Люси Пьерра-Пажо

Тайны Лариспема

Том 1

Голос крови

Глава 1

Мародерки

Буржуи, дворяне, аристократы, богачи – как их ни назови, но все эти люди должны уяснить, что больше не смогут жить как паразиты. Псу не нужны блохи, это блохам нужен пес. А псу нужна стая. И мы всей стаей ставим условие: общее равенство и братство. А тех, кто откажется принять новый порядок, – в ссылку.

Гюстав Фиори, 1872

1899 год, город-государство Лариспем

Два женских силуэта скользили по затененной стороне улицы. Передвигались вдоль стен, сворачивали в неприметные закоулки. Если встречали зажженные фонари, то бежали, стремясь поскорей миновать освещенную часть тротуара. Аэростаты Стражи величаво плыли над городом: их прожекторы освещали стены домов, и самое главное было – увернуться от этих лучей. В соседнем переулке висели огромные портреты управительницы Лариспема и ее первого советника. Казалось, они провожали мародерок строгим взглядом.

– Пришли! – прошептала одна. На вид ей было лет пятнадцать. Девушка была крепкой, темнокожей, вся в черном. И не разглядеть в темноте – только жемчужинки в косах поблескивали, оказавшись в свете лучей. Мародерка указала на ржавые ворота, запертые на цепь. Густой плющ обвил дверные петли и кованые изгибы решетки.

– Наконец-то! – задыхаясь, проговорила ее спутница. Одета она была точно так же, разве что отличалась большей упитанностью. – Как ты собираешься войти? – спросила она, стараясь успокоить дыхание.

– Перелезем через ворота.

– Нет! Только не я!

Но первая мародерка, легко подтянувшись, уже ловко перемахнула через решетку. Пара секунд, и она почти бесшумно приземлилась с обратной стороны.

– Либертэ![1] Давай сюда!

Девушка измерила стену взглядом. Упав, можно и шею сломать, но отступать было поздно.

Она набралась смелости, попыталась сделать то же, что ее спутница. Главное – не смотреть вниз! После нескольких тяжких минут девушке всё же удалось перелезть через решетку. Она неловко спрыгнула на давно не стриженную траву. Вокруг как будто стоял лес, а на самом деле – сильно запущенный сад. Сухие листья густым ковром устилали землю, нельзя было разглядеть ни одной дорожки. Живые изгороди, за которыми годы никто не приглядывал, превратились в непроходимые заросли. Посреди поляны красовалась женская статуя с отрубленной головой. Она протягивала руки к незваным гостям.

– Ну и местечко! – пробормотала та, что звалась Либертэ. – Здесь, говорят, живут привидения.

Девушка указала на заброшенный особняк посреди сада. Он стоял совсем близко от них.

– Тем лучше! – прошептала другая. – Может, в эту развалюху никто пока не наведался и мы чем-нибудь да поживимся.

Мародерки быстро пересекли открытое пространство и оказались у дверей. Только бы местные стражники не поставили здесь механического часового! Девицы столкнулись с такой машиной совсем недавно. Автомат горел огнями, издавал страшные звуки, лишь стоило рядом оказаться кому-нибудь постороннему. Чудом удалось убежать.

– Как думаешь, Кармина[2], кто жил здесь? – спросила Либертэ, прислоняясь к стене, покрытой темным густым плющом.

– Да плевать! Либ, к чему все эти вопросы? Хозяева давно умерли, им дела нет, что кто-то решил здесь порыскать. Худшее, что может случиться, – встретим Кровавого брата. Они любят выбираться ночью, словно нетопыри. Но тебе не о чем беспокоиться! Я всех врагов возьму на себя.

Чтобы подчеркнуть серьезность намерений, Кармина подтянула пояс, на котором висели три ножа – большой, средний, маленький. Все были убраны в кожаные футляры. Либертэ тяжело вздохнула. Хоть и не в первый раз она шла на дело с Карминой, не могла избавиться от мысли, что добром всё это не кончится.

Дверь особняка была выбита и валялась рядом. Ее резная деревянная поверхность была сплошь покрыта каракулями – скорее всего, мальчишки. Шляются здесь в поисках острых ощущений. А может, и нищие, которые хотели найти ночлег. Сквозь немыслимую мазню проступал красный трехглавый бык – официальная печать правительства Лариспема, предупреждение ворам и Кровавым братьям. Сообщницы перешагнули через груду мусора, проникли в дом. Кармина вытащила из сумки люксоматон и вставила в него ключ. Маленький аппарат затрещал, источая мягкий золотой свет.

Дом был полностью разграблен во время Второй революции[3]. От былого великолепия осталось немного. Мебель давно раздали, драгоценности отправили в переплавку – чеканить новую монету. Большинство картин были уничтожены, а те, что сохранились, можно было видеть в Музее монархии. Его построили специально, чтобы граждане Лариспема не забывали, каким жестоким и несправедливым был Старый порядок[4]. Казалось, от роскошного особняка остались одни стены, а их уже тридцать лет разъедала плесень. Но для тех, кто умел искать, здесь было чем поживиться.

– Твой ход, Либертэ! С чего хочешь начать? Гостиная или спальня?

При свете люксоматона лицо Кармины казалось выплавленным из вулканического стекла. Либертэ внимательно осмотрелась. В старых особняках вроде этого часто можно обнаружить тайник или секретную комнату. Аристократы времен Второй революции немало таких понаделали, надеясь уберечь от экспроприации свое добро. Некоторые запирались в своих секретных убежищах – и оставались там навсегда. Как-то в одной из таких тайных комнат Кармина и Либертэ обнаружили скелет, одетый в уютный домашний халат. Вероятно, хозяин дома предпочел умереть среди сокровищ, лишь бы революционерам ничего не досталось. Либертэ тогда в ужасе выбежала из дома. А Кармина своего не упустила – сняла со скелета пару золотых колец и только потом вышла.

Либертэ поежилась и еще раз внимательно оглядела дом.

– Начнем с гостиной.

Мародерки отворили рассохшуюся деревянную дверь и вошли внутрь. Посреди зала сквозь треснувший паркет пророс ясень. Тени от ветвей причудливо сплелись на потолке. Гостиная была пуста, сквозь выбитые окна дул ветер. От прежней обстановки остался лишь большой мраморный камин, он казался невредимым. Либертэ провела рукой по каменной поверхности. На ней красовались три луны – герб хозяев особняка.

Когда-то в этом зале проходили роскошные балы: молодые люди из высшего общества, барышни в кружевных платьях и господа в черных фраках танцевали под звуки скрипок. Либертэ показалось, что она видит разгоряченные лица и блестящие, полные восторга глаза. Что с ними стало? Их убила разъяренная толпа? Их кровь пролилась на роскошный паркет, испачкала белый мрамор? Либертэ думала о таком всякий раз, стоило очутиться в очередном разоренном особняке.

Кармина наклонилась, чтобы Либертэ могла взобраться ей на плечи и осмотреть дымоход.

– Не мешало бы тебе есть поменьше… – простонала она, согнувшись под внушительным весом подруги.

Либертэ молча прикрыла глаза и стала тщательно ощупывать внутренность дымохода. У нее был талант находить скрытые механизмы, пружины, при нажатии на которые можно было обнаружить тайник.

– Нет. Здесь ничего, – наконец объявила она.

– Тогда идем на второй этаж. Нечего время терять!

Внезапно прямо над их головами что-то заскрипело. Девушки вздрогнули. Кармина схватилась за нож. Либертэ побледнела.

– Нет, не пойдем. Бежим отсюда!

Кармина взяла Либертэ за подбородок и посмотрела ей в глаза.

– Нет, пойдем. Мне нужны деньги и, чтобы добыть их, нужна ты. Будем дальше искать. Я уверена, в этой развалюхе кое-что найдется. Ты со мной или нет?

Либертэ сглотнула слюну. Не давая времени на раздумья, Кармина потащила ее в прихожую. Там в темноте поблескивала великолепная мраморная лестница. Кармина подняла люксоматон чуть выше и пошла на второй этаж. Либертэ ничего не оставалось, как следовать за ней.

Первая комната была полностью опустошена. Стены покрывал густой слой грязи, в них зияли дыры. В следующей спальне еще оставалась кровать, а на ней покоился сломанный балдахин. Либертэ тщательно ощупывала стены и гипсовую лепнину, но ничего не могла найти. Кармина заглянула под кровать и обнаружила только пыль, которая сразу же осела на ее волосах. Третья комната когда-то служила библиотекой: ровные ряды полок высились до потолка. Должно быть, коллекция книг здесь была внушительная, но сейчас валялись лишь несколько позабытых томов, изглоданных крысами.

Здесь могла быть и тайная комната. Либертэ почувствовала возбуждение, хрустнула суставами пальцев и подкрутила колесико люксоматона – чтобы светил ярче.

– Ну, за работу! – сказала она.

И тут створки книжного шкафа раскрылись. В проеме стоял высокий мужчина, закутанный в плащ. Его лицо скрывал капюшон. Либертэ вскрикнула и попятилась. Незнакомец не двигался. Казалось, он совсем не ожидал кого-то здесь встретить.

– Стой на месте! – крикнула Кармина.

Она уже вынула из футляров два ножа, чуть согнула колени и была готова атаковать.

– Позвольте пройти, – сказал мужчина.

Голос был очень любезным, но в нем слышалась и угроза.

– Ты из благородных, что ли? – с усмешкой спросила Кармина, не обращая внимания на Либертэ, которая вполголоса умоляла ее уйти. – Не мог найти убежище и сдохнуть там по-тихому? Тебя забыли предупредить, что уже тридцать лет, как мы турнули всех богатеев вроде тебя?

– Всё это мне хорошо известно, – невозмутимо ответил мужчина. – А еще я знаю, что вы посмели опорочить имя этого славного города. Лариспем! Только мясники могли придумать такое нелепое название!

– Ты что-то имеешь против мясников?

Не дожидаясь ответа, Кармина метнула в незнакомца первый нож. Это был отличный бросок, он стоил сотен часов тренировок. Нож прошел сквозь капюшон и прибил его к стене. Сообщницы увидели лицо незнакомца – он был молод, светловолос, бородат, с тонкими чертами лица. Под правым глазом виднелась родинка, похожая на слезу, – она придавала лицу еще больше изысканности.

Мужчина поморщился, расстегивая плащ, и нечаянно выронил из рук пыльную книгу. Наклонился, чтобы поднять ее, но Кармина оказалась быстрее – пнула книгу, отбросила в дальний угол. В то же мгновение она метнула в незнакомца второй нож. Тот ухватился за бок, застонав от боли. Туше!

Мужчина споткнулся и задел ногой темный предмет в углу. Это был старый патрульный автомат, успевший за тридцать лет проржаветь. Однако удар его пробудил: автомат загудел, начал вращаться, вначале с трудом, затем всё быстрее. Из медных рупоров раздался пронзительный звук. Либертэ зажала уши, с улицы послышался лай бродячих собак. Закрывая рану рукой, светловолосый повернулся к окну, затем посмотрел на книгу, что лежала в пыли. Нет, до нее не добраться.

Мужчина что-то достал. В свете люксоматона Либертэ успела увидеть, как в руках у него появились два стеклянных шарика. Кармина приготовилась защищаться, но светловолосый просто бросил шарики себе под ноги. Они звонко ударились об пол и разбились.

И в ту же секунду комната наполнилась густым белым дымом, стремительно окутавшим всё вокруг, а в воздухе запахло железом. Автомат продолжал издавать невыносимые звуки. Либертэ старалась задержать дыхание, но было поздно: в легкие уже проник белый дым. Она ощутила вкус железа во рту. Кармина прижала к лицу платок, стараясь понять, откуда ждать следующего удара. В тумане золотой точкой светился люксоматон.

Светловолосый исчез; Кармина бросилась к окну, стала жадно вдыхать свежий воздух. Вскоре сквозняк разогнал весь туман. Либертэ дрожала как осиновый лист. Кармина помогла ей встать.

– Уходим! – закричала она, стараясь перебить звук сирен. – Через пару минут здесь будут дружинники!

Либертэ глубоко вдохнула, выдохнула. Она боялась почувствовать боль в легких, но всё, похоже, обошлось. Она дышала как обычно. Что бы ни было в этих стеклянных шариках, похоже, оно оказалось неядовитым.

Кармина бросилась к нише, открывшейся за книжным шкафом. Нечего и думать, чтобы уйти без добычи! Она схватила наудачу несколько предметов – золотой крест, парочку драгоценностей из шкатулки – и запихнула всё это в сумочку. Рядом с затихающим автоматом что-то блестело – золотистый переплет книги, оброненной незнакомцем. Руки Кармины занимала добыча, она просто кивнула в сторону книги и крикнула:

– Бери скорей! Проваливаем!

Либертэ с трудом поднялась. Мысли путались, казалось, она только что очнулась от сна, но никак не могла вспомнить его содержание. Здесь был светловолосый мужчина… он что, плакал? Да, похоже на то. И где же он теперь? Либертэ взяла книгу. Кармина потянула ее за собой вниз по лестнице. Девушки стремительно пересекли сад. В окнах соседних домов зажигался свет.

Когда дружинники наконец продрались сквозь заросли, то нашли только брошенный кем-то люксоматон с разболтанной пружиной и черный плащ, прибитый к стене острым ножом.

Глава 2

Кровь помнит всё

Тот, которому есть что скрывать, отвергает идеалы равенства и братства. Действуя втайне, он ставит себя выше сограждан. Такого человека мы вправе подозревать. Такого человека мы признаём виновным.

Из речи Жака Вилена, 1874

Либертэ перепродавала краденое. Вообще-то она обслуживала рекламные автоматы, и это предполагало ежедневные разъезды. На бульварах часто случались пробки; некоторые улицы, поврежденные во время Второй революции, были в плачевном состоянии. На покореженной мостовой паромобили повреждали колеса, а лошади – подковы.

Потому никто не удивлялся, что Либертэ заканчивала дела на час позже. Этого часа как раз хватало, чтобы заехать на улицу Дюларбен и найти нужный дом, оклеенный плакатами с рекламой микстуры. По шаткой лестнице Либертэ поднималась на четвертый этаж, стучала в дверь. Открывала грузная хмурая женщина, за юбки которой цеплялось трое или четверо малышей. Вместо приветствия она неизменно ворчала в щель:

– Вам кого?

Ответ Либертэ тоже был неизменным:

– Мне заказали шестеренки для сломанного карманного театра.

Не меняя выражения, женщина открывала дверь шире, чтобы Либертэ могла протиснуться. Квартирка всегда была наполнена паром: на чугунной плитке кипел огромный котел. В темной комнате в глубине жилища сидел тот, кто нужен был Либертэ. Лицо его было мрачным, как тень. Либертэ знала только его имя – Паолино – и, честно говоря, не стремилась узнать больше.

Во-первых, торговля, которой она занималась, была незаконной. Во-вторых, человек этот совсем ей не нравился. Всякий раз, когда Либертэ появлялась в квартире, Паолино рассматривал в лупу какие-то предметы или что-то писал в своих бухгалтерских книгах. В тот день он разглядывал вазу из белого фарфора. На перекупщике был монокль с увеличительным стеклом, и казалось, что правый глаз его вдвое больше левого. Весьма неприятное зрелище!

– А вот и моя любимая воровка! – воскликнул Паолино.

Он оторвался от вазы и указал Либертэ на стул. Перекупщик был так же толст, как и его супруга. Глаза у него были хищные, косматые седые волосы сливались с густой бородой. Из этих белых джунглей торчал крючковатый нос. Больше всего Паолино походил на орла, который разучился летать и растолстел.

– Всё мародерствуем? И как идут дела? Особняки Лариспема еще делятся с вами сокровищами?

Либертэ пожала плечами. Ее собеседник всегда говорил с презрением. Не было сомнений: он терпеть ее не мог. Паолино показал вазу, которую всё еще держал в руках.

– Взгляни-ка. Ее мне принесла одна маленькая крыса, похожая на тебя. Такое держать дома нельзя.

Либертэ внимательно осмотрела вазу. Обычная фарфоровая штука, каких много. Разве что бороздки поперек корпуса были разной длины.

– Почему же нельзя? Обычная ваза.

Паолино ухмыльнулся.

– Ты просто невнимательно смотришь! Вы, молодые, все одинаковые. Приглядись-ка, малышка. Научишься кое-чему!

Паолино завел люксоматон на два оборота, придвинул его к вазе – и на письменный стол упала тень. Либертэ даже икнула от удивления. На столе – как в театре теней – появилась картинка, хорошо знакомая всем в Лариспеме: профиль свергнутого короля Наполеона III[5]. Так вот что изображали причудливые бороздки! Паолино хмыкнул, довольный произведенным эффектом. Он отложил люксоматон – ваза вновь стала обыкновенной.

– А теперь покажи товар!

Либертэ с трудом заставила себя отвести взгляд от вазы и достала добытое во время последней вылазки. Тяжелая серебряная статуэтка, изображавшая двух всадниц, отрез шелковой ткани с вышитыми золотыми пчелами, колье и золотой крест, украденные в доме с тремя лунами. Паолино покачал головой.

– Недурно. Весьма недурно.

Он взял статуэтку, поставил ее на ладонь – так осторожно, словно всадницы были из хрусталя. Осматривая крест, Паолино на мгновение замер. Через лупу он разглядел три луны, выгравированные на обратной стороне.

– А где, ты говоришь, вы это отыскали? – спросил он нарочито равнодушным тоном.

Но Либертэ не растерялась. Она прекрасно видела, как привлек внимание перекупщика герб. Девушка пожала плечами.

– Не знаю, – солгала она, чувствуя, что заливается краской.

Паолино бросил на нее быстрый взгляд. В это мгновение он особенно был похож на хищную птицу! У Либертэ по затылку пробежали мурашки, но она взяла себя в руки и постаралась не выдать волнение.

– Скажи мне только… кроме креста и ожерелья ничего больше не было?

В памяти Либертэ промелькнул смутный образ мужчины… О доме с тремя лунами она старалась не вспоминать. В тот вечер что– то случилось, но что именно, Либертэ не знала. Кармина заявила: просто сработал патрульный автомат, а никакого светловолосого незнакомца в помине не было.

Однако чуть позже Либертэ заметила, что один из ножей Кармины отсутствовал, а другой был в крови. Но как Либертэ ни старалась, эту тайну разгадать не могла.

– Нет, не думаю, – ответила она.

– А книги там не было?

Либертэ покачала головой и, стараясь не встречаться глазами с перекупщиком, сказала:

– Нет. Больше ничего. Всё вместе это будет стоить сто быков.

– Смеешься ты, что ли?! – воскликнул Паолино. – Шестьдесят! И радуйся, что я такой щедрый сегодня.

Либертэ облизала пересохшие губы. Ей не терпелось поскорее уйти. Тесная затхлая комната, толстяк Паолино, заполнивший всё, плач детей в гостиной – это чрезвычайно раздражало. Если бы только Кармина не нуждалась в деньгах, Либертэ уступила бы. Шестьдесят быков – это в два раза больше, чем зарабатывает плотник за целый месяц, а уж плотникам по нынешним временам жаловаться не на что.

– Коллекционеры, которым вы всё это продадите, дадут двести быков лишь за крест, – заявила Либертэ. – Девяносто быков, вот последняя цена.

Паолино придвинулся так близко, что Либертэ была вынуждена отступить.

– Я бы мог заставить тебя отдать мне всё задаром. Тебе повезло, что приносишь мне прибыль. Восемьдесят пять.

Либертэ сглотнула и едва заметно кивнула.

– Вот и славно.

Порывшись в ящике комода, Паолино достал шкатулку, открыл ее ключом, что висел у него на шее, отсчитал восемьдесят золотых быков и пять серебряных телят, передал их Либертэ. Та сочла за лучшее поскорее убраться.

– До встречи, красотка! – крикнул вслед Паолино.

В гостиной играли дети; девушка столкнулась с ними и чуть не упала. Со всех ног она сбежала по лестнице и поспешила прочь с улицы Дюларбен. На бульваре Луиз-Мишель остановилась передохнуть. Грязный воздух Лариспема показался ей упоительно свежим по сравнению с атмосферой покинутой квартиры. Либертэ еще раз всё подсчитала. До суммы в пятьсот быков им с Карминой как будто не хватало именно восьмидесяти пяти. И теперь они у них есть! Ура! Они успели! Срок истекал через два дня. Либертэ облегченно улыбнулась. Настроение заметно улучшилось.

Девушка вскочила на велосипед, просмотрела свой путевой лист. В нем были обозначены автоматы, требующие ремонта. Четыре можно вычеркнуть. Два из них Либертэ уже починила, всё просто. С двумя другими чуть сложнее. Для починки нужны особые детали, этим Либертэ займется завтра. Оставался один автомат, последний в списке. Он находился на улице Груссе рядом с Лашез, самым большим кладбищем города. Либертэ вздрогнула. Это место совсем ей не нравилось.

Во время Второй революции на кладбище шли упорные бои. Тройка решила проявить уважение к усопшим и уберегла могилы от участи, постигшей частные особняки. Кладбище не уничтожили, а просто огородили. Теперь оно было заброшенным: никто за ним не присматривал. У ворот стоял большой памятник коммунарам[6]. По аллеям кладбища день и ночь ходили патрульные автоматы, готовые парализовать электричеством как злонамеренного мародера, так и бесстрашного студента, ищущего новых впечатлений.

Либертэ ехала по бульвару. Мимо шли матери семейств с малышами, с заводов и фабрик возвращались работницы. Вот ее обогнал новенький паромобиль с блестящим хромированным кузовом. Впереди сидели двое мужчин. Из выхлопной трубы вырвалось густое облако пара с запахом моторного масла. Машина мчалась вперед на всей скорости и вскоре повернула на соседнюю улицу.

Густой дым вновь пробудил смутное воспоминание о доме с тремя лунами и светловолосом человеке. Девушка вздохнула. Что за шутки проделывает с ней память?

Вот наконец и ворота кладбища. Либертэ обогнула северную стену, на которой еще виднелись следы картечи, остановилась у рекламного автомата. Это был женский бюст. Ему полагалось вращаться и громко расхваливать магазины белья «Колетт». Но сейчас манекен не двигался, его голова была опущена, руки поникли. Либертэ прислонила велосипед к стене кладбища, стараясь не думать о могилах с другой стороны. Она обошла голосомат, присела на корточки, открыла табло управления ключом, что висел у нее на шее.

– Да тут просто проводок отошел, – с досадой сказала она, подключая контакты.

Автомат с легким скрипом выпрямился. Либертэ закрыла дверцу.

– Посмотрим, что у нас получилось…

Автомат принял обычную позу и кокетливо протянул руку к жестяным волосам. Либертэ улыбнулась. Голосомат широко открыл рот и пронзительно закричал:

– КРОВЬ ПОМНИТ ВСЁ!

– Что? – пробормотала Либертэ, перестав улыбаться.

– КРОВЬ ПОМНИТ ВСЁ! КРОВЬ ПОМНИТ ВСЁ!

Прохожие начали оборачиваться. Побледнев, мастерица ринулась к табло управления и немедленно выдернула провод, который только что подключила.

Автомат вновь умолк и обвис.

– Что он сейчас сказал? – спросил у нее мужчина в рабочей блузе.

С покрасневшим лицом и растрепанными волосами Либертэ поднялась с колен.

– Ох… не знаю. По-моему, «скидка двадцать процентов по пятницам на всё».

Приходилось выкручиваться на ходу.

– Разве нет?

Мужчина покачал головой. Вид у него был крайне испуганный. И смотрел он на автомат так, как если бы у него на глазах сбывался самый дурной сон.

– Нет, – ответил он. – Я хорошо расслышал. Совсем не это.

– Кто-то изготовил новый цилиндр и поместил его внутрь. Как только ты подключила карту, головка считала содержание. Вот и всё.

Гийом Клеман, патрон Либертэ, рассматривал в лупу цилиндр с тонкими бороздками. На нем не было никакого знака – ни подписи, ни рисунка. Гийом поместил его в фонограф и нажал на кнопку. Пронзительный голос вновь стал выкрикивать зловещие слова.

– Но кто мог такое сделать, патрон? И что это значит – «кровь помнит всё»?

Гийом выключил фонограф, снял очки и протер глаза. День оказался утомительным, а он так и не смог сделать всё, что наметил. На столе ждала груда писем, доставленных пневматической почтой. Он рассеянно посмотрел на них и в который раз подумал, как нужен ему секретарь.

– Ты слышала о Кровавых братьях, не так ли?

Либертэ сглотнула. Если в деле замешаны Кровавые братья, то ей крупно повезло. Цилиндр мог взорваться у нее в руках, а не просто нести какую-то околесицу.

– Так это они? Но что за история с кровью?

Гийома будто удивил ее вопрос.

– Так ты не знаешь?.. Хотя… тебе ведь пятнадцать. Я иногда забываю, что молодежь не застала Второй революции. Для вас это просто строчки в учебниках. Ты что-нибудь слышала о Луи д’Омбревиле?

Конечно, Либертэ слышала. Этот человек был известен не хуже Наполеона III, и девушке не раз приходилось видеть пьесы про д’Омбревиля в автоматическом театре.

– Глава аристократов во время Второй революции, – без запинки ответила Либертэ. – Проводил черные мессы в подвалах своего особняка и был уверен, что дьявол дал ему особую власть. С кучкой сообщников восстал против Быка, отказавшись эмигрировать из Лариспема. Убил Жака Вилена во время переговоров. Убийство вызвало бунт, и большинство аристократов были убиты.

– Ну да, так всё примерно и случилось, – подтвердил Клеман. – В 1871 году мне было двадцать, тогда Лариспем еще назывался Парижем, а Коммуну еще никто не думал считать Второй революцией.

Либертэ вытаращила глаза. Ее начальник, близорукий немолодой человек, внезапно предстал в новом свете.

– Неужели ты сражался на баррикадах? – спросила она.

Гийом Клеман рассеянно крутил в руках нож для бумаги, сделанный из слоновой кости. Казалось, мыслями он унесся в далекое прошлое. Внезапно уголки его усов поднялись: он улыбнулся.

– Да, в студенческом отряде. Чего только не пришлось пережить! Победы пруссаков, свержение Наполеона III, Правительство национальной обороны – эти буржуи в жилетах были ничем не лучше императора. Потом – осада Парижа, голод. Помню, мне приходилось есть крысиное мясо. Представляешь? Потом объявили перемирие, это было так унизительно! Нас предали! После череды провокаций мы взбунтовались! Я побывал на нескольких баррикадах: на бульваре Пуэбла, на улице Сен-Мор. Это были просто кучи мусора из булыжников, стальных прутьев и бочек. Версальцы[7] засели на холмах и палили по нам изо всех сил. Сопротивлялись мы недолго. Тюильри и мэрия полыхали. Стояла ночь, но небо было кроваво-красным. Наши волосы и одежда пропитались дымом. Если бы Тройка не решилась лезть в катакомбы, чтобы застать версальцев врасплох, не знаю, что было бы. Нам удалось превратить бойню в партизанскую войну, иначе бы всех порешили, Париж остался бы Парижем, аристократы и буржуи продолжали бы нас угнетать. Но я увлекся… Мы ведь говорили о Луи д’Омбревиле?

Либертэ, завороженная рассказом, кивнула. Гийом поднялся с кресла и начал массировать затекшую поясницу.

– Сторонники д’Омбревиля называли себя Кровавыми братьями – намекали на свою аристократическую «голубую кровь». «Кровь помнит всё» – такой у них был девиз. В 1875 году д’Омбревиль убил Жака Вилена при известных тебе обстоятельствах. Хотя подробностей до сих пор никто не знает и точно известно лишь, что д’Омбревиль после этого сам отправился в мир иной. Его убил один из гвардейцев. Говорят, перед смертью он произнес проклятие: якобы предсказал, что рано или поздно Лариспем поплатится, что пролил его кровь. Народ отомстил за Жака Вилена, с дружками д’Омбревиля расправились. Но нет сомнений, что некоторым удалось выжить, и они точно в городе. Прячутся, продолжают плести заговоры. Вспомни аварию на железной дороге в прошлом году, пожар на консервном заводе… Расследование показало, что их кто-то устроил намеренно.

Гийом вздохнул, взял чистый лист бумаги, где была напечатана эмблема его фирмы.

– Надо сообщить о происшествии. Отправлю письмо пневматической почтой. Если Кровавые братья примутся за наши голосоматы, будут серьезные неприятности.

Клеман написал короткое письмо, засунул в капсулу вместе с цилиндром, который нашла Либертэ. Указал адрес, наклеил марку и положил послание в пневматическую машину, которая проглотила его с тихим шипением. Под воздействием сжатого воздуха капсула за несколько минут долетит до распределительного центра, и ее направят в штаб безопасности.

– Вот так…

– Что же нам делать? – прошептала Либертэ.

– Ждать. Верить Быку.

Патрон покачал головой. Не похоже было, чтобы он сам себе верил. Он устало махнул рукой и показал Либертэ на дверь.

Девушка оставила форму в гардеробе, переоделась в обычное платье и поехала в пансион юных тружеников. Либертэ совсем там не нравилось. Да, конечно, здесь кормили горячим завтраком и ужином, спальные комнаты отапливались. Либертэ прекрасно знала, как завидуют ей тысячи подростков, которые ежедневно теряли работу и оказывались на улице. И всё же ей никак не удавалось привыкнуть к пансиону.

Либертэ не смогла подружиться с другими девушками: бойкие, шустрые, они говорили только о мальчиках. Кто красивее? Брюнеты или блондины? Кто лучше танцует? Девчонки часто ходили в бары на площадь Пигаль, флиртовали там с подмастерьями лясникамов, всегда одетыми по последней моде, гордо носящими на поясе три ножа. Над Либертэ посмеивались: она читала книги, совсем не умела танцевать и никак не могла похудеть. Но слишком задирать не решались: все знали, что Либертэ дружит с лясникамкой и, значит, толстушка под защитой.

Либертэ открыла калитку и пошла по аллее, ведущей к обширному зданию. Прошла мимо ложи консьержа, который едва кивнул ей, и, тяжело ступая, начала подниматься.

Либертэ нравилось ее ремесло, но рабочие дни были уж очень длинными. Приходилось трудиться с шести утра до шести вечера, и возвращалась она совсем разбитой. В тот день, прежде чем лечь, она всё же дошла до секретариата – забрать почту.

Войдя в кабинет, Либертэ едва сдержала недовольство. Секретарша, дежурившая сегодня за стойкой, была отъявленной сплетницей и часто надоедала пансионерам своей болтовней.

– Что тебе?

К большому сожалению Либертэ, секретарша отложила журнал, который читала, и поправила очки, чтобы лучше рассмотреть посетительницу.

– Здравствуй, гражданка! Хотела узнать, нет ли для меня писем. Моя фамилия Шардон.

– Я как раз читала последние новости, – сообщила секретарша, вставая. – Правительство хочет торжественно отметить начало нового века. А еще в Лионе один инженер построил железную башню для Всемирной выставки[8]. Страх что такое! Слава Быку, у нас тут не позволяют всяким ненормальным делать что в голову взбредет.

– А что будет в Лариспеме? – полюбопытствовала девушка.

Ее интерес обрадовал секретаршу. Она постучала накрашенным ногтем по заметке на второй странице «Маленького лариспемца».

– У нас будет самый большой дирижабль в мире, «Дух Коммуны». Двести метров в длину, можешь представить? Бык проведет конкурс, победители полетят на дирижабле из Лариспема в Лион в компании самой управительницы. Как, ты сказала, твоя фамилия? Розье?

– Нет, Шардон[9]!

– Да, есть для тебя письмо.

Секретарша вручила ей конверт и вновь погрузилась в чтение. Девушка прижала письмо к груди, поблагодарила и пошла в спальню.

В большой неуютной комнате стояли двухэтажные кровати. Кроме Либертэ здесь разместились еще сто девочек-подростков. Они учились у портных, слесарей, часовщиков и мастеров по изготовлению париков. Почти все приехали, надеясь обрести в бывшей столице лучшую жизнь. Девушка, что спала прямо над Либертэ, пока не пришла, и мастерица могла еще несколько минут побыть в одиночестве.

Она удобно устроилась на кровати, открыла ключом шкатулку, где хранились ее самые ценные вещи: семейная фотография, немного денег, механический кролик, письма матери и, наконец, книга, которую она украла в доме с тремя лунами. Либертэ удостоверилась, что никто не подглядывает, и достала ее из шкатулки.

«А книги там не было?» – спросил ее Паолино. Либертэ была почти уверена, что именно о найденной книге Паолино и говорил. В сущности, это была даже не книга, а блокнот в жесткой кожаной обложке.

Толстые страницы были покрыты изящным почерком. Вначале шли научные заметки, снабженные схемами и знаками. Язык был крайне запутанным, встречались сложные химические формулы. Затем почерк менялся, как если бы блокнот принадлежал разным людям. Вторая часть была практически нечитаема. Либертэ открыла наугад. Страница сплошь покрыта неразборчивыми письменами: ни слова нельзя понять. И дальше то же самое: бессмысленный набор букв. Различить можно было только даты и цифры. Книга из дома с тремя лунами оказалась зашифрована, и подобрать к ней ключ было непросто.

– Всё равно пойму, что здесь написано! – прошептала Либертэ, захлопнула книгу и положила обратно.

Она немного помедлила, прежде чем открыть письмо. Послания матери всегда оставляли смешанные чувства. С одной стороны, было интересно, как дела у близких, с другой – при чтении часто охватывала досада. Вздохнув, Либертэ распечатала конверт.

Дорогая Либертэ, получили твое письмо. Аделаида и Артур всякий раз радуются, когда почтальон приносит твои письма. Хвала Господу, ты пишешь, что у тебя всё в порядке. Ты долго не отвечала на мое последнее письмо; признаюсь, я очень беспокоилась. Мы рады узнать, что на работе дела идут хорошо. Много ли голосоматов в Лариспеме? Мы по старинке узнаем новости от глашатая и из газеты «Нувель Франс». Про новые изобретения там почти ничего, многое узнаем лишь из твоих писем.

Как твое здоровье? Мы слышали, что ядовитые пары смога плохо влияют на самочувствие молодых людей. Не случалось ли с тобой чего-нибудь необычного в последнее время? Здесь мы часто слышим о патологиях, приступах безумия и кровотечениях, которые невозможно остановить. Признаюсь, всё это меня очень тревожит, и очень бы успокоило, если бы ты сходила на прием к доктору Делилю. Просто на всякий случай. Это один из моих старых друзей, и он не возьмет с тебя платы. Вот его адрес: улица Прогресса, дом 68. Не забудь сообщить мне о результатах осмотра.

Береги себя, доченька, старайся не попадать под прямые лучи солнца, когда выходишь из дома в жару.

Любящая тебя мама

Далее следовали подписи близнецов, выведенные аккуратным детским почерком, и каракули отца, которыми он обычно визировал документы. Вместе с письмом в конверте лежала купюра в пятьдесят франков. Надо будет отнести ее в банк и обменять на валюту Лариспема.

Либертэ вытянулась на кровати, сложила руки под головой. Мама часто тревожилась по пустякам, но слова о парах смога вызвали у Либертэ беспокойство. Она вздрогнула и вновь подумала о светловолосом человеке. А что, если это была галлюцинация? А вдруг это первая фаза тех «странных патологий», о которых пишет мама? Возможно, ей и в самом деле стоит наведаться к доктору Делилю. Мастерица охнула. Ну вот, опять испортилось настроение.

Либертэ уже полгода как жила одна, но всё еще задавалась вопросом: а что бы сказала мама, увидев это? Навряд ли одобрила бы ее ночные вылазки в компании с самой подозрительной личностью города. Девочка-мясник, да еще чернокожая. В день, когда Кармина заставила ее примерить брюки, Либертэ поняла, что заработала себе место в аду.

Девушка сложила письмо и отправила его под подушку. Затем открыла второй том трактата «Двадцать трудностей, которые могут возникнуть при починке часов, описанные тем, кто обожает часовое дело» и с удовольствием погрузилась в описание механизмов. «Поэзия терминов и точность схем – лучший способ развеяться», – подумала Либертэ, улыбнувшись.

Глава 3

«Летающая свинья»

Все жители Лариспема должны есть досыта. Ежедневно у каждого, кто пожелает, в тарелке должно быть мясо.

Из речи Мишель Лансьен, 1874

Кармина работала в «Летающей свинье», а это была лучшая мясная лавка в Одиннадцатом округе. Ее украшала вывеска с развеселой хавроньей, беззаботно парящей над какой-то деревушкой. Посетители наведывались за отменным мясом и отличным паштетом из кролика с вешенками. А еще – чтобы послушать истории хозяина, Пьера по фамилии Нож. Когда ему было всего тринадцать, он сражался на баррикадах. И если Нож был в хорошем настроении, то с удовольствием рассказывал, как однажды Мишель Лансьен, управительница Лариспема, пришла в лавку, где он был простым подмастерьем.

Когда Париж переименовали в Лариспем и во главе города встала Тройка, первым делом выпустили декреты о питании. Бык пожелал, чтобы все граждане Лариспема наедались досыта и пища была здоровой. До этого, как рассказывал Нож, молоко частенько разбавляли водой, подкрашенной гипсовым раствором, а в тесто, случалось, добавляли опилки. В то время хозяин «Летающей свиньи» отправлял Пьера – он был еще просто Пьером, а не господином Ножом – отлавливать уличных кошек и собак, чтобы готовить из них паштет.

Как-то раз в марте 1874 года Мишель Лансьен вошла в лавку в сопровождении стражи. При виде ее хозяин сложился пополам. «Гражданка! Какая честь! – воскликнул он. – Чем я могу служить?» Управительница улыбнулась и вежливо попросила показать содержимое помойных баков. Мясник побледнел. Баки были доверху набиты головами и лапами бедных животных, из мяса которых делались паштеты для всего квартала. Он попытался схитрить и уверить гостью, что все отходы сожжены, но один из жандармов отодвинул его в сторону, вошел в кухню и вывалил содержимое баков. Взору предстали кровоточащие зловонные останки. Но управительница ничуть не смутилась. Взмахом руки она приказала страже увести хозяина лавки, что тотчас и сделали, несмотря на его протесты.

«Теперь хозяином будешь ты! – объявила она Пьеру, который всё это время не смел и вздохнуть. – Работай лучше, чем твой хозяин», – добавила она. Пьер Нож сдержал обещание. Прошли годы, но его лавка по-прежнему продавала товар отменного качества по умеренным ценам. Для Ножа это был вопрос чести. В «Летающей свинье» трудились три опытных мясника и два подмастерья. Одним из подмастерьев была Кармина.

Работа была нелегкой. Чтобы получить это место, Кармине пришлось доказать, что она умеет читать, писать и считать. Затем пройти собеседование с Ножом. И она изо всех сил старалась убедить хозяина, как нужна ей эта работа. Последовал месяц испытательного срока, и вот она наконец подписала контракт сроком на год.

За это время она смогла изучить особый язык, на котором разговаривали мясники Лариспема. Лязыкжи, или лязыкмуш, – как они его называли – было не так уж трудно освоить. Достаточно отбросить в конец слова его первую букву и заменить ее на «л». Затем нужно было добавить в конец нового слова суффикс «жи», «муш», «ок», «эм», «эс» или еще какой-нибудь – по настроению. Так, «кафе» на языке мясников становилось «лафекес», а «патрон» – «латронпем». На скотобойнях в Ла-Виллет и в мясных лавках лясникамы нередко каждое слово переделывали на свой манер. Непосвященным понять их было практически невозможно.

Кармина, которую иногда назвали Ларминкжи, работала без устали уже полгода. Шесть дней в неделю. Вставала каждое утро в четыре и на первом трамвае отправлялась в «Летающую свинью», чтобы в пять быть на месте. Через ее руки проходили целые стада свиней, баранов, коров и телят, которых она разделывала на части. И так до двух часов дня. Потом наконец-то можно было вернуться домой. Каждую субботу Кармина сопровождала Ножа на скотобойни Ла-Виллет, чтобы выбрать лучшее мясо.

Несмотря на политику равенства полов, проводимую Быком, женщины среди мясников встречались редко. Их считали слишком слабыми для этой профессии. Кармине приходилось работать за двоих, чтобы доказать, что она чего-то стоит. К концу рабочего дня она падала от усталости, а пассажиры в трамвае старались отойти подальше – так сильно пахло от нее кровью и сырым мясом. Но Кармине было плевать.

В то утро она еле поднялась. Вылазка с Либертэ лишила ее нескольких часов сна. Закутавшись в изношенное пальто, она стояла на платформе и ждала трамвая, стремясь подавить зевоту. Другие пассажиры тоже были не в лучшей форме. Одни рабочие возвращались после ночной смены, другие ехали заступать на их место. Нетрезвые студенты горланили дурацкую песню.

Рядом с Карминой мужчина читал газету «Маленький лариспемец». Увидев заголовок на второй странице, девушка вытянула шею. «Странное поведение голосомата на улице Груссе». Кармина стала читать дальше. «В прошлый вторник господин Лаланд направлялся по своим делам по улице Груссе и стал свидетелем происшествия. Рекламный голосомат, ремонтируемый квалифицированной мастерицей, вдруг принялся выкрикивать слова, способные заставить замереть от ужаса любого из наших читателей: „Кровь помнит всё!“ В штабе безопасности, с которым связался наш репортер, уверили, что ситуация под контролем. Гражданин Максим Сэвер[10], наш добрый Глава безопасности, тем не менее считает нужным напомнить, что не следует игнорировать террористические угрозы и долг каждого гражданина Лариспема – проявлять бдительность. Граждане и гражданки! Смотрите в оба!»

Мужчина заметил, что Кармина заглядывает ему через плечо. Он уже готов был что-нибудь буркнуть, но тут заметил три ножа у нее на поясе и счел за лучшее промолчать. Прозвенел колокольчик, зычный голос кондуктора объявил на весь вагон:

– Сквер Амбруаз! Сквер Амбруаз!

Не дожидаясь, пока трамвай остановится, Кармина спрыгнула и побежала через сквер, укутанный серым утренним туманом. Подмигнула статуе смертельно раненного коммунара, бросила взгляд на высокие стены бывшей церкви: теперь здесь располагался клуб «Амбруаз». Наконец подошла к служебному входу «Летающей свиньи». В раздевалке уже висела одежда Жозефа, второго подмастерья. Кармина удивилась. Жозеф был не из тех, кто является на работу вовремя. Никогда не мог утром вытащить себя из кровати. Из разделочной, что была прямо за стенкой, доносились голоса Ножа и Жозефа. Пока Кармина завязывала фартук, она услышала: что-то тяжелое упало на пол и разбилось. В ту же секунду патрон заорал:

– ЧТО?!

– Латронпем, послушай…

Но голос Жозефа утонул в потоке грязных ругательств. Кармина собрала волосы в хвост и отворила дверь в разделочную. Ей не терпелось узнать, что происходит.

– Добрый день… – сказала она, но никто не заметил. Колбасник Антонен застыл рядом со своим рабочим местом, держа в руке сосиску. А Нож изо всех сил сжимал кулаки и ругался на чём свет стоит.

– Да как ты смеешь! Неблагодарный ларакантеныш!

Тут он так сильно вдавил резак в колоду, что та раскололась на две части.

Жозеф вздрогнул, но не двинулся. Кармина видела, как у него по лбу стекает огромная капля пота. Мясник погрозил:

– Я тебя уже сколько времени учу?

Подросток что-то пробормотал.

– Отвечай, ягненок, или, клянусь Быком, выпотрошу тебя как лурицака!

– Два года, латронпем!

– Именно! Два года! Два раза по двенадцать месяцев! – взревел мясник. – Учу тут всему, в тонкости посвящаю, делаю правильного лясникама, и, когда я уже начинаю думать: «Давай, Нож, старина, повысь этого малыша до рабочего», – его величество дезертирует. Желает, видите ли, взбивать соус в «Европе и Пасифае»![11]

На этих словах Нож ударил по столу кулаком – широким и тяжелым, как копыто быка.

Услышав название самого знаменитого ресторана в Лариспеме, Кармина начала догадываться, что здесь происходит. По какой-то неясной причине Жозеф решил уйти из «Летающей свиньи» и сделаться поваром. Девушка уже хотела вернуться в раздевалку – переждать, пока гроза пройдет, – но тут Нож повернулся прямо к ней. Его лицо и лысая голова побагровели от гнева.

– Кармина! Тебе известно, что придумал этот ненормальный?

– Э-э-э…

– Он нас бросает! Мы, видишь ли, для него недостаточно хороши!

Жозеф бросил на Кармину умоляющий взгляд, но та отвела глаза. Нож схватил телячьи железы, которые отмокали в керамической миске, и бросил их в лицо подмастерью.

– Убирайся! Пошел из моей лавки! Видеть твою лизиономифию не желаю!

Жозеф не заставил просить себя дважды – выбежал из кухни вон.

– Чтоб ты подавился своим бешамелем![12] – прокричал вслед Нож и, обессилев, опустился на стул.

Кармина потихоньку вышла вслед за Жозефом. Тот уже снял фартук и переодевался в обычную одежду. У него дрожали руки, он никак не мог застегнуть ремень. Кармина положила руку ему на плечо.

– Слушай, приятель, тебе придется мне кое-что объяснить. С каких это пор между ягнятами появились секреты?

– Отстань, Кармина!

– Какого лертача, Жозеф? – воскликнула лясникамка. – Может, вспомнишь, сколько раз мне приходилось убирать за тобой, когда ты сваливал покурить? А кому всё время приходилось разделывать лорова-борова? Только потому, что тебе, видите ли, это не нравится? Приятель, да ты мне должен! Хотя бы объяснение!

Жозеф измученно вздохнул.

– В целом свете не найдется больших упрямцев, чем ты и латронпем! Я ухожу, вот что происходит.

В этот миг над кварталом пролетел дирижабль, и подростки замолкли. Жозеф пытался совладать с пуговицами.

– Мы с Мариэттой уже два года вместе. Я хочу с ней обручиться, но ее папаша… в общем, ему это не очень нравится. Он главный по соусам в «Европе и Пасифае». Лясникамы, по его мнению, все сплошь дикари. Он сказал мне на днях, что один из их подмастерьев отправился на тот свет и они как раз ищут замену. Я не мог упустить такую возможность! Мне нужно было произвести хорошее впечатление! Я и сказал, что я трудяга и мешать соусы мне будет не труднее, чем перевязывать утиные ляжки или кур потрошить. В общем, со следующей недели я работаю в «Европе и Пасифае».

Кармина уперла руки в бока. Она почувствовала волну гнева.

– Жозеф, что у тебя в голове? Сок из репы вместо мозгов? Я знаю, ты не на шутку увлечен Мариэттой, но ты ведь лясникам! Лертач тебя дери! Ты стоишь больше, чем эти подмастерья соусников!

– Ты так думаешь? А я вот предпочитаю быть обрученным подмастерьем соусника, чем одиноким лясникамом. Но тебе не понять. Ты ведь просто бессердечный автомат, Кармина. Для тебя лишь работа имеет значение.

Жозеф оттолкнул ее, схватил сумку и вышел, хлопнув дверью.

Оставшись одна, лясникамка тряхнула головой. Жемчужинки в косах глухо стукнули. «Тупица», – подумала она. Кармина всегда знала, что Жозеф был слабаком и легко поддавался влиянию. Да половина молодых людей Лариспема отдала бы душу, чтобы заполучить право носить на поясе три ножа!

Прервав раздумья, Кармина вернулась на кухню. Нож всё еще сидел на стуле и бормотал что-то. Он прихлебывал кислое вино, предназначенное для маринада. Не говоря ни слова, Кармина вытащила из ледника тушу ягненка и уложила на доску для разделки. Антонен наконец-то отложил сосиску и принялся составлять новую связку.

– Ты знала? – спросил он вполголоса, не переставая крутить ручку мясорубки.

– Нет.

Кармина взяла нож, ловко вырезала из туши два бедрышка.

– Надо остановить его, – прошептал Антонен, бросая тревожный взгляд на патрона. – У нас в списке заказов две порции паштета по-бургундски. Как мы его приготовим, если не будет маринада?

– Понятия не имею.

– Кармина, пожалуйста! – не унимался Антонен. – Сделай это, ведь он тебя любит, ты знаешь! Просто поднимись к папаше Ванье и попроси его «Зеленоглазую фею». Если уж латронпему так нужно чего-нибудь хлебнуть, пусть это будет она, а не вино, которое нужно для работы.

Кармина раздраженно вздохнула. Нож к ней благоволил, и в ее обязанности входило следить за его настроением. Никого не волновало, хотелось ей того или нет. Вздумай она возразить, ей сразу бы напомнили, что она тут – шестимесячный ягненок, да к тому же черненький. И должна быть счастлива, что есть работа!

Кармина отложила нож, вытерла руки о фартук и взбежала по лестнице. Прямо над лавкой жил милый маленький старичок, он снабжал весь квартал своим пойлом. Нож не брал с него плату за жилье, а тот взамен потчевал его всякой бурдой.

– А вот и моя маленькая черная жемчужинка! – воскликнул старик, открывая дверь. Мерзкий запах ударил Кармине в нос. В комнате булькал самогонный аппарат – такой большой, что занимал почти всё пространство. В клетке дремал, засунув голову под крыло, зеленый попугай. – Ну что, малышка, решила зайти проведать старого доброго папашу Ванье?

– Я пришла за настойкой для Ножа, – ответила Кармина, просовывая палец в клетку – погладить птицу.

Кармине совсем не нравился папаша Ванье с его вкрадчивым голосом, зато нравился попугай. Однажды Либертэ показала ей книгу, в которой был нарисован лес, полный необычных цветов и разноцветных птиц. Это был трактат об африканских джунглях «Живописные пейзажи французских колоний»[13]. Не обращая внимания на возмущенные возгласы подруги, Кармина вырвала из книги страницу с попугаями и повесила в своей спальне, прямо напротив кровати. Ей нравилось смотреть на картинку и воображать, что отец жил в этих райских местах, пока его не похитили рабовладельцы. Он был продан, перепродан, а потом куплен одним аристократом. Тот очень хотел иметь чернокожего слугу, который подавал бы гостям шампанское. Между отцом Кармины и попугаем папаши Ванье было что-то общее.

– Настоечку? Да, да, конечно… А ты, дитя, ведь согласишься пропустить рюмочку с пожилым человеком?

– Нет. Мне надо работать.

Старик насупился, но упрямиться не стал. Просто протянул Кармине бутылку. Зеленая жидкость ядовито блестела на солнце.

– Спасибо! – сказала Кармина.

Она закрыла за собой дверь и, тут же выкинув из головы папашу Ванье, со всех ног ринулась вниз. Нож всё сидел на стуле. Кармина забрала у него бутылку, откупорила настойку и налила патрону стакан зелья. Он поднял мутные глаза.

– Ах, Кармина. Ну да, ты права, какая разница, чем травиться. Присядь-ка.

Девушка послушалась.

– Что я буду делать без этой скотины Жозефа?

– Найми другого, латронпем! Незаменимых нет.

– Дела идут неплохо, но не настолько, чтобы позволить еще одного работника.

Нож опрокинул рюмку и закряхтел. Кармина и Антонен переглянулись.

Патрон пил редко, но, когда случались неприятности, мог нализаться так, что падал под стол. В последний раз это случилось, когда лучшей мясной лавкой назвали другой магазин в Лариспеме.

– Так поступить со мной! А ведь я знаком с самой Мишель Лансьен.

«Снова-здорово», – обреченно подумала Кармина. Она встала, чтобы вернуться к работе.

– Ведь благодаря ей я стал хозяином «Летающей свиньи»! А был простым подмастерьем! Помню, в тот день…

Антонен раздраженно махнул рукой. Оба знали историю Ножа наизусть. Кармина огляделась в надежде найти хоть что-то, что позволило бы не слушать ее вновь. Взгляд упал на раскрытую газету, лежавшую между отрезанной головой свиньи и глиняной миской для гусиного паштета.

– Латронпем, посмотри-ка.

Она взяла газету и показала ему заметку, напечатанную крупными буквами.

– Через месяц, первого августа, будет ярмарка сирот. Почему бы тебе не присмотреть там нового подмастерья?

Нож покачал головой.

– Всё это очень мило, но карапузы из сиротского дома дохлые, словно кукушата, а едят за троих. Еще их надо где-то селить… Влетит в копеечку.

– Да, но тем, кто возьмет на работу сироту, обещают премию. Смотри, тут написано. И название лавки опубликуют в газете. И все будут знать, что ты сделал для города. Это отличная реклама, лучше голосомата.

Мясник пробормотал что-то. Антонен покачал головой и прошептал: «Хорошая мысль!» Кармина раздраженно посмотрела на него.

– Ты не так уж и неправа, малышка, – вдруг сказал Нож, крутя в руках рюмку. – Но, видишь ли, я старею. Я уже обучил с десяток молодых ягнят и что-то подустал. Думал, Жозеф будет последним, думал, он продолжит мое дело.

– Твое дело сумеет продолжить Кармина, латронпем! – сказал Антонен, вешая связку сосисок на крюк.

Нож подпер рукой подбородок и внимательно посмотрел на девушку.

– М-да… – произнес он наконец. – Может быть, Кармина могла бы…

Он с трудом поднялся и вышел из разделочной, унося бутылку ядовитого пойла.

Глава 4

Сироты Лариспема

Знание – это сила. Вот почему мы требуем, чтобы каждый мальчик, каждая девочка могли ходить в школу, будь их родители садовниками, инженерами или, что самое дурное, мертвецами.

Гюстав Фиори, 1876

«Еще двадцать девять дней, и меня здесь не будет», – думал Натанаэль, рассеянно глядя по сторонам. Двадцать девять дней – почти месяц.

Есть правило: чем сильнее чего-то ждешь, тем медленнее тянется время. Двадцать девять дней казались двадцатью девятью годами. Нужно во что бы то ни стало перестать думать об этом, не зачеркивать больше графы в календаре, не уноситься в будущее всякий вечер, ложась в постель. Сосредоточиться на чём-то еще. Думать об облаках, бегущих в небе, или о том, что сегодня дадут на обед. О чём угодно – лишь бы отвлечься от мыслей о грядущей дате.

Натанаэль посмотрел в окно и встретился взглядом со своим отражением. Меланхоличный пятнадцатилетний подросток. В последнее время он сильно вытянулся, но вот мускулов не прибавилось, да и время бриться всё не наступало.

Линия роста волос на его лбу напоминала латинскую V, определить их цвет не было никакой возможности. Натанаэль, как и все сироты, был пострижен очень коротко – так воспитатели боролись со вшами.

У Натанаэля правильные черты лица. Как и его одноклассники, он очень бледен. Трудно выглядеть свежо, когда живешь в доме 15 на площади Поверженной Колонны. Обитатели приюта редко выходили гулять. Еще у Натанаэля красивые светло-серые глаза, которые наверняка бы нравились девочкам, но, к несчастью, обучение в интернате было раздельным.

Удар линейкой по столу заставил мальчика вернуться к реальности: он был в классной комнате, пропитанной запахом пыли, меха и мастики.

– Январский, не отвлекайся!

Недовольное лицо учителя математики, обычно белое как папье-маше, покрылось красными пятнами. На виске пульсировала вена.

В эту пору нервы учителей частенько сдавали. Чем ближе была ярмарка сирот, тем более неуправляемыми становились дети. Особенно те, кому исполнилось пятнадцать: они собирались покинуть интернат навсегда. Не в силах совладать с подростками, учителя нередко отказывались вести уроки – просто наблюдали за учениками, с жаром обсуждающими свое будущее. К сожалению, учитель Девернуа был не таков.

– Математику, молодые люди, вам придется испить до дна! – восклицал он, как если бы находился на сцене. – И никто не выйдет из класса, пока не осушит кубок познаний. Вот увидите, придет время, скажете мне спасибо!

Натанаэль был в этом не уверен.

Чаще всего выпускники интерната становились рабочими или ремесленниками. Трудно было представить, как могла им пригодиться способность решать уравнение с двумя неизвестными. Вот делить или умножать в уме и вправду дело полезное!

– Январский! К доске!

Натанаэль поднялся и сделал то, о чём попросил учитель. В уравнении на доске он не понимал ровным счетом ничего, но возражать не имело смысла. Девернуа был не из тех, кого можно разжалобить.

– Мы все тебя слушаем.

– Учитель, мне очень жаль. Я не знаю, как это решить.

– Неужели?

Девернуа повернулся к классу. Все тридцать пять учеников сидели не двигаясь.

И только Жером, лучший друг, смотрел на Натанаэля с сочувствием.

– Граждане! Сколько времени мы уже работаем над этой темой?

Стояла мертвая тишина.

Натанаэль посмотрел в окно: на водосточной трубе сидел воробей и что-то клевал.

Внезапно мальчик почувствовал, как у него сдавило виски́. Опять эта головная боль!

Воробей поднял голову, звонко чирикнул и улетел.

– Я нахожу совершенно недопустимым, что за три месяца ты, гражданин Январский, не научился решать такие задачи! Я думал, ты посредственность. Но всё еще хуже. Ты просто ничтожество. Что ты можешь сказать в оправдание?

– Ничего, учитель.

– Тогда протяни руки, гражданин!

Боль в голове усилилась. Натанаэлю казалось, кто-то закручивает шурупы в его черепную коробку.

– Руки!

Мальчик протянул руки прямо перед собой. Первый удар. Натанаэль вскрикнул. Второй. Ребро деревянной линейки вдавилось в ладонь. Когда учитель поднял линейку, чтобы нанести третий удар, ученики увидели, что она испачкана кровью: ярко-красный цвет выделялся на фоне желтых стен.

– Отправляйся на место, Январский. Твоих знаний недостаточно, чтобы начать самостоятельную жизнь. Я всё сделаю, чтобы ты не смог участвовать в ярмарке сирот в этом году.

Натанаэля стала бить дрожь.

– Пожалуйста, учитель, только не это!

Но Девернуа на него уже не смотрел. Он с отвращением заметил, что маленькая капелька крови застыла на его большом пальце. Небрежно вытер линейку и руку о край своей черной мантии.

Натанаэлю казалось, что в ушах шумит водопад. Глаза застилала темная пелена. Он с трудом вернулся за парту, прижимая к груди истерзанные руки. Шум в барабанных перепонках, туман перед глазами… эти симптомы знакомы. В последнее время они навещали его всё чаще, но никогда – с такой интенсивностью.

– Ты в порядке? – прошептал Жером.

Натанаэль хотел кивнуть, но не мог пошевелиться. Его тошнило. Мальчик прикрыл глаза и начал медленно дышать, пока не услышал звонок. Урок был окончен.

– Не волнуйся, он этого не сделает. Это всё слова на ветер, пустые угрозы.

Они шли через внутренний двор. Жером изо всех сил пытался успокоить друга. Интернат находился в здании роскошного особняка, конфискованного властями у владельцев во время Второй революции. Дом стоял на площади Поверженной Колонны, ее раньше называли Вандомской. Рев паровых моторов и стук лошадиных копыт было слышно даже во дворе.

– Слова на ветер?

Натанаэль хмыкнул и потер лоб. Головная боль отступала, рассеивалась в летнем воздухе.

– Девернуа никогда не бросает слов на ветер. Жером, для меня всё кончено. Оставят на второй год, а с таким пунктом никто никогда не захочет взять меня на работу. Я прямо сейчас могу отправляться под Новый мост к пьяницам и клошарам.

Жером замахал руками. Он всё же хотел приободрить Натанаэля.

– Слушай, до ярмарки еще целый месяц. Может случиться всё что угодно.

– Да, конечно. Вот если бы Девернуа решил внезапно умереть…

Мимо них прошествовала группа преподавателей. Черные мантии придавали процессии мрачный вид. Учителя кивнули подросткам.

– Здравствуйте! – хором сказали мальчики.

Натанаэль незаметно повернулся и указал на учителя, который шел между двумя другими. Красивый светловолосый мужчина. Под правым глазом у него была родинка в форме слезы.

– А вот этот, он преподает? – спросил Натанаэль у Жерома, пока учителя поднимались по лестнице в интернат. – Я его часто вижу, но не могу понять, что он ведет.

Жером пожал плечами.

– Кажется, химию. Но я никогда его в классе не видел. Может, он у девочек? Наверняка они млеют перед таким-то красавцем.

– Понятия не имею, – с раздражением ответил Натанаэль. – Ничего не понимаю в девчонках. И, судя по всему, потребуется еще год, чтобы я получил право приблизиться хотя бы к одной на расстояние в три метра. Так что…

– Да, Натан, чертовски обидно.

Время до конца уроков тянулись еще медленнее. История Лариспема, французский, естественные науки… Казалось, большие часы в холле отсчитывали не минуты, а века. У Натанаэля так сильно болели руки, что он с трудом мог держать перо.

Когда прозвучал звонок с последнего урока, он немедленно отправился в спальню. Даже есть не хотелось: угрозы Девернуа отбили всякий аппетит. Спальная комната была пуста; Натанаэль решил заняться единственным делом, которое сейчас могло отвлечь. По правилам окна в спальне должны быть наглухо заперты, но мальчики давно научились их открывать. Теплыми ночами они нередко выходили на крышу и завороженно любовались танцем паромобилей на площади.

Натанаэль тихонько открыл окно во внутренний двор, ступил на узкий карниз. Никто его не видел. Все были в столовой. С величайшей осторожностью, кривясь от боли всякий раз, когда израненные пальцы соприкасались с шифером, Натанаэль медленно шел по карнизу. Он двигался к противоположному крылу здания – там жили девочки. Часто кто-то из них оставлял открытым окно, ведущее в спальню. С гибкостью канатоходца мальчик проскользнул в комнату и, стараясь не шуметь, забрался под кровать, покрытую розовым лоскутным одеялом.

Натанаэль осмотрелся. Здесь витал пьянящий аромат, не имевший ничего общего с запахом старых носков, царившим в мальчишеской спальне. Нет, девочки не пользовались духами: в интернате они не могли себе этого позволить. Натанаэль был убежден, что девочки и сами благоухали, словно цветы.

У мальчика поднялось настроение. Он вылез из-под железной кровати и прошелся по комнате. Ему нравилось рыться в ящиках из ивовых веток, стоявших у подножия каждой кровати. Еще он обожал приподнимать одеяла и воображать, как могла выглядеть девочка, которая тут спала. Особенно он любил кровать номер 38. Ее хозяйка прятала в наволочке модные журналы. Рядом с некоторыми моделями платьев стояли комментарии, выведенные аккуратным круглым почерком: «для помолвки», «для бала в „Черном коте“».

На кровати номер 12 ровно посередине имелась заметная вмятина. Вероятно, та, кто спала здесь, была пышечкой. От подушки пахло лавандой. Натанаэль с наслаждением вдохнул. Как бы он хотел познакомиться с этими девочками! Но они оставались невидимыми, постоянно были в своем крыле. До мальчиков доносились только смех и разговоры из внутреннего двора.

Внезапно хлопнула дверь. Натанаэль очнулся и настороженно поднял голову. На лестнице послышались шаги. Бежать было поздно. Мальчик вновь залез под кровать, прижался к полу. Дверь спальни со скрипом открылась и закрылась. Из своего убежища Натанаэль увидел две пары ног: девичьи туфельки и черные учительские ботинки.

– Учитель, клянусь, это не я!

– Говори тише, Изабелла! Что именно произошло?

Мужской голос был бархатным, совершенно спокойным, звучал откуда-то из самых глубин.

– Меня оставили после уроков в его кабинете. Он ждал меня там и выглядел очень плохо: совсем бледный, будто его ударили чем-то тяжелым. Я делала уроки и вдруг увидела, как у него из ушей потекли струйки крови – сначала из левого, потом из правого. Он этого даже не заметил, но я всё видела! Затем кровь потекла у него из носа, потом из глаз. Тут я поняла, что Девернуа пострадал от кого-то из наших.

Натанаэлю показалось, что ледяная рука сжала ему позвоночник. Он перестал дышать и смог сделать вздох только через несколько секунд. Девочка продолжала:

– Это совершенно точно не я, у меня и не вышло бы. Я просто закрыла его кабинет снаружи и сразу пришла к тебе.

На некоторое время воцарилась тишина.

Учитель присел на кровать. Когда он наконец заговорил, его голос опять был спокойным. Казалось, просто кто-то думает вслух.

– Ты всё правильно сделала. Но, Изабелла, если это не ты, кто же это мог быть? Кто мог его пометить? Валер уже неделю как в лазарете, остальные пока не обрели способность убивать…

– Значит, здесь кто-то еще. Всё было бы проще, если бы у нас была книга…

– Я ищу ее, – сухо сказал учитель. – Я ведь уже нашел, но она ускользнула из рук.

Натанаэль пошевелился, попытался рассмотреть лица говоривших, но они вышли из спальни так быстро, что мальчик заметил только край черной мантии, мелькнувшей за дверью.

Ошеломленный Натанаэль остался в комнате. Девернуа умер? Из-за него? Что вообще произошло? Можно было подумать, эти люди говорили о какой-то страшной болезни. У Натанаэля опять остановилось дыхание. Он вспомнил о головных болях, которые мучили его в последнее время, и похолодел. А что, если с ним случится то же самое? Надо немедленно уходить отсюда.

Выбираясь из-под кровати, он ударился лбом о перекладину. Затем на ватных ногах добрался до окна и вылез на крышу. Сантиметр за сантиметром прошел по карнизу до спальни мальчиков. Там, не раздеваясь, рухнул в кровать и зарылся в жесткие простыни. Нужно было успокоиться.

Глава 5

Скотобойни Ла-Виллет

Тот, кто желает есть мясо, не должен страшиться зверя, которого намерен зарезать. Могут на такое решиться буржуи, засевшие во дворцах? Конечно же нет. Они бы ответили, что это дело мясника. И в 1871 году они не решились посмотреть в глаза бунтующих парижан, обрекая их на смерть от ружей и штыков. Они всё поручили своим мясникам и сочли, что свободны от мук совести за пролитую кровь.

Гюстав Фиори, 1875. Речь, опубликованная в «Маленьком лариспемце»

Либертэ и Кармина условились встретиться в воскресенье на центральном аэровокзале. Официально вокзал носил имя Жака Вилена, но чаще его называли просто Собор. Огромное здание когда-то было собором Парижской Богоматери, и забыть об этом было невозможно.

Разумеется, теперь у башен швартовались дирижабли дальнего следования, а надстройка из стекла и стали удлиняла старинные стены на шестьдесят метров, делая здание как будто явившимся из будущего. И всё же это был тот самый Собор. Тройка в свое время предпочла не сносить его, а перестроить.

Там, где когда-то находилась паперть, толпились пассажиры. Большинство из них были торговцами, финансистами. Они всё время мотались по делам в крупные города. Было тут несколько англичан: всё чаще их видели в Лариспеме, с тех пор как в Лондоне тоже стали подумывать, не отделиться ли от Великобритании. Встречались и более экзотические пассажиры: итальянцы, испанцы. Были даже турки в цветастых тюрбанах. Торговцы с яркими тележками продавали блины, пончики, пирожки с мясом. Всё это можно было запить лимонадом.

Либертэ пришла первой. Она ждала Кармину у входа в аэровокзал в компании лионцев, которые смотрели представление автоматического театра. В стенной витрине маленькие фигурки разыгрывали бой в катакомбах. Один и тот же спектакль показывали в городе всюду. Это была часть государственной пропаганды.

Либертэ помнила содержание наизусть. Ей не раз приходилось чинить хитрые механизмы, управлявшие танцем оловянных фигурок и сменой декораций. С отсутствующим видом она наблюдала за миниатюрной Тройкой. Та вместе с несколькими бойцами прокладывала путь в катакомбах, чтобы застать версальцев врасплох. Духовые играли что-то тревожное. Скрипки и тарелки аккомпанировали записи голоса Сары Бернар[14].

«Ситуация была отчаянной. Взяли районы Люксембурга и Пантеона. Мэрия горела, версальцы неумолимо приближались к центру, громя на своем пути баррикады, уничтожая мужчин, женщин, саму свободу. Что случилось бы, не найдись в городе трех граждан, трех героев, знавших Париж как свои пять пальцев и решивших бросить вызов врагу?»

Что-то звякнуло, декорация поменялась. На сцене возникли три портрета – Тройка Лариспема. Лицо Жака Вилена было прикрыто черной вуалью.

«Мишель Лансьен, Жак Вилен, Гюстав Фиори. Переплетчица и два подмастерья-мясника из боен Ла-Виллет. Люди из народа, угнетаемого богатеями, аристократами, народа, преданного своими правителями, которые…»

– Салют.

– Кармина! Я не видела, как ты подошла.

Лионцы отвлеклись от представления – рядом возникло зрелище поинтересней: настоящая чернокожая дикарка. Ее ножи и нарядная мужская одежда не оставляли сомнений: настоящая лясникамка из Лариспема. Кармина заметила, что на нее смотрят, и оскалилась. Дамы в длинных кружевных платьях съежились, но один из мужчин вежливо приподнял шляпу и спросил, не захочет ли девушка с ним сфотографироваться.

– А сколько дашь? – спросила Кармина.

Мужчина порылся в карманах, вынул два быка. Лясникамка скривилась, но тем не менее взяла деньги. Затем подозвала фотографа, что стоял неподалеку со своим аппаратом. Либертэ пришлось ждать минут двадцать, пока счастливый турист с фотографией в руках не вернулся к группе своих друзей. Мужчина поклонился Кармине, но та на него даже не посмотрела.

– Ну всё, хватит, идем!

Девушки направились в аэровокзал.

– Надо сюда почаще наведываться, – заявила лясникамка, звеня монетами.

Она мельком взглянула на подругу, одетую в длинную синюю юбку. На плечи Либертэ повязала большой цветастый платок.

– Когда ты уже бросишь это тряпье в огонь? Когда будешь одеваться как настоящая лариспемка? Тебя в таком виде тоже можно фотографировать.

Либертэ покраснела.

– Да знаю я! Я ведь объясняла: моя мама всегда носила длинные юбки. Не могу я вообразить себя в брюках! Очень уж это странно.

Кармина тряхнула косами.

– Ну и деревенщина ты!

Лясникамка посмотрела на табло с расписанием рейсов воздушного трамвая.

– До следующего еще двадцать минут. Пойдем пропустим по стаканчику? – Она подбросила в воздух монетки, которые дал ей лионец. – Угощаю!

Не успела Либертэ что-нибудь возразить, как Кармина уже тянула ее к аэровокзалу.

Между колоннами старинного собора сновали пассажиры. Эхо отражало стук шагов, возгласы рекламных голосоматов, шум разговоров. Девушки купили в кассе два билета. Не может быть! Цена снова выросла!

Они поднялись по лестнице к стеклянному куполу. У платформы был пришвартован огромный дирижабль. На боку красной краской было написано название: «Прометей». В окнах были видны роскошные интерьеры: мягкие бархатные кресла, столы с деревянной мозаикой, блестящая медная посуда. Контролеры, одетые в красную форму с золотыми обшлагами, пробивали пассажирам билеты.

Либертэ дышала с трудом: подъем по лестнице дался ей нелегко. Кармина легко обогнала ее и прошла прямо в «Точку зрения», великолепное кафе в самом куполе. Официант в смокинге поморщился – за один из лучших столиков у окна усаживались чернокожая лясникамка и толстушка в нелепом наряде. Но заказ всё же принял.

– Мне лерченый лофекес! – заявила Кармина. Она изъяснялась на языке мясников, чтобы сильнее позлить официанта.

– Черный кофе для… барышни, – перевел официант. – А ты что желаешь, гражданка?

– Стакан лимонада, пожалуйста!

Через пару минут Кармина и Либертэ потягивали напитки, с восхищением наблюдая за дирижаблем, который как раз готовился улететь.

– Говорят, управительница устроит игры, чтобы отпраздновать смену века. Победитель отправится в путешествие на самом большом дирижабле в мире, – мечтательно произнесла Либертэ.

– Я бы предпочла деньги. А что за игры?

Подруга покачала головой.

– Не знаю.

Кармина улыбнулась.

– А вдруг надо будет искать всякие старые безделушки? Вот тебе повезет! А деньжата с тобой?

Либертэ коснулась ногой корзины, полной яблок. Под ними лежала стопка – пять сотен быков. «Ровно столько стоит путешествие в Лондон. Билет туда и обратно», – подумала Либертэ, наблюдая, как «Прометей» отлетал под протяжные звуки гудка. Дирижабль медленно разворачивался, гигантские винты разрезали воздух.

Либертэ провожала его взглядом, пока он не исчез за горизонтом. Она представила, как дирижабль поднимается над смогом Лариспема, пролетает над городской стеной и несется дальше, словно облако, наделенное волей. Летит над французскими деревнями, Ла-Маншем и наконец достигает Англии.

– А вот и наш трамвай! – воскликнула Кармина и потянула подругу к платформе.

Бесшумно проскользив по воздушным рельсам, трамвай остановился. Контролер поднял перегородки и открыл двери. Девушки вошли. Кармина подняла газету, оставленную кем-то под сиденьем.

– Я читала всю эту историю с голосоматом, – сказала она, указывая на статью. – Лашез, случайно, не твой сектор?

Либертэ наморщила лоб: она уже успела позабыть о происшествии. Вкратце рассказала подруге, что с ней случилось у кладбища.

– Свиньи! – с негодованием воскликнула лясникамка. – Нам нужно будет найти их логово и всех прикончить! Обязательно, слышишь? Так же как в 1871-м! С диктаторами покончено, Либ. Их песенка спета. Теперь мы по-настоящему свободны и равны. Никто не сможет нас подчинять своей воле. Во время Второй революции мой отец убил своих хозяев. Я сделаю так же, если мне попадется хоть кто-нибудь из Кровавых братьев.

Холодный уверенный тон Кармины не оставлял сомнений: она поступит именно так, никак иначе.

Либертэ не ответила. Она восхищалась подругой, но не всегда разделяла ее взгляды. Слишком уж они были категоричные!

Начальник вокзала присвистнул, трамвай тронулся, выехал из здания Собора и покатил по улицам Лариспема на расстоянии ста метров от земли. Либертэ вцепилась в корзину, что была у нее на коленях. Она боялась высоты. Кармина повернулась к окну: трамвай как раз перелетал Сену, направляясь на северо-восток, покачиваясь над крышами. На этих крышах жители Лариспема разбивали садики, сверху их можно было разглядеть. Там росли томаты, салат и тыквы. По шпалерам[15] тянулись фруктовые деревья, а чердачные окна были сплошь увиты диким виноградом.

В Лариспеме не было ни полей, ни садов, поэтому фрукты и овощи стоили очень дорого. А крыши домов с каждым годом становились всё зеленее – горожане разнообразили свой рацион. Кармина как-то рассказала Либертэ, что некоторые лариспемцы даже держали на крышах коз!

Трамвай пролетел над последним городским домом и пересек Сену. Затхлый запах ударил в нос: река была наполнена илом, в ней плавали мертвые рыбы.

Выплевывая струйки черного дыма, наполненные доверху баржи направлялись к Новому мосту. В открытых трюмах можно было видеть груз, чаще всего уголь или зерно. Набережные и улицы были полны народу: население Лариспема неустанно росло, город привлекал гостей со всей Франции. Особо ценились изобретатели, инженеры, им полагалась повышенная заработная плата. Тройка хотела, чтобы Лариспем стал самым современным городом в мире, и во многом он к этому приблизился.

Трамвай обогнал небольшой рекламный аэростат, сыпавший обрывками официальных речей: «…образование для всех! Недопустимо, если половина населения не сможет проявить свои способности только потому, что кто-то считает их пол слабым. Девочки должны получать такое же образование, что и мальчи…»

Попав в вихрь, аэростат завертелся и полетел дальше. У станции Сквер-дю-Тампль вагоны трамвая замедлили ход. Вошло несколько новых пассажиров. Молодой человек, судя по виду – студент, уселся рядом. И немедленно об этом пожалел: Кармина тотчас обратила на него внимание.

– Салют, гражданин! – заявила она с усмешкой. – А ведь он ничего, да, Либ? – объявила она на весь вагон.

Парень вжался в кресло и сделал вид, что внимательно рассматривает башню Верна, чей гигантский силуэт проплывал за окном. Кармина подмигнула подруге и села рядом с несчастным студентом.

– Скажи мне, красавчик, у тебя есть подружка? Хочешь прогуляться с нами на бойни Ла-Виллет? Угощу тебя кровью, совсем теплой!

– Кармина, прекрати! – прошептала Либертэ.

– А что такого? – ухмыляясь, спросила лясникамка.

– Прошу тебя! Оставь его!

– Ну ладно, ладно!

Кармина выпустила добычу из лап и с недовольным лицом вернулась на место. Либертэ указала ей на башню Верна.

– Им требуются мастера, умеющие чинить часы и автоматы. Говорят, в этой башне всё автоматизировано. Одного человека достаточно, чтобы следить за работой всех систем. Через полгода окончу обучение у Клемана и попробую устроиться. Хотя желающих очень много: инженеры приезжают со всей Франции. Как думаешь, я могу на что-то надеяться?

Кармина шмыгнула носом. Она вынула из футляра свой самый маленький ножик и стала полировать ногти. Мальчик тревожно посматривал со своего места.

– Если они не совсем болваны, тут же тебя возьмут. Ты лучшая в своем деле, Либ! Одним взглядом заставляешь все эти шестеренки, моторы, пружины работать. Кстати, если говорим о болванах – ты в курсе, что Жозеф нас бросает? Сосиска недоделанная! Да-да, этот чудак будет работать в «Европе и Пасифае».

Кармина рассказала Либертэ о ссоре в «Летающей свинье» и о своем намерении подыскать нового подмастерья на ярмарке сирот.

– А можно я пойду с тобой? – спросила Либертэ.

Не вставая с кресла, Кармина потянулась до хруста в суставах.

– Чтобы найти хорошего парня, есть места и получше, дорогуша! Давай познакомлю с одним красивым лясникамом…

– Дело не в этом. Я просто хочу увидеть их астрономические часы. Говорят, это самые красивые часы в мире с самым невероятным механизмом! Ты только представь, они показывают положение звезд, время в любой части планеты, даты затмений, приливов и отливов!

– И они такую штуку в приюте повесили?

– Конечно! А как же! – с жаром воскликнула Либертэ. – Ты же помнишь эти слова: «красота искусства и техники должна принадлежать всем». И часовщик, который сделал такое чудо, просто следовал указанию правительства. Как бы я хотела увидеть эти часы!

Кармина засмеялась. Подруга ее забавляла.

– Так уж и быть. Попроси у начальства выходной. А я спрошу патрона, можно ли взять с собой мастерицу в длинных юбках.

Трамвай остановился у канала Мартен. Студент пулей выскочил из вагона.

Напротив Кармины и Либертэ уселись четыре тетушки с корзинами, наполненными едой. Вновь тронувшись в путь, трамвай потихоньку спускался к скотобойням. С высоты можно было видеть, какими красными и мутными были воды канала Урк. Каждый вечер дворы здесь мыли, а грязную воду просто сливали в канал. Его медленное течение то и дело прерывалось водоворотами. На секунду Либертэ показалось, что прямо под ней проплыл гигантский мертвенно-бледный плавник.

Говорили, местные рыбы, питаясь кровью и мясом, росли в размерах и становились необычайно свирепыми. Еще говорили, что беспечные граждане, любившие прогуляться у самой воды, часто куда-то исчезали. Как бы то ни было, Либертэ ни за что не свете не согласилась бы подойти к каналу. Один его запах был совершенно невыносим.

Трамвай остановился у скотобойни Ла-Виллет. У ворот стояли две огромные статуи: женщина, ведущая быка, и мужчина, убивающий буйвола. Между статуями толпились лясникамы всех видов. Здесь были те, кто забивал скот. Покрытые татуировками, со смазанными воском и завитыми вверх усами, они никогда не расставались с молотом, которым оглушали животных. Кармина говорила, у этих ребят горячая кровь и ссоры с ними лучше не искать. Были тут и те, кто занимался разделкой мяса. Они за пару часов могли превратить тушу огромного быка в аккуратные куски, готовые к продаже. Неподалеку стояли юные подмастерья, мальчики и девочки, которые следили за свиньями, баранами и телятами.

И те, кто пас скот, и те, кто его забивал, были ярко одеты и, в соответствии с правилами, носили на поясе три ножа – гладкие лезвия сверкали на солнце. Молодые люди говорили по-своему и так быстро, что Либертэ совершенно ничего не понимала. Стоило Кармине приблизиться к толпе, ее тотчас окликнули несколько лясникамов. Вот подошел огромный мужчина – из тех, кто забивает скот. Он приподнял девушку над землей.

– Привет, лалышкам! – проревел он, крутя Кармину в воздухе.

– Салют, Лакжи! Как лелад?

– Неплохо!

Великан наконец поставил Кармину на землю. Ее макушка едва достигала его подбородка. Рубашка мужчины была расстегнута, можно было видеть мускулистую грудь в татуировках. Из-за плеча виднелась гигантская кувалда, которую он носил на спине.

– Брата пришла повидать?

Кармина перестала улыбаться.

– Да, мне нужно увидеть Синабра[16]. Знаешь, где он?

– Около фонтана со львами, я думаю, – ответил великан, подкручивая усы.

– Лепасибос, Лакжи!

Кармина собралась идти к фонтану, но великан ее удержал.

– Послушай, лерасоткак! Скажи брату, чтобы он был поосторожней. Он, конечно, лясникам, ребята к нему хорошо относятся, но долго так не будет. В один прекрасный день он разозлит какого-нибудь негодяя, тот его и прикончит. И у меня терпение не бесконечное. Лонялап?

Кармина кивнула, мясник отпустил ее.

– Идем, Либ!

Они направились к фонтану со львами, хотя Либертэ хотелось совсем в другую сторону – прочь отсюда. Пахло навозом и железом. Было слышно, как вдалеке кричит скот. Нужно быть лясникамом, чтобы любить это место. Либертэ размышляла об этом всякий раз, когда приезжала сюда с Карминой. Она не могла не думать о тысячах животных, которых умертвляли каждый день, но предпочитала не делиться этим с подругой. Та просто посмеялась бы.

Тут Либертэ увидела Синабра – он приближался к ним расхлябанной походкой. И бойни Ла-Виллет для нее перестали существовать.

Синабру было почти восемнадцать, он очень походил на сестру. Стройный, с такой же темно-коричневой, почти черной кожей, с курчавыми волосами. Даже имена их были похожи: и то и другое напоминало о красном цвете. Синабр уже снял форму. Одет он был в сюртук и клетчатые штаны, что означало – он лясникам. На поясе, конечно, висели три ножа. Он разговаривал с двумя лясникамами. Физиономии у тех были бандитскими.

– Сестренка!

Синабр изо всех сил старался изобразить радость. Он сжал Кармину в объятиях, ласково погладил по волосам. Затем повернулся к Либертэ, которая старалась не выдать волнения.

– О!

Прижав руки к груди, он сделал вид, что сейчас у него будет сердечный приступ.

– Либертэ! Спасительница моя! Ребята, хочу познакомить вас с Карминой, это моя сестра. А это Либертэ. Если бы не она, я бы сейчас с вами не разговаривал.

Один из лясникамов с любопытством оглядел Либертэ с головы до ног и плюнул на землю.

Он был не старше Либертэ, но руки его уже до самых плеч были покрыты татуировками: быки, ножи, лозунги на лясникамском языке.

– Так это правда? Что он тут рассказывал? Девчонка спасла его, когда он собирался наглотаться водички из Сены?

– Да… – произнесла Либертэ, чуть придвинувшись к Кармине.

Готовая защищаться подруга уже держала руку на поясе с ножами.

Атмосфера накалялась.

– Ну-ка расскажи, что там было! – приказал другой лясникам.

Либертэ вопросительно посмотрела на Кармину. Та лишь кивнула.

– Ну… в общем… я неплохо плаваю. Меня научил один матрос, когда я была маленькой. Я увидела, как Синабр упал в Сену и стал тонуть, нырнула за ним, а потом вытащила на берег. Вот и всё.

– Либертэ скромничает, – возразил Синабр. – Она рассказала не всё. Начать с того, что это была лимаза. Шел снег, холод стоял страшенный, а эта девчонка не испугалась и нырнула. Вытащила меня из бездны, перевязала платком. Чтобы всю кровушку не потерял. Вот этим самым платком с цветочками, что сейчас у нее на плечах.

Судя по всему, лясникама с татуировками история не впечатлила. С угрожающим видом он чмокнул губами.

– Выпутался, да? И ее ты тоже, небось, не отблагодарил? Смотри у меня, Синабр. Толстая русалка не всегда будет рядом, чтобы спасать твою черную задницу.

Сплюнув в последний раз, лясникамы удалились, угрожающе поглядывая через плечо.

– Хороших дружков ты себе нашел, – сквозь зубы пробормотала Кармина.

Синабр сделал вид, что не расслышал. В ту же секунду часы на скотобойне пробили двадцать, и натянутая улыбка исчезла с его лица. Он наклонился вперед.

– Девчонки, а леньгидем-то вы мне принесли?

Либертэ протянула ему корзину с яблоками.

– Они там. Нам удалось собрать пятьсот быков.

– Пятьсот? Ты сказала пятьсот?

Синабр схватился за голову, вытер покрытый испариной лоб.

– Надо ведь восемьсот.

– Что? – вскричала Кармина.

– Тс-с-с… Тише, – шептал он, озираясь. – Послушай, сестренка. Мне нужно уже не пятьсот быков, а восемьсот. Сечешь? И они нужны завтра, или меня прикончат. Я сдохну, слышишь? Если думаешь, что те, кому я должен, – милые ягнята, ты ошибаешься.

Лясникамка схватила брата за ворот куртки. Либертэ услышала, как трещат швы.

– Поверить не могу, Си! Снова проигрался! Да ты вообще понимаешь, сколько мы это собирали? Ты понимаешь, как мы рискуем? И всё это ради тебя! Думаешь, нам нравится бродить по ночам, как бездомным кошкам? В прошлый раз нужно было триста быков, потом Либертэ пришлось за тобой в Сену нырять. Да лучше б ты сейчас рыб кормил!

Синабр попытался оттолкнуть сестру, но не вышло. В знак капитуляции он поднял руки.

– Да знаю я, знаю. Слушай, сестренка, мне жаль, ясно тебе? Я почти всё отыграл. И мог еще кое-что выиграть. Мой петушок вел бой, клянусь тебе головой нашего папы…

– Вот только папу сюда не впутывай, ладно? Закрой свою коробку для домино, Си! Скорее с неба упадет жареная колбаса, чем я тебе дам еще хоть одного поросенка!

Либертэ робко попыталась вмешаться.

– Перестаньте, я…

Но брат и сестра ее не слышали.

– ПЕРЕСТАНЬТЕ ЖЕ! – закричала она. – Я заплачу́ сколько нужно!

Удивившись, Кармина выпустила брата.

– Ты? Заплатишь? Либ, ты живешь в пансионе для рабочих, одеваешься как чучело и хочешь сказать, что прячешь триста быков в носке под кроватью?

– Мне дали премию! – ответила Либертэ твердо. – В пансионе меня кормят, и мне есть где спать. У меня как раз есть лишние триста быков. Синабр, ты просто вернешь их, когда сможешь.

На некоторое время воцарилась тишина, прерываемая только шумом воды в фонтане.

На лице у Синабра читалась смесь удивления и облегчения.

– Либертэ, – проговорил он наконец. – Ты второй раз спасаешь меня.

Он схватил ее за руку и притянул к себе.

Короткого объятия хватило, чтобы Либертэ успела приникнуть носом к его щеке, вдохнуть аромат кожи и запах одежды, выстиранной с марсельским мылом. За эту близость вполне можно было отдать триста быков. Либертэ отдала бы вдвое больше, чтобы продлить объятие на минуту.

– Как я могу тебя отблагодарить?

У Либертэ было много идей на этот счет, но она лишь сказала:

– У тебя еще будет возможность.

Синабр приложил руку к груди и поклонился.

– Вот увидишь, я не разочарую!

– Отправлю тебе деньги завтра пневмопочтой. Рано утром.

– Спасибо! Огромное спасибо!

За его взгляд, полный благодарности, можно было отдать всё золото Лариспема. Синабр подобрал корзину, отодвинул яблоки в сторону и два раза пересчитал банкноты.

– Мне надо идти. Дам им пятьсот в задаток. Либертэ, только не забудь про меня завтра, ладно?

Он послал ей воздушный поцелуй, схватил корзину и широким шагом направился на скотопригонный двор.

Девушки смотрели ему вслед, пока он не исчез из виду.

– Ладно, теперь домой! – резко сказала Кармина.

В воздушном трамвае лясникамка, которая всё не могла успокоиться, внезапно повернулась к Либертэ.

– Ты что, влюбилась? – сухо спросила она.

Либертэ в эту секунду в сотый раз прокручивала в голове разговор с Синабром. От неожиданности она вздрогнула и покраснела.

«Влюбилась? О да, конечно же, я влюбилась!» – подумала она.

Но, глядя в суровые глаза подруги, она поняла, что сейчас не время делиться переживаниями. А ведь она полюбила Синабра в ту самую минуту, когда вытащила его из Сены. Помнила тот день, как если бы он был вчера. Как кровь и вода стекали на грязные камни, как Синабр открыл глаза и пристально на нее посмотрел. Она никогда до этого не видела чернокожего мужчину. В книгах писали, что в своем развитии они недалеки от животных. Тогда он открыл глаза и произнес: «Лилаям, ты спасла меня». Это была любовь с первого взгляда. С тех пор Либертэ не могла не думать о Синабре. Каждый вечер, ложась в постель, она вновь и вновь воскрешала в памяти всё, что пережила в тот день.

– Нет… вовсе нет. Не влюбилась. Просто еще разок спасла ему жизнь. Надо думать, это вошло у меня в привычку, – ответила она.

Кармина посмотрела с подозрением.

– Тебе не стоит этого делать. Иначе всю жизнь будешь вытаскивать его из передряг. Уж пожалуйста, не поддавайся его чарам. Мой брат разбил сердца многим. Но любит только одного человека – себя.

Либертэ внимательно разглядывала масляное пятно на полу, пока подруга говорила.

– Синабр всегда умел произвести впечатление, это помогало ему выходить сухим из воды. Но в последнее время получается всё хуже. В тот вечер, когда ты его спасла, он схлопотал пулю в плечо. Насмехался над одним товарищем, которому это не понравилось. Скоро еще кто-нибудь попытается его прикончить.

– Не говори так! Теперь у него есть деньги. Он поймет, что не должен больше играть.

– Послушай, Либ, я не так давно тебя знаю, но дорожу тобой. И не только потому, что ты не дала братцу отправиться на тот свет. Просто ты девчонка что надо, и я не хочу, чтобы тебе было больно. Просто поверь: не стоит привязываться к Синабру.

Глава 6

Изабелла

Вы требуете, чтобы я очистила Город от преступников, спрашиваете, как собираюсь избавиться от тысячи юных разбойников, томящихся в тюрьме Птит-Рокет. По-вашему, эти люди – мусор, который следует вымести? Я вас разочарую. Хочу напомнить, что граждане, нарушившие закон, остаются гражданами. И, что еще важнее, остаются людьми.

Из речи Мишель Лансьен, 1880

Девернуа хоронили в воскресенье. Погода соответствовала: было начало июля, но лил сильный дождь, дул ветер, кладбище на глазах превращалось в болото. Самые старые могилы уже были наполовину затоплены. В глубоких лужах плавали цветы из поблекшей бумаги. Прощание было сугубо светским: религиозные обряды правительство давно запретило. Больше на похоронах никто не говорил о загробном мире. В Лариспеме люди умирали безо всякой надежды на вечную жизнь.

Стоя в ряду одноклассников, Натанаэль смотрел, как гроб медленно опускают в свежевырытую яму. Могильщиков было двое, в такую погоду они едва справлялись с работой. Ценой невероятных усилий им удавалось сохранить равновесие и не упасть. Один всё-таки поскользнулся, чуть не выпустил веревку из рук и грубо выругался. Директор интерната нахмурил брови. Это был строгий седеющий мужчина. Его шляпа под ударами дождевых капель почти прилипла к макушке. Дети улыбались, изо всех сил сдерживая смех.

Натанаэль вновь и вновь вспоминал разговор, который случайно услышал в спальне девочек. Не в силах думать о другом, он рассказал обо всём Жерому и уже успел пожалеть. Его друг вообразил, что тоже умрет от страшной болезни. Сейчас он просто не мог спокойно стоять на месте.

– Почему же они не сожгли тело? – спросил он шепотом. – Ведь именно так поступают в случае эпидемии. Как ты думаешь, Натан?

Гроб наконец опустили. Директор затянул свою речь, но никто и не думал слушать. Натанаэль быстро взглянул направо. Там стояли девочки: похороны в интернате случались нечасто, и в качестве исключения администрация разрешила присутствовать ученикам обоих полов.

Одеты были девочки в форменные платья. Невозможно было определить цвет их волос: из-за дождя все стали брюнетками. Присутствовали только ученицы Девернуа, значит, Изабелла точно была. Натанаэль вгляделся в их лица. Самым юным было лет десять, самым старшим – пятнадцать, и они уже были готовы участвовать в ярмарке сирот. Натанаэль попытался вычислить Изабеллу. Может, вон та, худышка с голубыми глазами? Или брюнетка с локонами, приглаженными дождем? А вдруг это та малышка, что дрожит от холода рядом со светловолосым учителем. Тем самым, которого Натанаэль видел в день, когда умер Девернуа.

Директор сказал, что никогда не следует забывать безвременно ушедших. Речь была окончена. Он подал знак могильщикам, и те за пару минут забросали могилу землей. Им явно не терпелось поскорее убраться. Церемония наконец завершилась, и дети стройными рядами отправились в интернат. Когда они вошли в холл, с их одежды на пол стекала вода. Астрономические часы пробили полдень: из отверстия на циферблате появилась маленькая женская фигурка. Размахивая шпагой, она приблизилась к колоколу в форме дракона и нанесла по нему ровно двенадцать ударов.

– Обязательно надо найти Изабеллу! – прошептал Натанаэль Жерому. – Только она может объяснить, что вообще происходит. Может, я и вправду болен. Если это я убил Девернуа, нужно понять, как я мог это сделать.

– Мне плохо, – стонал Жером, не слушая друга.

Натанаэль вцепился зубами в заусеницу на большом пальце. Выступила кровь. Поморщившись, он вновь обратился к Жерому:

– Послушай, учитель сказал, таких больных тут несколько. Он упомянул какого-то Валера. Ты вообще знаешь, кто это такой? Ты ведь всех тут знаешь…

– Ой, у меня рука болит, посмотри, как распухла!

– Хватит!

Раздраженный, Натанаэль взял Жерома за подбородок и пристально посмотрел ему в глаза.

– Успокойся! Хватит хныкать! Лучше помоги!

К удивлению Натанаэля, Жером тут же затих и обмяк. Широко раскрытыми глазами, в которых застыло удивление, он пристально смотрел куда-то между носом и лбом Натанаэля. Казалось, он думает.

– Ва… Валер Ноябрьский. Да, он еще маленький. Ему только двенадцать. Я с ним как-то в шахматы играл, и он выиграл.

– Хорошо. А в нем было что-то… особенное?

– Нет, ничего. Совершенно обычный парень. Толстячок, невысокий такой. Нос вздернутый, волосы рыжие.

– Учитель сказал, он уже неделю как в лазарете. Может, стоит туда сходить?

– Это будет непросто. – Жером еле ворочал языком. – Медсестра та еще злыдня. Я был там много раз, она меня ненавидит, специально делает мне уколы и дает лекарство со вкусом старых носков. Однажды она…

– Ладно-ладно, я понял. Это была плохая идея.

– Но, думаю, я знаю, как найти эту девочку, Изабеллу.

Натанаэль улыбнулся и выпустил Жерома, на ходу вытирая пятнышко крови, которое случайно оставил на щеке друга.

– Вот видишь, можешь, если захочешь!

Уроки отменили, и Жером мог обстоятельно поделиться с Натанаэлем идеями. Друзья переоделись в сухую форму и отправились в библиотеку. Шкафы там были наполовину пусты: огромное количество книг было изъято правительством. Под запретом были все произведения, где можно было усмотреть похвалу дворянству, буржуазии, религии. Зато романы Жюля Верна были в почете. Множество разных изданий занимали ряды и ряды полок.

– Зачем мы сюда пришли? – шепотом спросил Натанаэль.

– Чтобы поговорить с Мордой-Решетом.

Натанаэль остановился как вкопанный рядом с иллюстрированной энциклопедией Лариспема в пяти томах.

– Морда-Решетом? Арман Мартовский? Ты его имеешь в виду? Ты что, с ума сошел? Ты вообще в курсе, что его два раза выгоняли с ярмарки сирот? А еще он поджег квартиру директора. Говорят, его отцу отрубили голову на гильотине, а мамаша сидит в тюрьме Сен-Лазар за какое-то ужасное преступление. Когда мне было восемь, я боялся этого парня больше всего на свете. Он так на тебя смотрит, что никогда не знаешь, то ли конфетой угостить хочет, то ли опустить головой в унитаз.

– Да, да, всё так, – согласился Жером. – Но у нас с ним что-то вроде сделки. Я достаю для него всякие штуки… Сигареты, там, цилиндры с музыкой для его фонографа…

– Подожди, мы с тобой всю жизнь дружим, но ты никогда не говорил, что ведешь делишки с Мордой-Решетом! – гневно воскликнул Натанаэль. – Почему ты молчал?

– Потише, приятель! – прошептал Жером, осматриваясь. – Молчал, потому что знал, что ты будешь орать. И был прав. Пойдем!

Они прошли мимо стойки, за которой сидели две библиотекарши. Невозможно было понять, сколько им лет.

– Потише вы там! – прикрикнула одна скорее по привычке, чем по необходимости. И сразу вернулась к работе.

Морда-Решетом, которого так прозвали, потому что его лицо было всё в прыщах, сидел в самом дальнем углу библиотеки в компании верных друзей. Один друг всё время улыбался, другой был здоровенный как шкаф. Мир интерната был тесным, все знали друг о друге, и Натанаэль хорошо понимал, на что способны эти ребята. Эта троица наводила страх даже на учителей. Без тени смущения, Жером пожал руки всем троим и завел непринужденный разговор.

– Привет, ребята! Вы в порядке? – осведомился он. – Как вам последний цилиндр? Здорово, правда? А ведь я говорил…

Натанаэль терпеливо ждал, пока Жером его представит.

– Вы, наверное, знаете Натанаэля? Это мой друг.

Арман Морда-Решетом внимательно осмотрел его с головы до ног.

– Ну привет! – сказал он небрежно.

– Натанаэль – это ж девчоночье имя, – заявил один из его дружков, улыбаясь во весь рот.

Натанаэль счел за лучшее не отвечать.

– Арман, Натанаэль пришел попросить тебя об услуге. Он ищет одну девочку.

Тот, что всё время улыбался, захихикал. Загоготал и мальчик-шкаф.

Арман чуть оскалился.

– Мы все в таком же положении, старина.

Натанаэль решил прибегнуть к грубой лести.

– Я ищу совершенно определенную девочку. Потому и обратился к тебе за помощью: ты самый главный в интернате, всех знаешь. Ее зовут Изабелла. Больше мне ничего не известно.

Арман и его оруженосцы переглянулись. «Они ее точно знают», – подумал Натанаэль.

Морда-Решетом рассеянно почесал щеку, на которой красовалась целая россыпь прыщей. «Даже в ушах прыщи», – с отвращением отметил Натанаэль.

– Изабелла… Хм. Не знаю, не знаю… Надо будет задействовать связи. Это может затянуться. И обойдется недешево.

Натанаэль кивнул. Он был ничуть не удивлен. Эти ребята ничего не делают бесплатно.

– Что ты хочешь взамен?

Вместо ответа Морда-Решетом начал раскачиваться на стуле. Ему нравилось заставлять других мучиться в ожидании. Через пару минут он наконец прервал молчание.

– Говорят, ты скромный, но ловкий малый. Так?

Натанаэль пожал плечами.

– Стараюсь не попадать впросак.

– Мне как раз нужен такой везунчик, как ты! Я тоже попрошу тебя об одной услуге. Взамен организую встречу с Изабеллой и даже не поинтересуюсь, зачем тебе это. Идет?

Натанаэль засомневался, но через пару секунд уверенно кивнул. Непременно надо поговорить с этой девочкой.

– Идет, Арман.

Морда-Решетом широко улыбнулся.

– Тогда приходи в полночь к астрономическим часам!

Глава 7

Башня Верна

Своими романами гражданин Жюль Верн открыл нам окно в будущее. Осталось прорубить туда дверь.

Приписывают Мишель Лансьен

По неприметной вывеске можно было понять: в здании расположился главный банк Лариспема. Здесь каждый горожанин мог снять деньги и провести любую другую операцию. У Либертэ был собственный счет. Каждый месяц она пополняла его тем, что присылали родители. Поколебавшись, она попросила служащего выдать триста быков – три четверти всего, что было на счете. Банкир пересчитал купюры и вручил их в красивом конверте. Взяв его, Либертэ наконец осознала, какие последствия будет иметь эта жертва.

Она как раз собиралась попросить у патрона отпуск на несколько дней, чтобы навестить родных. Теперь об этом можно забыть. Мама, конечно, очень огорчится. Близнецы тоже расстроятся. Интересно, узнают ли они ее вообще, когда она приедет? За последние полгода лишь раз получилось навестить родных. Тогда близнецы – каждый вымахал на полметра – вручили ей самодельные подарки. Смешные лошадки из каштанов и зубочисток. С тех пор они хранились у Либертэ в шкатулке, успели сильно скукожиться и потерять всякое сходство с настоящими лошадьми.

– Что-нибудь еще, гражданка?

Банкир был удивлен, что уходить Либертэ, похоже, не думает. Девушка поспешила сказать «нет», положила триста быков в сумку. Решено. Она поможет Синабру. В конце концов, он нуждается в ней больше, чем близнецы.

На центральной почте находилась гигантская пневматическая машина, которая обслуживала весь город. Она разом заглотнула деньги Либертэ. Это был настоящий монстр из меди и дерева со множеством отверстий, на которых были написаны названия улиц и районов Лариспема. Чтобы вставить капсулу в нужное отверстие, служащие пользовались специальными шестами. Увлекательно было следить, как шесты перекрещивались в причудливом танце на фоне медного чудища, с глухим рыком выпускавшего струйки пара.

Либертэ решилась вместе с деньгами отправить Синабру записку: «Будь осторожен. До скорого! Либертэ». Она хотела добавить «целу́ю», но в последнюю минуту подумала, что это чересчур смело.

Выйдя на улицу, девушка посмотрела на небо. Как и всегда, туман мешал разглядеть солнце. Смог накрывал город, словно грязный серый колпак. Особенно хорошо это было видно с аэростатов. Тяжко вздохнув, Либертэ повернула на широкую улицу, что вела к Монмартру. Там на самой вершине холма стояло самое высокое здание города – башня Верна.

На ее последнем этаже жил сам Жюль Верн. У знаменитого писателя был собственный дирижабль, он мог путешествовать по всему свету. Здание было сделано из белого камня, стекла и стали, состояло из множества башенок и натянутых между ними тросов. А между тросами росли роскошные висячие сады. Эскалаторы позволяли перемещаться с этажа на этаж, а благодаря революционной системе подогрева полов в башне круглый год держалась комфортная температура.

У подножия дымили непрерывно работающие заводы. Там воплощали в жизнь самые смелые идеи Верна. Журналисты писали, что Бык решил «выжать до последней капли гениальный мозг писателя».

Либертэ читала в газетах, что полным ходом идет постройка опытного образца «Наутилуса», подводной лодки, описанной в «Двадцати тысячах лье под водой». А чтобы уменьшить зависимость Лариспема от импорта продовольствия, Жюль Верн по просьбе правительства разрабатывал новые способы выращивания овощей и злаков в городской черте.

Либертэ ехала на велосипеде по оживленному бульвару, старалась держаться правой стороны. За месяцы жизни в городе она привыкла к беспорядочному движению. Улицы здесь больше всего напоминали боевые арены, где побеждал проворный и смелый.

Хотя в городе были трамваи, каждый хотел обзавестись личным транспортом. И многим это удавалось. Кроме паромобилей, по улицам ездило немало иппомобилей – горожане с удовольствием передвигались на легких и быстрых кабриолетах. Каждый был запряжен одной лошадью. Их владельцы без раздумий рисковали, обгоняя паромобили. Водители сигналили, оскорбляли друг друга, иногда доходило до драк.

Еще на дорогах можно было встретить фиакры[17] – они играли роль такси – и запряженные быками телеги, до краев полные всяким скарбом. Велосипедисты лавировали, стараясь избегать лихачей, объезжая ямы и горы навоза. Самым главным было не сбить пешеходов, которые бродили где вздумается. В который раз Либертэ улыбнулась, вспомнив о маме. Видела бы она ее посреди такого столпотворения. У нее бы сердечный приступ случился!

Путь Либертэ проделала без происшествий, если не считать аварии на перекрестке. Фиакр перевернулся, в него врезался паромобиль, лошадь влетела в витрину стекольщика. Тот выскочил из лавки с ружьем наперевес. Что было дальше, Либертэ не видела. Девушка припарковала велосипед у столба и подошла к воротам, где стоял хмурый охранник. Он внимательно осмотрел ее паспорт.

– Зачем ты явилась в башню Верна, гражданка?

– Хотела бы получить работу мастера по ремонту, – несмело ответила она.

Охранник зафиксировал ответ в специальном устройстве, там же указал время входа в башню, поставил Либертэ печать на руке и напомнил о запрете покидать зону, отведенную для посетителей.

– Бюро по трудоустройству находится на пятом этаже, кабинет двадцать три, – уточнил он. – Попытка проникнуть на верхние этажи или в любой другой кабинет, кроме двадцать третьего, вызовет подозрения. Несоблюдение правил влечет за собой арест. Тебе всё ясно?

Либертэ кивнула. Когда она приходила сюда в прошлый раз, всё было не так строго. Вероятно, правила ужесточили после истории со взломом голосомата.

Следуя за школьной экскурсией, Либертэ поднялась по мраморной лестнице и оказалась в огромном холле. На стенах были изображены эпизоды Путешествия вокруг света за восемьдесят дней и Путешествия в центр Земли. Впечатленная, Либертэ подошла к маленькому лифту из полированной меди и светлого дерева. Такой можно было привести в действие без помощи лифтера – пассажир нажимал фарфоровую кнопку, и кабина, чуть скрипнув, взмывала в воздух.

Через пару секунд Либертэ оказалась на пятом этаже, где в специально огороженной зоне уже были сотни человек. Все желали попасть в двадцать третий кабинет. Очередь занимала весь коридор и, казалось, растягивалась на километры. На табло, висевшем на стене, было написано: «Перед вами 53 человека. Время ожидания 2 часа 35 минут. Еще могут подать свою кандидатуру из 1899 человек: 1».

Либертэ растерялась. Она несколько раз перечитала объявление. Рядом с табло, развалившись на стуле, сидел охранник, такой же недружелюбный, как его коллега у входа. Было видно: он смертельно скучал.

– Извини, гражданин! – обратилась к нему Либертэ.

Охранник приподнял голову.

– Да?

– Я просто хотела спросить, что значит «еще могут подать свою кандидатуру»?

– А что непонятно? Видишь, сколько людей хотят получить работу? У нас кандидатов и так предостаточно! Сегодня последний день, когда еще можно подать заявку. Осталось одно место, – добавил он с фальшивой улыбкой.

Либертэ бросило в жар, в следующую секунду – в холод. Осталось только одно место! Приди она на минуту позже, единственный шанс устроиться на работу был бы потерян! Она уже собиралась поблагодарить охранника и встать в конец очереди, как ее опередил какой-то высокий мужчина с толстой папкой в руках. В то же мгновение цифра «1» на табло сменилась на «0».

Охранник посмотрел на нее с сожалением.

– Ох, нет. Извини, гражданка. Мест больше нет. Приходи в следующем году.

Либертэ показалось, что кровь в ее венах застыла и превратилась в лед.

– Нет, не может быть! Я ведь пришла раньше…

Ее голос задрожал и умолк. От шока она потеряла дар речи. Охранник пожал плечами – на большее проявление сочувствия он был не способен. Подбородком указал на мужчину, занявшего ее место.

– Скажи ему об этом, гражданка!

Либертэ взглянула на него. Мужчина даже не заметил ее присутствия. Он разглаживал бороду и смотрел куда-то поверх голов остальных кандидатов. Либертэ сделала шаг в его направлении и остановилась. Она знала, что не сможет сказать, что пришла первой.

От сознания своего бессилия Либертэ стало стыдно. Глаза заволокли слезы. Очередь стала мутной, затем вновь обрела прежние очертания. Либертэ заплакала, отвернулась и пошла прочь.

– Эй, – кричал ей вслед охранник. – Приходи на следующий год!

Но она уже не слышала. Девушка рыдала, не в силах справиться с горем.

Перед лифтом толпились люди. Меньше всего на свете она хотела, чтобы они увидели ее такой. Подавляя рыдания, прижимая платок к лицу, Либертэ направилась к соседнему лифту. Он был меньше, находился чуть в стороне. Казалось, его нарочно спрятали за большой статуей слона. Либертэ вошла в кабину, закрыла дверцу и протерла глаза, чтобы увидеть табло. Но не успела она найти кнопку первого этажа и нажать на нее, кабина вздрогнула и поехала вверх. Либертэ в ужасе нажала на кнопку первого, затем второго, третьего, всех остальных этажей, надеясь остановить механизм. Напрасно. Кто-то с верхнего этажа вызвал лифт, и он не подчинялся командам, поступающим из кабины.

Над дверью сменялись цифры: 5, 6, 7. Когда кабина доехала до девятого этажа, лифт внезапно залило солнечным светом. Либертэ поняла, что кабина выехала на улицу и сейчас карабкается вверх по стене башни. Отсюда открывался великолепный вид на весь Лариспем. Либертэ застонала и отодвинулась как можно дальше от стекла, что отделяло ее от бездны. Кабина замедлила ход и, опасно дребезжа, поехала по рельсу, который огибал здание.

Маршрут, вероятно, был разработан так, чтобы пассажиры могли рассмотреть башню Верна во всех деталях. За стеклом проплывали висячие сады, на ветру покачивались цветы, из-за угла выплывала статуя тигра, дальше следовали барельефы, изображавшие химер, осьминогов и прочих диковинных существ. Прямо над бездной восседали цинковые гаргульи, испускавшие клубы дыма. Вероятно, мир каменных существ был недостаточно изобильным, и всякая живность проникала сюда, чтобы еще больше разнообразить его. Голуби, скворцы и вороны вили гнезда в бесчисленных завитках и спиралях, порхали вокруг башни.

К несчастью, Либертэ не могла оценить путешествие по достоинству. Лифт мог направляться только в одно место: на последний этаж башни, то есть в апартаменты Жюля Верна. Значит, ее участь предрешена. Лишь откроются двери, Либертэ пристрелят. Без предупреждения.

Нужно действовать немедленно. Дрожащими руками девушка схватилась за табло с кнопками и потянула на себя. Табло отделилось от стены, под ним зияло отверстие с проводами. Либертэ достала из кармана сумку с инструментами, с которой никогда не расставалась, и стала осматривать кабели. Может быть, получится остановить кабину, а потом заставить ее спуститься на первый этаж? Если в запасе есть еще пара минут, возможно, получится. Она подняла глаза на табло: там высветилась цифра 20. Звякнул колокольчик, кабина остановилась.

– Я уже думал, никогда не приедет, – сказал кто-то, и двери лифта раскрылись.

Либертэ едва успела поместить табло на место, как перед ней возникла женщина в строгом костюме. Волосы с проседью были собраны в пучок. В следующую секунду рядом появился мужчина в форме Стражи и приставил пистолет к виску Либертэ. Девушка сжалась и закрыла глаза в ожидании пули. Она подумала о Синабре. А ведь она даже не успела его поцеловать!

– Да подождите же вы!

– Отойдите, мадам. Если на ней взрывчатка, мы все погибнем.

– Макс, я готова биться об заклад, это не Сестра крови. Вы когда-нибудь видели террористку, которая плачет перед тем, как поднять всех на воздух? Девушка, выйди из лифта и объясни нам, что ты тут делаешь.

Либертэ приоткрыла глаза и сделала то, о чём ее попросили. Она оказалась в огромной гостиной. За всю жизнь она не видела ничего более роскошного! В глубине комнаты находился огромный книжный шкаф. Панорамное окно во всю стену открывало вид на бездну.

– Я хотела предложить свою кандидатуру… на должность мастера по ремонту, – пролепетала Либертэ. – Я ошиблась лифтом. Простите меня. Мне очень жаль. Я не хотела…

Человек в форме грубо ухватил ее за запястье и посмотрел на штамп на руке.

– Это действительно пропуск в двадцать третий кабинет.

Женщина в черном вздохнула.

– Хорошо. То есть убивать нас ты не собираешься, полагаю? Как ты сказала? Ремонт?

– Да, гражданка.

– А в проигрывателях ты разбираешься? Верн где-то задерживается, а мы сами никак не можем завести эту машину. Как раз хотели спуститься и попросить помощи, но эта штука, – она указала на лифт, – катилась так медленно, что мы за это время успели бы слетать в Китай.

– Я… я… – лепетала Либертэ.

– Так да или нет?

Женщина теряла терпение.

– Раз уж оказалась, где не должна была, постарайся быть полезной!

– Да, гражданка, я умею чинить проигрыватели.

– Так за дело.

Женщина в черном подвела Либертэ к большому письменному столу, заваленному бумагами. В центре возвышался большой медный проигрыватель.

– Разберись, как эта штука работает. Мне надо срочно послушать один цилиндр.

Либертэ повиновалась, радуясь, что сумка с инструментом всегда при ней. Руки были липкими от пота, стук сердца отдавался даже в кончиках пальцев.

Лишь со второй попытки удалось отвинтить гравированную пластинку, за которой скрывались внутренности проигрывателя. Чуть успокоившись, Либертэ перестала шмыгать носом и постаралась сосредоточиться, изредка поглядывая на мужчину и женщину.

Лицо женщины ей было знакомо. Вначале она подумала, что это подруга Жюля Верна или член его семьи. Затем в памяти всплыли афиши, представления автоматических театров, рисунки из газет. Это была управительница. Либертэ сама не понимала, как не узнала ее раньше. Может быть, потому, что женщина была настолько живой, настоящей и требовалось время, чтобы соотнести ее облик с изображениями. Мужчину, который находился рядом, она называла Макс. То есть его зовут Максим. Скорее всего, это начальник всей Стражи Лариспема, Максим Сэвер.

То, как они разговаривали, всякого могло сбить с толку. В первый раз Либертэ слышала, чтобы граждане Лариспема обращались друг к другу на «вы». Девушка чувствовала, что у нее кружится голова. Она находилась в апартаментах Жюля Верна в компании Мишель Лансьен, третьего по значению человека в государстве. Для полноты картины недоставало Гюстава Фиори и самого Жюля Верна.

– Вам нужно быть осторожней, мадам, – недовольно произнес Сэвер, не спуская глаз с Либертэ. – А если она шпионка?

– Вы всё видите в дурном свете, мой друг!

– А вы носите розовые очки!

Управительница очень быстро что-то писала на отрывных листках. Она опустила перо в чернильницу и вновь заговорила, не прекращая писать.

– Макс, вы не хотите понять, что мы ведем политику прозрачности. Это не значит, что мы каждого посвящаем во всё, что делаем. Это значит, что граждане Лариспема вправе знать, чем занимаются те, кто ими управляет. Вот и всё.

– То есть вы позволите ей прослушать содержание цилиндра, который прислал немецкий Рейх?[18] Возможно, это сообщение требует особой секретности. Наверняка там содержится информация большого геополитического значения.

Мишель Лансьен с негодованием посмотрела на начальника Стражи. Взгляд был таким неистовым, что Либертэ, не пропустившая ни единого слова, без труда представила ее на баррикадах. Да, эта женщина могла бросить вызов войскам, вознамерившимся отбить Париж у коммунаров.

– Может, и так. Но, как бы то ни было, Максим, постарайтесь понять, что, если в этом цилиндре что-то по-настоящему важное, это завтра же будет опубликовано на страницах «Маленького лариспемца». Вы и Гюстав не раз склоняли меня к сокрытию важных сведений от наших сограждан. С меня хватит.

– Мадам!

Казалось, Максим Сэвер готов был наброситься на управительницу и закрыть ей рот кляпом.

– Успокойтесь, Максим, вы меня утомляете. Мастерица! Что там у тебя?

– Механизм в прекрасном состоянии. Надо просто заменить считывающую головку. В проигрывателе должны быть запасные.

– Хорошо. Но где же бродит этот Жюль?

Управительница выпрыгнула из кресла как ядро из пушки, приблизилась к окну. В небо поднимался большой дирижабль. Зачарованная, Либертэ проводила его взглядом и вновь склонилась над проигрывателем, меняя сапфировый наконечник считывающей головки. Затем завела механизм. Цилиндр, потрескивая, стал вращаться. В гостиной раздался голос секретаря с немецким акцентом. «Из канцелярии немецкого кайзера управительнице города– государства Лариспем Мишель Лансьен. Говорит советник по промышленности».

Женский голос сменился мужским. Он говорил с таким сильным акцентом, что его трудно было понять. «Гутентаг, мадам. Мы затрагивали эту тему на нашей предыдущей встрече, но, как выяснилось, проблема промышленного шпионажа еще не решена…»

– Что?! – возмущенно крикнула управительница. – Опять? Я думала, мы покончили с этими глупостями.

«Выходцы из вашего города-государства вновь были застигнуты при похищении планов наших заводов. Эти люди признали, что действовали в интересах вашего правительства. Вполне вероятно, мадам, вы продолжите отрицать ваше участие, но рано или поздно вам придется признать вашу ответственность. В противном случае нам придется ограничить коммерческое партнерство между Рейхом и Лариспемом. Примите, мадам, мои уверения в совершеннейшем почтении».

Запись прервалась. Цилиндр продолжал вращаться, издавая характерное ритмичное потрескивание. Управительница покачала головой.

– Столько усилий только ради того, чтобы услышать этот вздор. Ничего не понимаю в истории со шпионажем. Какой нам в этом смысл? У Лариспема нет конкурентов в вопросах технологии. Зачем нам воровать у них какие-то планы?

– Просто они ищут ссоры, мадам, – мрачно заявил Максим Сэвер. – Они нам завидуют. Вот увидите, однажды нам снова придется воевать с этими людьми. И не стоит думать, что, раз Лариспем отделился от Франции, эта беда обойдет стороной.

Управительница издала звук, который можно было принять за выражение согласия. Вдруг она обратила внимание на Либертэ, о присутствии которой как будто забыла.

– Ты всё еще здесь?

Либертэ кивнула, стараясь не встречаться взглядом с начальником Стражи, который смотрел на нее угрожающе.

– Можешь идти. Спасибо за проигрыватель. Удачи на новой работе!

– Но, мадам… меня не взяли. Больше не было мест.

Управительница кивнула.

– А, ну тогда удачи в поисках новой работы!

– Может быть, вы могли бы поговорить о ней с Верном, мадам! – предложил Максим Сэвер.

– Верн – не ходячая контора по найму. И потом, я против протекций всех видов. Нет никаких сомнений, что мадемуазель… как тебя зовут?

– Либертэ Шардон, мадам.

– Не сомневаюсь, Либертэ быстро найдет работу. До свидания! Садись в лифт, он отвезет тебя на первый этаж.

На этих словах она повернулась к начальнику Стражи и забыла о существовании Либертэ. Та собрала инструменты и, шепотом попрощавшись, направилась к лифту. Никто не ответил – управительница и Максим Сэвер чересчур увлеченно обсуждали послание.

Возвращаясь на велосипеде в пансион, Либертэ не знала, радоваться ей или огорчаться. Впечатление, которое произвела управительница, было таким сильным, что на какое-то время мастерица забыла – удача вновь от нее отвернулась.

Повернув к пансиону, Либертэ на секунду замедлила ход. На стене висело огромное изображение Мишель Лансьен. Девушка проезжала мимо каждое утро, но сейчас в лице на портрете как будто что-то изменилось. Оно показалось Либертэ чуть менее строгим. Девушка нажала на педаль. Увидит ли она еще когда-нибудь самую могущественную женщину Лариспема?

Глава 8

Обманщики

Мы ждем от каждого гражданина, что он будет во всём придерживаться установленных правил, независимо от своего возраста, пола и статуса. Ученику, который попытается нарушить правила, будет сделано предупреждение с занесением в личное дело. В случае повторного нарушения ученик будет наказан по всей строгости.

Из устава интерната

Натанаэль лежал в кровати и ждал. В интернате уже объявили отбой, свет потушили. Часы прозвонили десять, одиннадцать, двенадцать. Прозвучала короткая мелодия – так часы сообщили, что наступила полночь. Мальчик бесшумно встал. Ребята в постелях похрапывали, вертелись и разговаривали во сне.

– Удачи!

В темноте Натанаэль едва различил Жерома, который ободряюще улыбался с соседней кровати.

– Надеюсь, ни о чём жалеть не придется! – прошептал Натанаэль.

Он сунул ноги в ботинки, вышел в коридор. Воспитатель спал на стуле, разинув рот. Всё как обычно. При желании из спальни всегда можно было запросто улизнуть. Натанаэль тихонько спустился по лестнице. На нижних этажах было куда прохладней. В гостиной царил полумрак, его слегка рассеивало пламя свечей. У циферблата стояли Морда-Решетом и его телохранитель. Прислонясь к стене, Арман жевал лакричную палочку.

– Привет, Январский! Ну что, готов? – спросил Арман, зажимая палочку в уголке рта.

– Думаю, да.

– Тогда слушай, в чём дело. Наверняка знаешь: меня два раза уже не допустили к ярмарке.

Натанаэль кивнул.

– Мне всё это надоело, – продолжил Арман. – Хочу выбраться из нашей тюрьмы. Но с моим личным делом меня или оставят еще на год, или сразу отправят в исправительный лагерь. Ты, Январский, должен сделать так, чтобы этого не случилось. Мне нужен ловкач вроде тебя. Ты знаешь, что все наши личные дела хранятся в кабинете директора. Завтра их отправят в комиссию, где бородатые стариканы будут смотреть оценки и решать, кто достоин участвовать в ярмарке. Друзья уже неделю пытаются стибрить мое дело, чтобы кое-что там поменять. Но у них ничего не выходит. Старина, ты – моя последняя надежда.

От изумления Натанаэль примолк. Старался осмыслить то, о чём его просил парень, наводящий ужас на весь интернат.

– Хочешь, чтобы я пробрался к директору и исправил оценки?

– Вот молодчина! Уловил с первого раза.

– Я не смогу этого сделать. Я не умею ходить сквозь стены и стирать чернила. Тебе только волшебник поможет!

Морда-Решетом повернулся к оруженосцу.

– Как-то быстро он опускает руки.

– Ага, похоже на то, – проворчал амбал.

Арман порылся в сумке, протянул Натанаэлю ключ и стопку бумаг.

– Мы не смогли попасть в кабинет, но нам удалось украсть ключ и листы с оценками. Тебе не придется менять всё, исправь лишь то, что точно мне навредит. И напиши, что я старательный, смелый, преданный делу, ну, сам знаешь. Этого должно хватить, чтобы меня допустили.

Натанаэль глубоко вдохнул. Если его застанут за этим занятием, самому Натанаэлю о ярмарке можно забыть навсегда.

Арман словно прочел его мысли.

– Тебе сегодня здорово пригодится удача, старина! – усмехнулся он. – Надеюсь, твоя счастливая звезда светит ярко. Давай, валяй. Расскажешь мне, как всё прошло, завтра в восемь у библиотеки. Понял?

– Хорошо, – прошептал Натанаэль.

– Ах да, чуть не забыл. Жермен, покажешь ему, что к чему?

Бугай приблизился к Натанаэлю, прижал его к стене, зажал рукой рот и отвесил звонкую пощечину. У мальчика искры вспыхнули перед глазами. Натанаэль попробовал закричать, но изо рта, зажатого лапой Жермена, вырвался только жалкий стон.

Арман выплюнул лакричную палочку.

– Вот что ждет тебя и твоего дружка, если не справишься или выдашь нас. Отпусти его, Жермен.

Натанаэль сполз по стене. Щека горела. В глазах стояли слезы. Хотелось разрыдаться от боли. В висках стучало. Казалось, кровь обратилась в мощный поток, и он искал выход из тела, чтобы сокрушить всё на своем пути. Мальчик почувствовал что-то жидкое и теплое на верхней губе.

– А ты совсем сахарный, приятель. Ударили по щеке, и сразу кровь из носа?

Натанаэль приблизил ладонь к глазам. В полумраке гостиной кровь казалась совсем черной. Ему вдруг стало страшно. Кровь испугала больше, чем угрозы Морды-Решетом. У Девернуа тоже шла кровь из носа и из ушей, а потом он умер. Это эпидемия? Порывисто дыша, Натанаэль обтер руку о брюки. Арман смотрел на него с любопытством, но без малейшего сочувствия.

– Смотри у меня. Завтра в восемь! – бросил он, прежде чем уйти. – Мое будущее в твоих руках, ты уж постарайся, приятель!

Найти кабинет директора было совсем не трудно. Натанаэль прекрасно ориентировался в коридорах и мог отыскать нужное место даже ночью. Мальчик приник ухом к двери, а потом медленно повернул ключ в замке.

В комнате было темно и еще неприятнее, чем днем. В прошлом директор успел пожить в африканских колониях, где ему полюбились ритуальные маски. Несколько экземпляров украшали стены кабинета: страшные деревянные рожи с гигантскими ртами и клыками. Натанаэль вспомнил, как его несколько раз вызывали сюда, чтобы отругать за неподобающее поведение или плохую учебу.

Внезапно захотелось броситься вон, зарыться в одеяло и кричать изо всех сил, пока кто-нибудь не придет на помощь. Но у Натанаэля не было мамы, что приласкала бы и успокоила его. Оставалось лишь продолжать начатое.

Мальчик зажег лампу и огляделся. Он старался не обращать внимания на тени и не смотреть в пустые глазницы масок. Вдруг его сердце замерло. Лицо. Во мраке комнаты виднелось чье-то лицо. Совершенно бледное, испачканное кровью, оно внимательно изучало Натанаэля.

Натанаэлю не стало легче, даже когда он понял, что сам отражается в зеркале с массивной золотой рамой. Он посмотрел внимательнее, разглядывая следы запекшейся крови. Выругавшись, постарался их стереть, но не мог: кровь уже засохла.

– Всё в порядке, – прошептал он, успокаивая себя. – Просто след от удара. Я не болен, всё хорошо. Сделаю то, чего хочет Арман, и сразу уйду.

Натанаэль с трудом оторвался от зеркала, внимательно осмотрел письменный стол. Личные дела воспитанников были сложены аккуратными стопками и распределены по месяцам рождения. Только шесть учеников пятнадцати лет поступили в интернат в марте, и Натанаэль без труда нашел личное дело Армана. Он принялся его листать, расположившись в кожаном кресле.

В выпускном классе воспитанники изучали шесть обязательных предметов: французский язык, математика, история (Лариспема и всеобщая), технология, естественные науки и физкультура. И все учителя интерната сходились во мнении, что Арман представлял опасность для окружающих. «Вполне возможно, станет отъявленным хулиганом», – писал учитель французского. Учитель естественных наук жаловался, что Арман несколько раз пытался устроить в лаборатории взрыв. Он ничего не смыслил ни в арифметике, ни в истории. Только учитель физкультуры нашел пару добрых слов. «Арман старательный, у него большие задатки для занятий фехтованием и боксом». Натанаэль обхватил голову руками. Чтобы склонить весы в пользу Армана, придется переписать по меньшей мере три карточки. И нужно будет подделать почерк каждого учителя.

– Но у меня ведь нет выбора, да? – спросил он со вздохом.

Уставший и испуганный двойник из зеркала дал предсказуемый ответ.

Подражая выспреннему стилю преподавателей, Натанаэль не без усилий смог превратить Армана из отъявленного хулигана и невежды в обычного ученика средних способностей. Мальчик приписал ему качества, о которых Морда-Решетом мог только мечтать. Натанаэль отметил его пунктуальность, настойчивость, написал целый гимн его чистоплотности.

Часы пробили два часа ночи. Натанаэль протер глаза и перечитал личное дело, которое так удачно дополнил. Нет, Арман не заслуживал столь хорошей характеристики. Натанаэль заглянул на последнюю страницу. Там было написано, кем Морда-Решетом хотел стать. «МЯСНИК». «Ну разумеется», – устало подумал Натанаэль. Три четверти воспитанников мечтали убивать скот и разделывать мясо. Он сам, когда ему было десять, лишь об этом и думал.

Когда-то Натанаэль и Жером мечтали о жизни, полной приключений: они бы гоняли на мощных паромобилях и дрались на ножах. Мальчики вырезали из газет статьи о знаменитых лясникамах. Их кумирами были Вильям Англичанин, который мог разделать быка всего за час, и Марен Равиго, что колесил по миру и готовил жаркое из броненосцев, крокодилов и зебр. Но никто из них не мог соперничать с Гюставом Фиори. Никто не метал ножи лучше, чем он.

Сейчас Натанаэлю было пятнадцать, и он был совсем не уверен, что хочет всю жизнь разделывать туши. Может быть, у него призвание фотографа или журналиста, но как такое узнаешь наверняка, когда ни разу не покидал интерната?

Третьей в стопке дел воспитанников, поступивших в январе, лежала характеристика Натанаэля. Его имя было выведено синими чернилами на серой бумаге. Со страхом и любопытством мальчик открыл свое личное дело. Девернуа не успел сочинить подробный отзыв о его учебе и поведении. Тем лучше. То, что он всё же написал, и так не слишком обнадеживало. «Что ж, – подумал Натанаэль, – ничего удивительного». Девернуа никогда его не любил.

Но, прочитав, что написали другие учителя, мальчик не на шутку приуныл. Никто и не думал его хвалить. Хорошо учится, ничего более. Тихий. Незаметный. Особенно обидно было читать, что учитель истории, который так нравился Натанаэлю, считал его «безынициативным». Мальчик перебирал листки и чувствовал себя всё более потерянным.

Вот характеристика, которую написал учитель французского. Похоже, он был вдохновлен: расписался на полстраницы. «Натанаэля Январского нельзя назвать плохим учеником. Однако в свои пятнадцать он всё еще не знает, кем хочет стать. Если он не найдет цели существования, то рискует превратиться в бездеятельное, инертное существо, не обладающее развитой личностью. Таких людей мы забываем тотчас после встречи. Будь Натанаэль персонажем романа, едва ли он мог увлечь читателя. Однако он не персонаж, а мальчик из плоти и крови, и это делает его положение удручающим».

Натанаэль почувствовал, как у него горят щеки. Как этот наглый тип смел утверждать, что он «не обладает развитой личностью»? Однако на последней странице в графе «Профессия, которую желает приобрести воспитанник» действительно стоял прочерк. Натанаэль вспомнил, что в день, когда им задали этот вопрос, он просто не знал, что ответить, и решил доверить судьбу комиссии.

Мальчик повертел перо в руках, внезапно принял решение и написал: «Мясник». Затем вновь взял в руки дело Армана, зачеркнул слово «мясник» и написал на его месте: «Ассенизатор». Натанаэль представил Морду-Решетом, копающегося в содержимом городских сортиров, и злорадно ухмыльнулся. Он подул на чернила, чтобы скорее их высушить, положил дела на место и спешно покинул кабинет.

Пару минут спустя, поднимаясь бегом по лестнице в спальню, Натанаэль уже кусал себе локти. Ну почему он был так неосторожен? Что за муха его укусила? Даже если Арман никогда не догадается, благодаря кому он стал ассенизатором, то всё равно заставит свою ручную гориллу отлупить Натанаэля. Просто из принципа. Это уж точно. Еще Натанаэль не мог понять, почему написал в анкете, что хочет стать мясником. В ту минуту казалось, что так он отомстит всем этим глупым учителям, считавшим его недостаточно развитым.

Он остановился на лестничной клетке, вынул из кармана ключ. Еще было время вернуться в кабинет директора и всё исправить, вновь вписать слово «мясник» в дело Армана, придумать себе другую профессию. Что-то получше, чем лясникам, и при этом опровергающее характеристику, которую дал учитель французского.

Натанаэль прислушался. С нижнего этажа послышался слабый звук, приоткрылась дверь, кто-то тихо разговаривал. Не успев ничего толком понять, влекомый шестым чувством, Натанаэль на цыпочках спустился на один этаж. Из приоткрытой двери лазарета лился свет. С каждым шагом мальчик яснее слышал голоса.

– Я не уверена, что твое лечение ему помогает, учитель! Он слабеет. Думаю, надо позвать доктора.

– Сильви, голубушка, уверяю, не нужно никого беспокоить.

Натанаэль замер. Он уже слышал этот бархатный голос. Тот самый учитель, что разговаривал с Изабеллой.

Мальчик уже хотел уйти, но неловко споткнулся. Под ногами громко заскрипел потертый паркет. Казалось, на весь интернат. Медсестра с лампой выглянула в коридор.

– Эй! Кто там?

Бежать было поздно. Ничего не оставалось, как подойти к дверям лазарета.

– Что ты делаешь один ночью в коридоре? Ну-ка расскажи!

– Голова болит, – простонал мальчик. Ему даже не пришлось прилагать особых усилий, чтобы изобразить человека, страдающего тяжелой мигренью.

Медсестра взяла Натанаэля за подбородок и, опустив очки на кончик носа, внимательно на него посмотрела.

– Да, ты бледноват. У тебя что, кровь из носа шла? И щека красная? Ты с кем-то подрался?

– Я упал… – Натанаэль внезапно смолк. Учитель с бархатным голосом подошел к медсестре. У него были светлые волосы. На голове – шапочка из темной ткани с шелковым помпоном. Родинка под правым глазом напоминала слезу. Тот самый учитель химии, о котором они говорили с Жеромом.

– И что? – поторопила медсестра.

– Я упал на лестнице, пока шел вниз.

– Хорошо, иди ложись в кровать. Выбирай любую.

Медсестра подтолкнула его в палату и, еще сильнее сбавив голос, продолжила разговор с учителем. Как Натанаэль ни вслушивался, уже не мог разобрать ни слова.

Мальчик окинул взглядом комнату, прикидывая, с какой кровати откроется лучший обзор. Хотя пока даже не понимал, что именно хотел тут увидеть. Из двадцати кроватей заняты были только четыре. Один из больных сильно кашлял во сне – казалось, он сейчас выплюнет свои легкие. Мальчик лет десяти пристально смотрел на Натанаэля расширенными от лихорадки глазами. В огне свечей его рыжие волосы отливали медью. На пухлых щеках застыли капельки пота. Кажется, это про него говорил Жером. Ну конечно, Валер Ноябрьский, рыжий маленький толстячок со вздернутым носом.

– Привет! – поздоровался Натанаэль, присаживаясь на соседней кровати.

– Привет! – прошелестел Валер. Голос был таким тихим, что Натанаэль едва мог расслышать.

– Что с тобой?

Валер не ответил. Натанаэль склонился, чтобы расшнуровать ботинки. Когда выпрямился, перед ним стоял светловолосый учитель. Он улыбался.

– Здравствуй, дружок! Я – учитель Альсид Валентин.

Натанаэль вежливо ответил на приветствие.

Учитель присел на кровать Валера, осторожно открыл большую черную кожаную сумку. Вынул шприц с длинной тонкой иглой и маленькую склянку из коричневого стекла, наполненную темной жидкостью.

– Учитель, пожалуйста, нет… – простонал Валер. Он стал задыхаться.

Встревожившись, Натанаэль обернулся, ища медсестру. Но ее нигде не было.

– Бесполезно искать, дружок. Гражданка Сильви вспомнила, что не закрыла окна. А сегодня ночью разразилась гроза, – спокойно произнес Валентин.

– Но, учитель… сегодня нет никакой грозы.

Удивленный этим замечанием Альсид Валентин внимательно посмотрел на Натанаэля.

– Ах да, правда.

Он опустил шприц в склянку, набрал в него немного темной жидкости. В неясном свете она казалась совсем черной. Затем учитель ухватил руку Валера, а тот слабым голосом умолял его остановиться.

– Валер, – прошептал Альсид. – Ты же знаешь, я хочу помочь.

Чтобы совладать с мальчиком, не требовалось усилий: учитель прижал его к себе, как котенка, и ввел иглу в предплечье. В следующий миг лицо ребенка исказила судорога, он заметался по постели, как рыба, выброшенная на берег.

Валентин спокойно наблюдал, плотом вынул из сумки еще одну склянку, приложил ее к платку и придвинул его к носу мальчика. Тот вздрогнул и без чувств опустился на подушки.

– Хлороформ, – объяснил Валентин, поправляя мокрую прядь на лбу Валера. – Сейчас он спит.

Затем вынул еще один шприц и ввел иглу в руку больного.

Натанаэлю это нравилось всё меньше и меньше.

– Учитель, что ты делаешь?

– Стараюсь помочь.

Валентин вынул из руки мальчика шприц, наполненный кровью, и сразу перелил ее в прозрачную склянку. Затем стер ватой каплю крови, что текла по руке Валера.

Натанаэль заметил: кровь была очень темного цвета, с лиловым оттенком, и при этом удивительно вязкой. Словно деготь. Может быть, она так выглядит из-за слабого освещения? Натанаэль отодвинулся в дальний угол кровати.

Медсестра всё не возвращалась.

– Не думал, что у меня будут свидетели, – спокойно произнес учитель. – Ты не должен был этого видеть.

Натанаэль застыл от ужаса. Он попытался что-то сказать, но Валентин его опередил.

– Дай мне руку, пожалуйста.

– Зачем?

Учитель склонил голову и коротко вздохнул.

– Руку.

Натанаэль не двигался. Валентину пришлось наклониться, чтобы ухватить его за руку. Несмотря на хрупкое телосложение, хватка учителя была стальная.

Натанаэль не успел вымолвить ни слова, как Валентин приложил вату с кровью Валера к его ладони и крепко прижал. Мальчика бросило в холод, затем в жар. В следующую секунду по всему телу разлилась приятная теплота. Голос учителя звучал откуда– то издалека и совсем рядом, как если бы он исходил из головы самого Натанаэля.

– Слушай приказ. Ты должен забыть всё, что видел сегодня вечером. Завтра, когда проснешься, не будешь помнить ни о чём. А сейчас спи.

Он выпустил руку Натанаэля, и она безвольно упала на кровать. Мальчик уснул быстрее, чем голова коснулась подушки. Альсид Валентин аккуратно убрал вату в клеенчатый пакетик. Он сожжет ее позже в камине.

Учитель проверил пульс Валера – сердце у того едва не вырывалось из грудной клетки. В мальчике слишком рано проснулась сила, и тело никак не могло привыкнуть. Переливание крови, взятой у других Братьев, должно было ускорить процесс и завершить трансформацию. Но всё шло не так, как должно. Инъекция была их последней надеждой. Только бы Валер не умер сегодня! Тогда он выздоровеет и обретет полноту власти. Учитель ласково погладил мальчика по щеке и подоткнул одеяло.

– Пожалуйста, Валер, не сдавайся! Ты мне нужен. Ты нужен Парижу.

Он сложил руки перед собой и закрыл глаза, чтобы произнести короткую молитву. Затем поднялся, захлопнул сумку и быстрым шагом вышел из палаты.

Глава 9

Логово Морды-Решетом

Террорист – эксперт в вопросах смерти. Он умеет одно – убивать. Некоторые достигли такого совершенства, что начали уничтожать себя. В этом нет ничего трудного, ничего героического. Подумайте, насколько проще разрушать, чем созидать, насколько проще избавиться от неприятного человека, чем принять его.

Из речи Жака Вилена, 1872

Натанаэль проснулся с ощущением, как будто проспал целый век. Чувствовал он себя превосходно, словно всю ночь провел на мягкой перине. Луч солнца проник в комнату, и в пространстве, заполненном светом, в невидимых потоках воздуха кружили пылинки. Это завораживало.

Натанаэлю всё казалось прекрасным. Жизнь была замечательной. Он будто слышал шум волн, потом где-то зазвучала музыка. Сегодня какой-то праздник? Но вскоре туман рассеялся, и стало понятно, что это совсем не праздник. Снаружи кто-то громко повторял одни и те же слова. Голос был таким пронзительным, что в лазарете дрожали окна. «Кровь помнит всё!»

По металлическим оттенкам в голосе Натанаэль догадался: это воздушный голосомат, звук которого по непонятной причине включили на полную громкость. Натанаэль почувствовал вокруг лихорадочное возбуждение.

– О господи, – прошептал кто-то рядом с его правым ухом.

– Нам нужно сейчас же предупредить директора, – добавил кто-то другой.

Натанаэль с трудом повернул голову и увидел совершенно бледное лицо Валера. Мальчик смотрел в потолок. Его глаза и рот были широко открыты, как если бы он увидел что-то невероятное. Но вот Валеру закрыли лицо простыней, и Натанаэль понял, что тот мертв.

– И еще этот аэростат орет! Я с ума сойду.

Медсестра хлопотала у кровати Валера, зачем-то переставляя вещи на его тумбочке. Она была очень бледна.

– Не понимаю, – шептала она. – Как такое могло случиться?

Натанаэль внезапно понял, что знает ответ. Эта мысль привела его в замешательство. Он помнил всё, что случилось. Альсид Валентин, шприц, кровь Валера, приказ учителя. «Ты должен забыть всё, что видел».

Два года назад к ним в интернат на праздник основания Лариспема приходил гипнотизер. Его сценический псевдоним был Гонзаг Умопомрачительный. Он отрекомендовал себя как ученого, раскрывшего тайны человеческого мозга. На глазах у трехсот пораженных зрителей он ввел нескольких детей в транс. Одни сделались прямыми как доски, другие стали выполнять сложные гимнастические упражнения.

Натанаэль подумал, что его попытались загипнотизировать. Хотя способностей у этого Альсида Валентина явно меньше, чем у Гонзага Умопомрачительного, ведь Натанаэль, кажется, помнил всё. В сознании пронеслись вчерашние события, и сладкое оцепенение, которое владело мальчиком с утра, сменилось тревогой. Он отбросил одеяло, выпрыгнул из кровати. Снаружи голосомат продолжал выкрикивать одну и ту же бессмысленную фразу.

– Эй, юноша! – крикнула медсестра. Но он не отозвался и поспешил к выходу, лавируя между кроватями. У двери его чуть не сбил какой-то мальчишка. Вместо того чтобы извиниться, он схватил Натанаэля за рукав и начал ругать на чём свет стоит.

– Натан! Ну что за болван! Придурок! Бестолочь! Что ты засел в лазарете?

– Жером? Это ты?

Лучший друг смотрел выпученными от ужаса глазами. Можно было подумать, что кто-то вытащил его из кровати, хорошенько встряхнул и бросил на порог лазарета.

– Ты ведь должен был прийти в библиотеку в восемь! Морда-Решетом ждал тебя. Он подумал, что ты сбежал, и теперь ищет повсюду, чтобы шкуру содрать! – вопил Жером.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать: этой ночью умер мальчик, а один сумасшедший учитель ставит опыты на учениках! – быстро проговорил Натанаэль.

– Слушай, Натан, тебе нужно будет привести веский довод в свою защиту, иначе…

– У меня как раз такой! Я ведь только что сказал…

Их резко прервал чей-то голос.

– Вот где ты прятался, Январский…

К ним в сопровождении оруженосцев приближался Морда-Решетом.

Натанаэль выставил руки перед собой.

– Арман, послушай, я могу…

– Да-да, конечно, всё объяснить. Жермен, отведи-ка нашего друга в туалет.

– Стой! – завопил Натанаэль, чувствуя, как руки человека– гориллы с силой опускаются ему на плечи. – Я сделал то, что ты просил!

Арман нахмурил брови и почесал прыщик на подбородке.

– Я ждал тебя в библиотеке час назад.

– Пожалуйста, прости. Мне понадобилось пойти в лазарет, а там дали снотворное. Я только что проснулся. Что происходит снаружи? Вы знаете?

– Это… – начал было отвечать Морда-Решетом, но его прервал оглушительный звук. Пол затрясся, светильники в коридоре закачались. Повсюду слышались крики, мимо пробежала стайка мальчишек. В следующую секунду эхо взрыва рассеялось: голосомат наконец прекратил надрываться. – Айда в библиотеку! – позвал всех Арман.

Там на них никто не обратил внимания. Библиотекари позабыли правила достойного поведения. Взобравшись на стулья и прильнув к окнам, они высматривали, что происходит на улице, не сдерживая удивленных возгласов. Арман прошел к своему любимому столику и потребовал подробного отчета. Натанаэль заверил, что всё прошло безупречно, умолчав о последних изменениях, которые внес в личные дела.

– Результаты будут известны через три недели, в день ярмарки. Тебе же будет лучше, если я наконец смогу выбраться, – заявил Морда-Решетом.

– Надеюсь на это, – ответил Натанаэль, несмело улыбаясь.

– А что до твоего вопроса, Январский, у нас тут с самого утра полный кавардак. Голосоматы несут невесть что, аэростаты Стражи уничтожают их один за другим. Вот почему ты только что слышал взрыв.

За окнами еще что-то грохнуло.

– Ну и ну, – с ужасом и удивлением сказала какая-то библиотекарша, наполовину высунувшись из окна.

– А ничего так обстановочка, да? – произнес Арман, довольно улыбаясь. – Так, наверное, было во времена революции. Баррикады, пожары, бомбежка… Надеюсь, скоро начнется настоящая заварушка, и я наконец покажу, на что способен. А вы, ребята?

Жермен и второй оруженосец – Натанаэль наконец вспомнил, что его звали Рауль – радостно закивали. А вот Жерома, казалось, перспектива совсем не радовала.

– Я маловат ростом, простужаюсь от каждого сквозняка. Если вдруг начнется война, лучше останусь в тылу, – сообщил он.

– А ты, Январский? Никогда не хотел сражаться? Убивать врагов? – поинтересовался Арман.

– Даже не знаю, – начал было Натанаэль. Но, вспомнив комментарии учителей в своем личном деле, тут же поправился: – Думаю, я не хотел бы никого убивать. Я, наверное, пацифист. Ведь если кого-то убить, это уже не исправишь…

Внезапно Натанаэль осознал, что впервые увидел труп не далее как десять минут назад. При этой мысли у него заныло в животе.

– Это ты верно заметил, – усмехнулся Арман.

Натанаэль решил прекратить разговор. Искать аргументы в защиту своей позиции было не так-то легко.

– Я сделал то, что ты хотел, – объявил он, глядя Арману прямо в глаза. – Когда познакомишь меня с Изабеллой?

Рауль закатил глаза и захихикал.

– Да ты помешался на этой девчонке!

– Захлопни рот, Рауль! – приказал Арман. – Увидишь ее сегодня же вечером, Январский. Ты уже поднимался на крышу?

Натанаэль покачал головой.

– Сразу после спальни девочек карниз ведет к чердаку. Там будут открытое окно и свет. Это наше логово. Возьми с собой Жерома и будь осторожен. Там легко поскользнуться на черепице. Будет жаль, если свернешь себе шею, не успев встретиться с дамой сердца.

Рауль снова захохотал. Натанаэль посмотрел на него с беспокойством: он совершенно не мог понять причину безудержного веселья.

Остаток дня прошел в страшной неразберихе. Только и разговора было, что об испорченных голосоматах. Жером где-то раздобыл специальный номер «Маленького лариспемца». Газета была такой свежей, что непросохшие чернила пачкали пальцы. Натанаэль прочел ее первым, остальным пришлось ждать, а потом еще и приплатить Жерому за возможность узнать последние новости.

Над статьей, занимавшей две полосы, огромными буквами был напечатан заголовок: «АТАКА НА ЛАРИСПЕМ: КРОВАВЫЕ БРАТЬЯ ДЕЛАЮТ СЕБЕ РЕКЛАМУ!» Дальнейшее было изложено в обычной бойкой манере «Маленького лариспемца»:

Сегодняшнее утро в Лариспеме выдалось необычным. Начиная с шести утра наши сограждане просыпались под вопли десятка сошедших с ума голосоматов. Вместо того чтобы распространять обычные рекламные сообщения, которые наносят вред лишь кошелькам, аппараты выкрикивали зловещий боевой клич Кровавых братьев. Сотрудники сервисных компаний немедленно отправились в рейд, чтобы отключить взломанные аппараты. Большинство из них находилось в секторе кладбища Лашез, площади Бастилии и центрального аэровокзала. Для уничтожения пяти аппаратов, находящихся внутри аэростатов, потребовалось вмешательство воздушно-десантного подразделения Стражи: отключить их с земли не представлялось возможным.

Эти происшествия заставляют вспомнить, что случилось на улице Груссе и о чём мы писали совсем недавно. Возможно, то была «проба пера» перед сегодняшним выступлением. Террористическая организация «Братство крови» опять выходит из тени, и можно предположить, что, кроме взлома голосоматов, они готовят новые масштабные операции. Поэтому, пока бомба не разорвала нас на кусочки, а пожар не обратил в пепел, мы желаем воспользоваться случаем и сообщить этим господам, что их проделки нас совсем не пугают. Какие бы неприятности вы нам ни приготовили, мы видали и похуже. Кровь помнит всё? Лариспем тоже.

Рядом с текстом была нарисована карикатура: худой мужчина с заостренными чертами лицами, бледный как привидение, записывал что-то на фонографический цилиндр. Натанаэль прочитал подпись: «Луи д’Омбревиль, отправляя сообщение с того света, воскликнул: „Не могу придумать ничего нового! Нет вдохновения!“» Это было забавно, но потрясенный Натанаэль не мог улыбнуться.

– Всё? Прочитал?

Жером вырвал у него газету, прыгнул на стол и принялся вращать ее над головами одноклассников.

– Один поросенок, чтобы прочитать статью! Гоните поросят, граждане!

Натанаэль смотрел, как одноклассники бьются за газету. Они собрались вокруг Жерома, никак не реагируя на окрики учителя истории, пытавшегося восстановить порядок.

Натанаэлю было плохо. Знобило, волосы на затылке вставали дыбом. Тремя днями раньше он сидел на уроке математики в классе Девернуа, жизнь была понятной и предсказуемой. А потом развернулась цепная реакция, и в эпицентре оказался он сам. Вселенная трещала по швам, последние новости лишь больше сбивали с толку. Он очень рассчитывал на встречу с Изабеллой. А что, если всё пойдет не так, как он предполагал? Что, если она не захочет ничего объяснять? А если выдаст его светловолосому учителю?

Натанаэль провел остаток дня в лихорадочном возбуждении, какого раньше не испытывал. Он всегда считал себя спокойным человеком, способным взвешенно подойти к любой проблеме. А сейчас был вынужден признать, что заблуждался.

Жером отчаянно радовался приглашению в логово Морды-Решетом.

По этому случаю он где-то раздобыл бутылку шампанского с наполовину оторванной этикеткой.

– Где ты ее стащил? – недовольно спросил Натанаэль. – Хотя какая разница. Сколько сейчас времени?

– Половина десятого. Надо подождать, пока стемнеет. У нас еще пара часов. В картишки сыграем?

Не дожидаясь ответа, Жером подозвал четверых друзей, чтобы сыграть партию в покер. Не в силах сосредоточиться на игре, Натанаэль, к огромной радости товарищей, быстро продул всю мелочь.

Казалось, вечность прошла, пока часы наконец пробили одиннадцать. Мальчики тихо встали с кроватей и бесшумно ступили на карниз.

Стояла теплая ночь. В небе над Лариспемом сверкали звезды. Их свет был таким ярким, что проникал через смог, окутавший город. Снизу был слышен шум паромобилей, прямо под стенами интерната горланили песни ночные гуляки.

Проходя мимо спальни девочек, мальчики пригнулись, чтобы кто-нибудь их не увидел. Сделав еще несколько шагов, они заметили слуховое окошко – о нем говорил Арман. Подобраться к нему было не так уж трудно.

Мальчики постучали, Рауль с неизменной глупой улыбкой открыл окошко и впустил их.

– А вот и кошки с крыши! Здорово! Милости просим! – пропел он.

Подворовывая тут и там, Арман с дружками смогли обустроить гнездышко под самым носом у учителей, воспитателей и директора. На дырявых стульях и старых матрасах, покрытых одеялами, восседали как на креслах и диванах с десяток ребят – мальчиков и девочек. На вид им было от тринадцати до пятнадцати. Они качали головами и притопывали в такт музыке, которую играл видавший виды граммофон. Лишь двое мельком взглянули на вновь прибывших, остальные не обратили никакого внимания.

Здесь даже был камин – в нем на медленном огне жарилось мясо, наполняя чердак аппетитным запахом. Натанаэль пригляделся: было очень похоже на голубятину. Девочка, сидящая у очага, внимательно следила за мясом и время от времени поворачивала вертел. Десятки свечей, помещенных в пустые бутылки, мягко освещали чердак.

Натанаэлю могло бы здесь понравиться, если бы не Арман, восседавший на стуле рядом со светловолосой девочкой. Что еще хуже, Жермен тоже был здесь. Он сидел в тени, похожий на человекообразный автомат, готовый в любую секунду включиться и набить морду.

– Натанаэль! И мой любимчик Жером!

Подтверждая свою общительность, Жером поздоровался с каждым из присутствующих. Светловолосая девочка, которая до этой минуты ласково поглаживала Армана по голове, встала, чтобы взять шампанское из рук Жерома.

– Какая хорошая мысль пришла к тебе в голову, дружочек, – заворковала она, открывая чемодан и доставая оттуда бокалы, покрытые пылью.

Завороженные, Жером и Натанаэль не могли оторвать от нее глаз. Блондинка обрезала выше колена край свой форменной юбки, а блузку расстегнула так, чтобы получилось широкое декольте. Образ дополняли ожерелье из искусственного жемчуга и старые туфли на каблуках. Все вместе выглядело просто очаровательно. Натанаэль подумал, что никогда в жизни не встречал такой привлекательной особы, да и вообще не был уверен, что когда-нибудь видел девочку так близко. Внезапно он захотел оказаться на месте Армана.

Морда-Решетом не стал утруждаться, и девочка представилась сама:

– Меня зовут Рози. Приятно видеть новые лица!

В эту секунду Жером больше всего походил на кота, которому только что дали миску сметаны.

– Добрый вечер, Рози, – промурлыкал он. – Я Жером, и за пару-тройку поросят я готов достать тебе кружево на декольте.

– Арман! Да он милашка! Почему ты его раньше не приглашал? – смеясь, спросила Рози.

Затем она повернулась к Натанаэлю и окинула его взглядом. Мальчику показалось, что он уловил восхищение в ее глазах. Его настроение мгновенно улучшилось.

– А ты, сероглазый? Как тебя зовут?

– Натанаэль.

– На-та-на-эль, – повторила Рози, отделяя каждый слог, как если бы хотела попробовать имя на вкус.

Подмигнув, Рози развернулась и, стуча каблуками, прошествовала к патефону, чтобы сделать музыку громче.

Как по сигналу несколько пар встали с мест и закружились в танце.

– Да здесь просто рай! – с восторгом сказал Жером.

Казалось, еще минута, и у него изо рта потекут слюнки – прямо на пыльный паркет.

Даже не пытаясь переубедить друга, Натанаэль подошел к Арману.

– Могу я увидеть Изабеллу?

– Кого-кого? Ой, да ладно, шучу, не смотри на меня так, Январский!

Арман отвернулся и подозвал девочку, сидевшую в стороне. Она встала, отряхнула юбку и вышла на свет.

– Это Изабелла Майская. Изабелла, познакомься: Натанаэль Январский. Вот уж не знаю, влюблен он в тебя или еще что, но очень хотел видеть.

– Хорошо, – ответила Изабелла. Она выглядела совершенно невозмутимой.

Арман тотчас потерял к ним всякий интерес и подошел к Рози.

Оставшись вдвоем, Изабелла и Натанаэль внимательно посмотрели друг на друга. Изабелла была совсем девочка, ей от силы лет тринадцать, а может, и меньше. Ее недовольное личико обрамляли темные косы, под стать смуглой коже. Под черными глазами виднелись глубокие тени. Можно было подумать, она страдает от бессонницы. Натанаэль почти разочаровался. Он почему-то думал, что Изабелла как те роковые женщины с фотографий – некоторые мальчики в интернате тайком передавали такие друг другу. А эта девчонка – что она может рассказать? И как вообще ее допустили в круг Морды-Решетом?

– Привет! – наконец сказал он.

– Привет.

Изабелла не стремилась облегчить задачу. Просто стояла и терпеливо ждала, пока он решится сказать еще что-нибудь.

– Ну… хм… так это ты Изабелла?

– Хм…

– Ну… я просто хотел с тобой встретиться, потому что…

Натанаэль не знал, что сказать. Почему? Потому что, кажется, я убил Девернуа? Потому что прятался под кроватью, пока ты говорила с учителем о непонятной и опасной болезни?

Изабелла вынула из кармана квадратную коробку, в которой оказалась потрепанная колода карт. Она раскрыла их веером и, развернув мастью к себе, а тыльной стороной к Натанаэлю, сказала:

– Выбери одну!

– Это еще зачем?

– Так будет быстрее, чем ждать, пока заговоришь.

Уязвленный, Натанаэль резким движением вытянул карту и показал ее Изабелле. Там неловкой рукой была нарисована луна с человеческим лицом и две собаки – черная и белая. Изабелла взглянула на карту, вернула ее в колоду. Натанаэль заметил, что пальцы у нее были длинные, с коротко стриженными ногтями.

– Есть какая-то тайна, которую ты не можешь разгадать, – заявила она. – Тебе кажется, что я могу помочь.

Натанаэль раскрыл рот, закрыл его и решил, что Изабелла догадалась случайно.

– Да, всё так, – ответил он. – Я думаю, ты знаешь, отчего умер учитель Девернуа, и хотел бы, чтобы ты рассказала об этом.

Изабелла сложила руки на груди.

– Откуда мне это знать?

– В тот день я был в спальне девочек. Да-да, я знаю, мне нечего там делать, прости, – поспешил добавить Натанаэль, видя, что лицо Изабеллы принимает возмущенное выражение. – Но я слышал, как ты говорила с учителем. Ты, кажется, знала, что случилось с Девернуа перед смертью. Даже сказала: «Это был один из нас». Из кого?

Не говоря ни слова, Изабелла оттащила Натанаэля в угол, следя, чтобы на них не обратили внимания. Хотя предосторожности были излишни. Всех слишком увлекли танцы.

– Ты не должен был этого слышать! – прошептала она. – Я не могу тебе ничего рассказать.

– Но ты должна! Так нужно! – воскликнул Натанаэль. Его охватило чувство паники при мысли, что Изабелла не захочет отвечать на вопросы, которые так его измучили.

Она подняла голову и высокомерно спросила:

– Это еще почему? Ты чего-то боишься?

– Я боюсь, что, сам того не желая, убил учителя.

Изабелла широко раскрыла глаза. Натанаэль подумал: сейчас она рассмеется и будет над ним потешаться. Но вместо этого она спросила со всей серьезностью:

– Почему ты так решил?

– Может, это глупо, но Девернуа хотел мне помешать участвовать в ярмарке. Я был очень зол на него. И когда потом узнал, что он умер, то подумал… сам не знаю почему… ну что, может, тут есть моя вина.

Натанаэль чувствовал себя полным болваном. Высказанная вслух гипотеза казалась совершенно невероятной. Он почувствовал, как заливается краской, и поспешил добавить:

– Сегодня утром в лазарете умер один мальчик, Валер. Я точно знаю, я там был, а еще там был учитель…

Натанаэль резко остановился. Внезапно его озарило. Он понял, что следует сказать дальше. Внимательно глядя на Изабеллу, он произнес:

– Это был Альсид Валентин. Тот самый, с которым ты говорила в спальне.

У Изабеллы расширились глаза. Так и есть! Угадал!

– Он попытался меня загипнотизировать или что-то в этом роде, – уже с большей уверенностью продолжил Натанаэль. – Но… я всё помню!

Изабелла прикусила губу. От ее холодности и сдержанности не осталось и следа.

Шепотом она спросила:

– Тебя отметили кровью Валера, и при этом ты лишь наполовину повиновался приказу? Так?

– Да.

– Это всё меняет.

Натанаэль облизал губы.

– То есть я прав? Учитель Девернуа умер по моей вине?

Изабелла как раз собиралась ответить, но тут сзади подскочил Жером.

– Идем танцевать!

– Жером! Отстань!

– Нет, нет и нет, гражданин! Посмотри на себя! Похож на вареную репу. Тебе надо развеяться.

Натанаэль в ярости пытался отделаться от Жерома – тот, как обезьяна, повис у него на шее. Это почти удалось, но тут присоединилась Рози и еще одна почти такая же красивая девочка. Возражения Натанаэля слабели.

Втроем им удалось выпихнуть его на танцпол, и там уже ничего не оставалось, кроме как обнять Рози и пуститься в пляс. Натанаэль двигался так неловко, что Рози икала от смеха. Между двумя па он попытался высмотреть Изабеллу, но ее нигде не было.

– Даже не ищи, – сказал Арман, когда закончились танцы. – Белла – наша маленькая колдунья. Смотришь, она здесь, а через минуту – уже нет.

Он протянул Натанаэлю тарелку со сколотыми краями. На ней лежали печенная в золе картошка и кусок жареного мяса.

– Не брезгуешь голубятиной, Январский? Мы поймали этих птичек на клей на крыше.

Натанаэль взял тарелку.

– А она правда умеет гадать на картах? – спросил он, еле ворочая языком. У Натанаэля сильно кружилась голова: дружки Морды-Решетом заставили его выпить несколько коктейлей, приготовленных из остатков разных напитков. Ребята таскали бутылки из кабинетов воспитателей и учительской столовой. Первый же бокал разжег у Натанаэля во рту пожар. Что было к лучшему – так он больше не мог различать вкус бурды, которой его угощали.

– О да, у нее дар! – ответила подружка Рози, Жервеза. Натанаэль явно ей понравился, она бросала на него томные взгляды. – Предсказала, что я стану великой актрисой и буду выступать в Америке!

– И я! Я тоже хочу быть актрисой, – воскликнула Рози. – Такой же знаменитой, как Сара Бернар!

Ребята наперебой стали делиться планами на будущее. Жером заявил, что видит себя лишь в международной торговле.

– У меня отлично получается доставать всякие нужные штуки, а потом продавать. Я бы очень хотел путешествовать по миру и привозить в Лариспем товары из дальних стран. Мечтаю проехаться по России, как Михаил Строгов![19] Еще хочу в Индию и в Америку. Как вам, девчонки? Всё, решено, поеду в Индию – менять бусы на меха!

Рози и Жервеза были в восторге. Они уже представляли, какие чудесные вещички Жером привезет им из-за границы. Девочки поклялись, что, когда они станут богатыми и знаменитыми, обязательно приобретут у него экзотические наряды, тигриные шкуры и страусиные перья.

– А ты, Натанаэль, что скажешь?

– Я? Я… ну я бы хотел стать мясником.

Жером уставился на него во все глаза и уже готов был что-то сказать, но Натанаэль пристально на него посмотрел. Жером отлично знал друга и понял: сейчас лучше молчать. Только подмигнул, что означало: «Тебе придется мне кое-что объяснить, приятель».

– Прямо как мой Арман! – воскликнула Рози, повиснув на шее у Морды-Решетом. – Вот бы вас взяли на работу в одну лавку, было бы чудесно! Могли бы вместе ходить танцевать на Монмартр!

Арман снисходительно улыбнулся: картина и впрямь была милая.

– Почему бы и нет, – бросил он, как бы намекая, что Натанаэль мог быть достоин его общества и за пределами интерната. Неслыханое великодушие!

Натанаэль с трудом сглотнул. Интересно, Рози так же увивалась бы за Арманом, если б знала, что его в лучшем случае ждет работа ассенизатора?

– Ладно, Жером, нам пора, – произнес Натанаэль, вставая, и чуть не заехал локтем в нос Жервезе.

– Как, уже? – вздохнула она.

– Уже? – повторил Жером.

– Если хочешь, оставайся, а мне, знаешь ли, что-то нехорошо. Последний коктейль был как-то не очень… Что там было?

– Абсент, шампанское и кальвадос, – ответил один из друзей Арманда, мальчик их возраста, который смешивал коктейли. Казалось, он расстроился, что Натанаэль не оценил его таланта бармена.

– В общем… не хотел бы, чтобы меня стошнило… Арман, спасибо, всем пока!

Арман вяло махнул рукой.

– Бывай, Январский! Смотри, поосторожней там, на крыше.

– Я его провожу, – объявил Жером. – За ним нужен глаз да глаз.

Жером поднялся, расцеловал девочек, кивнул мальчикам и побежал за Натанаэлем, который уже почти вскарабкался на крышу.

– Значит, гражданин Январский у нас теперь хочет стать мясником? – поинтересовался он, улыбаясь.

– Потом тебе всё объясню.

– Темная какая-то история.

– Даже не представляешь насколько.

Глава 10

«Бродячее кафе»

Куда черт не поспеет, он туда мясника пошлет.

Лариспемская поговорка

– Когда я пришла на работу, был сущий переполох. Все куда-то бежали, всюду были люди из Стражи. Я даже переодеться не успела, как они меня подхватили, повезли чинить голосоматы…

Либертэ уже в четвертый раз рассказывала, как провела день. Они с Карминой сидели за столиком в кафе «У Барнабе», ближайшем к «Летающей свинье». В тот вечер Кармина пришла в пансион – навестить Либертэ, – сказала, что хочет узнать, как та поживает. И сразу же заявила, что подруге следует подкрепиться. Либертэ решила, что Кармина просто хочет узнать все подробности взлома голосоматов. Но в кафе пошла.

Рассказ с упоением слушало с десяток посетителей. Вскоре объявился Синабр. От его усталости не осталось и следа – брат Кармины выглядел ослепительно. Он сжал Либертэ в объятиях, поблагодарил за деньги, поинтересовался, как она себя чувствует.

– Надеюсь, ребята из Стражи не слишком грубо с тобой обошлись? Больно им нравится ломать двери и бить стекла.

Либертэ покачала головой.

– Нет, всё было в порядке; посадили меня в паромобиль. Я таких и не видела никогда, очень быстрая машина. Так круто поворачивали на перекрестках, что я боялась – вылетим в кювет. На каждой остановке стражники выпрыгивали из машины, окружали голосомат, вынимали цилиндр. Думаю, боялись, что где-нибудь заложена бомба.

– И что, были бомбы? – спросил кто-то из посетителей.

– Нет. Мы только цилиндры меняли.

– А воздушные голосоматы тоже вы сбивали? – спросил еще кто-то.

– Мы сбили три из пяти.

Либертэ вспомнила, как изменился в лице патрон, когда капитан Стражи сообщил, что голосоматы приказано сбивать. Гийом Клеман побледнел. Устройства были новехонькими, обошлись в копеечку. «Дай мне час, гражданин капитан, и мои люди смогут опустить их на землю. Сбивать не придется», – просил он. Но капитан никак не мог уступить. «Прости, – сказал он. – Это ответ управительницы террористам. В городе тревога. Надо действовать».

– Как хотела бы я быть на твоем месте! – уже в десятый раз за вечер воскликнула Кармина.

И в десятый раз Либертэ ответила:

– Я бы тоже предпочла, чтобы на моем месте была ты.

Хотя Либертэ и сама неплохо справилась. Удалось не поддаться панике, и она без ошибки указала все места с голосоматами. В то утро вместо того, чтобы нахваливать ваксу, стиральный порошок или воск для усов, они вертелись на постаментах и вопили невесть что. Капитан даже поблагодарил Либертэ за отличное знание города.

– А я всё не могу понять, как им удалось взломать эти голосоматы, – сказал кто-то третий. – А вдруг это сделал кто-то из мастеров?

Либертэ покраснела и стала путано объяснять, почему такого быть не могло, но тут ее прервал Синабр.

– Ну всё, поговорили, и хватит. Друзья, барышня устала отвечать. Да и вам пора отдохнуть!

Выглядел Синабр невероятно. Одет он был в длинное пальто лилового цвета, будто взятое напрокат у денди былых времен. На голове был цилиндр: тулью обвивала лента с красивой брошью. Либертэ дышать не могла от восторга и едва осмеливалась смотреть. Девушке казалось: стоит остановить взгляд, она больше не сможет оторваться от его прекрасного лица. Кармина же, напротив, совсем не оценила наряд. Едва увидев его, она фыркнула и спросила:

– Си, тебе не кажется, что ты слегка переборщил?

– Дорогая, – ответил Синабр, – ты просто ничего не смыслишь в красоте.

Он встал, сунул руки в карманы, огляделся. Ему хотелось, чтобы все посетители увидели, как он неотразим в этом новом клетчатом жилете. Синабр широко улыбнулся, белые зубы засверкали на черном лице.

– Пойдемте, девочки, прогуляемся.

Если бы такое предложил кто-то другой, Либертэ отказалась бы не раздумывая. Она очень устала за день и мечтала только об одном: вновь оказаться в постели. К тому же было уже поздно, а вернуться следовало до полуночи, иначе грозил строгий выговор. Желающих поступить в пансион было хоть отбавляй, и, не явившись ночевать, можно было запросто потерять место.

Но всё же Либертэ не осмелилась отказаться. А что, если Синабр будет смеяться над ней? Или, еще хуже, больше видеть ее не захочет? Поэтому она просто оперлась на руку, которую он галантно ей предложил.

– А ты, сестренка? Ты что, не с нами?

Кармина сидела за столом и мрачно смотрела на брата.

– Нет.

– А почему?

– Синабр, какой сегодня день?

Он снял цилиндр, смахнул с него пылинку и произнес:

– Понятия не имею.

Либертэ показалось, он лжет. Синабр должен хорошо понимать, почему Кармина не хочет с ними идти.

– Ну конечно же, – с горькой усмешкой ответила лясникамка. – То есть мне опять придется одной идти к папе, сопровождать его на кладбище, сидеть у маминой могилы и слушать, как он разговаривает с камнем. А затем полночи его успокаивать.

Синабр не счел нужным что-либо отвечать. Просто пожал плечами.

– Ну и легодяйнен же ты! – взорвалась Кармина. – Не знаю, чем заслужила такого братца!

Либертэ всё опиралась на руку Синабра и совершенно не знала, что делать.

– Может быть, сегодня не лучший вечер для прогулок, – тихо произнесла она.

Как бы ей хотелось, чтобы он отказался от своих планов. Но Синабр накрыл ее руку своей и решительно сказал:

– Ну что ты. Наоборот. Сегодня как раз отличный вечер.

Кармина в ярости вскочила. Не удостоив брата взглядом, она погрозила Либертэ пальцем.

– Смотри, чтобы он глупостей не наделал! И не забывай, о чём мы говорили в воздушном трамвае!

Сказав это, она развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что треснуло окно. Но никто и не пикнул. Даже хозяин кафе ни словечка не вымолвил, только тяжело вздохнул.

– Ну что, пойдем? – продолжил Синабр как ни в чём не бывало.

Какое-то время они шли молча. Фонари на улицах потухали и вновь загорались.

Погода была хорошей, утренние события ничуть не испортили настроения горожан. Никто и не думал отсиживаться дома, бульвары были полны народу. Люди сидели на террасах кафе со стаканчиками, судачили о том, что случилось утром. Либертэ словно околдовали: так на нее действовало присутствие Синабра. Она наблюдала, как люди спешили уступить ему дорогу. Некоторые уворачивались не слишком быстро и слегка касались его пальто. Они торопились принести извинения, но Синабр не удосуживался ответить.

Прямо перед ними совсем юный лясникам свернул с главной улицы в мрачный переулок. Там висел один-единственный газовый фонарь. Синабр отправился следом, увлекая Либертэ.

Вдруг он прервал молчание.

– Ни о чём не хочешь меня спросить?

Синабр остановился под фонарем и посмотрел на Либертэ. Она не могла видеть его лица, скрытого тенью от цилиндра.

– Ты имеешь в виду… Почему ты не пошел к отцу вместе с Карминой?

Синабр молча кивнул.

– Просто я думала, это не лучшая тема. Тебе, возможно, неприятно об этом говорить, – чуть слышно сказала Либертэ. – Я бы не хотела бередить твои раны.

Синабр мягко погладил ее по щеке.

– Ты два раза спасла мне жизнь. Можешь спрашивать обо всём.

Либертэ чувствовала, как у нее подгибаются колени. Усилием воли ей удалось сохранить вертикальное положение.

– Хо…хорошо, – запинаясь, произнесла она. – Почему же ты не пошел с Карминой?

– Сегодня у нашей мамы день рождения. Она умерла, когда Кармине было три года, и наш папа считает, что в этом виноват я.

– Что? – Либертэ от изумления закашлялась. – Да ведь тебе тогда было четыре. В чём ты можешь быть виноват?

– Мне было пять. Мама болела, ей становилось всё хуже. Как-то вечером отец понял, что пора звать врача. Он дал мне бумажку с адресом и золотую монету – из тех, что чеканили до революции. Очень просил меня поторопиться. Разумеется, сотню раз повторил, что монету я ни в коем случае не должен потерять. Ее можно было обменять на несколько сотен быков, и без нее врач бы к нам никогда не пришел. Я бежал так быстро, как мог. Было страшно. Я боялся, что мама умрет. Но когда до дома врача оставалось совсем чуть-чуть, я споткнулся и упал. Было очень темно.

– О нет, только не это! – прошептала Либертэ.

– И я потерял монету. Я держал ее очень крепко, но она всё же выпала и укатилась в канализацию. Врач не захотел выходить из дома. Было поздно, он уже напялил ночной колпак. И речи не могло быть, чтобы идти лечить какую-то нищенку. Сейчас закон обязывает врачей лечить всех, и неважно, могут они заплатить или нет. Тогда такого не было. Я вернулся без врача, и через пару часов мама умерла.

– Какой ужас! – простонала Либертэ. – Но ведь ты был совсем маленьким. Почему отец сам не пошел за доктором?

– Он был ранен во время Второй революции. Сейчас он уже почти ничего не видит.

Синабр смахнул пыль с пальто и поправил цилиндр.

– С тех самых пор отец на меня сердится. Он никогда не говорит прямо, что винит меня, но постоянно намекает. Особенно в дни рождения мамы, – добавил он.

– Мне очень жаль, – сказала Либертэ.

Синабр кивнул и улыбнулся. В темноте его улыбка показалась Либертэ вымученной. Но вот он толкнул стену, которая оказалась дверью. Под их ногами образовался прямоугольник желтого цвета. Ступеньки опускались в слабо освещенный подвал.

– После тебя, гражданочка!

С помощью Синабра Либертэ начала спускаться по лестнице. Ступени то сужались, то расширялись.

– А куда мы идем?

– Кармина рассказывала тебе о «Бродячем кафе»?

Либертэ покачала головой. Спустившись в подвал, они обнаружили еще одну дверь, помеченную красным крестом. Рядом стояла бочка, на которой кто-то услужливо оставил несколько карманных люксоматонов. Синабр завел один из них, протянул Либертэ, взял еще один для себя и толкнул дверь. Они оказались в туннеле. На стенах висела паутина, люксоматоны тарахтели в руках.

– Кармина упоминала пару раз, но я так и не поняла, что это такое.

– Это наша лясникамская традиция. Каждый месяц мы собираемся в «Бродячем кафе», которое всё время перемещается с места на место. В прошлый раз мы собирались в катакомбах в Четырнадцатом округе, а сегодня вечером встретимся в подвале на улице Рокет, недалеко от тюрьмы. Красные кресты укажут дорогу.

Синабр показал Либертэ еще один крестик – здесь нужно было повернуть.

– А твои родители чем занимаются? – поинтересовался Синабр.

Можно было подумать, они не в подземелье блуждают, а пьют лимонад, расположившись в гостиной. Либертэ подумала о предупреждениях Кармины. Интересно, много ли девушек Синабр приглашал в «Бродячее кафе»? И сколько из них согласились? Либертэ обернулась: позади была темень. Она тихонько взялась за край пальто Синабра. Наверное, в такой ситуации лучше беседовать, чем думать, куда тебя занесло.

– Мой отец – зубной врач. Он всегда хорошо обращался со мной и с близнецами. Научил меня любить технику, ему всегда нравилось мастерить для нас игрушки из деталек от старых часов. Он делал машинки, которые сами ездили, птичек, которые махали крылышками… А еще он позволял нам лазить по деревьям и плавать в реках. Нам даже разрешалось управлять повозкой с лошадьми. Папа совсем за нас не боялся. А мама всё время его за это ругала. Она была с нами очень строга, редко шутила. Всё хотела нас уберечь, хотела дать мне хорошее воспитание. А потом в один прекрасный день вдруг решила, что я должна ехать в Лариспем. До сих пор не понимаю почему.

– Я должен послать твоей маме букет цветов, – сказал Синабр. – Если бы ты не приехала, меня бы уже рыбы съели.

Либертэ покраснела. Она была рада, что Синабр на нее не смотрит – он изо всех сил старался не сбиться с пути.

– Письма я обычно получаю от мамы, – продолжила Либертэ, подзаведя ослабевший люксоматон. – Она спрашивает, как дела, волнуется. Из газет узнаёт об авариях с паромобилями, смертельных болезнях, убийствах. Боится, что со мной случится что-то дурное. Иногда мне хочется, чтобы чаще писал папа, его письма было бы веселее читать.

Либертэ глубоко вздохнула.

– Сочувствую, – отозвался Синабр. – Кармина тоже всё время обо мне беспокоится.

– И она права.

Синабр резко обернулся, Либертэ чуть не врезалась в его клетчатый жилет.

– Права?

«Кажется, я сказала что-то не то, – пронеслось в голове у Либертэ. – Надо срочно что-то добавить». Но прежде чем она нашла подходящие слова, Синабр, пожав плечами, произнес:

– Ну, в общем, да. Она права. Я часто вел себя глупо, но теперь с этим покончено. И знаешь почему? Ты вполне способна спасти мне жизнь в третий раз, а я не хотел бы злоупотреблять твоей добротой.

Синабр улыбнулся, Либертэ улыбнулась в ответ. Какое-то время они просто стояли и смотрели друг на друга. Это были секунды абсолютного счастья, мгновение блаженства, которое вдруг настигло их на глубине десяти метров.

Синабр отвернулся, посмотрел прямо перед собой и объявил, что они пришли. В нескольких метрах от них находилась очередная дверь, такая же обшарпанная, как и все остальные. Правда, она была выкрашена в красный цвет. И краска была совсем свежей, Либертэ чувствовала запах. С другой стороны двери слышались крики и смех. Похоже, там было много народу.

– Только после тебя! – объявил Синабр, открывая дверь и с поклоном пропуская Либертэ.

Они оказались в огромном подвале, полном людей. Горели свечи и электрические лампочки, было жарко и шумно. Посетители смеялись, кричали, с шумом ставили на трухлявые бочки свои кружки, налитые до краев. Либертэ отложила люксоматон и огляделась. Здесь было человек двести, не меньше. Почти все – лясникамы. Они играли в бабки и кости, уплетали жареное мясо. Можно было сделать себе татуировку – какой-то женщине с длинными красными волосами набивали трехглавого быка на плече. Казалось, это не доставляло ей никаких неудобств – она весело щебетала с подругами, пока на коже выводили узор.

В углу играл граммофон. Там же стояли клетки с петухами, и птицы явно изнывали от нетерпения. На табличках были написаны их имена: Убийца, Ужас, Бич. У всех петухов были отшлифованы шпоры. Либертэ догадалась, что их готовили к бою.

Почти ничего не замечая, Синабр шел сквозь толпу, приветствуя лишь знакомых лясникамов. Некоторые были не старше Либертэ, но, если судить по их лицам, повидали немало. Какой-то подросток, ростом не выше близнецов, задыхался, посасывая огромную трубку. Либертэ посмотрела на него, вытаращив от удивления глаза.

Посреди комнаты громоздилась выстроенная из подручных материалов арена. Там, вырывая друг другу перья, насмерть бились два петуха. Толпа хлопала в ладоши и что-то вопила по-лясникамски.

– Не беспокойся, я не буду играть. – Синабр поспешил успокоить Либертэ. – Смотри, у меня ни одного поросенка не завалялось. – В подтверждение своих слов он вывернул карманы.

– Хорошо, – тихо ответила Либертэ.

Лясникам, весь покрытый татуировками, поставил перед ними две кружки красного густого напитка и с силой хлопнул Синабра по плечу.

– Привет, братишка. Давно тебя не было видно. Сколько ставишь на следующий бой?

Синабр глотнул из кружки, поморщился и покачал головой.

– Не сегодня, дружище.

Парень в татуировках почесал нос и посмотрел на Синабра, как если бы видел его впервые.

– Что это с тобой? В первый раз вижу, чтобы ты отказался. Что, совсем на мели?

Тем временем на арене один петух почти одержал победу над соперником. Тот лежал, подрагивая, не в силах подняться. У птицы были выдраны перья, и Либертэ чуть не вскрикнула от жалости. Хозяин поверженной птицы, однако, не стеснялся в выражениях.

– Ну что за лерьмод! А ну встал! Ты, животное! Встал, кому сказал! – вопил он, брызгая слюной.

Судья засвистел, показывая, что бой окончен. Хозяева унесли птиц с арены. В мгновение ока деньги перешли из рук в руки.

– А знаешь что, Си, – возобновил разговор лясникам с татуировками, – сегодня придут ребята из гильдии инженеров, принесут механического петуха. Ты же не пропустишь такое, лератбро?

– Механического петуха? – удивленно переспросила Либертэ.

Как любопытно! Она попробовала красный напиток и чуть было не выплюнула. Это была какая-то мутная смесь, вкус не поддавался описанию. Парень, что был за официанта, наконец заметил ее присутствие. Либертэ думала, он не станет отвечать на ее вопрос, но лясникам всё-таки это сделал, предварительно оглядев ее с головы до ног.

Хмыкнув, он заявил:

– Ребята-инженеры считают, что какой-то лашинам ничем не хуже живой птицы. Они уже месяц пытаются собрать петуха из железяк и шестеренок, и вот, говорят, у них получилось. – И, повернувшись к Синабру, добавил: – Мы целую вечность ждали, а сейчас, когда всё готово, ты не с нами?

Синабр небрежно снял цилиндр, словно хотел проверить, всё ли в порядке с головным убором. Либертэ заметила перемену в его лице, и она ей совсем не понравилась.

– И впрямь обидно, – произнес он, вновь увенчав цилиндром кучерявую шевелюру.

Официант улыбнулся – стало видно, что у него не хватает переднего зуба.

– Иди посмотри хотя бы на лемпиончика, которого мы готовим. Чудо, а не птица! Четыре кило веса! А может, и больше! Шпоры что моя ладонь.

Синабр в раздумье покачивался всем телом. Вперед. Назад.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Пойду одним глазком гляну. Подождешь меня, Либертэ?

– Конечно.

Синабр улыбнулся. Он был похож на ребенка, которому в очередной раз простили шалость. А теперь он был готов повторить ее.

Он удалился с татуированным лясникамом. Либертэ проводила их глазами.

Какая-то женщина – красивая, стройная, гибкая как тростник, – приобняв, остановила Синабра на полпути. Она что-то сказала ему на ухо, Синабр расхохотался.

Либертэ не выдержала. Это выше ее сил. Она отвернулась и ринулась через толпу, всех расталкивая локтями. Где-то здесь должна быть дверь, ну хоть какой-нибудь выход!

– Ты что потеряла, сестренка?

Лясникам, небрежно игравший огромным ножом, смотрел с любопытством. Он был примерно одного возраста с Либертэ.

– Хочу выйти, – произнесла она, задыхаясь. – Покажи как.

Юный мясник нахмурился.

– Слушай, толстуха, ты не знаешь, как с лясникамами разговаривать? Ты вообще что тут делаешь? Кто тебя впустил в «Бродячее кафе»?

Либертэ почудилось, что какой-то великан сжал ее голову. Нужно было немедленно уйти, сейчас же. Она выпрямилась во весь рост, оказавшись на сантиметр выше собеседника. Этого было достаточно, чтобы он отошел на шаг и перестал играться ножом.

Властным голосом, полным презрения, она проговорила:

– Я лясникамка, глупый ливотноеж!

Можно было подумать, что на секунду в нее вселилась Кармина.

– А если не видишь у меня ножей, так я оставила их в туше одного остолопа, который много себе позволял. Давай-ка сюда люксоматон и показывай выход!

Парень секунду помедлил и счел за лучшее не возражать. Вложил нож в футляр и протянул люксоматон.

– Прости, сестренка! Выход сразу за этой аркой. Надо подняться по ступенькам, окажешься в винном погребе. Оттуда сможешь выйти на улицу.

Либертэ вырвала люксоматон у него из рук и, одарив недобрым взглядом, пошла куда он указал. Стоило ей добраться до винного погреба, как маска уверенности с нее спала. А на улице Либертэ чуть не расплакалась. Она почувствовала, как по губам течет теплая жидкость. Опять кровь из носа. Где-то недалеко часы пробили двенадцать. Девушка осмотрелась и увидела знакомые постройки.

– Это же улица Фоли-Регно! – пробормотала она. Столько мучений ради того, чтобы оказаться в пяти метрах от пансиона!

Либертэ с облегчением присела на краешек тротуара, положила люксоматон на мостовую. Свет привлек бродячую кошку. Она подошла и приласкалась.

– Тебе сегодня тоже не повезло? – спросила девушка. – Оказалась на улице, как и я? Наверное, тоже влюбилась – в уличного кота. Предупреждали, что не нужно этого делать? А теперь ты поняла, что вы живете в разных мирах. И его мир такой, будто он живет на Луне.

Либертэ протерла глаза и погладила кошку. Та урчала от удовольствия.

– Как же я могла так сглупить? И ведь самое страшное, что всё равно люблю его. Если он завтра явится и пригласит прогуляться хоть в канализации, опять соглашусь.

Либертэ шмыгнула носом и достала из кармана платок, чтобы высморкаться. Она вздрогнула, увидев, как по ткани расползаются огромные темные пятна.

– Что это, кровь?! Да что же со мной творится?!

В ту же секунду открылась дверь погреба и, громко и весело болтая, вышли два лясникама. Один заметил Либертэ и окликнул ее. Девушка встала. Пора в пансион. Через пару минут на улицу выбежал Синабр, он выкрикивал ее имя и обыскивал близлежащие улицы. Напрасно: Либертэ была уже далеко.

Глава 11

Дом Нуара

Когда после тяжкого трудового дня на заводе вы идете домой мимо дворцов, особняков, мраморных фонтанов и обнаженных статуй, разве не хочется вам немедленно предать всё это огню?

Гюстав Фиори

Отец Кармины тридцать лет жил на одном месте. Он обитал в особняке своих бывших хозяев, точнее, в том, что от него осталось. Жилище семейства Виньяк лишилось крыла во времена Второй революции. Музыкальная гостиная, две спальни и курительная были сожраны огнем, как и красивый, когда-то безупречный сад. От былой роскоши осталась груда балок и мусора, увитая плющом, утонувшая в ежевике. Коридоры больше никуда не вели. Прихожая лишилась западной стены и была открыта всем ветрам.

Именно там, в прихожей, барону де Виньяку перерезал горло чернокожий слуга, предмет его многолетней гордости. Теперь на месте убийства гнездились ласточки, сновали туда-сюда сурки, что не прочь были полакомиться остатками гобеленов.

Когда Жан Нуар[20] окончательно утратил зрение, он обустроил себе спальню в столовой рядом с кухней и редко покидал эти комнаты. Это пространство было ему хорошо знакомо: он свободно, без трости, не касаясь стен, перемещался здесь днем и ночью. Если погода была хорошей, бывший слуга выходил в сад, усаживался на скамью, подставлял лицо солнцу. Еще он любил выстругивать из дерева фигурки животных. Вечером Жан лакомился ежевикой, что в изобилии росла на руинах. Мадам де Виньяк терпеть не могла эту ягоду, называла ее пищей простолюдинов. Теперь ежевика обильно росла из земли, где покоились останки госпожи де Виньяк. Эта мысль доставляла Жану Нуару глубокое удовлетворение.

Помимо ежевики и овощей, которые он выращивал в саду, Жан питался тем, что приносили ему каждую неделю как ветерану Второй революции. Всё было бы прекрасно, если бы уже несколько месяцев его не мучила тревога.

В ту самую минуту, когда Синабр и Либертэ входили в «Бродячее кафе», Кармина подходила к особняку де Виньяков, который теперь все называли домом Нуара. Дом стоял в Первом округе, довольно далеко от Десятого, где лясникамка снимала жилье – комнатку на последнем этаже шляпного магазина. Зато неподалеку от дома жил Антонен, мясник из «Летающей свиньи». Он согласился подвезти Кармину на своем новехоньком паромобиле.

– Обзавелась бы таким же, Ларминкжи! – воскликнул он, притормаживая у решетки. – Сколько можно мотаться на работу на трамвае! Тебе не позавидуешь.

Кармина вышла из машины и погладила фигурку быка на радиаторе.

– Нет уж, спасибо, дружище! На паромобиле, конечно, веселей, но в Лариспеме припарковаться сейчас труднее, чем зарезать быка пилочкой для ногтей!

Лясникам захохотал.

– А ты не так уж и не права, красотка! Ладно, лывайбо!

– И ты бывай, Антонен!

Заскрипели шины, и блестящий паромобиль умчался прочь. Кармина глубоко вздохнула, собралась с духом и открыла роскошные ворота из кованого железа, что вели в парк. Отец сидел в гостиной и выстругивал из ножки кресла маленькую птичку. Несмотря на теплую погоду, он разжег камин. По комнате передвигался веник-автомат, усердно подметающий пол.

– Здравствуй, папа!

– Кармина! Девочка моя! Иди скорее к огню. Вечер прохладный.

Кармина присела на табуретку у камина и тут же почувствовала, как на лбу у нее выступили капли пота. Тут было слишком жарко. Отец помахал рукой в воздухе, нащупал руку Кармины и сжал ее в своей.

– Я уж думал, ты не придешь.

– Прости, опоздала. Ну что, идем?

Ей не терпелось поскорее покончить со всем этим: выйти в сад, где похоронена мать, посидеть у могилы. Но, к ее удивлению, отец покачал головой.

– Нет. Сначала надо поговорить.

– О чём это? – недовольно спросила Кармина. – Если ты опять о Синабре…

– Не о нем, Кармина, обо мне. Я в опасности.

Лясникамка нахмурила брови. Не в характере отца было паниковать без причины. Чего только Жану Нуару не пришлось испытать. Когда ему было восемь, его похитили торговцы рабами и увезли из родной деревни на хлопковую плантацию в США. Там он попался на глаза Пьеру-Фредерику де Виньяку. Французский аристократ путешествовал по Америке и мечтал приобрести темнокожего слугу. Он выкупил юношу и не придумал ничего лучше, как назвать его Жаном Нуаром. Когда в 1848 году отменили рабство[21], Жан сделался модной зверушкой. Едва ли это было лучше. Он много раз рассказывал сыну и дочери, как хозяин показывал его гостям на торжественных приемах.

Весь высший свет Парижа стремился попасть к Виньякам, чтобы увидеть настоящего дикаря. Гостей одолевали вопросы: умеет ли он говорить или только рычит? Не слишком ли сильно пахнет? Ест ли людей? Барон с женой были очень рады, что слуга пользуется такой популярностью.

Чтобы интерес публики не угасал, супруги ставили домашние спектакли, где Жан исполнял «традиционные первобытные танцы с копьем». В конце представления сын барона, которому тогда было четыре года, лез дикарю рукой в рот, восхищая гостей отвагой. Каждый раз во время спектакля сердце Жана переполняла ненависть, и в одно прекрасное утро 1875 года она затопила его окончательно. Кармина знала во всех подробностях, как отцу удалось отомстить семейству Виньяк. Но она бы никогда не подумала, что это его до сих пор беспокоит.

– В опасности? Ты? Да что ты такое говоришь!

– Я слышал, что случилось сегодня. Голосоматы. Я знаю, что происходит.

Кармина в нетерпении отмахнулась.

– Да, и ты знаешь, и я, и весь Лариспем! Братья что-то задумали. Папа, ну что ты! Да, пару раз им удалось что-то испортить, но сейчас всё, что им остается, – это взламывать рекламные автоматы. Почему тебя это беспокоит?

Жан Нуар с силой сжал руку дочери. Голова старика была седой, глаза совсем ничего не видели, но хватка оставалась железной.

– Слушай внимательно, дочка! Четверть века лет назад, когда я еще был слугой в этом доме, то видел и слышал такие вещи, о которых предпочел бы никому не рассказывать. Виньяки были одной из самых могущественных семей города, и с д’Омбревилями их связывала большая дружба.

После Второй революции дела у аристократишек пошли неважно, и Луи д’Омбревиль устроил штаб прямо в этом особняке. Они собирались в гостиной за запертыми дверями. Я должен был подливать им напитки, подкладывать кушанья, пока они рассуждали, как избавиться от Быка. Они, наверное, думали, что я слишком туп, чтобы понять их, но ты-то понимаешь, я не упускал ни единого слова!

Им было очень страшно. Они боялись за свои дома, положение, деньги, семьи. А мне приятно было смотреть, как от ужаса они сходят с ума, как у них под роскошной одеждой тела трясутся. Один Луи д’Омбревиль не дрожал.

Он говорил очень мало. Да ему и не нужно было этого делать. Он мог просто сидеть в кресле, подперев рукой подбородок, и со скукой смотреть на окружающих. Этого было достаточно, чтобы всё внимание оказалось приковано к нему. Мне казалось, в его присутствии сгущался воздух.

В 1872 году Париж стал Лариспемом, а через шесть месяцев Гюстав Фиори объявил, что богачи должны либо покинуть город, либо отказаться от состояния и привилегий и жить как все остальные. С тех пор друзей у Виньяков поубавилось, большинство уехали во Францию.

Но самые фанатичные и безмозглые решили остаться. Тогда-то Луи д’Омбревиль и объявил о создании Братства крови. Но брали туда не всех. Кандидатам предлагали хорошенько подумать, перед тем как принести клятву. Д’Омбревиль требовал абсолютного подчинения и готовности проливать кровь – свою и врагов. В итоге в Братство вступило семь семей, и среди них были Виньяки.

– Я и не знала, что семей было семь, – с любопытством отметила Кармина.

– Может, один я об этом и знаю. Не уверен, что самой управительнице известно. Так вот, они записали свои имена в секретную книгу, подмешав в чернила немного собственной крови. Д’Омбревиль вообще помешался на крови. Он был уверен, что это квинтэссенция человеческого существа и однажды по одной капле можно будет определить, к какой расе принадлежит человек, кем были его предки, даже какова его дальнейшая судьба.

Он давал деньги ученым. Хотел, чтобы эти идеи нашли научное подтверждение. Еще подкидывал деньжат тюремной страже, чтобы позволяли устраивать опыты над приговоренными к смерти.

Кармина поморщилась, пододвинулась к огню. Не так уж тут было и жарко.

– Опыты?

– Да, но подробностей я не знаю. Тем лучше, я и так неважно сплю. Но есть еще кое-что, что тебе стоит знать о Луи д’Омбревиле. Он занимался магией. Черной магией.

– О нет, папа, только не это! – воскликнула Кармина, поднимая глаза к потолку. – Это же сказки! Скажи еще, что он пил чай с чертом и всё в таком духе!

Жан Нуар нахмурился, поднял палец.

– Кармина, ты родилась в Лариспеме, городе науки и разума. Здесь верят только тому, что можно объяснить или доказать при помощи уравнений. А я родом из страны, где ду́хи живут в каждом дереве и звере. Я уже стар, но хорошо помню детство. У нас в деревне была колдунья, которая питалась человеческими душами. Мама всё время говорила мне держаться от нее подальше. Эта колдунья приносила несчастья. Может, из-за нее работорговцы пришли в нашу деревню, а не в соседнюю. Девочка моя, верь, Луи д’Омбревиль – настоящий колдун.

Кармине хотелось рассмеяться, но что-то в голосе отца ее удержало.

– Я лишь раз видел, как он колдует. Во время последней встречи семи семей. Они уже были загнаны в угол, им отовсюду грозили. И они прекрасно понимали, что рано или поздно их прикончат, это только вопрос времени. Д’Омбревиль взял слово. Помню, он пришел с сыном и внуком – младенец спал в переносной колыбельке.

«Мы проиграли, – объявил он. – Завтра я встречаюсь с Тройкой. Это единственная возможность применить мою власть, чтобы…»

«Вашу власть? Ради бога, не будьте же смешны! – прервал его кто-то из господ. – Если хотите быть полезным, просто проткните сердце одного из этих оборванцев! Мы уже достаточно наслушались историй о магии, колдовских книгах и заклятиях. Одна безумней другой!»

Д’Омбревиль выслушал это спокойно. И знаешь, что он потом сделал?

– Нет.

– Вынул из кармана ножик, воткнул его себе в большой палец. Показалась кровь. Он высоко поднял руку, чтобы все видели рану. Затем подошел к тому, кто осмелился возражать, и положил ему палец на лоб.

«Пожалуйста, замолчите, – произнес он. Человек тотчас замолчал. – А теперь положите руку в камин». И господин послушно выполнил приказание. Д’Омбревиль подождал, пока у несчастного не начала лопаться кожа, и только тогда разрешил вынуть руку.

Жан Нуар умолк, повернувшись лицом к камину. Кармина почувствовала, что у нее вспотели руки.

– То есть… он околдовал того типа? Заставил положить руку в камин?

– Да. И я думаю, он мог бы приказать что угодно, и тот беспрекословно бы выполнил. Когда д’Омбревиль заговорил вновь, уже никто не смел возражать. «Эта сила течет в моих венах, я поделюсь ею с вами, – сказал он. – Завтра вечером, дорогие друзья, я попытаюсь уничтожить Тройку. Нет уверенности, что это получится. За свою попытку я, скорее всего, заплачу жизнью. Но это не имеет никакого значения. Моя кровь уже будет течь в вас».

Жан Нуар вновь умолк.

– А потом? – поторопила Кармина. – Что было дальше?

– Д’Омбревиль пригласил человека в белом халате, толстяка, – я его раньше не видел. У него был огромный чемодан. Луи сказал, это врач, специалист по крови. Вот и всё, что я знаю. Меня попросили уйти.

Кармина встала и, нахмурив брови, стала прохаживаться по комнате.

– Допустим, всё так, – сказала она. – Почему же Братья не применяли свою силу раньше?

– Я тоже думал об этом… А что, если способности д’Омбревиля передаются лишь через поколение? Барон поделился силой с другими, но, возможно, дар проявился в их детях? Впервые Братья заявили о себе семь лет назад. Детям, родившимся в 1876 году, сейчас двадцать три. Может быть, Братья решили найти всех своих отпрысков и нанести окончательный удар? История с голосоматами – только начало! Я уверен.

Кармина рассмеялась.

– Воображение у тебя что надо! Можешь рассказы в журналах писать!

Жан Нуар поднялся, выпрямился во весь рост. В последнее время он сильно похудел, одежда болталась на нем как на вешалке. Но, несмотря на это, он всё еще выглядел очень внушительно.

– Я знал, что ты не поверишь! – воскликнул старик. – Такая же упрямая, как твоя мать. Неважно. Очень скоро ты увидишь, что я сказал правду.

Он протянул ей запечатанное письмо с маркой. На конверте был указан адрес правительства Лариспема.

– Прошу об одном. Отправь это письмо управительнице или начальнику Стражи. Ты сделаешь это для меня? Для своего папы?

Кармина взяла конверт и положила его в карман.

– Так и быть, – ответила она. – Только не жди, что я поверю в твои странные теории. Я еще могу допустить, что история про заговор – правда. Но в силу крови, уж прости, никогда не поверю. Придется тебе найти кого-нибудь поглупее.

Жан Нуар вздохнул и наклонился, чтобы подобрать трость.

– Ну что ж, я хоть попытался. А теперь пойдем проведаем твою маму.

Остаток вечера прошел именно так, как Кармина предполагала с самого начала. Жан больше ни словом не обмолвился о д’Омбревиле. Он предложил дочке остаться ночевать, но та отказалась. Лучше пройти пешком через весь город, чем провести хоть час в этом доме.

В соседнем квартале Кармина встретила друзей – они как раз собирались в кабаре на Монмартре. Лясникамка присоединилась: ей хотелось отвлечься от мрачных мыслей. Подмастерье колбасника пригласил ее на танец, она согласилась. Чтобы удобней было отплясывать, она сбросила куртку, оставила ее на спинке кресла. Затем подмастерье пригласил всех переместиться в соседнее кабаре, где, как он утверждал, был лучший абсент во всем Лариспеме. В отличном настроении молодежь переместилась из одного заведения в другое. А куртка Кармины так и осталась на спинке кресла. С письмом Жана Нуара в кармане.

Глава 12

Химический клуб

– Нет сомнений, некоторые в Лариспеме питают ненависть к настоящему и тоскуют по прошлому. Они ждут момента, чтобы уничтожить то, на чём стоит город.

– Но как их распознать? На кого они похожи?

– К сожалению, больше всего они похожи на обычных честных граждан.

Из интервью Максима Сэвера «Маленькому лариспемцу»

– От Изабеллы никаких вестей! Ну почему?!

– Да замолчишь ты наконец?! Ты что, влюбился?!

Развалившись на стуле, Натанаэль уже два часа разрисовывал поля тетрадки. Вообще-то он должен был писать сочинение на тему «Я – гражданин Лариспема. Каким я хочу видеть свое будущее?». Жером исписал уже две страницы. Конечно же, его ждут невероятные приключения. Он преодолеет много опасностей, но привезет в Лариспем сокровища из далеких и диких стран.

– Молчит уже неделю! – простонал Натанаэль. – Ну чего она ждет? Уже четырнадцатое июля! Ярмарка через две недели! Неужели я так и уйду из интерната, ничего не узнав?

В отчаянии он несколько раз ударился головой об стол. Раньше Натанаэль думал, что нет ничего хуже, чем ждать ярмарку сирот. Сейчас он знал: это далеко не самое страшное.

– А ты как думаешь, – в сотый раз обратился он к Жерому, – почему Изабелла до сих пор со мной не связалась?

Жером прекратил писа́ть и изобразил приступ удушья.

– Если ты еще раз задашь мне этот вопрос, клянусь головами Быка, я попрошу Жермена отделать тебя под орех.

– Арман в любом случае спустит с меня шкуру, когда поймет, что ему грозит возиться с отбросами.

Воспитатель ударил линейкой по столу.

– Январский! Апрельский! Прекратите болтать! Еще не поздно отстранить вас от участия в ярмарке!

Мальчики умолкли и сосредоточились на работе. Натанаэль перечитал, что ему удалось написать за время урока. За последние две недели его жизнь здорово изменилась. Арман почему-то принял его в свой круг, их с Жеромом еще целых два раза приглашали на чердак. Оказавшись в клане Морды-Решетом, Натанаэль словно перестал быть невидимым для окружающих. Его зауважали, даже стали приглашать играть в мяч. Еще две недели назад он был бы вне себя от радости. Но не сейчас.

Мальчик опустил перо в чернильницу и принялся за работу. Да, стать мясником – та благородная цель, к которой он стремится.

– Главное – самому в это поверить, – вздохнув, пробормотал Натанаэль.

Дверь класса открылась, вошел воспитатель. Он быстро прошелся по рядам и остановился перед партой Натанаэля и Жерома.

– Январский! Тебе письмо.

Воспитатель положил запечатанный конверт на стол и удалился. Внутри у Натанаэля похолодело. На конверте стояли инициалы А. В.

– Жером, это же тот безумный учитель! Валентин! Почему он решил мне написать?

– Ты открой письмо и узнаешь! Это лучше, чем задавать вопросы, на которые я не могу ответить!

Натанаэль с опаской сломал восковую печать и развернул письмо. Оно было кратким: «Честь имею оповестить тебя: ты принят в химический клуб. Приходи в лабораторию тринадцать (третий этаж, крыло Б) каждый день к тринадцати часам. Профессор Валентин».

Друзья в изумлении переглянулись.

– Жером, у нас в интернате есть химический клуб?

– Кажется, да. Я что-то об этом слышал, но кому это может быть интересно? Кто по собственной воле будет туда ходить?

– Не нравится мне всё это, – прошептал Натанаэль, складывая письмо. Красная восковая печать на белой бумаге была похожа на кровавое пятно.

– Тебе не помешало бы туда сходить, может, это тот знак, которого ты ждешь, – прошептал Жером. – Этого учителя с Изабеллой что-то связывает. Может, наконец поймешь, что именно.

Чуть раньше назначенного времени Натанаэль поднялся по лестнице на третий этаж и нашел тринадцатую аудиторию. С колотящимся сердцем, сжимая в потной руке письмо, он ждал, пока часы в холле пробьют час дня. Затем постучал в дверь. Она тотчас же открылась. На пороге была Изабелла.

– Входи! – сказала она безразличным тоном, как если бы видела Натанаэля впервые. Он не успел поздороваться, как она уже развернулась и прошла на свое место.

Ее стол был заполнен пробирками, склянками и пузырьками с какими-то непонятными жидкостями. Натанаэль несмело прошел вперед. На него, как по команде, уставились все присутствующие. В классе было несколько мальчиков чуть младше него и, что самое удивительное, две девочки! Все они смотрели не отрываясь; Натанаэль не знал, куда себя деть. Профессор Валентин сидел на возвышении в глубине класса. Он поднялся и радостно улыбнулся.

– Дорогие дети! Сегодня у нас праздник. Мы обрели очередного брата. Представляю вам Натанаэля!

– Здравствуй, Натанаэль! – хором сказали дети, не сводя с него глаз.

Валентин сошел с возвышения и приблизился к мальчику. Бежать было поздно.

– Ты пока не вполне понимаешь, что происходит, это нормально, – произнес учитель бархатным голосом. – Иди за мной, я всё объясню. А вы – за работу! – обратился он к остальным. – Обещаю, у вас еще будет время получше узнать Натанаэля.

Дети вернулись к пробиркам, а учитель Валентин повел Натанаэля в конец класса, где находилась еще одна дверь. Они вошли в уютный кабинет, стены которого, как в библиотеке, были сплошь уставлены книгами. Альсид указал Натанаэлю на большое кожаное кресло. Глаза учителя блестели от возбуждения. В эту минуту он больше всего походил на коллекционера насекомых, который обнаружил особенно редкий экземпляр.

– Боже мой! Я так счастлив! – воскликнул Альсид. – Нам удалось отыскать еще одного члена нашей семьи! Пожалуйста, посмотри на меня, – попросил он Натанаэля. – У тебя красивый открытый лоб, голубые, нет, серые глаза… Мне нужно будет свериться с моими записями. Ох, я никогда не знаю, с чего начать!

Он на секунду остановился и, щелкнув пальцами, продолжил:

– Ну конечно же! Прежде всего мне следует попросить у тебя прощения! Если бы я знал, что ты один из наших, никогда не стал бы метить тебя кровью Валера. Простишь ли ты меня?

У Натанаэля всё смешалось; ему казалось даже, что его стукнули по голове. Он совершенно не понимал, о чём речь. Словно бы шел какой-то плохой спектакль и ему по нелепой случайности досталась главная роль.

– Простите, учитель, я не понимаю…

– Разумеется. Ну ладно, начну сначала. Скажи: что ты знаешь о своем происхождении?

Натанаэль судорожно сглотнул. В горле образовался комок. Валентин как будто понял, в чём дело. Он взял стоящий на столе фарфоровый кувшин и налил в стакан воду. Слегка помедлив, Натанаэль отпил.

– Мало что знаю, учитель. Только то, что написано в личном деле. Знаю, что меня нашли первого января у дверей интерната. Что мне было полтора или два года. В мои пеленки вложили записку с именем. И я был завернут в теплый шерстяной платок синего цвета.

Записка, пеленки и платок хранились в архивной комнате, куда Натанаэль мог приходить в любое время. Воспитанникам разрешалось смотреть на вещи, в которых их принесли в интернат. Можно было даже потрогать их. Покидая приют, ребята забирали их с собой. Сам Натанаэль уже пять лет не заходил в архивную комнату. Желание бывать там обычно проходит вместе с надеждой вернуть родителей.

Альсид кивнул.

– А ты когда-нибудь думал, кем могли быть твои мама и папа?

Отвечать Натанаэлю совсем не хотелось. Более бестактный вопрос тому, у кого нет родителей, трудно представить. Ну почему он не может встать и сказать учителю в лицо всё, что он думает? Но Натанаэль только пробормотал «нет» и скрестил руки на груди.

Альсид хихикнул.

– Понимаю, почему ты не хочешь отвечать. Но ты должен знать одно: твои родители – аристократы. Если ты думал, что родился у нищенки, неспособной тебя воспитать, то ошибался. Всё было совсем не так. При иных обстоятельствах ты бы рос в счастливой влиятельной семье. Надеюсь, вскоре я смогу сказать, как звали твоих родителей. Ты не прочь был бы это узнать, правда?

Натанаэль сделал еще один глоток.

– Если хочешь, вернемся к этому позже, – с участием сказал учитель. – Я понимаю, на тебя и так сегодня много свалилось.

Натанаэль чуть было не согласился. Больше всего на свете ему хотелось встать и броситься вон из кабинета. Хотя голос Альсида был мягким, а взгляд – открытым и честным, в глубине его глаз таилось безумие, и оно пугало не меньше, чем то, что он говорил.

Но Натанаэль остался сидеть в кресле.

– Продолжай, учитель! Я слушаю тебя! – ответил он.

– Ты смелый мальчик, достойный своего рода! Старинного и благородного! Что наделяет тебя привилегиями и накладывает на тебя определенные обязательства. Ты родился с предназначением, и у тебя есть дар, который поможет тебе его исполнить. Ты не такой, как все. И остальные ученики, которых ты увидел в классе, тоже другой породы. У них то же прошлое, что и у тебя, и все они, как и ты, наделены особой силой.

– Изабелла тоже?

– Да, конечно. С ней нам улыбнулась удача: мы знаем ее настоящую фамилию. Ее нашел в Испании один из наших союзников. Там скрывается вся ее семья.

Валентин прервался и протянул Натанаэлю носовой платок. Тот даже не заметил, что у него снова пошла кровь.

– С тобой это часто будет происходить, пока твой дар не обретет полную силу. А голова у тебя болит?

Не то слово. В глазах у Натанаэля сверкали искорки, учитель Валентин представлялся ему окутанным медно-красным облаком. Мальчик не смог вымолвить ни слова, просто кивнул. В глазах вновь заискрило. Учитель протянул ему маленькую коричневую таблетку.

– Прими, будет лучше.

Глубоко вздохнув, Натанаэль сунул таблетку в рот и запил остатками воды, не открывая глаз.

– Сейчас подействует, – ласково сказал Валентин. – Я здесь, чтобы помочь, указать путь, уготованный тебе судьбой. Нужно только довериться мне, всем нам, и, увидишь, всё будет хорошо.

По всей видимости, он был прав. Боль и вправду утихла. Чувствовалось только слабое постукивание в висках.

– Но почему… почему мне так больно?

– Твоя кровь сейчас проходит полную трансформацию. Помнишь ту ночь в лазарете?

– Кровь Валера, – прошептал Натанаэль, – она была какой-то странной.

– Это знак власти, которой он обладал. Бедный Валер! Он не перенес трансформации. Его дар проснулся слишком рано. И хотя я вводил ему кровь Изабеллы, это не помогло. Он умер. Мы прямо здесь делаем таблетки, которую я только что тебе дал. Они содержат трансформированную кровь, которая помогает вашему организму пережить этот период. Вот увидишь, теперь, когда ты среди нас, дела пойдут куда лучше.

– То есть, учитель, я не болен? – едва слышно спросил Натанаэль.

– Нет, мой мальчик. Власть крови – не болезнь. Это оружие. Ты будешь жить и исполнишь то, что тебе предначертано.

Натанаэль снова сглотнул.

– Я правильно понимаю, что мое предназначение – помогать Братству крови?

– А у тебя есть другие предложения?

«То есть всё именно так».

– А если я откажусь?

Не переставая улыбаться, учитель пристально посмотрел на Натанаэля. Когда через пару секунд Альсид Валентин заговорил, его голос был мягким, как шелковый шнурок, который затягивают на шее.

– От судьбы не уйдешь, друг мой. Тебе пришлось бы истечь кровью, чтобы освободиться от ее власти. Не советую этого делать.

Только через два часа Натанаэль смог покинуть химический клуб. Альсид написал записку, которая позволяла ему пропустить два следующих урока. Натанаэль сразу же пошел в спальню и вылез через окно на крышу. Арман показал ему место, с которого открывался прекрасный вид на площадь. Можно было сидеть и наблюдать за городом.

Небо в тот день было низким. Ожидалась гроза. Дождь вот-вот должен был пойти. Деревья неподалеку под напором ветра клонились к земле. Прямо над головой Натанаэля проплыл аэростат Стражи. Мальчик закатал рукава рубашки и пригляделся к венам. Они были синими с сиреневым оттенком. Теперь, после откровений Валентина, этот привычный узор казался Натанаэлю зловещими иероглифами.

– Мои родители – аристократы, – прошептал он.

Эти слова не имели никакого значения в Лариспеме в 1899 году.

– Достаточно одной моей капли крови, чтобы я мог заставить любого делать то, что мне хочется. Я даже могу убивать.

Теперь Натанаэль был в этом уверен. Час назад он задал Валентину мучивший его вопрос: был ли он виноват в смерти своего учителя математики? Альсид попросил мальчика напрячь память. Могла ли кровь Натанаэля оказаться на Девернуа? Хотя бы одна капля?

Натанаэль задумался. Он вспомнил, как учитель заставил его протянуть руки и со всей силы нанес по ним удары линейкой. От них еще остались следы. Тогда из ранки проступила кровь, учитель испачкал в ней палец. Он его еще вытер о мантию.

– То есть я его всё-таки убил?

– Да. Ты возжелал его смерти, и кровь ответила на твой призыв.

– Но… я этого не хотел! Я просто очень разозлился!

Учитель приблизился к Натанаэлю и взял его за руку. У Альсида был самый участливый вид, но мальчик уже знал, что могло скрываться за этой сочувствующей улыбкой.

– Ты всё правильно сделал! Твоя кровь дает тебе право отдавать приказания и вершить правосудие, таким же правом раньше обладали аристократы. Девернуа нравилось истязать учеников. Дня не проходило, чтобы он не избил до крови одного или двух. Я знаю, ты не хотел его убивать. Но, поверь, он этого заслуживал.

Сидя на крыше, Натанаэль размышлял о том, что сказал Альсид. Нет, он никогда не убедит себя, что всё сделал правильно. Никто не заслуживает смерти только потому, что этого возжелал какой-то подросток. И хотя Натанаэль повторял, что ничего не знал о последствиях своих желаний, его мучило чувство вины.

Над башней Верна сверкнула молния, раздался удар грома. На Лариспем разом обрушился ливень. Натанаэль сидел не двигаясь, сжав челюсти. Вода текла у него по щекам, но он не обращал внимания.

– Натанаэль! – воскликнул Жером, как только друг вернулся в спальню. – Может, прекратишь уже пропадать, не говоря ни…

Он прервался. Насквозь промокший Натанаэль был мертвенно бледен. С его одежды на пол стекала вода. Он разделся и залез под одеяло, пока за ним с удивлением наблюдали одноклассники.

– Что произошло? – прошептал Жером, подходя ближе.

Тот прикусил губу. Альсид рекомендовал ему никому ничего не рассказывать.

«Ты теперь не такой, как все. Начни привыкать к этому прямо сейчас. Даже если ты расскажешь о себе своим друзьям, они просто не поймут тебя. Тебе решать, как поступить, но будет лучше, если сохранишь всё в секрете».

– Натанаэль, я что-то беспокоюсь. Скажи хоть что-нибудь. Ты виделся с Изабеллой? Что было в клубе?

Натанаэль сел на кровати.

– Жером, у тебя найдется нож или булавка? Нужно кое-что проверить.

– Да, конечно.

Жером осторожно протянул ему перочинный ножик.

Натанаэль провел лезвием по указательному пальцу. Выступила капля крови. Он поднял палец к свету.

– Да что ж такое? – пробормотал Жером. – Что у тебя с кровью? Посмотри, она не красная, а какая-то лиловая.

Натанаэль сжал зубы. Он бы многое отдал, чтобы обо всём сейчас рассказать лучшему другу. Но вместо этого ответил:

– У меня обнаружили редкую болезнь. Но ты не волнуйся, я не заразный. Химический клуб – это просто прикрытие, чтобы не сеять панику в интернате. Там собираются все зараженные ученики, а профессор Валентин нас лечит.

Жером так побледнел, что стал почти зеленым.

– Болезнь не заразна? А как же Девернуа? А Валер?

Его голос становился всё более пронзительным.

– У них была самая тяжелая форма, у меня всё не так серьезно. Валентин пытался спасти Валера. Поэтому находился в ту ночь в лазарете.

– Быть того не может! – прошептал Жером. – Где ты мог такое подхватить?

Натанаэль предвидел этот вопрос.

– Профессор Валентин думает, во всем виновато укрепляющее средство, которое нам всем давали два месяца назад. Помнишь? Все ученики и учителя должны были прийти в лазарет и выпить этот мерзкий сироп.

– Но я тоже его пил!

– Да, но это был другой сироп. Просто попалась одна испорченная бутылка. Сироп там совсем скис. И мы отравились. Ты не волнуйся. Валентин сказал, со мной всё будет в порядке.

Не похоже было, чтобы Жером поверил этим выдумкам. Действительно, история была шита белыми нитками. Натанаэль еще раз взглянул на кровь, выступившую из пальца. Хотя она не была такой густой и темной, как кровь Валера, отрицать было невозможно: трансформация уже началась. Поколебавшись, он облизал палец. Вкус крови тоже изменился. Казалось, он пробует хорошее вино.

Наконец мальчики улеглись. Натанаэль не мог уснуть. Он вглядывался в темный, покрытый трещинами потолок. Ближе к полуночи Жером, который, казалось, давно уже спал, повернулся к Натанаэлю и прошептал:

– Слушай, Январский! Клянешься, что правду сказал? Что ты не ходячая зараза?

– Клянусь, – ответил Натанаэль. – Вот тебе крест.

И, хотя он не верил в силу заклятий, про себя всё же добавил: «Если солгу, мне одна дорога – в ад».

Глава 13

Безумный день

В шелухе драматичных событий скрываются семена, из которых прорастут перемены, улучшение мира и общества.

Из речи Жака Вилена о Коммуне, 1871

Либертэ провела в «Бродячем кафе» худший из возможных вечеров, и теперь ей оставалось лишь вернуться в пансион юных тружеников. Ворота были уже заперты. Пришлось звать консьержа. Смирившись с неизбежным, Либертэ покорно ждала, пока он откроет калитку и проводит ее до дверей главного здания. Всю дорогу консьерж сыпал упреками.

– Ты на часы-то смотрела? В такое время порядочные люди давно в кровати, а не шастают по улицам и не ходят куда попало! В мое время воспитанная девушка и думать не могла, чтобы выйти на ночь глядя. Чего удивляться, что всё теперь шиворот-навыворот!

– Мне очень жаль, гражданин, – повторила Либертэ в четвертый раз.

– А еще эти бездельники-лясникамы! Не поймешь, что они хотят сказать! Нет, раньше был порядок! Была мораль! А теперь поставили женщину во главе государства и всё кувырком! Ты хоть понимаешь, что придется о тебе доложить?

– Да, – едва слышно пробормотала Либертэ. Она была слишком уставшей и подавленной, чтобы мучиться чувством вины. Она хотела одного: чтобы консьерж наконец умолк.

– Еще одна такая выходка, и тебя исключат. Тут приличное заведение, а кто не понимает этого, пусть идет на все четыре стороны!

Наконец они подошли к пансиону. Консьерж достал ключ и стал отпирать дверь со всей возможной медлительностью. Не переставая ворчать, в конце концов он впустил Либертэ внутрь. Она тут же ринулась в спальню и упала на кровать. Вокруг было тихо, все спали. «Ну, хуже, чем сейчас, точно не может быть», – сказала она себе, перед тем как провалиться в сон. Бедняжка даже не разделась.

Проснувшись на рассвете, Либертэ чувствовала себя такой же уставшей. Ей снились кошмары. Что-то про Синабра и светловолосого человека из дома с тремя лунами. Совершенно измученная, она протерла глаза и посмотрела на верхнюю полку. Прямо над ней громко храпела соседка. Сегодня суббота. Рабочий день начинается позже. Можно не торопясь собраться и позавтракать.

Но ни сухарям, ни водянистому кофе из столовой не удалось вернуть ее к жизни. Хуже того – к девяти утра вновь разболелась голова, из носа опять потекла кровь. Либертэ поехала на работу, прижимая к лицу носовой платок. И не успела слезть с велосипеда, как начальник вызвал ее к себе. Гийом Клеман смотрел куда-то вдаль из-под очков, накручивая усы на указательный палец.

– Садись! – приказал он.

Тон голоса насторожил девушку.

– Патрон? Что-то случилось? – встревоженно спросила она.

– Мне трудно говорить об этом, – произнес он. – Ты с нами уже полгода, и всё это время твоя работа была достойна самой высокой похвалы…

Клеман прочистил горло, снял очки, снова водрузил их на кончик носа и продолжил:

– Ты, как и я, читаешь газеты. Знаешь, что Гюстав Фиори и Максим Сэвер обеспокоены сложившейся ситуацией. Они решили усилить меры безопасности. Это значит, что мне придется отключить несколько рекламных автоматов, чтобы уменьшить риск взлома. Придется сократить их количество ровно вполовину. Смогу оставить лишь те, что на площадях и бульварах, – там дружинникам легче следить за ними. Всё это накладывается на потери, которые я уже понес. Как ты знаешь, три моих рекламных аэростата уничтожены…

На этих словах он развел руками.

– Я больше не могу платить зарплату всем своим работникам.

Либертэ поняла. Чем только она прогневила судьбу? Девушка провела рукой по лицу, на секунду закрыла глаза.

– И раз я всего лишь подмастерье, придется мне уйти первой. Так? – уточнила она с мрачным видом. Хотелось думать, что это просто очередной страшный сон и скоро она проснется.

– Мне очень жаль.

Гийом открыл ящик, вынул оттуда конверт, положил его перед ней.

– Вот небольшая компенсация из моих личных средств. Я прекрасно понимаю, что это не заменит зарплату, но на первое время… Я вложил туда рекомендательное письмо. Мне очень грустно с тобой расставаться. Единственное, что утешает, – сейчас в башне Верна как раз ищут новых работников. Тебя туда обязательно возьмут. Кто знает, может, через пару лет ты сможешь стать инженером.

Либертэ хмыкнула. Ей было совсем не весело. Она взяла конверт и спросила:

– Сегодня я еще нужна тебе?

Патрон покачал головой. Было видно: ему действительно очень жаль. Мастерица встала и вышла, не сказав больше ни слова.

В коридоре у нее закружилась голова; пришлось опереться о стену и постоять несколько минут. Когда земля перестала качаться, Либертэ вышла на улицу и присела на скамейку, подставив солнцу лицо. Нужно подумать.

Вчерашнее опоздание больше не имело значения. Теперь ее выгонят за то, что потеряла работу. Жить в пансионе могли только подмастерья. У нее будет неделя, чтобы подыскать другое место для жилья. Заглянув в конверт, Либертэ обнаружила сто быков и пятьдесят баранов. В рекомендательном письме Гийом не поскупился на похвалы. Оставалось надеяться, что этого достаточно, чтобы найти новую работу.

Но сейчас Либертэ совсем нечего делать. Такое с ней в первый раз за всё время, что жила в Лариспеме. Она села на велосипед, решив пока что вернуться в пансион. Ее не радовало ни теплое июльское субботнее утро, ни оживленные улицы.

Крутя педали, Либертэ думала о том, что с ней произошло. В конце концов решила, что во всём Лариспеме не найдется девчонки глупее. Как можно было надеяться, что для жалкой провинциалки здесь найдется работа? Как она могла влюбиться в парня, который никогда ее не полюбит? Совершенно упав духом, она вернулась в пансион, где в этот час уже почти никого не было.

Либертэ сняла форму, аккуратно сложила и положила в шкаф серый пиджак с золотыми пуговицами, такое же серое платье и надела свой обычный наряд: длинную синюю юбку и блузку. Она уже собралась накинуть на плечи платок, которым перевязывала раны Синабра, но передумала. О Синабре пока лучше не думать.

Либертэ уселась на кровать и открыла шкатулку, чтобы спрятать деньги Гийома. Взгляд остановился на книге из дома с тремя лунами. Ее страницы пока не спешили раскрывать свои тайны. Либертэ не хватало времени изучить их как следует. С невеселой улыбкой она листала книгу.

– Ну что ж, времени теперь у меня достаточно, – вздохнув, сказала она.

Рассматривая непонятные слова и знаки, Либертэ немного оживилась. Туман, с самого утра наполнявший голову, наконец рассеялся. Мастерица положила книгу в сумку и решила пойти в библиотеку. Захватила письмо с адресом доктора, к которому советовала обратиться мама. Может, у него найдется лекарство от головных болей и кровотечений?

Если собор Парижской Богоматери превратили в аэровокзал, то городскую мэрию правительство Лариспема переделало в библиотеку. Во время Второй революции мэрию подожгли коммунары, убегавшие от версальцев, – всего за несколько дней до того, как Мишель Лансьен и соратники сумели переменить ситуацию и захватили власть. От мэрии оставались только развалины и почерневшие от огня стены. Бык принял решение полностью всё там перестроить и открыть Центральную библиотеку Лариспема.

Все знали: книги, которые там находились, были изъяты из частных коллекций. Когда-то они принадлежали парижским аристократам. Еще поговаривали, что при желании в библиотеке можно было обнаружить запретную литературу: о религии, преимуществах монархического строя, эзотерические[22] трактаты.

Либертэ припарковала велосипед у стены и подняла глаза: здание было круглым, его венчал оцинкованный купол, который поддерживали кариатиды[23]. Подобно аэровокзалу, библиотека сочетала черты старинной и современной архитектуры. Один этаж был из камня, с колоннами и классическими статуями. Другой – из стекла и бетона. С улицы в окнах можно было видеть читателей и библиотекарей, прогуливающихся между книжными полками.

Пространство перед зданием было заполнено студентами. Греясь на солнышке, они копались в учебниках, писали длинные сочинения или просто дремали, положив голову на сумку с книгами. Юноша в потертом бархатном костюме читал вслух собственные стихи. Ему завороженно внимала небольшая группа. Чуть дальше двое молодых людей ожесточенно спорили – по всей видимости, о поэзии. «У поэмы в прозе такое же будущее, как у цыпленка в мясорубке», – кричал один из студентов, пока Либертэ проходила мимо, стараясь не наступить на разбросанные книги, тетрадки и чернильницы. «Да это у тебя нет будущего, ископаемое!» – кричал другой в ответ.

Либертэ вошла в библиотеку, и как по волшебству наступила тишина. Весь уличный гомон остался за дверью. На секунду мастерице показалось, что у нее заложило уши. При этом тут было немало читателей, но все вели себя совершенно бесшумно. Как и на улице, здесь собрались в основном студенты. У многих на лацкане пиджака висел значок в форме зубчатого колесика – знак принадлежности к корпорации инженеров. Они листали тома со сложными схемами, покрывали страницы блокнотов подробными конспектами. Либертэ почувствовала огорчение: если бы ее взяли в башню Верна или Клеман не выгнал с работы, она со временем могла бы выучиться на инженера. А сейчас об этом нечего было и думать.

– Ты что-то ищешь, гражданка?

К ней обратился библиотекарь. Подмастерье возраста Либертэ. Кудрявые темные волосы, веснушки и пенсне с толстыми стеклами. Он был совсем недурен, но Либертэ не обратила на это внимания. В глубине зала она заметила знакомый силуэт – мужчину в темно-зеленом костюме и цилиндре. Он обернулся, и Либертэ поняла, что ошиблась: это был не Синабр. Как жаль.

– Гражданка! Я могу тебе чем-то помочь?

Либертэ наконец взглянула на библиотекаря.

– Мне нужна книга о шифрах.

Юноша посмотрел с любопытством.

– А что ты хочешь расшифровать? Покажешь?

Либертэ прижала к себе сумку с книгой.

– У меня с собой нет текста. Но это шифр, в котором используются буквы латинского алфавита.

Библиотекарь подвел ее к шкафу, рядом с которым крутились его коллеги. Ему пришлось подняться по приставной лесенке, чтобы добраться до ящика, где было написано «ШАГ – ШОКОЛАД». Ящик был по меньшей мере полтора метра длиной: там размещались библиотечные карточки, аккуратно разделенные цветными вставками.

– Шаль, шарф, шина… шифр! Ох, ну на самом деле у нас мало что есть по этой теме.

Спустившись с лесенки, он показал карточку красного цвета, где были обозначены только три книги.

– «Код крови», – чуть слышно прочитала Либертэ, – «Шифры, секреты и загадки: покровы тайны». «Тритемий, Виженер, Цезарь и другие знаменитые криптографы»[24]. А можно мне посмотреть эти книги?

Казалось, вопрос Либертэ застал библиотекаря врасплох. Он провел рукой по волосам.

– Понимаешь… это ведь красная карточка. А ты студентка, да?

– Нет, я мастерица, – машинально ответила Либертэ, забыв на секунду, что теперь она безработная.

– Правда? Мастера редко захаживают к нам в библиотеку. А как тебя зовут?

– Либертэ, – ответила она. Девушке показалось странным, что она вызвала такой живой интерес.

– Какое красивое имя! А я Жюстен! Уже два месяца как подмастерье. Мне тут, честно говоря, немного скучно. Слушай, ты мне нравишься, но я не могу выдать тебе эти книги. У тебя должно быть официальное разрешение, чтобы получить доступ к книгам из красного сектора.

– Но почему?

Жюстен понизил голос. Он говорил так тихо, что Либертэ пришлось приблизиться вплотную.

– В красном секторе хранятся секретные издания. Те, которые до Второй революции принадлежали аристократам. Трактаты о религии и всё такое. Говорят, там даже есть книги о магии.

Либертэ на секунду задумалась.

– Может быть, ты хотя бы скажешь мне, кому принадлежали эти три книги?

– Да, думаю, могу. У нас, кажется, есть список, где указаны бывшие владельцы. Подожди тут.

Жюстен скрылся за дверью. Через пару минут он уже возвращался обратно. Его глаза за толстыми стеклами блестели от возбуждения. Он увлек Либертэ за книжный шкаф и осмотрелся.

– Неудивительно, что их поместили в красный сектор, – прошептал он. – Все эти книги о шифрах когда-то принадлежали самому Луи д’Омбревилю!

Либертэ изо всех сил старалась сохранить невозмутимость.

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Спасибо, Жюстен!

Молодой человек улыбнулся.

– Не за что, Либертэ! Приходи снова, когда раздобудешь разрешение!

– Хорошо! Еще раз спасибо. А сейчас мне пора.

– Подожди минуту, – попросил он ее, поправляя очки. – У нас сегодня вечером будет лекция о катакомбах Лариспема. Хочешь прийти? Вход свободный.

– Я не смогу, – ответила она. Библиотекарь огорчился, но Либертэ даже не заметила. – Спасибо за справку!

Девушка вышла из библиотеки, и на нее тут же обрушился уличный шум. Ценители поэзии всё еще препиралась, но теперь предметом спора был театр. Либертэ крепко прижала к себе сумку и пошла по площади. Казалось, что все вокруг смотрят только на нее. Изо всех сил пытаясь успокоиться, Либертэ похвалила себя за то, что устояла перед уговорами Паолино и не отдала книгу. Уж ему-то наверняка удалось бы найти ключ к шифру…

Внезапно Либертэ остановилась, судорожно открыла сумку, вынула оттуда карандаш и мамино письмо. Она прислонила письмо к фонарю и написала «ПАОЛИНО ВЕНВ». Неожиданно вернулась головная боль. Буквы перед глазами стали расплываться. И всё же кое-что неумолимо прояснялось. Либертэ взяла карандаш и написала рядом «ВИВ НАПОЛЕОН»[25].

– Это же анаграмма[26], – прошептала она. – Так он не просто перекупщик. Он монархист.

Либертэ спрятала бумагу в сумку и пообещала себе никогда больше не оставлять секретную книгу без присмотра. Паолино знал только, как ее зовут, но он вполне мог проследить за ней и выяснить, где она живет. Это значит, что в пансионе она больше не может чувствовать себя в безопасности. В конце улицы стоял стражник. Либертэ чуть было не бросилась к нему, чтобы всё рассказать, но вовремя вспомнила, что сама неоднократно нарушала закон, воровала и продавала чужое имущество. Девушка шмыгнула носом и поняла, что у нее снова идет кровь.

Доктор, о котором писала мама, принимал на соседней улице. Либертэ решила немедленно пойти к нему. Кабинет доктора Делиля находился на втором этаже османовского[27] особняка с ярко-белым фасадом. Секретарь, милая старушка, любезно приветствовала Либертэ и предложила подождать в маленькой комнате, где приятно пахло лавандой. Уже через пять минут доктор Делиль выглянул из кабинета.

– Гражданка Шардон?

Либертэ прошла в кабинет и уселась на краешек стула. Ей было не по себе, хотя доктор был само добродушие – улыбчивый толстячок. Свою единственную прядь волос он аккуратно зачесывал поперек лысины.

– Я знал Марту Шардон, – сказал врач, усаживаясь в кресло. – Вы, случайно, не родственники?

– Да! – с облегчением воскликнула Либертэ. – Это моя мама!

Делиль в театральном жесте воздел руки к небу.

– Ах, как же тесен мир! – воскликнул он. – И как поживает дражайшая Марта?

– У нее всё хорошо, живет там же…

– Ах, как я рад! Очень рад. Но довольно болтовни. Ты же не поговорить сюда пришла. Расскажи: что тебя привело?

– На самом деле… ничего особенного.

Либертэ рассказала доктору о мамином письме и ее беспокойстве. Девушка боялась, что доктор отругает ее за то, что понапрасну тратит его время, но тот, наоборот, слушал с участием и задавал уточняющие вопросы. Быстро ли у нее заживают раны? Часто ли болит голова? Особенно когда она сердится или огорчается? Идет ли у нее кровь из носа? Да, голова болит и кровотечения случаются. Доктор взял перо и аккуратно записал ответы.

– Изменился ли у тебя цвет крови?

Либертэ подумала, что ослышалась.

– Цвет?

– Да. Стала ли она темнее или светлее?

– Нет, вовсе нет.

– Очень хорошо. И последний вопрос. Снятся ли тебе в последнее время странные сны? Которые потом сбываются? Слышишь ли голоса в голове?

– Я…

Либертэ не знала, что ответить.

– А такое бывает? Есть люди, которые на самом деле видят вещие сны? – уточнила она.

Доктор ласково на нее посмотрел и соединил перед собой два указательных пальца, как если бы хотел изобразить острый горный пик.

– Лариспем – чудесный город, где процветают наука и техника, – ответил он. – Новые заводы на горе Валерьен и рядом с башней Верна выпускают в воздух сложные химические соединения, которые мы еще недостаточно изучили.

Доктор положил руку на стоящий рядом фарфоровый череп, разделенный на несколько зон четкими черными линиями.

– У некоторых людей эти вещества воздействуют на определенные зоны мозга, что может вызывать необычные ощущения. Хотя мы до конца не знаем, как именно это происходит. Сталкивалась ли ты с чем-то подобным в последнее время?

Либертэ покачала головой.

– Нет, не сталкивалась.

– Тем лучше! Думаю, ты просто немного устала.

Доктор вынул из шкафа металлический тюбик, открыл его и показал пациентке коричневые таблетки.

– Принимай эти пилюли. Успокаивающие растения, измельченные и перемешанные с сахаром. Вот увидишь, через одну-две недели головные боли и кровотечения прекратятся как по волшебству. На всякий случай всё же хочу взять у тебя кровь на анализ. Проверят в гематологической[28] лаборатории, и мы будем уверены, что всё действительно в порядке.

Либертэ не возражала.

Быстрыми профессиональными движениями Делиль наложил ей жгут и ввел в вену иглу, чтобы собрать кровь. Затем он поднес пробирку к свету и с восхищением посмотрел на нее, будто бы там была не кровь, а хорошее вино. С удовлетворенным видом он записал на пробирке имя, фамилию и год рождения Либертэ: 1883. Затем распрощался с пациенткой и проводил до выхода. Доктор отказался брать деньги, которые Либертэ несмело ему протянула.

– Нет, нет, ничего не нужно. Твоя мама – мой дорогой друг. Очень дорогой. Не болей, я сообщу, если обнаружим что-то в анализах. Но беспокоиться совершенно не о чём! И знай, ты всегда можешь прийти ко мне на прием!

Выйдя на улицу, Либертэ поняла, что, несмотря на все уверения доктора, чувство тревоги осталось. Голова продолжала болеть. Девушка вынула из тюбика коричневую таблетку. На вкус она была горькой, отдавала железом. Что-то подобное девушка ощутила, когда вдохнула дым при побеге светловолосого господина. Либертэ с усилием проглотила таблетку и села на велосипед.

Глава 14

Игра в гусёк

В гусёк играют на поле, расчерченном на 63 клетки. Они располагаются в форме спирали; при попадании на некоторые из них игрок должен выполнить задание. Цель игры – первым добраться до последней клетки.

Правила игры в гусёк

Рабочий день в «Летающей свинье» закончился. Выйдя из лавки, Кармина с удивлением обнаружила Либертэ на скамейке неподалеку. Несмотря на июльское солнце, подругу била легкая дрожь. Съежившись, она прижимала сумку к груди.

– Либ? Ты уже здесь? Что с тобой? Что-то случилось?

Девушка с трудом сдерживала слезы. Кармина присела рядом.

– Меня уволили, – сообщила Либертэ. Она кратко рассказала, что произошло, не забыв описать визит в башню Верна, о котором Кармина не знала.

– Лертач! – выругалась лясникамка. – И что думаешь делать?

– У меня неделя, чтобы найти новую работу. Если ничего не получится, придется вернуться домой.

– Во Францию? В деревню? Лучше лечь на Елисейских полях и ждать, пока тебя не переедет паромобиль и твое тело не превратится в фарш.

Либертэ глубоко вздохнула. После случившегося она совсем упала духом.

Весь этот день она крутила педали и размышляла о будущем. Кроме как вернуться к родителям, ничего не могла придумать. Но Кармина права. Во Франции нет голосоматов, ее знания там никому не пригодятся. Самое большее, на что можно рассчитывать, – устроиться подмастерьем к часовщику. Но во Франции люди жили по старинке: идеи о женской эмансипации туда еще не добрались. И никто бы не взял девушку в подмастерья. Оставалось заниматься шитьем или подыскивать подходящего мужа.

– Кармина, а что мне делать? У меня нет выбора! – воскликнула Либертэ.

– Не будь дурочкой! Поживешь у меня, пока не найдешь себе что-нибудь. Можешь думать о нас что хочешь, но лясникамы друзей не бросают! И всегда отдают долги.

– Ты мне ничего не должна.

– Я-то нет, а вот Синабр – да. Мой братец – исключение из правила. Кстати, как всё прошло в «Бродячем кафе»?

– Мне было не по себе, пришлось уйти, – пробормотала Либертэ.

Кармина пристально на нее посмотрела, но промолчала.

– Я еще кое-что хотела тебе сказать, – добавила Либертэ. – Помнишь книгу, которую мы нашли в доме с тремя лунами? Которую обронил светловолосый мужчина?

Лясникамка откинула косы; жемчужинки стукнулись друг о друга с глухим звуком.

– А, то самое привидение? Которое ты видела, а я нет?

– О котором ты потом забыла.

– Ну допустим. И что?

– Этот человек точно как-то связан с Луи д’Омбревилем. В библиотеке есть только три книги о шифрах, и все три когда-то принадлежали д’Омбревилю! Это не может быть простым совпадением.

Кармина вздрогнула. Сначала отец говорил ей об этом человеке, а теперь вот и Либертэ.

– Ну хорошо, – согласилась лясникамка. – Эта книга когда-то принадлежала какому-то психу. Нам-то что?

Либертэ придвинулась и прошептала:

– Я думаю, там что-то важное… Паолино мне кучу вопросов задал об этой книге, хотя я даже не обмолвилась, что мы ее нашли. И я, конечно, сказала, что ничего не знаю. Но мне кажется, он ее ищет. А еще он Брат крови. Если переставить буквы в его имени, получится «Вив Наполеон».

Кармина нахмурилась.

– Либ, тебе точно надо на время перебраться ко мне. Где сама книга?

Либертэ, не говоря ни слова, показала на сумку.

– Отлично. Глаз с нее не спустим, пока не найдем, где припрятать.

Лясникамка поднялась и протянула руку подруге.

– Вставай! Прогуляемся на площадь Независимости. Фиори и вся верхушка будут говорить речь. Расскажут про Игры века. Надо поторопиться, чтобы занять места получше. Уверена, там сегодня будет весь Лариспем!

Бывшая площадь Вогезов была квадратной. Ее окружали тридцать шесть роскошных особняков из красного кирпича и камня песочного цвета с высокими серо-голубыми шиферными крышами. До Второй революции в этих домах жили знаменитости, в том числе писатели. Сегодня там обитали инженеры, учителя и ремесленники. Вокруг площади росли липы, а в центре размещалась статуя разъяренного быка. Весело журчали четыре фонтана. Кармина была права: хотя они пришли за два часа до начала, площадь уже была полна народу.

Люди высовывались из окон особняков, кто-то забирался на фонтаны и деревья. К удивлению подруг, ножи Кармины в этот раз не произвели эффекта. Группа молодых людей бесцеремонно оттолкнула лясникамку, когда та попыталась протиснуться к сцене.

– Да куда же вы лезете! Только и можете, что свиней резать! Пошли вон! – закричал один из студентов.

Кармина немедленно полезла в драку, Либертэ стоило больших усилий ее удержать.

– Пожалуйста, перестань! Нам сейчас нельзя привлекать внимание. Посмотри! Всюду Стража!

Либертэ была права. Мужчин в синей форме с золотыми пуговицами было едва ли не больше, чем городских зевак. Прямо над площадью парил аэростат, отбрасывая на сцену ровную овальную тень. Либертэ показалось, что стражники стоят даже на крышах соседних домов. В конце концов Кармина поддалась уговорам и согласилась не продираться к сцене. Она приметила раскидистое дерево и полезла по веткам на самый верх. Либертэ пыталась возражать, но лясникамка, как всегда, даже не слушала. Она протянула руку подруге и помогла ей тоже вскарабкаться.

– Пусть только попадутся еще раз… – прошипела Кармина, глядя сверху на студентов, которые преградили путь к сцене.

В толпе ходили бродячие торговцы: предлагали конфеты и пирожки с мясом. С их стороны было бы глупо не воспользоваться большим скоплением народа и упустить шанс заработать лишнюю монету. Здесь были и бродячие музыканты. В обмен на несколько поросят они были готовы спеть популярную песенку. В воздухе пахло жареной картошкой и засахаренным миндалем. На большой деревянной сцене заканчивали последние приготовления.

Либертэ позабыла о своем плохом настроении: она с увлечением смотрела, как рабочие устанавливают два огромных рупора и подключают их к микрофонам. В следующее мгновение на сцену поднялся человек, постучал по микрофону, который издал страшный треск, и заговорил. Толпа разом стихла.

– Добрый вечер, граждане и гражданки. Сегодня перед вами выступят управительница Лансьен, советник Фиори и гражданин Жюль Верн. – На этих словах он поднял вверх руку, сжатую в кулаке. – Лариспем! Лучше одному, чем в дурной компании!

– Лучше одному, чем в дурной компании! – эхом отозвались сотни голосов.

Это был девиз Лариспема.

Из днища аэростата, парившего в десяти метрах над землей, вывалилась корзина и стала медленно спускаться к сцене. Людей, сидевших в ней, можно было разглядеть всё лучше и лучше. Толпа приветствовала их аплодисментами.

Первой на сцену ступила управительница. Либертэ почувствовала смятение. Было странно снова видеть эту женщину так близко. Как и в день их встречи в башне, Мишель Лансьен была в черном платье, столь же строгом, как и выражение ее лица.

Гюстав Фиори, напротив, казался воплощением веселости и радости жизни. Огромного роста, он был выше управительницы на две головы. Улыбнувшись, он приветствовал толпу взмахом ладони, похожей на медвежью лапу. В рыжей бороде были видны седые волосы, но, несмотря на это, советник, похоже, мог одолеть быка голыми руками. Под полами черного пиджака угадывались три огромных ножа. Ручки были отполированы до блеска.

– Ничего себе! Он еще больше, чем я представляла! – воскликнула Кармина, глядя на Фиори во все глаза. – Говорят, во время Второй революции коммунары натолкнулись на кирпичную стену в катакомбах, – взволнованно шептала она, наклонясь к Либертэ. – И Фиори сломал ее ударом плеча, чтобы идти дальше. Я всегда считала это враньем, но теперь думаю, такое вполне могло быть!

Либертэ кивнула. Она редко видела Кармину столь воодушевленной.

Из корзины выпрыгнул Жюль Верн, и толпа вновь взорвалась аплодисментами. Либертэ тоже ощутила прилив радости. Она бы узнала это лицо из тысячи: широкий лоб, борода, блестящие глаза с хитрецой. Каждый лариспемец прекрасно знал, как выглядит великий писатель. Либертэ хлопала в ладоши, пока они не покраснели.

– Верн! Верн! Верн! – скандировала толпа.

Радостно улыбаясь, писатель помахал зрителям рукой. Было видно, что внимание доставляет ему огромное удовольствие.

Управительница подошла к микрофону и подняла руку, призывая к тишине. Толпа тут же смолкла. Мишель Лансьен произнесла несколько слов, но рупоры, которые должны были усилить речь, похоже, не работали. На сцену выбежал рабочий, управительница наградила его убийственным взглядом. С нетерпением постукивая по микрофону, она ждала, пока мастер судорожно копошился в чемоданчике с инструментами. Даже с дерева было видно, какое красное у него лицо.

Возбужденная толпа комментировала происходящее. Раздавались свистки, которые сильно мешали мастеру сосредоточиться. Но вот, через несколько нескончаемых минут, он дал знак, что всё готово, и поспешил удалиться. Мишель Лансьен вернулась к речи, и в этот раз ее голос звучал отчетливо и громко: благодаря усилителям его могли слышать даже те, кто стоял далеко.

– Друзья! Как вы знаете, на днях произошли небольшие неприятности. Кое-кто хотел бы, чтобы вы сидели по домам, а не на лужайках площади Независимости. Но вы здесь, и я делаю вывод, что им опять не удалось вас запугать.

Толпа взревела от восторга. Люди стали размахивать флагами с символами Лариспема: порванной цепью на красном фоне и трехглавым быком.

Управительница терпеливо ждала, пока восстановится тишина. Затем продолжила:

– И меня это совершенно не удивляет. С 1872 года Кровавые братья могли не раз убедиться в нашей смелости и отваге. И если я до сих пор ничего не сказала про недавний взлом голосоматов, то лишь потому, что здесь не о чем говорить. Разве что: ну когда же они наконец поймут, что всё это напрасно?

Толпа вновь заревела. Либертэ и Кармина зааплодировали вместе с остальными.

– Граждане и гражданки! Вы не дети; я не буду тратить время, объясняя, что всё идет хорошо и нам нечего бояться. Нет, я ни слова больше не скажу о Братстве крови и жалких попытках нас запугать. Я буду говорить о будущем.

Через пять месяцев наступит новый век. И мы хотим, чтобы в этом веке Лариспем продолжал стремиться всё к тем же целям: равенству всех граждан, прогрессу, вере в будущее. Мы должны и впредь оставаться самым современным городом в мире. Мы обязательно отпразднуем переход в новое столетие. Как мы это сделаем, расскажет самый проницательный гражданин, писатель Жюль Верн. Передаю ему слово.

Толпа вновь взорвалась аплодисментами, дружно скандируя: «Лариспем! Лариспем!» Мишель Лансьен коротко кивнула и отошла в сторону.

Жюль Верн вышел вперед. Он прочистил горло и поднял брови, как будто был несказанно удивлен, обнаружив такое скопление народа.

– Добрый вечер, граждане и гражданки! Благодарю управительницу за ее добрые слова и хочу еще раз выразить восхищение неукротимым духом Лариспема. В этом городе могли бы родиться все герои моих книг.

Гром аплодисментов на несколько секунд прервал его речь. Дождавшись, пока толпа успокоится, Жюль Верн продолжил:

– Я расскажу о том, что всех нас интересует сейчас больше всего. Читатели «Маленького лариспемца» уже знакомы с моим новым романом «Завещание чудака»[29], который публиковался в нескольких номерах. Тем же, кто упустил возможность прочесть этот замечательный роман, – на этих словах люди в толпе рассмеялись, – мы вкратце расскажем, о чём речь.

Жюль Верн подал знак, и рабочие внесли на сцену большой автоматический театр. Писатель кивнул в знак благодарности и нажал на рычаг. Завертелись шестеренки, обильно смазанные маслом, пришли в действие тысячи колесиков, роликов и веревочек, появились декорации из крашеной ткани, ожили оловянные фигурки. Включился цилиндр, заиграла инструментальная версия гимна «Лариспем, свободный город, сбросивший оковы».

На сцене театра появился город. На заднем фоне большими буквами было написано: «Чикаго». Один из рабочих заменил цилиндр, из громкоговорителей раздался писклявый голос. «Уильям Дж. Гиппербон, член клуба сумасбродов и большой любитель всякого рода игр, оставил завещание крайне необычного характера. Желающие унаследовать его состояние должны будут принять участие в беспрецедентной по масштабам игре в гусёк, которая пройдет в Соединенных Штатах Америки. Участники будут поделены на шесть команд. Кто же одержит победу? Находчивый Макс Реаль, мясник из Лариспема? Зверюга Том Крабб? Или же нежнейшая Лисси Вэг? Или же это будет загадочный XKZ, лица которого никто никогда не видел?»

Декорации пришли в движение: на сцене появились огромные зеленые равнины, бушующие водопады, дикие скалы. Выдвинулись вперед персонажи: к каждому была приделана табличка с именем и фамилией. Затем появилось стадо оловянных бизонов. Они бежали по равнине, преследуемые индейцами на лошадях. Глядя на это, зрители вопили от восторга. Затем появилась картонная пустыня, по которой ехал поезд. Еще одна смена декораций, и перед зрителями возникли гигантские небоскребы, упирающиеся в предзакатное небо. В следующую секунду с неба упала табличка с надписью: «Конец?»

Жюль Верн дождался, пока утихнут аплодисменты, и вновь приблизился к микрофону.

– Благодарю вас, – произнес он. – Когда я обдумывал свой роман, мне очень хотелось, чтобы действие разворачивалось в Лариспеме. Наш город ничуть не менее удивителен, чем города Нового Света! Сколько опасных и захватывающих приключений предостерегают здесь на каждом шагу! Но, к моему большому сожалению, пришлось отказаться от этой идеи. Издатели ждали от меня новых приключений на американской земле.

В толпе раздался свист, крики недовольных. Либертэ понадеялась, что издателей Верна нет на площади. Лучше им сейчас отсидеться в безопасном месте!

Жюль Верн жестом призвал зрителей успокоиться.

– И вы без труда можете представить мою радость, когда управительница и первый советник предложили разыграть действие романа в Лариспеме. Воплотить в жизнь историю с завещанием чудака – какая честь для меня!

Механический театр вновь пришел в движение, декорации поменялись, и взгляду зрителей предстала карта Лариспема, поделенного на двадцать округов.

– Взгляните! – с восторгом воскликнул Жюль Верн. – Ведь это готовое поле для игры в гусёк! Граждане и гражданки, сейчас я расскажу, как будут проходить Игры Лариспема. Так же как в романе «Завещание чудака», все желающие принять участие будут тянуть жребий. Счастливчиков разделят на шесть команд, они будут переходить из округа в округ. Движение определят игральные кости, которые будет бросать гражданин Фиори. На каждом шагу участников ждут испытания. Чтобы победить, нашим героям понадобятся сила, ум, смелость, дух товарищества. Выиграет команда, которая первой доберется до Лувра. Победители 1 января 1900 года взойдут на борт дирижабля «Дух Коммуны» и отправятся в захватывающее путешествие в Лион. В компании управительницы, советника и меня самого.

Либертэ с Карминой переглянулись.

– Ну и как тебе план? – поинтересовалась Кармина.

– Мне бы очень хотелось, но я даже не знаю…

Либертэ подумала о маме. Одобрит ли она ее участие?

– Ой да ладно, – отмахнулась Кармина. – Ты будешь мозгом, а я – всем остальным. Идет?

– Идет.

– Тогда дай пять!

Жюль Верн тем временем продолжал объяснять правила игры:

– Как и в настоящей игре в гусёк, у нас тоже будут клетки с сюрпризом. Не надейтесь, что испытания простые! Начало играм будет дано ровно через месяц рядом с воротами кладбища Лашез. Пятнадцатого августа управительница первой бросит кости. Об успехах и неудачах каждой команды будет сообщаться на страницах «Маленького лариспемца» и на экранах всех автоматических театров. Граждане и гражданки, внимание! Сейчас на вас хлынет дождь из бланков, которые нужно заполнить всем, кто хочет принять участие! Не упустите шанс!

Жюль Верн подал знак стражам, и тут же из аэростата посыпались тысячи желтых бумажек. Они кружились в воздухе, оседали на головы восторженных горожан. Либертэ на секунду забыла, что боится высоты. Она встала на ветку, на которой сидела, попыталась поймать бланк. Это почти удалось, как вдруг ее внимание привлек один человек.

Спускались сумерки, но она его сразу узнала: светловолосый мужчина из дома с тремя лунами. Он стоял в толпе у одного из фонтанов, скрестив руки и держа трость. На его лице читался даже не гнев, а досада и отвращение. Он и не думал скрывать чувства, и Либертэ удивилась, что, кроме нее, похоже, никто не обращал на это внимания. Рядом на траве сидела девочка с длинными темными косами, на вид лет двенадцати-тринадцати. Ее лицо не выражало ровным счетом ничего. Светловолосый покачал головой – казалось, больше не мог выносить того, что видел. Он что-то прошептал на ухо девочке, и они стали выбираться из толпы.

– Кармина, посмотри! Это он!

Либертэ пришлось несколько раз окликнуть подругу, чтобы та наконец обернулась. Кармина с увлечением слушала Жюля Верна. Ведь нужно понять, как правильно заполнить бланк!

– Ты только посмотри! Тот самый, про которого я говорила!

– Блондинчик? Твой любимый призрак?

– Нужно его догнать!

– Либертэ! Да подожди же!

Но Либертэ уже стала спускаться, героически преодолевая сантиметр за сантиметром и стараясь пресечь малейший намек на панику. Несколько раз она чуть было не сорвалась с ветки, но всё обошлось. Ступив на землю, Либертэ со всех ног бросилась через толпу за светловолосым и его спутницей.

Кармина, которая всё это время сидела на дереве, наблюдая, выругалась и, быстро оценив обстановку, решила передвигаться по деревьям. Она ловко перелезала с одного на другое, не реагируя на зрителей, цепляющихся за ветки. Лясникамка уцепилась за сук, повисла и спрыгнула на землю в двух шагах от подруги.

– Твой парень сейчас идет к улице Курицы-в-горшочке. Скоро пройдет под аркадами – быстрее, за мной!

Она схватила Либертэ за руку, и девушки ринулись прочь с площади. Протискиваясь сквозь толпу, они наступали людям на пятки, а те огрызались им вслед.

Светловолосый двигался вперед не оборачиваясь. Он шествовал с высоко поднятой головой, постукивая тростью точно в такт своим шагам. Его спутница шагала рядом.

Либертэ и Кармина крались за ними в сумерках. И вдруг из-за угла вышли двое мужчин, они подошли прямо к светловолосому. При взгляде на потрепанную одежду и надвинутые на глаза кепки Кармина сразу догадалась: это разбойники. Можно было биться об заклад – они наблюдали за прохожими из окна дома неподалеку, высматривали себе жертву. Кармина толкнула Либертэ в проем ближайшей двери и встала рядом. Так их не было видно с улицы. Вор тем временем шел наперерез светловолосому, а его дружок подходил сзади к девчонке.

– Разбойники! Если твой призрак будет сопротивляться, его прикончат на месте, – прошептала Кармина.

– Мы должны им помочь!

– Да что ты говоришь! Думаешь, блондинчик будет нам рад? Мы ведь тоже у него кое-что стянули, сама говорила.

Либертэ пришлось согласиться: Кармина права. Мастерица всё же осмелилась посмотреть, что происходит. Один из бандитов держал девочку, другой припер светловолосого вплотную к стене, угрожая ножом.

– Всё проще простого, – произнес он хриплым голосом. – Сейчас отдашь мне быки и всё, что водится у тебя в карманах. До последнего поросеночка. Тросточка твоя мне тоже понравилась, и пиджак ничего. А взамен мой дружок не станет отрезать уши твой дочурке.

Светловолосый не выразил ни малейшего беспокойства. Он продолжал стоять, выпрямившись во весь рост, спокойно сложив руки на набалдашнике. Смотрел вору прямо в глаза и любезно улыбался.

– Во дает! А его так просто не возьмешь! – отметила Кармина из своего убежища.

– Осмелюсь заметить, ваш выбор был не самым удачным, – проговорил блондин вкрадчивым голосом.

Вор расхохотался и приложил нож к горлу светловолосого.

– Да что ты! И кого нам бояться? Тебя, что ли, блондинчик?

– Не знаю, следует ли бояться меня. Но безусловно стоит опасаться моей спутницы.

На секунду воцарилась тишина. Затем девочка шевельнулась, что-то прошептала и рука, которая ее удерживала, повисла в воздухе. Разбойник отвернулся от светловолосого и смотрел на происходящее с недоумением. Но девочка уже показывала на него пальцем.

– Оглуши его! – прокричала она писклявым голосом. Девчонка обращалась к тому, кто только что ее удерживал. Ее палец указывал на вора, угрожавшего ножом невозмутимому блондину.

К изумлению Кармины и Либертэ, разбойник тут же бросился на дружка. Он схватил его и, не обращая внимания на крики, изо всех сил ударил кулаком в ухо. Негодяй тут же свалился на землю. Либертэ зажала ладонями рот. Разбойник повернулся к девочке. Его лицо обмякло и ничего не выражало, руки обвисли. Казалось, он ждал новых указаний.

– Молодчина, Изабелла! – улыбаясь, сказал светловолосый. Он поднял трость, повертел ее в руках и изящным движением нанес вору удар по затылку. Тот, в свою очередь, тоже свалился на мостовую. – Теперь пойдем! – произнес он и покровительственно положил руку на худенькое плечико той, что звалась Изабелла. Быстрым шагом они двинулись вперед и повернули налево на улицу Сена.

– Вот ведь лертач! – выдохнула Кармина.

Либертэ потрясенно качала головой. Подруга уже тянула ее за руку. Ей не хотелось оставаться в компании двух разбойников, которые наверняка скоро придут в себя.

– Либ, давай, надо уходить!

– Подожди-ка! – Либертэ высвободила руку. – Мне нужно разобраться. Что вообще происходит? Сначала тот белый дым, и ты потеряла память, теперь вот эта девочка… Как ей это удалось? Как она смогла подчинить себе этого человека? Что еще за колдовство!

Колдовство. Кармина снова вспомнила, что рассказывал ей отец. «Думаю, он мог бы приказать что угодно, и тот беспрекословно бы выполнил», – сказал Жан Нуар ей. Лясникамка с досады прикусила губу. Ну как же она могла потерять это письмо!

– Хорошо, давай, но быстро!

Либертэ побежала к одному из разбойников, лежавших без чувств. Кармина внимательно смотрела по сторонам.

– Не знаю, что ты хочешь там найти, Либ, но лучше поторопись, пока нас тут Стража не обнаружила.

– Ну смотреть особо не на что, – ответила Либертэ. – У него огромная шишка, руки все в грязи, крови́ и бог еще знает в чём. А еще от него несет потом и чесноком. Уходим!

Повторять не пришлось. В мгновение ока девушки покинули место. Бежали еще быстрее, чем во время своих ночных вылазок. Вскочив в первый попавшийся трамвай, они уселись на диванчике в глубине вагона. Либертэ тревожно смотрела по сторонам, надеясь, что ни светловолосый, ни девочка с косами их не заметили.

– Знаешь что, – обратилась к ней лясникамка. – Мы прямо сейчас пойдем в пансион и заберем твои вещи. С сегодняшнего вечера живешь у меня.

Либертэ с удивлением посмотрела на подругу.

– Кармина! Тебе что, страшно?

– Еще чего! – возмутилась та. – Что за глупости! Просто забочусь о тебе. Ведь ты совсем не можешь за себя постоять. Даже плюшевый мишка с тобой в два счета расправится!

Но беззаботный тон не убедил Либертэ. Лицо подруги выражало совсем новое для нее чувство: это была тревога.

Глава 15

След книги

Можете сколько угодно обрывать наши цветки и листья, срезать наши стебли, но вам никогда не добраться до наших корней.

Фраза, которую Луи д’Омбревиль произнес в день смерти

Если бы Натанаэля попросили рассказать, чем он занимается в химическом клубе, у него бы, скорее всего, не нашлось слов. Это было что-то совершенно фантастическое, чего он раньше не мог даже вообразить. А ведь еще два дня назад очутиться на тайной вечеринке на чердаке или пробраться в кабинет директора казалось чем-то невероятным. Но вдруг всё переменилось. Планета словно сошла со своей оси, север и юг поменялись местами. Теперь главное место в жизни Натанаэля занимал клуб. Об этом он не мог никому рассказать, но и думать о чём-то другом тоже не мог.

Жером каждый день пытался выведать у Натанаэля подробности, но тот лишь пересказывал надоевшую историю про перебродивший сироп, всякий раз добавляя новые детали. Натанаэль очень боялся, что в один прекрасный день Жером уличит его во лжи и он навсегда потеряет доверие друга. Пока этого не случилось, Натанаэль узнавал каждый день что-то новое о странной компании, в которой неожиданно оказался. Всего в химическом клубе занимались пятеро ребят: три мальчика, из которых Натанаэль был старшим, и две девочки, включая Изабеллу. На втором занятии ребята окружили Натанаэля и хором заговорили.

– Меня зовут Виктория.

– А я Альфред.

– Мне двенадцать, а тебе сколько?

– Мы рады, что нашелся еще один брат.

– Как господин Валентин узнал, что ты один из нас?

– Со мной это произошло, когда я заболел и тетя отправила меня к врачу.

– А кто твои родители? Мы пока сами ничего не знаем о наших, но господин Валентин обещал всё рассказать, как только раздобудет книгу.

Под их напором Натанаэль осторожно попятился и натолкнулся на Изабеллу, которая стояла сзади. Ее лицо, как и всегда, не выражало ничего.

– Дайте же ему привыкнуть к новому месту! – осадила она ребят.

Они нехотя отступили.

С того дня прошла неделя, и Натанаэля всё больше удивляли его новые товарищи. Ребята из химического клуба не имели ничего общего с обычными подростками: всегда погруженные в себя, серьезные и сосредоточенные, они никогда не смеялись и не шумели. Все смотрели Валентину в рот, ловили каждое слово, исполняли в точности всё, что он говорил. Вначале это показалось Натанаэлю забавным, потом – жутким. Казалось, если учитель прикажет набрать полные карманы булыжников и утопиться в Сене, ученики построятся в шеренгу и будут один за другим прыгать в воду, соблюдая порядок и спокойствие.

Натанаэль решил обсудить это с Изабеллой, которая, похоже, единственная сохраняла некоторую свободу мысли и действий.

– Скажи, почему они такие? – спросил он.

Изабелла в это время толкла что-то в ступке: нужно было получить смесь для таблеток, которые помогали пройти трансформацию. Длинные косы обрамляли ее серьезное лицо.

– Просто им страшно, – равнодушно ответила она. – Боятся собственных возможностей, думают, если не будут слушаться Альсида, он не устроит им встречу с родителями, как обещал. Боятся самого Альсида.

– Как ты сказала? Встречу с родителями?

Изабелла на миг оторвалась от работы и внимательно посмотрела на Натанаэля.

– Официально мы сироты. Если точнее, подкидыши. У некоторых, возможно, есть родители, хотя неизвестно, где они сейчас.

Натанаэль был совершенно ошеломлен.

– То есть… возможно, мои родители тоже живы?

– Возможно. Мои, например, точно. Я виделась с ними несколько раз.

Натанаэль не мог поверить ее словам. Не может быть! Значит, Изабелла не сирота! У нее есть родители! И при этом она живет в интернате. Похоже на предательство.

– Не так уж это и здорово, – добавила девочка. Она словно почувствовала негодование, охватившее Натанаэля. – Ведь эти люди бросили меня, когда мне было четыре. После того как к ним пришел какой-то человек и объявил, что у меня особый дар.

Натанаэль хотел уточнить еще кое-что, но прямо над ними раздался бархатный голос Альсида: тот неслышно подошел и стоял рядом. От неожиданности Натанаэль вздрогнул.

– Изабелла, ты ведь прекрасно знаешь, что родители поступили так, потому что любят тебя, – вкрадчиво сказал учитель. – Они верят в тебя и твои возможности. Когда-то они доверились Луи д’Омбревилю и не пожалели.

Изабелла пожала плечами и снова принялась что-то сосредоточенно толочь в ступке.

– Д’Омбревиль? Тот самый человек, которого убил Жак Вилен?

– Тот самый человек, который отдал жизнь, чтобы спасти Париж. Ты ведь это хотел сказать, да? – переспросил Альсид.

Натанаэль открыл было рот, чтобы ответить, но тут же закрыл.

Такую версию истории он еще не слышал.

Учитель похлопал по обложке тетради, которую держал в руках.

– У меня хорошие новости, – громко объявил он. – Кажется, я напал на след книги.

Ребята смотрели на него во все глаза.

– Той самой? – робко уточнил Альфред.

Альсид кивнул. Натанаэль совершенно не понимал, о чём идет речь. Он поднял руку.

– Учитель, объясни мне, пожалуйста, что происходит!

Альсид поднялся на возвышение и взял кусок мела.

– Друзья, давайте-ка специально для Натанаэля повторим наш основной материал, – произнес он и написал на доске три даты: 1875, 1880, 1899. – В 1875 году Бык решил изгнать из Лариспема всех представителей богатых и благородных семейств Франции. Но нашелся человек, который посмел противостоять Тройке. Его имя – Луи д’Омбревиль. К нему присоединились еще шесть семей. Все они стали бороться против захватчиков.

Учитель взял со стола линейку, указал на цифру 1875 и обратился к ребятам:

– Что произошло весной этого года?

Взметнулась рука Дезире, брата-близнеца Альфреда.

– Господин-д’Омбревиль-как-настоящий-герой-решил-в– одиночку-сразиться-с-Быком! – отбарабанил он на одном дыхании.

Альсид снисходительно улыбнулся.

– Да, Дезире, именно так. Но что же случилось перед этим? Альфред? Ты хочешь ответить?

– Д’Омбревиль перелил свою кровь членам семей, которые его поддержали. Так он передал им свой дар.

– Перелил кровь? – переспросил Натанаэль.

Он вопросительно посмотрел на Изабеллу, которая в эту минуту расставляла на чаше весов крошечные гирьки, чтобы получить нужное количество глиняного порошка. Не отрываясь от работы, она ответила:

– Кроме оккультных наук[30] д’Омбревиль изучал труды английского мастера, который изобрел машину для переливания крови. С ее помощью незадолго до смерти он смог перелить свою кровь в вены сторонников.

Натанаэль представил иголку, вонзающуюся ему в руку, и гигантскую машину, выкачивающую кровь из его тела. Его затошнило от ужаса, и, чтобы отвлечься, он вперился в доску. Учитель как ни в чём не бывало продолжал:

– Увы, всё пошло не так, как предполагалось. Луи д’Омбревиль погиб в схватке с Быком. Но смерть его не была напрасной: он увел с собой Жака Вилена. К сожалению, аристократы, получившие кровь Луи, так и не обрели его дара. Казалось, всё было зря.

Им нужно было немедленно бежать из Парижа. Семь избранных семей рассеялись по миру. Кто-то осел во Франции, кто-то – в других европейских странах. Некоторые предпочли остаться в Лариспеме инкогнито. И тут самое время поговорить о книге. Изабелла, ты готова продолжить?

Девочка едва слышно вздохнула и с некоторой неохотой отвлеклась от работы.

– В книге тайным шифром записаны фамилии всех людей, в чьих венах течет кровь д’Омбревиля. Перед тем как разъехаться по миру, одна из семей взялась хранить книгу. Ее члены должны были поддерживать связь с остальными и обновлять их генеалогические древа.

– Всё так, – подтвердил учитель. – Теперь, Натанаэль, ты лучше понимаешь, о чём мы здесь говорим?

– Да, спасибо. Но если эти семьи прячутся или живут за границей, как получилось, что мы, их потомки, оказались здесь?

Валентин указал линейкой на вторую дату: 1880.

– Девятнадцать лет назад врач, который проводил операции по переливанию крови, тщательно изучил записи д’Омбревиля и предположил, что его чудесный дар мог передаваться через поколение. Доктор постарался восстановить связи со всеми членами семи семей. Это была титаническая работа. Всего потребовалось разыскать порядка тридцати человек, разбросанных по миру. Кто-то умер сразу после переливания: не все смогли принять дар д’Омбревиля. Кто-то погиб вскоре после весны 1875 года. Кому-то удалось укрыться за границей. Некоторые поменяли имена и фамилии, врачу так и не удалось их найти.

– Так вот зачем вам нужна книга, – наконец понял Натанаэль. – Чтобы разыскать оставшихся наследников.

– Да. Посмотри на Изабеллу. Ее родители эмигрировали в Испанию. Виктория родилась в Англии. Близнецы на каждый праздник зимнего солнцестояния получают посылку с подарками. От кого? По всей видимости, их семья всё еще тайно живет в Лариспеме. Скорее всего, они предпочли отправить близнецов в интернат ради их же безопасности. Возможно, родители даже не знают, каким удивительным даром наделены их дети.

– А как же я? – спросил Натанаэль.

Альсид сочувственно посмотрел на него и улыбнулся.

– Учитывая, что тебя положили под дверь интерната, полагаю, твои родители в свое время предпочли остаться в Лариспеме. Живут ли они здесь до сих пор? Живы ли они еще? Этого я не знаю, но, если удастся найти книгу, мы выясним это очень быстро.

Прозвеневший звонок положил конец разговорам.

– Идите учиться, мои дорогие, и не теряйте надежды. Мы почти у цели. Изабелла и Натанаэль, прошу вас остаться.

Когда близнецы и малышка Виктория покинули класс, Альсид повернулся к Изабелле и Натанаэлю. Какое-то время он молча смотрел на них, почесывая подбородок. Казалось, он сомневался, стоит ли посвящать их в свои тайны. Наконец положил руку Натанаэлю на плечо и посмотрел на него со всей серьезностью.

– Слушай меня внимательно, Натанаэль. Твоя трансформация успешно завершилась. Вас таких в группе всего двое – это ты и Изабелла. Твой дар обрел полную силу. Теперь ничто не мешает тебе применять его. Но помни: не стоит пользоваться им, чтобы произвести впечатление на друзей. Твоя власть пригодится тебе для более серьезных дел. Есть лишь две цели, достойные приложения твоих сил: контролировать и уничтожать. Понимаешь ли ты меня?

– Думаю, да, – ответил Натанаэль. И, глубоко вздохнув, добавил: – Но я не искал этой власти. И я не хочу никого контролировать, а тем более уничтожать.

Альсид кивнул с понимающим видом.

– Это еще раз доказывает, что в твоих венах течет благородная кровь. К разрушению и контролю стремятся только тираны и безумцы. К несчастью, люди, против которых мы ведем борьбу, и есть тираны. И принуждают нас отвечать им тем же оружием. Луи д’Омбревиль это понимал как никто другой.

– Но чего же ты ждешь от меня, учитель? – решил уточнить Натанаэль. – Чтобы я помог Братьям крови свергнуть правительство?

Альсид улыбнулся и похлопал Натанаэля по плечу.

– Я хочу от тебя одного, – ответил он. – Чтобы ты знал, кто ты на самом деле и чем отличаешься от других. И чтобы без страха следовал по пути, который предначертало тебе Небо.

Натанаэль от удивления моргнул. Небо? Он не был уверен, что понимает, о чём говорит учитель. Альсид тем временем снял шапочку, аккуратно сложил ее и спрятал в карман.

– Ну что же, – сказал он. – Теперь следуйте за мной. Нам предстоит небольшое путешествие.

– Но, учитель, у меня же еще уроки! – возразил Натанаэль.

– На сегодня ты свободен, – ответил Альсид. – Я уведомил твоего учителя французского, что ты проявляешь большие способности к химии и я хочу дать тебе несколько индивидуальных уроков.

На заднем дворе интерната их ждал фиакр с задернутыми шторами. Кучер с явным почтением поприветствовал Альсида. Пожалуй, для простого учителя это было слишком. Вслед за Валентином и Изабеллой Натанаэль поднялся в экипаж.

Он с трудом мог поверить, что сейчас вырвется за пределы интерната. За всю жизнь ему посчастливилось всего пять или шесть раз прогуляться по улицам Лариспема – в компании одноклассников и в сопровождении учителя. Все они ходили в Музей монархии, в башню Верна, к Мемориалу Второй революции и к памятнику у кладбища Лашез.

Сейчас он был вне себя от радости. Фиакр покачивался на ухабах, а Натанаэль, улыбаясь, думал, какое выражение лица будет у Жерома, когда он расскажет, что ездил на прогулку. Стоп. Он же не сможет ничего рассказать. Настроение тут же испортилось. Натанаэль взглянул на Изабеллу, надеясь получить немного поддержки хотя бы от нее. Но девочка, забившись в угол, перебирала колоду карт. Похоже, она с ними не расставалась. Натанаэль чуть отодвинул занавеску и выглянул в окно.

Мимо проносились фасады, витрины, разноцветные афиши, с одинаковым восторгом расхваливающие заслуги правительства и преимущества домашних автоматов. Улицы были полны народу. Тут были и мужчины, и женщины, ведущие детей за руку. У всех этих малышей были родители. Их экипаж обогнал молодой человек на пенни-фартинге[31]. Он что было сил крутил педали. В следующую минуту рядом с ними промчался паромобиль, и мальчик не смог сдержать радостного возгласа.

Светило яркое летнее солнце, воздух был полон разнообразных запахов. Натанаэль с жадностью вдыхал аромат фруктов, разложенных перед бакалейными лавками, металлический запах машин, мчавшихся куда-то на всех парах. Пахло свежими кушаньями, тонкими духа́ми лариспемских красоток. В ресторанах жарили мясо, аромат которого смешивался с запахом лошадиного навоза, канализации и мусора, что валялся прямо на дороге.

Фиакр спустился к Сене, от которой сильно пахло тиной, выехал на большую улицу.

– Улица Нового Города, – с отвращением произнес Альсид. – Раньше это была улица Риволи. Ее так назвали в честь победы императора Наполеона в битве при Риволи. Знаешь ли ты, Натанаэль, чем омерзительны мне лариспемцы? Они ведут себя так, будто до них ничего не было. Можно подумать, что Лариспем возник ниоткуда, что он – порождение их анархистских идей. Вот уже тридцать лет они продолжают менять названия улиц, перестраивают церкви под дискуссионные клубы, вокзалы и склады. Спрашивается: зачем они это делают? Ответ ясен. Чтобы все забыли, что Лариспем – это обезображенный Париж.

– А куда мы едем, учитель? – спросила Изабелла, тасуя свою колоду. Она перевернула верхнюю карту. Там был изображен человек, стоящий за прилавком. Натанаэль успел прочитать подпись: «Фокусник».

– Мне наконец удалось напасть на след одного перекупщика, хотя это и заняло много времени, – сообщил учитель. – Он скупает драгоценности, которые раньше принадлежали лучшим семействам города. А потом перепродает их тем, кто дороже заплатит! Мы давно подозревали, что такая торговля ведется. Время от времени в руки коллекционеров и сочувствующих Братству попадали дорогие украшения и ценные книги. Но никак не удавалось выяснить, кто за этим стоит. Просто периодически в газетах появлялись объявления о продаже, сами же вещи отправлялись покупателям обычной или пневматической почтой.

Фиакр подпрыгнул на ухабе, и Натанаэль чуть не свалился на пол. Он ухватился за край окна и вновь выглянул. Они ехали уже не по широким проспектам, а по узким улочкам, где было еще больше мусора. В мостовой не хватало булыжников. Стены домов были черны от дыма и грязи, которую разбрызгивали проезжающие мимо повозки и паромобили. Всё пестрело рекламными плакатами. Новые вешали прямо на старые. Они линяли, выцветали под дождем, но никто и не думал их срывать.

Всё выглядело крайне неопрятно. Иногда попадались трактиры. В их серых, давно не мытых окнах мало что можно было разглядеть. Ясно было одно: туда не хотелось зайти даже за чашечкой кофе.

Между винной лавкой и магазином подержанных люксоматонов находилась лавка мясника. Ярко-красная вывеска выделялась на общем сером фоне. Фиакр остановился, чтобы пропустить телегу с бочками.

Натанаэль с любопытством и интересом рассматривал тушу быка, выставленную на всеобщее обозрение. Тушу разрезали вдоль, были видны ребра и позвонки. Здесь же были выставлены бедрышки и умело перевязанные куски мяса, готовые к запеканию. Висели гроздья сосисок. Подвешенная на крючок свиная голова словно бы наблюдала за подмастерьем лясникама, что отгонял тряпкой больших синих мух. Видя, что на улице образовался затор, мясник вышел из лавки и бесцеремонно постучал в окно фиакра, стараясь рассмотреть, кто там находится.

– Лериветпамствую, граждане! Колбасы с чесноком не желаете? Пока пробка не рассосется? Десять поросят за полбатона колбасы, почти что даром, не правда ли?

Альсид наклонился и задернул занавеску с гримасой омерзения. Оскорбившись, мясник пнул дверцу фиакра и выругался по-лясникамски. К счастью, телега наконец смогла заехать во двор лавки, и фиакр тронулся.

– Мясники, – пробормотал Альсид. – Отродье дьявола.

– Учитель, ты нам так и не рассказал, как удалось найти перекупщика, – вдруг подала голос Изабелла.

Ее вопрос обрадовал Альсида, к нему тотчас вернулось хорошее расположение духа.

– Мы несколько лет пытались устроить одного из наших Братьев на работу в почтовое отделение. Не так давно это удалось. Благодаря ему мы и смогли вычислить перекупщика. Мы просто отвечали на объявления, которые публиковались в газетах, и просили пересылать нам драгоценности. Узнать, из какого почтового отделения отправляют посылки, не составило труда. Равно как и проследить за отправителем. Ну вот и приехали!

Фиакр остановился около дома, оклеенного плакатами, изображавшими Тройку. Альсид поднял трость с серебряным набалдашником и, что-то насвистывая, вышел из экипажа. Изабелла собиралась последовать его примеру, но Натанаэль схватил ее за рукав.

– Зачем мы сюда приехали? – шепотом спросил он.

– Альсид же только что объяснил!

– Но зачем ему мы? Почему он привез сюда двух подростков, а не какого-нибудь громилу?

– Потому что мы гораздо лучше справимся, – ответила Изабелла совершенно серьезно. – Мы с тобой будем поумнее какого– нибудь громилы, – добавила она и засмеялась, прикрыв рот ладошкой.

В первый раз за всё время их знакомства Изабелла походила на обычную девочку-подростка. Когда они с Натанаэлем вышли из экипажа, Альсид указал им тростью на забрызганный грязью дом.

– Это здесь. Четвертый этаж. Настоящие трущобы! Мужчину, который вам нужен, зовут Паолино Венв. Он, надо отдать ему должное, не трус. Если переставить буквы в имени и фамилии, которыми он представляется, получится Вив Наполеон! Однако он не стремился связаться с нами. Предполагаю, службе нашему делу он предпочел вульгарное обогащение. Он живет здесь с женой и тремя детьми. Его семейство сейчас на прогулке. Паолино один в квартире. Там вы его и застигнете!

– Мы? – с удивлением переспросил Натанаэль.

– Объект нашего внимания чрезвычайно подозрителен, – пояснил Альсид, поигрывая тростью. – Мне он никогда не откроет. А вот Юные Сознательные Граждане, возможно, вызовут у него доверие.

Учитель извлек из ниоткуда два значка и повесил ребятам на грудь. Изабелла недоверчиво посмотрела на свой новый знак отличия и спросила:

– Что мы должны сделать, учитель?

– Вы должны заставить его говорить. Я никак не могу напасть на след воровок, которые похитили книгу. Это две молодые особы, одна чернокожая. Она же ранила меня ножом. Я думал, что отыскать чернокожую лясникамку не составит труда, но ошибся. Лариспем велик, а мясники совсем не болтливы. Но я совершенно уверен, что они были здесь, чтобы сбыть краденое. Паолино – единственный скупщик во всём городе. Это мы знаем точно. Вам нужно выяснить, как зовут этих девиц и, если Небо будет особенно благосклонно, где они живут.

Альсид положил им руки на плечи.

– Понимаю, поручение не из простых, – сказал он. – Но я верю в вас. Ведь вы не обычные дети. Вы уникальные. У вас есть дар крови. Помните об этом.

– Учитель, разве ты не останешься с нами? – спросил Натанаэль.

Альсид уже направлялся к фиакру.

– Мне следует вернуться в интернат, – бросил он на ходу. – Хотя… подождите.

Он развернулся и вынул из кармана несколько телят.

– Этого хватит, чтобы вернуться на трамвае или в экипаже, – сказал он, протягивая деньги. – Найдите меня, как только всё разузнаете.

Не говоря больше ни слова, он поднялся в фиакр. Кучер тронул вожжи, и лошадь неторопливо последовала прочь от грязного дома.

Глядя вслед, Натанаэль чувствовал, как его желудок связывается в узел. На втором этаже соседнего дома открылось окно, кто-то вылил на мостовую ведро воды, в которой, по видимости, мыли посуду.

– Ну где ты там? – окликнула Изабелла. Она уже бодрым шагом поворачивала в переулок между домами, оклеенными афишами. «Мне нужно собраться с силами», – произнес про себя Натанаэль.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Может быть, это поможет справиться со страхом, который пробирал до печенок? Он не имел права дрогнуть, проявить слабость. Ведь он так хотел произвести впечатление на ребят в интернате. Да, Изабелла – не девушка его мечты, ну так что же – он представит, что идет не за ней, а за красоткой Рози.

Натанаэль еще раз глубоко вздохнул, выпрямился и бросился вслед за Изабеллой.

– Ты знаешь, что делать? – уточнил он, догнав ее на лестничной клетке.

Изабелла пожала плечами.

– Тут и знать нечего. Главное – войти в квартиру и поставить ему кровавую метку.

– Давай ты первая. Ты ведь уже это делала.

– Хорошо.

Натанаэль испытал облегчение. Изабелла взялась за оловянный медальон с заглавной буквой «И», висевший у нее на шее, и прижала большой палец к его обратной стороне. Поморщившись, она отняла руку. На пальце показалась капелька вязкой крови лилового оттенка. «Совсем как у Валера», – подумал Натанаэль.

– У тебя там булавка? – шепотом спросил мальчик.

Изабелла кивнула. Сняла медальон и, встав на цыпочки, надела на шею Натанаэлю.

– Если вдруг у меня не получится, просто нажми посильней на него большим пальцем. Профессор Валентин придумал, очень удобно.

Натанаэль кивнул. У него пересохло в горле. Он очень надеялся, что медальоном пользоваться ему не придется.

– Ты готов?

Нет, он был совершенно не готов. Но всё же еще раз кивнул. «Представь, что это Рози, – повторил он себе. – Мы просто зайдем, потом… потом заставим его говорить и уйдем. Тут и делать нечего».

Изабелла изобразила улыбку и за пару мгновений преодолела последний пролет. На лестничной клетке четвертого этажа была лишь одна дверь. Девочка подошла к ней и постучала.

– Кто там?

Голос за дверью не был ни любезным, ни благозвучным, но, без всякого сомнения, принадлежал женщине.

Натанаэль с тревогой посмотрел на Изабеллу.

– Ведь он сказал, что его жена и дети на прогулке! – не удержавшись, воскликнул он.

Изабелла приложила палец к губам.

– Здравствуй, гражданка! – звонко сказала она. – Мы Юные Сознательные Граждане из Одиннадцатого округа. Хотим занести ваш дом в список зданий, подлежащих немедленному ремонту.

Дверь приоткрылась на десять сантиметров. В проеме показалось полное женское лицо с крайне угрюмым выражением.

– Нам ничего не надо.

Изабелла смотрела хозяйке прямо в глаза и улыбалась. Ну просто картинка, а не девочка! О такой дочке, должно быть, мечтают все женщины мира!

– Очень хорошо, гражданка. В таком случае нам понадобится твоя подпись. Подтверди, что отказываешься от ремонта и от ста золотых быков, которые правительство Лариспема хотело заплатить в качестве компенсации за неудобства.

Это было так хитро придумано, что Натанаэль не мог поверить своим ушам. А он-то думал, больше всего в интернате следует остерегаться Морды-Решетом и его приспешников. Как же он ошибался! Эта двенадцатилетняя девчонка с косичками и начищенными до блеска башмаками была гораздо опасней. От этой мысли Натанаэль содрогнулся.

Заинтригованная хозяйка квартиры приоткрыла дверь на дополнительные пятнадцать сантиметров; этого хватило, чтобы Изабелла смогла протиснуться внутрь.

– Вы что делаете? – завопила женщина, пока Натанаэль, вышедший наконец из оцепенения, протискивался следом.

Они оказались в захламленном помещении, а дальше всё произошло очень быстро. Изабелла тут же приметила хозяина дома, грузного мужчину, сидящего за столом, и бросилась к нему со всех ног. Паолино, увидев приближающуюся девочку, сразу всё понял. Он вскочил на ноги, с грохотом опрокинув стул, и схватил нож, лежащий на столе.

– Жанна, они пришли за мной! Беги! – закричал он.

Изабелла бесстрашно бросилась ему наперерез. Совсем маленькая, она была похожа на котенка, решившего сразиться с медведем. И всё же ей с первого раза удалось пометить Паолино. Натанаэль, стоящий недвижно на пороге, увидел, как тот сразу обмяк. Нож со звоном упал на пол. Изабелла повернулась к Натанаэлю: ее глаза были широко раскрыты.

– Хозяйка! Ее надо догнать! А то предупредит стражей! – крикнула она.

Натанаэль, не понимая, что делать, закрыл и открыл глаза. Действительно, женщина исчезла. Слышался стук ее каблуков: она со всех ног бежала вниз по лестнице.

– Беги же за ней, болван! – вновь закричала Изабелла.

Он ринулся за дверь. Перепрыгивая через ступеньки, Натанаэль выскочил на улицу и успел заметить, как женщина поворачивает в узкий переулок. Он бросился за ней. Женщина прекрасно знала дорогу, но была очень толстой – бежать ей было тяжело. Натанаэль слышал, как она задыхается, протискиваясь между обветшалыми домами и преодолевая препятствия из мусора.

Мальчик быстро нагнал ее и прижал к стене. Женщина споткнулась, отвесила ему пощечину, хотела пнуть, но он увернулся. Натанаэль отступил на шаг и схватил единственное, что могло служить оружием в этом заброшенном тупике: деревянную сучковатую палку.

– Не двигайся! – задыхаясь от быстрого бега, проговорил он и замахнулся на нее дубиной. – И не кричи.

Женщина подняла руки вверх. Было видно, что ей очень страшно. Красное грубое лицо сжалось от ужаса; она вплотную прижималась к стене, словно надеялась, что та ее проглотит. У Натанаэля мелькнула мысль, что он так и не увидел ее детей.

«Тем лучше», – подумал он. Ему и так очень тяжело.

– Чего вы от нас хотите? – простонала женщина. – Мы ни в чём не виноваты.

Натанаэль открыл рот. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что он здесь делает и почему гнался сейчас за совершенно незнакомой женщиной.

– Вы продаете старинные вещи, – проговорил он в конце концов. – Вещи, которые принадлежат другим людям.

Он надеялся, что женщина оскорбит его или попытается ударить. Что она сделает хоть что-то, что развеет его сомнения. Но вместо этого женщина расплакалась.

– Нам просто надо было кормить детей! – простонала она. По ее лицу текли слезы отчаяния. – Моим детишкам нужна была еда! А богатеи эти уже тридцать лет как сдохли. Зачем им сейчас всё это?

Натанаэль не знал, как поступить. Он казался сам себе жестоким и глупым. Да еще эта дубина в руках! Он бросил ее на землю и нащупал на шее медальон Изабеллы. С этого и надо было начать. Сейчас он пометит эту женщину, она перестанет трястись от страха и обо всём забудет. Он приложил палец к обратной стороне украшения и вздрогнул. Булавка впилась ему в кожу. Выступила кровь: она была такой же густой и темной, как у Изабеллы. Глаза женщины расширились от ужаса. Она рухнула на колени.

– Кровавый брат! Прошу, не убивай меня! Клянусь, я никому ничего не скажу! И сделаю всё, что ты скажешь!

Откуда она знала о Братьях крови? Натанаэль в панике осмотрелся. Только бы никто ее не услышал.

– Я не сделаю тебе дурного, гражданка, – попытался он успокоить ее. – Я просто хочу…

Он прервался на полуслове. Он ведь «просто» хотел, чтобы Девернуа не препятствовал его участию в ярмарке, и, сам того не желая, отправил его на тот свет.

Продолжая держать руку на весу – как же глупо он должен сейчас выглядеть! – Натанаэль постарался убедить себя, что всё пройдет хорошо. Он пометит женщину, и она просто обо всём забудет. Ни боли, ни последствий. Ни насильственной смерти.

Жена Паолино корчилась у его ног.

– Встань! – сухо приказал ей Натанаэль.

Женщина посмотрела на него непонимающим взглядом. Натанаэль вытер палец о пиджак: кровь оставила темный след на темно– синей ткани.

– Я отпущу тебя, – произнес мальчик, стараясь изо всех сил, чтобы его голос звучал грозно. – Я не стану применять силу, но обещай мне никому ничего не рассказывать. Иначе… Я найду тебя, и… тогда тебе несдобровать.

Женщина убрала со лба сальную прядь и осторожно встала. На ее лице читалось облегчение.

– Спасибо, – прошептала она. – Спасибо…

Женщина наклонилась вперед, как если бы хотела опереться о землю. Но лишь когда она выпрямилась, Натанаэль понял, что она подняла дубину, которую он сам держал пару минут назад. Мальчик инстинктивно выставил руки, но было поздно. Невыносимая боль взорвалась у него в голове, и всё вдруг стало черным.

Глава 16

Вакансия

Я всегда полагала, что умение вовремя распознать свой шанс и поймать его на лету – верный признак ума.

Мишель Лансьен

Проехав пару остановок, Либертэ и Кармина вышли из трамвая и направились в пансион. На Лариспем опускались сумерки. На улицах зажигались фонари.

– Только посмотри на это! – воскликнула Кармина. – Какое чудо!

Прямо перед воротами пансиона стоял огромный паромобиль темно-синего цвета. В блестящем кузове отражалась луна, просвечивающая сквозь смог.

Машина была такой большой и длинной, что, казалось, там могли уместиться шесть или семь человек. Огромный стальной радиатор, напоминающий нос корабля, был увенчан фигуркой разъяренного трехглавого быка. Под капотом тихонько урчал мотор, выпуская густое облако дыма. Рядом какой-то мужчина, по всей вероятности шофер, курил сигарету. Он с любопытством посмотрел на девушек.

– Я вот думаю… – встревоженно начала Либертэ, и тут им наперерез выскочил консьерж. Девушки вздрогнули.

– Гражданка Шардон!

– Добрый вечер, я знаю, что уже поздно и что я не должна приводить друзей, – затараторила было Либертэ, но консьерж ее немедля прервал.

– Тебя ждут, гражданка! – сообщил он с испуганным видом. – Поторопись! Они тут уже с полчаса!

– Кто они?

– Я не справочное бюро! – воскликнул консьерж, совсем выходя из себя. – Я сообщил время, в которое ты обычно возвращаешься, но не мог предположить, что ты снова…

– Но кто меня ждет?

Вместо того чтобы ответить, консьерж испуганно замахал руками. Понимая, что выяснить ничего не удастся, Либертэ побежала по аллее к главному зданию.

– Как я понимаю, ты никого не ждала, – прошептала Кармина, бежавшая рядом.

Либертэ покачала головой. Кармина схватилась за рукоять ножа, готовая вытянуть его в любую минуту. Девушки вбежали в холл.

– Вот и она. Ну что же, лучше поздно, чем никогда, не так ли?

Либертэ встала как вкопанная. Она прикрыла глаза, не решаясь поверить тому, что видела. На секунду ей показалось, что она стала жертвой галлюцинации. Видимо, переволновалась, и теперь ей чудилось, что перед ней стоят вооруженные охранники, Максим Сэвер и сама управительница, чью речь она слушала два часа назад на площади Независимости.

– Девушка, нам очень нужны сообразительные мастера, которые могут быстро починить… к примеру, сломавшийся микрофон. Скажи, ты всё еще ищешь работу?

Либертэ постаралась выдохнуть, чтобы произнести хоть слово, но не смогла. Она закашлялась и сказала только: «Что?..»

– Ты ведь хотела найти работу в башне Верна, – холодно уточнил Максим Сэвер. У него был такой же озабоченно-хмурый вид, как и в прошлый раз. Он бросал убийственные взгляды на пансионеров, которые выглядывали из-за углов и лихорадочно перешептывались, не понимая, что происходит.

– Нечего здесь смотреть! – прорычал он, обращаясь к группе девочек, вышедших в холл из столовой. Они немедленно вернулись.

– Ну? Что скажешь? – с нетерпением переспросила управительница.

Кармина с силой пихнула подругу локтем.

– Отвечай же! – прошипела она сквозь зубы.

– Я… да, конечно, ищу, но…

– Хорошо. Сейчас мы совершим небольшую прогулку и объясним тебе, в чём будет заключаться работа.

Не успев что-либо ответить, Либертэ сама не поняла, как оказалась на заднем сиденье паромобиля, прижимая к себе сумку с книгой. Кармину тоже пригласили в машину. «Можем подвезти твою подругу до дома», – предложила Мишель Лансьен. Лясникамка, конечно, сразу же согласилась. Ну как не прокатиться в таком роскошном паромобиле!

Усевшись рядом с Либертэ на широком сиденье, она с наслаждением ощупывала мягкую кожу, водила пальцами по палисандровой отделке и без малейшего стеснения вытягивала ноги. Прямо напротив сидел начальник Стражи и не спускал с нее глаз. Управительница, казалось, совершенно не обращала внимания на это безмолвное противостояние, равно как и на проносящиеся мимо темные улицы, где желтые фонари, красные сигнальные огни экипажей, фары паромобилей и светящиеся окна кафе создавали причудливые цветные созвездия.

– Девушка, – обратилась управительница к Кармине, – ответ напрашивается сам собой, но я всё же уточню. Судя по твоему цвету кожи, ты, должно быть, дочь Жана Нуара?

– Да, управительница. Кармина Нуар.

Либертэ не могла поверить, что ее подруга так непринужденно беседует с главой государства. У нее самой нервы были натянуты до предела. Она бросала тревожные взгляды на Сэвера и его телохранителей, сидевших к ней затылками.

– Мне кажется, управительница, ты знакома с моим отцом? – спросила Кармина.

Либертэ снова поморщилась. Было неловко за подругу. Сама она уже почти привыкла ко всем обращаться на «ты» и говорить всем и каждому «гражданин» или «гражданка», но слышать, как по-свойски Кармина разговаривает с Мишель Лансьен… это было немного странно. Управительницу же обращение Кармины, казалось, совсем не коробило.

– Я о нем наслышана. Не удивлена, что его дочь пополнила ряды мясников, – уклончиво ответила она.

В ее словах как будто прозвучала нотка неодобрения. Или показалось? Кармина выпрямилась и застыла.

– Управительница, когда я в последний раз виделась с отцом, он просил передать тебе кое-что…

– В следующий раз, – резко прервал ее Сэвер. – Мы уже приехали.

Машина уже повернула с Пляс Пигаль в переулок, где жила Кармина. Паромобиль заполнил всё пространство, и шофер стал сигналить, чтобы другие экипажи сдали назад или взобрались на тротуар. Случайные ночные прохожие вплотную прижимались к стенам, чтобы не попасть под колеса. Наконец машина остановилась у шляпной лавки «Золотой цилиндр». На вывеске значилось, что здесь можно отыскать головные уборы для господ, дам и детей. Но сейчас лавка была закрыта, железные шторы опущены.

– До свидания, девушка, – сказала управительница, пока один из охранников открывал дверь.

Кармина медлила. Она вспомнила о конверте, который передал ей отец. Как же глупо было оставить его в кафе! Неизвестно, когда еще представится возможность поговорить с главой государства.

А что, если рассказать ей прямо сейчас безумную историю про семь семей? Но тогда Кармина должна сознаться, что она повела себя слишком беспечно, а на это она не могла пойти. Поэтому она чмокнула Либертэ в щеку, попрощалась, прыгнула на тротуар и пошла к себе, сопровождаемая любопытными взглядами прохожих.

Охранник захлопнул дверь, вернулся на место, и паромобиль немедленно тронулся, окутав переулок густым туманом. Когда дым рассеялся, машина уже повернула на другую улицу.

– Ну что же, девушка, теперь поговорим о делах.

Как только закрылась дверь машины, управительница перенесла всё внимание на Либертэ.

– Мне нужен сообразительный помощник, которому я смогу полностью доверять и который будет готов к работе в любое время дня и ночи, двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, – объявила управительница. – Я мало сплю, иногда работаю по ночам. Если вдруг в это время у меня сломается телефон или в пишущей машинке закончатся чернила, тебе нужно будет быстро привести их в порядок. Еще тебе придется часто ездить в командировки. Моя должность предполагает частые перемещения по Франции. Мы с Максимом заметили, что механизмы чаще всего выходят из строя в тот момент, когда нужны больше всего. Сможешь ли справиться со всем этим?

– Думаю, да, – чуть слышно ответила Либертэ. – Но, госпожа – простите, управительница, – можно спросить, почему вы – извини, ты предлагаешь эту работу мне? Я ведь только шесть месяцев как подмастерье.

На бледных губах управительницы появилось подобие улыбки.

– Во время нашей первой встречи ты, как мне показалось, была крайне взволнована и тем не менее смогла взять себя в руки и выполнить всё, о чём просили. При этом тебе всего пятнадцать, так? У тебя будут опытные наставники, и ты сможешь быстро пополнить недостающие знания. Будешь трудиться вместе с самыми талантливыми мастерами Лариспема – в нашей команде других нет. Вот тебе еще одно важное преимущество работы на правительство. Итак, что скажешь?

Либертэ ответила не сразу. Конечно, предложение было весьма заманчивым, но работать на правительство? «Это же чистое безумие! С другой стороны, такая возможность может больше никогда не представиться!» «Да, – ответил голос, подозрительно напоминающий материнский, – всё так, но ты всего лишь жалкая провинциалка. У тебя нет опыта. Принимая это предложение, ты идешь на неоправданный риск. Ты непременно себя опозоришь! Скорее всего, ты не сможешь оправдать ожидания».

Либертэ в отчаянии посмотрела в окно. Словно надеялась, что ответ сам собой возникнет в ночном небе. Но сейчас там висел только аэростат Стражи. Его лучи тщательно ощупывали стены домов. Управительница смотрела с нетерпением.

– Ну что же, девушка?

Либертэ твердо решила отказаться и уже открыла рот, чтобы сказать об этом, но вместо этого почему-то сказала:

– Да, я согласна.

Управительница впервые за всё время по-настоящему улыбнулась и обратилась к Максиму Сэверу:

– Ну я же говорила вам, она согласится! Теперь, мой друг, вы должны мне коробку конфет «Клепп и Патон».

– Хм, – только и ответил глава безопасности, пожав плечами.

Мишель Лансьен повернулась к стеклу, которое отделяло их от шофера, и открыла маленькое окошечко.

– Надо отвезти девушку в пансион. А потом остановитесь у шоколадной лавки.

Паромобиль выехал на бульвар и на всех скоростях помчался в направлении Одиннадцатого округа, как если бы пансион мог не дождаться.

– На днях мы обсудим подробности. Через неделю приходи в башню Верна, чтобы заключить договор. Пока мы не найдем тебе служебную квартиру рядом с работой, поживешь в пансионе.

Управительница наклонилась вперед и протянула Либертэ руку. Она с волнением ее пожала.

– До скорого, девушка!

Паромобиль остановился у ворот пансиона. Они отъехали отсюда лишь час назад.

– Я помогу отнести багаж, – заявил начальник Стражи, беря в руки сумку Либертэ.

– Поторопитесь, Максим, у нас еще очень много дел.

Хлопнула дверца, и Либертэ оказалась на улице. У нее слегка кружилась голова.

Едва взглянув на Максима, консьерж тут же утратил всякое желание задавать вопросы. Сэвер вошел в калитку и быстрым шагом проследовал к пансиону. Под его ногами поскрипывал гравий. Либертэ пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать.

Посреди дороги Сэвер сошел с аллеи и увлек Либертэ в тень большого дерева. Уже наступила ночь, и она едва могла разглядеть в темноте лицо начальника Стражи. Только золотые пуговицы его форменного пальто отражали свет фонарей. Максим отбросил сумку в траву и прижал Либертэ к дереву. Раздался щелчок, на землю упала тень какого-то длинного предмета. Девушка почувствовала металлическое прикосновение в области груди. Она поняла: на нее снова наставили пистолет. Либертэ лихорадочно задышала. Начальник Стражи наклонился так близко, что она могла почувствовать и его дыхание.

– Слушай меня как следует, – прошептал Сэвер тоном, не допускающим возражений. – Я уважаю управительницу и методы ее работы. На следующей неделе ты подпишешь договор, и я не выскажу никаких возражений. Ее роль – стоять во главе государства. Моя – следить за безопасностью. Теперь ты работаешь с членами правительства Лариспема. Ты увидишь и услышишь многое из того, что никогда не должно покинуть пределы рабочего кабинета. Я люблю Лариспем всем своим существом. Я дрался за этот город и буду защищать его, пока дышу. Поэтому знай: будешь много болтать – прикончу без малейшего сожаления. Мне это не составит никакого труда. Ясно?

К своему удивлению, Либертэ даже не испугалась. Может быть, она постепенно становилась бесчувственной?

– Я всё поняла, господин, – спокойно ответила она. – И я никому не сказала ни слова о Германии.

Казалось, Максим был удивлен, что Либертэ смогла произнести целое предложение под дулом пистолета. Он отвел оружие в сторону.

– Хорошо, – сухо сказал он. – Пусть так будет и впредь.

Не произнеся больше ни слова, он развернулся и пошел к паромобилю, оставив Либертэ в тени деревьев. Девушка опустилась на землю и стала искать свою сумку. Ей казалось, что она только что избе́гала весь Лариспем – с севера на юг и с запада на восток.

Либертэ несколько раз глубоко вздохнула. Постепенно сердцебиение успокоилось, а на ее губах появилась торжествующая улыбка. Сэверу не удастся ее запугать! Как бы то ни было, она только что пережила самый прекрасный вечер в своей жизни. Она потеряла работу утром, чтобы найти ее вечером. Она обращалась к управительнице на «ты».

В эту минуту будущее казалось ей таким же блестящим, как четвертинка луны, висевшая в небе. Либертэ сидела на траве, широко улыбаясь, не чувствуя сырости и совершенно не подозревая, что кровь, которая текла в ее венах, уже приобрела волнующий лиловый оттенок.

Глава 17

Графиня Веритэ[32]

Не только фамилия позволяет отличить представителя благородного семейства от остальных. Элегантный внешний вид и изысканная речь говорят о вас куда больше, чем ваша визитная карточка.

Из предисловия к учебнику этикета, 1860

Вокруг было темно. Боль была совершенно невыносимой. Натанаэлю казалось, что кто-то водил рубанком по его нервам, начиная от корней волос и заканчивая кончиками пальцев на ногах. Затем боль сосредоточилась в голове. Мальчик с трудом открыл глаза и увидел потолок, обитый темным бархатом. По потолку ходили тени. Где-то рядом горела свеча. С огромным усилием он повернул голову. Его сразу же затошнило. Натанаэль лежал на кровати в маленькой комнате, обставленной с необыкновенной роскошью. В мраморном камине горел огонь. На каминной полке стояло зеркало в изящной раме. На стенах висели великолепные гобелены, а пол весь был покрыт коврами. Здесь была даже тигровая шкура. Голова убитого зверя, оскалившись, смотрела в направлении книжных полок. На стене висел чей-то семейный портрет. В камине потрескивали поленья, а снаружи по крыше стучал дождь. Небо было чернильно-черным.

Натанаэль аккуратно сел в кровати. Он осторожно поднес руку к голове и нащупал повязку. Через некоторое время мальчик почувствовал силы встать. К его удивлению, он без особого труда поднялся с кровати и подошел к зеркалу.

– Ну и врезала она мне! – сказал он вслух, как если бы жена Паолино могла его слышать. Сколько времени прошло с той минуты, как эта женщина решила воспользоваться его добротой и ударила его дубиной по голове? Он мог находиться тут как пару часов, так и несколько дней. Что это вообще за место?

Натанаэль не решился снять повязку, чтобы осмотреть рану. Он подергал за ручку двери, но она была заперта снаружи. «Ну что ж, – подумал мальчик, – те, благодаря кому я здесь, скорее всего, не желают мне зла. Иначе не стали бы перевязывать мне раны. Но, вероятно, они хотят держать меня под контролем».

От нечего делать Натанаэль решил осмотреть картину. На ней были нарисованы три человека, прогуливающиеся в цветущем саду. На переднем плане мужчина и женщина в старомодной одежде держались за руки. На даме было светло-синее шелковое платье. Казалось, на него потратили по меньшей мере километр материи. Ее светлые кудри покрывала необычная шляпа. Натанаэль никогда не видел ничего более причудливого. Дама шаловливо смотрела на своего кавалера, а тот не отрывал глаз от нее. У мужчины тоже были светлые волосы, но одежда отличалась большей строгостью. У ног пары сидели две борзые собаки, готовые в любую минуту броситься за добычей.

Третий персонаж был весь в черном. Изображенный на дальнем плане, он тем не менее приковывал к себе внимание. Приглядевшись, Натанаэль с изумлением узнал изможденное лицо, проницательный взгляд и орлиный профиль Луи д’Омбревиля. Не смея поверить своим глазам, Натанаэль подошел к картине так близко, что ощутил запах краски. Взгляд Брата крови был обращен на готический замок, наполовину скрытый буйной растительностью. Натанаэль разглядел три башенки, увенчанные статуями ангелов с мечами, но так и не смог понять, что это за местность.

В замочной скважине повернулся ключ. Натанаэль вздрогнул и присел на кровать. Дверь открылась, и в комнату вошла Изабелла. Она была всё так же бледна. В руках у нее был поднос с чайником, из носика которого шел пар.

– Ты проснулся, – отметила она. В ее словах не было ни удивления, ни радости. – Как ты себя чувствуешь?

– Голова болит, – ответил Натанаэль хрипло. Он хотел спросить, что это за место, но Изабелла приложила палец к губам. Она налила ему чай, пахнущий целебными травами. Затем осторожно провела рукой по повязке Натанаэля.

– У тебя огромная шишка на лбу. Удар был очень сильным.

Натанаэль поморщился, вспоминая о встрече с женой Паолино.

– Что произошло? Где мы? – спросил он.

– Я допросила Паолино. Теперь нам известно, как к нему попадали наши сокровища. Еще мы знаем, у кого сейчас книга. Ее похитили Либертэ Шардон и Кармина Нуар. Я приказала перекупщику покинуть Лариспем. Мы больше его никогда не увидим. А тебя ударили дубиной по голове, и ты потерял сознание.

– Я заметил, спасибо!

Казалось, его ирония задела Изабеллу.

– Из-за тебя та женщина сбежала, – сказала она холодно. – Почему ты не поставил ей метку?

Натанаэль посмотрел в сторону.

– Я не смог, – солгал он. – А где мы?

– В интернате. В спальне профессора Валентина.

– Не может быть!

– Тут красиво, правда?

Другие преподаватели, должно быть, и не догадываются, в какой комнате живет их коллега. Мальчик показал на картину.

– Здесь изображен тот, о ком я думаю?

Изабелла неодобрительно посмотрела на Натанаэля.

– Тебе сейчас лучше отдохнуть, а не пытаться искать ответы на все вопросы, – строго сказала она.

Натанаэль ощутил, как боль и гнев слились у него в животе в большой огненный шар. Его переполняла злость на Изабеллу и на самого себя. А еще у него продолжала раскалываться голова. Он сжал кулаки.

– С меня хватит, – глухо произнес он, не замечая, как его шепот переходит в крик. – Ты должна мне всё объяснить. Про Альсида, про тебя, про Братство, про д’Омбревиля и его чертову кровь, которую я не просил вливать мне в вены! Когда я был никем и все хотели, чтобы я стал таким как все, всё было гораздо проще.

Изабелла прикрыла лицо руками, словно хотела защититься от удара.

– Тише, тише, – прошептала она. – Я всё тебе объясню. Только ложись, пожалуйста. А то упадешь в обморок.

Она подошла к нему, чтобы помочь опуститься на кровать, но Натанаэль с силой оттолкнул ее.

Изабелла побледнела еще больше. Она покорно отошла и присела на табурет.

– Задавай свои вопросы!

Натанаэль почувствовал себя неловко. Ну почему он так на нее разозлился? В строгой форме, с грустным лицом, обрамленным косами, она и впрямь была похожа на круглую сироту.

– Хорошо. Первый вопрос. Кто такой Альсид на самом деле? У простого учителя не может быть подобной спальни. Не говоря уже об этом, – добавил он, указывая на картину.

Изабелла приблизилась к изображению.

– Это барон Луи д’Омбревиль, – сказала она, показывая на мужчину, которого Натанаэль уже узнал. – Юноша на картине – его сын Альсид д’Омбревиль а это его жена Валентина Бомон д’Ази.

Натанаэль всё не мог собраться с мыслями. Казалось, его голова набита булыжниками.

– А как эти люди связаны с профессором Валентином?

– Представь себе, профессор тоже изображен на этой картине.

– Как это?

Изабелла улыбнулась и указала на платье баронессы. То, что Натанаэль вначале принял за облако кружев, было новорожденным младенцем, завернутым в пеленки. Баронесса прижимала его к себе. Теперь Натанаэль видел это совсем ясно.

– Только он и выжил из всей семьи, – продолжила Изабелла. – Служанка спасла его от революционеров и дала ему новое имя, составленное из имен его родителей. Альсид мне сам рассказывал.

– Но в таком случае у него должен быть исключительный дар! Ведь он внук самого Луи д’Омбревиля!

Изабелла покачала головой.

– Альсид родился слишком рано. Тогда его дед еще не умел передавать свой дар. Я никогда не видела, чтобы Альсид кому-то ставил метки. Когда ему нужно кого-то подчинить, он использует нас.

– Да, ты права: тогда в лазарете он ставил мне метку кровью Валера.

– Сейчас, после трансформации, он уже не смог бы тобой управлять.

– Но подожди! Тогда это значит, что мы можем управлять им?

– Думаю, да. Но имей в виду: он умеет защищаться. Он отлично дерется на шпагах, сама видела. А еще он прекрасно разбирается в химии. Посмотри-ка на это…

Изабелла вынула из своей поясной сумки прозрачный стеклянный шарик. Внутри он был поделен на две части тонкой перегородкой: с одной стороны были темные песчинки, похожие на высушенные измельченные листья, с другой – бесцветная жидкость.

– Это одно из его изобретений: высушенная кровь и особая химическая субстанция. Если разбить шарик, вещество вступает во взаимодействие с кислородом и образует дым, который распространяет частички крови в воздухе в радиусе нескольких метров. Так Альсид может пометить сразу нескольких. Возьми один шарик себе. Вдруг пригодится…

Немного помедлив, Натанаэль взял шарик. Рукам сразу стало холодно.

– Тебе сейчас надо быть очень осторожным, – добавила Изабелла. – Теперь ты один из нас, и многие будут желать тебе смерти…

– Ты даже не представляешь, как мне приятно это слышать!

Но в этот раз Изабелла не заметила иронии в словах Натанаэля. Она выглядела обеспокоенной и поминутно поглядывала на дверь, словно боялась чьего-то внезапного появления.

– Я должна тебе еще кое-что сказать, – продолжила она. – Хотя Альсид и внук д’Омбревиля, во главе Братства стоит не он.

– А кто же?

– Боюсь, ты узнаешь это очень скоро. Будь осторожен, когда это произойдет.

Изабеллу прервал звук шагов. Через пару секунд дверь отворилась, и на пороге возник мужчина маленького роста с подносом в руках. На вид ему было лет пятьдесят. Он был словно вылеплен из сырого теста. Его голова и туловище напоминали два колобка, а темные глубоко посаженные глаза были похожи на изюминки.

– Что я вижу! Наш больной проснулся! – воскликнул он, ставя поднос на пол рядом с кроватью.

Натанаэль смотрел на него с изумлением.

Человечек расплылся в улыбке и завис в глубоком поклоне, затем выпрямился и объявил:

– Очень рад познакомиться с вами, господин! Для меня это большая честь. Альсид много говорил мне о вас. И, разумеется, только хорошее. Я доктор Клод Делиль. Для Братьев крови я вроде Гермеса[33]. Езжу по миру, стараюсь найти всех членов нашей большой семьи. Чтобы отыскать нашу дорогую Изабеллу, пришлось исколесить весь Иберийский полуостров!

– Здравствуйте… – пробормотал Натанаэль. Он был совершенно ошарашен. Никто никогда не обращался к нему на «вы» и не называл господином.

– Позвольте мне осмотреть вашу рану. Не беспокойтесь, я не сделаю ничего дурного. Здесь вы среди друзей.

Натанаэль не двигался, пока Делиль снимал повязку. Изабелла в это время сосредоточенно переворачивала угли в камине и делала вид, что не замечает доктора.

– Всё в порядке, – произнес тот с удовлетворением. – Через две недели вы будете совершенно здоровы. Хвала Небу, Изабелла оказалась поблизости. Знаете ли вы, что она пометила перекупщика и приказала ему нести вас на руках до самого интерната? Я никогда не устану восхищаться ее силой духа. Не сомневаюсь, что вы ей ни в чём не уступаете, не правда ли?

– То есть…

– Я имею в виду кровь! – торжественно произнес доктор Делиль. – Да, да, чудодейственную кровь, которая течет в ваших венах Наследников! Ваш дар – лишь видимое проявление вашей особой породы, высшей расы, если можно так выразиться. Большой ум, харизма, проницательность – вот то, что отличает детей Луи д’Омбревиля от всех остальных.

От этих слов у Натанаэля вновь разболелась голова. Ему даже захотелось поставить доктору кровавую метку, только бы он замолчал! Делиль вновь наложил ему повязку и довольно потер руки.

– Очень хорошо. Теперь я уверен, вам ничего не угрожает. Мне следует сопроводить вас в музыкальную гостиную. Вас ждут.

В эту секунду дверь распахнулась, и в комнату вбежал Альсид в своей профессорской мантии. Тяжело дыша – вероятно, ему пришлось быстро подниматься по лестнице, – он бросился к Натанаэлю.

– Что произошло? Изабелла сказала, ты не смог пометить ту женщину!

Его голос, всегда такой спокойный и мягкий, в этот раз звучал крайне обеспокоенно. На губах не было и тени всегдашней улыбки. В черном одеянии в эту минуту он очень походил на своего деда.

Натанаэль уже собирался ответить, но Изабелла его опередила.

– Натанаэль не успел… – начала она, но Альсид немедленно прервал ее властным жестом.

– Изабелла, с твоей стороны очень благородно защищать товарища, но сейчас я прошу тебя нас оставить.

На пару секунд все застыли в нерешительности. Изабелла смотрела учителю в глаза и совершенно не собиралась исполнять приказание.

– Иди, – сказал Натанаэль. – Не волнуйся. Со мной всё будет в порядке.

Чуть помедлив, Изабелла, к большому удивлению Натанаэля, дотронулась до его руки.

– Не забудь, что я тебе говорила, – сказала она и вышла из комнаты.

Альсид выглянул в коридор и, убедившись, что Изабелла действительно ушла, закрыл дверь. Он приложил руку ко лбу. Лицо его было совершенно бледным.

– Друг мой, у вас озабоченный вид, – обратился к нему доктор.

– Мадемуазель хочет его видеть. Я не думал, что это случится так скоро.

Сырое тесто, из которого, казалось, было слеплено лицо доктора, расплылось в улыбке.

– Но о чём тут печалиться! Ведь это большая честь для мальчика! – воскликнул он.

Не похоже было, чтобы Альсид разделял его мнение. Он схватил Натанаэля за плечи и повернул к себе.

– Слушай меня внимательно. Мадемуазель – одна из наших самых прославленных Сестер. Ты должен беспрекословно подчиняться ей, как мы все это делаем. Тебе ясно?

Натанаэль спокойно выдержал его взгляд. У него всё еще сильно болела голова, и он сейчас был совершенно не в настроении подчиняться кому бы то ни было. Тем более беспрекословно.

– Это она у вас самая главная, да? – спросил он. – А почему она, а не ты, учитель?

Альсид отпустил Натанаэля и начал разглаживать складки мантии, раздумывая над ответом.

– Она обладает исключительным даром, – наконец произнес учитель. – Никому и в голову не может прийти оспаривать ее власть. А теперь идем!

Они вышли из спальни и спустились по узкой, плохо освещенной лестнице. В этой части интерната Натанаэль никогда еще не был. «Наверное, сюда пускают только преподавателей», – подумал он.

Они шли темными коридорами. Учитель вышагивал впереди, его мантия с тихим шуршанием волочилась по паркету. Замыкал шествие Делиль. Никто не говорил ни слова, и Натанаэль не мог прогнать чувство, что его ведут на заклание. Он потрогал стеклянный шарик, лежавший в кармане. Придется ли им сегодня воспользоваться?

Выйдя в коридор, что вел к музыкальной гостиной, Натанаэль услышал приглушенную мелодию. Кто-то тихонько играл на фортепиано. Альсид открыл дверь, и музыка немедленно окружила их. При свете свечей за роялем сидела маленькая девочка в ночной сорочке. Светлые волнистые волосы создавали сияние вокруг ее лица. На вид ей было не больше четырех лет. Она играла уверенно и быстро, может быть, даже слишком быстро для своего возраста – как настоящий виртуоз. Пальчики перебегали с одного края инструмента на другой, летали с клавиши на клавишу. Вот она заиграла еще быстрее, взяла два последних аккорда, спрыгнула с табуретки и застыла в глубоком поклоне. Когда она выпрямилась, Натанаэль ужаснулся. Девочка смотрела в пустоту. Ее лицо совершенно ничего не выражало. На лбу был виден кровавый след лилового оттенка. Метка Наследника.

– «Лунная соната»[34]. Эта музыка так подходит для нашей поздней встречи, не правда ли?

Темная штора за роялем всколыхнулась и обернулась высокой темноволосой женщиной. Она была одета в длинное пальто, а пояс подчеркивал ее тонкую талию. Натанаэль был уверен, что никогда ее раньше не видел. «Настоящая аристократка», – невольно подумал он. В ее позе, одежде – роскошной и строгой одновременно, – манере держать голову чуть выше, чем следовало, было нечто, что отличало ее от всех остальных. В воздухе витал нежно-сладкий жасминовый аромат ее духо́в. Когда женщина пристально посмотрела своими зелеными глазами, Натанаэль немедленно проникся к ней неприязнью.

– Это тот самый мальчик? – спросила она звонким и чистым голосом.

– Да, мадемуазель, это Натанаэль, – ответил Альсид слегка заискивающим тоном. Словно извинялся за своего воспитанника.

Доктор Делиль непринужденно расхаживал по комнате. Не снимая перчаток, дама рассеянно провела рукой по волосам девочки. Она не сказала ни слова, но малышка покорно проследовала к роялю и стала играть какую-то грустную мелодию. Ее лицо было всё таким же пустым.

– Я графиня Веритэ де Могарден. А о его происхождении нам что-нибудь известно? – спросила она с пренебрежением, указывая на Натанаэля.

– Пока ничего, мадемуазель, – сказал Альсид. – На этот вопрос должна ответить книга.

– Книга, которую вы потеряли! И до сих пор не нашли, – отметила графиня с кратким вздохом, призванным подчеркнуть ее недовольство. – Я пришла, чтобы увидеть нового Наследника, – продолжила она. – А мне говорят, что пока он отличился только своей трусостью. Что он позволил какой-то толстой мегере ударить его дубиной по голове. Натанаэль, как ты можешь объяснить свое поведение?

Мальчик изо всех сил старался выдержать ее взгляд.

– Я не успел поставить ей метку.

Графиня Веритэ холодно улыбнулась.

– Мне известно, что тебя не обучили элементарным правилам вежливости, но будь любезен, всякий раз, когда ты обращаешься ко мне, не забывай добавлять «мадемуазель» или «графиня». А еще прошу тебя говорить мне правду.

– Я и говорю правду, – ответил Натанаэль, чувствуя, как по спине течет капля пота.

– Нет, ты лжешь!

Она изящно изогнула шею и, тряхнув своими роскошными локонами, повернулась к Альсиду. Натанаэль вновь почувствовал исходивший от нее аромат духо́в.

– Альсид, я привыкла, что ваши подопечные повинуются мне беспрекословно. Чего нельзя сказать об этом воспитаннике.

Валентин побледнел. Он поклонился и прошептал:

– Мадемуазель Веритэ, простите, это моя вина.

Дама вновь нетерпеливо вздохнула.

– В последний раз тебя спрашиваю, Натанаэль. Почему ты позволил той женщине уйти?

– Я вам уже сказал.

Веритэ зубами сдернула перчатку с левой руки. Натанаэль заметил, что ее правая рука недвижно висела в складках одежды. За всё это время она ею так и не пошевелила. Графиня сделала вид, что рассматривает ногти у себя на руке.

На указательном пальце она носила большое кольцо, украшенное бриллиантом. Натанаэль не мог понять, как ей удается передвигаться незамеченной по улицам Лариспема. Абсолютно всё выдавало в ней аристократку. Тем временем малышка перестала играть и встала. Она явно действовала по указке графини, но как та передавала ей приказания? Разве их не нужно было произносить вслух? Графиня манипулировала девочкой, даже не удостаивая ее взглядом. Натанаэль вспомнил слова Альсида: «Она обладает исключительным даром. Никому и в голову не может прийти оспаривать ее власть».

– Альсид не желает, чтобы его подопечных калечили. Я не разделяю его мнения, но пусть будет так. У меня есть другие способы воздействия на непослушных детей.

Девочка отодвинула занавеску: за ней было высокое окно, выходящее на площадь Поверженной Колонны. Малышка встала на цыпочки и открыла его настежь. В комнату ворвался ветер, смешанный с дождем. Запахло мокрой мостовой. Не смея пошевелиться от ужаса, Натанаэль смотрел, как девочка поднимается своими босыми ногами на кованый карниз. Чуть покачнувшись и ухватившись за раму, она встала на самом краю. Ее сорочка тут же стала мокрой.

– Итак?

Веритэ даже не смотрела на то, что происходило у нее за спиной, но Натанаэль знал, что достаточно одной ее мысли, чтобы девочка сделала шаг вперед и упала на тротуар. У него больше не было выбора.

– Прикажите ей спуститься, – сказал он, приближаясь к графине. – Вы правы. Я не ставил метку той женщине.

– Вот как. И почему же?

– Я пожалел ее, – признался Натанаэль глухим голосом.

Девочка всё еще стояла на карнизе. Только власть графини удерживала ее от падения. Интересно, она что-нибудь осознает? Думает, что ей снится страшный сон? Она чувствует холод?

Веритэ презрительно ухмыльнулась.

– Пожалел? Но мы не имеем права на жалость. Разве революционеры сжалились над моими родителями? Или над моей старшей сестрой, которая погибла совсем малышкой? Из-за них я потеряла всю семью, мне пришлось скрываться. Не считая всего остального…

Она тронула свою обездвиженную руку.

– Наш дар – это оружие, посланное Небом, чтобы мы могли восстановить справедливость, – сказала она властно. – Натанаэль, ты наше оружие, и ты должен служить Наследникам. Но если ты станешь жалеть наших врагов, от тебя будет не больше пользы, чем от бумажной шпаги. Когда в следующий раз ты решишь проявить снисходительность, знай: девочка умрет.

– Вы чудовище! – вырвалось у Натанаэля.

В два шага графиня приблизилась к мальчику и отвесила ему звонкую пощечину. Бриллиант на ее кольце оставил на щеке Натанаэля кровавый след. Веритэ с презрением смотрела на него с высоты своего роста. От невыносимого запаха жасмина у мальчика кружилась голова. Графиня провела рукой по щеке Натанаэля: лиловая кровь испачкала ей пальцы.

– Если я чудовище, то и ты тоже! – процедила она.

Веритэ повернула голову и посмотрела через плечо. Повинуясь ее взгляду, девочка медленно спустилась с карниза. Она совершенно промокла и дрожала от холода. Лицо ее по-прежнему не выражало никаких эмоций. Альсид следил за происходящим, сжав челюсти и не говоря ни слова. Доктор же держался всё так же непринужденно. Он был словно зритель, перед которым разыгрывалось театральное представление.

– Натанаэль, отнеси девочку в спальню, – приказала Веритэ. – И не забудь стереть ей кровь со лба.

Мальчик сжал зубы. Он очень жалел, что его дар не настолько велик, чтобы он смог одной силой мысли утихомирить графиню. Натанаэль взял девочку на руки и повернулся к двери, чувствуя за спиной пристальный взгляд зеленых глаз.

– Мы еще увидимся, – бросила ему вслед Веритэ. – И в следующий раз постарайся меня не разочаровать.

Когда Натанаэль вышел за дверь, в комнате повисла тишина.

– Прекрасный сегодня вечер, не правда ли?

Делиль первым осмелился подать голос. Он вел себя так, как будто ничего не случилось.

Никто не удостоил его ответом. Веритэ в ту минуту больше всего напоминала хищную птицу, выжидающую жертву и готовую броситься на нее в любой момент.

– Валентин, вы меня разочаровали, – наконец сказала она. – Ваша задача была совсем не трудной. Нужно было всего лишь присматривать за Наследниками, рассказывать им о нашей истории, прививать наши ценности и готовить к будущему. Вы уже несколько лет работаете в интернате, и каков результат? Наше Братство немногочисленно. Всего-то наберется человек тридцать, из них только у половины есть дар, и не все еще прошли трансформацию.

– Скоро мы обретем еще одну сестру! – воскликнул доктор Делиль, поднимая руку. – Мать хотела спрятать ее от нас во Франции. Мне пришлось прибегнуть к… убеждениям, чтобы она согласилась отправить дочь в Лариспем. Я виделся с девочкой, взял у нее анализ крови, выдал ей таблетки Альсида. Сейчас я практически убежден, что ее трансформация завершена. Вообразите только, графиня, девочку зовут Либертэ, и это она похитила книгу у самого Альсида. Невероятно, правда? Это знак Неба, не иначе.

Веритэ, кажется, впервые за вечер заметила присутствие доктора.

– Пока ваш знак Неба не стремится к общению с нами. Где она прячется?

– Она живет в пансионе юных тружеников и ничего не знает о своем даре. Но мы с Альсидом очень скоро с ней свяжемся. Не сомневайтесь, графиня, она тоже будет бороться за победу нашего дела. В конце концов, у нее это в крови!

Он рассмеялся собственной остроте, но Веритэ лишь бросила на него презрительный взгляд и вновь обратилась к Альсиду.

– Слушайте меня внимательно, профессор, – произнесла она угрожающе. – Я заставлю вас выполнить ваше домашнее задание, и берегитесь, если вы меня снова разочаруете. Вы не унаследовали ни дара, ни величия своего предка. Если не сможете доказать собственную полезность, я без колебаний уберу вас из уравнения. Даю вам последний шанс отыскать книгу. Вам хорошо известно, что там содержатся не только благородные фамилии, но и ценнейшие записи Луи д’Омбревиля. Доктор Делиль помогал ему в работе. Он полагает, что сможет исправить ошибку вашего дедушки. Так мы научимся передавать наш дар всем, кому пожелаем. Нам не придется ждать, пока подрастут Наследники, чтобы создать настоящую армию Братства.

– Да, графиня, всё обстоит именно так, – подтвердил Делиль, выпуская из трубки кольцо дыма. – К сожалению, мои записи сгорели вместе с лабораторией во время Второй революции. Но я знаю, что Луи д’Омбревиль вел подробный дневник во время нашей работы. Как же жаль, что он нас покинул. Это был величайший гений в истории! Вы только вообразите! Совместить современную гематологию и черную магию! Какая блестящая идея, не правда ли?

Веритэ не слушала его. Пока он говорил, она что-то наигрывала на рояле.

– Через две недели состоится ярмарка, – продолжила она. – Ваш Натанаэль хочет стать мясником? Прекрасно. Нам как раз нужен свой человек среди мясников. Даю вам еще две недели. По истечении этого срока все дети должны пройти трансформацию. В теперешнем состоянии пользы от них не больше, чем от вас. Нужно, чтобы все они обрели дар.

– Но, мадемуазель, все они уже наделены даром. Просто пока не умеют им управлять, – ответил Альсид. – Натанаэль убил своего учителя математики, потому что тот ему досаждал…

– Вот вы и должны их всему научить! Пока эти дети – наше главное оружие. Они ни у кого не вызовут подозрения.

Альсид шагнул вперед.

– Даже не думайте об этом! – встревоженно произнес он. – Они пока к этому не готовы. Самому старшему всего пятнадцать!

Лицо графини в который раз исказила гримаса презрения. Здоровой рукой она поправила прическу.

– Если бы д’Омбревиль всё делал правильно, нам бы сейчас не пришлось прибегать к таким методам. Диверсии, взлом голосоматов – это только пролог к нашей пьесе. Дальше всё будет куда интересней. Приходит новый век, и я хочу, чтобы с его началом Лариспем пал. Этот город должен вновь называться Парижем. А управительнице, громиле Фиори и всем этим вшивым революционерам придется сторицей заплатить за все преступления. Я хочу стать той, кто вернет Франции ее столицу и создаст новую империю.

Последние слова Веритэ прокатились эхом по музыкальной гостиной.

Делиль зааплодировал.

– Ах, графиня! Моя дорогая графиня! Какое ораторское искусство! Без всякого сомнения, вы – феникс, возродившийся из пепла, оставленного Коммуной.

Пританцовывая, доктор направился к потухшей печке, чтобы вытряхнуть трубку.

Этажом выше Натанаэль, прижав ухо к водосточной трубе, не смел дышать. Ему потребовалось время, чтобы легкие вновь обрели способность вдыхать и выдыхать воздух. Он не сразу понял всё, о чём говорила Веритэ. Когда же пришло понимание, сначала захотел бежать. Нужно было немедленно убираться из интерната, сесть на первый попавшийся поезд и уехать куда-нибудь подальше от Лариспема.

Но тогда он позволит осуществиться коварному плану, а Натанаэль не мог такого допустить. В первый раз в своей жизни он должен был сделать выбор. Нет, он не уедет. Останется здесь и будет бороться с Братьями крови. Но как? Пока он этого не знал. Возможно, это было глупое решение, вероятно, его ждет смерть, но он не отступит. В этот раз он никому не позволит определять свою судьбу. Он торжественно поклялся себе в этом. Один в пустом классе, мальчик подошел к окну и приложил горячий лоб к холодному стеклу. Дождь уже прекратился. На площади Поверженной Колонны расклейщик афиш боролся с огромным плакатом. Он изо всех сил старался повесить его на стене интерната. Когда ему это наконец удалось, Натанаэль прочитал:

Ярмарка сирот пройдет 1 апреля с 18:00 до полуночи по адресу: площадь Поверженной Колонны, дом 15. Пополните ряды вашей компании! Дайте работу сироте! Наши юноши и девушки умеют читать, писать и считать. Все они получили полное образование и воспитаны в уважении к ценностям нашего города. Подарите будущее юному гражданину! Приходите на ярмарку сирот!

1

Liberté (фр.) – свобода. (Здесь и далее – примеч. пер.)

2

От carmin (фр.) – кармин, яркая красная краска.

3

Французская революция 1848 года, в результате которой была провозглашена так называемая Вторая республика. (Первой революцией называют Великую французскую революцию 1789–1799 годов.)

4

Политический режим Франции в XVI–XVIII веках.

5

Последний монарх Франции, свергнутый в результате революции 1870 года. После его низложения была провозглашена так называемая Третья республика.

6

Парижская коммуна – революционное правительство Парижа в 1871 году, во главе которого стояли социалисты и анархисты. Находилось у власти с 18 марта по 28 мая (этот период также называют Парижской коммуной), затем восстание было подавлено; тысячи сторонников коммуны погибли в уличных боях или были расстреляны.

7

Временное Правительство национальной обороны было сформировано во время Франко-прусской войны (1870–1871), после поражения французской армии в битве под Седаном и свержения императора Наполеона III. Осада Парижа прусскими войсками (сентябрь 1870 – январь 1871) – крупнейшая операция Франко-прусской войны, способствовавшая обострению политической ситуации. Версальцами называли членов и сторонников правительства и верные ему вооруженные силы, которые после революционных событий в Париже в 1871 году и прихода к власти Парижской коммуны пребывали в городе Версале близ французской столицы.

8

Международная выставка технических достижений, проводится несколько раз в десятилетие начиная с 1851 года в разных городах и странах. Для Всемирной выставки 1889 года, в действительности проходившей в Париже, была возведена Эйфелева башня, о которой и идет речь.

9

Розье (фр. rosier) – шиповник. Шардон (фр. chardon) – чертополох.

10

Sévère (фр.) – строгий.

11

Европа и Пасифая – героини греческой мифологии, связанные с образом быка. Первая была возлюбленной бога Зевса, он явился ей в обличье быка; вторая произвела на свет чудовище с бычьей головой – Минотавра.

12

Бешамель – соус на основе муки, сливочного масла и молока.

13

Во второй половине XIX века Франция владела территориями в Африке, Индокитае, островами в Тихом океане.

14

Французская драматическая актриса, добившаяся большой известности во второй половине XIX столетия.

15

Шпалера – в данном случае опора для вьющихся растений.

16

Cinabre (фр.) – киноварь, минерал красного цвета.

17

Фиакр – городской наемный экипаж.

18

Рейх – официальное название германского государства в 1871–1945 годах.

19

Герой одноименного романа Жюля Верна.

20

Noir (фр.) – черный.

21

В 1848 году был принят закон, окончательно отменявший рабство во всех французских колониях.

22

Эзотерический – тайный, предназначенный для посвященных (например, о мистическом знании).

23

Кариатида – колонна или опора в виде женской фигуры.

24

Криптограф – создатель шифров. Авторами известных шифров Тритемия, Виженера и Цезаря считаются соответственно аббат Иоганн Тритемий, алхимик Блез де Виженер и римский император Юлий Цезарь.

25

Vive Napoléon (фр.) – Да здравствует Наполеон.

26

Анаграмма – слово или словосочетание, образованное из другого перестановкой букв.

27

Во время модернизации Парижа при префекте Жорже Эжене Османе («османизации») новые здания строились в едином стиле.

28

Гематология – раздел медицины, изучающий кровь.

29

Роман Жюля Верна «Завещание чудака» был опубликован в 1899 году в парижском «Поучительном и развлекательном журнале» (Magasin d’Éducation et de Récréation). Один из его главных героев – художник Макс Реаль.

30

Оккультные науки – учения, связанные со сверхъестественным, например алхимия, астрология и т. п.

31

Пенни-фартинг – велосипед с большим передним и маленьким задним колесами.

32

Vérité (фр.) – истина.

33

Бог-посланник в древнегреческой мифологии.

34

Соната для фортепиано № 14 до-диез минор («Лунная») – произведение Людвига ван Бетховена, написанное в 1800–1801 годах.

Content

Люси Пьерра-Пажо
Тайны Лариспема
Том 1
Голос крови

Глава 1 Мародерки

Глава 2 Кровь помнит всё

Глава 3 «Летающая свинья»

Глава 4 Сироты Лариспема

Глава 5 Скотобойни Ла-Виллет

Глава 6 Изабелла

Глава 7 Башня Верна

Глава 8 Обманщики

Глава 9 Логово Морды-Решетом

Глава 10 «Бродячее кафе»

Глава 11 Дом Нуара

Глава 12 Химический клуб

Глава 13 Безумный день

Глава 14 Игра в гусёк

Глава 15 След книги

Глава 16 Вакансия

Глава 17 Графиня Веритэ

1