эдвард: он еще не вполне понимал, что именно происходит. Его собеседник спрятал чуть заметную усмешку в углах тонкогубого рта:

– Наслышан, наслышан… Отправлены в офицерскую школу за государственный счет, закончили ее с отличием и в последующие годы продемонстрировали себя исполнительным и образцовым подчиненным. Дослужились до подполковника чуть более года назад… Что же произошло потом? Женщина, как я слышал, – небрежно бросил он, и Эдвард почувствовал, как кипучая ярость – чужая, пиратская, искренняя и непобедимая – вдруг волной поднялась в его душе.

– Женщина здесь ни при чем. Я поддался слабости на дне собственного стакана – надеялся выпить его до дна и заплатил за это службой и положением, – сухо возразил он. Человечек на мгновение обнажил мелкие белые зубы с одобрительным видом:

– Надеюсь, теперь ваш стакан опустел?

– Я увидел дно. Полагаю, что не захочу повторять этот опыт, – ответил Дойли совершенно искренне, и высокородный собеседник, по видимости, поверил ему:

– Вижу, так и есть. Это не может не радовать: умный и талантливый человек никогда не помешает – в том случае, разумеется, если он будет помнить, кому обязан своим положением, – последние слова оказались произнесены со столь очевидным намеком, что у Эдварда закружилась голова: неужели тот шанс, о котором он мечтал столько лет – вот он, прямо перед ним? На мгновение жаркие, бесчисленные мечты столь сильно распалили его душу, что он даже не сразу заметил, что всесильный человечек еще не умолк:

– Однако, мистер Дойли, должен сразу предупредить вас: в сложившейся обстановке сделать себе имя и добиться положения, являясь изначально никем, вам не удастся. Я готов оказать поддержку человеку только в том случае, если буду доверять ему.

– Что я должен сделать? – хрипло спросил Эдвард. Человечек развел руками:

– Я привык доверять лишь своей семье, мистер Дойли, или людям, которые близки к ней; когда-нибудь вы и сами поймете, что это наиболее правильный подход в таких делах. У моего друга есть дочь, наследница немалой части его состояния. Прелестная девушка, легкого и веселого нрава, а вдобавок – моя крестница; уверяю вас, она составит счастье любого, кто удостоится чести вступить с ней в брак. Обдумайте мое предложение хорошенько, не отвечайте сразу! – предостерегающе поднял он руку. – Не хотелось бы огорчать бедное дитя позднее вдруг сорвавшейся свадьбой или браком с человеком, оказавшимся недостойным ее.

Эдвард поклонился и вышел вон, охваченный смутными чувствами. С одной стороны, он уже успел практически смириться с мыслью о том, что больше никогда не увидит Эрнесту, а, следовательно, вовсе не обязан хранить ей какую-либо верность; но сама мысль о столь скором браке с другой женщиной почему-то отдавалась в его сердце мучительной тоской.

Серые улицы Лондона вдруг показались ему тесной клеткой: Эдвард бродил по ним, не желая возвращаться в генеральский дом, и боролся с самим собой. Холод, пронизывающий до костей, сырой и тяжелый воздух, давивший на плечи – вот и все, что он чувствовал тогда. Но уже намного позже, после ужина, ложась в постель, Дойли наконец осмелился признаться себе в том, что ни разу за месяцы грязной, тяжелой и опасной пиратской жизни не чувствовал себя столь одиноким.

Дни шли, а Эдвард все никак не мог заставить себя вновь отправиться в огромный кабинет за дубовой дверью и сообщить всесильному человечку о своем согласии. Он ходил по улицам целыми днями, кутаясь в колючий шерстяной плащ, спускался на набережную Темзы и долго глядел на чужую, неприветливую сизо–серую воду, не испытывая ни малейшего желания погрузить в нее руки – и думал, думал, думал об одном и том же, без конца и начала: что же он упустил в своих мечтах, что важное позабыл на жарком карибском побережье, отправившись в Лондон?

Он навестил жену окружного судьи в их усадьбе в Южном Кенсингтоне, наконец передав ей письмо от рулевого Моргана, и сообщил о его смерти – так кратко, как только мог, желая пощадить чуткое женское сердце. Однако миссис Дуглас встретила это известие столь спокойно, что оставались лишь два варианта: либо перед Эдвардом стояла на редкость сильная духом женщина, либо ей попросту было все равно.

Спустя четверть часа, помешивая поданный улыбчивой служанкой в гостиную чай и наблюдая за хозяйкой дома, быстро пробегавшей глазами кривоватые, кое–где расплывшиеся чернильные строчки, Дойли все больше склонялся ко второму варианту. Суховатое, покрытое сеточкой тонких ранних морщинок лицо женщины сохраняло замкнутое до равнодушия выражение, и иных причин такой сдержанности Эдвард не видел. Сам окружной судья находился в отъезде и никак не мог помешать жене теперь же оплакать ее горе – но ни слез, ни молчаливого страдания со стороны миссис Дуглас не было. Отрываясь от письма, она то и дело внимательно рассматривала гостя или задавала ничего не значащие вопросы: фамилия Дойли в свете последних событий и он сам явно имели для нее большее значение, нежели переданные им вести.

Венцом этой странной и мучительной сцены оказалось появление Элизабет, старшей дочери хозяйки дома: с такими же тонкими чертами, как у матери, кокетливо собранными на затылке каштановыми кудрями и светло–серыми глазами, юная и свежая, она впорхнула в гостиную, сразу же напомнив Эдварду Мэри, и, едва оказавшись представлена гостю, принялась непринужденно расспрашивать его о жизни в пиратском плену – тут Дойли, не выдержав, изменился в лице столь сильно, что хозяйка, заметив неладное, сразу велела дочери удалиться.

– Извините ее, пожалуйста. Элизабет еще ребенок и не всегда понимает, какие темы можно, а какие не следует затрагивать, – прибавила она с такой торопливой предупредительностью, что ему сделалось одновременно смешно и мерзко. Забытое письмо Моргана, запачканное чернилами и порохом, осталось лежать на ручке кресла поверх вышитой кружевной салфетки; в него Эдвард и впился взглядом, как в единственную вещь в комнате, не вызывавшую у него отчаянного желания сбежать.

– Миссис Дуглас, – выговорил он с трудом, не поднимая глаз на хозяйку дома, – вы позволите задать вам один вопрос?

– О, разумеется! – откликнулась та без тени сомнения. Дойли стиснул зубы:

– Какие отношения связывали вас и моего… моего покойного друга Моргана? Будьте уверены, ваш ответ останется между нами.

На мгновение по спокойному лицу женщины пробежала какая-то тень, словно рябь на ровной поверхности воды; но затем это выражение исчезло, и на Эдварда посмотрели совершенно безмятежные, прозрачные серо–голубые глаза – у Эрнесты таких не было даже в самые ясные и приятные минуты, почему-то вдруг подумал он, внутренне сжимаясь при приятном, изредка прерывающемся шелестящими вздохами звуке чужого голоса:

– Ох, мистер Дойли, даже не знаю, как сказать… Мы с Фрэнком были знакомы с детства – его отец когда-то служил у нашей семьи садовником, а мы с сестрой тогда часто играли с детьми слуг: другой компании-то все равно не было. После… когда мы немного подросли… Фрэнк… не то что бы позволял себе какие-то вольности, конечно же, нет! Но мы же были еще совсем дети: гуляли вместе по саду, он приносил мне по утрам букеты цветов, рассказывал о том, как живут люди в других странах и обещал, что когда-нибудь покажет мне все это. Я ведь тоже была тогда глупой девочкой, вот и позволяла ему эти мелочи! Потом, когда меня обручили с Томасом, разумеется, больше ничего такого не было…

– И все закончилось? – тихо спросил Эдвард; он помнил тяжелый нрав рулевого и сильно сомневался, что тот сдался бы так легко. Миссис Дуглас вздохнула, разом подтвердив его подозрения:

– Увы, нет. Фрэнк как с цепи сорвался! Начал говорить о том, как уйдет в пираты, разбогатеет и тогда женится на мне, просил расторгнуть помолвку и дать ему несколько лет… Разумеется, я отказала. Мои покойные отец и матушка, слава Богу, ничего не знали об этом позоре. После нашей с Томасом свадьбы он куда-то ушел из дому; несколько лет чуть ли не каждый месяц писал мне ужасные, грубые письма… потом перестал. Затем уже родилась Элизабет, а за ней – Роджер и Майкл, наши дорогие сыновья, и Фрэнк опять начал писать, но уже намного реже и совсем в другом тоне. И слава Богу, а то ведь я сначала даже не знала, что мне делать…

– Вы не любили его? – совсем чуть слышно выдохнул Эдвард, сжимая пальцами подлокотники кресла столь сильно, что отдаленно даже подумывал: как же до сих пор еще не раздался хруст? Костей ли его, красного ли дерева – что прочнее, надежная дорогая мебель или человек?

Миссис Дуглас, жена окружного судьи, недоуменно воззрилась на него своими прозрачными глазами, как-то даже комично правильно округлив рот:

– Что вы, мистер Дойли! Невинное детское увлечение, не более того – а уж после его первых писем и слов, что он мне наговорил в первую нашу встречу… Да и вообще – как это можно, любить пирата? Романтический ореол преступности – не просто пошлость, это, я полагаю, просто недопустимо для порядочного человека…

– Действительно, – глухо согласился Дойли, понимая, что если прямо сейчас не выйдет на свежий воздух, то начнет крушить все вокруг себя в этом чистом, просторном и благопристойном доме. Дойти до этой, последней крайности он не желал – хотя бы потому, что прелестная Элизабет и ее младшие братья не заслуживали видеть всю мерзость, на которую способен разъяренный, отчаявшийся и уставший от всего человек.

На улице было уже темно и неожиданно ясно: туман, не выпускавший из своих цепких лап Лондон всю минувшую неделю, вдруг немного расчистился, и на небе в густой синеве его поблескивали яркие искорки звезд. Были они, конечно, намного меньше, чем в южных широтах, и картина их рассредоточения сильно отличалась от той, к которой он привык – но Дойли со стесненным сердцем улыбнулся им, как старым друзьям, встреченным на чужбине. Было довольно свежо, и руки он сунул под плащом в карманы, желая немного согреться.

Пальцы – словно случайно, хотя он почти сразу понял, что это такое – наткнулись на отполированную деревянную крышку футляра. Компас, который Эрнеста отдала ему в качестве талисмана, принадлежавший когда-то ее отцу и, вероятно, бывший самой дорогой для нее вещью… Эдвард сам не понял, как вынул его и раскрыл на ладони: жестяная стрелка с наполовину слезшей синей краской уверенно сделала оборот и указала на север.

Опытный штурман способен определить курс по одним лишь звездам, не нуждаясь ни в каких приборах, мгновенно откликнулся на это в его голове внутренний голос, чем-то очень напомнивший обычный небрежно–уверенный, с капельками незаметной обычно сосредоточенности тон Эрнесты; Дойли поднял голову, снова встретившись взглядом с золотыми искорками в ночном небе.

Непонятно как, но в глаза ему сразу же метнулись три звезды, соединенные единой линией, указывавшей точно на север – был ли то меч Ориона, о котором когда-то рассказывала Морено маленькому Роджеру, или какой-то другой другой, не связанный с ним знак загадочной карты, расстилавшейся над его головой – Эдвард не знал. И тоска – самая настоящая, искренняя тоска по чему-то, утерянному безвозвратно, вдруг с такой силой сжала его сердце, что он выронил компас и упал на колени прямо в размытую дождем грязь, в безмолвной мольбе глядя на раскинувшиеся над ним небеса.

Звезды молчали. И лишь где-то вдалеке, тяжело и устало перекатывая свои воды, неслась все дальше Темза, отвечая ему негромким, издевательски равнодушным рокотом волн.

Эпилог

Над зеленой громадой Тортуги, над раскидистыми лесами, массивами скал и рядами черепичных крыш медленно поднимался золотой закат. На берегу начинался отлив – обнажая выгоревший под солнцем добела песок, отступали соленые морские воды. То был наилучший момент для отплытия, и суетившиеся в порту пираты отлично знали это; потому и спешили, втаскивая на борт последние тюки с припасами, поднять якорь и отправиться навстречу новым опасностям и ждущим своего часа торговым путям.

На одинокую девушку в мужской одежде, тихо прохаживавшуюся по окраине рынка, никто в такой сумятице не обращал внимания. И уж точно никому не было дела до того, как внимательно она изучала прилавки с товарами и время от времени записывала какие-то цифры в толстый блокнот. Лишь ее необычайно пристальный, настойчиво–сосредоточенный взгляд черных, как ночное море, глаз говорил о том, что девушка эта не столь проста; и тот из встречных, кто был чуточку сообразительнее и менее занят своими делами, спешил уступить ей дорогу – но никто не осмеливался задержать или даже просто окликнуть ее по имени. Таким образом, не произнеся ни единого слова, кроме кратких уточнений цен, девушка закончила свои записи и покинула рынок.

Конечно, ей следовало бы теперь отправиться домой: ведь именно для своего отца в это утро Эрнеста Морено отправилась изучать качество последних привезенных партий товаров и их состав – дабы узнать, какие из торговых путей этой весной уже заняты иными пиратскими командами. Капитан Антонио за минувшие девять месяцев успел еще до сезона дождей выйти в море, пригнав на остров призовой бриг и еще два собственных шлюпа, груженых добычей: былая удача и на сей раз не изменила ему. С отцом на рейды ходила и Эрнеста – не без оснований опасаясь за его здоровье и способности из–за долгого отсутствия практики.

Но то были их последние совместные предприятия: капитан Морено мог не признавать этого открыто, однако годы уже не позволяли ему долгие месяцы проводить на корабле без нормальной еды и сна, в постоянном напряжении всех сил, умственных, душевных и физических. Дочь помогала ему, как умела, улаживая многие дела вовсе без ведома отца или отчитываясь перед ним по завершении их; но сеньор Антонио, возвратившись на Тортугу в конце осени, искренне поблагодарил Эрнесту за ее помощь и пояснил, что нашел нескольких молодых капитанов, готовых с радостью ходить под его флагом за него и отдавать по пятьдесят процентов добычи – этого ему с лихвой хватало, чтобы вести безбедную жизнь, и отец просил девушку понять его желание осесть на суше.

Морено спорить с ним не стала: она и сама понимала, что это лишь вопрос времени – все сверстники капитана Антонио давно уже не выходили в море. К тому же, так было лучше для сеньоры Фрэнсис; перенесенные пытки оказались все же тяжким испытанием для ее тела и духа. Она смогла оправиться, по крайней мере, внешне, и больше никто не звал ее сумасшедшей даже за глаза – но именно присутствие мужа действовало на нее столь благотворно. Без него она становилась нервной и подозрительной, доверяя лишь дочери, хотя и ее настойчиво расспрашивала, когда вернется Антонио и не случилось ли с ним чего; при нем же вновь начинала улыбаться и рассуждать здраво, с прежней энергичностью вмешиваясь во все дела. Капитан Морено отнюдь не был слеп, а еще по–прежнему, совсем по–юношески порой любил свою обретенную после столь долгой разлуки жену; и ради нее он ступил на берег, чтобы больше никогда не покидать его.

Джон Рэдфорд и Эндрю Верный – новое имя удивительно быстро прилипло к горбатому старпому – тоже не спешили переубеждать своего общего друга: первый, давно и прочно осев на суше, теперь больше был занят восстановлением отношений с сыном и внуком, второй же попросту переселился в дом Морено, в кратчайшие сроки став почти членом семьи. Вполне закономерно сдружился он и с боцманом Макферсоном, повышенным теперь также до старпома; не раз и не два Морено вытаскивала этих двоих из различных трактиров на Тортуге, прерывая очередной их общий рассказ на потеху окружающим. Словом, жизнь шла, как обычно, своим ходом – за исключением того, что сама Эрнеста больше не выходила в море.

Она сама не поняла, в какой момент возненавидела всем сердцем эту огромную бездну соленой забортной воды, прежде казавшуюся ей ближе и роднее суши. Морено по–прежнему помнила все свои штурманские навыки, по–прежнему горячо любила свою семью, друзей и команду – быть может, даже сильнее, чем раньше – но воспоминания о море столь прочно переплелись в ее памяти с образом Эдварда, что теперь даже сам запах смолы, соли, пеньки и железа становился причиной тягостных мыслей – выматывающих и, что было намного хуже, бесполезных. Морено гнала их прочь, как умела; все реже выходила на берег, вместо того отправляясь в город, или просто бродила часами по Тортуге, если не было иных дел – молча наблюдая за чужой жизнью, но ни во что не вмешиваясь.

Многие удивлялись или даже откровенно осуждали ее за это бездействие, не понимая, почему превосходный штурман без дела прохлаждается на берегу – а ведь Эрнесту звали, не раз и не два звали самые разные капитаны, причем на выгоднейших условиях; Морено усмехалась невесело, предлагала множество кандидатур взамен своей и даже бесплатно помогала особо настойчивым начертить фарватер, но согласием не ответила никому.

Родители, слава Богу, понимали все: дома девушку никто не изматывал непрестанными упреками в том, что она губит свой талант и напрасно тратит лучшие годы. И еще одному человеку Эрнеста была искренне благодарна – Джеку Рэдфорду, своему бывшему капитану, безо всяких уговоров отпустившему ее и до сих пор лишь изредка, под давлением пылкого Генри, порывавшемуся уговорить ее снова выйти в море.

Вот и вчерашний вечер тоже не обошелся без этого. Джек явился в дом ее отца, объяснив, что намерен отправиться в путь на рассвете, и потратил несколько неприятнейших часов, пытаясь переубедить девушку. Именно тут Эрнеста искренне благодарна была матери: та, заметив, что разговор неприятен дочери, улучила момент и увела гостя в столовую – угощать своим знаменитым изюмным кексом, который Джек обожал с детства. Что именно она сказала ему при этом, девушка не знала; но за ужином Рэдфорд больше не заговаривал об отплытии.

Теперь же Морено, покончив с делами, отправилась на свое любимое в последние месяцы место – к заброшенному старому форту; взобравшись на наблюдательную площадку, можно было увидеть внизу весь обитаемый берег Тортуги, как на ладони. Конечно, невозможно было не разглядеть при этом также море, широкой полосой раскинувшееся до самого горизонта – но так оно было хотя бы немного дальше обычного, и Эрнесте хватало и этого.

Прохладные с ночи камни, уложенные в зубчатый парапет, кое–где поросшие мхом, манили присесть на них. Здесь Морено проводила целые часы, чертя самые сложные из когда-либо создававшихся ею маршрутов – просто для того, чтобы чем-нибудь занять мысли и не потерять сноровки. Она и теперь взяла с собой карандаш и блокнот, готовясь продолжать работу; но именно сегодня дело не спорилось у нее: кое-как закончив, с двумя помарками, первый чертеж, Эрнеста отбросила его в сторону и прислонилась спиной к ближайшему зубцу, устало прикрыв глаза.

Чужие шаги, мягкие и осторожные, заставили ее вздрогнуть:

– Можно составить вам компанию, мэм?

– Ты, Генри? – удивленно подняла брови девушка, сдвигаясь вправо и позволяя ему сесть рядом. – Разве вы не должны отходить сейчас от берега?

– Джек приказал ждать его: у него какие-то дела в порту. Прибыл какой-то важный гость – говорят, посланник нового губернатора Ямайки…

– С чего это нами вдруг заинтересовались? – мгновенно насторожилась Морено, но сразу ж махнула рукой: – Впрочем, неважно. Какая разница, верно?

– Джек сказал, этот человек привез каперские грамоты для пиратов, – осторожно возразил Генри, со всей внимательностью наблюдая за ней. Эрнеста пренебрежительно пожала плечами:

– Каперские грамоты подписывает сам король, к тому же, они все именные. Как думаешь, сколько их может быть – двадцать, тридцать? Но я буду рада, если Джек раздобудет их тебе и себе: иногда этот клочок бумаги с печатью спасает жизнь вернее самого надежного клинка.

– А вы, мэм?

– Что тебе до меня, Генри? Устала я от моря, – с удивительной легкостью выговорила она эти страшные для нее прежде слова. – Не хочу больше расставаться с семьей.

– Раньше вашей семьей была команда… – чуть слышно вздохнул Фокс и сразу же умолк, заметив ее потемневший взгляд. – Извините, я не это хотел сказать.

– Знаю я, что ты хотел сказать, – махнула рукой девушка. – Не извиняйся. Я на твоем месте тоже подумала бы что-то похожее…

– Мэм, – глядя на нее чуть ли не с мольбой, Генри придвинулся ближе и осторожно тронул ее за плечо. – Мэм, вы уверены, что не хотите поехать с нами? Это… Это из–за того, что мистер Дойли?..

– Нет, – резко дернувшись в сторону от его прикосновения, перебила Морено. Остановилась, обхватив себя руками за плечи, опомнившись, наклонилась и подняла упавший с колен блокнот, прибавив тише: – Нет, Генри, нет. Все он правильно сделал тогда, и я привыкну, ты не думай – я привыкну… – повторяла она все более безнадежно и глухо, впившись в пустоту перед собой тяжелым, полным неимоверной, прямо–таки нечеловеческой усталости взглядом. Фокс какое-то время молча наблюдал за ней, потом наклонился, помогая девушке встать, и крепко–крепко, неловко обнял, видимо, испугавшись за нее – Морено чувствовала, как дрожали его руки при этом, и рассеянно думала о том, насколько же ей самой уже безразлична собственная судьба.

– Эрнеста! – громкий, взволнованный голос Джека раздался еще с лестницы, ведущей на площадку, настолько неожиданно, что оба они невольно вздрогнули, отпрянув друг от друга. Увидев Генри, Рэдфорд мимолетно смягчился, улыбнувшись одними уголками губ, и сразу же шагнул вперед, хватая девушку за запястье крепкой и словно слегка подрагивавшей от волнения рукой: – Эрнеста, идем скорее со мной!

– Что такое? – не слишком сопротивляясь, все же удивленно воззрилась на него Морено. – Твой посланник губернатора не прибыл?

– Посланник губернатора прибыл, и это… это… Идем же, идем скорее! Вот, держи, – небрежно протянул он Генри сверток с какими-то бумагами – сквозь ткань проблеснул золоченый обрез каперской грамоты, но стопка казалась столь пухлой, словно в ней одной их было не менее четырех десятков. Окончательно перестав что-либо понимать, Эрнеста нахмурилась:

– Это же…

– Взял помилования на тех, чьи настоящие имена и фамилии точно знаю. Остальным сейчас будем выписывать. Генри, живо гони на наши суда, зови всех! Пусть приходят в форт немедленно, – распоряжался на ходу Рэдфорд, увлекая за собой девушку. – Идем же!

В крепости действительно было уже немало народу: простые матросы толпились прямо во внутреннем дворе перед дверью в приемную – похоже, голова очереди начиналась именно там, а уже хвост ее уходил куда-то за ворота. Отовсюду доносилась откровенная ругань напополам с угрозами, но до драк не доходило: по всей видимости, буянам все же слишком важно было получить то, что скрывалось за заветной дверью. Джек, не обращая внимания ни на чьи тычки и возмущенные окрики, провел Эрнесту мимо них всех – прямо в приемную.

Там тоже творилось нечто странное: в дальнем углу стоял стол, сидевший за которым клерк выписывал какие-то бумаги, отдавая их подходившим по очереди пиратам после короткого выяснения их имен и фамилий. В противоположной стороне происходило нечто аналогичное – но очередь туда была куда короче, и Морено, знавшая всех людей, стоявших в ней, могла бы сказать, что это были одни пиратские капитаны. По золоченому обрезу на выдаваемых им бумагах она сразу узнала каперские грамоты – но никогда прежде не видела их в таком количестве одновременно, да еще и выписывавшимися столь легко и, по–видимому, бесплатно.

А еще чуть дальше капитаны, уже получившие собственные разрешения на пиратскую деятельность, обступили какого-то человека в мундире, что-то вдохновенно объяснявшего в ответ на их вопросы. Джек повел ее прямиком к ним – и среди множества знакомых лиц, расступившихся вокруг, Эрнеста неожиданно увидела его.

Эдвард изменился, хотя постороннему человеку разница показалась бы несущественной: стал чуть шире и крепче в плечах – форма сидела на нем, как влитая – а на висках появились первые, ранние паутинки седины; но сильнее всего Морено поразили его глаза. Сгустившиеся тяжелой, серо–сизой синевой, они смотрели внимательно и жестко, как у человека, познавшего цену всему в подлунном мире – и самым возвышенным чувствам и низменнейшей подлости. Увидев Эрнесту, он резко оборвал свою речь и осторожно, медленно, будто страшась увидеть перед собой мираж вместо живого человека, подошел ближе к ней; Морено шагнула ему навстречу прежде, чем успела хоть что-то подумать.

Посреди моря людей, чьи судьбы прямо в эту минуту переписывались заново небрежной рукой клерка, стояли они лицом к лицу – и не понимали, о чем говорить. Было тихо: быть может, буяны, лезшие без очереди в страхе, что им недостанет помилования, немного успокоились, увидев, что их опасения беспочвенны, а быть может, попросту не до них было двум людям, до сих пор не верившим, что все происходящее реально. Эдвард протянул руку – ставшую жестче и светлее без южного загара, с чуть заметно подрагивавшими пальцами – и осторожно дотронулся до одной из мелких кос, запутавшихся в кудрях девушки.

– Я вернулся, Эрнеста, – сказал он глухо – просто для того, чтобы не молчать вовсе, потому что никакого иного смысла в этой фразе не было. Морено медленно прикоснулась к его пальцам, накрыв их своими:

– Как теперь к тебе обращаться? Командор Дойли? Адмирал Дойли?

– Нет, – чуть заметная усмешка тронула его каменные черты. – Нет, всего–навсего полковник Дойли. Меня восстановили в звании и повысили на одну ступень.

– Не слишком большая награда для того, кто принес весть о гибели изменника и его эскадры, – подняла брови Морено. – Почему так?

Эдвард опустил голову, переводя дыхание – однако когда девушка смогла вновь разглядеть его лицо, на нем играла самая настоящая, искренняя, прежняя улыбка:

– Я уже ответил на этот вопрос: потому что я вернулся. Сюда. Навсегда, Эрнеста.

– На… Навсегда? – чуть слышно повторила Морено с искренним недоумением, дотрагиваясь до шитья на вороте его мундира; движения ее казались замедленными, как во сне: – Но разве ты не хотел… не мечтал вернуться в Лондон? Это же был твой шанс построить такую карьеру, которая и не снилась обыкновенному офицеру из колонии…

– Я вернулся в Лондон, – уверенно перебил ее Эдвард. – И именно там я понял, что мое место здесь.

– Здесь? – переспросила Эрнеста таким голосом, словно готова была заплакать и рассмеяться одновременно. Черные глаза ее заблестели лихорадочно и яростно: – А ты понимаешь, что, возможно, станешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь?

– Не стану, – коротко отрезал Дойли. Вгляделся в ее окаменевшее лицо и уточнил: – Не стану, если ты будешь со мной.

– Какого… какого ты сейчас… – пробормотала Эрнеста, отводя взгляд: в глазах ее все–таки задрожали первые, жгучие и невыносимые слезы, которые она никак не могла сморгнуть. Голова кружилась, и она не сразу заметила, что намертво вцепилась в руку Дойли, чтобы не упасть. – Я же отпустила… отпустила ту девчонку, ты… почему ты не узнал…

– Ты о мисс Фостер? Я узнал, что они приехали, когда уезжал из Лондона, – голос Эдварда остался совершенно равнодушным, когда он заговорил о некогда любимой девушке. – Не могу сказать, что это известие как-то заставило меня желать встречи с ней. Я думал о другом в тот момент… На Ямайку назначен новый губернатор, он сейчас направляется в Порт–Ройял – а я приехал сюда, как его представитель.

– То есть все эти помилования и каперские грамоты…

– Выдаются от его имени, да, – невозмутимо кивнул Эдвард. – Так не делалось раньше, знаю, но я убедил одного… очень влиятельного человека, что пираты могут быть очень и очень полезными союзниками короны. Так что нам согласились пойти навстречу: я уполномочен выдать соответствующие документы всем, кто будет готов принести присягу.

– Почему?.. – наконец выдохнула она именно то, что хотела спросить с самого начала – и все еще не понимая, как бы звучал полностью ее вопрос: «Почему ты выбрал меня, а не ее?» – «Почему отказался от всего, о чем мечтал?» – «Почему решил, что я все еще жду тебя?» – «Почему предпочел пиратов высшему свету Лондона?»

Но Эдвард, похоже, действительно знал ее лучше ее самой – и ответил разом на все, так просто и честно, как никогда не говорил раньше:

– Потому что ты была права. К черту Старый Свет – пусть он и дальше погрязает в своих дрязгах за каждый клочок земли, который ему даже не принадлежит! Пусть дальше пожирает сам себя и дробится все больше и больше; а мы, мы вместе, здесь построим тот самый Новый Свет, где каждый получит именно то, чего будет достоин. Должно быть, – он усмехнулся, легко и светло, уголками глаз, – должно быть, моя судьба оказалась действительно связана с пиратами, раз мой долг – защищать их перед английским законом до последнего. Пока смогу. Пока дышу. Потому что я теперь тоже один из них, Эрнеста, – Дойли осторожно отстегнул от пояса и поднял на цепочке тот самый, подаренный ею когда-то компас, вкладывая его в ладонь девушки. – Я тоже пират и не собираюсь этого стыдиться. К чему это, если единственная, кого я люблю – тоже одна из них?

Морено слушала его, с трудом разбирая слова – происходящее все еще казалось ей каким-то волшебным сном. Но при вид знакомого компаса штурманская привычка взяла свое: она осторожно приняла футляр, раскрыла его, желая убедиться, что с прибором все в порядке – и вздрогнула, едва не выронив, одновременно с последними словами Эдварда.

Поверх жестяной стрелки компаса, невинно и даже как-то незаметно приютившись, лежало золотое кольцо. Гладкое, простое и скромное, безо всяких украшений и узоров – Эрнеста никогда не носила похожих украшений, потому что подобное в пиратской добыче не водилось, а она принципиально не покупала себе какие-то побрякушки сама – и именно такое, какое должен был выбрать Эдвард Дойли для женщины, которую хотел бы назвать своей женой.

– Это… Это то, что я думаю? – не очень доверяя собственным глазам и пальцам, державшим кольцо, осторожно спросила она. Золотой легкий ободок лег в ладонь, как влитой.

Эдвард не встал на колени, как полагалось – не от неуважения к ней, как она поняла с внезапно проснувшимся отстраненным весельем, а просто оттого, что ему самому было очень страшно в эту секунду. Вместо этого он осторожно, неуверенно взял ее ладонь в свои и принял кольцо, держа так, словно готовился уже надеть, но все еще страшился вдруг выронить его и этим испортить все:

– Я хочу построить это Новый Свет вместе с тобой, Эрнеста Морено. Клянусь, что буду тебе самым верным и заботливым мужем, если ты… – Запнувшись, он умолк и спросил чуть тише: – Ты станешь моей женой?

Девушка молчала, глядя ему прямо в лицо своими черными глазами: Эдвард так и не привык к этому выражению в глубине ее зрачков. В подобные моменты ему хотелось выхватить саблю и рубить, рубить, крушить все вокруг себя – лишь бы только она никогда больше не смотрела с такой болью и такой надеждой на этот мир. И на него, конечно же, на него, недостойного, неспособного подарить ей все возможное счастье, всю радость в жизни – только собственное сердце, которое и так уже давно, очень давно, быть может, от самого начала времен принадлежало ей одной…

– Соглашайся! – вдруг крикнул кто-то из толпы, и Эрнеста, вздрогнув, огляделась по сторонам: все пираты вокруг, на минуту забыв о вожделенных документах, кто с одобрительной усмешкой, а кто – с пониманием в глазах – все они смотрели в эту минуту на них двоих. Затем она медленно, лукаво опустила свои длинные темные ресницы, пряча взгляд, и подняла его уже на одного своего возлюбленного.

– Да, Эдвард, – чуть слышно ответила она, прижимаясь щекой к его плечу – как ни странно, эполеты нисколько не мешали ей в этом – и скорее почувствовала кожей, чем увидела своими глазами, как Дойли бережно надел кольцо на ее безымянный палец.

Они не поцеловались сразу же после этого: вокруг было слишком много людей, и Морено с затаенной, озорной и почти детской веселостью, еще не до конца угасшей в ней, поняла вдруг, что это мешает не ей одной.

– Пойдем отсюда? – сжимая ее крепкую и сильную, но все равно крохотную в сравнении с его собственной ладонь, спросил Эдвард – и прямо так, все еще не отпуская, сначала просто повел за собой через всю толпу оборачивавшихся с нескрываемым удивлением пиратов, а затем все больше ускоряя шаг – словно боясь, что им двоим не хватит времени друг для друга. Уже в дверях Морено обогнала его и, не отнимая руки, с усмешкой накрыла горячей второй ладонью его локоть.

Во двор они выбежали вместе, то и дело сталкиваясь плечами и смеясь с нескрываемым торжеством – над всем этим безбожно равнодушным миром, над остолбеневшими окружающими и над собственной глупостью, помешавшей им поступить намного раньше – и огромное, бескрайнее море людей мгновенно сомкнулось вокруг них тесным кольцом, скрыв от чужих глаз.

А море – другое, настоящее, великое и могучее, безмятежно перекатывавшее свои воды к самому горизонту, ответило лишь тихим веселящимся рокотом, изогнув гребни своих волн в виде тысяч усмешек. Море знало все тайны людей: трусливых и смелых, жестоких и милосердных, подлых и справедливых, отчаявшихся и исполненных надежды – всех, кто когда-либо пересекал его под флагом цвета свободы и крови: флагом, который от начала времен поднимали храбрые люди, которые назывались пиратами.

Примечания

1

«Отче наш» – название молитвы (лат.)

2

Обыденное название солдат английского флота, полученное ими из-за цвета мундира.

3

Обыденное название английского военного судна.

4

Специальные тяжеловооруженные испанские галеоны, предназначенные для уничтожения пиратских судов в открытом море вблизи крупных торговых путей.

5

Название английского нетитулованного мелкопоместного дворянства.

6

Принайтовать – прикрепить к палубе, положив найтов – тонкий трос для обвязки (морск.).

7

– Скажите, наш капитан знает, что он плывет с нами?

8

Будьте осторожны, здесь не только вы и я знаем этот язык … Конечно, я сообщила Джеку об этом.

9

Марунирование – способ казни, распространенный у пиратов: высадка провинившегося на необитаемый остров с минимальным запасом еды, питья и оружия.

10

Болевой шок (лат.)

11

Безнадежно (лат.)

12

Букв., «лучше приобрести друга, чем деньги на фондовой бирже», французская пословица.

13

Совершенно верно (фр.).

14

– Прощайте, мой друг! (фр.)

15

«Смерть преступнику!» (фр.)

16

– Молчите! (фр.)

17

Пушка, предназначенная для стрельбы ядрами диаметром в семь дюймов.

18

Старинный струнный инструмент, сочетающий свойства фрикционного (смычкового) и клавишного, древнейший западноевропейский родственник колёсной лиры.

19

– Что это значит? Как вы с ним связаны? (исп.)

20

– С удовольствием объясню вам, сеньорита. Дело в том, что… (исп.)

21

– Говорите по–английски, пожалуйста, они вас не понимают! (исп.)

22

– Сеньорита все делает правильно, я на ее месте поступил бы так же… (исп.)

23

– Это не так, сеньорита (исп.).

24

– Что это значит? (исп.)

25

– Ваши родители живы. Приходите на мой корабль, если хотите узнать, где они (исп.).

26

– Стоять на месте! (исп.)

27

«Вот он!..» (исп.)

28

– Можешь идти (исп.).

Content

Екатерина Франк
Под флагом цвета крови и свободы

Пролог

Глава I. Вынужденное спасение

Глава II. Остров смерти

Глава III. Заманчивое предложение

Глава

Глава V. О преимуществах свободы

Глава VI. Против ветра

Глава VII. Неожиданные поступки

Глава VIII. Отчаянные усилия

Глава IX. Гнев

Глава X. Бой не по правилам

Глава XI. Выбрать сторону

Глава XIV. Нежеланные воспоминания

Глава XV. Пиратские законы

Глава XVI. Радость

Глава XVII. Непростая молодость

Глава XVIII. Двойное неповиновение

Глава XIX. Без памяти и имени

Глава XX. Давние знакомства

Глава XXI. Еще один Рэдфорд

Глава XXII. В поисках ответов

Глава XXIII. Сменить курс

Глава XXIV. К истокам

Глава XXV. Ультиматум

Глава XXVI. Отчаяние побежденных

Глава XXVII. Еще живы

Глава XXVIII. Истина во лжи

Глава XXIX. Переговоры

Глава XXX. На острие клинка

Глава XXXI. Нечего терять

Глава XXXIII. Ничто не забыто

Эпилог

Примечания