Аввакумов Александр Леонидович

Пион не выходит на связь

Пролог

Февраль 1941 года. Берлин.

Адмирал Канарис ехал в машине и внимательно всматривался в лица прохожих, которые шли по улицам города. Многие из них держали в руках зонты, пытаясь укрыться под ними от дождя, перемешанного со снегом. Заряд непогоды взял в плен этот огромный серый город еще вчера вечером и, похоже, не пытался снижать свою активность. Серые свинцовые облака, нависшие над Берлином, были очень схожи с внутренним состоянием адмирала. Сегодня утром он был принят фюрером. Встреча проходила в его берлинской ставке. Помимо фюрера, на совещании присутствовали: Кейтель, Геринг, Борман, Гиммлер и Геббельс. Адмирал подробно доложил им об окончательном формировании двух украинских батальонов «Нахтигаль» и «Роланд», общей численностью в 800 человек. Гитлер улыбался, чувствовалось, что у него отличное настроение. Вождь явно был доволен докладом адмирала, поэтому беспрестанно шутил и смеялся. Лишь один человек сидел с хмурым выражением лица и за все это время ни разу не улыбнулся.

Как вы хотите использовать эти батальоны в предстоящей войне с Советами? – поинтересовался у адмирала фюрер. – Мне докладывал рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, что эти украинцы, в лице Степана Бандеры и Романа Шухевича, рассчитывают на провозглашение независимого государства Украина? Это правда, адмирал?

Гитлер улыбнулся своими тонкими губами и посмотрел на Генриха Гиммлера.

– Мой фюрер! – выдержав секундную паузу, произнес адмирал. – Как говорил пролетарский вождь Ленин, каждая нация имеет право на самоопределение и государственность. Это – давняя мечта украинских националистов, и они живут ею несколько последних десятков лет. Наше дело пообещать им государственность, пусть эта несбыточная мечта и поведет их в бой с большевиками.

Все заулыбались, и только рейхсфюрер СС Гиммлер продолжал, молча, слушать этого убеленного сединой человека. Каждый из них ненавидел друг друга, но это не мешало им улыбаться и делать все, чтобы скрыть свои тайные мысли. Канарис считал шефа СС выскочкой, который пробрался к власти по головам поверженного им Рема и его штурмовиков. Адмирал представлял военную разведку, которая являлась элитой вермахта, и поэтому ему было крайне неприятно услышать из уст Гитлера какие-то сомнения, высказанные со слов шефа СС. Адмирал хотел еще что-то добавить по этому вопросу, но, видя, что фюрер не готов его слушать, замолчал.

– Сейчас, адмирал, меня больше волнует другой и более важный вопрос, чем государственная независимость Украины. Вы и ваши люди должны предпринимать все, чтобы ослабить военную и политическую мощь СССР. Диверсии на крупных предприятиях и оборонных объектах должны стать повседневной и повсеместной работой ваших людей. Я хочу, чтобы земля горела под ногами русских еще до того, как первый немецкий солдат перейдет границу рейха и СССР. Вы поняли меня, адмирал? Я не только хочу, но и требую от вас, как от руководителя «Абвера», чтобы вы сделали это!

Фюрер выдержал паузу и снова посмотрел на Гиммлера. В этот раз рейхсфюрер улыбнулся ему. Все, кто находился в зале совещания, повернулись в сторону Гиммлера.

– Хорошо, мой фюрер! – чеканя каждое слово, произнес Канарис. – Я обещаю вам, что в самое ближайшее время вы услышите о наших победах. Я наводню всю эту страну своей агентурой и диверсантами.

– Буду надеяться, что ваши слова не разойдутся с действиями ваших людей. Вы знаете, адмирал, меня очень интересует новая русская военная разработка. Я имею в виду их реактивный миномет. Как мне докладывал на днях Гиммлер, порох к этим минам производит лишь один русский завод, который находится в Казани. Вы, слышали об этом? Я требую от вас и ваших людей, чтобы вы уничтожили этот завод. И меня не интересуют подробности, как вы это сделаете. Вам понятен мой приказ?

Фюрер развернулся и направился к двери, около которой застыли два высоких эсэсовца. Тяжелая массивная дверь из дуба бесшумно раскрылась, и фигура фюрера исчезла в ее проеме. Собравшиеся на совещание руководители рейха стали медленно расходиться. Последним, кто покинул этот кабинет, был Канарис.

***

Адмирал не любил это время года, а если быть точнее, эту промозглую сырость, которая заставляла его кутаться в кожаный плащ, утепленный меховой подкладкой. Сейчас, глядя на потоки воды, которая бурлила около сточных колодцев, он невольно повел плечами. Сырость, словно тайный и хитрый враг, болезненно ударила по суставам ног.

«Только не хватало еще заболеть», – подумал он, укрывая колени шерстяным пледом, заботливо прихваченным его адъютантом. Он с отцовской благодарностью посмотрел на сидевшего, на переднем сиденье молодого белокурого офицера.

– Курт! – обратился он к адъютанту. – По приезде пригласите ко мне всех руководителей разведшкол, отделов и командира полка «Бранденбург-800».

Офицер вынул из кармана кителя записную книжку и записал поручение Канариса.

– Господин адмирал! Во сколько начало совещания и какова будет повестка? – поинтересовался он, обернувшись лицом к адмиралу, но тот промолчал. – Будут еще какие-то указания, господин адмирал?

Он служил у Канариса третий год и хорошо усвоил все его привычки. Молчание своего шефа он расценил не иначе, как то, что других дополнительных указаний не будет.

Машина медленно въехала в ворота замка и плавно остановилась около входной двери. Офицер выскочил из машины и открыл заднюю дверь черного «Опеля». Канарис вышел из машины и, взглянув на серое небо, из которого продолжала сочиться влага, направился к двери, которую услужливо открыл ему Курт.

Вечером в замке собралось около трех десятков офицеров. Они стояли кучками вокруг большого овального стола и о чем-то беседовали. Адмирал вошел неслышно. Увидев его, офицеры вытянулись по стойке смирно и выбросили правую руку в нацистском приветствии. Канарис поморщился. Все офицеры хорошо знали, что он не любил это приветствие. Адмирал, прошел через зал и сел в большое кожаное кресло. Окинув собравшихся офицеров острым, как лезвие ножа, взглядом, он кратко доложил о своей встрече с фюрером, о поставленных им перед разведкой задачах.

Затем Канарис отпустил офицеров. Когда они направились к двери, он попросил задержаться одного из них.

– Полковник Шенгарт, задержитесь на минутку.

Полковник направился обратно к столу. Оставшись с ним один на один в кабинете, адмирал подошел к окну и отодвинул плотную штору. Капли дождя по-прежнему монотонно стучали в стекло, разбиваясь на сотни мелких брызг. Полковник стоял, ожидая, когда руководитель немецкой военной разведки обернется в его сторону. Но Канарис стал говорить, не оборачиваясь к нему.

– Карл, мы знаем друг друга несколько десятков лет. Я верю тебе, как себе. Меня заставило обратиться к тебе лишь одно обстоятельство. Насколько я знаю, у тебя в Казани успешно действует твоя разведывательно-диверсионная группа.

– Да, мой адмирал, вы правы. Группа успешно действует уже более года.

– Это хорошо. Я приказываю тебе, Карл, уничтожить в Казани пороховой завод. Такой приказ я сегодня лично получил от фюрера. Чем быстрее ты выполнишь этот приказ, тем лучше.

Канарис замолчал, обернулся и посмотрел на своего старого и преданного друга.

– Мне не нужны твои обещания, – продолжил адмирал. – Я знаю, что ты сделаешь все, чтобы выполнить этот приказ. И еще, Карл, мне кажется, что у тебя работает человек Гиммлера. Похоже, он подкинул эту мысль фюреру.

– Я все понял. Если этот человек действительно существует, то я вычислю его и уничтожу.

Адмирал улыбнулся и протянул полковнику руку. Они пожали друг другу руки, как в старые добрые студенческие годы. Полковник развернулся и вышел из кабинета. Канарис снова повернулся к окну. Около освещенного выхода из замка он увидел полковника, который садился в автомашину.

«Только при встрече с друзьями юности ощущаешь неумолимый бег времени», – подумал он и задвинул штору.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,

Кто замерзал на снегу…

Часть первая

Начало мая 1941 года. Казань.

Тарасов свернул свои удочки и, достав из воды садок, посмотрел на пойманную им рыбу.

«На уху хватит», – подумал он и, представив себе, как удивится жена принесенной рыбе, невольно улыбнулся. Стараясь не шуметь, он не торопясь двинулся вдоль берега. Александр любил посидеть в утренние часы на берегу Казанки и половить окуньков и карасей. Сегодня ему не очень повезло. За три часа, проведенных на берегу реки, он так и не испытал чувство радости от рыбной поклевки, когда одна поклевка идет за другой. Несмотря на конец апреля, утро было солнечным и теплым. До железнодорожного моста через речку оставалось метров сто, когда его внимание привлекла группа мужчин, которые на небольшой лодке стояли около одного из пролетов железнодорожного моста.

«Странно. Что они там делают? – подумал он. – Разве они не знают, что нельзя причаливать к опорам моста? А может, мужчины не местные, ведь все живущие в Адмиралтейской Слободе и Игумново хорошо знают об этом. Надо будет предупредить, что их ожидают большие неприятности, если их заметят сотрудники охраны завода или путевой обходчик».

Он подошел ближе. Люди в лодке продолжали находиться под мостом, не обращая на него абсолютно никакого внимания. Присмотревшись, Тарасов заметил еще одного человека, которого он до этого не видел. Тот стоял на бетонном пролете и что-то укладывал у основания железной фермы, которая опиралась на пролет. Этот мужчина был одет в форму сотрудника НКВД.

«Может быть, какие-то военные учения? – первое, что пришло ему в голову, – Но почему все это проходит в отсутствие каких-либо наблюдателей? Нет, здесь что-то не так».

Александр укрылся в прибрежных кустах тальника и продолжил наблюдение. Он прошел финскую войну, на которой ему приходилось неоднократно наблюдать за саперами во время минирования ими мостов и дорог, и он мгновенно понял, что делают эти неизвестные люди в лодке. Мост, связывающий два берега Казанки, проходил в непосредственной близости от порохового завода, и удачный подрыв вагонов с продукцией завода мог не только полностью разрушить это инженерное сооружение, но и вызвать большую аварию на самом предприятии, вплоть до его взрыва. Тарасов закрыл на миг глаза и отчетливо представил последствия этого взрыва. Сомнений не было, перед ним были диверсанты.

«Что делать? – промелькнуло у него в голове. – Бежать в НКВД? Но это далеко, а вдруг они взорвут мост, пока он туда бежит?»

Он увидел, как в лодку по веревке спустился третий мужчина, что был в форме сотрудника НКВД. Лодка, отойдя от железнодорожного пролета, направилась к берегу.

«Нужно захватить кого-то из них, – решил он, рассматривая людей в лодке, – но как? Ведь у меня, кроме удочек, ничего нет. А вдруг они вооружены?»

Пока он рассуждал, лодка подошла к берегу и уткнулась носом в кусты. Двое мужчин выпрыгнули из лодки и посмотрели по сторонам. Они находились буквально в нескольких метрах от притаившегося в кустах Александра, поэтому он хорошо слышал, о чем говорят эти люди.

– Вот что, – произнес один из них, обращаясь к третьему, который до сих пор сидел в лодке и держал в руках весла. – Запомни, подорвешь мост, когда получишь конкретное время от «Учителя». Он сообщит тебе дату и время. Понял?

– Понял, Пион. Взорвать мост в указанную дату и время. А когда он мне сообщит?

Пион громко выругался матом.

– Как только, так сразу. Понял? Связи со мной не ищи, я сам найду тебя.

Мужчина кивнул и, оттолкнувшись веслом от берега, заработал веслами. Он греб умело и мощно, что говорило о том, что он достаточно опытный гребец. Лодка быстро исчезла за поворотом реки. Проводив его взглядом, мужчина поправил на себе форму работника НКВД и стал подниматься вверх по крутому склону берега. Вслед за ним стал подниматься и его напарник, держа в руках удочки.

***

Тарасов шел за мужчинами, делая вид, что просто возвращается с рыбалки. Он старался держаться на расстоянии и не попадать в их поле зрения. Неожиданно они разошлись в разные стороны.

«За кем идти? – размышлял он. – За тем, кто в форме, или за тем, что с удочками?»

Пока он размышлял, наблюдая издалека за диверсантом в форме, из подворотни вышел мужчина с удочками, и они снова вместе продолжили свой путь.

«Похоже, тот, что с удочками, проверял наличие слежки за Пионом, умно придумали – почему-то подумал он. – Выходит, тот, что в форме, у них главный».

Они подошли к конечной остановке трамвая и стали о чем-то разговаривать. Наконец мужчины пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны. Один из них – Пион, направился в обратную сторону, а второй – в сторону улицы Большая. Недолго раздумывая, Александр пошел за тем, кто пошел на улицу Большую. Мужчина шел спокойно, не оглядываясь по сторонам, походка его была стремительной и уверенной. Он здоровался с попадавшими ему навстречу людьми, жал руки мужчинам, провожал взглядами женщин. Все это говорило о том, что он давно здесь живет и знает многих людей не только в лицо, но и по именам.

«Почему я его не знаю? – спросил Тарасов сам себя. – Ведь я практически знаю всех мужчин, живущих в Слободе. Он, наверняка, появился здесь, когда я был на финской войне».

Мужчина остановился около витрины магазина и стал рассматривать продукты, которые были выложены между стекол. Александр сразу же догадался, что мужчину мало интересовали товары и цены на них, он просто проверялся, ведь в отражении стекла, он хорошо видел практически всю улицу.

«Вот сволочь, – невольно подумал Тарасов, – выходит, боится, если проверяется. И сколько он будет крутиться по этим улицам?»

Мужчина, словно услышав его мысли, достал из кармана брюк металлический портсигар и, взяв из него папиросу, закурил. Посмотрев по сторонам, он остановил пробегающего мимо него мальчишку и что-то сказал ему. Пацан в ответ кивнул головой. Незнакомец расстегнул карман куртки и, достав оттуда сложенный листок бумаги, протянул его мальчишке. Тот взял записку и стрелой помчался куда-то через Дудоровский садик. Мужчина, увидев лавочку около небольшого дома, присел на нее. Мальчишка вернулся через минуты три. Подойдя к мужчине, он, протянул ему записку и, получив от него мелочь на мороженое, побежал дальше. Мужчина прочитал содержимое записки и, смяв ее, бросил в урну. Затем он остановил легковую машину и, сев в нее, уехал.

Александр был не на шутку расстроен, так как не предполагал, что тот воспользуется автомашиной и вот так легко уйдет от него. Перекурив, он решил пойти в НКВД и рассказать им все, что видел. Он зашел к себе домой и, поставив удочки в угол чулана, начал переодеваться.

– Саша! Ты куда собрался? – поинтересовалась у него жена. – А как же завтрак?

– Извини, Наденька. Мне нужно кое-что сообщить работникам госбезопасности.

– О чем, Саша? – удивленно спросила она. – Что ты им хочешь сообщить? Не пугай меня, ради Бога. Ты что, не знаешь, что это за контора? Туда всегда двери открыты, а вот оттуда…,– она не договорила и посмотрела на него так, словно навсегда прощалась с ним. – Ты бы, Саша, о детях подумал. Что я с ними буду делать, если ты оттуда не вернешься?

– Ты что, Надежда? Наслушалась страшилок от людей? Ты хочешь сказать, что наш сосед Сашка Горшков тоже людоед? Ведь он работает в НКВД. Так что нечего меня хоронить раньше времени. Там хорошо знают, в отличие от нас с тобой, кто враг, а кто – нет.

Он вышел из дома и не торопясь направился в отдел милиции.

– Гражданин, вы к кому? – спросил его дежурный по отделу, с сержантскими треугольниками в петлицах.

Тарасов замялся. Ему не хотелось рассказывать этому сержанту о том, что он видел на берегу Казанки.

– Мне бы к начальнику. У меня к нему большое дело. Извините, но я не могу вам об этом рассказать.

Дежурный усмехнулся в свои пышные усы.

– Начальника сейчас нет на месте. Когда будет – неизвестно. Так что все можешь рассказать мне, а я ему передам, когда он вернется.

– А Горшков – здесь?

– Это который Горшков? Тот, что Александр Иванович? Здесь. Проходи, у него четвертый кабинет.

– Спасибо, – поблагодарил дежурного Тарасов и направился в самый конец коридора, где находился кабинет номер четыре.

***

– А, это ты, Саша? Что случилось? Что тебя привело в уголовный розыск? – с порога начал спрашивать Тарасова Горшков. – Ты что молчишь?

Александр сел на стул и посмотрел на своего соседа по дому. Он не знал, стоит ему говорить или нет. Несмотря на то, что Горшков работал в НКВД, он занимался раскрытием уголовных преступлений, а здесь вопрос стоял о возможной диверсии, и этот вопрос не входил в компетенцию служебной деятельности соседа. Тарасов замялся, а затем, немного подумав, произнес:

– Ты, извини меня, Иваныч, но я, наверное, поступил не совсем правильно, что пришел к тебе в уголовный розыск. Но раз пришел, деваться некуда. Слушай, Саша, что я тебе сейчас расскажу.

Он рассказывал долго, отвечая на все вопросы оперативника. Александр сразу заметил, что у Горшкова, по мере его рассказа, куда-то девалась с лица приветливая улыбка.

– Саша! Кто еще об этом знает? Ты больше никому не рассказывал об этих людях?

– Нет. Я сразу переоделся и побежал сюда.

Горшков замолчал. Затянувшись папиросным дымом, он задумался. Его рука потянулась к телефонной трубке. Он снял ее, быстро набрал номер коммутатора и попросил соединить его с комиссаром государственной безопасности. Соединили быстро. Он представился и в двух словах обрисовал всю ситуацию. Положив трубку, он посмотрел на притихшего Тарасова.

– Вот что, тезка. Сейчас подойдет машина, и мы с тобой поедем на «Черное озеро». Там тебе нужно еще раз рассказать все, что ты только что рассказал мне. Ты, главное, не волнуйся, там работают прекрасные люди и хорошие специалисты.

– Слушай, Иваныч. Может, ты сам им все это расскажешь, а я пойду домой? Ты знаешь, мне скоро на работу, а я еще ничего не ел, да и жена будет волноваться, если я вовремя не вернусь.

– Я что-то не совсем тебя понимаю, Тарасов? А как же твой гражданский долг? Может, тебе непонятно, с кем ты столкнулся, и что эти люди задумали? Ты только представь себе, что произойдет с городом, если они исполнят задуманное? Не мне это все тебе объяснять. Ты же прошел финскую войну и хорошо знаешь, что такое кровь, и как выглядит наш враг. Ты знаешь, я был о тебе другого мнения, – он не договорил и от отчаяния махнул рукой.

– Да ладно, Иваныч. Я что, не понимаю? Меня не нужно агитировать за Советскую власть. Раз надо, так надо.

За окном кабинета несколько раз противно тявкнул автомобильный клаксон. Горшков выглянул в окно и махнул кому-то рукой.

– Ну что, Тарасов? Давай вставай, поехали. Эти люди не любят ждать.

Горшков взял со стола фуражку, и они вышли из кабинета. Поравнявшись с комнатой дежурного по отделу, он предупредил его о том, что поехал на «Черное озеро». Они вышли из здания отделения милиции и направились к ожидавшему их автомобилю. Дорога заняла немного времени, от силы минут тридцать. До этого Тарасову никогда не приходилось бывать в этом сером и сумрачном здании, о котором ходило много всяких легенд и рассказов. Тарасов осторожно переступил порог этого заведения и непроизвольно замер, не зная куда идти. Горшков подошел к постовому и что-то спросил у него. Переговорив с ним, он направился к телефону, который висел на стене, и стал звонить. Прошло еще с минуту, и к ним вышел офицер, в звании лейтенанта госбезопасности.

– Кто из вас Тарасов? – поинтересовался он. – Прошу проследовать за мной.

Александр взглянул на Горшкова и направился вслед за офицером. Они поднялись на второй этаж, и подошли к массивной деревянной двери.

– Подождите минутку, – произнес лейтенант и скрылся за дверью. Оставшись один, Тарасов стал осматриваться по сторонам. Широкий и длинный коридор был пуст. Где-то вдали за поворотом коридора послышалась чья-то речь, которая быстро прервалась.

«Почему не видно людей? – подумал он. – Странно как-то».

– Проходите, Тарасов, – произнес офицер, приглашая его в кабинет.

Он вошел и остановился у двери. В дальнем конце просторного и светлого кабинета стоял большой письменный стол, накрытый зеленой тканью. На столе стояли: медный письменный прибор, настольная лампа и два телефонных аппарата. За столом сидел мужчина средних лет в военной форме, в петлицах которого, поблескивая эмалью, светились три ромба. Военный выглядел неважно. Лицо его казалось усталым. Под глазами нависли темные мешки, что без слов говорило о болезни почек.

– Проходите, Тарасов, – произнес он глуховатым голосом. – Моя фамилия Виноградов. Зовут меня Зиновий Павлович.

– Тарасов, – начал представляться ему Александр, но тот оборвал его на полуслове.

– Не нужно. Я хорошо знаю, кто вы. Присаживайтесь, пожалуйста.

Когда он присел на стул, Виноградов неожиданно спросил:

– Вы, наверное, Александр Павлович, голодный? Сейчас я прикажу принести нам чай и бутерброды.

Он нажал на кнопку, расположенную на столе, и тут же в дверях появился лейтенант.

– Вот что, милейший, – обратился Виноградов к офицеру. – Организуй-ка нам чай и бутерброды, а заодно пригласи ко мне в кабинет Рыбакова.

Лейтенант вышел. Виноградов достал из коробки папиросу и, размяв табак пальцами, закурил.

***

Иван Петрович Проценко родился в 1900 году в городе Ужгород, в семье врача. Его мать преподавала в гимназии, а отец занимался частной врачебной практикой. Когда началась первая мировая война, ему исполнилось четырнадцать лет, и он, сбежав из дома, вступил в армию генерала Брусилова, прибавив себе для солидности четыре года. Несмотря на небольшой рост и худобу, воевал он неплохо. В 1916 году был награжден двумя «Георгиями» и именной шашкой с георгиевской лентой. Вскоре ему присвоили звание прапорщика, через год он стал подпоручиком. Революцию семнадцатого года Проценко встретил в военном госпитале Казани, куда был доставлен санитарным поездом. Выписавшись из госпиталя, он примкнул к большевикам и вскоре оказался на фронте под Царицыным, где познакомился с Ворошиловым, а затем и Сталиным. За героизм, проявленный в одном из боев, Проценко был награжден Орденом Боевого Красного Знамени. Награду ему вручал военный министр большевицкой России – Троцкий. После этого награждения жизнь Ивана резко пошла в гору. Вскоре его назначили командиром артиллерийского полка, который входил в состав конной армии Буденного.

При рейде армии на Варшаву он был ранен осколком снаряда и попал в плен к белополякам. Спас Ивана от расстрела его земляк, с которым он когда-то учился в гимназии. Сейчас этот однокашник служил переводчиком у коменданта концлагеря. Он ловко сделал исправления в его документах, и с этого момента красный командир Иван Петрович Проценко превратился в рядового бойца Красной Армии Николая Проценко. Однажды Ивана вызвал к себе комендант. Иван в сопровождении польского солдата вошел в его кабинет и остановился в дверях, держа в руке старую офицерскую фуражку.

– Садись, Проценко. Пить будешь? – спросил он его.

Комендант поставил на стол штоф водки, толстый кусок сала и половину каравая черного хлеба.

– Угощайся, Иван, – произнес он добродушно на чистом русском языке.– Не удивляйся, я хорошо разговариваю на вашем языке. Ты удивлен, что я назвал тебя не Николаем, а твоим настоящим именем? Если хочешь, я скажу больше. Я знаю, что ты – бывший командир Красной армии, командовал полком.

Заметив растерянность Ивана, он громко рассмеялся. У Проценко почему-то затряслись руки, а лицо стало белым, как снег. Он впервые почувствовал холодное дыхание смерти у себя за спиной.

– Ты думал обмануть меня, Иван, но видишь, у тебя ничего не получилось. Вот я сейчас посмотрел на тебя и понял, как ты боишься смерти. Это естественно, смерть есть смерть, и от нее ничем не откупишься. Я могу тебя расстрелять прямо сейчас, могу завтра, могу и помиловать. Все в моей власти, и сейчас только от тебя зависит, когда ты умрешь.

Комендант, молча, достал из кобуры пистолет и положил его перед собой. Глаза Ивана невольно сконцентрировались на этом предмете, который мог отобрать у него жизнь в любой момент. Во рту стало сухо, словно он уже проглотил эту горячую, покрытую медью, свинцовую пулю.

– Жить хочешь, Иван, или предпочитаешь умереть большевиком? Впрочем, уже неважно, как ты умрешь, как большевик или как обычный человек. Об этом никто и никогда не узнает. Сырая земля всех уровняет – и героев, и трусов. Что ты молчишь, Иван? Может, ты не понимаешь, о чем я говорю?

Он пристально посмотрел на Ивана. Его взгляд бы колючим и холодным. Руки у Проценко дергались все сильнее и сильнее. Чтобы каким-то образом скрыть это, он убрал их за спину.

– Боишься, Иван. Вижу, что боишься. Одно дело погибнуть в бою, раз – и тебя нет, другое дело – вот так, выбирать – жить или умереть. Но ты человек грамотный, и я даю тебе право самому сделать выбор между жизнью и смертью. Ты сам понимаешь, что безвыходных ситуаций в жизни не бывает. Есть только одно решение в этом вопросе и, если ты хочешь, я могу подсказать его тебе. Ну и как? Подсказать или ты сам догадаешься?

Проценко мгновенно понял, что от него хочет комендант лагеря. Он хотел ответить, но язык, прилипший к небу, не подчинялся ему. Чтобы не молчать, он мотнул головой в знак согласия.

– Вот и хорошо, Проценко. Люблю работать с умными людьми. Им не нужно долго объяснять суть вопроса, они сами быстро догадываются, что от них требуется. Присаживайся поближе. Вот тебе лист бумаги, пиши.

Иван посмотрел на коменданта, как собака смотрит на своего хозяина, держащего в руках кусок мяса. Заметив его взгляд, комендант снова улыбнулся. Ему нравилось смотреть, как психологически ломается человек, как из народного героя превращается в человеческое ничтожество. Комендант начал диктовать текст. Проценко писал быстро, при этом ему удавалось писать не только красиво, но и без ошибок. Закончив писать, он отложил ручку в сторону и посмотрел на коменданта лагеря, как на своего непосредственного начальника.

– Распишись внизу, Проценко, и не забудь поставить дату. С этого дня все свои сообщения будешь подписывать как Пион. Что, не нравится псевдоним? А я вот думаю, что этот псевдоним, как раз хорошо тебе подходит. Твоя душа, Ваня, такая же нежная, как лепестки этого цветка. А сейчас наливай водку и пей. Сало и хлеб можешь забрать с собой. Если будут спрашивать, скажешь, что тебя угостил хозяин, у которого ты сегодня весь день работал в поле. Понял?

Проценко налил полный стакан водки и залпом выпил. Водка обожгла горло. Он крякнул от удовольствия и, отрезав толстый кусок сала, запихал себе в рот. Спиртное мгновенно ударило в голову. По телу пробежала волна тепла и полного спокойствия. Он поклонился польскому офицеру и вышел в коридор, где его ждал часовой.

***

До тридцать девятого года жизнь Проценко была полна всевозможных приключений. Он в составе отрядов, составленных из бывших белогвардейцев и других врагов Советской власти, участвовал в нескольких рейдах в приграничные с Польшей районы РСФСР, где штыком и огнем искоренял власть рабочих и крестьян. Однако после очередной неудачной попытки прорваться через кордоны советских пограничников их отряд понес большие потери, он сам чуть не угодил в плен к красноармейцам. Проценко получил ранение в ногу и с большим трудом вплавь пересек Буг.

В конце сентября 1939 года, после падения Польши под натиском гитлеровской Германии, Проценко оказался среди курсантов немецкой разведывательной школы в чехословацком местечке Слияч. В школе обучались около пятисот курсантов различных национальностей, разделенных на группы: английскую, румынскую, русскую, африканскую, арабскую, в зависимости от знания курсантом языка. В каждой группе проводились занятия по изучению иностранных языков, методов разведывательной и диверсионной работы, автодела, верховой езды, плавания, бокса, джиу-джитсу, радио и фотодела. Школа готовила агентуру для заброски в Великобританию, США, Иран, Индию, СССР и другие страны. Задания были разные: диверсионного, разведывательного и контрразведывательного характера.

Преподаватели школы сразу же обратили внимание на Проценко, который отличался от многих курсантов сообразительностью и логическим мышлением. Кроме всего прочего, он имел отличные оценки по взрывному делу, стрельбе и другим спортивным дисциплинам. Однажды вечером, когда его учебная рота готовилась к отбою, его вызвал к себе начальник школы. Проценко остановился около двери, одернул на себе немецкую форму, в которую были одеты все курсанты школы, и, открыв дверь, вошел в кабинет.

– Хайль Гитлер! – громко выкрикнул он и выбросил правую руку вперед.

Начальник школы, мужчина лет пятидесяти, сморщился от его выкрика, словно проглотил дольку кислого лимона. Он махнул ему рукой и предложил присесть на стул. Только сейчас Иван заметил еще одного человека в этом кабинете. Это был незнакомый ему мужчина, лет шестидесяти, одетый в черный костюм, пошитый неплохим закройщиком.

– Курсант Проценко, – произнес начальник разведшколы, – руководство школы выражает вам свое уважение. Вы – один из самых перспективных наших курсантов, которого ожидает прекрасное будущее. Вам доверена большая честь, принять участие в освобождении вашей Родины от коммунистического ига.

Иван почувствовал, как какой-то комок подкатил к горлу, от которого у него перехватило дыхание. Он сразу понял, в чем заключается это высокое доверие немецкого командования. Сделав усилие, он проглотил этот комок и громко поблагодарил начальника школы за оказанную ему честь.

– Познакомьтесь, Иван, это полковник Шенгарт. Вы с завтрашнего дня поступаете в распоряжение его команды. А сейчас идите, вы свободны. Советую вам заглянуть напоследок в наш винный погребок. Можете сказать командиру роты, что я вам разрешил сегодня немного погулять.

– Спасибо, господин капитан.

Проценко щелкнул каблуками и, развернувшись через левое плечо, вышел из кабинета. С этого вечера жизнь Ивана резко изменилась. С ним снова занимались инструкторы Абвера, заставляя его совершенно по-другому взглянуть на физическую и техническую подготовку курсанта. Прыжки с парашютом в дневное и ночное время стали обыденным явлением. Как Иван и предполагал, его усиленно готовили для переброски на территорию СССР. Вечером его вызвал к себе полковник Шенгарт.

– Вам приходилось, Проценко, бывать в Казани? – спросил он, явно зная его ответ.

– Да, господин полковник. Я лечился в этом городе после ранения в семнадцатом году.

– Надеюсь, что вы еще не забыли этот город?

– Трудно сказать, господин полковник, а вернее оценить мои знания этого города, ведь это было давно.

– Ничего, наши инструкторы освежат вашу память.

Проценко вышел из кабинета и направился к себе в казарму. Он понял, что его готовят для работы в этом городе.

***

Иван приземлился довольно мягко. Стояла темная зимняя ночь. Лес был сказочно красивым. Высокие стройные ели и сосны, словно застывшие воины, мирно окружали его. Он посмотрел в ночное небо, в котором стихал шум авиационного двигателя, и, быстро собрав купол парашюта, зарыл его в небольшом сугробе, замаскировав снегом. Осмотревшись по сторонам, он вынул из кармана куртки компас и карту. Включив фонарик, быстро определил свое местонахождение. Закинув за спину вещевой мешок, он вышел на проселочную дорогу и направился к хутору, который, по его расчетам, должен был находиться в километрах пяти от места выброски. Вместе с ним в самолете летела еще одна группа диверсантов, в количестве трех человек. Ее должны были выбросить где-то в районе Ровно. Именно эта группа и должна была отвлечь силы чекистов на себя и, тем самым дать ему возможность без всяких осложнений покинуть место высадки.

Иван долго стоял около изгороди, наблюдая за домом. К дому вела узкая тропинка, протоптанная в снегу. Других следов около дома он не заметил. Проценко посмотрел на часы.

«Начало шестого утра», – прикинул он, направляясь к дому.

Подойдя к двери, он несколько раз ударил по ней кулаком. Ждать пришлось недолго. Дверь широко открылась, на пороге стоял мужчина, лет пятидесяти.

«Видимо, ждал, – сделал вывод Проценко. – Это значит, что у него есть связь с заграницей».

– Что нужно? – строго спросил мужчина. – Кто в такую рань ходит в гости?

Это была условная фраза, из которой следовало, что в доме никого, кроме хозяина, нет.

– Действительно рановато ходить по гостям, – произнес вторую часть пароля Иван. – Вы уж меня простите, Христа ради.

– Проходи. Не стой у порога, – буркнул хозяин и, повернувшись к нему спиной, направился в комнату.

Проценко, прежде чем войти в избу, еще раз посмотрел по сторонам и, убедившись, что вокруг ничего подозрительного нет, вошел в дом вслед за хозяином.

– Ты, один? – поинтересовался он у Ивана, хотя хорошо знал, что он один. Об этом свидетельствовали лишь два стакана, выставленные на столе. – Зови меня Степаном, так проще. Ты – мой племянник из Ужгорода. Приехал в гости проведать меня.

– К чему весь этот инструктаж? Что, боишься пограничников?

– Можно подумать, что ты их не боишься. Береженого человека и Бог бережет. Может, благодаря этой осторожности и страху, я еще здесь живу, а не на Колыме. Скидывай свою одежку и проходи. Наверное, замерз с дороги?

– Есть немного, – ответил Проценко, снимая с себя вещевой мешок и куртку. – Мне нужно успеть на первый поезд, идущий на Киев.

– Поезд в полдень, еще успеем. А сейчас поешь и немного отдохни.

Иван сел за стол и, налив полный стакан самогона, опрокинул его в себя. Взяв с тарелки соленый огурец, он с хрустом откусил большой кусок.

– Билет купил? – поинтересовался Иван.

– Да, – коротко ответил Степан. – Все в порядке. Через час поедем. Пока доберемся до станции, будет как раз светло. В темное время суток пограничники прочесывать лес не станут, поэтому отсюда надо выехать через час. Они, наверняка, утром заблокируют весь этот район. Вот, переоденься, в такой одежде, как у тебя, здесь никто не ходит.

Проценко взял из рук хозяина узел с одеждой и стал переодеваться. Закончив, он подошел к небольшому осколку зеркала и взглянул на себя. Оставшись довольным своим новым образом, он сел за стол и снова налил в стакан самогон.

***

Степан был когда-то сотником в армии батьки Махно, мотаясь с ним по городам Украины. Утверждая народную крестьянскую власть, он не забывал и про себя. В его вещевом мешке, с которым он никогда не расставался, хранились золото и драгоценные камни, которые он отбирал у буржуев, грабя поезда и ювелирные лавки. Хитрый от природы, он вовремя понял бесперспективность всей этой махновщины и, прихватив с собой несколько лошадей, однажды ночью покинул расположение своей сотни и отправился на запад в поисках счастья. Выбрав для себя место подальше от войны, он вскоре женился. Однако, несмотря на достаток, семейного счастья он не обрел. Жена умерла, оставив ему дочь Оксану – красивую, белокурую девочку. Когда она достигла возраста восьми лет, он отвез ее в город и устроил в школу. Окончив школу, девочка уехала во Львов, где вышла замуж за польского офицера. Именно зять и привлек его к работе сначала на польскую разведку, а уж затем и на немецкую. В задачу его входило встречать гостей из-за кордона и провожать их до станции. Этот мужчина, который сидел за его столом, был уже третьим человеком в этом году, которого он должен был довезти до станции.

– Пора, – тихо произнес Степан. – Нужно двигаться.

Проценко встал из-за стола, перекрестился и стал натягивать на себя меховой полушубок. Надвинув на самые глаза старенькую папаху, он вышел из хаты и, положив в сани свой вещевой мешок, развалился в них на соломе. Выехав на дорогу, они направились в сторону железнодорожной станции, которая находилась в километрах пятнадцати от хутора. На полпути они увидели две машины с пограничниками, которые ехали им навстречу. Одна из машин остановилась. Из ее кабины выбрался молоденький лейтенант и направился в их сторону.

– Здравствуй, дядька Степан! – поздоровался он. – Это ты, куда с утра направляешься?

– Здравствуй,      сынок. Да вот решил отвезти на станцию своего племянника. Гостил он у меня с недельку. Ему завтра нужно уже быть на работе.

Лейтенант оценивающе посмотрел на Проценко и, улыбнувшись, попросил его предъявить документы. Иван, молча, достал из кармана большой бумажник и, порывшись в нем, вынул паспорт. Офицер открыл паспорт, посмотрел прописку и, сверив вклеенную там фотографию с оригиналом, вернул его хозяину.

– Дядя Степан! Ты случайно никого не встречал по дороге?

– Нет, сынок, никого. А что произошло?

– Да ночью немецкий самолет здесь кружил. Может, сбросил вражеских лазутчиков.

– Нет, сынок. Если бы видел, я бы сразу вам дал знать.

– Ладно, езжай. Будь осторожен, мало ли что.

– Спасибо, сынок, – поблагодарил его Степан и стеганул лошадь кнутом.

Когда машины с пограничниками скрылись за поворотом дороги, Иван повернулся к Степану.

– Я смотрю, ты неплохо здесь устроился. Дружишь и с нами и с ними. Ласковый теленок двух маток сосет. Это как раз про тебя, Степан.

– Была бы моя воля, я бы их всех порубал за вольную Украину.

– Погоди, придет еще твое время, порубаешь.

Они приехали на станцию. Поезд на Киев прибыл вовремя. Пожав руку Степану, Иван взобрался в вагон и, помахав ему рукой, исчез в темноте вагона. Степан хлестнул лошадь кнутом и направился в обратную сторону.

***

Через неделю Проценко был уже в Казани. Недолго думая, он отправился на крупную железнодорожную станцию Юдино, которая находилась рядом с городом, и устроился там работать сцепщиком вагонов. Это была определенная его победа. Еще находясь в разведшколе, он окончил специальные курсы, после которых мог не только управлять паровозом, но мог также легко справляться с любой работой, связанной с железной дорогой. Он снял квартиру в рабочем поселке Игумново, который примыкал к Адмиралтейской Слободе. Комнатка была небольшой, чистой и, самое главное для него – имела запасной выход в сторону лесопосадки.

Теперь, по заданию немецкой разведки, он должен был выйти на связь с радисткой, которая проживала в центре города – в Академической Слободе. В свой выходной день он надел новый темно-серый костюм, белую сорочку и, поправив у зеркала полосатый галстук, поехал в центр города. Он быстро отыскал нужный ему дом и, остановившись недалеко от него, стал наблюдать за обстановкой вокруг. Он хорошо помнил наставление одного из опытных инструкторов разведшколы, который всегда им говорил о золотом правиле разведчика. Оно гласило: перед тем как войти, всегда подумай, как оттуда выйти. Вот и сейчас, перед тем как встретиться с радисткой, он решил внимательно изучить обстановку вокруг ее дома. А вдруг за домом чекисты установили наружное наблюдение? Ему не хотелось, вот просто так, угодить им в лапы. Через полчаса наблюдения он уже хорошо знал, что вокруг дома чисто, и он может без всякого риска встретиться с ней. Он поднялся на второй этаж и осторожно постучал в ее дверь. За дверью было тихо.

– Если вы к Зое, то ее нет дома, – услышал он за своей спиной мелодичный женский голос. – Она – на работе.

– Надо же! – с горечью произнес он. – Заехал передать поклон от брата, а ее не оказалось дома. Вы, гражданочка, не подскажете, где ее можно найти?

Женщина смерила его любопытствующим взглядом и, улыбнувшись, произнесла:

– Да она здесь рядом работает, в музыкальной школе. Сейчас выйдете на улицу и пойдете направо. После первого поворота метров через сто увидите школу.

– Спасибо, милая. Мужа тебе хорошего, – произнес он и направился к выходу из дома.

Войдя в школу, он подошел к доске с расписанием уроков и быстро нашел фамилию Зои. Судя по расписанию, до окончания урока оставалось еще минут двадцать. Дойдя до класса, из которого были слышны гаммы, он слегка приоткрыл дверь. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что немцы ему не врали, описывая внешность этой женщины. Она действительно была стройной и очень красивой, с шикарными светлыми волосами, уложенными в сложную прическу, которая так шла ей. Алые пухлые губы, небольшой аккуратный носик и большие василькового цвета глаза, словно два горных озера, мгновенно очаровали его.

«Какая красивая женщина, – невольно подумал он. – Ей бы в кино сниматься, а не учить детишек гаммам. Интересно, как они ее завербовали? Не исключено, что ее привела к ним любовь. Таких интересных женщин, как правило, и ловят на этом».

Он закрыл дверь и вышел на улицу. Там было солнечно и тепло. Выбрав чистую скамейку, Иван присел на нее и стал ждать Зою.

Она вышла из здания школы и медленным шагом направилась вдоль улицы. Проценко снова невольно залюбовался статной походкой этой женщины. Догнав у перекрестка, он осторожно взял ее под локоть. Женщина вырвала локоть и с испугом посмотрела на него.

– Мужчина! Что вы пристаете к порядочной женщине? – произнесла она громко, стараясь привлечь внимание проходящих мимо людей. – Как вам не стыдно? А с виду – приличный мужчина!

– Извините, женщина. Произошла небольшая ошибка. Я вас перепутал со своей старой знакомой. Еще раз, извините, – произнес он и направился в противоположную сторону.

Проводив его взглядом, Зоя продолжила свой путь. Зайдя по дороге в продуктовый магазин, она снова увидела Проценко. Он пристально смотрел на нее, чем вызвал у нее приступ страха. Он подошел к ней, словно старый знакомый, и снова взял ее за локоть.

– Вы даете частные уроки музыки? – произнес он условный пароль для связи. – Только не дергайтесь и не пытайтесь поднять скандал. Я – Пион, вы должны знать обо мне.

Она, похоже, была в шоке от услышанного пароля. Оглянувшись по сторонам, Зоя еле выдавила из себя:

– Иногда, при наличии свободного времени.

– Вот и хорошо. Значит, договоримся, – произнес он. – Я жду вас сегодня через два часа на железнодорожном вокзале.

– Хорошо, – как-то обреченно произнесла она и направилась к кассе, чтобы выбить чек за продукты.

***

Местность вокруг моста оцепили милиционеры. Рабочие, выходящие после смены с завода, останавливались и с интересом наблюдали за работой военных. Саперы вместе с чекистами разминировали мост, связывающий два берега Казанки. Погрузив в машину ящики с взрывчаткой, военные уехали, оставив около моста одного человека из охраны завода. Виноградов подошел к стоявшему недалеко Тарасову и крепко пожал ему руку.

– Тарасов! От лица руководства республиканского НКВД позволь выразить тебе огромную благодарность. Глядя на такой объем заложенной врагами нашего государства взрывчатки, невольно вспомнишь слова товарища Сталина. Как он сказал? – произнес майор и посмотрел на Александра. – Правильно, враг не дремлет и готов в любую минуту ударить ножом в спину нашему рабоче-крестьянскому государству. Ты сделал большое государственное дело, и мы этого никогда не забудем.

Лицо Тарасова залила краска.

– Спасибо, товарищ нарком третьего класса. Я всегда готов помочь нашему государству в борьбе с врагами народа. Извините меня, товарищ нарком, но я сейчас вспомнил то, о чем я вам не успел рассказать.

– Так о чем вы не успели рассказать? – спросил он Александра.

Тарасов смутился. Ему было неприятно об этом говорить сейчас, потому что тогда, в кабинете майора НКВД, он посчитал этот эпизод сущим пустяком и поэтому промолчал.

– Я не сказал вам о том, как один из диверсантов, ну тот, что был с удочками, остановил около магазина местного уличного мальчишку и попросил его отнести кому-то записку. Я видел, что мальчишка побежал в Дудоровский садик, а вот куда конкретно, кому ее передал и от кого принес ответ, сказать не могу.

– Тарасов, а ты сможешь опознать этого мальчика? Ты его хорошо запомнил?

– Зиновий Павлович! Я же вам говорил, что воевал в финскую войну в разведке. Если увижу, то сразу же узнаю. У меня на лица хорошая память.

– Вот и хорошо. Я дам тебе в помощь двух опытных оперативников. Походи с ними по дворам, может, и найдете этого мальчика.

Он повернулся к группе офицеров, стоявших в стороне, и подозвал одного из них.

– Вот познакомься, это Александр Тарасов. Завтра возьмешь одного из своих сотрудников и совместно с ним отработаете жилой массив в Адмиралтейской Слободе. Нужно будет найти там мальчика, который вчера передавал записку одного из этих диверсантов, и узнать у него адрес, куда он ее отнес. Понятно?

– Так точно, товарищ старший майор, – произнес офицер и отошел в сторону.

***

Они встретились рано утром. Сотрудники НКВД были одеты в гражданскую одежду и не вызывали ни малейшего подозрения у жителей этого небольшого рабочего микрорайона города. Тарасов и два чекиста обходили дом за домом в надежде найти мальчика. Время шло, однако нужного им мальчишку они встретить не смогли. К полудню стало жарковато. Один из сотрудников снял с головы клетчатую кепку и, достав из кармана брюк платок, начал вытирать им потные лоб и шею.

– Слушай, Саша, а вдруг мальчишка уехал из города? Может, мы зря его ищем? Ты точно запомнил, как он выглядел? – обратился к нему он. – Мы же практически все дома обошли, а его так и не увидели.

– Нет, товарищ Лыков, он не мог уехать из города. Это был мальчик школьного возраста, а значит, им еще учиться около месяца до летних каникул, – ответил Тарасов и хлопнул себя ладонью по лбу. – Слушайте, товарищ лейтенант! А может, он сейчас на занятиях в школе, а мы его во дворах ищем? Давайте заглянем в школу, чем черт не шутит, может, нам там повезет?

Они направились к школе. Школа на улице Большая размещалась в двухэтажном здании из красного кирпича. Они вошли в школьный двор, и тут же Тарасов заметил мальчишку, который в группе с другими такими же, как и он, ребятами играли в орлянку. Кто-то из мальчишек заметил их и что-то сказал остальным мальчишкам. Они перестали играть и, сбившись в стайку, стали с интересом рассматривать незнакомых мужчин.

– Товарищ лейтенант! Вот тот мальчишка, – произнес Александр и указал на мальчишку со светлыми длинными волосами. – Это точно он. Я его хорошо запомнил!

– Спасибо, Тарасов, теперь мы сами все сделаем без тебя. Спасибо за помощь, а сейчас можешь идти домой. По-моему, ты недалеко живешь отсюда?

Александр облегченно вздохнул и, пожав руки сотрудникам НКВД, направился домой. За эти два дня, что ему пришлось провести вместе с сотрудниками НКВД, он похудел, лицо его осунулось, а под глазами появились темные круги. Все это было следствием психологического напряжения. До этого случая ему никогда не приходилось сталкиваться с сотрудниками этой службы, которую боялись не только враги, но и простые люди. Теперь, когда он сам наглядно убедился в наличии шпионов и диверсантов, которые ведут секретную войну с советским народом, он взглянул на эту службу совершенно другими глазами.

Через неделю его вызвали в партком льнокомбината, где он работал электриком, и в присутствии членов райкома партии вручили ключи от новой двухкомнатной квартиры. Как озвучил секретарь райкома партии, это была награда за проявленную им бдительность и помощь службе госбезопасности в разоблачении вражеских диверсантов. Весь президиум хотел пожать ему руку, сказать какие-то ласковые и теплые слова. После собрания его отпустили с работы домой. Он был горд и рад этому, внезапно свалившемуся на его голову счастью, ведь он проживал с женой и тремя детьми в небольшой сырой квартире полуподвального типа, и весной талые воды заливали его квартиру. Через неделю они въехали в новую, светлую квартиру.

***

Несмотря на утренние часы, на улице было уже жарко. Закончилась смена, и Тарасов пошел в раздевалку. Он вымыл руки и направился к своему шкафчику, в котором находилась сменная одежда. Неожиданно до него донесся протяжный и, как ему показалось, тоскливый заводской гудок порохового завода, который извещал об окончании рабочей смены. Он посмотрел на часы, висевшие на противоположной стене.

«Что такое? Они что там, время перепутали, что ли? – невольно подумал он. – Ведь смена на заводе заканчивается лишь через полчаса».

Не найдя ответа на свой вопрос, он быстро оделся и направился к выходу. Было воскресенье, и Александр собирался всей семьей отдохнуть в «Дубках» на берегу Волги. Около проходной его остановил сменный мастер Никифоров Иван Лукич, мужчина преклонного возраста.

– Тарасов! Ты куда это собрался? Давай, возвращайся в цех, на митинг!

– На какой такой митинг, Иван Лукич! Сегодня же воскресенье, а вы какие-то митинги придумали? Меня дома ждет семья, я им обещал, что сегодня свожу в «Дубки».

– Ты что, Саша, не слышал, что началась война! Немцы на нас напали!

– Да брось ты, Иван Лукич! Какая война? А как же пакт о ненападении? Я сам его лично читал!

– Да, что я с тобой буду спорить! Я сказал идти на митинг, значит, надо выполнять указание мастера. Вот там все и услышишь!

Он повернулся спиной к Александру и стремительной походкой направился к месту проведения митинга. Слова о войне на какой-то миг шокировали Тарасова. Ему до сих пор не верилось, что Германия напала на СССР. Первое, о чем он подумал, это – жена и его малолетние дети. В том, что его призовут на войну, он ничуть не сомневался, поэтому его больше волновала семья, чем свое личное благополучие. Он, молча, направился вслед за мастером. На небольшой площадке около главного корпуса фабрики собрались около ста человек. Основную массу собравшихся рабочих составляли женщины. Александр стоял в толпе заводчан и слушал выступление директора фабрики. Его речь прервал голос из динамика.

– Братья и сестры, – звучал в динамике глуховатый голос Молотова. – Сегодня, в четыре часа утра, без объявления каких либо претензий… Наши пограничники в тяжелых боях отбивают атаки фашистских захватчиков…

Тарасов посмотрел по сторонам, стараясь отыскать в этой застывшей толпе парторга цеха. Он почему-то вдруг захотел посмотреть ему в лицо, ведь именно он уверял всех рабочих их цеха, что немцы наши друзья и никогда не нападут на нашу родину. Однако сколько он не всматривался в лица людей, парторга он так и не увидел.

«Интересно, где он? – подумал Александр. – Почему его не видно. Пусть он сейчас выступит перед рабочими и признается в том, что был неправ. Ведь это он сообщил, наверное, в НКВД о Харитонове, который вступил с ним в спор, доказывая, что нацисты рано или поздно развяжут войну с СССР».

Вдруг в толпе рабочих, словно волна, стало расти возбуждение, послышались выкрики, что необходимо встать на защиту Родины. Александр, расталкивая собравшихся локтями, попытался выбраться из толпы, однако люди стояли так плотно, что ему этого сделать не удалось. Оставив эти попытки, он повернулся лицом к трибуне. На нее медленно поднялся первый секретарь райкома партии. Он говорил долго и страстно, помогая себе жестикуляцией рук. О чем он говорил, Тарасов слышал плохо, так как его речь часто тонула в воинствующих криках людей. Настроение у всех собравшихся на митинг в какой-то момент резко изменилось. Чувства страха и растерянности, изначально охватившие людей, исчезли. Многие из стоявших рядом с ним мужчин и женщин были убеждены, что война продлится недолго, да и бои будут вестись только на территории врага, а иначе и быть не должно, так об этом всегда говорил товарищ Сталин. Снова заговорил молчавший динамик. Стало тихо, лишь иногда раздавались женские причитания и всхлипы. Немецкие самолеты бомбили Минск и Смоленск, а там у некоторых жили родственники.

– Тарасов! Может, скажешь пару слов. Ты у нас человек уважаемый, участник финской компании, – неожиданно обратился к нему секретарь парткома фабрики. – Скажи, подбодри людей, ведь им сейчас так нужны добрые слова.

Толпа расступилась, и Тарасов, слегка покраснев от волнения, направился к трибуне. Он быстро вбежал по ступенькам и оказался над головами, стоявших у трибуны рабочих. Он слегка откашлялся и посмотрел на людей. Многие из них, по всей вероятности, ждали от него, простого рабочего их фабрики, слов, которые помогли бы снять напряженность, что буквально висела над их головами.

– Товарищи! Друзья! Вот и пришло время, чтобы каждый из нас смог доказать не на словах, а на деле, как нам дорога наша Родина. Враги считают, что мы слабы, что мы не сможем оказать им достойного отпора, а иначе они не рискнули бы развязать эту войну.

Александр сделал небольшую паузу, чтобы перевести дух. Люди, молча, слушали его. Ни одной реплики, ни одного слова из толпы.

– Вы все, стоящие здесь, хорошо знаете меня. Я в девять лет пришел на фабрику. Кем я только здесь не работал, один Бог знает. Только благодаря Советской власти я окончил школу и выучился на электрика. Так неужели я, товарищи, брошу свою Родину, отдам ее на растерзание врагам?! Мы обязательно победим! Победа будет за нами!

– Ура, ура! – закричала возбужденная его речью толпа.

К Тарасову подошел секретарь райкома партии и пожал руку. Александр отошел в сторону, освобождая место другому выступающему рабочему. Начальник районного военного комиссариата громко сообщил, что уже формируются отряды добровольцев, и предложил записываться. Все происходящее здесь на площади казалось Тарасову каким-то страшным сном, который вот-вот должен был закончиться. И снова наступит нормальный день, и он отправится к себе домой, где его ждут жена и трое малолетних детей. Однако сон почему-то не заканчивался. Со всех сторон доносились выкрики возбужденных людей, сыпались проклятия на головы фашистов. Впервые за последние два года он услышал из уст первого секретаря райкома партии слова «фашизм, нацизм», которые после пресловутого «Пакта о ненападении и дружбе» между СССР и Германией были вычеркнуты из лексикона и публикаций в прессе.

После окончания митинга Тарасов направился домой. Улицы Адмиралтейской Слободы, несмотря на воскресный день, были пусты. Многие продуктовые магазины оказались закрытыми, а в других – стояли огромные очереди, сметающие абсолютно все с прилавков. Бросив недокуренную папиросу, он вошел в подъезд своего дома. Немного помедлив, он открыл входную дверь и вошел в прихожую. Первое, что ему бросилось в глаза, было лицо жены, которая сидела за столом в окружении детей. Глаза ее были красными от слез. На столе лежал небольшой листочек бумаги. Александр сразу все понял, это была повестка из военкомата.

***

25 июня 1941 года. Казань. Первые Горки. Военный лагерь. Несмотря на близость к городу, приказом начальника сборного пункта, было категорически запрещено покидать его пределы, за нарушение приказа – военный трибунал. Все были на жестком казарменном положении. Вечером перед отправкой на вокзал состоялся митинг. Секретарь Кировского райкома партии, который выступал на фабрике, снова с большим подъемом говорил о вероломстве фашистов. Солдаты стояли под жарким солнцем, вслушиваясь в его слова. Он говорил долго, и Тарасову показалось, что этот человек, одетый в белую рубашку, просто наслаждался своей речью. Гимнастерки на спинах красноармейцев постепенно темнели от пота.

Неожиданно для всех из строя вышел офицер и, словно не замечая выступающего секретаря райкома партии, пересек плац, на котором, застыв в строю, стояли шеренги красноармейцев. Не обращая внимания на крики начальника сборного пункта, он скрылся в одной из палаток. Строй, словно окаменел от неожиданности, выступающий замолчал и посмотрел на начальника сборного пункта.

– В чем дело, подполковник? Почему ваш подчиненный самовольно оставил строй. Разберитесь с ним. Об этом поступке я обязательно доложу командованию, – произнес секретарь райкома и сошел с трибуны.

Послышалась команда разойтись, и бойцы, утомленные солнцем и речью, радостно побежали к своим палаткам. Поступок офицера многие посчитали бестактностью, за которую он должен был получить дисциплинарное взыскание. Однако все офицеры и солдаты отлично понимали, что страшнее отправки на фронт взыскания нет. Его поступок объяснили тем, что ему стало плохо. Как потом стало известно Тарасову, это был, как и он, участник советско-финской войны. Он, наверное, был единственным из офицеров, кто хорошо знал, что быстрой и легкой победы не будет, что из всех стоявших в этот момент в строю солдат мало кто доживет до победы.

Вечером их всех построили на плацу. Последовала команда, и строй солдат ровными колоннами направился на железнодорожный вокзал. Здание и площадь перед вокзалом были забиты народом. Где-то звучала гармошка, и нестройные голоса тянули песню «По долинам и по взгорьям». Однако песня неожиданно прекратилась. Через минуту-другую, словно по команде, площадь утонула в криках женщин и детей.

Командир роты не разрешил мужчинам покидать строй, и поэтому каждый боец искал глазами: кто – мать, кто – жену, кто – невесту и, найдя их среди сотен лиц, старался каким-то образом привлечь к себе внимание. Тарасову удалось довольно быстро отыскать глазами жену.

– Надя! Надя! – закричал он и стал размахивать рукой, в которой была зажата пилотка.

Услышав его голос, она прорвалась сквозь строй солдат и работников милиции, которые живой цепью отделяли марширующие роты бойцов от столпившейся людской массы, и бросилась ему на шею.

– Саша! Милый мой! Береги себя! – кричала она, стараясь перекричать гул сотен голосов.

Тарасов обнял ее и поцеловал в губы.

– Надя! Ты тоже береги себя и детей. Не переживай, я обязательно вернусь. Ты слышишь, я обязательно вернусь, ты только жди.

К ней подбежали два солдата и силой оттащили от него.

– По вагонам! – прозвучала команда, и все бросились в вагоны занимать места. Минут через десять паровоз пронзительно свистнул, лязгнул стальными буферами и, выпустив струю белого пара, тронулся. Перед глазами Тарасова медленно поплыл перрон железнодорожного вокзала. Увидев тонкую, словно фарфоровую в лучах заходящего солнца фигуру жены, он невольно вздрогнул. Он закричал ей, однако голос утонул в пронзительном свистке паровоза. Этот свист был таким тоскливым, словно он сам уходил на войну. Через минуту здание вокзала исчезло в клубах черного паровозного дыма.

***

Эшелон шел на запад. Александр сидел в вагоне, свесив ноги с полки. Мимо медленно проплывали до боли знакомые станции: Пороховая, Васильево, Зеленый Дол. На душе было по-прежнему тревожно за оставленных дома жену и детей. Он спрыгнул с полки и направился к открытой двери вагона. Неожиданно кто-то тронул его за плечо. Он резко обернулся и увидел перед собой молодого парня.

– Ну что, братишка, знакомиться будем? – произнес он и протянул большую и сильную руку. – Меня зовут Павлом, фамилия – Романов, я – из Игумнова.

– Тарасов Александр, – коротко представился он. – Я – из Адмиралтейской Слободы. Выходит, мы с тобой почти соседи.

– Слушай, Саня! Я смотрю у тебя треугольники в петлицах? Значит, ты до призыва в армии служил?

– Да, служил. Полтора года, как вернулся с финской войны. А я смотрю, у тебя вся рука синяя от наколок. Я служил, а ты сидел? Почему ты меня об этом спрашиваешь?

– Ты прав, братишка. Я действительно сидел. Так, по малолетке, стащил на вокзале чемодан, думал, что там приличное барахло, а оказалось – мужик из Сибири какие-то камни в Москву вез. Как потом мне сказали на суде, «терпила» оказался геологом. Вот за эти камни и отсидел семь лет. Я, в отличие от тебя, только два раза держал винтовку в руках, и то только два дня назад в лагерях. Дважды стрелял из винтовки по три выстрела, вот и вся моя военная наука.

Тарасов невольно усмехнулся, глядя на лихо заломленную пилотку Павла.

«Как же мы сможем победить немцев, если вот из таких необученных и необстрелянных бойцов был практически полностью сформирован весь их батальон».

– Саня? Можно я буду держаться рядом с тобой? Ты знаешь, мне с тобой спокойнее. Ты – человек опытный, всегда подскажешь, что делать.

Александр снова чуть заметно улыбнулся. Романов, наверное, еще не знал, что Тарасов, приказом командира батальона, назначен командиром отделения, в состав которого входил и он.

Поезд, не делая остановок, все летел и летел на запад. Станции, вокзалы, города, все мелькало и исчезало за дверью вагона, словно какой-то сказочный калейдоскоп. Кто-то из бойцов достал из вещевого мешка гармонь и затянул старую солдатскую песню о черном вороне. Вслед за ним песню подтянул сначала один из бойцов, а затем уже весь вагон пел о солдате, который, умирая на поле боя, просил черного ворона отнести последний поклон близким. То ли песня была такой жалостливой, то ли сами бойцы хорошо понимали, куда они едут, но на глазах у многих в тот момент были слезы. Александр сидел на полу, прислонившись к деревянной стенке товарного вагона, и думал о доме.

– Саня, а что ты не поешь? Что, слов не знаешь? – спросил, наклонившись к нему, Павел.

– Романов! А ты – женатый? – вместо ответа спросил его Тарасов.

– Нет, Саня, еще не успел жениться. Думал, вот осенью женюсь. Ты же знаешь, пятно на мне черное. Не каждая девушка захочет встречаться с ранее судимым человеком. Я вот на работу месяца три не мог устроиться. Куда ни сунусь, как узнают, что я судимый, отказывают. Если бы не старая мать, снова бы сел, жить, ведь на что-то было нужно. А ты?

– А у меня трое детей дома остались. Вот о них и думаю.

Поезд зычно загудел и стал сбрасывать скорость. Вскоре показались станционные постройки. Поезд сильно дернулся и, выпустив струю белого пара, остановился. Тарасов выглянул из вагона. Поезд стоял на станции Арзамас.

***

Вдоль вагона пробежал посыльный. Командир роты приказал всем командирам отделений и взводов собраться около его вагона. Тарасов поправил гимнастерку и, надев пилотку, спрыгнул из вагона на землю. Пройдя два вагона, он увидел стоявших у вагона командира роты – старшего лейтенанта Платонова, двух командиров взводов и младшего политрука. Когда все подошли к нему, он кратко довел до них приказ командира батальона.

– И так, товарищи командиры, наш батальон прибыл на станцию Арзамас. Здесь нас ждут два батальона нашего полка. Здесь же батальон получит вооружение и в составе полка проследует на западный фронт. Вопросы есть? Если нет, все по вагонам! Командиров взводов и отделений прошу прислушиваться к разговорам подчиненных вам бойцов. Помните одно! Никаких пораженческих разговоров!– скомандовал он. – За ведение их – трибунал.

Все развернулись и бросились обратно по своим вагонам.

– Тарасов! – окликнул его командир роты. – Задержитесь на минутку!

Александр остановился и, развернувшись, направился к нему. Старший лейтенант, порывшись в своей полевой сумке, достал оттуда вчетверо сложенный лист бумаги. Развернув его, он что-то прочитал и, сложив его, засунул обратно в полевую сумку.

– Тарасов! Судя по документам, вы до мобилизации участвовали в финской компании? – спросил он его. – Это правда?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – четко отрапортовал он.

– Скажите, в каких войсках вы проходили службу? – словно экзаменуя его, поинтересовался он.

«Зачем он меня спрашивает об этом? Ведь у него все записано в личном деле», – подумал Александр.

– В батальонной разведке, товарищ старший лейтенант. Командовал отделением.

– Вот и хорошо. Значит, привык к дисциплине и хорошо понимаешь текущий момент, – продолжил он. – Командир нашего батальона формирует разведывательный взвод. Я рекомендовал ему назначить вас в разведку. Вы человек надежный, проверенный. Насколько я знаю, вы хорошо владеете как винтовкой, так и пулеметом. Вы показывали отличные результаты по стрельбе на сборочном пункте. Как вы относитесь к этому решению?

– Извините, товарищ старший лейтенант. Разве я могу оспаривать приказы своих командиров? Вы – командир, и вам виднее, как лучше использовать того или иного бойца.

– Молодец, Тарасов! Другого ответа я от вас и не ожидал. Так что подберите себе в отделение надежных людей, желательно тех, кто до войны прошел действительную службу в Красной Армии. Я хочу, чтобы вы, Тарасов, уже к утру доложили мне, что вами укомплектовано отделение батальонной разведки.

Александр стоял и удивленно смотрел на командира роты. Несмотря на то, что приказ есть приказ и не подлежит обсуждению, он все же попытался возразить принятому командиром батальона решению.

– Товарищ старший лейтенант, как же я могу сформировать отделение? Я же практически никого из бойцов не знаю. Это же разведка, и там люди особой закваски нужны.

– Вы что, Тарасов, пытаетесь оспорить приказ командира батальона? Вы знаете, что бывает за невыполнение приказа в военное время? Трибунал, стена и яма. Идите и выполняйте приказ.

– Есть выполнять приказ! – произнес он и, развернувшись, побежал к своему вагону.

***

Поезд тронулся и стал медленно набирать скорость. Тарасову пришлось немного пробежать, чтобы запрыгнуть в свой вагон. Минуты через две вагоны снова резко дернулись и остановились. Александр выглянул из вагона. Их состав загнали в тупик. Сев в углу вагона, он стал внимательно рассматривать лица бойцов, которые лежали и сидели на лежаках.

– Товарищ сержант! Саня! Давай, ко мне. Вот котелок, ешь. Пока ты отсутствовал, мне удалось разжиться кашей, – двигая к нему котелок с кашей, произнес Павел. – Ну, что говорит наше высокое воинское начальство? Куда держим путь? Похоже, уже никуда. Если я прав, наш товарняк загнали в тупик.

Тарасов взглянул на Романова так, что тот мгновенно осекся и замолчал. Александр достал из-за голенища сапога ложку и сел рядом с Павлом. Пододвинув к себе котелок с перловой кашей, он стал с жадностью ее поедать, так как с момента последнего приема пищи на сборочном пункте прошло больше двадцати часов. Закончив с кашей, он вытер ложку носовым платком и сунул ее обратно за голенище сапога. Павел по-прежнему сидел около него и ждал, что ответит земляк на его вопрос.

– Саня! Ты что молчишь? Вас же не просто так собирали? Да не томи меня ожиданием. Может, война закончилась, и мы все завтра двинемся по домам? А что? Не знаю как ты, а я бы быстрее всех помчался домой.

Тарасов посмотрел на его лицо. Павел явно сгорал от любопытства.

– Во-первых, я тебе не Саня, а товарищ сержант. Во-вторых, могу сказать, что приказом командира батальона меня назначили командиром отделения разведки. В-третьих, я больше не потерплю подобного панибратства. Ты знай, парень, где и как обращаться ко мне. Понял? Вопросы еще есть?

– Так это же здорово, что тебя назначили командиром отделения батальонной разведки! – восхищенно произнес он. – Вот видишь, как тебе доверяют отцы- командиры. Надо же, командир отделения разведки.

– Что здорово? Ты хоть представляешь, что это такое? Командир роты приказал мне отобрать человек восемь надежных людей в отделение, а где мне взять этих людей? Ты сам посмотри внимательнее на этих бойцов. Только потому, как намотаны у них обмотки, можно сразу все понять. Здесь кадровых солдат от силы человек пять на весь вагон. Вот и скажи мне, из кого набирать-то?

– Саня! Ой, извините меня, товарищ сержант! Возьмите меня к себе в отделение. Богом клянусь, товарищ сержант, не подведу. А то, что я не служил, это не беда, я мужик «фартовый». Думаю, что вы меня многому научите. Кстати, здесь в вагоне есть неплохие мужики, если хотите, могу познакомить. Вон посмотрите, товарищ сержант, на этого, – произнес он и указал ему пальцем на мужчину небольшого роста. – Вы знаете, какая у него сила? Он всю жизнь проработал на заводе кузнецом. Любого в бараний рог согнет. Я сам недавно видел, как он это сделал с двумя «фраерами».

– Эх, Павел, Павел! В разведке сила ничего не решает, там нужны люди другого плана. Там главное – смекалка, память, а также люди, которые умеют думать, хорошо ориентируются на местности.

– А он как раз из таких людей. Он – охотник, а значит, хорошо ориентируется в лесу и поле.

– Хорошо, убедил, зови его ко мне, буду разговаривать. Может, и согласится пойти в разведку.

Совместными усилиями им удалось подобрать восемь человек, которые согласились служить в батальонной разведке.

***

Утром их всех высадили из вагонов и направили на сборочный пункт, который находился в десяти километрах от города. Там всех бойцов, призванных из районов Татарии и города Казань, рассортировали по различным ротам. Тарасов со своим отделением разведчиков попал в разведывательный взвод мотострелкового полка. Впервые за все эти дни их плотно накормили кашей с тушеным мясом и повели в баню. Перед тем как направиться в моечное отделение, их всех остригли наголо. Вымывшись, они вышли из бани, и присели под плакучей березой.

– Тарасов! – окликнул его командир взвода. – Ко мне!

Александр вскочил на ноги и, поправив на себе гимнастерку, побежал к офицеру. Метра за три он перешел на шаг.

– Товарищ командир, сержант Тарасов, по вашему приказанию, прибыл.

– Скажите, Тарасов, вам приходилось стрелять из автомата?

– Так точно. Стрелял из ППШ.

– Тогда возьмите своих людей и получите у капитана Васильева автоматы на все отделение. Пока я буду в штабе полка, вы проведите занятия с личным составом по изучению материальной части. Вы их должны обучить стрельбе из этого вида оружия. Задача ясна?

– Так точно, товарищ старший лейтенант, – отчеканил Александр.

Взяв с собой несколько человек, он направился к капитану Васильеву, чье хозяйство располагалось недалеко от их батальона. Около склада с боеприпасами и вооружением стояли бойцы. Они на какой-то миг исчезали за огромными воротами, а затем появлялись вновь, кто с винтовкой, а кто-то и без нее. Он заглянул в ворота. Посреди двора стояла грузовая автомашина, в кузове которой, в длинных зеленых ящиках, поблескивая на солнце, рядами лежали винтовки.

– Товарищ старшина! А почему мне не дали винтовку? – спрашивал старшину новобранец.

– А ты стрелять из нее можешь? Что молчишь? Вот когда научишься, тогда и получишь. Как нам на складе говорил майор, задача бойца добыть оружие в бою. Так что соображай немного. Убьют товарища, возьмешь винтовку у него.

– Но как я пойду в бой без оружия?

Старшина грозно посмотрел на бойца, но вытащил винтовку из ящика и протянул ее красноармейцу. Тот радостно улыбнулся и быстро выскочил за ворота.

К вечеру батальон построили на плацу и зачитали приказ. Последовала команда, и рота за ротой, молча, направились на вокзал, где стали грузиться в теплушки.

– Товарищ командир отделения! Вот вы скажите мне, как же мы будем воевать с немцами, если у нас выдают одну винтовку на двоих и ту без патронов?

Вопрос Романова был столь неожиданным для Тарасова, что он на какой-то миг впал в ступор. Десятки глаз бойцов впились в него, словно пики, ожидая, что он ответит.

– Вот что, рядовой Романов! Вы прекратите все эти разговоры. Если вам себя не жалко, то пожалейте своих товарищей. Вы знаете, что бывает за подобные разговоры в военное время? Если не знаете, то я вам могу популярно объяснить. Это – трибунал, стена и яма. Я запрещаю вам вести пораженческие разговоры среди бойцов отделения. Я не посмотрю на то, что вы мой земляк… – он не договорил до конца, так как понял, что Романову и так было все ясно.

– Я неправильно что-то сказал, товарищ сержант?

– Не нужно чесать там, где не чешется. Люди и так все видят и все понимают без твоих вопросов и моих ответов. Понял?

Павел отошел в сторону. Он обиженно посмотрел на Тарасова. Его тонкие от природы губы вытянулись в нитку.

«Похоже, я его сильно обидел, – подумал Александр. – Да, Бог с ним. А если этот разговор услышат люди из особого отдела? Тогда нравоучениями от них не открутишься. Они вмиг осудят и к стенке».

***

Незаметно пролетели сутки. Поезд замедлил свой бег, а вскоре и вовсе встал. Тарасов поднялся с места и подошел к двери теплушки. Он отодвинул ее и стал вглядываться в темноту, стараясь разглядеть хоть что-то, напоминающее железнодорожную станцию. Однако темнота была такой густой, что он ничего не увидел. Состав постоял минут тридцать и снова тронулся.

«Наверняка, что-то с путями, – подумал Александр, разглядывая в темноте разрушенные строения и скелеты сгоревших вагонов. – Похоже, это результаты немецкого налета на станцию».

Он оказался прав. За пять часов до прохождения их состава звено немецких бомбардировщиков Ю-88 уничтожили на этом перегоне все постройки и разворотили все железнодорожные пути. Только усилиями саперного батальона командованию фронта удалось в сравнительно рекордное время восстановить железную дорогу. Александр задвинул дверь и вернулся на место. К нему подсел Павел и, словно извиняясь, коснулся его локтя.

– Товарищ сержант! Вы на меня не обижайтесь, пожалуйста. Вы только не подумайте, что я вас специально провоцировал на этот разговор.

– Ты тоже на меня не обижайся, Романов. Сейчас война, и за ведение подобных разговоров, знаешь, что бывает. Хорошо тебе, ты один, а у меня семья. Я не хочу просто так погибать, а особенно, как враг народа.

Павел достал из кармана пачку папирос и протянул Тарасову.

– Давайте покурим. Не знаю как вам, но мне почему-то не по себе. Я тоже, как и вы, видел эту разбитую станцию. Выходит, фронт недалеко.

– Вот что я тебе посоветую, Павел. Ты меньше думай об этом и раньше времени не хорони себя. Сейчас для нас главное – пережить рассвет.

– Это почему?

– Ты же сам видел, что они сделали со станцией? Ну, с той, около которой останавливался наш состав? Вот это они могут сделать и с нашим составом. Предупреди бойцов из отделения, чтобы в случае налета выполняли то, что буду делать я.

– Все понял, товарищ сержант.

– Раз понял, тогда иди, отдыхай, пока есть возможность.

Тарасов положил под голову свой вещевой мешок и закрыл глаза. Заснул он быстро. Ему снился сон, где он и его маленькие дети отдыхают на берегу Волги. Солнце искрится в набегающих волнах, где-то вдалеке раздается шум мотора. Это к берегу причаливает маленький речной трамвайчик, из которого по трапу сбегают люди, решившие, как и он, отдохнуть на этом живописном берегу реки.

***

Проценко нервно ходил из угла в угол, меря комнату шагами. Вчера он получил шифровку из Берлина. Его немецкие хозяева проявляли беспокойство по поводу провала операции по взрыву железнодорожного моста через реку Казанку. Он остановился и выглянул в окно, где дворовая собака, гремя цепью, бросалась на незнакомого мужчину.

«Интересно, кто это?» – подумал он, наблюдая за незнакомцем, который, размахивая портфелем, пытался отбиться от собаки. Из дома вышла хозяйка и о чем-то спросила мужчину. Схватив руками цепь, она дала возможность мужчине выйти за ворота дома. Иван вышел в прихожую и, увидев хозяйку, поинтересовался, к кому приходил мужчина.

– Это фининспектор. Он наш дом перепутал с домом Федоровых, они живут вон в соседнем доме, – ответила хозяйка и скрылась за дверью своей комнаты.

«Эх, Ваня, Ваня, – укоризненно подумал он. – Если так и дальше пойдет, ты или с ума сойдешь от страха или сам добровольно сдашься чекистам. Чего ты испугался? У тебя надежная легенда и документы. Так что оставь свои страхи, пусть другие тебя боятся, а не ты их».

Он вернулся в комнату и сел за стол. Он снова обратился к своим размышлениям.

« Что им ответить? Из-за чего произошел этот прокол?»

Он снова заметался по комнате, пытаясь найти ответ. Вся эта операция изначально протекала без сучка и задоринки, и вдруг все пошло прахом. Неделю назад бесследно исчез агент «Хмурый». Со слов его молодой жены, он утром ушел на работу, с которой так и не вернулся. Проценко остановился посреди комнаты и, достав из надорванной пачки папиросу, прикурил.

«Неужели провал? Если Хмурого взяли чекисты, то он обязательно выведет их еще на двоих. Следовательно, он сам тоже находится под возможным ударом, – подумал он. – Выходит, нужно менять адрес. Попробую пожить у Зои, а затем найти себе квартиру».

Побросав вещи в чемодан, он вышел через черный ход. Осмотревшись по сторонам, он направился вдоль улицы, которая была пуста. Иван не любил пустоты, она его пугала. С другой стороны, сейчас это устраивало его, так как он легко мог обнаружить за собой слежку. Он еще раз оглянулся, посмотрел на дом, в котором прожил более двух месяцев, и быстрым шагом направился в сторону Ягодной Слободы.

Он вовремя заметил военный патруль и укрылся в подворотне частного дома. Когда патруль исчез за поворотом улицы, он снова продолжил свой путь. Около льнокомбината его нагнал очередной патруль.

– Ваши документы, – произнес офицер, со шпалой в петлице гимнастерки. – Куда следуете?

Проценко порылся в кармане и вытащил документы. Он, молча, протянул их капитану. Тот внимательно просмотрел их и, прежде чем вернуть обратно, задал вопрос:

– Вы почему, гражданин Проценко, не на фронте?

– У меня «белый билет», товарищ капитан. Больной я, туберкулез у меня в открытой форме, – ответил Иван и протянул офицеру медицинскую справку.

Капитан прочитал ее и снова посмотрел на Проценко.

– У вас вполне здоровый вид, и я бы никогда не подумал, что вы больны туберкулезом.

– Это потому, что перед самой войной я вернулся с курорта. Если бы вы меня до этого видели, тогда бы у вас ко мне вопросов не было.

– Куда идете, гражданин Проценко? Что у вас в чемодане?

– Вот решил перебраться к сестре. Она живет в Академической Слободе. Транспорт сейчас не ходит, наверное, придется идти пешком. Скажите, товарищ капитан, чем вызвана эта проверка, я же не военнослужащий?

– Три дня назад мы совместно с чекистами задерживали вражеского лазутчика. Он здесь недалеко проживал – в Адмиралтейской Слободе около Дудоровского садика. Отстреливаться гад начал.

Сердце Проценко громко застучало.

–Ушел? – невольно воскликнул он.

– Где там, застрелили его чекисты. Вот, возьмите документы. Вы свободны.

Проценко взял в руки документы и сунул их в карман пиджака. Он сделал несколько шагов и почувствовал, что вся рубашка на спине стала мокрой.

«Вот почему Хмурый не вышел на связь. Выходит, он убит. Значит, его жена включена в игру чекистов, поэтому она и сообщила мне, что он пропал. Ждут, когда к нему придет кто-то из его людей, а там, наверняка, засада, – подумал Иван. – Сейчас нужно пройтись по цепочке, проверить, кто еще взят чекистами. Самому нельзя, нужно послать Свища. Он трижды судим, хорошо знает город, осторожен, а самое главное, что он не знает меня. Если и запалится, большой потери не будет. А впрочем, о чем это я? А вдруг цепочка цела? Нервы, Ваня, нервы. Пока все нормально и не нужно суетиться».

Он медленно развернулся, посмотрел на спины удаляющегося патруля и направился дальше.

***

Свищ вошел во двор и, остановившись у арки, закурил. Он повел глазами по окнам нужного ему дома и сразу увидел то единственное, из-за которого проделал этот длинный путь. На широком подоконнике стоял цветок герани.

– Дяденька! Оставь покурить, – обратился к нему мальчишка лет восьми. – Не будь жмотом!

– Что ты сказал, шкет! Маленький еще курить, – назидательно произнес он. – Будешь курить, совсем не вырастешь.

Мальчишка обиженно надул губы и отошел в сторону.

– Слышь, пацан! Подойди сюда, – позвал он мальчишку. – Вот возьми, докури. Ты жильцов из одиннадцатой квартиры знаешь?

Мальчишка, молча, кивнул головой, выпуская струю беловатого дыма.

– Скажи, они сейчас дома? Сбегай, посмотри. Если дома, то я сгоняю в магазин за бутылкой и пойду в гости. Ну, а если нет, то придется прийти в следующий раз.

Пацан сделал еще две затяжки и, бросив папиросу на землю, пулей полетел в подъезд.

– Дома они, дяденька, дома. Тетя Валя стирает, а дядя Гриша пьяный спит.

– Вот тебе и сходил в гости. Пришел, а хозяин – пьяный. Не буду людей отрывать от дела, зайду позже, – произнес Свищ и, повернувшись, вышел со двора и направился вдоль улицы. За день он обошел все адреса, которые указал ему его товарищ. Все они были чисты, ни милиции, ни чекистов. Узнав об этом, Проценко обрадовался.

За два дня до начала войны Иван, как всегда, совершал осмотр ходовой части грузовых вагонов. Около одного из вагонов он заметил мужчину, который фомкой взламывал навесной замок на двери пульмановского вагона.

«Вор, – подумал про него Проценко. – Если бы не в мою смену, то можно было сделать вид, что ничего не произошло, и пройти мимо. А так могут предъявить обвинение в халатности. Что ни говори, а государственная собственность. За нее по головке не погладят».

Иван дождался, когда тот сбросил на землю набитый товаром мешок, и направился в его сторону. Мужчина выпрыгнул из вагона и, подобрав мешок, отошел с ним метров на пять. Проценко вышел из-за вагона так неожиданно для мужчины, что тот выронил из рук мешок и присел на корточки.

– Воруешь, сволочь? Нехорошо. Ты знаешь, что за это бывает? – словно учитель, произнес Проценко. – Если не знаешь, могу просветить.

Он не успел договорить, как мужчина выбросил руку с ножом в его сторону.

– Не подходи, сука, порежу! – прохрипел мужчина и ткнул ножом, стараясь угодить ему в горло.

Однако реакция Ивана не подвела. Он ловко увернулся от этого выпада противника и, перехватив его руку, поймал на контрприем. Мужчина упал на гравий и застонал от боли. Незнакомец попытался вывернуться, но Проценко еще сильнее надавил ему на плечо.

– Убью, сука! – заревел, словно раненый зверь, поверженный им мужчина. – Убью!

– Что же ты, гражданин хороший, с ножом на меня? Если бы я захотел тебя сдать милиции, то сделал бы это давно. Видишь сам, я этого не сделал.

– Отпусти руку! Клянусь свободой, что ничего не сделаю!

– Я в этом и не сомневаюсь. Если дернешься, то убью сразу на месте. Понял?

Мужчина кивнул головой. Иван освободил его руку и помог подняться с земли. Незнакомец встал на ноги и посмотрел на него, еще не понимая, почему этот железнодорожник вдруг отпустил его, а не передал сотрудникам милиции.

– Зачем полез в вагон? Ты же знаешь, что здесь охрана? Ладно, попал на меня, а если бы угодил на охранника, то давно бы лежал здесь с простреленной головой.

– Глупые вопросы задаешь, мужик, – сплевывая на землю, произнес незнакомец. – Кому не нужны деньги, разве что столбу, потому что не пьет и бегать в магазин не может.

– Вот что, забирай быстро свой мешок и вали отсюда. Советую тебе в следующий раз поменять место своего «скока», если, конечно, тебе дороги свобода и жизнь. Во второй раз счастье может пролететь мимо тебя. Предлагаю вечером встретиться за кружкой пива. Поговорим о жизни, о деньгах, может, что-то и замутим с тобой стоящее. Ресторан «Прибой» знаешь? Вот и хорошо. Приходи часов в семь вечера, я буду там.

Мужчина поднял мешок и, согнувшись под его тяжестью чуть ли не пополам, исчез под вагонами товарняка.

***

Иван Проценко сидел за дальним столиком ресторана и мелкими глотками пил холодное и вкусное пиво. Иногда он бросал свой взгляд на посетителей, стараясь вычислить среди этих людей возможных сотрудников НКВД. Своего знакомого он узнал сразу, когда тот еще переходил улицу. Мужчина вошел в зал и, оглянувшись по сторонам, быстро нашел глазами Проценко и направился к нему. Сняв с головы поношенную кепку, он положил ее на свободный стул и внимательно посмотрел на Ивана.

– Может, познакомимся? – предложил Проценко. – А то как-то неудобно разговаривать без имени и отчества.

– Павел, – представился мужчина. – Лабутин Павел.

– Иван, – коротко бросил он. – Пиво будешь?

Лабутин кивнул головой и настороженно оглядел зал и сидевших за столами людей.

«Не доверяет. Страхуется, – сразу догадался Проценко. – Все правильно. Я бы тоже не поверил незнакомцу, который так запросто пригласил меня в ресторан».

– Не крути головой, а то сорвешь резьбу, – как бы, между прочим, произнес Иван. – Место здесь тихое, проверенное. Ты что, Павлуша, решил, что я тебя пригласил сюда, чтобы сдать операм? Скажи, зачем мне это? Кстати, я тебя не спросил, ты – сыт?

– Не откажусь, – уже более спокойным голосом ответил ему Лабутин. – Давно я не был в ресторанах. Отвык.

Проценко улыбнулся. Ему нравился этот человек с синими от наколок кистями рук. Иван знаком руки пригласил официанта и заказал ужин на две персоны.

– Давно откинулся? – поинтересовался он. – Где чалился?

– Месяц назад из Воркуты. Хотел по прибытию устроиться на работу, да никуда не принимают с судимостью.

– Давай, Павлуша, выпьем. Что мы все о работе? Пусть лошадь работает, а не мы. Кстати, судя по синеве твоих рук, ходок у тебя несколько, да и, внешне, ты на маленького мальчика не похож.

Лабутин взглянул на свои кисти и убрал их со стола на колени. Иван разлил водку по рюмкам, и они, не чокаясь, выпили, запив ее пивом. Официант поставил на стол тарелки с закусками и отошел в сторону.

– Что молчишь, Павлуша? Вижу, что тебя так и распирает спросить меня о деньгах? Разве я не прав? – неожиданно для Лабутина обратился к нему Проценко.

Павел промолчал. Он был удивлен, что этот мужчина, сидящий напротив, так легко читает его мысли. Чтобы скрыть свое удивление, он сунул руку в карман пиджака и достал из него пачку папирос.

– Чего молчишь? Деньги, Паша, в банке, а я не Рокфеллер, чтобы раздавать их каждому, кто в них нуждается, – продолжил Иван. – Ты сам знаешь, деньги на земле не валяются, их нужно зарабатывать. Ты вот скажи мне, дорогой мой человек, у тебя есть надежные друзья? Такие товарищи, которым ты веришь, на кого надеешься?

Лабутин отложил в сторону вилку и пристально посмотрел на Проценко.

– Ну а сам, как думаешь? Почему же нет? Есть надежные кореша, которых знаю не один год. Со многими из них чалился на зонах. А для чего тебе, Ваня, мои друзья?

– Для дела, Павлуша. Есть большое дело, и его можно сделать лишь с хорошими и проверенными товарищами. Я человек новый в этом городе, друзей у меня здесь нет. А тут вдруг ты нарисовался, как черт из табакерки. Не буду темнить, я бы попробовал сам, но чувствую, что одному мне его не поднять, нужны надежные люди.

– Что за дело? – охрипшим от волнения голосом тихо спросил Лабутин. – Магазин, склад или что-то другое?

– Ты не ямщик, и поэтому не гони, Павел. Всему свое время. Могу сказать лишь одно, что дело стоящее. Камушки, золото, колечки…

Они снова выпили и закурили.

– Вот возьми деньги, это аванс. Просто не хочу, чтобы ты снова полез в вагоны. На первое время хватит, а там посмотрим. А пока подбери ребят. Когда подберешь, тогда и поговорим о самом деле. Чем быстрее это произойдет, тем лучше. Кстати, мне нужна комната, может, что-то посоветуешь?

Павел приподнял лежавшую на стуле кепку и увидел под ней пачку денег, аккуратно перетянутых тонкой бечевкой.

– Я надеюсь, что для начала хватит. Встретимся через неделю здесь. А сейчас, пей и ешь, за все заплачено.

Проценко поднялся из-за стола и направился к выходу.

***

Тарасов проснулся от сильного толчка, он схватился руками за края нар и смог удержаться и не упасть на пол. Он открыл глаза и увидел, как спящие бойцы, словно манекены, слетают со своих лежаков и валятся в кучу на грязном полу. Александр мгновенно все понял и, схватив с настила свои вещевой мешок и автомат, устремился к двери, за которой то и дело появлялись вспышки взрывов авиабомб. Следом за ним из вагона стали выпрыгивать и другие бойцы его отделения. Он вскинул голову и увидел немецкие самолеты, которые шли на второй заход.

– Всем в лес!!! – закричал он и призывно махнул им рукой. – В лес!!!

Впереди, в метрах пятидесяти от него, выросли несколько огненных кустов. Одна из бомб угодила в платформу, на которой стоял спаренный зенитный пулемет. Дым и пламя мгновенно окутали платформу. Рядом с ним упала чья-то оторванная взрывом нога. Он приподнялся с земли, чтобы сделать очередную перебежку, и сразу заметил, как, виляя из стороны в сторону, к нему бежали Романов и еще несколько бойцов. Часть молодых бойцов, вывалившихся из соседнего вагона, сбились в кучу и, закрыв от страха глаза, не знали что делать. Александр вскочил на ноги и бросился к ним.

– В лес, ребята!!! Всем в лес!!! – закричал он и в какой-то момент понял, что окончательно сорвал голос.

Кто-то, послушав его, бросился вслед за ним в лес. Другие метались по полю, срезаемые пулеметными и пушечными очередями самолетов. Сколько это продолжалось, Тарасов точно не знал. Время для него потеряло свою физическую значимость и превратилось в небольшие промежутки между заходами самолетов. Немецкие штурмовики и истребители, словно на параде, крутили над головами обезумевших от страха людей «карусель», совершая один заход за другим. Прошло еще минут пять, показавшихся Тарасову целой вечностью. Расстреляв весь боезапас, самолеты издевательски покачали крыльями и исчезли за лесом. Стало тихо. Отчетливо было слышно, как трещат в огне деревянные теплушки, истошно кричат раненые. На насыпь поднялся офицер и хриплым голосом прокричал.

– Стройся!

Тарасов отряхнул с колен сухие елочные иголки, поправил гимнастерку и зычно продублировал команду командира роты. Все живые и легкораненые бойцы стали медленно подниматься с земли и направляться к месту построения. Командир батальона, майор Малышев, раненый в руку, обошел строй. Потери были ужасны. Батальон, еще не успевший вступить в бой с противником, потерял более половины личного состава.

– Как фамилия, сержант? – спросил он Тарасова, остановившись напротив него.

– Сержант Тарасов, командир отделения разведки.

– Потери в отделении есть?

– Нет, товарищ майор! Бойцы вовремя укрылись от бомбежки в лесу.

Он повернулся к командиру роты, старшему лейтенанту Окуневу, и, указав пальцем на Александра, произнес:

– Вот вы мне скажите, товарищ старший лейтенант, почему отделение Тарасова не понесло потерь? Что молчите? Тогда я скажу вам. А все потому, что он вовремя подал команду, чтобы его бойцы укрылись в лесу. Почему другие командиры рот и взводов не подали подобные команды? Вот если бы все так поступили, то батальон бы не понес таких потерь.

Он повернулся в сторону стоявших недалеко от него командиров. Те мгновенно вытянулись в струнку и стали «есть» глазами комбата. Снова последовала команда, и вдвое поредевший батальон двинулся на запад пешим строем, оставив на месте бомбежки санитаров. Где-то вдали еле слышно гудела канонада. Солдаты шли, молча, многие еще не отошли от авиационного налета, вида крови и трупов своих товарищей. Иногда они останавливались и прислушивались к доносившимся раскатам канонады. Неожиданно колонна остановилась. Тарасов вышел из строя и посмотрел вперед. Около штабной «Эмки», которая появилась откуда-то со стороны поля, стояли несколько офицеров, в том числе и их комбат. Недалеко от легковушки стояли броневик и пара мотоциклов.

– Командиры рот! – крикнул один из офицеров осипшим голосом. – Ко мне!

Старший лейтенант Окунев, придерживая левой рукой полевую сумку, стрелой устремился к нему. Он приложил руку к фуражке и четко доложил о численном составе роты. То ли доклад ротного не понравился ему, то ли еще что-то, но лицо офицера исказила недобрая гримаса. Батальон затих, слова офицера, а это был полковой комиссар Мельников, словно гвозди, легко входили в сознание стоявших солдат.

– Какой полк! – закричал он на комбата. – Вы что не знаете, майор, что немецкие танки прорвали фронт и сейчас движутся в сторону Киева?

Комбат явно был растерян и не знал, что ответить столь высокому начальнику.

– Я приказываю вам, майор, окопаться на опушке леса и сделать все, чтобы сдержать на этом рубеже немецкие танки!

– Товарищ комиссар! – попытался возразить ему Малышев. – Чем мне сдерживать немцев! У меня одна винтовка на три бойца, и та – без патронов. Вооружение и боеприпасы нам должны были выдать по прибытию в полк!

– Ты что, майор! Плохо слышишь или захотел под трибунал? Хорошо, я оставляю вам для усиления батальона свой броневик.

Комиссар сел в автомашину, и она направилась на восток, откуда двигался батальон.

***

Весь остаток дня батальон зарывался в землю. К вечеру в расположение роты прибыли несколько полуторок, которые привезли недостающие винтовки, патроны, гранаты, бутылки с зажигательной смесью.

– Тарасов, к ротному! – крикнул связной и, пригнув голову, побежал дальше по траншее. Поправив на себе гимнастерку, Александр направился к старшему лейтенанту Окуневу.

– Ну как дела, Тарасов? Окопались?

– Плохо, товарищ старший лейтенант. Грунтовые воды слишком близко. На штык входишь в землю, а там уже вода. Бойцы укладывают на дно еловые ветви, но это от воды не спасает. Все мокрые и голодные.

– Знаю, Тарасов, знаю. Зато танки здесь не пройдут, это точно.

– Они здесь и не пойдут, товарищ старший лейтенант. Тут хорошая дорога в двух километрах от нас. Они тоже не дураки, чтобы лазить по этим болотам.

– Вот что, Тарасов. Бери свое отделение и вперед. Посмотрите, понюхайте, что там впереди нас делается? Если заметите немецкую разведку, в бой не вступайте. Не нужно раньше времени демонстрировать им наши позиции.

– Есть, товарищ старший лейтенант.

Александр вернулся обратно и, взяв с собой, пять человек, направился в сторону дороги, откуда доносился гул моторов. Идущий впереди боец, старый охотник, неожиданно поднял руку. Солдаты остановились и залегли. Прошли минуты три, и на поляну выкатила группа немецких мотоциклистов. Один из немцев поднес к глазам бинокль и стал указывать остальным солдатам на что-то рукой. Один из немцев вынул из люльки снайперскую винтовку и, прицелившись, выстрелил. До разведчиков долетели веселые гортанные крики немцев. Стрелявший солдат положил в люльку винтовку и побежал в их сторону. Не добежав до них метров сорок, он нагнулся и, подняв с земли убитого им зайца, с веселым радостным криком побежал обратно.

«Похоже, разведка, – решил Тарасов. – Видишь, как смеются и резвятся, словно дети. Считают себя хозяевами положения и поэтому ведут себя с такой наглостью. Не догадываются, что в ста метрах от них русская разведка, в которой каждый мечтает уничтожить их».

Александр посмотрел в сторону, откуда до него донесся шорох. Среди кустов он заметил фигуру Павла. Немцы, оставив мотоциклы в стороне, сбились в кучу и стали что-то обсуждать. Один из них достал из полевой сумки карту и, разложив ее на пеньке, начал что-то говорить одному из солдат. Закончив объяснять, он убрал карту обратно в сумку и, расстегнув китель, лег на землю. Тарасов перевел взгляд на другого немецкого солдата, который сел на пенек и стал снимать сапоги. Не обращая ни на кого внимания, он начал что-то вытряхивать из них. Лучшего момента для нападения нельзя было и придумать. Тарасов махнул рукой, и разведчики поползли в сторону отдыхающих на солнце немцев. Когда до них осталось метров двадцать, красноармейцы выскочили из кустов и, сделав бросок вперед, навалились на немцев. Нападение было столь стремительным, что гитлеровцы впали в ступор. Через секунду группы сошлись в смертельной схватке. Ни та, ни другая сторона не стреляла. Обе стороны дрались отчаянно, круша головы своих врагов прикладами автоматов и саперными лопатками.

Тарасов ударом приклада в лицо опрокинул одного из немцев на землю. Солдат заверещал что-то на своем языке и, вскочив на ноги, выхватил из ножен нож. Он бросился на Александра, выставив нож перед собой. Немец успел сделать всего два шага, когда его лицо исказилось от боли. Романов, оказавшись у него за спиной, со всей силы ударил его саперной лопаткой по ней. Солдат сломался пополам и повалился на землю. Оттащив убитых немцев в кусты, разведчики стали собирать разбросанное по поляне оружие.

– Романов! – крикнул ему Тарасов. – Собери у мертвых документы. Не забудь забрать полевую сумку.

Они загнали мотоциклы в кусты и забросали их ветками.

– Товарищ сержант! Может, подожжем мотоциклы? Не оставлять же немцам технику?

– Отставить, – тихо произнес Александр, направляясь в сторону окопавшегося батальона.

Прибыв в расположение роты, он доложил старшему лейтенанту о стычке с немецкой разведгруппой и выложил ему на стол изъятые у немцев документы и полевую сумку. Старший лейтенант с интересом стал рассматривать документы убитых врагов.

– Сержант! Ты случайно не знаешь немецкого языка? Интересно, что там у них написано?

– Нет, товарищ командир. У меня всего три класса церковно-приходской школы.

– Ты знаешь кого-нибудь из наших бойцов, кто владеет этим языком?

Александр пожал плечами.

– А где они на вас напоролись? Покажи мне на карте, где это произошло?

– Я плохо знаю карту, товарищ старший лейтенант. Могу лишь сказать, что это произошло в километрах четырех на северо-запад от этого места. Там еще небольшая низина и озеро, около которого, в кустах, мы и заметили их.

Ротный снова склонился над картой. На какой-то миг он оторвался от нее и посмотрел на Тарасова, который продолжал стоять недалеко от него.

– Что еще у тебя, сержант?

– Товарищ командир, разрешите мне оставить у себя трофейный автомат, а свой я оставлю вам.

– А что так? Чем тебе не нравится наш автомат?

– Он тяжелее немецкого, да и патронов я у них набрал достаточно много.

Он указал рукой на пояс, на котором висели два кожаных чехла с автоматными магазинами.

– Хорошо, оставь мне свой ППШ, а этот забирай, я не против этого.

Тарасов вышел из землянки и направился в расположение отделения, где бойцы, сидя в траншее, с нескрываемым интересом рассматривали немецкие автоматы.

***

Ночь прошла относительно спокойно. Гул канонады, доносившийся с запада, переместился куда-то в сторону и теперь звучал там, где проходила железная дорога. Из-за леса выглянуло солнце. Висевший над полем туман начал потихоньку таять. Солдаты медленно потянулись к полевой кухне, гремя котелками и ведя ни к чему не обязывающие разговоры.

– Воздух! – послышалась команда.

Солдаты, наученные горьким опытом, словно горох, рассыпались по лесу. Из-за леса показалась большая группа немецких бомбардировщиков, которую сопровождали около десятка юрких истребителей М-109. От группы отделилось одно звено Ю-87 и, упав на крыло, стало пикировать на наши полупустые траншеи. Один заход следовал за другим. Отбомбившись, они издевательски, чуть ли не касаясь вершин сосен, прошли над головами красноармейцев и исчезли где-то на западе.

Тарасов поднялся на ноги. Он стряхнул с себя землю и посмотрел на большую воронку от бомбы, которая дымилась в метрах пятнадцати от него.

– Пронесло. Слава тебе, Господи, – тихо прошептал он. – Видимо, еще не суждено мне было погибнуть от этой бомбы.

Несмотря на антирелигиозную пропаганду, которую вело советское правительство накануне войны, он до сих пор носил на шее медный крестик, который достался ему от умирающей матери. Испугавшись своих мыслей, он невольно посмотрел по сторонам, словно кто-то другой мог прочитать их. Однако, судя по лицам солдат, его мысли о Боге никого из них не интересовали. По траншее и по полю побежали санитары с носилками и стали выносить из покореженных бомбежкой окопов тяжелораненых солдат, чтобы погрузить их на гужевые подводы. Легкораненые бойцы шли в медсанбат самостоятельно. Отделение разведчиков, которым командовал он, в этот раз тоже понесло потери. Одна из бомб накрыла окоп, в котором, скрываясь от бомбежки, прятались трое его бойцов.

– Романов! Возьмите людей, лопаты и похороните бойцов. Документы отдайте младшему политруку, он – вон в той землянке, – произнес Александр и указал на землянку, в которой был политрук. – Он и напишет похоронки им домой.

Павел кивнул, и вскоре он и трое солдат его отделения стали копать одну общую могилу. Тарасов, забросив автомат за плечо, направился к землянке ротного.

– Тарасов? А я за тобой уже хотел посылать бойца. Ты знаешь, погиб командир второго взвода, лейтенант Газаев, так что принимай его взвод.

– Товарищ старший лейтенант! Извините меня, но я никогда не командовал взводом, – удивленно произнес он. – Вы же знаете, у меня и образования-то нет.

– Сейчас, Тарасов, мне не до того, кто и кем командовал. Это – приказ. Понял! У тебя есть боевой опыт, которого нет у многих наших командиров.

– Есть принять второй взвод, – без особого энтузиазма произнес Александр.

При выходе из блиндажа он столкнулся с капитаном Гатиным, начальником связи батальона. Остановив рукой Тарасова, он произнес:

– Я только что от комбата. Он просил передать вам приказ, что отходим. Немцы час назад заняли станцию, это в пяти километрах от наших позиций. Нужно сворачиваться быстро, а иначе можем оказаться в тылу у немцев, а это – окружение.

– Я что-то вас не понял, товарищ капитан? – удивленно воскликнул ротный. – Как взяли станцию? Куда отходить?

– Я тоже не знаю, как они это сделали, но станцию они взяли. Мне он сказал, что немцы были переодеты в форму наших солдат. Ты слышал приказ комбата? Поднимай взвод, отходим!

Александр вышел из землянки, стараясь понять, что произошло, и почему их батальон, не вступив в бой с передовыми частями противника, должен спешно отходить, чтобы не оказаться в окружении.

– Второй взвод, стройся! – громко выкрикнул он.

Когда бойцы построились, он вышел на середину строя. Представившись им новым командиром взвода, он обошел строй. От первоначального состава взвода в строю остались всего тридцать шесть бойцов.

«Немного, – подумал он. – Интересно, как поведут себя в бою эти молодые необстрелянные ребята?»

Он тут же отбросил эту мысль и громко скомандовал:

– Взвод, шагом марш!

Строй медленно двинулся туда, откуда они пришли два дня назад.

***

Первый бой батальон принял недалеко от деревни Козий Рог. После небольшой артподготовки немцы предприняли попытку выбить батальон с господствующей высотки. Подразделению, лишенному артиллерийского прикрытия, было трудно сдерживать натиск превосходящего в силе врага и, когда на поле появились немецкие танки, солдаты сначала стали пятиться назад, а затем хаотично отходить в сторону ближайшего леса, бросая на ходу оружие. Немецкие танки, рассыпавшись по полю и не встречая практически никакого сопротивления, стали гонять остатки батальона по открытому пространству, где невозможно было укрыться от разящего огня танковых пулеметов и пушек. Окончательно рассеяв батальон, немцы не стали преследовать его остатки, которые укрылись в небольшом лесу, и двинулись дальше на восток.

Тарасову с уцелевшими бойцами своего взвода удалось укрыться в овраге, где, сидя на пне, он обдумывал план дальнейших действий. Рядом с ним сидели пять бойцов, двое из которых были без оружия.

– Где ваше оружие? – повернувшись к ним, спросил он.

Солдаты встали с земли и виновато опустили глаза.

– Вы знаете, что бывает с теми, кто бросает во время боя оружие? Раз молчите, значит, знаете. Чего стоите, идите и без оружия не возвращайтесь. Мне трусы не нужны. Приказ понятен?

Красноармейцы переглянулись между собой и быстро исчезли за кустами. Где-то наверху раздались радостные голоса. Александр поднялся с земли и посмотрел в ту сторону, откуда они доносились. Он невольно обрадовался, когда увидел старшего лейтенанта Окунева с небольшой группой солдат, которым, как и им, повезло уцелеть в этой мясорубке. Командир роты присел рядом с ним на землю и, достав из кармана галифе пачку папирос, протянул Тарасову.

– Сколько с тобой бойцов? – спросил он.

– Со мной шесть. Двоих отправил в поле за оружием.

– И со мной двенадцать. Значит, всего нас восемнадцать.

– Неужели все погибли? А комбат?

– Майор погиб у меня на глазах. Его подмял под себя танк, когда он пытался помочь раненому солдату. В отношении остальных, не знаю. Может, погибли или бродят где-то по лесу. Давай, сержант, с часок подождем, вдруг еще кто-то выйдет на нас.

Они закурили.

– Товарищ старший лейтенант, можно задать вам вопрос? Скажите, почему нас не поддержала артиллерия? Вы же сами говорили, что их позиции недалеко от нас?

Окунев затянулся и, выпустив дым в небо, тихо ответил:

– Не знаю, Тарасов. Их еще ночью подняли и перебросили в расположение второго батальона. Командир полка решил, что там наиболее слабое место в нашей обороне. А вот немцы почему-то посчитали по-другому, они ударили встык между нашими батальонами и легко прорвали оборону.

Он бросил окурок себе под ноги и раздавил его каблуком сапога.

– Товарищ старший лейтенант, выходит немецкие командиры умнее наших орденоносцев? Ведь они ударили встык батальонов, туда, откуда ушла артиллерия?

Окунев испуганно посмотрел по сторонам, стараясь определить, слушают ли их разговор бойцы. Немного помедлив, он тихо произнес:

– Не знаю, что тебе сказать, Тарасов. Опыта у них, конечно, больше, чем у нас. Они уже, который год воюют? А мы? Вот и делай вывод сам.

Их разговор прервался из-за того, что они увидели, как двое наших солдат, которых Тарасов послал искать потерянное оружие, толкая прикладами винтовок в спину, гнали перед собой раненого в руку немца. Заметив командиров, они направились в их сторону.

– Товарищ старший лейтенант, вот захватили в плен немца. Эта сволочь ходила по полю и добивала наших раненых бойцов.

Ротный посмотрел на немца. Перед ними стоял молодой парень в возрасте чуть более двадцати лет, светловолосый, белозубый. Рукава его серо-зеленого кителя были засучены. Но самое главное – в его глазах отсутствовал страх. Немец скептическим взглядом смерил фигуру стоявшего перед ним советского офицера и, отвернувшись в сторону, сплюнул в траву. Окунев посмотрел на Тарасова и, вспомнив их предыдущий разговор о знании немецкого языка, обреченно махнул рукой.

– Отведите его к оврагу, – буднично произнес ротный. – В расход его.

Немец, по всей вероятности, понял, что это конец. Он оттолкнул от себя одного из солдат и, петляя среди деревьев, бросился бежать. Это произошло так неожиданно, что стоявшие рядом с ним солдаты растерялись. Ему уже удалось выскочить на поле, когда чей-то выстрел сразил его наповал. Он широко взмахнул руками и, сделав несколько неуверенных шагов, упал лицом в нескошенную рожь. Выстрел, словно вернул всех к действительности. Старший лейтенант приказал всем построиться и повел красноармейцев на восток.

***

Остаткам батальона под командой Окунева удалось догнать отступающий полк на второй день марша. Впервые за трое суток солдаты получили горячую пищу и возможность немного отдохнуть. Тарасов спал под елью, положив вещевой мешок под голову. Ему снились: дом, дети. Он проснулся от легкого прикосновения чьей-то руки. Александр открыл глаза и увидел Павла.

– Товарищ сержант, вас срочно вызывает ротный.

Он быстро вскочил на ноги и, расправив складки на гимнастерке, направился в сторону огромной ели, около которой стоял ротный. Рядом со старшим лейтенантом стояли еще несколько незнакомых ему военных в офицерской форме.

– Тарасов! Сдайте командование взводом лейтенанту Липатову.

– Есть сдать командование взводом. Только от всего взвода остались шесть человек.

Окунев усмехнулся. Он сразу понял, что Тарасов не знает, что в полк поступило пополнение.

– Кому сдавать взвод, товарищ командир роты?

– Лейтенанту Липатову. Вон он стоит рядом с грузовиком.

Александр посмотрел в сторону стоявшего грузовика и заметил молодого офицера, гимнастерка которого была подпоясана новым светло-коричневым ремнем. Потом он узнал, что все эти офицеры только нынешним летом окончили пехотное училище и буквально несколько часов, назад прибыли в батальон в качестве пополнения.

Лейтенант Липатов был маленького роста. Родом – из Саранска. На его худой шее громоздилась непропорциональная телу голова с большими оттопыренными ушами. Фуражка на его голове казалась довольно большой, и только уши не давали ей сползать на лицо.

– Ну что, пойдем, Тарасов! Показывай свое хозяйство, – деловито произнес он и направился вслед за ним. Александр построил остатки своего взвода и представил бойцам нового командира.

– Бойцы! – обратился к ним Липатов. – Товарищ Сталин и весь наш советский народ с замиранием сердца следят за обстановкой на Западном фронте. Народ не верит, что немцы сильнее нашей армии, и мы с вами обязаны подтвердить это. С сегодняшнего дня вы все должны понять и хорошо усвоить, что нам нет дороги на восток. Хочу предупредить каждого, кто без моей команды поднимется из окопа и побежит назад, будет расстрелян лично мной.

Он хотел сказать что-то еще, но, видимо, передумал. Он замолчал и посмотрел на стоявшего рядом с ним Тарасова. Солдаты стояли молча. Кто-то из второй шеренги тихо произнес:

– Мы еще посмотрим, кто из нас первый побежит.

Липатов услышал эту реплику. Он замер, лицо его стало похоже на мордочку хищного зверька. Он резко развернулся и направился к сказавшему эти слова бойцу.

– Фамилия? – с угрозой в голосе произнес он. – Повторите все, что вы сказали!

– Рядовой Сергеев, – осипшим от волнения голосом ответил боец. – А что я собственно сказал? Я ничего и никому не говорил!

– Выйдите из строя и сдайте оружие сержанту, – приказал он.

Побледневший Сергеев вышел из строя, молча, сунул в руки Тарасову свою винтовку и замер. Только теперь, похоже, до него дошло, что произошло.

– За ведение пораженческих разговоров вы арестованы, Сергеев. Пусть вашу судьбу решит трибунал. Я думаю, что это будет наглядным примером для каждого бойца. Каждый из вас, бойцов Красной Армии, должен хорошо знать и понимать, что бывает с предателями и паникерами в военное время.

Липатов отдал команду, и двое бойцов повели арестованного Сергеева в сторону штаба полка. Когда Липатов ушел к ротному, к Тарасову подошел Павел и сел рядом с ним.

– Товарищ сержант! Неужели Сергеева расстреляют? – спросил он. – Он же не немец, он – русский. Нельзя расстреливать людей за два высказанных слова.

Александр промолчал, так как не знал, что ему ответить. Наконец он сплюнул под ноги и, повернувшись к земляку, тихо ответил.

– Ты понял, Павел, что бывает с людьми за ведение подобных разговоров на войне. Так что придержи свой язык и не провоцируй других бойцов. За тобой тоже водится подобный грешок.

– Так я это, только с тобой на эту тему и говорил. Больше ни с кем, ей Богу,– с испугом пролепетал он, оглядываясь по сторонам, словно кто-то мог подслушать их разговор.

– Поэтому ты, Романов, до сих пор и жив. А сейчас иди, мне не до тебя.

Вечером командир роты построил бойцов на опушке небольшого леса. Рядом с ним стояли – новый взводный, старший политрук, новый командир батальона и какой-то лейтенант с нашивками НКВД. Сотрудник особого отдела громко зачитал приговор трибунала, после чего выстрелил Сергееву в затылок. Ноги бойца подкосились, и он, словно мешок с картошкой, упал в высокую траву. Строй стоял молча. Все были шокированы расстрелом товарища.

– Разойдись! – громко выкрикнул ротный.

Строй рассыпался. Бойцы собирались небольшими группками и вполголоса обсуждали смерть Сергеева. Минут через тридцать прозвучал новый приказ. Батальону предстояло выйти к селу Вишневое и оседлать дорогу, идущую на Киев. Батальон двигался часов пять, пока не последовал новый приказ. Сейчас батальону предписывалось занять оборону на высотке 14,7 и не пропустить на восток танки. Несмотря на полную темноту, бойцы стали окапываться. К утру траншеи были готовы, и солдаты, измученные переходом и работой, повалились спать.

Тарасов не сразу понял, где он находится, и что его толкает в плечо солдат из его отделения.

– Что случилось? – спросил он.

– Вас вызывает к себе командир роты.

Александр проследовал за ним до окопа Окунева.

– Тарасов, возьми с собой человек десять и выдвинься вперед. Вон, видишь тот небольшой пригорок в метрах пятидесяти от перекрестка. Вот там и окопайтесь. Это наиболее опасное направление для нашей обороны, и вам предстоит огнем двух пулеметных расчетов не дать возможности немецкой пехоте атаковать нас из этого небольшого лесочка.

Посмотрев на него, старший лейтенант продолжил:

– Я все понимаю. Люди смертельно устали, но это нужно сделать сейчас, потом будет поздно.

Тарасов козырнул и направился обратно в расположение своего взвода, чтобы через пятнадцать минут вновь приступить к рытью окопов.

***

Стояла жара. В августе бывают дни, когда дневная температура просто зашкаливает. Ярко-желтое солнце висело в зените и нещадно палило. В небе не было ни одного облачка. Красноармейцы, раздевшись по пояс, лениво ковыряли землю.

– Что раскисли! Копайте быстрее! Немцы не будут ждать, когда спадет жара, и с минуты на минуту могут появиться здесь, – командовал лейтенант Липатов, обходя огневые точки взвода.

Отрыв свой окоп, Тарасов лег на дно. Прохладная земля на какой-то миг вернула его к жизни.

«Много ли человеку надо, – невольно подумал он, наслаждаясь прохладой. – Пять минут передышки, и человек снова готов вгрызаться в эту украинскую землю».

К нему подошел боец и, стоя на краю бруствера окопа, окликнул его.

– Тарасов! Тебя вызывает командир роты.

Он выругался про себя и, поправив сбившуюся набок пилотку, направился в сторону блиндажа ротного.

– Товарищ старший лейтенант! Сержант Тарасов по вашему приказанию прибыл! – четко отрапортовал он, чем вызвал довольную улыбку у командира роты Окунева.

– Молодец, Тарасов! Сразу видно армейскую школу. Скажу больше, просто удивляюсь тебе, как ты в этой непростой обстановке сохраняешь чувство юмора и продолжаешь рапортовать так, словно мы не на войне, а на учениях. Что скажешь? Окопались?

– Да, зарылись в землю. Нам бы еще людей, товарищ старший лейтенант. Маловато нас, чтобы сдержать немецкую пехоту.

Тарасов еще раз посмотрел в сторону этого реденького лесочка, который находился в метрах двухстах от линии обороны его отделения. Он усмехнулся про себя, так как отлично понимал, что шансов выжить у его отделения, практически нет.

– Товарищ старший лейтенант! Скажите, что мы можем сделать с двумя пулеметами. Да они нас мгновенно подавят из минометов.

Лицо Окунева было спокойным, словно он не слышал Тарасова. Он явно не ожидал подобной просьбы от своего начальника отделения и поэтому не знал, что ему ответить. Он взглянул на взводного, который почему-то отвернулся в сторону, тем самым лишая себя ответственности за принимаемое ротным решение.

– Присаживайся, Тарасов, – произнес Окунев и пододвинул к нему табурет. – Надеюсь все, что я тебе сейчас скажу, останется между нами.

Тарасов сел на самодельный табурет и посмотрел на командира роты.

– Вчера третья рота второго батальона полным составом перешла на сторону немцев. Ушли не все, в основном – новобранцы, призванные из западных областей Украины, Белоруссии и наших восточных республик. Сейчас там работают люди из Особого отдела. Чем все это закончится, трудно сказать. Скажи мне, ты можешь гарантировать, что среди твоих людей нет предателей и агентов немецкой разведки?

Он замолчал и внимательно посмотрел на него.

– Гарантии раньше, товарищ старший лейтенант, давал лишь госстрах, и никто больше. Откуда я могу знать, что у каждого моего бойца на душе. Пусть этим занимается Особый отдел. Могу сказать лишь одно, если замечу, что кто-то из моих бойцов попытается уйти к немцам или побежит назад, расстреляю собственноручно.

Тарасов замолчал, ожидая, что скажет ему Окунев. Однако тот промолчал и снова посмотрел на взводного.

– Товарищ командир роты! Дайте мне людей для усиления огневой мощи отделения. Я же знаю, что вчера вечером к нам вышла группа красноармейцев из окружения. Дайте ее мне. А там будет видно, кто из них враг, а кто – нет, если, конечно, кто-то из них останется в живых. А по-другому, я с десятком бойцов вряд ли смогу долго удерживать эту позицию.

В блиндаж вошел политрук батальона и, сняв с головы фуражку, вытер носовым платком вспотевший лоб.

– Жара! Градусов тридцать, наверное, – произнес он и взглянул на Окунева.

Командир роты посмотрел на политрука и в двух словах обрисовал ему ситуацию.

– Вы коммунист, сержант? – спросил он Тарасова.

– Нет, товарищ политрук. Беспартийный.

У политрука, похоже, пропал интерес к нему, как к человеку.

– Решай сам, Окунев. Здесь я тебе не советчик, – произнес политрук.

– Товарищ старший лейтенант! Я думаю, что если люди вышли из окружения с оружием в руках, то им можно доверять.

– Это ты брось, Тарасов! Я сейчас не могу ручаться ни за кого, даже за самого себя, а не то, что за этих людей. Ладно. Так и быть, забирай этих бойцов с собой. Отдаю под твою ответственность.

Тарасов козырнул офицерам и бегом направился к своему отделению.

***

Красноармейцы сидели небольшой группой и безучастно смотрели на то, как окапывается рота. Тарасов проследовал мимо них и, заметив Павла, направился к нему.

– Отделение, встать! Быстро сгоняй к пулеметчикам. Пусть следуют за нами. Мы будем окапываться вон там, – скомандовал Тарасов и указал Павлу на опушку лесочка.

– Товарищ сержант! Мы что-то никак не поймем вас. То окапывайся здесь, то окапывайся там. Скажите конкретно, где нам окапываться. Разве не видите, что люди устали.

Тарасов подошел к Романову и молча, схватил его за ворот гимнастерки.

– Ты что, отказываешься выполнять мой приказ? Разве тебе и всем вам не ясен приказ? Вы что, не знаете, что бывает с теми, кто отказывается выполнять приказы вышестоящих начальников?

Рука его скользнула по ремню. На миг, задержавшись около кобуры, расстегнула ее.

– Всем взять лопаты и быстро приступить к работам! – скомандовал он. – За невыполнение приказа – трибунал!

Красноармейцы взяли в руки лопаты и направились в указанную им точку. Александр, проводив их взглядом, пошел в сторону отдыхающих бойцов, вышедших из окружения. Они, не обращая на него внимания, лежали на траве и травили анекдоты.

– Встать! Кто старший группы? – спросил он одного из бойцов.

Тот нехотя поднялся с земли и со злостью посмотрел на него.

– Чего кричишь, сержант! Вон, лейтенант. Он у нас старший, – ответил он и указал в сторону дерева, в тени которого лежал человек.

Рядом с офицером стояли его сапоги и белели сохнущие на солнце портянки. Тарасов подошел к офицеру и посмотрел на него. Тот явно не спал, но открывать глаза, по-видимому, не хотел. На его гимнастерке были черные петлицы инженерных войск.

– Товарищ лейтенант! Согласно приказу командира роты, ваша группа поступает в мое распоряжение. Поднимайте людей и следуйте за мной.

– Это куда, сержант? – недовольно спросил он Тарасова, открыв глаза.

– Я уже вам сказал, товарищ лейтенант, что ваша группа поступает в мое распоряжение. Что вам неясно?

Он нехотя поднялся с земли и, отряхнув с себя приставшие к гимнастерке и галифе сухие елочные иголки, отдал команду бойцам. Солдаты лениво встали с земли и последовали вслед за ним к опушке лесочка. Позади всех вразвалочку шел лейтенант, показывая всем своим видом, что он не намерен выполнять приказы какого-то неизвестного ему сержанта.

– Окопаться! – коротко приказал Тарасов и посмотрел на лейтенанта, который снова лег в тень кустов.

Солдаты стали медленно рыть окопы, отбрасывая землю в сторону от себя.

– Что так плохо копаете? – спросил он у них. – Что, копать разучились?

– А зачем копать, если завтра все равно побежим дальше, – ответил один из бойцов.

– Что за разговоры, товарищ боец? – строго спросил Тарасов. – Прекратите вести пораженческие разговоры, а то я вас лично поставлю вот к этой сосне.

– А мне без разницы, товарищ сержант, вы меня убьете или убьют немцы, – ответил он. – Вот только я почему-то бегу от самой границы и все остановиться никак не могу.

– Вы что, не поняли моего приказа? – чувствуя, что начинает срываться, произнес Тарасов. – Вы что, под трибунал захотели? Ваша фамилия?

– Ивлев, – коротко ответил он.

– Товарищ лейтенант, проведите соответствующую работу с личным составом, а то я вынужден буду доложить об разговорах командиру роты, хоть мне и не хочется этого делать, – приказал Тарасов офицеру, чем вызвал у него недовольную гримасу.

– Хорошо, сержант, обязательно проведу. Только ты, сержант, извини меня, не выпрыгивай здесь из штанов. Тебе еще, по всей вероятности, не приходилось бегать от немцев, вот ты и ерепенишься. Вот когда они попрут на нас, мы и посмотрим, на что ты способен.

Чтобы как-то сгладить возникшую ситуацию, Тарасов отошел от них и направился к бойцам своего отделения, которые продолжали окапываться.

– Копать в полный рост! – приказал Тарасов, заметив, что его земляк Павел, выкопавший окоп до колен, сел отдыхать. – Романов! А тебя мой приказ не касается? А ну, встал, когда с тобой говорит старший по званию.

Романов бросил взгляд в сторону лейтенанта и нехотя поднялся с земли. Он плюнул на ладони своих больших и сильных рук и снова взялся за лопату. Кто-то из бойцов наломал в лесу веток и стал ими маскировать окопы. Через некоторое время зелень полностью скрыла их от посторонних глаз. Окопавшись, Тарасов побежал к ротному докладывать о готовности отделения к бою.

– Хорошо, Тарасов. Идите и получите у старшины патроны, гранаты и бутылки с зажигательной смесью. Я уже отдал ему приказ об этом.

– Товарищ старший лейтенант! А бутылки зачем? Вы же сами сказали, что танки в нашу сторону не пойдут, там топь.

– Ты меньше разговаривай, Тарасов. Выполняй приказ.

– Есть выполнять приказ, – произнес Александр.

Он и несколько бойцов получили у старшины патроны, гранаты и несколько бутылок с зажигательной жидкостью.

Быстро раздав боеприпасы, он сел на дно окопа и, достав из кармана листок из школьной тетради и карандаш, начал писать письмо домой.

***

Тарасов долго думал, какими словами закончить письмо. Писать о том, что его отделению предстоит тяжелый бой, из которого вряд ли можно выйти живым, он не хотел. Он хорошо понимал, что подобное письмо не вызовет радости у жены, и поэтому закончил его словами, что их часть стоит далеко от фронта и здоровье у него хорошее. Закончив писать, он свернул письмо треугольником и написал на нем свой домашний адрес. Сунув треугольник в правый карман гимнастерки, он выглянул из окопа. Вокруг стояла девственная тишина. Легкий южный ветерок гнал теплую волну воздуха, наполненного ароматом разноцветья. Стояла середина августа, кругом все было еще зеленым, и лишь отдельными желтыми крапинами выделялись молоденькие березки, посеченные осколками.

Внезапно эту летнюю тишину нарушил нарастающий с запада гул танковых моторов. Звук то нарастал с каждой минутой, то затихал где-то вдали. Тарасов окинул взглядом линию обороны своего отделения и посмотрел на небо. Глядя в это бездонное синее небо, можно было подумать, что нет никакой войны, нет забитых беженцами дорог и налетов немецкой авиации. Где-то в вышине, со стороны солнца, прошло звено немецких боевых машин.

«Пронесло», – решил Тарасов, провожая глазами немецкие самолеты. Но он ошибся. Где-то вдали показались черные точки, которые буквально на глазах стали увеличиваться в своих размерах.

«Стоит черта вспомнить, а он тут, как тут», – со злостью подумал Тарасов.

– Воздух! – зычно выкрикнул он и повалился на дно окопа.

Самолеты шли довольно высоко и их, похоже, совсем не интересовала эта редкая цепочка стрелковых окопов, которая, словно прерывистая линия, окружала небольшую на их взгляд высотку. Самолеты летели нагло, без сопровождения истребителей, так как хорошо знали, что у Красной Армии нет возможности дать им хоть какой-то адекватный ответ. Самолеты пролетели мимо, даря многим солдатам еще один шанс пожить на этой земле. Где-то на востоке, куда улетели самолеты, раздался глухой гром, и все небо заволокло черным дымом.

– Вот, суки, опять, похоже, бомбят станцию, – произнес прыгнувший к нему в окоп Павел.

– А что им не бомбить? Небо чистое и ни одного нашего самолета, – с горечью в голосе произнес Тарасов. – Сейчас бы с десяток наших ястребков…

– Вот и я часто думаю, товарищ сержант, а где наши войска? Где те танки, самолеты, что нам показывали в кино? Ведь нам обещали, что мы будем бить врага на его территории малой кровью.

– Обещать, Романов, это еще не жениться, – отрезал Тарасов, так как ему не хотелось обсуждать эту тему, которая уже набила оскомину всем солдатам с самого начала войны.

– Кстати, Павел! Ты, почему здесь? Почему покинул свой окоп? – строго спросил его Александр. – Кто тебе дал команду покинуть огневую позицию?

Романов замялся, а затем протянул ему вчетверо сложенный листок бумаги.

– Вот, товарищ сержант, возьмите. Здесь мой адрес и записка домой. Если что, передайте, пожалуйста, матери. Кроме нее, у меня больше никого нет.

– Ты что, Павел? – удивленно произнес Тарасов. – Ты что умирать здесь собрался, что ли? Нет, брат, не возьму! Принципиально не возьму. Вот закончится бой, сам и отправишь письмо домой. Еще неясно, кто у нас сегодня выживет, ты или я? А может, и оба головы сложим на этой опушке.

– Все равно – возьмите. Если выживу, то вернете, а не выживу, отправьте домой.

Тарасов пристально посмотрел на него. Он хотел ему что-то сказать, но Павел уже полз в свой окоп, который находился в метрах десяти. Над головами обороняющих высоту вновь проследовала волна немецких самолетов.

Над позициями батальона повисла тишина. До этого момента Тарасов еще ни разу не обращал внимания на то, что тишина может быть разной. В этот раз тишина была особо напряженной, и у него создалось мнение, что к этой внезапно возникшей тишине одновременно прислушивались тысячи людей с обеих сторон, многим из которых будет не суждено дожить сегодня до заката. Александр отчетливо услышал, как где-то недалеко от него затрещал в траве кузнечик.

«Надо же, трещит, кует свое счастье, словно и нет никакой войны», – подумал он, пытаясь отыскать глазами этого беспокойного кузнечика.

Внезапно его обостренный слух вырвал из этой вечерней идиллии треск мотоциклетных моторов.

– А вот и они, – прошептал он.

Тарасов поднес к глазам бинокль и стал всматриваться вдаль, туда, где на закате солнца пряталась дорога, которую он и его товарищи по оружию должны были закрыть своими жизнями. Треск мотоциклетных двигателей все нарастал и нарастал. Внезапно он затих. Мотоциклисты вылетели из лесочка на дорогу и остановились. Из люльки выбрался офицер и стал рассматривать местность, не решаясь выехать на открытое пространство.

– Без моей команды не стрелять! – выкрикнул Тарасов и положил на бруствер окопа свой трофейный автомат и пару гранат.

Часть мотоциклистов, по команде офицера, не сбавляя скорости, понеслись в сторону высотки, ловко объезжая рытвины и ухабы. Неожиданно с высотки кто-то выстрелил. Этот выстрел подхватили десятки винтовок и автоматов. Немцы стали быстро разворачиваться на дороге, отвечая из пулеметов на огонь наших бойцов. Оставив на дороге три мотоцикла с убитыми и ранеными, мотоциклисты скрылись за изгибом дороги.

«Разведка! – подумал Тарасов. – Зря мужики начали стрелять раньше времени. Нужно было подпустить их немного ближе и всех уничтожить пулеметным огнем. Теперь немцы знают, что здесь на высотке находятся наши позиции, и попытаются уничтожить нас, чтобы свободно пройти по дороге».

Александр вжал голову в плечи и упал на дно окопа, услышав вой падающей мины. Несколько мин упали на позиции роты, и снова повисла тишина. Прошло несколько секунд, и немцы открыли массированный минометный огонь по высоте. Тарасов поднялся в окопе и посмотрел туда, где располагались позиции роты. Вся высотка была покрыта огнем и дымом от рвавшихся вокруг нее мин.

***

Внезапно обстрел прекратился, стало тихо. Однако тишина продлилась недолго. На дороге появились три немецких танка и несколько бронетранспортеров, из которых стали выскакивать немецкие солдаты. По команде офицеров, они быстро развернулись в цепь. До них было метров пятьсот или чуть больше. Они медленно направились в сторону высотки, поливая ее ливнем пуль из автоматов и винтовок. Впереди цепи шли танки, которые иногда останавливались, чтобы произвести выстрелы из танковых пушек.

– Не стрелять! – снова приказал Тарасов бойцам. – Подпустим их поближе.

Александр всматривался в фигурки солдат, которые криво изгибались в полуденном мареве. Он постарался для себя определить, какими силами атакует их противник. На его взгляд, немцев было до полутора роты. Гитлеровцы шли с закатанными рукавами и, уперев в животы автоматы, водили ими в разные стороны, расстреливая ближайшие кусты. Один из танков въехал на деревянный мостик, который связывал два берега небольшой речки. Неожиданно под его днищем возникла яркая вспышка, а затем раздался сильный взрыв, который разметал деревянное строение. Танк покосился, а затем повалился в воду. Прошло какое-то мгновение, и он полностью скрылся под водой. Оставшиеся два танка остановились перед мостом. Жерла их орудий стали искать цель, чтобы подавить ее своим огнем. Один из танков направился влево от моста, другой – вправо, пытаясь, по всей вероятности, нащупать брод через эту небольшую заболоченную речку. Танк, который обходил взорванный мост слева, завяз в болотистой пойме реки и остановился. Чем больше он предпринимал попыток вылезти из этой болотной жижи, тем глубже уходил в эту черную, как смола, воду. Наконец он заглушил свой двигатель. Из башни вылезли танкисты и, прикрываясь кустарником, исчезли где-то за поворотом дороги. Третий танк не стал рисковать и, развернувшись, направился в обратную сторону.

Пехота противника, лишившись танковой поддержки, сбавила темп. Теперь между ней и позициями роты было не более трехсот метров. Высота молчала, и это молчание, похоже, вселяло в гитлеровцев страх. По команде офицера, немцы бегом понеслись к нашим окопам. Что произошло дальше, трудно объяснить словами. Атакующая волна немцев, словно наткнулась на гранитный мол. Залп огня винтовок, автоматов и пулеметов смел первые ряды наступающих. Вторая немецкая волна, словно не заметив гибели первой цепи, неслась на позиции роты, пока не исчезла в дыму и огне разрывов гранат. Однако некоторым удалось ворваться в траншеи роты, и там началась настоящая мясорубка. Немцы, не выдержав этой схватки, стали по одному выскакивать из наших траншей. Они бежали назад по пристрелянному полю, неся большие потери. Потеряв десятки убитых и раненых, наступающая волна немецкой пехоты отхлынула с высотки и укрылась в небольшом лесочке. Когда немцы отошли, по высотке снова ударили минометы и тяжелая артиллерия, которую немцы успели подтянуть на этот участок дороги. Поняв, что в лоб высоту им не взять, он стали концентрировать свою пехоту за лесопосадкой, которая шла вдоль дороги. Снова над полем боя повисла тишина, разрываемая лишь криками умирающих немецких и русских солдат.

Прикрываясь лесопосадкой, немцы стали быстро переправляться через речку вброд. Вскоре они снова пошли в атаку. В этот раз они двигались в сторону отделения Тарасова, стараясь обойти оборону роты с фланга.

– Приготовиться к бою! – отдал Тарасов команду. – Без моей команды не стрелять!

В этот раз они уже не шли в полный рост, а передвигались вперед короткими перебежками, стараясь под прикрытием кустов подобраться как можно ближе к позициям батальона. Когда до первой группы немцев осталось метров восемьдесят, Тарасов отдал команду. Огонь двух станковых пулеметов оказался столь неожиданным, что вызвал замешательство среди немцев. Пока они приходили в себя, отделению удалось уничтожить около двадцати гитлеровцев. Но этот огонь не смог остановить их. Они падали на землю, но вместо только что уничтоженной группы немецких солдат появлялись все новые и новые.

В какой-то момент Тарасов понял, что их огонь не в состоянии остановить атакующий порыв немецкой пехоты. Но вдруг немцы остановились и стали отходить назад.

«Что-то у них сломалось в этой отработанной до автоматизма машине», – подумал Александр, наблюдая за противником. За эти две недели, что он находился на фронте, Тарасов впервые увидел убегающих немцев, и радостная волна захлестнула его изнутри. Это чувство, похоже, испытывал не он один. Вдруг на вершине высоты появилась фигура лейтенанта Липатова. Он поднялся из окопа и, сжимая в руке наган, закричал:

– Вперед! За Родину! За Сталина! Вперед!

Вслед за ним бросились и другие бойцы. Они расстреливали в спины бегущих немцев, рубили им спины саперными лопатками. Неожиданно с фланга по атакующей группе ударил крупнокалиберный пулемет. Тарасов видел, как эта огненная струя косила наших бойцов, не оставляя им ни одного шанса на спасение. Вскоре вся поляна покрылась телами убитых немецких и наших солдат. Что произошло дальше, Тарасов уже не помнил, так как его накрыл взрыв мины. Последнее, что он запомнил, была зеленая поляна, покрытая огненными столбами взрывов.

***

Павел Лабутин сидел за столом. Взяв в руки бутылку водки, он стал разливать ее в четыре граненых стакана. Стаканы были немытые, но на это никто не обращал внимания. В последнее время Лабутин жил один в этом большом доме, когда-то принадлежавшем настоятелю монастыря, который впоследствии был арестован. Он впервые за последнее время собрал у себя бывших товарищей и сейчас угощал их водкой и закуской, которая вызывала у них определенное чувство зависти. Посмотрев на дно пустой бутылки, Павел нагнулся и поставил ее под стол, откуда снова извлек бутылку с водкой.

– Ну что, вздрогнем, кореша! – торжественно произнес он. – Вот и пришел наш час, о котором мы так долго и много мечтали. Не могу не сказать, что настало то время, братишки, когда красноперым стало не до нас. Сейчас у них свои «головняки», ловят всяких там диверсантов, выявляют врагов народа и их пособников. Поэтому кому, как не нам, радоваться этому. Вы сами все хорошо видите, что в город прибывает большое количество беженцев, у которых много золотишка и барахлишка.

Он улыбнулся, обнажив собравшимся товарищам вставленные железные зубы, чем вызвал у них улыбки.

– Думаю, что никто из вас не откажется немного пощекотать эту публику. Мы, братишки, сейчас должны быть все вместе, тогда нам будут по плечу большие дела.

Он снова улыбнулся. Они дружно чокнулись, молча, выпили и стали закусывать водку кусками свинины. Вытерев жирные от сала руки полотенцем, Павел достал из кармана пачку папирос и бросил ее на стол.

– Угощайтесь, братва, мне для вас ничего не жалко.

Все потянулись за папиросами. Вскоре белесый дым поплыл по комнате.

– Кучеряво живешь, Павлуша, – произнес один из присутствующих и улыбнулся. – Можно подумать, что клад нашел?

– А ты не завидуй, Свищ. Что, нравится без риска пить водку и вкусно жрать? Если бы у меня не было голодных братишек, как вы, так бы и жил всю жизнь. Но вы меня простите, пожалуйста, не могу я этого сделать, когда мои кореша голодают, вот поэтому я и пригласил вас, чтобы поделиться всем этим. А в отношении клада, все может быть, Свищ. Ты же знаешь, кем был старый хозяин этого дома. Да ладно, я без обиды. Ты и так мне помогаешь, чем можешь. Тебе и за это спасибо.

Он окинул всех взглядом и, широко разбросав по сторонам свои синие от татуировок руки, улыбнулся.

– Вы угощайтесь, братишки, соловья баснями не кормят. А пригласил я вас к себе для того, чтобы кое-что перетереть с вами. Есть вопросы по нашей с вами воровской жизни.

Все внимательно посмотрели на него, ожидая, что он скажет.

– Есть одно дело, которое позволит нам всем безбедно жить. Вы все знаете, какие сейчас самые ходовые товары в городе? Правильно, это – мыло, соль, спички и, конечно, спирт. А где все это взять? Конечно, золото и камни тоже ходовой товар, но менее прибыльный.

В комнате повисла тишина. Все мгновенно поняли намек Лабутина, так как хорошо знали, что все это есть у единственного собственника – государства. Неожиданно из-за стола поднялся мужчина небольшого роста и, надев на голову потрепанную кепку, направился к двери.

– Пекарь! Это ты куда подался? – с угрозой в голосе произнес Лабутин. – Стучать красноперым? Давай, давай, может, они тебе лишнюю пайку хлеба отвесят.

– Почему стучать? Я барабанщиком, ты знаешь, никогда не был. Это может подтвердить любой из сидящих здесь за столом. Мне просто не хочется заниматься тем, что предлагаешь ты. Сейчас война, и опера с нами не будут чикаться. Поставят к стенке, и от тебя лишь останется точка на побеленной мелом стене. Так что вы, братишки, давайте без меня, я еще жить хочу.

Из-за стола поднялся Свищ. Похоже, он что-то хотел сказать Пекарю, но ему не дал этого сделать Лабутин.

– Не рыпайся, Свищ, замри на время. У нас здесь не воровское толковище, поэтому каждый из нас имеет право высказать все, что хочет. Вот Пекарь не согласен с моим предложением и решил уйти. Я думаю, что он поступил правильно. Раз человек не хочет этого делать, насиловать его не нужно. Я его давно знаю. Мы с ним топтали зону в Воркуте, и он всегда был уважаемым сидельцем. Поэтому он имеет свою точку зрения, которую он нам и озвучил. Правильно я говорю?

– Ты прав, Павлуша. У каждого из нас своя жизнь, – произнес Пекарь.

Он развернулся и, хлопнув дверью, вышел из комнаты. Лабутин окинул взглядом оставшихся товарищей.

– Свищ, догони его. Я не хочу, чтобы этот человек ходил по земле, зная наши тайны. Сделай все тихо.

Тот кивнул головой и, накинув на себя пиджак, исчез за дверью.

***

Проценко был доволен встречей подручного со своими друзьями из преступного мира. Если сказать честно, то он не любил этих людей, считал их отбросами общества. Однако сейчас было не до этого. Все эти люди, о которых рассказывал ему Павел, представляли для него определенный оперативный интерес. Особо его заинтересовала информация Лабутина о человеке, который работал на пороховом заводе. Этим человеком был водитель директора предприятия Илья Шубин. Сегодня в полдень, он по просьбе Лабутина, должен был заехать к нему домой и отвезти на работу, на станцию Юдино. Эта встреча носила чисто ознакомительный характер. Проценко хотел посмотреть и прощупать этого человека, прежде чем дать команду Лабутину на его вербовку. Насколько он знал из рассказа Павла, этот человек несколько раз помогал ему в перевозке и хранении ворованных вещей.

Иван остановился посреди небольшой комнатки и направился к окну. Отодвинув в сторону занавеску, выглянул на улицу. Улица была пуста. Он невольно посмотрел на ходики, до назначенного времени оставалось еще пятнадцать минут. Вчера вечером при встрече Лабутин доложил ему, что он направлял Свища для проверок указанных Иваном адресов. Ни одна явка не была провалена. Эта информация очень обрадовала его, однако, несмотря на это, он ни на минуту не терял бдительности. За окном трижды просигналил клаксон автомобиля. Иван снова взглянул в окно. Около дома стояла «Эмка» черного цвета. Проценко быстро набросил на себя рабочую куртку железнодорожника и, закрыв за собой дверь, вышел на улицу.

– Шубин? – приветливо улыбаясь, спросил его Проценко.

– Угадали. Да вы садитесь в машину, я не хочу лишний раз здесь светиться. Меня здесь каждая собака знает.

Иван быстро сел, и машина, взревев мотором, тронулась с места и поехала в сторону станции Юдино.

– Давно за рулем? – как бы между прочим поинтересовался у него Проценко. – Я смотрю, ты неплохо водишь машину. Сразу видно мастера.

– Чуть больше десяти лет. Я еще возил прежнего директора завода.

– Значит, ты хорошо знаешь территорию предприятия?

Водитель не ответил. Он скосил глаза и посмотрел на сидящего рядом с ним мужчину. Иван улыбнулся, так как увидел, что Шубина насторожили его вопросы о предприятии.

– Ты что косишься на меня, Илюша? – произнес он дружелюбно.– Может, я хочу поступить к вам на работу? Смотри, смотри, может, прожжешь меня своим взглядом.

Он вовремя перехватил руку водителя, который хотел ударить его по голове гаечным ключом.

– Ты, парень, не шути со мной! Я таких шуток не люблю. Ты знаешь, что за это бывает? Надо было, паря, раньше думать, когда возил братков на кражи и прятал у себя ворованные вещи, а не сейчас. Может, тебе напомнить, гражданин Шубин, как ты помогал Лабутину перевозить краденые вещички? Ты не дергайся и не переживай, я тебя не буду заставлять возить краденое имущество. Сейчас за подобные действия могут дать очень большой срок или вообще расстрелять.

Машина резко свернула в сторону, затормозила и остановилась. Лицо Шубина было все в поту. Правая его рука потянулась к гаечному ключу, который он стал возить с собой в последнее время. Но тот, словно предвидя его реакцию на произнесенные им слова, приставил к его горлу финский нож.

– Вот что, фраер, сиди тихо и не рыпайся, а иначе я твое личико распишу вот этим ножом. Я не хирург, но владею им не хуже. Может, мне еще что-то напомнить из твоей биографии? А что? Может чекистам станет интересно, как сын белогвардейского офицера вдруг стал сыном зарубленного махновцами красноармейца? Ты думаешь, что ты один владеешь этой тайной? Нет, друг мой, я тоже это знаю.

Шубин сидел неподвижно. Страх за свою жизнь сковал каждую его клеточку, не давая возможности не то чтобы оказать какое-то сопротивление, но и думать. Это продолжалось недолго. Наконец он пришел в себя, дыхание его стало ровным. Он, словно затравленный зверь, посмотрел на Ивана.

– Что вам от меня нужно? Зачем я вам?

– Пока мне от тебя ничего не нужно. Так что, живи, Илья, и не волнуйся. То, о чем я рассказал тебе, знают всего два человека – ты и я. Ты, наверное, не хочешь, чтобы об этом знали все, в том числе и чекисты? Поверь мне, я тоже этого не хочу, поэтому больше не вынуждай меня доставать из кармана перо.

– Вы врете, если бы я вам не был нужен, то вы бы меня не прижимали к стенке.

– Пока мне нужно от тебя только послушание. И еще одно: чтобы ты от страха не натворил такого, от чего я тебя спасти уже не сумею. Надеюсь, ты меня понял?

– Я не самоубийца.

– Это уже хорошо. А сейчас давай, езжай дальше. Не идти же мне на работу пешком.

Шубин завел двигатель автомашины, и она, объезжая ямы, тронулась дальше.

***

Шубин гнал машину в Казань, размышляя о том, откуда этот незнакомый человек так много знает о его прошлом.

«Откуда он узнал об отце? – думал он. – Ладно, о краденых вещах ему мог рассказать и Лабутин, но об отце? Интересно, зачем я ему понадобился? Он явно не вор, хотя и пытается сделать так, чтобы я поверил в его воровское прошлое».

Остановив автомашину около правления завода, он быстро вбежал по мраморной лестнице на второй этаж. Войдя в приемную директора, он снял с головы кепку и сел на стул. Он налил себе полный стакан воды и залпом осушил его.

– Валя! Директор у себя? – поинтересовался он у миловидной молоденькой секретарши.

– Нет, он в райкоме партии, – прощебетала она. – Он просил передать, что ты ему сегодня не нужен. Завтра он ждет тебя в семь часов утра. Просил, чтобы ты не опаздывал.

«Вот и хорошо, – подумал Шубин. – У меня еще есть время заехать домой, а затем отвезти женщину за город».

– Илья, ты меня домой не отвезешь? – спросила его секретарь. – Может, покатаемся немного?

– Как-нибудь в другой раз, Валя, сегодня не могу. Занят я сегодня, да и машина что-то барахлит.

Валя надула свои пухлые губки и демонстративно отвернулась от него. Илья заехал домой, быстро поел и поехал по указанному ему адресу. Он подъехал вовремя. Из дома вышла красивая женщина с тяжелым желтым чемоданом и направилась к его машине.

– Шубин? – спросила она и, не дожидаясь ответа, открыла заднюю дверь машины и положила на сиденье чемодан.

– Куда? – тихо спросил он ее.

– В сторону Арска, – также тихо ответила ему женщина и, достав из кармана пальто зеркальце, стала подкрашивать губы.

«Сучка! – подумал Шубин. – Вот теперь и катай этих тварей. Эх, сдать бы их всех в НКВД, если бы была какая-то гарантия, что самого не поставят к стенке».

Он нажал на педаль газа, и машина, подпрыгивая на ухабах и ямах, помчалась вперед. Радиосеанс не занял много времени. Зоя быстро передала информацию о передвижении воинских составов с техникой через узловую станцию Юдино и, приняв в ответ шифровку от немцев, свернула рацию. Подняв тяжелый чемодан, она направилась к ожидавшей ее автомашине.

– В город, – приказала она водителю, – и если можно – быстрее.

– Хорошо, – выдавил из себя Шубин и запустил двигатель своей автомашины.

***

«Эмка» резко затормозила и остановилась на одной из улиц города. Из машины вышла Зоя и, кокетливо помахав водителю ручкой, подняла большой желтый чемодан и направилась в сторону своего дома.

– Здравствуй, – поздоровался с ней Проценко, ожидавший ее недалеко от дома. – Сеанс состоялся?

– Да.

– Ты передала все, что я тебе приказал?

Она остановилась и, изобразив на своем лице улыбку, взяла его под руку. Иван подхватил чемодан, и они продолжили движение. Придя в квартиру, она протянула ему полученную от немцев шифровку. Он взял с полки небольшой томик Маяковского и, открыв его на нужной ему странице, стал быстро расшифровывать сообщение. Командование Абвера благодарило Проценко и его людей за ценные сведения о движении составов. Капитан Ганс Нойман сообщал о том, что Иван награжден бронзовым крестом за заслуги перед германским народом. В конце шифровки они интересовались, как идет подготовка к операции «Эшелон».

«Его бы сейчас сюда, я бы посмотрел, что бы он здесь делал. А то сидит где-нибудь в тылу, вкусно ест и вкусно пьет, да еще требует отчета, что я делаю», – со злостью подумал он.

Иван зажег спичку и, положив шифровку в пепельницу, поджег ее. Когда от нее остался лишь пепел, он размял его спичечным коробком и высыпал в мусорное ведро.

– Как Шубин? – поинтересовался он у Зои. – Не дергается?

– Дергается, – коротко бросила она и стала снимать платье. – Я тебе советую повязать его кровью, вот тогда он перестанет дергаться.

Иван повернулся и стал внимательно наблюдать за ней. Зоя села на край кровати, чтобы снять чулки. Ее тонкие ловкие пальчики быстро расстегнули резинки пояса, и она, взглянув на Проценко, легким движением рук сняла чулки со своих красивых и стройных ног. Иван не мог спокойно усидеть на стуле при виде такого красивого тела. Он встал и направился к Зое. Она поднялась с кровати и, увидев распаленное мужское лицо, неожиданно обняла Ивана за шею и крепко впилась своими яркими и сочными губами в его губы. Он уже давно не испытывал подобного чувства от близости с женщиной. У него закружилась голова, и он упал всем своим телом на кровать, подмяв под себя ее красивое точеное тело. Она тихо ойкнула и стала быстро расстегивать на нем рубашку. Иван крепко обнял ее, его левая рука скользнула по ее спине и остановилась в районе ягодиц. Зоя томно задышала. Охватившая ее страсть комком встала в горле, не давая дышать полной грудью. Ее рука стянула с шеи мужчины галстук, а затем стала расстегивать его поясной ремень. Вдруг они замерли, так как в дверь комнаты кто-то громко постучал. Проценко посмотрел на Зою, словно спрашивая у нее, кто это. Она толкнула его в грудь руками и, схватив со стула халат, быстро набросила его на обнаженные плечи. Иван тихо поднял с пола галстук, ремень и прошел на кухню. Он достал из кармана пиджака пистолет «ТТ» и передернул затвор.

– Кто там? – спросила Зоя, подойдя к двери.

– Зоечка, это я. Неужели ты меня забыла? Это твой зайка, Борис Львович.

Она посмотрела на Проценко, который выглянул из кухни. В руке у него был пистолет.

– Погоди, мой заинька, я сейчас оденусь и открою дверь.

Она метнулась от двери к кухне и, схватив Ивана за руку, потянула его в соседнюю комнату. Открыв платяной шкаф, она поцеловала Проценко в губы. Он осторожно раздвинул платья и увидел за ними дверь. Толкнув ее, он оказался в небольшом темном помещении. Нащупав рукой дверь, открыл ее и оказался на лестнице, которая вела на улицу.

Зоя впустила подполковника, который с букетом цветов и большим пакетом топтался около ее двери.

– Заходите, Борис Львович, – улыбаясь и поправляя сбившиеся волосы, произнесла она. – Прошу вас простить меня за беспорядок. Я только что собиралась убираться в квартире.

– Что вы, Зоя, я пришел не для того, чтобы проверять чистоту ваших комнат. Я пришел к вам с небольшим сюрпризом. Вот вам, Зоечка, справка об освобождении от земляных работ. Вы – музыкант, и вам не подобает такими красивыми руками рыть окопы.

– Спасибо, зайка! Я так рада, так рада, что ты смог достать для меня это освобождение. А что это у тебя в пакете, Боря? Наверное, что-то очень вкусное.

Она взяла в руки пакет и стала вытаскивать из него продукты.

– Неужели, Боря, это все для меня? Ты просто факир! Чтобы я делала без тебя? Наверное, давно бы умерла от голода и непосильного труда.

Борис Львович хитро улыбнулся и, обняв за плечи, поцеловал ее в яркие губы.

Часть вторая

Тарасов очнулся от солнечного света, который бил ему прямо в глаза. Он долго пытался понять, где находится. В голове его, словно в калейдоскопе, крутились обрывки боя. Последнее, что он помнил, это была яркая вспышка взрыва перед его глазами.

Он слегка повернул голову в сторону и понял, что лежит на небольшой лесной полянке, сплошь усеянной воронками от взорвавшихся мин и снарядов и покрытой телами погибших красноармейцев и гитлеровцев. Гимнастерка на нем была мокрой от выпавшей утром росы. Волосы покрылись коркой спекшейся крови и земли. Недалеко от него, в метрах сорока, раздался одиночный винтовочный выстрел. Тарасов вздрогнул и повернул голову в сторону, откуда раздался выстрел. Он увидел двух человек, одетых в форму немецких солдат, которые медленно двигались по лужайке и выстрелами из винтовок добивали раненых красноармейцев. Один из них остановился и посмотрел в его сторону.

– В чем дело, Петро? – спросил его второй солдат. – Ты что застыл, как вкопанный?

– По-моему, вот тот, что лежит у березы, еще жив. Мне показалось, что он повернул голову в нашу сторону. Подойди, Иванко, посмотри, может, он и правда жив этот москаль.

Второй солдат посмотрел в сторону Тарасова и улыбнулся, показав своему приятелю красивые, белые, словно столовый фарфор, зубы.

– Не может быть, Петро! – произнес он. – Тебе просто показалось. Ты, наверное, очень боишься мертвых, вот тебе и кажется, что все они оживают после твоих выстрелов. Если сомневаешься, то подойди к нему сам и добей его. Ты только посмотри, да на нем живого места нет.

Петро передернул затвор винтовки и направился в сторону Тарасова.

«Вот и все, отжил ты свое, Тарасов», – успел подумать Александр и закрыл глаза, ожидая выстрела в упор.

Раздался сухой звук выстрела.

– Иванко, я, как всегда, оказался прав. Он действительно был еще живым, – крикнул Петро. – Чего только не увидишь на этой войне. Здесь, похоже, каждый второй еще живой!

«Почему они говорят на украинском языке или мне это кажется? Откуда здесь могли оказаться эти двое славян, одетых в немецкую форму», – подумал Тарасов, продолжая наблюдать за ними сквозь прикрытые веки. Он полностью открыл глаза, когда увидел спину солдата, который удалялся от него в другую сторону.

« Пронесло, – облегченно вздохнув, подумал он. – Слава тебе, Боже».

Дождавшись, когда эти двое сели на велосипеды и поехали по своим делам, Александр попытался подняться на ноги. Однако это удалось ему не сразу. На его ногах лежал уже закоченевший труп молодого солдата с оторванной рукой. Столкнув труп, он медленно поднялся на ноги. Сделав несколько неуверенных шагов, он снова присел на землю, так как затекшие ноги не хотели слушаться. Александр посмотрел на свою грудь. Вся гимнастерка была иссечена осколками и представляла собой какие-то непонятные полосы, пропитанные запекшейся кровью. Стащив с себя гимнастерку, он был удивлен, насчитав на своей груди три касательных осколочных ранения.

– Надо же! – невольно прошептали его губы. – Все касательные, и ни одного серьезного ранения.

Пошарив рукой в траве, он нащупал свой автомат, который лежал неподалеку. Вытащив из автомата магазин, он убедился, что тот полон патронов.

«Это хорошо, что есть оружие. Живым я им точно не дамся», – решил он для себя. Он еще раз осмотрел поле боя и, подобрав несколько гранат, двинулся на восток. Услышав шум двигателей, он замедлил свое движение. Передвигаясь от дерева к дереву, он наткнулся на труп русского солдата. Красноармеец лежал в густой траве, широко раскинув свои большие руки. Александр нагнулся над ним и, несмотря на сильное головокружение, перевернул его на спину. Это был солдат из его отделения, фамилия которого, насколько он помнил, не то Ивашов, не то Ивлев, родом он был из города Буинск. Недалеко от него лежал вещевой мешок. Порывшись в нем, он нашел там чистую нательную рубашку. Сняв с себя окровавленные лохмотья, он надел ее на себя. Рукава рубашки оказались короткими, но другого выбора у него просто не было. Он невольно усмехнулся и, снова нагнувшись, стал стаскивать с мертвого тела и гимнастерку.

– Прости меня, Ивашев, или Ивлев. Сейчас тебе это уже не пригодится, а меня выручит, – шептал он, поглядывая на тело. – Захоронить бы тебя, но разве вас всех здесь похоронишь? Ты только посмотри, сколько здесь людей набили. Человек сто, если не больше, не считая убитых немцев.

Пройдя метров сорок, он наткнулся на кем-то брошенную, довольно новую, телогрейку.

«Не пропадать же добру, – решил он, – пригодится».

Тарасов остановился и прижался к дереву. Сквозь редкую поросль он увидел дорогу, по которой нескончаемым потоком двигалась немецкая техника. Танковые колонны чередовались с автомашинами, в которых, прижавшись, друг к другу, дремали немецкие солдаты.

«Да сколько же вас?» – с нескрываемым удивлением и страхом подумал он, наблюдая за немецкой колонной.

Машины шли и шли. Это был настоящий поток, похожий на русло большой реки, которая, смывая на своем пути все препятствия, текла в сторону востока. Постояв, еще пять – шесть минут, он понял, что здесь ему дорогу не перейти, и, повернувшись, направился обратно в сторону леса.

***

Тарасов шел лесом, стараясь избегать больших полян и открытых пространств, где он мог быть легко замечен немецкими солдатами, которые, как казалось Александру, были везде. Несмотря на проявляемую им осторожность, он несколько раз натыкался на моторизованные разъезды немцев, которые отлавливали рассеянные группы советских солдат и сгоняли их на сборочные пункты. Вот и сейчас, услышав громкие гортанные голоса немецких солдат, он быстро нырнул в густой орешник и затаился. Сквозь листву он увидел, как на тропинке показалась небольшая группа красноармейцев. Отдельные бойцы были ранены и кое-как передвигались. Сзади них, покачиваясь на велосипедных сиденьях, ехали три немца. Они иногда останавливались и ударами прикладов подгоняли пленных.

Александр хотел пропустить эту группу мимо себя, но что-то заставило его еще раз всмотреться в лица обреченно бредущих бойцов. Среди их он заметил своего земляка Романова, который замыкал эту группу пленных красноармейцев. Тщательно прицелившись в ехавшего сбоку от пленных немца, Тарасов плавно нажал на курок автомата. Короткая очередь буквально снесла с сиденья немца. Велосипед резко вильнул по тропинке и, ударившись в дерево, повалился в густую траву. Второй очередью он срезал автоматчика, который испуганно присел на корточки, пытаясь определить с какой стороны раздались выстрелы. Немец схватился за лицо и, громко вскрикнув, упал под ноги военнопленных. Третьего немца повалили и забили насмерть сами пленные красноармейцы.

– Саня! –закричал от радости Павел и бросился к нему. – Откуда ты тут взялся? Я же думал, что тебя накрыла мина!

Тарасов отстранил его от себя и посмотрел на растерянные и радостные лица красноармейцев.

– Быстро забрать оружие и в лес, – громко скомандовал он. – Давай быстрее, Павел, потом обниматься будем!

Пленные, похватав оружие убитых немцев, бросились вслед за Александром в лес. Углубившись в чащу километра на три, они повалились на землю.

– Офицеры среди вас есть? – обратился Тарасов к бывшим военнопленным.

– Нет! – выкрикнул один из бойцов, в грязной нательной рубашке. – Ни офицеров, ни коммунистов.

Александр поднялся с земли и, поправив на себе гимнастерку, подошел к бойцу, который отвечал на его вопрос.

– Номер части, звание? – спросил он его.

Он почему-то сразу понял, что этот человек врет. В отличие от всех солдат, он один не был пострижен под ноль.

– Почему вы скрываете свое воинское звание? И еще, почему на вас чужая форма, товарищ командир?

Военнослужащий медленно встал с земли и, окинув взглядом сидевших рядом с ним красноармейцев, с вызовом произнес:

– А ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывался? Может, командир полка или дивизии?

Он снова посмотрел на бойцов. Те по-прежнему сидели на земле и внимательно следили за возникшим конфликтом между этими людьми.

– Я – сержант, командир отделения, – твердо выговаривая каждое слово, произнес Тарасов. – Это я вас освободил из плена, а не вы меня, и поэтому потрудитесь ответить на мои вопросы.

Неожиданно для всех неизвестный схватил с земли лежавший автомат и направил его на Тарасова. Он передернул затвор и стал медленно пятиться назад.

– Ты здесь не командуй, сержант! Мы насмотрелись на таких, как ты, командиров. Нет больше Красной Армии! Ты слышишь меня, сержант, нет той армии, про которую складывали песни! Была, да сплыла! Ты видел, что творится вокруг нас, кругом одни немцы. Они говорят, что уже взяли Минск, Могилев, Винницу, Ровно, и у меня нет оснований им не верить! Я, в отличие от тебя и этих людей, хочу жить! Жить, и мне все равно, кто будет управлять моим государством, русские или немцы!

– Ах ты, сука продажная! – задыхаясь от возмущения, произнес один из бойцов. – Тебя только за то, что ты снял с себя офицерские петлицы, нужно ставить к стенке!

Боец хотел подняться с земли, но незнакомец навел на него автомат и тем самым заставил его снова сесть на землю.

– Ну что сидите, как овцы! Может, еще не навоевались? – выкрикнул он и повернул в их сторону автомат. – Кто больше не хочет воевать, вставай с земли. Пусть они идут своей дорогой, а мы – своей!

С земли поднялись двое красноармейцев и молча, встали за его спиной.

– Вот что, сержант! Вы идете своей дорогой, а мы своей. Если нас еще раз сведет судьба, я просто убью тебя. Понял?

Пятясь, они медленно вошли в кустарник. Через мгновение до Тарасова донесся шум ломающихся веток и удаляющийся топот ног. Тарасов, держа автомат наизготовку, раздвинул густые ветки орешника. На земле валялся брошенный незнакомцем автомат. Он поднял его и отдал Павлу.

– Может, еще кто-то из вас не хочет воевать? – с угрозой в голосе спросил Тарасов. – Предупреждаю, что лично сам расстреляю любого, кто бросит оружие. Запомните, за пораженческие разговоры – расстрел на месте. А теперь всем встать в строй!

Красноармейцы поднялись с земли и выстроились в одну шеренгу.

– По порядку рассчитайся, – громко скомандовал он.

– Тринадцатый! – выкрикнул последний боец. – Расчет закончен.

Тарасов обошел строй, внимательно вглядываясь в лица стоявших перед ним солдат.

– Вот что, бойцы! Я, сержант Тарасов, принимаю на себя командование нашим подразделением. Задача подразделения – соединиться с частями действующей армии. Задача ясна?

Строй замер в молчании.

– Выходит, всем все ясно. А сейчас направо, шагом марш.

Строй четко выполнил его команду, и отряд двинулся на восток.

***

Отряд шел лесом на расстоянии не более километра от дороги, по которой, словно лавина, сошедшая с гор, двигались немецкие войска. Их было настолько много, что иногда Тарасову казалось, что никто в этом мире не в состоянии остановить эту механизированную и вооруженную до зубов армию. Бойцы шли, молча, обходя немецкие разъезды и гарнизоны.

– Товарищ сержант, – обратился к Тарасову молоденький солдат, лицо которого было усыпано веснушками.

– Что тебе нужно? – спросил он его.

– Товарищ сержант! Мы четвертый день без пищи, может, стоит зайти куда-нибудь и попросить хлеба? Здесь в лесу, наверняка, кто-то живет на хуторах. Это же Украина, и мне рассказывал мой сослуживец, что многие украинцы живут на хуторах.

– Куда зайти, боец? Какие еще хутора? Не видишь – кругом одни немцы. А если напоремся на них, чем будем обороняться? Да они нас всех здесь положат. Ты забыл, наверное, что нас с тобой там никто не ждет. Лучше быть голодным, но живым, чем сытым, но мертвым.

– Я не согласен с вами, товарищ сержант. Какая разница – умереть от пули или протянуть здесь ноги от голода?

Он отошел от Тарасова и что-то сказал другим бойцам, которые, по всей вероятности, и направили его к нему.

– Командир! – тихо произнес Павел, нагнав его. – Люди голодные и очень устали. Неужели ты сам не видишь, что они еле плетутся? Если не можешь их накормить, хоть дай им возможность немного отдохнуть.

Тарасов искоса посмотрел на Павла и негромко скомандовал:

– Привал! Всем отдыхать! Романов, возьми автомат и в боевое охранение. Смотри, не засни. Не посмотрю, что ты мой земляк, расстреляю на месте.

Павел со злостью посмотрел на него и, взяв автомат из рук бойца, направился в охранение. Уставшие и измученные голодом бойцы быстро заснули. Тарасов лежал под сосной и смотрел в потемневшее небо. Приближался вечер. Где-то на востоке, по-прежнему не смолкая, гудела канонада, вселяя какую-то, хоть и призрачную, но надежду, что им удастся догнать отступающие части регулярной армии. Подул легкий прохладный ветерок. Александр закрыл глаза и незаметно для себя заснул. Спал он чутко и поэтому, услышав чей-то шепот, доносившийся до него со стороны кустов, открыл глаза. Он не сразу заметил в темноте группу бойцов, которые, собравшись в кучку, о чем-то тихо шептались. Среди них он увидел Павла, который шептался с одним из бойцов. Кто был этот боец, он в темноте не рассмотрел. Павел испуганно вздрогнул, когда заметил, что за ним наблюдает Тарасов. Он мгновенно исчез в темноте.

«Неужели показалось? – подумал он. – Не может быть, но я отчетливо видел Павла, который должен быть в боевом охранении. Неужели он без команды оставил свой пост?»

Александр, стараясь не шуметь, поднялся на ноги и, взяв автомат наизготовку, направился в ту сторону, где, по его соображениям, должен был находиться Павел. Однако, обшарив все кусты, он его не нашел.

«Неужели сбежал? Ну, сука, ты Романов, если встретимся еще, точно убью», – первое, о чем подумал он. Он быстро вернулся на место ночевки и стал будить своих бойцов.

– Подъем! Вставайте, уходим, – расталкивая их, выкрикивал он.

– Что случилось? Куда уходим? – не понимая его команды, шептали в ответ солдаты. Когда все построились, выяснилось, что вместе с Павлом исчезли еще два солдата, одним из которых был как раз тот, кто говорил с ним о еде. Тарасов махнул рукой, и группа, стараясь не шуметь, медленно двинулась вглубь леса. Впервые за все эти дни Александр вдруг понял, что ему ужасно хочется есть.

«Надо где-то разыскать пищу. Уставшие и голодные люди не готовы к длительному переходу», – подумал он.

На востоке, куда они двигались, небо сначала посерело, а затем окрасилось в золотистый цвет. Лес постепенно просыпался от ночной дремоты. Кое-где запели птицы, вселяя в людей определенную надежду на соединение с нашими войсками.

***

Вскоре отряд вышел на небольшую лесную дорогу, на которой отчетливо были видны следы подводы. Мельком взглянув на усталые лица своих подчиненных, Тарасов повел их по этому следу, надеясь, что он приведет их к жилью. Лес становился все реже и реже. Наконец перед ними раскинулось широкое поле с неубранной рожью. Александр остановился и знаком руки приказал бойцам залечь. Пересекать открытое поле днем было довольно опасно. Некоторые бойцы поползли в поле и стали быстро рвать колосья созревшей ржи. Общими усилиями собрали три котелка зерна. Теперь главной задачей было каким-то образом сварить это зерно и накормить солдат. По его приказу, группа снова углубилась в лес и, найдя небольшую полянку, разбила привал.

– Товарищ сержант! Посмотрите, что я нашел! – обратился к нему один из солдат.

Тарасов нехотя поднялся с земли и последовал за солдатом. Среди молоденьких березок, срезанных пулями, стояла лошадь, запряженная в телегу. Лошадь мирно пощипывала траву. Недалеко от телеги лежал труп мужчины, а чуть дальше – труп женщины.

– Осмотрите вещи, а мужчину и женщину похороните, – приказал он бойцу.

Среди мешков, лежавших в телеге, бойцы нашли несколько буханок хлеба, мешок прошлогодней картошки, небольшой мешочек с пшеном и несколько кусков свиного сала.

Александр приказал бойцам похоронить убитых. Выкопав одну яму, бойцы осторожно положили в нее трупы мужчины и женщины. Закончив эту траурную процедуру, красноармейцы стали готовить обед. Тарасов сидел около телеги, когда услышал голос бойца, который находился в боевом охранении.

– Стой! Кто идет? Стой или я буду стрелять!

– Я тебе сейчас стрельну, – послышался Тарасову знакомый голос Романова. – Я тебе сейчас покажу, как стрелять в своих товарищей! А ну убери винтарь в сторону, а то и действительно от страха пульнешь.

Из-за кустов вышел Павел с группой бойцов и, улыбаясь, направился к Тарасову.

– Саня! Я вот здесь кое-что раздобыл из еды. Кроме этого, привел еще шестерых бойцов из нашего полка. Так что встречай команду!

– Боец Романов! Во-первых, я вам не Саня, а товарищ сержант. Это раз! Во-вторых, вы знаете, что бывает с бойцом, самовольно оставившим пост во время войны? Его расстреливают на месте без суда и следствия. Я смотрю, вы ничего не поняли после расстрела Сергеева.

Романов побледнел, то ли от страха, то ли от охватившего его возмущения. Он не верил, что его земляк может принять подобное решение. Однако полной уверенности в этом, похоже, у него не было.

– Товарищ сержант! Ведь мы ушли за продуктами. Мы же не дезертиры. Мы же догнали вас и еще привели с собой людей.

– Кто вам давал приказ покинуть пост? Я? – лицо Тарасова исказила злобная улыбка, от которой его добродушное лицо приобрело какой-то устрашающий вид.

Солдаты сбились в кучу и стали внимательно наблюдать за развитием событий, гадая, что произойдет дальше, расстреляет своего земляка сержант или нет.

– Товарищ сержант! За что его расстреливать? Если мы будем убивать своих солдат, то кто будет воевать с немцами? – произнес один из бойцов. – Простите его, он все понял и сделал для себя соответствующий вывод.

Тарасов посмотрел на солдата так, что тот мгновенно спрятался за спинами бойцов.

– Вот что, боец Романов! Если вы еще раз нарушите воинскую дисциплину, то я сам лично расстреляю вас и не посмотрю на то, что мы с вами земляки. Идет война, война не на жизнь, а насмерть, и подобное разгильдяйство любого из вас может привести к гибели боевых товарищей. С этого момента я устанавливаю в нашей группе жесткую дисциплину! За любое нарушение и невыполнение моего приказа – смерть. А сейчас всем разойтись и приступить к обеду. Через час выступаем.

***

«Здравствуйте, мои дорогие жена и детишки! Вчера исполнилось ровно два месяца, как я не видел вас. Я очень соскучился по тебе, Надя, и по моим ребятишкам. Ты знаешь, я только недавно понял, кто вы для меня. Мне так не хватает тебя, твоих рук и твоего задорного смеха. Извини, что долго не писал, потому что все письма, написанные вам, ношу в кармане гимнастерки. Нашего почтальона убили, а нового еще не прислали. Здоровье у меня хорошее, на фронте кормят сытно. Вот рядом со мной находится Павел, о нем я уже писал раньше. Он передает привет. Если тебе не трудно, зайди к его матери, скажи ей, что у него все хорошо. Писать заканчиваю. Как появится почтальон, отправлю тебе все свои письма.

Целую. Твой муж Александр.»

Тарасов, аккуратно сложив написанное письмо, засунул его в карман гимнастерки, где уже лежали три неотправленных письма.

– Подъем! – громко скомандовал он.

Солдаты нехотя стали подниматься с нагретой солнцем земли. Сейчас, после вкусного и сытного обеда, многим захотелось немного подремать.

– Романов! – окликнул он Павла. – Возьми Воронина, и выдвинитесь вперед. В бой с противником не вступать, группу не обнаруживать!

– Есть выдвинуться вперед! – отчеканил Романов. Закинув за плечи автомат, он махнул рукой Воронину, и они выдвинулись вперед. Группа медленно тронулась вслед за ними. Они прошли километров пять, когда к Александру подбежал Воронин.

– Товарищ сержант! Впереди – немцы! – чуть ли не прокричал он, переводя дыхание.

– Что орешь! Сколько немцев, и что они делают? – произнес с некоторым раздражением Тарасов. – Ты что, немцев ни разу не видел?

– У них, похоже, что-то с машиной случилось, вот они и возятся около нее. Их всего трое.

– А где Романов?

– Он остался около дороги, следит за ними.

– Семенов! Остаешься за меня, – выкрикнул Тарасов и, забросив за плечо автомат, направился вслед за Ворониным.

Вскоре они услышали голоса и были сильно удивлены. Люди, одетые в немецкую полевую форму, разговаривали на украинском языке.

– А может, это наши бойцы? – прошептал ему в ухо Воронин. – Может, они тоже, как и мы, выходят из окружения?

– Погоди, – прошептал ему Тарасов. – Нужно разобраться, что это за люди. Если это наши красноармейцы, то почему они в немецкой форме? Что-то здесь не так, Воронин.

Они легли на землю и медленно поползли в сторону Романова, который лежал за кустом и следил за дорогой.

– Кто это, немцы или наши? – тихо поинтересовался у него Тарасов. – Почему они говорят не по-немецки?

– Я сам ничего не пойму, товарищ сержант. Вроде бы наши, украинцы, но в немецкой форме. Вон видите того, что стоит справа, маленький такой. Он только что рассказывал тем, двоим, что лично повесил в Ровно трех коммунистов.

– Выходит, это не наши красноармейцы. Я слышал от комбата, что у немцев есть специальное подразделение, составленное из русских и украинских эмигрантов. Они специально забрасывают их в тыл Красной Армии для уничтожения старших офицеров. Понял? О чем еще они говорили?

– Я особо не прислушивался, товарищ сержант. У них полная машина каких-то ящиков, – в ответ прошептал Романов. – Они здесь с самого утра загорают. Пробили сразу два колеса, одно уже сделали, а сейчас ждут, когда заклеится второе. Что будем делать?

– Брать, – убедительно произнес Тарасов. – Ты возьми на прицел этого высокого, а я этих двоих. Только смотри, Романов, не промахнись. Начнем по моей команде. Понял?

Романов кивнул. Тарасов отполз от него метров на двадцать в сторону и, укрывшись за большим пнем, передернул затвор автомата. Убедившись, что Павел готов к бою, он толкнул в бок Воронина. Тот снял с себя гимнастерку и, подняв руки вверх, вышел на дорогу.

– Хальт! – закричал один из солдат и, взяв в руки винтовку, поднялся с земли. Вслед за ним поднялся и его товарищ. Третий – водитель – продолжал копаться в двигателе машины, не обращая внимания на своих товарищей. Воронин остановился, а затем устало сел на землю, продолжая держать поднятые вверх руки.

– Ну что, краснопузый, попался! Никак думал, что на своих бойцов нарвался? – произнес, тот, что маленького роста, и громко засмеялся. Он передернул затвор и направил винтовку на Воронина. – Иди сюда ко мне, я с тобой сейчас быстро разберусь! Чего сидишь? Что, ноги от страха не держат?

Взглянув на товарища, он направился к красноармейцу.

– Ты, главное, не переживай, москаль, мы убьем тебя быстро, без мучений, – он остановился и обернулся назад. – Данилко! Ты только посмотри, как я сейчас замочу этого краснозадого!

Тарасов плавно нажал на курок автомата. Солдатик, видимо, так ничего и не понял. Он упал лицом в траву все с той же глупой улыбкой. Водитель автомашины попытался схватить лежавший рядом с ним автомат, но это ему сделать не удалось. Пуля попала в бедро и, похоже, перебила кость. Третий, кого звали Данилко, бросился бежать вглубь леса. Тарасов хотел срезать его из автомата, но мешал автомобиль. Пока он его обходил, тот скрылся в густых кустах. Почему в него не стрелял Романов, Тарасов так и не понял. Краем глаза он увидел, как из кустов выскочил Павел и бросился вслед за солдатом. Раздалась очередь, затем вторая. Минуты через две из кустов показался Романов. Воронин с интересом посмотрел на него.

– Ты, почему не стрелял? – спросил его Тарасов. – Почему ты снова не выполнил мой приказ?

– Простите, товарищ сержант, побоялся испортить машину. А вдруг среди наших бойцов есть водитель? Чем идти пешком, можно поехать на машине. А этого, что побежал, я завалил. Если не верите, можете сходить и посмотреть.

Тарасов со злостью посмотрел на Романова. У него просто не было слов, чтобы высказать ему все, о чем он думал в этот момент.

– Смотри, Романов, доиграешься ты у меня, – с угрозой в голосе произнес Александр.

Пока они разговаривали, к ним подошли и другие бойцы их отряда. Бойцы залезли в кузов автомашины и стали взламывать ящики. В них оказались артиллерийские снаряды.

– Водители есть? Что молчите? Значит, нет. А саперы есть? Еще раз,– саперы есть? – поинтересовался у них Тарасов. – Неужели и саперов нет?

– Есть, – произнес один из бойцов и вышел из строя. – Я сапер.

– Тогда – минируй машину, – приказал ему Тарасов. – Сможешь сделать так, чтобы машина взорвалась, когда в нее сядут фашисты?

– Могу, товарищ сержант.

– Вот и приступай. Нужно грохнуть так, чтобы многие услышали этот взрыв.

– Сделаем, товарищ командир.

Александр подошел к раненому солдату и, опустившись на колено, задал ему вопрос:

– Кто ты? Почему на тебе вражеская форма?

Раненый солдат сморщился, то ли от боли, то ли от заданного вопроса. Александр расстегнул на его кителе карман и достал документы. Он развернул их, документы были на немецком языке. Выругавшись, он отбросил их в сторону.

– Ты что, не понял, о чем я тебя спросил или мне еще раз спросить об этом? Говори, сволочь!

Солдат сделал попытку отодвинуться, однако у него это не получилось. Лицо его исказила гримаса боли. Он застонал.

– Я из украинского батальона «Роланд»[1], – произнес он. – Скажите, вы не убьете меня?

– Что это за батальон? Я такой батальон не знаю, – словно не слыша пленного, продолжал задавать вопросы Александр.

– Батальон создан немецким командованием из украинцев, которые готовы воевать против Советов с оружием в руках. Таких батальонов пока только два, это наш и батальон «Нахтигаль».

– Ну как, повоевали? Говорят, что ты лично повесил трех коммунистов в Ровно? Это правда?

Солдат нахально улыбнулся Тарасову, так как, по всей вероятности, понял, что этот стоявший над ним сержант Красной Армии все равно не пощадит его.

– Да. Я сам лично повесил трех москалей. Мы только за один день в Виннице уничтожили 1400 евреев и комиссаров. Ты не смотри на меня такими злыми глазами. Я же знаю, что ты все равно меня убьешь.

– Где дислоцируется ваш батальон? Сколько в нем штыков?

– Батальон расквартирован в пяти километрах отсюда, в нем около шестисот человек. Жалко, что вы меня подстрелили. Я бы вас не пожалел, всех бы лично повесил на этих березах.

Тарасов поднялся с колена и быстро нашел глазами Романова. Тот, заметив взгляд командира, подошел к нему.

– В расход его, – коротко произнес он. – Такие люди не должны жить.

Павел вытащил из кармана галифе трофейный пистолет и выстрелил раненому в голову. Подобрав трофейное оружие и боеприпасы, отряд углубился в чащу леса. Через час до них донесся глухой грохот взрыва. Похоже, это взорвалась машина с боеприпасами.

***

Борис Львович Эстеркин родился в 1910 году в городе Житомир, в семье врача. С детских лет он занимался музыкой, и педагоги предсказывали ему большое будущее. В 1918 году в город вошли воинские части Петлюры, и начались еврейские погромы. Он до сих пор хорошо помнит, как к ним в дом ворвались пьяные гайдамаки, как упал порубанный шашками его отец, как кричала мать, насилуемая петлюровцами. Потом были: улица, голод и холод, детский дом. В 1920 году его нашел и взял к себе старший брат отца, который служил в охране военного министра Красной России Троцкого.

Вскоре он окончил школу и поступил в институт. Закончив его, Борис Львович женился на своей однокурснице Клавдии Измайловой, отец которой был вторым секретарем Воронежского обкома партии. Жили они с Клавой у ее отца, в доме которого часто собирались гости, среди них было много писателей, поэтов и военных. Эстеркин любил эти вечера, когда после хорошего ужина они садились в беседку и вели непринужденные разговоры об искусстве, музыке. Он иногда брал в руки скрипку и играл гостям что-нибудь из произведений Моцарта, чью музыку любил с детства. Все сломалось весной 1939 года. Он по привычке заскочил в цветочный магазин и, купив букетик ландышей, направился домой. Подходя к дому, он увидел стоявший около подъезда «черный воронок». Сердце сжалось от предчувствия большой беды. Он быстро вбежал на третий этаж и в растерянности остановился около двери. Входная дверь была раскрыта настежь, а по квартире ходили какие-то неизвестные ему люди и осматривали шкафы, книжные полки, сбрасывая книги прямо на пол. За большим обеденным столом сидел тесть. Лицо его было растерянным, словно он не понимал, что происходит.

– Иван Тимофеевич! Что все это значит! – спросил его Борис Львович.

Однако тот, взглянув на него, промолчал, будто не услышав вопроса. Наконец, словно очнувшись ото сна, посмотрел на него и еле слышно произнес:

– Произошла какая-то страшная и трагическая ошибка. Думаю, что скоро эти люди разберутся и поймут, что я не враг народа. Я прошел всю гражданскую, имею два Ордена Красного Знамени, и вдруг я – враг народа. Боря, чтобы не случилось со мной, не верь тому, что говорят эти люди. И еще – береги Клаву, она у меня одна.

Через десять минут закончился обыск, и тестя увели. Он был приговорен к десяти годам по статье пятьдесят восемь с поражением всех гражданских прав и отправлен куда-то в Карелию валить лес, который был так необходим для новостроек новой России. Через полгода Клава была арестована НКВД за участие в каком-то непонятном ему заговоре против товарища Сталина. Чтобы не попасть под молот репрессий, Борис Львович быстро открестился от жены и тестя и перебрался жить в Саратов, где его никто не знал.

Двадцать шестого июня 1941 года в дверь его квартиры кто-то сильно и настойчиво постучал. Что-то оборвалось внутри Эстеркина, и он, еле перебирая ногами, направился к двери. Он с минуту стоял около закрытой двери, гадая, что его ожидает за ней. Наконец, набравшись мужества, он открыл дверь и увидел незнакомого мужчину в полосатой тенниске и кепке.

– Эстеркин? – спросил его мужчина и, получив положительный ответ, протянул ему повестку из районного военного комиссариата, к которому он был приписан. Он пробежал глазами по тексту и понял, что его призывали в армию, а если сказать вернее, то на фронт.

***

Утром следующего дня Борис Эстеркин был уже в районном военкомате, в кабинете военного комиссара, с которым познакомился на одной из вечеринок, которые часто устраивал его тесть.

– Борис! Ты меня прости, но «бронь» я тебе сделать не могу. Пойми меня правильно, но сейчас сделать это просто невозможно. Я не хочу повторить судьбу твоего тестя.

– Георгий, я и так очень признателен за все, что ты сделал для моей семьи и лично для меня. Я не хочу подводить тебя, и доволен, что ты меня направляешь в распоряжение полковника Смирнова. Казань – неплохой город, а служба на сборном пункте мне знакома. Ты же знаешь, я всю жизнь занимался торговлей, просто сейчас ассортимент будет намного скуднее и не более.

Военком громко рассмеялся и дружески похлопал его по плечу.

– Ты прав, Борис. Что-что, а это дело ты хорошо знаешь. Думаю, что ты там с голоду не умрешь. Кстати, сегодняшним приказом командующего округом тебе присвоено звание майора интендантской службы, так что прими мои поздравления, товарищ майор.

Военком разлил по стаканам водку, и они чокнулись. Выпив, они закусили зеленым луком.

– Извини, Борис, служба. Приедешь на место, напиши, – произнес военком, давая понять, что он занят.

– Спасибо за помощь. Конечно, дам о себе знать, Георгий, как устроюсь на месте. Долг платежом красен.

Он пожал руку своему товарищу и вышел из кабинета. Закрыв за собой дверь, он сразу же оказался в плотном кольце людей, которые стояли в очереди, чтобы сделать отметку в повестке. Пробившись сквозь толпу, Эстеркин вышел на улицу и, достав из кармана брюк папиросы, закурил. Только сейчас, стоя под теплым и ласковым солнцем, он полностью осознал то, что сделал для него его товарищ. Борис Львович боялся фронта, как его боялись и тысячи других людей, призываемых в эти дни на фронт. Мягкий и податливый по натуре, он не представлял себя в потной и грязной гимнастерке, в каске, с винтовкой в руках, среди рвущихся бомб и мин, поэтому был безумно рад, что его оставляют в глубоком тылу заниматься снабжением воинских частей, уходящих на фронт.

В Казань он прибыл через два дня налегке, с одним небольшим чемоданчиком. Через час он уже щеголял по складу, набитому провиантом, в шерстяной гимнастерке с двумя шпалами в петлицах. Переговорив с интендантами о съемной квартире, он получил адрес от одного из них и, взяв машину, отправился снимать квартиру.

По указанному в записке адресу проживала одинокая женщина, лет шестидесяти, с которой он быстро сговорился в цене. Комнатка была небольшой, но очень уютной. С этого момента и началась воинская жизнь Бориса Львовича.

В конце августа, когда он ехал в кабине грузовика, он случайно увидел женщину, от вида которой у него совершенно по-особому застучало сердце. У нее были светлые волосы, уложенные в замысловатую прическу, длинные и очень красивые ноги. Когда она остановилась и повернула к нему свое лицо, он сразу понял, что влюбился в эту женщину.

– Останови автомашину, – приказал он водителю. Эстеркин вышел из кабины и, разгладив складки на гимнастерке, направился ей навстречу.

– Здравствуйте, девушка. Вам кто-нибудь говорил, что в ваших бездонных глазах можно утонуть? Если нет, то я первый, кто готов это сделать. Позвольте представиться, майор интендантской службы Борис Львович.

Она мило улыбнулась и, протянув свою тонкую ладонь с красивыми и ухоженными ногтями, тихо представилась:

– Меня зовут Зоя. Я – преподаватель музыки.

– Я сразу догадался. У вас такие красивые руки, которые я готов целовать всю жизнь.

Зоя засмеялась и, кокетливо передернув плечиками, произнесла:

– Судя по вашей руке, вы тоже не молотом махали.

– Вы – угадали. Я всю свою сознательную жизнь занимался торговлей, да еще немного увлекался музыкой. Люблю Моцарта, Чайковского. Скажите, Зоя, что вы сегодня делаете вечером? Может, встретимся, поговорим о музыке? Прошу вас, только не спешите отказываться от моего приглашения, а иначе я просто умру из-за неосуществленной мечты.

Она засмеялась.

– Хорошо. Давайте встретимся сегодня в семь часов вечера.

– А где?

– Прямо здесь, на этом месте.

Вечером Борис Львович, положив в портфель деликатесы, направился на свидание. Эту ночь, проведенную с ней, он запомнил надолго. Ему было с ней так хорошо, как не было с другими женщинами после ареста жены. Выйдя утром на улицу, он сделал для себя вывод, что предпримет все, чтобы эта женщина всегда была рядом с ним.

***

Зоя сидела под деревом и передавала по рации. Ее тонкие музыкальные пальцы отправляли в эфир все новые и новые группы цифр. Радист Абвера быстро писал столбцы цифр, иногда бросая взгляд на стоявшего перед ним капитана Ганса Ноймана. Капитан сгорал от нетерпения, ему хотелось как можно быстрее узнать содержание этой большой шифровки, конца которой все не было и не было. Наконец радист снял наушники и отложил их в сторону.

– Быстро расшифровать! – приказал ему капитан. Он достал из кармана кителя сигарету и, щелкнув зажигалкой, прикурил. Закончив курить, он толкнул дверь и вошел к шифровальщикам.

– Расшифровали? – спросил он сидевшего за столом лейтенанта.

– Так точно, господин капитан, – четко отрапортовал начальник отдела и протянул ему два листа бумаги, на которых была отпечатана полученная информация.

«Молодец! – подумал Нойман. – Хорошо работает Пион. Нужно срочно доложить полковнику».

Положив листы в папку с надписью «Для доклада», он вышел из кабинета и, пройдя по длинному узкому коридору, остановился у двери своего начальника. Капитан постучал в дверь кабинета полковника Шенгарда и, услышав приглашение, вошел в полутемный кабинет.

– Хайль Гитлер! – громко выкрикнул капитан и звонко щелкнул каблуками до блеска начищенных сапог. – Сообщение от Пиона.

Полковник сидел в большом кожаном кресле, и свет, падающий из-за спины, делал его лицо невидимым. Капитан протянул Шенгарду шифровку. Полковник несколько раз перечитал текст шифровки и удовлетворенно потер кисти рук. Он был доволен работой своего агента.

– Вы уверены, Ганс, что радист работал без контроля?

– Господин полковник, я хорошо знаю почерк Музыканта. Я не мог ошибиться, да и условного сигнала о работе под контролем она не передавала.

– Вы знаете, Ганс, в принципе я очень доволен работой Пиона. Он сообщает много ценой информации, вот этот факт меня и настораживает. Я хочу, чтобы вы организовали его проверку. Пошлите в Казань контролера. Пусть посмотрит со стороны, не вступая с ним в контакт. Если заметит измену, пусть ликвидирует его.

– Все понял, господин полковник. Контролер будет оправлен через три дня. Господин полковник, что сообщить Пиону о вербовке? Может, отложить ее до возвращения контролера?

– Хорошо, Ганс. А сейчас сообщите Музыканту, что командование вермахта довольно работой группы. И еще, пусть Пион приступает к выполнению первой части операции «Эшелон». Пусть не затягивает сроки.

– Хорошо, господин полковник, – отчеканил капитан и, щелкнув каблуками, вышел из кабинета.

«Одно слово, солдафон», – подумал раздраженно полковник, когда за капитаном закрылась дверь. При всех достоинствах капитана Ноймана, полковник недолюбливал его, считая выскочкой. Сейчас он осуществлял проверку всех сотрудников разведшколы, вычисляя среди офицеров того, кто вот уже длительное время сотрудничал со службой безопасности СД. Одним из подозреваемых в этом двурушничестве был и капитан Ганс Нойман.

Рука полковника нащупала на столе портсигар. Он взял его в руки и уже в который раз с удовольствием прочитал монограмму фюрера, который благодарил его за отличную работу. Шенгард закрыл глаза и предался воспоминаниям, однако резкий звонок телефона, стоявшего на столе, вернул его к действительности. Полковник снял трубку и, услышав голос адмирала Канариса, автоматически поднялся из кресла и встал по стойке смирно. Несмотря на старую дружбу, которая связывала их долгие годы, полковник всегда считал его величайшим разведчиком современности. Перебросившись с ним любезностями, он начал докладывать адмиралу последние новости. Как он и предполагал, шефа заинтересовала последняя информация Пиона.

– Что вы думаете по данной информации? – с интересом спросил он у полковника. – Вам не кажется, полковник, что агент гонит нам дезинформацию? Уж больно все складно, что не верится.

– Господин адмирал, мной принято решение по организации перепроверки всех этих данных. Я через три дня направляю туда контролера, который должен пройти по всей цепочке, не обнаруживая себя.

Канарис на минуту задумался. Полковник хорошо слышал в телефонной трубке, как глубоко дышит его шеф. Наконец адмирал произнес:

– Я согласен с вашим решением, Карл. Нужно тщательно перепроверить работу Пиона. Скажите мне, как идут дела по «Эшелону», что нового? Что я могу доложить фюреру?

– Адмирал, о конкретных сроках проведения этой операции будет принято решение лишь после возвращения контролера.

На том конце провода снова повисло молчание.

– Удачи вам, Карл.

Шенгард хотел поблагодарить адмирала за доверие, оказанное ему, но не успел, тот положил трубку.

***

Отряд под командованием Тарасова шел уже третьи сутки. Грохот канонады то усиливался, то затихал где-то там за горизонтом. Иногда впереди группы слышались сильные взрывы, а в небе над ними, гудя натруженными моторами, проплывали тяжелые бомбардировщики. В это утро гул канонады окончательно затих где-то вдали, и эта опустившаяся на землю тишина не радовала никого из них.

«Неужели фронт откатился так далеко, что уже не слышно и канонады? – с отчаяньем думал Тарасов, ускоряя темп движения группы. – Неужели не догоним?»

– Командир! – схватив его за рукав гимнастерки, обратился к нему Романов. – Саня! Неужели фронт так далеко откатился? А где же наши части? Почему мы все время отступаем? Когда же наша армия остановится и нанесет окончательный удар по фашистам?

Тарасов резко освободил свою руку и схватил Павла за грудки. Он подтянул его к себе и, еле сдерживаясь, чтобы не ударить, посмотрел ему в глаза.

– Что, испугался? Думаешь, что все, конец войне, хана нам и Советскому Союзу? Нет, ты глубоко ошибаешься! Ты зачем меня об этом спрашиваешь? Может, сдаться немцам хочешь?

Романов явно не ожидал от него такой реакции и сразу же испугался. Александр продолжал держать его за грудки, а затем с силой оттолкнул от себя.

– Не вводи меня в грех, Павел. Не заставляй меня делать то, что я не хочу. Еще один подобный вопрос и я расстреляю тебя. Понял?

– Ну и псих, ты, – пробубнил Романов.

Он поправил на себе гимнастерку и, сплюнув на землю, отошел в сторону. Взглянув на своих товарищей, он опустил голову и медленно побрел в конец колонны. Его душила злость, и, чтобы как-то успокоить себя, он направился к Воронину, который замыкал группу.

– Ты видел, Воронин, как сержант меня чуть не разорвал на части, когда я спросил его о том, долго ли будет отступать наша армия? Вот ведь гад какой, можно подумать, что он – коммунист или политработник. А еще земляк!

– Да брось ты, Романов. Ты что на него взъелся? Ты сам подумай, откуда он может это знать? Он что – генерал, или Сталин?

Павел снова сплюнул на землю.

– Ты знаешь, Воронин, я ему этого не забуду. Гадом буду, если забуду. Меня в этой жизни никто так не унижал перед братвой, как он.

Воронин засмеялся и похлопал его по плечу.

– Не нужно обижаться, Павел.

– Да пошел ты тоже. Защитник, какой нашелся. Он – наш командир, и я хочу знать, сколько нам еще топать? Мне вообще все это не нравится, Воронин, идем, идем, а догнать фронт не можем. Ты слышал, что сказал этот хохол, ну тот, кого я завалил? Он сказал, что немцы уже давно взяли Ровно, Винницу, Минск и сейчас прут на Москву. Да ты и сам все слышал. Разве можно остановить такую мощь?

Воронин промолчал. Ему явно не хотелось обсуждать эту тему. Он ускорил шаг и быстро оторвался от Романова. Боец из передового дозора сообщил Тарасову, что впереди группы дорога, на которой стоят около двадцати грузовиков с немцами. Выслушав его доклад, Александр приказал отряду остановиться и дождаться возвращения разведки.

***

Время шло, а с ним росло и напряжение. Тарасов хорошо видел бойцов отряда, лежавших в высокой траве. Все они, как и он, не спускали глаз с небольшого лесочка, в котором растворилась высланная им разведгруппа.

«Что там могло произойти? Почему они не возвращаются? – думал он, поглядывая на циферблат наручных часов. – А вдруг они угодили в лапы фашистов? Нет, просто так эти бы ребята не сдались. Обязательно попытались хоть как-то предупредить своих товарищей».

– Воронин, ко мне! – крикнул он и, когда тот подполз, приказал ему остаться за командира в отряде, а сам направился к дороге. Вскоре он увидел своих бойцов, которые лежали среди кустов и наблюдали за дорогой. Александр подполз ближе и посмотрел туда же. У дороги стояли два десятка автомашин, на дверцах которых была изображена какая-то незнакомая ему птица. Он перевел свой взгляд на группу водителей, которые сидели кучкой, курили и разговаривали на украинском языке.

«Неужели они ищут нас за то, что мы уничтожили их машину? – первое, что пришло ему в голову. – Но почему здесь? Как они могли вычислить их маршрут, ведь они двигаются на восток без карты?»

Словно в подтверждение его слов, из леса вышла группа немцев и по команде офицера стала быстро усаживаться в машины. Вслед за этой группой солдат последовала другая группа, и вскоре все стоявшие машины были полностью забиты солдатами. Через минуту-другую машины, взревев моторами, тронулись с места, и лишь два мотоцикла остались около дороги, поджидая своих хозяев. Где-то совсем недалеко, среди молоденьких березок и елей, затрещали автоматные очереди, а затем раздался взрыв гранаты, и все стихло. На дорогу, смеясь, и толкая друг друга, вышли четыре немецких солдата. Один из них подошел к мотоциклу и, откинув полог коляски, достал оттуда флягу. Сделав несколько крупных глотков, он передал ее одному из солдат.

– На, Иванко, хлебни самогона, может, он поможет тебе поднять настроение. Если бы мне сказали раньше, что ты так боишься покойников, я бы никогда не поверил в это. То, что я увидел сегодня, Иванко, не красит тебя. Почему ты не добил эту красную шлюху?

– Я не мог, пан капрал. Хотел, но не мог.

Его слова вызвали смех у других солдат. Вдруг один из них развернулся в сторону и нажал на курок автомата. Очередь прошла над головой Александра, заставив его уткнуться головой в землю. На него посыпались срезанные ветки и листья. Солдат явно кого-то заметил в кустах и снова нажал на курок. В этот раз очередь прошла значительно выше головы.

Тарасов развернулся и швырнул в их сторону гранату, а затем нажал на курок автомата. Двое врагов, скошенных очередью из автомата, упали на землю. Один из солдат попытался развернуть пулемет, который он установил на турель люльки, но сраженный осколком гранаты, свалился около колес мотоцикла.

– Сдаюсь! Не стреляйте, хлопцы! – закричал на русском языке четвертый солдат и, бросив автомат на землю, поднял руки. На поляну выскочили трое красноармейцев и стали быстро собирать оружие убитых врагов.

– Гаврилов! Веди его ко мне, – приказал Тарасов одному из бойцов, указывая рукой на пленного солдата.

Когда того подвели к Александру, он удивленно посмотрел на него.

– Я смотрю, ты говоришь по-русски? – спросил Тарасов. – Где научился?

– Я русский. Мать у меня русская, а отец украинец. Сам я родом из Харькова.

– Скажи, как ты оказался в немецкой армии? Перебежал или по идее?

– Я за самостийную Украину, таких как я, много. У нас целый батальон составлен из таких людей.

– Значит, ты воюешь с нами по убеждению, считая, что гитлеровцы дадут вам независимость? Я правильно тебя понял? Значит, немцы тебе свободу, в обмен на убийство наших солдат. Так?

Солдат замолчал. Руки его мелко дрожали, однако он сумел справиться с волнением и с нескрываемым презрением посмотрел на окруживших его красноармейцев.

– Ты, из какого батальона? Из «Роланда», что ли? Мы недавно с ребятами отправили твоих дружков на тот свет, подарив им независимую Украину.

– Нет. Наш батальон называется «Нахтигаль»[2]. Слышали о таком?

– О таком пока, до тебя, не слышали. Выходит много вас предателей, если немцы, из таких как ты, формируют свои батальоны.

– Нас тысячи, всех не перебьете, – выкрикнул в ответ на его слова пленный. – Скоро мы вас всех перевешаем вместе с вашим Сталиным!

К Тарасову подошел один из его бойцов и, приложив к пилотке ладонь, доложил, что в лесу обнаружены трупы наших солдат. Услышав это, предатель побледнел от страха.

– В овраг его, – коротко бросил Александр. – Похороните наших бойцов и догоняйте группу.

Он встал с пенька и, поправив гимнастерку, направился в сторону, где его ждали солдаты отряда.

***

Проценко шел на встречу с Зоей. Сегодня к ней в гости должен был прийти ее любовник майор Эстеркин, и он должен был предстать перед ним, как ее родственник. Несмотря на полученный из Берлина запрет на его вербовку, он решил действовать вопреки этому запрету, считая, что у него хватит оснований прижать майора к стенке и получить от него согласие на сотрудничество с германской разведкой. Этот человек владел большими разведывательными способностями. Через его руки проходили десятки документов на получение продовольствия для частей, которые не только квартировались в Казани, формировались в городе, но и по транзитным частям, которые следовали через город.

Майор, влюбившись в Зою, не умел держать язык за зубами и часто, приняв на грудь немного водочки, рассказывал ей о сложностях своей работы, в частности, о вновь прибывших и убывших на фронт воинских частях. Когда она впервые рассказала Ивану о своих отношениях с этим майором и то, что он смог достать ей справку об освобождении от земляных работ, он просто не поверил ей, считая, что майор – подставное лицо контрразведки и что с ней ведется тонкая оперативная игра. Однако, исходя из доклада Лабутина, чьи люди несли круглосуточное наблюдение за ним, он понял, что ошибся, и что майор действительно является интендантом и никакого отношения к НКВД не имеет. И вот сегодня он должен будет сделать попытку завербовать его у Зои. Он оглянулся и, заметив идущего за ним по другой стороне Лабутина, немного успокоился. Этот человек должен будет решить судьбу майора, если последний откажется от сотрудничества.

Прежде чем войти в дом, в котором проживала Зоя, он сделал небольшой крюк и, убедившись в отсутствии слежки, вошел в подъезд. Поднявшись на второй этаж, он остановился. Справа от ее двери на гвозде висело пустое оцинкованное ведро. Это был условный знак, что она дома и явка чиста. Иван достал из кармана пиджака пистолет и, передернув затвор, сунул его за пояс брюк. Он трижды постучал в дверь. Выдержав небольшую паузу, он снова дважды стукнул кулаком в дверь. За ней послышались легкие женские шаги.

Проценко отстранил Зою от двери и молча, вошел в квартиру. Остановившись в прихожей, он громко поздоровался с хозяйкой. Отодвинув в сторону занавес, висевший над дверью, он проследовал в комнату. В зале за столом сидел мужчина среднего возраста, в гимнастерке, который внимательно разглядывал его. Рядом с ним на спинке стула висела портупея с кобурой.

– Иван! Ты что замер на месте? Проходи, не стой у порога, – защебетала Зоя. – Борис, познакомься, это мой брат Иван. Помнишь, я о нем тебе рассказывала. Вот решила познакомить тебя с ним.

– Иван, – произнес Проценко и протянул руку Борис Львовичу. – Мне сестра много о вас рассказывала. Рад нашему знакомству.

Эстеркин представился и пожал ему руку. Рука Бориса Львовича оказалась мягкой и влажной, а рукопожатие было настолько вялым, что Проценко стало почему-то противно от этого рукопожатия. Он посмотрел на Зою и, улыбаясь ей, направился на кухню, чтобы вымыть руки.

– Иван, садись за стол. Пить, есть будешь? – по-хозяйски поинтересовался у него Эстеркин. Не дожидаясь ответа, он налил ему половину стакана водки.

Проценко вернулся в зал и сел за стол. Он пристально посмотрел на майора, а затем, улыбнувшись ему, тихо спросил:

– За что выпьем, майор? Предлагаю выпить за мою сестру. Скажи, Борис, правда, она – красивая женщина?

– Я от нее без ума, – ответил Эстеркин, рассмеявшись. – Она не только красивая, она просто чудо, а не женщина.

Они выпили водку и стали закусывать салом. Проценко взял в руки картофелину и, подкинув ее, положил к себе на тарелку.

– А вы, Иван, с Зоей не похожи, – произнес Эстеркин. – Если бы я вас увидел на улице, то никогда не подумал, что вы – родственники.

Иван улыбнулся и, откусив кусочек картофеля, произнес:

– Это естественно, Иван, она ведь женщина, а я мужчина. Да и отцы у нас с ней разные. Разве Зоя вам об этом не говорила? Мы с ней родные лишь по матери.

В этот момент в комнату вошла Зоя с большой сковородой, на которой вкусно шипело жареное мясо. Мужчины прекратили разговор и молча стали есть.

– Скажите, Иван, а почему вы не в армии? – задал вопрос Эстеркин. – Я смотрю, вы здоровый мужчина и не в армии.

Иван замер и, положив вилку на край стола, посмотрел на своего собеседника.

– У меня броня, Боря. Я работаю на железной дороге, и есть приказ Совнаркома не призывать нас на фронт. А вы, почему не на фронте, Борис? Вот вы сидите в квартире моей сестры, пьете водку, жрете ворованное вами мясо и задаете мне такие провокационные вопросы в отношении фронта? Вы никогда не задумывались, Борис Львович, что с вами будет, если об этом узнает НКВД? Я имею в виду регулярно похищаемые вами с воинских складов продукты. Здесь, я думаю, фронтом не отделаешься, это тянет на стенку.

Лицо майора сначала вытянулось, а затем медленно побелело. Он явно не ожидал подобного от родственника своей любовницы. Он вскочил из-за стола и, протянув руку, схватил портупею с кобурой. Каково же было его удивление, когда он не обнаружил в кобуре своего пистолета. Зная о предстоящем разговоре, Зоя заранее вытащила пистолет из кобуры и сунула его в ящик комода.

– Я бы на вашем месте не делал этого, – спокойно произнес Проценко и усмехнулся. – Майор, я вам советую вспомнить то, что по ночам рассказывали моей сестре. Вспомнили или вам напомнить об этом? Да, да, именно то, что вы ей рассказывали о прибытии в город новых воинских подразделений, их численности, направлении следования. Разве все это не является военной тайной?

Проценко замолчал и, протянув руку, плеснул в стаканы водку. Лицо Бориса Львовича оставалось по-прежнему бледным и застывшим. Ивану показалось, что тот, словно окаменел от услышанных слов. То, что он не был родственником Зои, Эстеркин уже не сомневался. Он понял, что эти люди специально загнали его в тупик, из которого для него не было выхода.

– Скажите, майор, вы согласны помогать немецкой армии? Впрочем, о чем это я вас спрашиваю? Куда вам деваться, не побежите же вы в НКВД жаловаться на все это или я ошибаюсь? Кстати, немецкая разведка высоко оценила ваши сведения.

Эстеркин, сверкнув глазами, посмотрел на Зою.

– Что вам от меня нужно? – еле слышно спросил он Ивана. – Я лишь снабженец и никакими секретами не владею.

– Ничего особенного, делайте то, что и делали раньше. Сообщайте нам номера воинских частей, их численность и направление движения.

Иван, молча, поднял стакан с водкой и, коснувшись стакана Бориса Львовича, опрокинул содержимое в рот. Он протянул Эстеркину чистый тетрадный лист и карандаш.

– Пишите, майор. Обратной дороги для вас уже нет.

Закончив писать, майор вернул расписку Ивану и выпил налитую им водку. Не закусывая ее, он достал папиросу и закурил.

***

К полудню группа Тарасова вышла к небольшому хутору. Александр поднес к глазам трофейный бинокль и стал рассматривать дворовые постройки. Он уже хотел дать команду об остановке на отдых, как увидел немецкого солдата, который вышел из дома. Немец подошел к колодцу и, зачерпнув ведро воды, понес его в дом.

«Сколько их там, – подумал Александр, – пять, десять? А впрочем, какая разница, вступать с ними в бой все равно нельзя. Если немцы сядут на хвост отряду, они уничтожат его».

Он опустил бинокль, и отряд снова двинулся вперед. Пройдя еще километров десять, отряд остановился на ночевку в лесу.

– Огонь не разводить, – приказал он красноармейцам, – кругом немцы. Не будем привлекать их внимание.

Утром Тарасову доложили, что ночью бесследно исчез Романов, который прихватил с собой часть имеющихся продуктов и оружие. Искать в лесу человека, который специально ночью покинул расположение отряда, было не только бесполезно, но и небезопасно. Однако Александр, словно, забыв об осторожности, дал команду на его розыск. Бойцы затратили более двух часов на поиски пропавшего, и, лишь поняв бесполезность этого, прекратили поиск.

Весь остаток дня отряд, не делая ни одного привала, двигался на восток. Выйдя вечером к дороге, отряд остановился и залег в кустах. По дороге с небольшими перерывами двигались техника и пехота противника. Переходить дорогу было опасно, и Александр решил дождаться темноты. Вскоре интенсивность движения стала снижаться, и они, воспользовавшись этой паузой, пересекли дорогу. Тарасов шел рядом с повозкой, и все время думал о Павле. Ему не верилось, что тот мог, вот просто так, все бросить и дезертировать.

«Что же произошло? Почему он сбежал, прихватив продукты? Может, решил самостоятельно двинуться через фронт, а может, в этом виноват я? Наверное, виноват я. Не стоило тогда его отталкивать от себя», – думал он, не находя ответа ни на один свой вопрос. То, что Павел был слабоват духом, он понял еще в вагоне воинского эшелона, когда тот подсел к нему. Александр понял, что Павлу был нужен человек с твердым характером, который мог бы его поддержать в трудный момент.

Идущий впереди группы Воронин остановился, увидев солдата из боевого охранения, который бежал в его сторону. Заметив Тарасова, боец подбежал к нему.

– Товарищ сержант! Впереди хутор, – выпалил он.

Где-то недалеко слышался собачий лай.

– Воронин, проверьте, нет ли там немцев. Если чисто – зайдем, может, удастся, хоть чем-то пополнить свой провиант.

Хутор был чист, об этом Тарасову доложили разведчики. Он дал команду, и обоз, свернув с проселочной дороги, направился в сторону хутора. Хозяин встретил солдат с хмурым и недовольным лицом. Ему не нравились эти усталые и молчаливые люди, которые оказались в эту ночь в его зажиточном доме.

– Вы – надолго? – сразу спросил он Тарасова, мгновенно признав в нем старшего этой группы красноармейцев. – У меня долго нельзя, кругом немецкие гарнизоны.

– Все зависит от тебя, хозяин. Накормишь бойцов, дашь в дорогу, и мы уйдем быстро. Если начнешь плакаться, что сам умираешь с голоду, останемся здесь до тех пор, пока не найдем у тебя еду.

– Товарищ командир! Но у меня действительно ничего нет. Я бедный крестьянин, откуда у меня столько продуктов, чтобы прокормить такую ораву.

– Ты, мужик, не прибедняйся. Ты думаешь, я не знаю, как живут бедные люди? Бедный человек всегда поделится с голодным. Ну, как? Будешь кормить или нам самим поискать провиант у тебя?

Лицо мужчины перекосилось от злости, которую не смогла укрыть от глаз Тарасова даже темнота ночи.

– Хорошо, командир! Я накормлю твоих солдат. Но я попрошу не заходить в мой дом. Там у меня жена и трое малолетних детей. Мы староверы, и не любим чужих людей.

– Договорились, – коротко ответил ему Тарасов. – Неси еду, можно поесть и на улице, мы люди привычные.

Мужчина вынес из дома полный чугунок вареной картошки, несколько крынок молока и сметаны. Забив трех кур, он все это отдал бойцам. Пока солдаты ели, он вынес из сарая два мешка картошки и погрузил на телегу.

– Командир, это все, что могу дать, – произнес он. – Кстати, вот еще два шматка сала вдобавок. Давайте доедайте и уходите с хутора. Не дай Бог, нагрянут немцы или эти из УПА. Тогда точно нас всех повесят на воротах этого дома.

Кто-то из бойцов Тарасова вышел из сарая и выкатил оттуда станковый пулемет и две коробки патронов.

– А это что? – с угрозой в голосе спросил Тарасов у растерявшегося хозяина. – Откуда у тебя оружие? Ты же человек верующий, и оружие держать в руках не можешь? Выходит, ты наврал мне все?

Этот вопрос был задан Тарасовым неслучайно. Среди красноармейцев уже давно шли разговоры об обстреле наших маршевых подразделений, двигающихся на фронт, и колонн беженцев местными националистами, которые, укрывшись в лесу, старались нанести нашим частям потери в живой силе.

– Это – не мое! Это ваши солдатики оставили, когда уходили, – прошептал он побелевшими от страха губами.

– Врешь ты все, мужик. А ну, Воронин, проверьте, кого он прячет у себя в доме.

Несколько солдат во главе с Ворониным вошли в дом. Через минуту из дома послышались несколько выстрелов, и солдаты, тычками в спину, вытолкнули из дверей хаты двух раненых мужчин.

– Товарищ сержант, двоих пришлось уложить на месте, они попытались отстреливаться, – доложил Тарасову Воронин. – В доме, помимо людей, мы обнаружили еще несколько винтовок и два цинка с патронами.

Тарасов с нескрываемой ненавистью посмотрел на хозяина хутора.

– Воронин! А ну давай, веди их сюда. Посмотрим на этих ночных гостей. Что скажешь теперь, хозяин? Кто эти люди, и почему они скрывались в твоем доме?

К Александру подвели одного из раненых мужчин. Он стоял в одной нательной рубашке, прижимая правую руку к ране, из которой обильно сочилась алая кровь.

– Кто вы, и как оказались здесь? – спросил раненого Тарасов. – Судя по вашим брюкам, вы, наверное, из украинского национального батальона?

Мужчина молчал.

– Все ясно. Значит – националисты, – сделал заключение Александр. – Выходит, это вы расстреливали колонны беженцев?

Мужчина продолжал молчать.

– Воронин! Всех расстрелять, в том числе и хозяина дома.

– Сволочи! – вдруг завизжал хозяин дома. – Коммуняки недобитые. Отольются вам наши слезы!

– Чего стоишь, Воронин. Приказ не ясен?

Их отвели в сторону и поставили у стенки сарая. Раздалась автоматная очередь, и они замертво повалились на землю.

– Тщательно осмотрите дом и заберите продукты. Через пять минут уходим.

***

Сосед Тарасова по дому, сотрудник уголовного розыска, Александр Горшков с самого начала войны был переведен в отдел государственной безопасности. Он и сотрудники его отдела, которую неделю охотились за вражеской радиостанцией, которая периодически выходила в эфир из пригорода Казани. Судя по тому, что радист постоянно менял места выхода в эфир, руководство отдела сделало вывод, что радист, возможно, работает водителем автомашины или использует этот вид транспорта в своих целях. Горшков встал из-за стола и подошел к карте республики, которая висела на одной из стен его небольшого кабинета. На ней красными флажками были отмечены места выхода радиста в эфир. С каждой неделей этих флажков становилось все больше и больше. Все эти точки располагались вдоль дорог, связывающих Казань с районами республики. Он долго стоял у карты и молча, рассматривал дюжину красных флажков, разбросанных по карте вдоль дороги, ведущей в Арск.

«Почему в этом районе больше всех выходов в эфир? Может, радист живет в Арске или часто выезжает в этот район, в связи со служебной необходимостью? – думал он, затягиваясь табачным дымом. – Но это не факт, что он живет в Арске или выезжает туда по рабочим вопросам. Не исключено, что данная дорога менее загружена автотранспортом и на ней проще, найти место, с которого можно выйти в эфир. С другой стороны, там и дорога довольно приличная, и выезд из Казани туда не занимает много времени».

Он махнул рукой от отчаяния и сел за стол.

«Как же мне тебя вычислить? – подумал он. – Ты же человек, а это значит, что все твои действия должны попадать под определенную логику, и не исключено, что рано или поздно ты все равно совершишь ошибку. Вот только когда ты ее сделаешь? Сегодня ты выходил в эфир в Арском районе, предыдущий твой выход был в районе Камского Устья. Почему? Что произошло, что ты поменял точку выхода?»

Горшков снова поднялся из-за стола, и уже в который раз за этот день подошел к карте. Он смотрел на карту, стараясь предугадать место следующего выхода радиста в эфир.

– Александр! Зайди ко мне, – произнес начальник отдела, заглянув в его кабинет.

Горшков быстро схватил со стола свой старый блокнот и карандаш и поспешил вслед за начальником.

– Я только что от начальника управления, – произнес капитан Семенов. – Есть хорошая новость, нашим шифровальщикам удалось расшифровать перехваченные радиосообщения. Это первое. Второе, не совсем приятное для нас, все передаваемые радиограммы, это точные сведения о движении воинских составов через Казань и станцию Юдино. Похоже, что немецкий агент живет или работает на этой станции. Нужно плотно заняться этим направлением. Включи в группу лейтенанта Грошева и Губайдуллина. Это толковые ребята, и они здорово разгрузят тебя в розыске радиста. И еще один очень важный момент. Из последней перехваченной шифровки следует, что вражеская агентура располагает полными сведениями о воинских подразделениях, прибывающих в Казань, ну те, что на Первых Горках, а также убывающих на фронт. Вот здесь нам с тобой придется поломать голову, кто их снабжает этими сведениями. Круг лиц, владеющих данной информацией, довольно узок. Если мы с тобой напролом полезем туда, то сможем напугать предателя.

– Ясно, товарищ капитан. Я вот сидел и пытался понять логику радиста, а именно, почему он в основном выходит на связь из Арского района. Получается интересная картина – два раза из района Арска, а затем из другого района республики. Все эти выходы происходят на расстоянии не более шестидесяти километров от города, то есть на расстоянии часа езды. Выходит, что ему достаточно всего три часа для выезда, передачи и возвращения в город. У нас всего несколько дорог, которые выходят из города, и я предлагаю установить посты на этих дорогах, где-то на расстоянии тридцати километров от города. Именно там мы сможем засечь эту машину.

Капитан задумался. Он посмотрел на Горшкова и невольно улыбнулся. Ему нравился этот молодой и настырный парень, который перешел к ним на работу из уголовного розыска.

– А что, неплохая мысль. Правда, это долгоиграющая конфета, но выстрелить может. Насколько я тебя правильно понял, нам нужно на этих постах просто фиксировать выезжающие и въезжающие в город машины, а потом проанализировать все эти записи.

– Все правильно, товарищ капитан. Нам не нужно проводить тотальный анализ, мы его будем проводить лишь по тем дням, когда радист будет выходить в эфир. Я думаю, что нам удастся вычислить эту машину.

– Молодец, Горшков. Умная у тебя голова, светлая.

Лицо Александра залила краска. Он машинально разгладил гимнастерку и посмотрел на своего начальника.

– Разрешите идти, товарищ капитан?

– Иди, Горшков, работай!

Закрыв за собой дверь, он направился в кабинет, который занимали Грошев и Губайдуллин.

***

Мужчина в форме лейтенанта инженерных войск сошел с поезда и, оглядевшись по сторонам, направился к зданию железнодорожного вокзала. На нем была выгоревшая гимнастерка с Орденом Красной Звезды, старые поношенные кожаные сапоги, а за спиной – вещевой армейский мешок. Весь его вид и перевязанная левая рука, висящая на грязном бинте, перекинутом через шею, говорили о том, что за плечами этого человека был фронт. Перед входом в здание вокзала его остановил военный патруль.

– Товарищ лейтенант! Предъявите документы, – обратился к нему офицер с одной шпалой в петлице. – Вы с фронта?

Лейтенант расстегнул левый карман гимнастерки и достал из него удостоверение личности и справку из госпиталя. Все эти документы он, молча, протянул офицеру. Офицер внимательно прочитал предъявленные документы и посмотрел на лейтенанта.

– Если это не секрет, куда вы направляетесь, лейтенант? – спросил он его.

– Хочу навестить мать своего погибшего в бою товарища. Перед смертью я пообещал ему, что если у меня представится такая возможность, то я обязательно это сделаю. Она проживает в Казани на улице Архангельская. Скажите, товарищ капитан, это далеко от вокзала? А то мне через сутки снова на фронт.

Капитан пожал плечами.

– Не знаю, лейтенант. Сам недавно в этом городе. Что ж, удачи вам, лейтенант.

Капитан протянул ему документы, и патруль двинулся дальше по перрону. Лейтенант вышел на улицу и, заметив ехавший по дороге армейский автомобиль, поднял руку. Машина, вильнув на дороге и едва не сбив человека, остановилась в метрах трех от него. Он ловко вскочил на подножку автомашины и, слегка нагнувшись, обратился к водителю.

– Браток! Скажи, ты случайно не в Адмиралтейскую Слободу едешь?

Водитель оценивающе посмотрел на лейтенанта, словно прикидывая про себя, сколько можно содрать с этого раненого офицера.

– Что ты молчишь? Поехали, не обижу, – произнес лейтенант.

– Садись, – произнес водитель. – Время у меня пока есть, почему бы не уважить фронтовика, тем более орденоносца. Скажи, куда тебе конкретнее нужно, а то слобода большая.

Лейтенант достал из полевой сумки несколько крупных купюр и положил их на бедро водителя. Тот взял и, не считая, сунул в карман гимнастерки.

– Это аванс, на месте получишь еще. А сейчас поехали. Хочу навестить родителей товарища. Там придется постоять минут пять-десять, сможешь? Сам понимаешь, просто так от них не уйдешь.

Машина, скрепя и кряхтя, словно старая бабка, тронулась с места и, набрав скорость, поехала в сторону Адмиралтейской Слободы.

– Ты сам-то, где служишь? – обратился к нему офицер. – Что не на фронте?

– При пороховом заводе, в охране. Сейчас, брат, у нас строго, постоянные проверки. НКВД шерстит так, что просто некуда.

Лейтенант улыбнулся. Он сразу понял, что водитель не намерен с ним говорить на эту тему. Он достал из кармана галифе пачку трофейных сигарет и закурил.

– Что так смотришь? А, сигареты? Это, брат, трофейные, мне друзья с фронта подогнали. Курить будешь?

Он выбил из пачки сигарету и, прикурив ее от зажигалки, сунул водителю в рот. Тот несколько раз затянулся и выбросил сигарету в окно.

– Гадость, а не табак, – произнес он и плюнул в окно. – Ты меня извини, лейтенант, но мне не понравились твои сигареты. Кислые они какие-то.

– Ничего особенного, это тебе с непривычки показалось. А так – курить можно.

Они въехали в Игумново, и машина, сбросив скорость, медленно покатилась по улице.

– Вот здесь останови, – попросил он водителя. – Я сейчас только нырну в адрес, передам привет и обратно.

Он вышел из кабины и, сладко потянувшись, направился к дому. К Проценко он заходить не стал, а постучал в соседнюю дверь.

– Бабуля! Здесь живут Хасановы? Я вот им привет с фронта от сына привез. Как они здесь?

– Нет, сынок, ты ошибся. В нашем доме Хасановых нет.

Он назвал адрес и, сделав удивленное лицо, снова переспросил старушку.

– Бабуля, я не мог ошибиться. Он назвал мне именно этот адрес. Может, они живут в соседнем доме, вон в том?

– Ты что, сынок, я же тебе говорю, что никакие Хасановы здесь не живут. Вот у Клавы живет постоялец-мужчина, но он – русский, и зовут его Иван. Сейчас его дома нет, он с утра ушел на работу.

– Извини, бабушка, что побеспокоил. Похоже, я действительно что-то напутал. Скажи, бабуля, а этот Иван один живет? Может, с ним кто-то живет еще?

– Да нет, сынок. Он живет один, семьи у него нет. Никто к нему не ходит. Вроде бы молодой, а живет, словно бобыль.

– Спасибо, бабуля. Выходит, я что-то напутал.

Он развернулся и направился к калитке.

«Чисто, – подумал он. – Это хорошо. Теперь нужно навестить пианистку. Посмотрим, что у нее».

Он вышел на улицу и, улыбнувшись проходившей мимо симпатичной женщине, направился к ожидавшей его автомашине.

***

Отряду Тарасова каким-то непонятным образом здорово везло. Они удачно обходили населенные пункты, в которых были немецкие гарнизоны, за две недели – ни одного боевого столкновения с немцами. Но подобное везение продолжаться вечно не могло. Вскоре к их группе прибились еще семь солдат и офицер. На черных петлицах лейтенанта, помимо двух кубиков, сверкали эмблемы танкиста.

– Принимайте команду, товарищ лейтенант, – произнес Тарасов. – Я – сержант и не могу командовать офицером.

– Погоди, погоди, сержант, не спеши. Я не стану командовать твоей группой. Я же танкист, а не пехотинец, – в ответ произнес лейтенант. – Ты, вон, откуда ведешь бойцов без потерь и стычек. Это говорит о том, что ты умелый командир. Так что продолжай вести свой отряд и дальше. На меня можешь не обращать внимания, я тебе мешать со своими людьми не буду.

– Вы не правы, товарищ лейтенант. Вас, наверняка, в военном училище учили тактике боя. Кстати, вы какое училище заканчивали?

Этот вопрос Александра вызвал у него непонятное волнение. Он на какой-то миг задумался, словно прикидывая, что ответить на вопрос сержанта. Наконец он произнес:

– Почему вы меня об этом спрашиваете, сержант? Вы что, работник НКВД или ОГПУ?

Он сделал небольшую паузу и продолжил.

– Ну, Казанское танковое училище закончил. Вы хоть слышали о таком училище, сержант? Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство?

Только сейчас Александр обратил внимание на глаза офицера. Они были разными. Один был карим, а другой – желтым.

– Вы что так меня рассматриваете, словно барышню? Идите, сержант, и занимайтесь своими делами. Я вас больше не задерживаю.

– Извините, товарищ лейтенант. Я просто впервые вижу человека с разными глазами, поэтому и смотрю так.

Лейтенант, словно извиняясь за свою резкость, произнес более мягко:

– Да ладно, сержант, не обижайся. Ты думаешь, я не понимаю? Я все понимаю, не маленький, что идет война, что необходима бдительность и тому подобное. Ты молодец, сержант, все правильно делаешь. Я бы на твоем месте поступил также, как и ты. А сейчас накорми моих солдат, если можешь, мы три дня ничего не ели.

– Хорошо, товарищ лейтенант, мы сейчас вас всех накормим, – произнес Тарасов и пошел отдавать соответствующее распоряжение.

Отойдя в сторону от группы, которую привел с собой танкист, он невольно подумал об этих людях. Офицер говорит, что они три дня не ели, но, судя по их внешнему виду, этого заметно не было. Помимо всего прочего, у танкиста был довольно чистый подворотничок гимнастерки, словно он пришил его сегодня утром.

«Что-то здесь не так, – невольно подумал он. – Может, это немцы, переодетые в нашу форму?»

Заметив Воронина, который сидел около телеги и чистил винтовку, Тарасов подозвал его к себе.

– Вот что, Воронин. Ты осторожненько понаблюдай-ка за танкистом и его группой. Что-то мне не нравятся они. Танкист рассказывал, что он в составе батальона принял бой, что его танк сожгли, но тогда почему он без комбинезона? Да у него и подворотничок у гимнастерки совсем чистый, словно он пришил его сегодня утром. Я не исключаю, что это, возможно, немцы, которые под видом наших солдат хотят перейти вместе с нами линию фронта. Если что, сразу же мне шепни. Понял?

– С чего вы взяли, товарищ сержант, что это немцы? А вдруг наши? Можем и обидеть их своим недоверием.

– Если это наши люди, то можно и извиниться. Ничего страшного в этом нет. А если немцы? Я об этих переодетых в русскую форму фашистах слышал от лейтенанта Липатова, нашего взводного. Он говорил мне, что у немцев есть специальный полк «Бранденбург-800» , в котором практически все – русские. Вот они и забрасывают их в тыл Красной Армии, чтобы те убивали наших солдат, совершали диверсии, а также сеяли панику в войсках.

– Но здесь же, не тыл Красной Армии, товарищ сержант?

– Все равно, посмотри. Это приказ, и никому ни слова. Понял?

– Так точно, – не вставая с земли, произнес он.

Увидев бойца, который занимался приготовлением пищи, Тарасов, отдал распоряжение покормить вновь прибывших бойцов и, сев под елью, стал наблюдать, как едят эти солдаты. По мере наблюдения, он все больше и больше склонялся к мысли, что новички не такие уж и голодные. Двое не доели пшенную кашу, оставив ее в котелках.

«А танкист утверждал, что они не ели целых три дня. Что-то не похоже на это. Бойцы-то у него сытые, – размышлял Тарасов. – Да и обмотки у них довольно чистые, словно только сегодня их выдали».

Лейтенант, будто почувствовав спиной на себе пристальный взгляд Тарасова, встал с земли и направился к нему.

– Ты что так внимательно меня рассматриваешь? – спросил он. – Если что-то не так, ты мне скажи. Я ведь могу и самостоятельно передвигаться к линии фронта без тебя и твоей группы.

Он стоял перед Тарасовым, явно ожидая от него ответа.

« У него раскрыта кобура с пистолетом, – оценивая ситуацию, подумал Александр. – Почему он ее раскрыл? Может, решил стрелять в меня прямо здесь?» Сделав небольшую паузу, Тарасов ответил:

– Да вот смотрю на вас, товарищ лейтенант, и завидую белой завистью. Вы такой молодой, а уже лейтенант, притом еще и танкист. Я до войны тоже хотел поступить в Казанское танковое училище, но у меня не получилось. Сами понимаете, женился, дети пошли, стало как-то не до этого. Скажите, товарищ лейтенант, а Казань – большой город? Я сам из Челябинска и никогда не был в Казани. У меня там отец воевал с белочехами и колчаковцами.

Танкист посмотрел на Александра и нахмурил брови. Его желтый кошачий глаз загорелся каким-то непонятным для Тарасова огнем. Он сглотнул слюну и, посмотрев на простоватое лицо сержанта, стал ему рассказывать о Казани. Он говорил так убедительно, что человеку, не бывавшему никогда в Казани, не поверить ему было просто невозможно. Неожиданно танкист замолчал, словно что-то вспоминая.

– А куда вы ходили гулять, товарищ лейтенант? Не сидели же вы все это время в казарме?

Он опять стал что-то говорить, но Тарасов его уже не слушал. В том, что танкист никогда не был в Казани и не учился в танковом училище, он уже не сомневался. Не замечая потери интереса со стороны сидевшего перед ним сержанта, он все врал и врал.

«Кто он? – думал Александр. – Враг или просто самозванец? Если он свой, то зачем ему натягивать на себя чужое одеяло? Посмотрим, что еще доложит вечером Воронин».

– Сержант! Ты что, не слушаешь меня? Если так, то я пошел, посмотрю, как разместились мои люди.

Танкист поднялся с земли и направился к своей группе солдат, которые после принятия пищи отдыхали в тени берез. Тарасов нашел глазами Воронина. Тот лежал на траве недалеко от отдыхающих бойцов, которых привел с собой этот танкист и, похоже, дремал. Александр поднялся на ноги и, закинув за плечо автомат, громко подал команду о начале движения. Красноармейцы быстро поднялись и, загасив костер, двинулись на восток.

***

Они шли уже несколько часов, не встречая ни немецких подразделений, ни их моторизованных патрулей, которые то и дело сновали по лесным дорогам, вылавливая и уничтожая разрозненные группы советских солдат.

«Что это, – думал Тарасов, двигаясь рядом с повозкой, – невероятное везение для его отряда или что-то другое? Похоже, что отряд движется по какому-то искусственно созданному немцами коридору. Кругом война, а здесь тишь и благодать. Интересно, кто создает отряду этот коридор?» Группа танкиста шла, молча, слева от него. Лица их были сосредоточены, словно они ждали какой-то команды от своего командира. Александр нашел глазами лейтенанта. Тот слегка хромал на левую ногу.

«Похоже, танкист натер ногу, – подумал он. – Если это так, то скоро он попросит организовать небольшой привал». Так оно и произошло. К нему подошел лейтенант и предложил взять на время на себя командование группой. Свою просьбу он объяснил тем, что достаточно хорошо знает эти места.

– Я не против этого, товарищ лейтенант.

– Ты не обижайся, сержант. Я служил здесь года два, и мне не раз приходилось здесь бывать. До войны здесь была неплохая охота, тем более у меня есть карта местности.

– А карта у вас, откуда? Вы мне о ней не говорили.

– Наверное, забыл сказать. Да это не так важно.

Тарасов отошел в сторону и, увидев Воронина, пошел с ним рядом.

– Что скажешь, Воронин?

– Я что-то не пойму, товарищ сержант. Почему лейтенант сразу не взял командование на себя и ничего не сказал вам о том, что у него есть карта местности?

Воронин замолчал и посмотрел по сторонам.

– Ты что крутишь головой? Давай отстанем чуть-чуть и поговорим.

Пропустив всех вперед, Тарасов задал ему главный вопрос.

– Ну что? О чем они говорят? – поинтересовался он у красноармейца. – На каком языке они общаются? На украинском, русском?

– Не знаю, что вам сказать, товарищ сержант. Дело в том, что они почему-то все молчат. Почему, не знаю. Могу доложить лишь одно, что все они беспрекословно выполняют команды этого лейтенанта. Я попытался поговорить с одним из них, но тот почему-то не ответил на мой вопрос. И еще, лейтенант сказал мне, что эти бойцы прибились к нему из госпиталя, и что он плохо знает их. Говорит, что многие из них контужены и плохо слышат, и ему якобы приходилось все им объяснять чуть ли не на пальцах.

Тарасов сам обратил внимание на то, что эти бойцы, прежде чем выполнить приказ, сначала посмотрят на лейтенанта, и лишь после того, как тот сделает им знак рукой, начинают выполнять его команду. Александр догнал лейтенанта и, поравнявшись с ним, поинтересовался, не будет ли у них на пути какой-нибудь деревеньки, чтобы пополниться провиантом. Лейтенант достал из-за пазухи карту и, остановившись, стал внимательно рассматривать ее.

– Да, через три – четыре километра будет небольшая деревенька, «Тихий Лог» называется. Предлагаю зайти. Мне когда-то приходилось бывать в ней до войны.

– Вот и хорошо, товарищ лейтенант, там и отдохнем, конечно, если в деревне нет немцев. Сейчас направлю разведку, пускай посмотрят.

– Отправляй, сержант. Сейчас немцы прут по дорогам. Зачем им эта маленькая деревня? Я думаю, что там, наверняка, нет немцев, однако все равно проверить надо.

Тарасов отошел в сторону и взмахом руки подозвал к себе Воронина.

– Николай! В трех километрах отсюда деревня Тихий Лог. Возьми трех бойцов и проверь, есть ли там немцы. Действуй осторожно и в бой не вступай.

– Есть, товарищ командир.

***

Пока разведка ушла проверять деревню, лейтенант остановил движение группы. Все стали ждать возвращения Воронина. Ждать пришлось недолго, вскоре он вышел на дорогу и махнул рукой. Группа поднялась и, стараясь не шуметь, последовала за ним. Как и предполагал лейтенант, немцев в деревне не было. Еще утром взвод немецких связистов снялся из деревни и двинулся в сторону фронта, канонада которого была уже слышна. Жители деревни встретили солдат довольно радостно, и группа быстро рассосалась по домам колхозников. Тарасов, Воронин и лейтенант оказались в одном доме, хотя последний всячески старался избежать этого. Хозяйка дома, женщина преклонного возраста, быстро натопила баню и, пока они мылись, накрыла на стол. Они вошли в хату и остановились у порога.

– Проходите, сыночки. Угощайтесь, чем Бог послал, – тихо произнесла женщина и села на лавку около печи. – Может, и моего сына кто-то тоже накормит. Вот как призвали в сороковом году, так с этого момента я его и не видела. Не знаю, что и думать, жив или нет?

– Живой он, мамаша, – в ответ произнес Воронин. – Просто сейчас ему не до писем. Сами знаете, кругом война, да и почтальон не доберется сюда из-за линии фронта.

– Дай Бог. Я и так каждый день молюсь за него.

Воронин взял стоявшую на столе бутыль с мутным самогоном и разлил его по стаканам. Они сели за стол. Тарасов взял в руки нож и стал резать хлеб. Он нарезал его большими и толстыми кусками. Закончив резать, он посмотрел на лейтенанта.

– Ну что, мужики? Давайте выпьем за нашу победу, за тех людей, которые с оружием в руках воюют с фашистами. Я верю, что скоро все изменится, и мы погоним врага обратно в его логово.

– За победу! – поддержал тост Воронин и одним движением опрокинул стакан самогона в себя. Вслед за ним выпил и Тарасов. Только танкист все еще держал в руках граненый стакан, наполненный самогоном.

– Ну что, товарищ лейтенант? Чего вы не пьете или слабо? – подзадорил его Тарасов.

Танкист пригубил самогон и поставил стакан на стол.

– Ты меня извини, сержант, но я вообще не пью. У нас в семье никто и никогда не пил.

– Дело ваше, товарищ лейтенант, насиловать вас никто не будет. Не хотите, не пейте, – примиряющим тоном произнес Тарасов и кивком головы дал знать Воронину, чтобы тот вышел во двор. Пока лейтенант ел, Александр вышел во двор, где его уже ждал Воронин.

– Вот что, Воронин. Сходи и посмотри, что там делают его люди. Ты знаешь, спиртное многим развязывает языки. Посиди с ними, выпей немного. Только смотри мне, не напивайся, а то я сам тебя, как врага народа…

– Да враг он, товарищ сержант, я точно знаю, – вдруг затараторил Воронин. – Я его сразу же раскусил. Вязать его нужно.

– Не торопись, Воронин, мы не НКВД. Это у них все просто, враг и к стене. А вдруг мы с тобой ошиблись? Ведь это все же офицер.

– Все понял. Пойду, посмотрю, что там они делают.

Он вышел за ворота и скрылся в темноте. Докурив цигарку, Тарасов затушил ее и направился обратно в дом.

***

Илья Шубин крутил баранку своей машины, стараясь объезжать ямы на дороге. Иногда он бросал свой взгляд на сидящую рядом молодую и красивую женщину. За все время, что он ее возил, он не обменялся с ней ни одним словом. Сейчас, словно забыв инструктаж Проценко, он решил задать ей вопрос, который мучил его длительное время.

– Скажите мне, вы никогда не думали, что вас могут задержать сотрудники НКВД и расстрелять?

Зоя сверкнула своими красивыми большими глазами и, отвернувшись в сторону, произнесла:

– Человеку, потерявшему голову, не стоит плакать по своим волосам. Вы лучше следите за дорогой и меньше задавайте мне подобных вопросов. Эти вопросы могут укоротить вашу жизнь, Илюша.

«Вот, сучка драная, – выругался он про себя, – я бы с большим удовольствием посмотрел, как ты запоешь, когда тебя повяжут сотрудники НКВД. Вы здесь все смелые: и ты, и Проценко. Зачем я только связался с этим Лабутиным? Деньги тебе нужны были, дурачку. Сейчас вот возишь эту суку и дрожишь при каждой проверке машины».

– Смотрите – пост! – удивленно произнес Илья. – Что за дела? Раньше здесь никогда никаких постов не было. Может, они нас с вами ищут?

– Сиди спокойно и не дергайся, – прошипела Зоя, доставая из сумочки «Браунинг». – Веди себя естественно, ты – честный человек, и тебе нечего бояться этих солдат. Думаю, что ты не забыл от страха, что нужно говорить при проверке документов?

Стоявший у дороги солдат поднял руку и жестом, указал на место, где он должен остановиться. Шубин принял вправо и нажал на педаль тормоза. Машина заскрипела тормозами и застыла в двух метрах от красноармейца. Рука Ильи автоматически нащупала в кармане куртки документы, и, достав их, он стал ждать, когда к нему подойдет офицер, который в этот момент проверял документы у другого водителя. Молоденький лейтенант вернул документы водителю и направился к их машине. Заметив это, Зоя вышла из машины, и, красиво виляя бедрами, пошла навстречу офицеру.

– Товарищ капитан! Ну, в чем дело? Что за проверка? Я так могу опоздать к своей маме. Ей сегодня исполняется шестьдесят лет, и она очень ждет меня. Мой муж, директор порохового завода, не мог поехать со мной, и я вынуждена была одна поехать к маме.

Лейтенант мило улыбнулся. Эта молодая и красивая женщина была, словно роза, оказавшаяся в заснеженной тундре. Ее большие глаза были такими красивыми и глубокими, что в них можно было утонуть.

– Вы меня извините, служба. Кстати, я не капитан, а лишь лейтенант. Скажите, где живет ваша мама?

Зоя улыбнулась, показав свои белые, словно жемчуг, зубы.

– Вы простите меня, товарищ лейтенант. Я женщина и плохо разбираюсь в знаках различия. Если вы – лейтенант, то, наверняка, скоро станете капитаном. Товарищ офицер, вы, почему меня спрашиваете о маме? Может, хотите со мной прокатиться?

– Я бы с большим удовольствием поехал с вами, но не могу – служба.

– Вот так всегда, стоит лишь намекнуть красивому мужчине о чем-то, как он ссылается на свою занятность. Ну что вы молчите, лейтенант? Хотите осмотреть нашу машину? Осматривайте ее, скорее, я же опаздываю.

– Проезжайте, барышня, ведь вас ждет дома мама. Кстати, передайте ей привет и от меня. Я тоже очень люблю свою маму.

Она мило улыбнулась ему и, подойдя к машине, села в нее.

– Поехали. Ты что, замерз? Давай же, трогай!

Водитель выжал сцепление, и машина покатила дальше. Через сорок минут чекисты зафиксировали очередной выход в эфир вражеской рации.

***

Капитан Ганс Нойман стоял навытяжку перед полковником Шенгардом и, чеканя каждое слово, докладывал ему о возвращении из Казани контролера Абвера. Закончив доклад, он замолчал и пристально посмотрел на своего начальника, стараясь отгадать, о чем может сейчас думать этот старый и опытный разведчик. Лицо полковника было абсолютно спокойным, ничего не выражающим. Наконец оно ожило, и на нем появилась улыбка.

– Значит, наш контролер не заметил ничего такого, что говорило бы о работе агента под контролем?

– Так точно, господин полковник.

– Это меня радует, но и настораживает, Ганс. Почему за все это время НКВД не попыталось вычислить Пиона? Ведь это несложно просеять всех работников станции Юдино и выйти на него? Я не думаю, что они настолько глупы. Здесь, что-то другое…

– По всей вероятности, господин полковник, чекисты до сих пор не могут взломать наши коды и поэтому не могут знать, о чем сообщает нам агент. Все может поменяться, если им удастся взломать шифр.

Полковник задумался. В логике капитана что-то было.

«А ты не так глуп, Ганс, как хочешь казаться, – подумал полковник. – Из тебя вышел бы неплохой разведчик, если бы ты не работал на СД».

– Передайте Пиону, чтобы он уволился со своей работы. Не нужно так рисковать. Пусть подберет кого-нибудь, кто сможет заменить его на этой работе. Сейчас все усилия должны быть сосредоточены на операции «Эшелон». Кроме всего того, что он передает, рейху нужны победы, как на фронте, так и в тылу красных. Нужно сделать так, чтобы Советы не знали покоя, чтобы их тыл стал местом борьбы за наш новый порядок, который несет рейх миру.

Полковник замолчал. Он хотел еще что-то сказать капитану, но, видимо, передумал.

– Разрешите исполнять, господин полковник?

– Идите, Ганс. Мне нужно немного подумать перед докладом Канарису.

Капитан вышел из кабинета и, на секунду задержавшись около двери, быстрым шагом направился к себе в кабинет. Закрыв дверь на ключ, он налил себе в рюмку французского конька и выпил. Подцепив вилкой маслину, он положил ее в рот и плюхнулся в большое кожаное кресло. Сейчас, когда тепло коньяка стало растекаться у него внутри, он почувствовал, как тяжело дался этот не простой для него день. Он закрыл глаза и попытался сконцентрировать все свои мысли вокруг проводимой им операции по внедрению группы выпускников разведшколы в небольшую группу советских солдат, пробивающихся на восток. Впервые за последние годы, что он работал с полковником Шенгардом, он лично сам отбирал курсантов для этой операции, разрабатывал легенду, с которой они должны были влиться в группу русских. Особое внимание он уделил командиру этой группы, на которого в основном и делал свою ставку. Как ему доложили наблюдатели, его людям удалось удачно влиться в эту группу, не вызвав недоверия.

«Если его группа удачно перейдет линию фронта и реализует поставленную им задачу, они затмят собой не только работу Пиона, но и всех агентов, заброшенных в тыл русских», – подумал он.

Он взял со стола радиограмму лейтенанта Коха и снова перечитал ее. Текст радиограммы не мог не радовать его. Группа русских шла по разработанному им маршруту и сегодня ночью должна была остановиться на ночлег в небольшом украинском селе. Он, конечно, хорошо понимал, что его ожидает в случае провала этой операции – понижение в должности или звании, но сейчас это не волновало его, а наоборот подталкивало к активным действиям.

Он мысленно отбросил весь возможный негатив от провала этой операции, зато в случае успеха его ждала дальнейшая карьерная лестница и, как минимум, железный крест. Если провал этой операции станет достоянием гласности, то у него есть люди в СД, которые, по его убеждению, должны были помочь ему, ведь он уже длительное время информирует их обо всех действиях своего шефа.

Он приподнялся с кресла и снова налил себе маленькую рюмочку великолепного французского коньяка и выпил ее. Нойману нравилась эта марка коньяка, и он позволял себе иногда наслаждаться вкусом этого напитка. Он закусил выпитый коньяк долькой лимона и встал с кресла. Открыв дверь кабинета, он вызвал к себе офицера связи.

– Лейтенант, подготовьте шифровку для Пиона. Сообщите ему, что мы рекомендуем срочно поменять работу. Второе, информация Снабженца весьма ценна, поэтому мы советуем ему плотнее работать с этим человеком. Напомните Пиону о том, что немецкое командование настаивает на форсировании операции «Эшелон». Вам все ясно, лейтенант?

Лейтенант щелкнул каблуками начищенных до блеска хромовых сапог и, сложив блокнот, в котором он записал указания капитана Ноймана, развернулся, чтобы выйти из кабинета, но его остановил голос его начальника.

– Так точно, господин капитан. Наблюдатели сообщают, что группа красных осталась ночевать в этой деревне. Командует этой группой сержант Тарасов. Численность группы около двадцати человек.

– Можете идти, лейтенант, – произнес Нойман. – Всю информацию о движении группы сообщать лично мне.

Лейтенант развернулся, забыв щелкнуть каблуками сапог, и вышел из кабинета.

«Наверное, нужно дать команду агенту на разоблачение сопровождающих его солдат. Тогда его позиция в отряде будет значительно укреплена», – подумал он и, пододвинув к себе карту местности, стал рисовать дальнейший маршрут группы.

***

Тарасов вошел в дом и посмотрел на хозяйку, которая убирала со стола остатки ужина. В углу на полу, широко разбросав руки, крепко спал лейтенант. Из-под гимнастерки, что аккуратно была сложена на табурете, виднелся уголок топографической карты, по которой они двигались уже около двух суток. Александр нагнулся над спящим лейтенантом и осторожно взял карту в руки. Он был не силен в чтении топографических карт, но это не помешало ему разглядеть на карте путь движения его группы, прочерченный красным карандашом. Он быстро нашел на ней название деревни, в которой они заночевали, дальше черта, проведенная на карте чьей-то уверенной рукой, вела их к другой деревне.

«Вот, оказывается, чем можно объяснить успешное продвижение группы к фронту, – невольно подумал он. – Значит, лейтенант ведет их по специально оговоренному с немцами маршруту? Да, неплохо придумано: пересечь линию фронта в составе группы, выходящей из окружения. Вот ответ и на вопрос, почему лейтенант отказался от командования группы: за продвижение отряда отвечает командир, и только он несет ответственность за тех лиц, что вывел из окружения».

От этой мысли ему стало как-то не по себе. Он аккуратно положил карту обратно под гимнастерку и достал из кобуры лейтенанта наган, разрядил его и сунул обратно в кобуру. Он вышел на улицу и, сев на завалинку, закурил.

«Что делать? – размышлял он. – Арестовать его здесь или дать ему возможность перейти линию фронта в составе группы, а там сдать танкиста в руки НКВД? Нет, наверное, будет правильно арестовать его здесь и по указанному на карте маршруту перейти линию фронта. Вдруг при переходе фронта он исчезнет, где его будут искать? Для начала нужно решить, что делать с его группой? Буду ждать Воронина, а там и решу, как поступить дальше».

Он загасил цигарку и посмотрел на хозяйку дома, которая выходила из избы.

– Сынок, иди, ложись. Устал, наверное, по лесу мотаться. Вон смотри, как твой командир спит, из пушки не разбудишь. Может, тебе на сеновале постелить?

– Спасибо, мамаша. Я еще посижу немного, подышу воздухом. Уж больно красивые ваши места. Говорят, что и охота была у вас отличная, дичи было много, – произнес он и посмотрел на восток, где небо было красным от всполохов огня.

– Какая охота? Бог с тобой, сынок. Да у нас здесь никогда не было таких мест.

– А вот лейтенант говорил, что сам неоднократно приезжал сюда пострелять дичь.

– Он, наверное, что-то путает. У нас рядом были артиллерийские склады, поэтому здесь, никогда и никто не охотился, несмотря на то, что места здесь знатные, красивые.

Александр прошел в сарай и, бросив на сено телогрейку, лег на пахнущую разноцветьем траву. Он сам не заметил, как уснул. Проснулся он от громкого крика петуха, который сидел на заборе и, подняв голову в сторону восходящего солнца, громко кукарекал. Как он мог уцелеть после захвата немцами деревни, оставалось большим секретом.

«Кричит, словно и нет войны», – подумал Тарасов, поднимаясь на ноги. Он вышел во двор и направился к колодцу. Набрав в ведро холодной воды, он умылся и посмотрел на бегущего в утреннем тумане солдата. Это был Воронин.

– Командир! – чуть ли не закричал он, увидев Тарасова. Но, встретив его суровый взгляд, мгновенно осекся. Тарасов отвел его за баню, и только тут попросил доложить, что он «нарыл» за эту ночь.

– Товарищ сержант! Они – не наши, это точно. Я вчера посмотрел, как они пили. Русские – так не пьют.

– Ты не суди по себе, Воронин. Все люди пьют по-разному. Вот лейтенант вообще не пьет, что из этого?

– Да я не об этом. Когда они захмелели, то двое из них, которые, по словам танкиста, были контужеными, стали разговаривать не по-нашему, не по-русски…

Он не успел закончить, как Александр прервал его речь.

– Ты что, Воронин, хочешь сказать мне, что они говорили на немецком языке?

– Нет, не по-немецки, товарищ сержант, но говорили они не по-русски, это точно.

Тарасов почесал затылок и взглянул на Воронина.

– Собери группу, и постарайтесь разоружить их. А я возьму здесь этого лейтенанта. Смотри, чтобы все было тихо без единого выстрела. Понял?

– Есть, – коротко бросил тот и растаял в утреннем тумане.

Тарасов посмотрел на дверь дома, в проеме которой показалась фигура лейтенанта.

– С добрым утром, товарищ лейтенант! Как спалось?

Тот улыбнулся и, подняв руки вверх, потянулся.

– Не польешь водички, я хочу умыться, – обратился он к Александру.

– Почему не полить? Полью.

Лейтенант снял с себя нательную рубашку. На груди его сверкнул серебряный крестик.

«Вот тебе и на? – подумал Тарасов. – Если бы он был настоящим советским офицером, то, наверняка, не носил бы на себе крестик».

Танкист подставил руки под струю холодной воды и закрыл глаза от предстоящего удовольствия. Тарасов с силой ударил его ведром по голове. От удара лейтенант упал на траву и на какой-то миг потерял сознание. Однако это продолжалось всего мгновение. Он открыл глаза и хотел вскочить на ноги, но Александр всем своим телом придавил его к земле. Сильным ударом в лицо он решил исход этого поединка. Лейтенант замер на земле, снова потеряв сознание.

***

Зоя без стука вошла в комнату, которую со времени приезда в Казань снимал Эстеркин. Борис Львович сидел за кухонным столом и пьяными глазами смотрел на нее. От этого остекленевшего взгляда выгоревших карих глаз ей стало как-то не по себе. Она остановилась посреди комнаты, не зная с чего начать разговор.

– В чем дело, Боря? Почему ты вчера не был у меня? – строго спросила она. – Я тебя прождала до восьми часов вечера.

– А, зачем? Мне и так ясно, что наши дни с тобой, Зоя, сочтены. Три дня назад к нам на базу приезжали сотрудники НКВД. Эти люди, поверь мне, просто так не приезжают. Правда, они со мной не разговаривали, но я подслушал их разговор с моим начальником.

– Хватит канючить, Борис, ты же, наконец, мужчина! Что ты раскис, словно кисейная барышня. Мало ли по какому вопросу эти люди могли приезжать к вам на базу. Почему ты решил, что они приехали по твою душу?

Он достал из пачки папиросу и, ломая скрюченными пальцами спички, прикурил.

– Я сразу почувствовал, зачем они приехали. Они спрашивали моего начальника: кто, кроме него, располагает сведениями о прибывающих и убывающих воинских частях. Начальник назвал несколько фамилий, в том числе и мою.

Зоя громко рассмеялась и, отодвинув в сторону остатки пищи, присела за стол.

– И поэтому ты запил, Борис? Мне стыдно за тебя. Если бы они приехали за тобой, то без тебя бы они точно не уехали. Да и мало ли кто владеет этими данными? Это и начальник вокзала, и военный комендант. Раз ты сейчас сидишь, дома и пьешь водку, значит, ты ошибся.

– Нет, Зоя, предчувствие меня никогда не подводило, они приходили ко мне. Нужно что-то делать. Может, мне на фронт попроситься? А что, это неплохая идея. А может, я там совершу какой-нибудь подвиг, и мне вручат медаль или орден?

Зоя пересела на диван напротив него и как бы случайно задрала подол своего красивого темно-синего платья. Борис Львович невольно посмотрел на ее оголенное бедро и сглотнул слюну. Он смотрел на нее, словно видел в первый раз. Изгиб ее бедра был настолько красив, что он не мог отвести от него взгляда. Перехватив его взгляд, она поправила платье и продолжила, как ни в чем не бывало.

– А это идея, Борис! Попросись на фронт. Возьми и напиши рапорт о том, что хочешь пойти на фронт добровольцем. Этот рапорт даст тебе возможность понять, приезжали ли эти люди в отношении тебя или тебе это просто показалось.

В комнате повисла тишина, которая продержалась недолго.

– Ты что? С ума сошла? А вдруг начальник базы удовлетворит мой рапорт! Я на фронт не хочу!

Он сглотнул слюну и продолжил:

– Зоя! Давай, уедем отсюда куда-нибудь вместе. У меня есть все, что нужно для жизни – золото, драгоценные камни. Я сумел на них обменять кое-какие продукты. Ты ни в чем не будешь испытывать недостатка! Я люблю тебя, Зоя!

Борис Львович встал из-за стола и, шатаясь, направился к ней. Он опустился перед ней и обнял ее колени.

– Ну что ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь!

Она с презрением оттолкнула его от себя и встала с дивана.

– Борис! Я тоже люблю тебя и готова с тобой уехать отсюда хоть на край света, но я не могу этого сделать. Мой брат меня не отпустит. Если я тебе так дорога, как ты говоришь, то ты должен сделать для меня одно дело, и тогда брат, может быть, отпустит меня с тобой. Мы уедем далеко-далеко, где никто и никогда не найдет нас, ни они, ни НКВД. Но сейчас, извини, я не могу.

– Зоя, что это за дело? Я готов сделать для тебя все, что ты захочешь. Ты веришь мне?

– Борис! Скажи, ты часто бываешь на пороховом заводе?

Эти слова немного отрезвили его. Он посмотрел на Зою и тихо произнес:

– Да, приходится бывать там по делам службы. А что?

– Дело в том, что нам нужно, чтобы ты оставил там кое-что. Ты не пугайся, просто оставить один небольшой предмет в том месте, где я тебе скажу.

В глазах Бориса Львовича появился страх. Он сразу понял, что и зачем он должен там оставить. Страшная догадка сковала его разум. Он долго молчал, не зная, что ответить.

– Нет, Зоя. Я этого сделать не смогу. Ты же сама знаешь, что произойдет. Погибнут десятки, сотни, тысячи ни в чем не повинных людей, в том числе и детей.

– Борис! О каких детях ты сейчас говоришь? Скажи, разве эти люди, которые отобрали у тебя жену, семью, а сейчас готовы отобрать у тебя и меня, достойны жалости? Я думала, что ты настоящий мужчина и любишь меня, но выходит, я ошиблась. Прости меня, Борис, но мне надо уйти. Я не могу больше смотреть на тебя. Мне очень жаль, что я в тебе ошиблась!

Она снова села на диван и горько разрыдалась. Эстеркин стоял посреди комнаты в расстегнутой гимнастерке и, не отрываясь, смотрел на Зою. Он сделал два шага и, сев рядом с ней, крепко обнял ее за хрупкие плечи.

– Зоя! Любовь моя. Не плачь, я все сделаю ради тебя.

Она прекратила плакать и посмотрела на него.

– Это правда? Значит, ты меня действительно любишь?

– Да, я очень люблю тебя и не могу жить без тебя.

Он поднял ее на руки и, шатаясь от тяжести тела, понес ее на кровать.

***

Танкист лежал около порога дома со связанными назад руками. Его некогда симпатичное лицо было опухшим и синим. Он изредка сплевывал на землю кровь, которая продолжала сочиться из разбитых губ. Тарасов сидел напротив него и обматывал разбитую в кровь руку бинтом. Закончив перевязку, он посмотрел на лейтенанта, который попытался подняться на ноги.

– Ты на что рассчитывал, лейтенант? Думал, что русские такие дураки и сами тебя проведут за линию фронта? Нет, дорогой, ты ошибся. Я сразу понял, что ты врешь, лишь только взглянул на твой чистый подворотничок. Поэтому я и не стал смотреть твои документы, там в них, по всей вероятности, должно быть все в порядке. Сейчас мы повяжем и твоих бойцов. Могу обрадовать тебя, они тоже прокололись. Выпили немного и стали между собой разговаривать не на русском языке. Ты же знаешь, спиртное развязывает языки, неужели вас не учили этому.

Лейтенант еще раз сплюнул на землю кровь и со злостью посмотрел на него.

– Рано радуешься, сержант. Вслед за вашей группой идет спецподразделение Абвера, и, если я не оставлю им свой маяк, то они нагонят вас и уничтожат всех до одного.

– Запомни, предатель! Прежде чем они уничтожат нас, я сам лично убью тебя. Вот этой рукой, ты понял?

На другом конце деревни послышались несколько выстрелов, прогремел взрыв, и все стихло. Прошло несколько минут, и во двор в сопровождении трех солдат завели четырех пленных диверсантов. Лицо у одного из пленных было разбито в кровь.

– Где Воронин? – поинтересовался Тарасов. – Он случайно не убит?

– Сейчас подойдет, товарищ сержант. Там двое попытались оказать сопротивление, но он их успокоил гранатой.

Словно в подтверждение этих слов, в калитку вошел Воронин. На плече его, помимо своей винтовки, висели два немецких автомата. Ни слова не говоря, он ударил в лицо одного из пленных.

– Ты что делаешь? Это же пленные, – произнес кто-то из солдат. – Не смей их трогать!

– Вот эта сволочь закричала. А так, мы бы их взяли без всякого шума.

– Отведите их к оврагу, – приказал Тарасов. – Не тащить же их за собой.

– Может, и этого тоже к оврагу? – предложил Воронин и показал рукой на танкиста.

– Пока не нужно. Посмотрим, что он нам расскажет. Если будет молчать, то тоже – в расход.

Лейтенант посмотрел на Тарасова, явно не веря его словам. Он не верил, что его могут взять и вот так запросто расстрелять. За домом хлопнули несколько выстрелов. Их звук был таким громким в этой предрассветной тишине, что офицер вжал голову в плечи и со страхом посмотрел в сторону Воронина. Во двор, держа в руках винтовки, вошли несколько солдат, которые минуту назад привели в исполнение приказ Александра. Они, молча, посмотрели на Тарасова, ожидая его команды для расстрела танкиста.

– Что скажешь, лейтенант? Теперь все в твоих руках. Если немцы навалятся на нас, ты умрешь первым. А так, у тебя еще есть возможность немного пожить.

Кривая усмешка промелькнула по его губам.

– Ты знаешь, сержант, я не верю тебе. Я же видел, как ты отдавал приказ о расстреле. У тебя даже не дернулся ни один мускул на лице.

– А у тебя, гад, дернулась хоть одна извилина в голове, когда ты, русский человек, решил перейти на сторону врага?

– Я бы посмотрел на тебя, чтобы ты делал, когда на твоих глазах комиссар зарубил бы твоих отца и мать. Ненавижу я вас всех! Это вы отобрали у меня все, что наживали мои деды, а теперь ты хочешь, чтобы я спасал вас. Нет! И еще раз, нет! Солдаты немецкой армии уничтожат вас всех! Мне не нужна твоя рассрочка в этой жизни. Я ведь хорошо знаю, что меня ждет там, куда вы идете. Давай, сержант, не тяни лямку, веди меня к оврагу, я все сказал.

– Дело твое. Ты сам выбрал свою судьбу.

Воронин толкнул лейтенанта в бок винтовкой и, когда тот встал с земли, повел его за угол дома. Через некоторое время сухо щелкнул выстрел. Тарасов громко скомандовал, и минут через пятнадцать группа растворилась в лесу.

***

Отойдя от деревни километра на полтора, они услышали несколько сильных взрывов. Над лесом поднялся столб черного дыма.

«Похоже, лейтенант был прав, – подумал Тарасов, наблюдая за черным дымом, который с каждой минутой становился все гуще и гуще. – Вот, суки, похоже, всю деревню запалили».

Вскоре Александр услышал шум моторов, который с каждой минутой становился все громче.

– Быстрей! Быстрей! – закричал он. – Чего встали? Воду, что ли не видели! Все в воду. Река – наше спасение.

Он первый вошел в воду и медленно направился к противоположному берегу. Вода быстро достигла груди, но он продолжал двигаться вперед и вперед. Вскоре дно ушло из-под ног. Он проплыл метра два и снова его ноги почувствовали илистое дно. Вслед за ним в реку устремились и его подчиненные. Сложнее оказалось с повозкой, но и ее с большим трудом все же, удалась доставить на другой берег этой небольшой речки, так как в метрах сорока от места их переправы они обнаружили брод.

– Воронин, возьми с собой пятерых бойцов и пулемет. Постарайтесь прикрыть наш отход. Ваша задача: продержаться минут пятнадцать и сразу же отойти вслед за нами. В затяжной бой не вступать.

– Есть, товарищ сержант, – выкрикнул он и, схватив с повозки пулемет, побежал в обратную сторону. Вслед за ним бросились еще пять солдат. Не останавливаясь ни на миг, отряд Тарасова продолжил свой путь. Не успела группа Воронина занять оборону на берегу реки, как на противоположном берегу показались немецкие мотоциклисты. Они остановились у воды, не решаясь войти в реку, и стали о чем-то между собой совещаться.

– Огонь! – закричал Воронин и нажал на курок пулемета.

Первая очередь легла у ног немецких солдат. Вторая же срезала двух солдат, а остальных заставила залечь. Немцам потребовалось около минуты, чтобы прийти в себя. Они открыли пулеметный огонь по прибрежным кустам, предполагая, что именно из этих кустов их обстреляли русские. Снова застучал пулемет Воронина, заставивший немцев отойти в лес.

«Теперь долго не сунутся», – подумал Воронин и, махнув рукой солдатам, стал отползать в лес. Им удалось в течение тридцати минут догнать отходящий отряд и присоединиться к нему.

«Сейчас они попытаются вообще заблокировать весь этот небольшой район, чтобы окончательно уничтожить группу. Поэтому очень важно, как можно скорее выйти из этой зоны», – подумал Тарасов, выслушав доклад Воронина.

Солдаты не просто быстро шли, а скорее – бежали. Их не нужно было ни подгонять, ни заставлять увеличивать скорость движения. Все они хорошо знали, что бегут к жизни, так как за их спинами вновь загудели немецкие моторы. Похоже, немцы переправились через лесную речку и снова пустились за ними вдогонку. В какой-то момент Тарасов отчетливо понял, что уйти от немцев им не удастся. Немцы двигались, в отличие от них, на мотоциклах и машинах и стали быстро настигать их.

«Они попытаются выдавить нас из леса в поле, а там они легко уничтожат нас. Если принимать бой, то его необходимо принимать в лесу. Здесь еще можно на что-то рассчитывать, а в поле конец неизбежен», – решил он.

Бойцы отряда быстро пересекли глубокий овраг и, взобравшись по его крутому склону, по команде, стали готовиться к бою. Тарасов лег за большой пень и положил рядом с собой автомат и две гранаты.

– Без моей команды не стрелять! Берегите патроны! – крикнул он своим бойцам.

Лес затих, словно почувствовал огромное напряжение собравшихся в нем людей. Гул моторов все нарастал и нарастал. Первыми к оврагу выскочили мотоциклисты. В этот раз они, словно почувствовали опасность, и не стали сходу форсировать этот глубокий и крутой овраг. Офицер выбрался из коляски и, подняв к глазам бинокль, стал тщательно осматривать прилегающие к оврагу кусты. Наконец он махнул рукой и стал забираться обратно в мотоколяску. Он что-то крикнул своим солдатам, и они разъехались в разные стороны. Из-за деревьев показался грузовик с солдатами. Прозвучала зычная команда, и они устремились к оврагу. Сходу взять крутой овраг им не удалось. Оставив на дне оврага с десяток убитых и раненых, гитлеровцы откатились назад. Где-то сбоку затрещали моторы мотоциклов.

– Огонь! – закричал Тарасов и, повернувшись в сторону мотоциклистов, первой же очередью срезал офицера, сидевшего в люльке мотоцикла. Он хорошо видел, как дернулось тело этого немолодого немца. Фуражка слетела с его головы и покатилась по земле. Александр оглох от выстрелов, которые трещали по всему краю оврага. Прошла минута, и среди мотоциклистов, заходивших им во фланг, не осталось ни одного живого человека.

– Собрать оружие и боеприпасы! – громко скомандовал Тарасов, перезаряжая автомат. – Быстрее, быстрее, ребята, нужно уходить!

Собрав оружие, они двинулись дальше. Тарасов посмотрел на бойцов: несмотря на радость в их горящих глазах, он понял, что люди изрядно устали и едва ли смогут поддерживать выбранный им темп. Они пересекли поле и снова углубились в лес.

– Стой! Привал – тридцать минут! – скомандовал он и присел на землю. Вслед за ним на землю повалились и другие солдаты. Он снял ботинки и осмотрел ноги. Убедившись, что потертостей нет, он снова навернул обмотки и натянул ботинки. Время пролетело невероятно быстро. Он посмотрел на часы и отдал команду о начале движения.

***

Эстеркин сидел в своем небольшом кабинете и нервно курил одну папиросу за другой. Искурив очередную папиросу, он встал из-за стола и направился к командиру базы.

– Разрешите, товарищ подполковник, – произнес он, входя в кабинет. – Вы знаете, у меня заканчивается спирт. Что будем делать? Насколько мне известно, подвоза спирта на этой неделе не ожидается.

Подполковник отложил в сторону амбарную книгу и посмотрел на вошедшего майора. Он снял с носа старомодное пенсне и положил его на стол.

– Мы же совсем недавно получали спирт, Борис Львович.

– Нет, товарищ подполковник. Вы же знаете, мне пришлось отпустить маршевому полку в два раза больше расчетной нормы. Я это сделал по вашему личному приказу.

Подполковник почесал затылок. Сейчас он вспомнил этот случай. Это была, конечно, его промашка: он в тот момент, не найдя на базе Эстеркина, лично сам распорядился выдать уходящему на фронт полку спирт, не зная о том, что те уже получили все необходимые продукты, в том числе и спиртное.

– А где мы его возьмем? У вас есть предложение?

– Я предлагаю обратиться к руководству нашего порохового завода. Спирта у них море, они получают его цистернами. Для них полтонны спирта, что капля в море. Зато у нас, ни проблем, ни головной боли.

Подполковник улыбнулся. Ему явно понравилась эта мысль.

– Вы правы, Борис Львович. Это действительно выход. Я сейчас свяжусь с директором завода и переговорю с ним. Может, он нас действительно выручит.

Он снял трубку и попросил телефонистку соединить его с директором предприятия. Он говорил недолго и, положив трубку, улыбнулся Эстеркину.

– Ты прав, Борис Львович. Он готов выручить нас спиртом. Так что бери машину и езжай на завод.

Эстеркин вышел из кабинета и, заметив водителя грузовика, приказал ему готовить автомашину к выезду. Загрузив в машину пустые бидоны из-под спирта, они выехали с базы и направились в сторону порохового завода. Заметив идущего вдоль дороги мужчину в сером костюме, он попросил водителя притормозить. Машина съехала с дороги и, подняв облако пыли, остановилась. Борис Львович выскочил из машины и, взяв из рук мужчины небольшую сумку, быстро вернулся обратно.

– Давай на завод, – приказал он водителю. – Жми, мы и так опаздываем.

Водитель что-то пробубнил про себя, и машина быстро помчалась к заводу. Около КПП машина остановилась. Из будки вышел мужчина в форме охранника и подошел к ним.

– Документы! – коротко бросил и, пока водитель доставал их из козырька, медленно обошел машину. Он взял документы и, посмотрев их, молча, вернул водителю.

– Сдайте оружие, спички, папиросы и все другие предметы, которые могут вызвать воспламенение, – произнес он как-то буднично, словно охранял не военный объект, а что-то совсем не нужное людям.

Он протянул им холщевый мешок и отошел от машины. Эстеркин вынул пистолет из кобуры и положил его в мешок. Вслед за этим он положил в него папиросы, спички и свои документы. То же самое проделал и водитель. Охранник попросил их выйти из машины и лично осмотрел каждого из них. Затем он осмотрел и машину. Заглянув внутрь кузова, он увидел там бидоны. Он открыл несколько из них и, убедившись, что они пусты, выпрыгнул из кузова.

– Езжай, – скомандовал он водителю и открыл ворота. Машина, тихо урча мотором, въехала на территорию завода.

– Товарищ майор! Скажите, а вы, куда дели ту сумку, которую вам передал мужчина в сером костюме?

Борис Львович посмотрел на него так, что водитель мгновенно осекся. Через сорок минут они уже возвращались назад. Во флягах булькал спирт, а настроение майора не только не улучшилось, но стало, похоже, еще мрачнее. Доставив груз на базу, он сразу же направился в свой кабинет, куда пригласил и солдата-водителя.

– Пей! – произнес он и налил ему полкружки спирта. – Ты сегодня это заслужил. Вот что, Сидоров, не в службу, а в дружбу, сбегай вот по этому адресу. Это недалеко отсюда. Возьми для меня там картошку. Бабке нужны деньги, а мне картошка.

Эстеркин протянул солдату деньги. Тот, опрокинув спирт в рот, запил его холодной водой. Громко крякнув, он отломил маленький кусочек хлеба и направился к двери.

– Ваня! Деньги-то возьми, – окликнул его Эстеркин и протянул ему лежавшие на столе деньги. – Бабка ведь бесплатно ничего не даст.

Водитель взял деньги, записку и вышел за ворота базы. Он шел вдоль улицы, насвистывая популярный мотивчик из кинофильма. Настроение от выпитого спирта было приподнятое. Он быстро нашел нужный ему дом и, толкнув калитку, вошел во двор. Он не почувствовал боли, когда финский нож Свища вошел ему в печень, и почему-то улыбнулся неизвестному ему мужчине и рухнул на землю замертво. Свищ вытер о его гимнастерку свой финский нож и сунул его за голенище правого сапога. Оглядевшись по сторонам, он быстро обшарил карманы убитого человека и, забрав из них деньги и записку, вышел из ворот дома и, прикурив папиросу, направился вниз по улице.

***

Ягодная и Адмиралтейская Слободы проснулись от сильного взрыва. От грохота зазвенели вылетевшие из окон стекла, задрожали стены домов. Молодежь стала выскакивать на улицу, а старики, забившись от охватившего их страха в углы своих комнат, стали молиться Богу. Небо над пороховым заводом окрасилось в багровые цвета. За первым взрывом последовали еще несколько взрывов меньшей мощности. Тишину ночи разорвал вой пожарных сирен. Десяток пожарных машин помчались в сторону порохового завода.

Заметив растущее зарево над заводом, Александр Горшков быстро оделся и вышел на улицу. Мимо него пробежал местный дворник Гаврила. Он был растерян и необычайно бледен. Гаврила тяжело дышал, но, все же сумел из себя выдавить:

– Сашка! Пороховой взорвался! Сейчас весь город на воздух взлетит. Я только что был у отдела милиции, там все об этом говорят.

Горшков хорошо знал, по рассказам своих родителей, о взрыве завода в августе 1917 года. Тогда на город обрушился град снарядов из взорвавшихся складов завода, взрывы которых унесли и искалечили сотни жизней горожан. К тревожной сирене порохового завода присоединились сирены и других заводов и фабрик. В городе началась настоящая паника. Наученные горьким опытом люди хватали детей, документы и как можно быстрее выбегали из домов. Вся эта неуправляемая толпа устремилась сначала к железнодорожному вокзалу, а затем с ревущими от страха детьми и стариками двинулась в сторону поселка Борисково. Военный комендант города, боясь дальнейших взрывов цехов предприятия, приказал остановить движение поездов по железной дороге, а пароходы, стоявшие в устье реки Казанка, были отведены вниз по Волге на 15-20 километров от города. По его приказу, были подняты по тревоге воинские части, расквартированные не только в городе, но и в пригороде. Красноармейцы заблокировали улицы, не давая возможности мародерам грабить опустевшие дома граждан. Преступников, застигнутых на месте преступления, расстреливали тут же на месте. Часть бойцов блокировала территорию завода, другую часть военнослужащих бросили на тушение одного из горевших цехов завода.

Александр Горшков пробился сквозь заслон из солдат и охранников предприятия и оказался на территории завода. Он сразу понял, что горит лишь вспомогательный цех, в котором изготовлялась тара для транспортировки боеприпасов. На предприятии царила паника. Напуганные взрывом и пожаром рабочие, а это в основном были женщины, метались с криками между корпусами, не находя выхода с территории, так как по приказу директора все выходы с завода были заблокированы солдатами.

Заметив главного инженера, руководившего тушением пожара, Горшков подбежал к нему и, предъявив удостоверение сотрудника НКВД, потребовал, чтобы тот доложил ему обстановку.

– Что докладывать-то? Вы что, не видите сами, что здесь творится? Если мы не собьем пламя, то оно перебросится на соседний корпус, и произойдет самое ужасное.

– Я это и сам вижу и понимаю! – стараясь перекричать треск горящего здания, прокричал ему Горшков. – Вы мне можете что-то сказать, что здесь произошло? Где и что взорвалось?

– Могу сказать – произошел взрыв одной из стоявших в отстойнике вагонеток. Вон, видите ее, она лежит на разорванном боку. Что там взорвалось, я пока не знаю. Этими вагонетками мы вывозим готовую продукцию из главного корпуса в сушилку. Трудно даже представить, что бы произошло, если она взорвалась бы в сушилке. Завода просто бы не стало, ни корпусов, ни рабочих.

– Скажите, кто отвечает за эти вагонетки, и что там могло взорваться?

– Да никто за них не отвечает. Рабочие сами берут их при необходимости. После того, как вывезут продукцию, отгоняют сюда. Что там могло взорваться, ума не приложу. Вы же сами видите – это обычное корыто на колесах, а та, что взорвалась, вообще была не рабочей. Три дня назад при выгрузке продукции у нее сломалась ось и поэтому ее отогнали в самый тупик отстойника.

Неожиданно внимание Горшкова привлекли громкие крики солдат, которые с трудом поднимались со дна неглубокого оврага. Как ему показалось, бойцы были пьяными. Он направился в их сторону. Увиденное поразило его: взрывом была повреждена труба, по которой качался чистый спирт, используемый для промывки пороха, и из нее он тек в овраг. Солдаты вместо того, чтобы принимать участие в тушении пожара, ринулись в этот овраг, на дне которого было чуть ли не по колено спирта. Красноармейцы черпали его пилотками, касками и пили. Многие из них падали прямо в спирт, будучи не в силах выбраться из оврага. Горшков с минуту понаблюдал за небывалой солдатской радостью и, выхватив из кобуры «ТТ», сделал несколько выстрелов в воздух, чтобы привлечь внимание солдат.

– Назад! Назад! Сволочи! Вас сюда прислали помогать тушить пожар, а вы что делаете! Да я вас всех здесь перестреляю без суда и следствия!

Он еще несколько раз выстрелил в воздух и стал перезаряжать свой пистолет.

– Ты что делаешь, лейтенант! – закричал один из солдат. – Пусть люди напьются. Может, это для многих в последний раз в жизни. Завтра же всех погонят на фронт, а там знаешь, что бывает!

– Что ты сказал! Да я тебя за эти слова! – он направил на него свой пистолет и нажал на курок. Выстрела не последовало, пистолет дал осечку. Пока он передергивал затвор, солдат растворился в пьяной толпе, выбравшихся из оврага. Заметив пробегавшего мимо него капитана с группой вооруженных солдат, он остановил их и приказал задержать всю эту возбужденную алкоголем солдатскую группу. Пока капитан и его бойцы собирали разбегавшихся в разные стороны солдат, Горшков побежал к главному инженеру, который все еще продолжал руководить тушением пожара.

***

Вечером в здании НКВД состоялось совещание, на котором, кроме руководства наркомата, присутствовало партийное руководство республики. С докладом выступил начальник наркомата полковник Штемберг. В своем докладе он обвинял руководство предприятия в попустительстве врагам народа, говорил о недостаточной работе с охранниками, которые позволили пронести на территорию предприятия взрывное устройство. То, что это диверсия, никто из присутствующих на заседании уже давно не сомневался. После него выступил директор завода, а затем главный инженер. Оба заверили руководство республики, что остановки предприятия не будет, чем сильно обрадовали их. После совещания Горшкова пригласил к себе начальник отдела.

– Что у тебя по радисту? Тянуть больше, товарищ Горшков, нельзя. Руководство наркомата взяло этот вопрос на особый контроль и требует, чтобы мы с тобой форсировали эту операцию. Ты не мальчик и, наверняка, сам хорошо понимаешь, что после диверсии на пороховом заводе Москва потребует чьей-то крови. Вот наши и решили, что лучшим ответом будет ликвидация немецкой агентурной сети в городе.

– Товарищ капитан! О какой сети идет речь? Ведь у нас с вами пока ничего нет. Это лишь наши догадки.

– Ты это брось, Горшков. Сеть есть, и твоя задача вытащить ее наружу. Сам посуди, радист – это раз, водитель – это два, кто-то из Юдино – это уже три, и кто-то из комендатуры. Разве это не сеть? Да ты не стой, садись. Давай докладывай, что ты там наработал?

Александр посмотрел на раскрасневшееся лицо начальника отдела, на его блестящие от возбуждения глаза и невольно подумал, что начальнику, похоже, накрутили хвост, вот он и хочет показать им, что у нас кое-что есть. Возражать было бесполезно.

–Товарищ капитан, но у нас действительно пока ничего существенного нет. После нашего с вами разговора прошла всего неделя. За это время радист дважды выходил в эфир из разных районов. Сейчас обрабатываем данные. Пока ничего серьезного не выявили. Я имею в виду, что нами пока не установлена машина с одинаковыми государственными номерами, которая бы засветилась дважды. Да и по другому вопросу – по номерам частей, направляемых на фронт, тоже ничего существенного нет.

Лицо капитана изменилось. Маска добродушия и дружеского расположения куда-то исчезла. Перед Горшковым сидел совершенно другой человек, который чеканил слово за словом.

– Вы, наверное, забыли, товарищ Горшков, в какое время мы с вами живем. Идет война, жестокая и кровопролитная, уносящая ежедневно тысячи человеческих жизней. Сейчас нельзя расслабляться. Вот кто-то из нас зевнул, в результате – диверсия на предприятии. Кругом нас враги. Может, вы забыли, о чем говорил товарищ Сталин? Я могу вам напомнить об этом!

Он перевел дыхание и вдруг ударил кулаком по столу.

– Если завтра, товарищ Горшков, вы не предоставите мне новые данные по вражеской группе…

Он не договорил, но и без этого Александру стало ясно, что его ожидает в ближайшее время. Он встал со стула, и, вытянувшись по стойке смирно, развернулся и направился к двери.

***

Высланная вперед разведка быстро вернулась обратно.

– Товарищ старший сержант! Мы, похоже, наткнулись на группу, выходящую из окружения. Они в двух километрах от нас. Пока мы себя не обнаружили. Что будем делать? – спросил Воронин

– Сколько их?

– Человек десять, а может и пятнадцать.

– Что значит – может? Вы что, сосчитать их не смогли, что ли?

– Не смогли, так как не хотели себя обнаруживать раньше времени. Да и они прячутся в кустах, видимо, заметили нас.

– Ну, пойдем, показывай, кого вы там встретили, – произнес Тарасов и направился вслед за ним.

Раздвинув кусты, он заметил на полянке солдат, лежащих на траве. В кустах стояла подвода, около которой мирно прохаживался солдат с винтовкой за спиной. Среди вещей, лежавших в телеге, Александр разглядел ручной пулемет Дегтярева.

– Часовой! Позови командира, – приказным голосом произнес Тарасов. – Чего застыл!?

Солдат от неожиданности вздрогнул, лицо его побледнело. Он вскинул винтовку и направил ее в грудь Тарасова.

– Убери винтовку, вояка. Если бы я захотел убить тебя, то давно бы это сделал. Понял?

Тарасов отвел ствол винтовки в сторону и грозно посмотрел на часового.

– Командир! Глянь, кто пришел, – крикнул часовой, продолжая держать на мушке Александра.

Из-за кустов вышел офицер. На рукаве его шерстяной гимнастерки были нашиты щит и меч, а на петлицах сверкала новая шпала, словно он ее только что прицепил.

– Кто такой? – грозно спросил он Тарасова. – Номер части?

– Старший сержант Тарасов. Пробиваюсь к фронту.

Лейтенант НКВД смерил его взглядом, что-то прикидывая про себя.

– Ты один? Сколько вас? – скороговоркой выпалил он. – Чего молчишь?

– Я не один. Нас около взвода.

– А где остальные бойцы?

– Недалеко отсюда.

Он пристально посмотрел на Тарасова. Взгляд его был таким тяжелым, что невольно заставил Тарасова отвести глаза.

– Слушай, сержант! Это вы приняли бой сегодня около обеда, у оврага?

– Так точно, товарищ лейтенант государственной безопасности.

– Плохо. Нельзя себя обнаруживать. Фронт недалеко, километров семьдесят отсюда, и все дороги забиты немецкими частями. А для них ваша группа, словно красная тряпка для быка. Надо двигаться осторожно, только так можно дойти до линии фронта.

Он снова подозрительно посмотрел на Тарасова, стараясь угадать, о чем думает стоявший перед ним старший сержант, в рваной гимнастерке с короткими рукавами.

«Эта гимнастерка явно не его», – подумал лейтенант НКВД.

Работа и врожденная привычка подозревать всех и во всем невольно заставили его заподозрить в этом сержанте предателя и паникера, оставившего боевую позицию. В эти первые дни войны были случаи, когда офицеры сбрасывали с себя командирскую форму и переодевались в форму рядовых бойцов. Это давало хоть какой-то шанс не быть расстрелянным на месте в случае захвата их в плен немцами или националистами.

«Сегодня его группа уничтожила около десятка немецких мотоциклистов и умело ушла от преследования, а это значит, что группой руководил опытный командир, каким не мог быть стоявший перед ним сержант», – решил он.

– Почему вы без формы? – строго спросил он Тарасова. – Вернее, не в своей форме? Что, испугались пленения?

– Нет, товарищ лейтенант. Я действительно сержант. А гимнастерка на мне, вы правы, действительно чужая. Своя форма порвалась во время боя.

Офицер достал из кармана синих галифе папиросы и протянул пачку Тарасову.

– Кури, сержант. Сейчас я отдам распоряжение, чтобы накормили ваших бойцов.

Тарасов взял в руки пачку с папиросами и посмотрел вслед лейтенанту. Какое-то внутреннее предчувствие заставило его насторожиться.

«Откуда у него папиросы? Интересно, откуда лейтенант их взял здесь, в глубоком немецком тылу?» – задал он себе вопрос.

Эпизод с танкистом лишний раз ему напомнил, что в этой жизни ничего случайного не бывает. У танкиста был чистый подворотничок, а у этого – папиросы. От этих мыслей его оторвал лейтенант. Он появился неожиданно из-за кустов и удивленно посмотрел на Тарасова.

– А где ваши люди, сержант? Я думал, что вы их уже привели в наше расположение?

– Не успел еще, товарищ лейтенант государственной безопасности. Сейчас приведу. Разрешите идти?

– Идите, сержант.

Тарасов развернулся и направился в сторону кустов, из-за которых вышел на поляну минут тридцать назад.

***

Прозвучала привычная для солдата команда «стройся», и строй замер. На середину строя вышел лейтенант НКВД и хорошо поставленным голосом начал говорить. Нужно отдать ему должное, говорить он умел неплохо. Он долго говорил о том, что Родина ждет нас, и сейчас наша главная задача – прорваться через линию фронта и соединиться с нашими частями. Тарасов быстро сосчитал количество бойцов, которые до этого были в подчинении капитана, их оказалось восемнадцать человек. Судя по окраске их петлиц, они представляли различные рода войск. Капитан закончил говорить и посмотрел в его сторону.

– И так, командиром первого взвода назначаю сержанта Тарасова. Командиром второго взвода – Жданова. Общее командование беру на себя. Всем все ясно? Разойдись!

Тарасов отошел в сторону и присел на пенек. Недалеко от него на траве расположился Воронин, который чистил свой трофейный автомат, отбитый им у врага в последнем бою.

– Товарищ сержант! Когда двинемся? Скажите, почему немцы вдруг отстали от нас, ведь все время висели на плечах?

Тарасов и сам не мог понять этого.

«Может, они специально вели нас к этому капитану? – подумал он. – Говорят, что снаряд в одно место не падает дважды. Немцы же не дураки и, по всей вероятности, не будут дважды использовать одну и ту же схему? Нет, здесь явно что-то другое».

– Воронин, ты пошарь на всякий случай вокруг лагеря. Может, повезет, и ты что-то пронюхаешь.

– Вы что, командир, не верите капитану?

– А ты как думал? Обожжешься на молочке и на водичку подуешь. Когда мне что-то непонятно, это всегда меня пугает. Вот ты сам подумай, Воронин: лес большой, а мы вдруг встречаем эту группу? Почему отстали немцы? Почему они не преследовали и не уничтожили нашу и эту группу? С нами-то пока все ясно, а вот с ними? У меня почему-то создалось впечатление, что они специально нас ждали здесь. Второе, меня насторожили папиросы этого лейтенанта. Откуда они у него здесь в лесу? Так что вопросов у меня много и, пока они есть, я не успокоюсь.

– Я все понял, командир. Пойду, понюхаю.

Он быстро собрал автомат и, забросив его за спину, скрылся в кустах. Тарасов встал с пенька и посмотрел на подошедшего к нему офицера.

– О чем думаешь, сержант? Давно идете?

– О доме, товарищ лейтенант. Жена у меня осталась одна дома с маленькими детьми на руках. Вот о них и думаю. Нельзя мне погибать, товарищ капитан. Нужно детей поднять на ноги, выучить. А вы давно здесь? Я смотрю все у вас здесь сделано капитально, словно зимовать собрались? Палатки, запасы продуктов…

– Ты прав. Я тоже обратил на это внимание, когда со своей группой вышел на эту поляну. Похоже, это был чей-то летний лагерь. Люди снялись, оставив здесь свой скарб, продукты и палатки.

– А я подумал, что это вы с собой все таскаете.

Офицер улыбнулся, обнажив прокуренные желтые зубы.

– Товарищ лейтенант, а вы как оказались в этой разношерстной группе?

– Возвращался из отпуска. Состав разбомбили на переезде, вот с тех пор и бреду по этим лесам. Сам знаешь, попадешь немцам в лапы, сразу же расстреляют. У них с офицерами и евреями разговор короткий.

– А что, столкновений с немцами не было? Я смотрю у вас ни одного раненого бойца. У меня их больше десяти, а у вас – ни одного.

– Мы тоже движемся уже больше десяти суток. Люди устали, отдельные из них в отчаянии.

Капитан усмехнулся и, достав папиросу, закурил. Он говорил каким-то фальшивым голосом, и этот голос невольно вызывал у Тарасова недоверие к нему. Словно прочитав его мысли, он достал из полевой сумки лист бумаги и протянул его Александру.

– Вот на, почитай! Этот документ нашли мои бойцы у убитого батальонного комиссара. Забавный документ. Я его никому еще не показывал. Ты первый, кто его читает.

Тарасов взял в руки лист и начал читать:

«Постановление Государственного Комитета Обороны о строжайшем пресечении в Красной Армии нарушений воинской дисциплины, об аресте и предании суду группы командования.

N ГКО-169сс (N 00381)

Экз. N__________

Сов. секретно

от «16» июля 1941 г.

Москва, Кремль

Государственный Комитет Обороны устанавливает, что части Красной Армии в боях с германскими захватчиками в большинстве случаев высоко держат великое знамя Советской власти и ведут себя удовлетворительно, а иногда прямо геройски, отстаивая родную землю от фашистских грабителей.

Однако наряду с этим Государственный Комитет Обороны должен признать, что отдельные командиры и рядовые бойцы проявляют неустойчивость, паникерство, позорную трусость, бросают оружие и, забывая свой долг перед Родиной, грубо нарушают присягу, превращаются в стадо баранов, в панике бегущих перед обнаглевшим противником.

Воздавая честь и славу отважным бойцам и командирам, Государственный Комитет Обороны считает вместе с тем необходимым, чтобы были приняты меры против трусов, паникеров, дезертиров.

Паникер, трус, дезертир хуже врага, ибо он не только подрывает наше дело, но и порочит честь Красной Армии. Поэтому расправа с паникерами, трусами и дезертирами и восстановление воинской дисциплины является нашим священным долгом, если мы хотим сохранить незапятнанным великое звание воина Красной Армии.

Исходя из этого Государственный Комитет Обороны, по представлению главнокомандующих и командующих фронтами и армиями, арестовал и предал суду военного трибунала за позорящую звание командира трусость, бездействие власти, отсутствие распорядительности, развал управления войсками, сдачу оружия противнику без боя и самовольное оставление боевых позиций:

1) бывшего командующего Западным фронтом генерала армии Павлова;

2) бывшего начальника штаба Западного фронта генерал-майора Климовских;

3) бывшего начальника связи Западного фронта генерал-майора Григорьева;

4) бывшего командующего 4-й армией Западного фронта генерал-майора Коробкова;

5) бывшего командира 41-го стрелкового корпуса Северо-Западного фронта генерал-майора Кособуцкого;

6) бывшего командира 60-й горнострелковой дивизии Южного фронта генерал-майора Селихова;

7) бывшего заместителя командира 60-й горнострелковой дивизии Южного фронта полкового комиссара Курочкина;

8) бывшего командира 30-й стрелковой дивизии* Южного фронта генерал-майора Галактионова;

9) бывшего заместителя командира 30-й стрелковой дивизии Южного фронта полкового комиссара Елисеева.

Воздавая должное славным и отважным бойцам и командирам, покрывшим себя славой в боях с фашистскими захватчиками, Государственный Комитет Обороны предупреждает, вместе с тем, что он будет и впредь железной рукой пресекать всякое проявление трусости и неорганизованности в рядах Красной Армии, памятуя, что железная дисциплина в Красной Армии является важнейшим условием победы над врагом.

Государственный Комитет Обороны требует от командиров и политработников всех степеней, чтобы они систематически укрепляли в рядах Красной Армии дух дисциплины и организованности, чтобы они личным примером храбрости и отваги вдохновляли бойцов на великие подвиги, чтобы они не давали паникерам, трусам и дезорганизаторам порочить великое знамя Красной Армии и расправлялись с ними, как с нарушителями присяги и изменниками Родины.

Государственного Комитета Обороны N1

Протокольная часть ГОКО

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин

Главнокомандующим, Военным Советам фронтов и армий, командующим военными округами, командирам корпусов и дивизий настоящее постановление Государственного Комитета Обороны прочесть во всех ротах, батареях, эскадронах, авиационных эскадрильях.»

Александр дочитал текст постановления и, прежде чем вернуть документ, еще раз взглянул на дату. Он был в растерянности. Его ум отказывался понимать то, что было изложено в этом документе.

«Как же так? Что могло произойти, чтобы все эти некогда великие полководцы вдруг стали врагами народа? – думал он. – А как же те, кто верил им, подчинялся и беспрекословно выполнял все их приказы? Они что, тоже автоматически переходят в разряд врагов народа?»

Заметив растерянность на его лице, капитан снова усмехнулся.

– Вот и я задумался, прочитав этот документ. Сейчас ты рвешься на восток, а что там тебя ждет, ты знаешь? Может, тоже трибунал, особая тройка и стенка? Что молчишь? Вот и подумай, сержант. Я тоже рвался, а сейчас вот задумался.

«Откуда у него этот документ? – подумал Тарасов. – Сегодня двадцать пятое сентября, документ датирован шестнадцатым июлем. Фронт далеко… Как он мог оказаться здесь? »

Капитан встал с пенька и, взглянув на Тарасова, направился в сторону своих бойцов, которые о чем-то яростно спорили с Ворониным.

***

Шубин остановил машину около здания заводоуправления и, закрыв кабину, направился в приемную директора. Войдя туда, он посмотрел на секретаршу, которая что-то стучала на своей пишущей машинке.

– Привет, Валя! Задание для меня есть? – спросил он ее и, не дождавшись ответа, сел напротив.

Он достал из кармана кисет и хотел скрутить цигарку, но Валентина вовремя остановила его.

– Илья! Нечего здесь курить! И так дышать из-за этой жары нечем, а ты еще курить здесь собрался. Что, потерпеть не можешь? Иди во двор, там и кури.

Он, молча, встал и направился к выходу. В коридоре заводоуправления было много народа, кто-то получал продукцию предприятия, кто-то наоборот сдавал. Среди этой сутолоки то и дело мелькали люди в военной форме. Сейчас, после взрыва на предприятии, военные были везде – и на заводе, и в заводоуправлении.

– Гражданин Шубин, – обратился к нему молоденький лейтенант с нашивками НКВД на рукавах гимнастерки, – нам необходимо переговорить с вами. Если вам нетрудно, проследуйте за мной.

Илья вздрогнул, ноги стали, словно ватными и отказывались подчиняться ему. Он попытался улыбнуться молодому чекисту, но у него это не получилось. На лице вместо улыбки появилась какая-то непонятная гримаса. Он оглянулся и увидел у себя за спиной еще одного оперативника с расстегнутой кобурой на поясном ремне.

– Товарищ лейтенант! Мне нужно предупредить своего начальника, что меня какое-то время не будет на работе. Директор у нас очень строгий и не любит, когда я опаздываю на вызов, – произнес он деревянным от страха языком.

– Не стоит беспокоиться, гражданин Шубин. Ваш директор в курсе этого, тем более у него сейчас совещание. Так что пройдемте, товарищ Шубин, поговорим.

– Это что – арест? – спросил он лейтенанта, но тот проигнорировал вопрос и слегка подтолкнул его рукой в спину.

– Чего вы застыли, Шубин? Я же сказал, пройдемте. Нам нужно с вами поговорить.

Они вышли из заводоуправления и направились к ожидавшей их автомашине. Перед тем как сесть в нее, Илья взглянул на здание, еще надеясь на то, что из него выйдет директор завода и окликнет его. Но его никто не позвал. Люди входили и выходили из здания, не обращая на него никакого внимания, словно его никогда и не существовало на этом свете. Он сел в машину и посмотрел на лейтенанта, который уселся на переднее сиденье.

– Поехали, – скомандовал лейтенант.

Машина тронулась. Мимо поплыли знакомые дома и лица рабочих завода.

«Это – конец, – подумал Шубин. – Что меня ждет? Пытки, допросы, расстрел!»

Машина набрала скорость. Сидящий на переднем сиденье лейтенант достал из кармана гимнастерки папиросы и, выбив щелчком пальца одну из них, стал прикуривать. Илья локтем правой руки нанес резкий удар в лицо сидевшего рядом с ним чекиста. Его рука дотянулась до ручки дверцы, и ему удалось ее открыть. Он снова несколько раз ударил охранника локтем и вывалился из машины. Его попытка бежать не увенчалась успехом. Выпрыгивая на ходу из машины, он ударился головой о тополь, который рос у дороги. Удар был настолько сильным, что череп его треснул, и он мгновенно скончался от полученной травмы.

Машина резко вильнула в сторону и остановилась. Из машины выскочил лейтенант и бросился к телу Шубина. Увидев, во что превратилась его голова, он сплюнул на землю и направился обратно к машине.

– Как же ты позволил ударить себя? – спросил он молодого оперативника. – Я же тебя инструктировал, что нужно делать, чтобы не дать возможности бежать задержанному человеку.

Молоденький сержант выплюнул на землю выбитый зуб и выругался матом.

– Вы же сами видели, что он сидел тихо и не предпринимал никаких попыток оказать сопротивление. Я откуда знал, что он решится на побег? – прошепелявил он.

– Это ты расскажешь не мне, а Горшкову. Нужно не дремать в машине, а наблюдать за арестованным. Что, первый раз везешь арестованного?

– Я же не нарочно, просто так получилось. Я думал, что он задремал, а он…

– Задремал, просто так получилось…, – передразнил его лейтенант и усмехнулся. – В общем, останешься здесь. Жди машины. Только смотри, чтобы в этот раз труп от тебя не убежал.

Лейтенант направился к машине. Сержант проводил его взглядом и, когда машина скрылась за поворотом дороги, со злостью посмотрел на бездыханное тело Шубина, а затем с силой ударил ногой мертвое тело.

***

Тарасов закончил писать свое очередное письмо домой и, перечитав его, положил в карман гимнастерки, в котором уже лежали несколько не- отправленных писем. Разговор с капитаном занозой засел у него в мозгу. Он мысленно представил свою жену, стоявшую среди толпы незнакомых ему людей, которые показывали на нее пальцем и кричали, что она жена врага народа. От этих недобрых мыслей ему стало не по себе. Он посмотрел в сторону капитана, который о чем-то разговаривал со своими бойцами.

– Товарищ сержант! – услышал он у себя за спиной голос Воронина. – Товарищ сержант! Можно вас на минутку?

Александр встал с пенька и, потянувшись, направился в его сторону. Оглянувшись по сторонам, он нырнул в густой орешник, где его ждал Воронин.

– Ну что? Давай, докладывай, – тихо произнес он.

– Товарищ сержант, у них есть рация. Радист – мужчина с перевязанной головой. С полчаса назад, когда он выходил на связь, к нему подходил капитан и что-то сказал на немецком языке.

– Ты не ослышался, Воронин? Он точно говорил на немецком языке или тебе это показалось?

Тарасов был потрясен услышанной новостью. Ему не верилось, что немцы повторили эту комбинацию с внедрением в его отряд новой группы своих диверсантов.

– Могу побожиться, товарищ сержант. Если не верите, могу показать место, где они укрыли рацию.

– Показывай, – коротко приказал ему Тарасов. – Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

– Пойдемте. Сейчас я вам все покажу. Посмотрим, что вы скажете после того, как все это увидите.

Воронин полез сквозь кустарник, увлекая за собой Тарасова. Наконец они вышли на небольшую полянку, которая была со всех сторон окружена стеной из орешника.

– Вот здесь, – тихо произнес Воронин и указал на небольшой холмик. – Вот здесь они спрятали ее.

Тарасов встал на колени и осторожно приподнял пожелтевший кусок дерна. В небольшой яме лежал вещевой мешок зеленого цвета. Он вытащил его и потянул за тесьму. В мешке находилась радиостанция немецкой марки «Телефункен». Завязав мешок и закрыв его дерном, Александр с Ворониным полезли в кусты.

– Подбери мне человек пять наиболее надежных бойцов и соберитесь вон за теми кустами. Потом позовешь меня.

Минут через десять из кустов показалось лицо Воронина. Он махнул Тарасову рукой и снова исчез в зелени.

– Вот что, ребята. Мы снова напали на немецкую разведгруппу, которая под видом советских солдат, попавших в окружение, движется на восток. Сейчас трудно сказать – случайность это или нас специально навели на нее. Я вот думаю, что нам делать дальше? Идти на восток под прикрытием этой группы и сдать ее сотрудникам НКВД, когда мы перейдем линию фронта, или уничтожить прямо здесь? Мне кажется, что если мы их уничтожим здесь, то гитлеровцы точно уничтожат нас за это, ведь это будет их вторая группа, которая погибает от наших рук.

Он сделал паузу и посмотрел на бойцов, лица которых, как ему показалось, были серьезными как никогда.

– Вот что! Слушай мою команду. Взять эту группу на особый контроль. Следить за ними днем и ночью. Старшим группы назначаю Воронина. Если что, сразу ко мне.

Неожиданно кусты раздвинулись, и показалась фигура капитана. Все застыли. К Тарасову подошел капитан и встал около него. Он посмотрел на Александра, словно спрашивая, почему он собирает своих бойцов.

– Вот хочу довести до них этот приказ, что вы мне показали, – произнес Тарасов, словно отвечая на его молчаливый вопрос. – Надеюсь, товарищ капитан, я ничего не нарушу?

– Нет, сержант. Я думаю, что ты правильно сделаешь, если расскажешь все это солдатам. Пусть они знают, что их ожидает при переходе линии фронта.

Он развернулся и направился вглубь леса.

***

Капитан Нойман быстро вбежал по лестнице и остановился у кабинета полковника Кобе. Он привычным движением руки одернул китель и, сняв с головы фуражку, вытер вспотевший лоб. Сунув носовой платок в карман френча, он осторожно постучал в дверь начальника отдела армейской разведки армии «Центр». Несмотря на то, что капитан был опытным разведчиком и представлял центральный аппарат Абвера, он явно волновался. Во-первых, полковник Дидрих Кобе был старинным другом его шефа, а во-вторых, за его спиной было множество успешных операций не только в Польше, Франции и Чехословакии, но и здесь, непосредственно на территории Советской России. Нойман открыл дверь и вошел в полутемный кабинет. Щелкнув каблуками хромовых сапог, он привычно выбросил вперед правую руку и хотел выкрикнуть партийное приветствие, но полковник остановил его легким движением руки.

– Не нужно, капитан. Я не сомневаюсь в том, что вы верны фюреру и великой Германии, – произнес он негромко. – Вы лучше доложите мне, как идет ваш эксперимент по внедрению наших людей в разрозненные группы отступающего противника. У вас есть чем похвастаться, Нойман?

Он пристально посмотрел в лицо капитана, словно стараясь прочитать его мысли. Взгляд Кобе был таким тяжелым, что Нойман машинально втянул голову в плечи. Полковник отвел от него свой взгляд и, словно рассуждая сам с собою, продолжил:

– Вы знаете, капитан, у меня сегодня состоялся довольно неприятный разговор с штандартенфюрером Лангетом, который, как вам известно, отвечает за безопасность тылов нашей наступающей армейской группировки. Ему не очень нравится, что я обратился к нему с просьбой приостановить ликвидацию этой небольшой советской группы под командованием Тарасова. С его слов, эта группа деморализованных советских солдат своим присутствием у нас в тылу раздражает его. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы остановить приказ об уничтожении этой группы. Я вынужден был вкратце доложить ему о нашей программе внедрения в состав малочисленных группы красноармейцев наших людей. Насколько я в курсе, это ваша затея, которую вы так упорно проталкивали в последнее время. Я сегодня доложил вашему шефу о вашей работе, и вы знаете, он похвалил вас за инициативу.

Полковник замолчал и поднял глаза. Капитан снова пережил несколько неприятных секунд под взглядом холодных серых глаз. Сейчас, после этих слов полковника, он вдруг почувствовал, что над его головой начинают потихоньку сгущаться тучи.

«Зачем он мне сказал о разговоре с полковником Шенгардом? – подумал капитан Нойман. – Все это не просто так. Да и похвала шефа ему сейчас не нужна, так как он хорошо знал, что за ней скрывается».

Внутреннее чувство самосохранения заставило капитана сконцентрироваться, и он, глядя на полковника, начал докладывать о результатах своей работы. С каждой секундой голос его становился все увереннее.

– Господин полковник, мы, похоже, недооценили этого сержанта. Первая наша группа погибла из-за оплошности одного из наших агентов. Как нам стало известно, у него оказался чистый подворотничок гимнастерки. Вторая группа пока еще продолжает движение с группой сержанта.

– Откуда у вас эти сведения?

– В группе Тарасова есть мой агент. Сейчас они движутся в сторону фронта. Думаю, что нужно попытаться внедрить в эту группу еще одного агента.

– Кого?

– Романова Павла.

Кобе на секунду задумался. Он был не против еще одной попытки, однако кандидатура Романова его явно не устраивала.

– Почему вы остановили свой выбор на Романове? Мне докладывали, что он ранее судимый, и это может отрицательно сказаться на его внедрении.

– Во-первых, господин полковник, они с Тарасовым земляки, а это у них что-то вроде родни. Во-вторых, никто из них не знает, что он добровольно сдался нашим войскам. В-третьих, у него довольно надежная легенда: был захвачен на посту нашей разведкой, однако ему удалось совершить побег.

Полковник поморщился. Его явно не устроила легенда Романова.

– Мне не нравится все это. Захват солдата разведчиками сразу же вызовет у сотрудников НКВД подозрение. Не нужно мудрить, Ганс. Отстрелите ему ступню, пусть будет инвалидом. Это убедительнее всего. И никаких захватов, тем более разведкой. Пусть, пошел в разведку и заблудился в ночном лесу. Когда вернулся обратно, то не застал группу. Все время шел по следам, пока не наткнулся на немцев. Принял бой, был ранен и подобран отходящей на восток группой советских солдат.

Он посмотрел на капитана и, заметив на его лице недовольство, тихо произнес.

– Это не просьба, Нойман, это мой приказ. Я не хочу больше конфликтовать со штандартенфюрером. Мы с ним в разных силовых категориях. Нас спасет с вами лишь одно, если группа Тарасова по-прежнему будет двигаться лесом и не совершит диверсионных актов у нас в тылу.

– Я все понял, господин полковник. План внедрения я представлю вам сегодня вечером. Сейчас я сделаю все, чтобы каким-то образом задержать движение группы Тарасова.

– Действуйте, капитан. От этой операции зависит ваша карьера. Надеюсь, что маршевая рота вас не устраивает.

Капитан выбросил правую руку вперед и, развернувшись, вышел из кабинета полковника.

***

Проценко нервно ходил по комнате Зои и изредка бросал на нее свой взгляд. Он был взбешен текстом полученной из Абвера шифровки. Судя по тексту, немцев не устраивала совершенная его группой акция, и они требовали от него более реальных результатов.

«Может, они в чем-то и правы, – подумал он. – Ведь нам не удалось уничтожить ни сам завод, ни остановить его работу хотя бы на несколько суток».

– Ты знаешь, я с ними согласен, – неожиданно произнес он. – Если отбросить все эти эмоции, то я и сам рассчитывал на больший эффект этой акции. Сейчас мы с тобой знаем, что завод не только не остановил выпуск своей продукции, но и увеличил. Поэтому я считаю, что нам нужно сделать правильные выводы из всего того, что произошло.

– Иван! Может, ты все-таки сядешь? У меня уже в глазах рябит от твоего хождения.

– Что ты мне указываешь, что мне делать? – снова психанул он. – Ты знаешь, что казанский пороховой завод, это единственный завод Советской России, который сейчас работает на полную мощь? Все другие заводы уже под немцами, поэтому Абвер так хотел, чтобы мы его уничтожили. Ясно тебе?

– Ну не вышло в этот раз, выйдет в другой. Как говорят умные люди – еще не вечер…

– Ты меня не заводи, Зоя. Неужели твой еврей не мог положить взрывчатку поближе к сушильному цеху? Почему он не сделал то, о чем я его просил? – выкрикнул Проценко ей в лицо.

Он замолчал и, достав из кармана пиджака пачку папирос, начал ее трясти. Пачка оказалась пустой, и это его еще больше распалило.

– Никому нельзя доверять. Каждый так и пытается тебя обмануть!

– Вот он сейчас придет сюда, ты его об этом и спросишь. Лучше подумай, как мне теперь выходить на связь? Шубин погиб при задержании, а из города выходить очень опасно, они могут быстро вычислить место выхода.

– Ничего страшного. Выйдешь один раз из города, а там придумаем что-нибудь.

Проценко замолчал, так как услышал шаги за входной дверью. В дверь осторожно постучали. Он взглянул на Зою, и та, встав со стула, направилась к двери.

– Кто там? – произнесла она своим певучим голосом. – Это ты, Борис?

Дождавшись ответа, она открыла дверь и отошла в сторону. В комнату вошел Эстеркин. Лицо его было красным и потным, от него за версту несло перегаром. Он достал из кармана платок и вытер им лицо.

– Ну и жара, – вместо приветствия произнес он и, подойдя к столу, налил себе в стакан воду. – У нас на базе снова появились сотрудники НКВД. Что или кого они ищут, я не знаю. Меня сегодня полдня допрашивали об убитом водителе.

– Не переживайте, Эстеркин, вам нечего волноваться, в конечном итоге не вы же его убили? Кстати, кроме этого, больше они никаких вопросов вам не задавали?

– Вам легко это говорить, – с сарказмом в голосе ответил Борис Львович. – Вас бы на мое место, я бы посмотрел на вас.

– А вы меня не ставьте на свое место. Не нужно. Мы каждый на своем месте. Я тоже, как и вы, хожу под топором, однако, как видите, спокоен и не паникую по пустякам. Единственное, что губит нас, это излишняя нервозность, неверие в свои силы и еще, я думаю, алкоголь. Советую вам ограничить количество потребляемого спиртного, если не хотите оказаться там, я имею в виду – на «Черном озере».

Он сделал паузу и посмотрел на Зою. Та, молча, поднялась со стула и тихо направилась на кухню. Когда за ней закрылась дверь, Проценко подошел к Борису Львовичу и усадил его на стул.

– Почему вы не выполнили мой приказ? Почему вы положили заряд не в ту вагонетку? – с металлом в голосе спросил он у Эстеркина. – Вам же четко было сказано, чтобы вы положили свой заряд в вагонетку под номером два. Почему положили его в другую вагонетку?

Лицо майора снова стало красным и потным. Он попытался подняться со стула, но Проценко наступил ногой на полу его шинели, не давая ему возможности встать на ноги.

– Я вас еще раз спрашиваю, почему вы не выполнили мой приказ?

– А вы сами проникли бы на этот завод и положили бы бомбу в нужную вагонетку. Вы что, думаете, у меня там было время рассматривать номера вагонеток? Я откуда мог знать, что данная вагонетка оказалась в нерабочем состоянии? Вы мне об этом говорили?

Проценко заскрипел зубами от охватившего его приступа злости, но он сдержал себя и, глубоко вздохнув, продолжил.

– Хорошо. Мы оба виноваты в этом срыве. Давайте забудем наш разговор. Вы правы, но ошибку нужно будет исправить.

– Что? – вырвалось у Эстеркина. – Вы думаете, что я сумасшедший? Сейчас, когда охрана просто сошла с ума, проверяя всех и все, когда весь завод наводнен чекистами…

Он не договорил. От волнения и возмущения у него перехватило дыхание.

– Не напрягайтесь, Эстеркин. Я просто пошутил.

Из кухни потянуло запахом жареной на сале картошки. Эстеркин сглотнул слюну и посмотрел на Ивана. Тот убрал сапог с полы его шинели, давая возможность Борису Львовичу подняться со стула. Он подошел к тумбочке и достал из нее бутылку водки. Подкинув в воздух, он ловко поймал ее и поставил на стол.

– Вот что, Борис! Срочно нужна машина. Ты сможешь достать транспорт?

– Я что, сказочник? У меня нет персональной машины.

Это было сказано таким голосом, что Проценко мгновенно понял, что тот не станет ничего предпринимать для того, чтобы достать им автомобиль.

– Да хватит, Борис, дуться на меня. Ты что, шуток не понимаешь? Скажу тебе по секрету: Зоя считает тебя настоящим мужчиной. Сделать то, что сделал ты, способен не каждый. А машина нам нужна буквально наполовину дня. Просто нужно сгонять с Зоей за город и вернуться обратно.

Он замолчал и посмотрел на майора.

– Я же сказал, Иван, что у меня нет машины. Неужели ты думаешь, что если бы у меня была машина, то я не помог тебе.

Проценко ловким ударом вышиб пробку из бутылки и налил водку в два стакана.

– Ну что, вздрогнем, Боря, – произнес он и поднял стакан. – Давай, выпьем за нашу дружбу, за мою сестру Зою…

Эстеркин взял стакан в руки и, не чокаясь с Проценко, выпил.

***

Романов Павел, не моргая, смотрел на ствол пистолета, который был направлен ему в лоб. Он не понимал, чем он не угодил капитану Нойману. Полученное им накануне задание по выявлению офицеров, бывших политработников и евреев среди военнопленных, он успешно выполнил. По его доносу, сегодня были расстреляны семь человек из того списка, который он передал капитану еще утром. В какой-то момент он понял, что стоявшему перед ним немецкому офицеру ничего не стоит нажать на спусковой крючок пистолета, и от этой мысли ему стало ужасно страшно. Перед глазами медленно проплыла вся его жизнь. Он закрыл глаза, чтобы не видеть это отверстие в стволе, из которого должна была вылететь смерть. Ноги Павла стали ватными, и он почувствовал, что они уже не в состоянии держать его тяжелое тело.

– Ну что, Романов? – произнес капитан Ганс Нойман на чисто русском языке. – Испугался? Я вижу, что ты очень хочешь жить. Но жизнь нужно заслужить, а не выпрашивать у более сильного человека. Не буду скрывать, мне понравилось, как ты сработал в этот раз. По твоим сведениям мы сегодня расстреляли несколько человек, завтра расстреляем еще. Но этого мало, Романов. Сейчас сюда приведут капитана Мифтахова. Он твой земляк, он, как и ты, из Казани.

Павел облегченно вздохнул и преданными глазами посмотрел на гитлеровца.

– Что я должен сделать, господин капитан, чтобы заслужить ваше доверие?

В этот момент открылась дверь, и в комнату втолкнули раненого военнопленного.

– Ты спрашивал меня, что тебе нужно сделать, чтобы доказать свою лояльность новому режиму? Все просто, Романов. Возьми пистолет и застрели этого человека.

Нойман протянул ему пистолет. Павел какую-то долю секунды размышлял, брать в руки оружие или нет, а затем, словно испугавшись своей нерешительности, вырвал из рук капитана пистолет и выстрелил Мифтахову в грудь. Тот закачался, из раны обильно потекла кровь на пол. Романов испуганно посмотрел на немца и снова выстрелил в раненого земляка. В этот раз выстрел оказался более точным. У капитана подкосились ноги, и он, молча, упал у ног Романова. Нойман забрал из трясущихся рук Павла пистолет и сунул его в кобуру.

– Молодец! Теперь я верю тебе.

– Так точно, господин капитан, – невнятно произнес Павел, почувствовав вкус металла у себя во рту, словно только что проглотил ту пулю, которую он вогнал в грудь своего земляка. – Жизнь – хорошая штука, господин офицер, и я бы хотел еще немного пожить, если вы это мне позволите. Чем еще могу служить, господин капитан?

Романов провел сухим языком по губам и преданно посмотрел в глаза капитану. Тот улыбнулся ему, как старому и доброму другу. Он похлопал Павла по плечу и, сев за стол, протянул ему сигарету.

– Курите, Романов, курите. У меня для вас есть хорошая новость. Мы вас хотим обратно вернуть в группу вашего земляка. Его отряд по-прежнему находится у нас в тылу.

– Господин капитан! Он же меня расстреляет за дезертирство, – не скрывая страха, произнес Павел. – Оставьте меня здесь, разве я плохо работаю?

– Не переживайте, не расстреляет. Вы вольетесь в его группу в составе другого маленького отряда, который подберет вас в лесу. Вы будете раненым, и у вас будут реальные шансы вернуться обратно в свой любимый город Казань.

– Как раненым? Я не хочу быть раненым, господин капитан!

– Прекратите, Романов, не будьте бабой! Здесь я решаю, а не вы. Если вам это не нравится, то можете рассказать своим бывшим друзьям, как вы выдали свыше тридцати комиссаров и командиров Красной Армии, как вы только что застрелили своего земляка. Сейчас вас проинструктирует лейтенант Гальдер, и вперед. Все должно быть реальным – и ранение, полученное в бою, и ваш внешний вид. Так что вам придется немного потерпеть, Романов. Сколько суток вы не видели Тарасова?

– Около двух недель, господин капитан.

– Вот и хорошо. Я думаю, что он обрадуется этой встрече. Да и вы, наверняка, тоже. Только не переигрывайте, вы – плохой артист, и излишние старания могут погубить вас.

Капитан нажал на кнопку. Дверь отворилась, и в кабинет вошел офицер.

– Гальдер! Заберите у меня господина Романова. Проинструктируйте его, что от него требуется. Пусть выучит пароли и явки в Казани. Завтра утром он должен быть в лесу. Задача ясна?

Офицер, молча, кивнул. Нойман еще раз взглянул на Романова и дружески улыбнулся ему.

– Не переживайте, Романов, все будет хорошо. Наши люди найдут вас в Казани.

Романов попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось. Гримаса страха, словно маска, застыла на лице. Он развернулся и направился вслед за офицером. Весь остаток дня он проходил инструктаж. Когда наступил вечер, его накормили и снова завели в знакомый кабинет, где он проходил инструктаж. Не успела за ним закрыться дверь, как находившийся в кабинете немецкий офицер сильным ударом в лицо заставил его сначала упасть на пол, а затем начал методически избивать ногами. Очнулся Романов в кузове грузовой машины. Кругом было темно, и он никак не мог понять, что с ним и где он. Он попытался привстать в кузове, но не смог. От сильной боли он потерял сознание.

***

Романов открыл глаза. Над ним, наклонившись, стоял человек, одетый в красноармейскую гимнастерку. Он держал в руке винтовку с примкнутым к ней штыком.

– Николай! Ты только посмотри, а он оказывается живой! – крикнул красноармеец кому-то из товарищей.

Павел повернул голову и увидел небольшую группу солдат, стоявших в стороне и наблюдавших за ним. К нему подошел солдат и, сняв с головы выгоревшую на солнце пилотку, нагнулся над ним.

– Ты кто такой? Из какой части? Как оказался здесь в лесу?

– Рядовой сто шестьдесят седьмого стрелкового полка Романов Павел. Я отстал от своей группы, которая пробивается к линии фронта. Вот попытался ее догнать, но в лесу сначала наткнулся на немцев, а затем на солдат из батальона «Роланд», пришлось вступить с ними в бой. Кое-как ушел, если не ночь…. А вы кто? – прошептал он, с трудом ворочая разбитыми губами.

– Мы тоже, брат, пытаемся вырваться из окружения. Идем уже вторую неделю. А у вас – большая группа?

– Была человек в тридцать, все из разных частей. Сейчас уже не знаю. Я отстал от них дней десять назад.

Подошедший к ним солдат снял с ноги Павла ботинок и, размотав обмотки, стал осматривать рану.

– Как же ты мог с такой раной так долго идти? У тебя же кость перебита. Видишь, края торчат из раны?

– Жить захочешь, не то, что пойдешь, – поползешь. Если бы они меня поймали, то точно бы повесили на первом же суку.

Солдат, как потом узнал Павел, был санитаром. Он умело обработал рану раствором марганцовки, а затем, достав бинт из своей сумки с красным крестом, быстро перевязал рану и отошел в сторону. Бойцы помогли Романову перебраться на самодельные носилки и подняли их.

– Спасибо, братцы! Если останусь живым, всю жизнь буду помнить вас, – прошептал Павел.

Бойцы сделали несколько шагов и остановились, так как он потерял сознание от болевого шока. К носилкам подошел командир группы и положил руку на его лоб.

– Похоже, у него жар, – произнес он. – Вы, братишки, осторожнее с ним, слышали же, у него кость перебита.

Романов очнулся минут через двадцать и никак не мог понять, где он находится и что с ним. Открыв глаза, он понял, что лежит на самодельных носилках и его несут на плечах четыре солдата. Он повернул голову в сторону и увидел Николая, который шел недалеко от него. Он махнул ему рукой, и тот, заметив это, подошел к нему.

– Командир! Я уже, похоже, бывал в этих краях, я хорошо помню эту сосну без кроны. Как я сейчас понял, я просто крутился по этому лесу, поэтому так и не смог догнать свою группу. Вам нужно уйти с этой тропы. Впереди будет деревня, туда идти не стоит, там большой немецкий гарнизон.

Сказав это, он снова потерял сознание. Николай остановил свой отряд и, подозвав одного из бойцов, приказал ему проверить, нет ли впереди немецких частей. Отдав команду на привал, он снова подошел к Павлу.

– Ну, как ты? Ты сам-то откуда? Я вот из Омска, а ты?

– Я из Казани. Ты слышал об этом городе? Чувствую я себя паршиво, сильно болит нога, – прошептал Павел. – Как мне сказал санитар, задета кость. Вы уж меня простите, что навязался на вашу голову.

– За что прощать-то? Почему ты решил, что стал для нас обузой? Ничего, Романов, потерпи немного. Вот выйдем к своим войскам, там тебе обязательно помогут. Мы еще потанцуем на твоей свадьбе.

Николай отошел от него и присел на поваленное дерево. Он посмотрел на уставшие лица своих бойцов. Стрелковый батальон, в котором служил он, был сформирован в Омске. Недалеко от старой границы он практически был уничтожен на марше. Еще не вступив в бой, подразделение потеряло почти сорок процентов личного состава. Он надолго запомнил этот налет вражеской авиации, который застал их на открытой местности. Вскоре остатки батальона влили в один из стрелковых полков, который удерживал небольшую высотку. У подножия ее, словно змея, извивалась проселочная дорога.

Мимо Николая прошел боец из его взвода, заставив снова вспомнить этот бой у высоты, эти бесконечные немецкие атаки, которые накатывались одна за другой в течение всего дня. Когда на дороге появились немецкие танки, остатки батальона стали спешно отходить в сторону ближайшего леса. Вскоре этот отход превратился в настоящее бегство. Они бежали по полю, словно зайцы, петляя и падая среди высокой ржи. За ними, расстреливая их на ходу, мчались немецкие мотоциклисты. Ему и еще десятку, таких как он счастливчиков сильно повезло, им удалось добежать до леса, где они укрылись в глубоком, заросшем кустарником овраге.

Николай поднял голову и увидел бойца, вернувшегося из разведки.

– Командир, впереди нас немцы.

– Сколько их? Ты можешь толком доложить, сколько их, что они делают?

– Могу.

– Вот и докладывай все по порядку.

Боец перевел дыхание и начал говорить. Из его доклада следовало, что впереди них находится небольшая деревенька, домов в сорок, в которой квартирует немецкая часть, общей численностью около двух рот.

«Все сходится с рассказом подобранного нами раненого Романова. Впереди действительно деревня и немцы. Значит, нужно менять направление и обойти эту деревню стороной», – подумал он.

По команде, группа снялась с места и, приняв влево, двинулась вперед.

***

Капитан Нойман сидел за столом и делал отметки на разложенной перед ним карте. Буквально полчаса назад он получил доклад от армейской разведки, которая заметила в лесу группу русских солдат, общей численностью около двадцати человек.

«Это хорошо. Все идет по плану. Эта та самая группа, которая должна была подобрать его агента Романова, – подумал он, откладывая записку в сторону. – Сейчас можно доложить полковникам Кобе и Шенгарду об успешном внедрении агента в русскую группу красноармейцев».

Отметив на карте направление движения группы русских, он не без явного удовольствия для себя отметил, что расстояние между группами Тарасова и этой группой красноармейцев значительно сократилось и, если все пойдет по намеченному плану, то они должны будут встретиться буквально через сутки. Чтобы ускорить эту встречу, он снял телефонную трубку и приказал роте немецких егерей, которая находилась на отдыхе, начать преследование этой маленькой группы отступающих и деморализованных русских солдат.

– Капитан Гюнтер! Я надеюсь, что вы отдохнули? Мимо вас прошла небольшая группа красноармейцев. Предлагаю вам немного поохотиться за ними. Напугайте и гоните их, как зайцев, но в боевое столкновение с ними не вступайте. Просто сидите у них на хвосте и не более.

– Все ясно. Разрешите начать преследование?

– Разрешаю, – коротко приказал Нойман.

Идущие впереди группы двое разведчиков вовремя заметили гитлеровцев, которые, выпрыгивая из машин, быстро развертывались в цепь. Это известие заставило Николая и его бойцов резко изменить направление движения группы. Чтобы не попасть под немецкую зачистку, они направились не на восток, а на север, стараясь обойти стороной немецкую цепь. Однако немцы, словно, догадавшись об их маневре, тоже изменили свое движение и направились вслед за ними. Немцы шли в полный рост, изредка постреливая из автоматов по кустам, заставляя красноармейцев сначала ускорить шаг, а затем побежать. В какой-то момент Николай понял, что не сможет оторваться от немцев, так как раненый Романов сковывал движение группы, однако бросить его в лесу он не решился. Словно прочитав его мысли, немцы вдруг резко замедлили свое движение, а затем и совсем остановились.

«Что это? – с испугом подумал командир. – Почему они остановились? А может, впереди их ждет засада, и немцы, зная об этом, не решились их преследовать, опасаясь попасть под огонь своих же солдат».

Он послал вперед двух разведчиков. Те вернулись минут через тридцать и доложили ему, что впереди немцев нет.

«Что-то здесь не так. Если они обнаружили нашу группу, то почему прекратили свое движение и не пытаются заблокировать и уничтожить нас?», – подумал он.

Для большей убедительности он снова послал уже других бойцов перепроверить это сообщение. Он никак не мог понять, что случилось и что заставило немцев прекратить преследование его группы. Вскоре вернулась и эта разведгруппа и доложила, что впереди все чисто. Николай махнул рукой, и солдаты снова двинулись вперед.

Капитан Нойман был доволен полученным донесением от командира роты егерей. Он снова нагнулся над картой и сделал на ней несколько отметок. Судя по его расчетам, всего лишь несколько километров отделяли эти две группы друг от друга. Он встал из-за стола и налил себе в рюмку французского коньяка. Посмотрев жидкость на свет, он медленно выпил содержимое, чувствуя, как оно приятно обжигает горло. Закусив выпитый коньяк долькой лимона, он снял трубку и попросил связиста, чтобы тот связал его с полковником Кобе.

– Господин полковник! Наша с вами операция по внедрению вышла на завершающую прямую линию. Я считаю, что сейчас самое главное – пропустить их через наши боевые порядки. Я, как никогда, почему-то уверен в ее успешном завершении.

– Не нужно предсказывать события, Нойман. Давайте, капитан, подождем, когда группа сержанта Тарасова перейдет линию фронта. Кстати, вы доложили своему непосредственному шефу об этом?

– Пока нет, господин полковник.

– Тогда доложите. Я не хочу этого делать за вас. Думаю, что он будет рад этой информации.

– Хорошо, господин полковник, я все понял. Просто я хотел лично сам проконтролировать ее переход через линию фронта, а уж затем докладывать полковнику Шенгарду.

– Удачи вам, капитан.

Нойман положил трубку и, взяв в руку бутылку с коньяком, снова налил его в хрустальную рюмку.

***

Зоя быстро свернула рацию и, сложив ее в чемодан, укрыла сверху своим старым платьем. Встав с колен, она сунула чемодан между стропил крыши и забросала его разным барахлом, которое годами скапливалось на чердаке. Убедившись, что его не видно, она отряхнула с одежды пыль и, осторожно ступая по шатким ступенькам, спустилась с чердака.

– Зоя? Ты что делала на чердаке? – поинтересовался у нее пьяный сосед, схватив ее за локоть. – Может, зайдем ко мне? У меня есть вино, посидим, поговорим о жизни?

– Тебе, Гришка, выпить не с кем? Да у тебя дружков полный двор, а ты меня приглашаешь.

– Зачем мне друзья, Зоя, если у меня есть такая соседка. Что, не подхожу? Тебе все со шпалами в петлицах подавай?

– Ты прав, Гриша, я люблю военных. Мне нравится форма, и при виде офицеров я просто схожу с ума.

Она вырвалась из его рук и, специально виляя бедрами, проследовала по коридору в сторону своей двери.

– Сучка! – тихо произнес Григорий и стал подниматься по лестнице, ведущей на чердак.

Ему вдруг стало интересно посмотреть, что там могла делать его соседка. Поднявшись на несколько ступенек, он неожиданно рухнул вниз, так как одна из ступенек, не выдержав его веса, сломалась, и он, потеряв равновесие, упал, сильно ударившись головой о стену дома. Выругавшись матом, он направился во двор, откуда доносились голоса его дружков.

Зоя вошла в комнату и обессилено опустилась на стул. Только сейчас она по – настоящему осознала, что сильно рисковала с этим выходом в эфир из собственного дома. Однако переданная ею информация в Абвер была столь важной, что не оставляла ей другого выхода, как пойти на этот риск. Она проинформировала немецкую разведку о том, что Казанский пороховой завод начал промышленный выпуск пороха, который использовался Красной Армией в новом секретном оружии под ласковым и красивым названием «Катюша».

Поправив на себе платье, она открыла дверь «черного входа» и, осторожно ступая, стала спускаться по старой скрипучей лестнице. Толкнув рукой дверь, она оказалась во дворе разрушенного временем дома. Оглядевшись по сторонам, она вышла на улицу. Около соседнего дома сидел на лавочке Проценко. Кепка на его голове наполовину закрывала лицо, и поэтому со стороны казалось, что человек задремал. Заметив Зою, он встал со скамейки и направился к ней.

– Ну, как? – коротко поинтересовался он.

– Плохо. Кое-как передала, похоже, сели батареи. Что будем делать?

Проценко задумался. Сейчас, когда ему удалось, наконец, сформировать надежную агентурную сеть в городе, эта новость явно не могла его обрадовать. Он посмотрел на Зою и тихо произнес:

– Надо что-то предпринимать. Без связи нам нельзя.

Она взяла его под руку, и они неторопливым шагом направились вдоль улицы. Они гуляли недолго и, обговорив все нюансы следующей встречи, направились обратно.

***

Проценко, тяжело шагая в гору, направлялся к Лабутину Павлу, который проживал на Зилантовой горе .

– Как живешь, Павлуша? – тяжело дыша, поинтересовался он у хозяина дома.

Лабутин оторвал взгляд от стола и посмотрел на вошедшего в дом гостя. Судя по лицу, он явно был не рад этой встрече. На столе перед Павлом стояла початая бутылка водки.

– Чего приперся? Какого хрена надо?– спросил он полупьяным голосом. – Деньги принес?

– Какие деньги, Паша? – удивленно произнес Проценко. – Деньги, Паша, нужно зарабатывать, а не клянчить. Ты же знаешь, я нищим не подаю.

– Это я – нищий? – с вызовом переспросил его хозяин. – Я таких, как ты фраеров, штабелями укладывал у параши. Может, и ты хочешь этого?

Лабутин громко засмеялся и, взяв в руки бутылку водки, плеснул жидкость себе в стакан. Он демонстративно не стал предлагать выпить Ивану, по всей вероятности, рассчитывая окончательно его унизить и обидеть. Он выпил одним глотком и, не закусывая, поставил пустой стакан на грязный стол. Он посмотрел на Ивана осоловевшими от алкоголя глазами и, выругавшись матом, стал ему говорить:

– У меня сейчас денег, Ваня, что снега зимой, и мне твои жалкие «кутарки» не нужны. Только куда теперь с этими деньгами? Что на них можно купить? Магазины пусты, там, похоже, даже мыши повесились с голода. Так что вали отсюда. Ты меня понял?

– Не нужно чесать там, Паша, где не чешется. Ты же хорошо знаешь, кто я. Это ты своих друзей-щеглов можешь гонять, как хочешь, но не меня. А в отношении параши, я бы вообще посоветовал не напоминать. Может, ты забыл, как ты сдал операм своего кореша Свища? Если ты это забыл, то он, наверняка, помнит, как погорел на одном из «скачков». И погорел он, Паша, только благодаря тебе. Это ты сообщил милиции, что он хочет нагреть эту хату.

Проценко заметил, как изменился в лице хозяин квартиры. Он сразу же отрезвел и с удивлением посмотрел на гостя.

– Что смотришь? Ты думал, что об этом никто не знает? Ты прав, Свищ не знает, но я – знаю. Сейчас все зависит, Паша, от тебя, узнает об этом Свищ или нет. Так что придержи свой поганый язык и не говори со мной в таком тоне. Понял?

Лабутин сглотнул набежавшую слюну и с нескрываемой злостью посмотрел на Проценко.

– Ты знаешь, Ваня, что моего кореша красноперые недавно порешили? Когда заводик наш рванули, мы с ним захотели немного разжиться. Адреса были давно наколоты, это те барыги, у кого золото дома имелось. Одну хату подломили нормально, а вот на второй сгорел мой Свищ. Я ему говорю, переждем немного, а он взял да и выскочил прямо на военный патруль. Они его на месте и чикнули. Сегодня я его как раз и поминаю. Так что, Ваня, ты уже никому и ничего не расскажешь. Он уже на небе, Свищ-то. Давай лучше помянем раба божьего Корнилова Андрюху.

Он разлил водку по стаканам, и они, не чокаясь, выпили. Проценко достал из кармана ветровки пачку папирос и, достав одну папиросу, бросил пачку на стол. Когда они закурили, Иван начал говорить:

– Паша, ты Журавлевские казармы знаешь?

– Зачем ты меня об этом спрашиваешь? Кто их не знает? Может, ты меня решил на фронт отправить? Не выйдет! Я невоеннообязанный, у меня белый билет. У меня открытая форма туберкулеза. Я понятливо тебе все объяснил?

– Я не об этом, Паша. Мне до твоей болезни, как до Москвы. Мне нужны батареи для рации. Нужно их каким-то образом… – он еще не договорил, как Лабутин схватил его за руку.

– Ты что, Ваня! Ты меня под вышак загнать хочешь? Да они и судить меня не будут, если застигнут на месте. Это тебе нужны батареи, а не мне. Вот ты и лезь за ними сам, посмотрим, насколько ты фартовый парень. Мне моя рубашка ближе…

– Что, испугался? Ты прав, это тебе не квартиры чистить… Здесь головой работать нужно, а не тыквой.

– Что ты сказал, фраерок? Это ты меня назвал…

Лабутин не договорил. Он резко вскочил со стула и схватил нож, что лежал на столе. Он сделал два шага вперед и внезапно остановился, увидев в руке Проценко пистолет, ствол которого смотрел в его живот.

– Сядь, Паша, не заставляй меня делать неприятные для нас обоих вещи. Я не заставляю тебя делать то, что ты не можешь. Но здесь я знаю, ты можешь помочь мне.

Лабутин стоял посреди комнаты, не спуская взгляда с пистолета. Наконец он отбросил нож в сторону и плюхнулся на стул.

– Сделай дело, и я больше тебя не потревожу. Мы же с тобой одной веревочкой связаны, – снова обратился к нему Проценко. – Если бы у меня был другой вариант, то я бы не стал тебя беспокоить. Ну что?

– Хорошо, – выдавил из себя Лабутин. – Покажи и расскажи, что я должен там взять. Ни я, ни мои кореша понятия не имеем, как выглядят эти твои батареи.

– Поговорим, Паша, завтра, а сейчас я ухожу.

Проценко сунул пистолет за пояс брюк и, повернувшись, вышел из дома Лабутина.

***

Тарасов дремал под елью, укрывшись телогрейкой. Изматывающий переход за последние сутки окончательно выбил его из сил. Недалеко от него вповалку лежали товарищи.

– Товарищ старшина! – услышал он голос бойца. – Командир! Проснитесь! На нас вышла группа красноармейцев.

Александр кое-как открыл глаза, скованные коркой гноя, и посмотрел на часового.

– Где они?

– Вон там, – произнес он и указал куда-то в темноту.

Тарасов с трудом поднялся на ноги и, закинув автомат за плечо, направился в указанную часовым сторону. На небольшой поляне, в свете полной луны, он увидел группу красноармейцев, которые сбились в кучу. Александр вышел на поляну и, поправив на груди автомат, громко произнес:

– Пусть ко мне выйдет командир. Остальным стоять на месте. Если кто из вас дернется, начнем стрелять без предупреждения.

Из толпы вышел солдат и направился в его сторону.

– Рядовой 242 стрелкового полка Николай Храмов.

– Сержант Тарасов, – представился Александр. – Сколько вас человек?

– Со мной будет семнадцать. Сегодня вечером к нам прибились еще двое бойцов.

– Сейчас ночь, и поэтому я вас всех прошу сложить оружие. Утром разберемся, что к чему, и вы снова получите оружие.

– Товарищ сержант! У нас один ранен. Мне кажется, у него начинается гангрена, – обратился к нему Храмов.

– Утром посмотрим, а сейчас сдайте оружие и отдыхайте.

Отряд Храмова, молча, разоружился. Оставив около оружия часового, Тарасов направился к повозке, около которой отдыхал Воронин. Толкнув его в бок, Александр, понизив голос, чтобы никто, кроме них, не услышал этого разговора, попросил его присмотреть за новыми бойцами.

– Есть, товарищ сержант, – тихо ответил тот и нехотя поднялся со своего нагретого телом места.

Он быстро исчез в темноте, а Тарасов лег на его место, положив рядом с собой автомат. Он укрылся телогрейкой и снова задремал. Александр проснулся от громкого разговора. Открыв глаза, он увидел Воронина, который о чем-то разговаривал с раненым бойцом, лежавшим на самодельных носилках. Поймав на себе взгляд, он махнул Тарасову рукой, подзывая того подойти к нему.

– Товарищ сержант! Смотри, кто здесь лежит. Это же наш Романов! А мы все считали, что он дезертировал.

Тарасов наклонился над Павлом.

– Прости меня, Саня, – прошептал тот. – Я тогда отошел ночью с поста, мне послышались какие-то голоса. Это были украинцы из батальона «Нахтигаль». Они тоже заметили меня, и я уже не мог вернуться к вам. Я повел их в другую сторону, а затем понял, что заблудился в ночном лесу. Я долго искал вас, а когда вышел на место вашей стоянки, там уже никого не было. Я пошел по вашему следу, но наткнулся на немцев, которые жгли деревню. После этого я долго мотался по лесу, надеясь, что рано или поздно нагоню вас, но опять наткнулся на немцев. Если бы не Николай со своим отрядом, то, наверняка бы, давно погиб.

Тарасов пристально посмотрел в лицо раненого Павла. Его сухие губы, растрескавшиеся от высокой температуры, были настолько обескровлены, что сливались с цветом лица. Заросший щетиной, худой, он был практически неузнаваемым. В душе Тарасова шла ожесточенная борьба между чувством жалости к этому изнеможенному ранением человеку и недоверием к его рассказу. Он не стал больше расспрашивать и, улыбнувшись ему, отошел в сторону.

«Зачем сейчас спрашивать его, почему он покинул пост? Пусть эти вопросы зададут ему сотрудники особого отдела», – решил он, поняв, что чувство жалости, в конце концов, пересилило его бдительность.

Взглянув на Воронина, он подал ему знак рукой, чтобы тот отошел с ним в сторону.

– Ну что? – коротко поинтересовался у него Тарасов. – Как капитан? Как новенькие?

– Пока ничего сказать не могу. Новенькие спят, словно убитые, и мне не с кем было даже поговорить. Посмотрим, что будет утром. А люди капитана пока держатся все вместе, словно боятся потерять друг друга.

– Смотри, Воронин. Ты у меня как дознаватель, и от тебя зависит, с кем мы пойдем дальше.

– Я все понимаю, товарищ сержант. Но я тоже не Бог, поймите меня правильно.

– Старайся, Воронин, старайся. А иначе все пропадем.

Тарасов отошел от него и направился к повозке, около которой стоял Храмов Николай.

***

Канонада гремела где-то совсем рядом, и Тарасову иногда казалось, что до линии фронта остались лишь какие-то считанные километры. Но фронт откатывался значительно быстрее, чем двигался его отряд. Звук канонады вселял определенную радость в сердца солдат, и они, несмотря на смертельную усталость, все настойчивее двигались на восток.

Тарасов в эти дни не переставал удивляться и радоваться тому, что его группа очень легко обходит все немецкие части и заслоны. Может, это было простым везением, а может, результатом хорошо организованной разведки. Три дня назад он назначил старшим группы разведки Воронина и сейчас не мог нарадоваться своему решению. Он просто поражался его везению. При таком скоплении немецких частей ему удавалось проводить группу, не вступая в огневой контакт с немцами.

Александр подошел к подводе, на которой лежал Романов. Взглянув на почерневшее и осунувшееся от болезни лицо своего земляка, он положил ему ладонь на лоб. Даже невооруженным взглядом можно было догадаться, что у того жар. Павел открыл глаза и, посмотрев на Тарасова, тихо прошептал:

– Ты прости меня, Саня. Просто так вышло. Заблудился я тогда в лесу.

– Ты поменьше говори, Павел. Главное – выйти к нашим частям. Ты слышишь, как гремит впереди? Осталось совсем немного.

Некогда зревшее на Павла зло куда-то исчезло. Он еще раз взглянул на него и отошел в сторону. Он дал команду, и отряд остановился. Все стали ждать возвращения разведки. Время шло, а она все не возвращалась. Чтобы как-то успокоить себя, Тарасов достал из кармана гимнастерки неотправленные письма и начал их перечитывать. Оторвавшись от чтения, он посмотрел в сторону, откуда стали доноситься громкие мужские голоса. Наконец на поляне показался Воронин и трое его разведчиков.

– Ну, как? – поинтересовался у него Александр.

– Все нормально, командир. Кругом одни немецкие части, все дороги забиты машинами и танками.

– Ну и что в этом хорошего? Ты скажи лучше, как пройти между этими частями. Если они обнаружат нас, то прихлопнут, как комаров. Чего молчишь?

Неожиданно Воронин улыбнулся и весело посмотрел на него.

– Вы не поверите, товарищ сержант, но я нащупал слабое место. В пяти километрах южнее находится болото. Там всего несколько разрозненных групп немцев. Группы небольшие. Расстояние между постами метров триста, а может, и больше. Они, по всей вероятности, считают, что только ненормальные люди рискнут пройти в такое время года через болото. Поэтому сбить их с толку там будет значительно проще, чем в другом месте. Кстати, у меня Сазонов нашел лесника, который берется провести нас через это болото. А там до наших частей рукой подать. Этот старик-проводник будет ждать в условном месте в десять часов вечера. Но придется бросить повозку. Да Бог с ней, лишь бы пройти через эту топь.

– Молодец! Готовь людей! Нужно без шума снять немецкие посты. А иначе они просто расстреляют нас в этом болоте.

– Разрешите исполнять, товарищ сержант?

Тарасов кивнул. Воронин повернулся и быстро исчез за кустами. Заметив наблюдавшего за ним капитана, он направился в его сторону.

– Что скажешь, Тарасов? Что донесла разведка?

– Воронин нащупал проход в обороне немцев. Предлагает пройти через болото. Посты там, у немцев, малочисленны и разбросаны на довольно большие расстояния. Думаю, что стоит рискнуть, товарищ капитан, тем более, что он нашел проводника.

– Хорошо, сержант. Пусть твой взвод первым попробует форсировать это болото. Если все пойдет хорошо, мы двинемся следом за вами. Во сколько начнем выдвижение?

– Часов в девять вечера. Думаю, что темнота поможет нам и в этот раз.

– Готовьте людей, – приказал ему капитан и направился к подводе.

Проводив его взглядом, Александр присел на траву и, достав из противогазной сумки тряпку, начал чистить свой автомат. До начала выдвижения группы Воронина оставалось еще около четырех часов.

***

Горшков доехал до воинской части минут за тридцать. В этот день он дежурил по управлению, и ему приходилось уже дважды выезжать на различные происшествия. Он вышел из машины и направился к группе офицеров, которые стояли в метрах тридцати от него и что-то бурно обсуждали. Заметив его, от группы отделился офицер в звании майора и направился ему навстречу. Он козырнул Горшкову и представился. Из его рапорта следовало, что два часа назад часовым, который нес охрану здания, где располагался узел связи, были замечены двое посторонних людей.

– Похоже, что они перелезли через забор вон в том месте, товарищ лейтенант, – произнес майор и указал рукой на место преодоления заграждения. – Там на земле отчетливо видны следы мужской обуви. Это насторожило часового, и он решил посмотреть, куда подевались эти двое. Он оставил пост и свернул за угол здания, но там никого не оказалось. Часовой посчитал, что ему все это привиделось, и он направился обратно на свой пост. Подойдя к зданию узла связи, он увидел, что замок на двери сбит и валяется на земле. Он вошел в помещение, чтобы проверить, кто это мог сделать. Несмотря на то, что в помещении было темно, он заметил двух мужчин, которые что-то делали около стоявших на столе радиостанций. Кстати, вон стоит часовой, пусть он и расскажет сам, что было дальше.

Майор крикнул часового по фамилии, и тот подошел к ним. Представившись, он, по приказу майора, начал рассказывать Горшкову, что было дальше:

– Стой! Кто здесь?– выкрикнул часовой и взял винтовку наизготовку.

Мужчины застыли на месте. Похоже, они никак не ожидали увидеть здесь часового. Вдруг, словно по команде, они бросились на него, стараясь повалить на землю и вырвать из рук винтовку. Боец выстрелил в одного из них и убил на месте. Второй мужчина вытащил нож из-за голенища сапога и попытался ударить им часовому в живот, но тот смог отбить удар штыком своей винтовки. Потеряв в этой схватке нож, преступник выскочил из помещения узла связи и бросился бежать. На шум выстрела был поднят караул. Принятыми мерами задержать диверсанта не удалось.

– Значит, убил на месте нападения? – переспросил красноармейца Горшков.

– Так точно, товарищ лейтенант. Пуля попала ему прямо в сердце, и он скончался на месте.

Горшков отошел в сторону и подозвал к себе майора.

– Установлено, что хотели похитить эти люди?

– Нет, товарищ лейтенант. Возможно, хотели испортить радиостанции, а может, что-то другое.

Александр в сопровождении командира батальона прошли к узлу связи. Горшков открыл дверь и вошел внутрь помещения. В углу, в луже крови, лежало тело мужчины средних лет с рыжей копной длинных волос. Он нагнулся пониже и вытащил руку убитого из-под его тела. Кисть руки и пальцы неизвестного были синими от наколок.

«Судимый, – подумал он. – Интересно, что нужно было здесь блатным? Ведь они, наверняка, знали, что это не продовольственный склад? Значит, их привела сюда не жажда наживы, а что-то другое. Что же?»

Он выпрямился и посмотрел на комбата. Тот, словно испугавшись его взгляда, мгновенно начал оправдываться. Он уверял, что они постоянно инструктируют своих бойцов, как себя вести в тех или иных ситуациях.

«Сейчас еще будет утверждать, что боец новенький, и что, по всей вероятности, еще не усвоил устава караульной службы», – подумал Александр.

Словно угадав его мысли, командир батальона начал уверять его в том, что часовой ранее жил в деревне, поэтому не совсем усвоил правила несения службы. Допросив всех офицеров и личный состав караула, Горшков поехал обратно на работу. Он сидел в машине и анализировал события последних дней. Проверка рабочих станции Юдино не дала положительных результатов. Все рабочие, от сцепщиков вагонов вплоть до диспетчеров, были приняты на работу еще до начала войны и не вызывали особого подозрения. Один из рабочих неделю назад уволился с работы и устроился на пороховой завод. Это увольнение тоже не вызывало у Горшкова подозрение. Шла война, и рабочие завода получали значительно больше, чем работники железной дороги. Второе направление, по которому работали контрразведчики, оказалось довольно сложным: людей, располагающих сведениями о прибывающих и убывающих из города воинских частях, оказалось намного больше, чем они предполагали. Александр посмотрел в окно. За окном было темно, ни одной встречной машины. Город, словно вымер, лишь одинокие военные патрули, будто сказочные фигурки, то появлялись, то исчезали, растворяясь в темноте ночи.

***

Иван Проценко сидел напротив Эстеркина, который с удовольствием поедал поданный Зоей ужин. За время, что он перебрался к ней на жительство, он привык к ее завтракам, обедам и ужинам. Некогда поломанная государством его семейная жизнь снова стала обретать какие-то понятные ему ценности. Он по-прежнему трепетно относился к Зое, стараясь баловать ее ценными подарками, которые он выменивал на продукты. Сегодня он снова подарил ей перстень с большим зеленым изумрудом, который выменял на три банки тушенки и полкило сахара. Узнав об этих подарках, Проценко пришел в ярость. Он боялся, что все эти хищения с продовольственных складов рано или поздно приведут к развалу всей сети, которую он так долго и тщательно сплетал в Казани.

– Вот что, Борис Львович! Мне неприятно об этом говорить, но ты должен будешь в самые сжатые сроки покинуть эту квартиру и больше, запомните это хорошо, больше никогда не появляться в ней.

– Но почему? Я люблю Зою и никуда не хочу выезжать отсюда. Почему вы мне приказываете, кто вы такой?

– Кто я, ты сам хорошо знаешь. Поэтому я тебе и приказываю съехать от нее. Вы не должны больше встречаться. Неужели вы сами не понимаете, что это опасно. Любой прокол одного из вас приведет к аресту другого. Вам это понятно?

Это решение застало Эстеркина врасплох. Он никак не мог связать в единую цепь все эти требования. В какой-то момент он понял все, что сказал ему этот страшный человек. Он хотел возразить, сказать о том, что они с Зоей будут очень осторожны, но, заметив, как в глазах Проценко разгорается адский огонь, мгновенно осекся.

– Я все понял, Ваня. Раз все это дело мешает нашей работе, и нужно что-то выбрать, то я, как и ты, выбираю работу.

– Вот и хорошо. Завтра, чтобы я тебя в этой квартире не видел.

Он повернулся к Зое и посмотрел на нее.

– Я тоже все поняла. Ты прав, Иван, мы действительно зашли с Борисом слишком далеко в своих отношениях. Я тебе обещаю, что он больше не придет сюда никогда.

В этот осенний дождливый вечер Проценко пришел сюда не за тем, чтобы еще раз прочитать Борису Львовичу нотации за его очередной поступок, а поговорить с ним на довольно серьезную тему. Дело было в том, что организованная им попытка похитить батареи к радиостанции не увенчалась успехом. Его человек, вор с большим преступным стажем Лабутин Павел, не смог выполнить задание. При проникновении в воинскую часть они были замечены часовым, который открыл по ним огонь. Напарник Лабутина был убит на месте, а сам он едва унес оттуда ноги. Сейчас он залег «на дно» и не выходит на связь с ним вот уже несколько дней.

Проценко дождался, когда Эстеркин доест. Борис Львович отодвинул от себя пустую тарелку и пододвинул стакан чая. Бросив в стакан большой кусок колотого сахара, он посмотрел на хмурое лицо сидящего напротив него Ивана и сразу понял, что тот пришел к нему по какому-то важному делу.

– Борис! Я хочу, чтобы ты написал рапорт и добровольцем отправился на фронт.

Рука Эстеркина слегка дрогнула, и чайная серебряная ложка, которую он держал в руке, выскользнула и упала на пол.

– Не дергайся, так надо, Боря. У нас безвыходное положение. Мы остались без связи.

Иван сделал паузу, отметив про себя, как напряглось все тело сидевшего за столом майора.

– Мы предприняли несколько попыток найти эти батареи, но в условиях войны у нас это не получилось. Я долго думал и пришел к одному и, наверное, единственному верному решению – направить тебя через линию фронта, чтобы ты вернулся обратно с этими батареями.

Эстеркин хотел что-то ответить, но ему это сделать не удалось. Комок охватившего его ужаса, перекрыл горло. Вместо слов из его груди вырвался лишь какой-то звук, напоминающий рык раненого зверя. Наконец он совладал с собой.

– Нет! Я не хочу и не пойду добровольцем на фронт. Во-первых, это очень опасно, а во-вторых, немцы повесят меня. Я же еврей!

Он вскочил из-за стола, опрокинув при этом стакан с чаем. Горячая жидкость облила его темно-синие галифе и обожгла бедро. Он, словно раненый зверь, заметался по комнате. Иван, молча, наблюдал за ним, ожидая момента, когда тот успокоится и сядет на место.

– Не нужно истерик! Если бы у меня был другой способ связаться с ними, то я бы так и наблюдал со стороны, как ты подворовываешь у себя на складе продукты и обмениваешь их на золото и камушки. Но я ограничен в выборе средств. Насколько мне известно, в вашем ведомстве все еще работают чекисты, и я не уверен, что они покинут его, не прихватив с собой тебя.

Последняя фраза заставила Эстеркина остановиться. Он посмотрел на Проценко и сел за стол.

– Я не шучу, ты это понимаешь, Боря! Им, похоже, удалось расшифровать текст наших радиопередач, а иначе они бы не появились в вашей конторе.

Первая мысль, что посетила голову Эстеркина в этот момент, была связана с бегством, однако Иван, словно угадав его мысли, продолжил:

– Бежать, Боря, не имеет смысла. Каким бы большим ни был Советский Союз, чекисты тебя вычислят и схватят буквально через месяц. Ты же знаешь, что тебя ожидает в случае ареста. Они тебе все припомнят – и хищение бланков с пропусками и продовольственными карточками, и связь с германской радисткой и, наконец, диверсию на пороховом заводе. Это, Боря, стена, и пятно зеленки у тебя на лбу. Я же предлагаю тебе беспроигрышный вариант. Ты должен написать рапорт о направлении тебя на фронт. Сейчас многие пишут, и в этом нет ничего странного. Оказавшись на фронте, ты должен перейти линию фронта и добровольно сдаться немецким войскам.

Борис повернул голову и посмотрел на стоявшую в дверях комнаты Зою. Ее лицо было абсолютно спокойным. В глазах стоял холодный блеск, а руки были сжаты в кулаки.

– Что скажешь? Это не просьба, это приказ.

Борис Львович обреченно кивнул головой и направился в соседнюю комнату, где с размаху упал на разобранную постель. Его тело забилось в рыданиях. Он мысленно проклинал себя, Зою и, конечно, Проценко, который загнал его в угол, из которого не было выхода.

***

Тарасов лежал в кустах и разглядывал немцев в бинокль. Ему было хорошо видно, что часть их снялась с боевого дежурства и радостно направилась в сторону полевой кухни, которая стояла на опушке леса. Они шутили и смеялись, радуясь предстоящей смене и вкусному ужину. Широкоплечий, краснолицый немец орудовал большим черпаком, накладывая им в металлические тарелки кашу. Он шутил над кем-то из них, так как до Тарасова иногда доносились взрывы громкого смеха. При виде ужинавших немцев, он мгновенно почувствовал, что хочет есть. Рот его наполнился слюной. Он сглотнул ее и посмотрел на лежавших недалеко товарищей, которые периодически бросали на него свои взгляды, ожидая команды к атаке. В стороне от Александра лежал капитан НКВД и жевал соломинки.

«А вдруг они ударят нам в спины, когда мы пойдем на прорыв, – подумал Тарасов. – Может, не стоило их тащить за собой, а перестрелять их на месте, еще там, в лесу?»

Александр еще раз взглянул на окаменевшее от напряжения лицо капитана и невольно улыбнулся.

«Похоже, боится, – решил он. – Если бы мы уничтожили эту группу при встрече, то, наверняка бы, не дотянули и до вечера. Висевшие у нас на хвосте егеря раздавили бы нас в течение десяти минут. То, что нам удалось дойти до линии фронта, это скорее не везение Воронина и его разведки, а хорошо продуманные действия немецкой разведки».

Александр перевел взгляд с ужинавших немцев на тех, которые еще находились на боевых постах. Таких постов было три, по два солдата в каждом, которые сидели в окопах и, покуривая, о чем-то мирно беседовали. Никто из них не обратил внимания на легкий шум, доносившийся из ближайших кустов. Один из немцев поднялся из окопа и окликнул кого-то. В этот же миг из кустов, словно стрелы, выпущенные из лука, выскочили два красноармейца и мгновенно навалились на немцев. Возня в окопе продолжалась не более двух-трех секунд, и снова стало тихо. Тарасов перевел взгляд в сторону второй огневой точки противника и увидел в ней своих солдат.

Александр поднял руку и резко опустил ее вниз. Из кустов, по его сигналу, ринулись бойцы. До немцев было метров сорок, и те мгновенно поняли, что не успеют воспользоваться оружием, которое находилось в метрах десяти от них. В какой-то момент все перемешалось, и трудно было разобраться, где немцы, а где – русские. В этом коротком, но кровопролитном бою, когда обе стороны сошлись в рукопашной схватке, все решили саперные лопатки и штыки. Тарасов лично зарубил двух немцев своей саперной лопаткой. Группа Тарасова потеряла в этом бою восьмерых человек, немцы потеряли двадцать одного солдата и двух офицеров.

– Воронин! – крикнул Тарасов. – Где твой проводник?

– Здесь он, товарищ сержант. Ждет вон в тех кустах.

– Пусть ведет через болото, а подводу заберет на обратном пути.

Из кустов вышел мужчина небольшого роста. Он не торопясь снял с себя ботинки и, связав узлом шнурки, перебросил через плечо. Взглянув на Тарасова, он, осторожно ступая голыми ногами, вошел в воду. Вслед за ним, стараясь не задерживаться на берегу болота, полезли в воду и солдаты. В этот раз никого не нужно было подгонять, все двигались быстро. За спиной Тарасова послышались выстрелы. Пули с визгом впивались в воду и, словно ножом, срезали небольшие деревца и кусты, которые росли среди воды. Потеряв при переправе еще трех своих солдат, группа вскоре вышла на твердую землю.

– Спасибо, отец, – поблагодарил Тарасов проводника. – Теперь мы уже сами дойдем.

Проводник промолчал и, пожав ему руку, направился в обратную сторону.

– Стройся! – скомандовал Тарасов.

Бойцы быстро построились. Он обошел строй и остановился около носилок, на которых лежал Романов. Взглянув на его бело-серое лицо, он дал команду, и отряд снова двинулся на восток.

Часть третья

Оперативная справка: Летом – осенью 1941 года отделами военной контрразведки Западного фронта в результате фильтрационной работы среди вышедших из окружения бойцов и командиров Красной Армии было выявлено свыше 1.000 вражеских агентов.

Тарасов сидел напротив работника Особого отдела полка в звании старшего лейтенанта, и уже в который раз рассказывал историю их перехода через линию фронта. Офицер молчал и лишь иногда бросал на него взгляд полный ненависти. Все, что рассказывал сидевший перед ним сержант, ему страшно надоело. Он не верил ему по одной простой причине, что не могла под его командованием группа пройти по тылам противника более двухсот километров и уцелеть. Его рассказ был более похож на сказку, чем на настоящую правду.

– Тарасов, мне надоело слушать твои бредни. Вот ты сам подумай, о чем ты говоришь? Ты рассказываешь, что твоя группа прошла по тылам немцев более двухсот километров и практически не потеряла ни одного бойца. Ты бы поверил мне, если я тебе вот это рассказал? Вот и я тебе не верю, такого не может быть. Ты меня понял? А теперь расскажи мне всю правду…

– Товарищ старший лейтенант, я вам рассказываю все, как было на самом деле. Я вам не вру…

– Во-первых, я тебе не товарищ, так как я не могу быть товарищем немецкому шпиону, по определению. Во-вторых, все твои дружки, с которыми ты вышел в наше расположение, уже давно во всем раскаялись.

– В чем они раскаялись, товарищ старший лейтенант?

Он не успел договорить. Неожиданно офицер встал со стула и сильным ударом в лицо опрокинул его на пол. Он трижды ударил его носком сапога по голове.

– Сука немецкая! – заорал на него старший лейтенант. – Ты думаешь, я не знаю, что ты работаешь на Абвер! Задание, пороли, явки! И не ври мне!

Перед глазами Александра снова промелькнули сапоги офицера, и он почувствовал сильный удар по голове. От этого удара она загудела, словно колокол. Приступы рвоты волнами подкатывали к его горлу. Он провел рукой по голове и почувствовал на руке кровь. Через секунду-другую он потерял сознание.

Ведро холодной воды, вылитое на него солдатом конвоя, окончательно привело его в чувство.

– Вставай, Тарасов. Хватит валяться на полу, – приказал ему старший лейтенант.

Александр медленно поднялся из лужи воды, но новый удар свалил его на пол. В этот раз он долго лежал на полу, стараясь понять, за что его бьет этот офицер с двумя шпалами в петлицах гимнастерки. Он хорошо помнил, как они навалились на спины дремавших в траншеях немцев и после ожесточенного и короткого боя оказались на опушке небольшого леса, сплошь усеянной окопами наших солдат. Он впервые испытал такую радость, которую он испытывал каждый раз, получив известие от врачей о рождении у него очередного ребенка. Однако это чувство вскоре исчезло. После первого допроса старшего лейтенанта Синявского он понял, что тот подозревает его в предательстве и хочет доказать это всеми силами. Информацию о том, что вместе с его группой фронт перешла и разведгруппа Абвера, им не была услышана.

– Ты предал Родину, сержант Тарасов! – кричал ему в лицо разъяренный офицер. – Дни твои сочтены, и я сам лично приведу приговор в исполнение. Сейчас ты умышленно хочешь ввести меня в заблуждение, рассказывая мне сказку о капитане Руденко. Да не может быть, чтобы капитан Руденко перешел на сторону немцев. Мы с ним заканчивали одно училище, нас учили одни и те же преподаватели, а ты, сволочь, обвиняешь его в предательстве? Ты лучше мне расскажи, как ты сам прошел около двухсот километров по немецким тылам, практически не потеряв при этом ни одного своего бойца? Ты думаешь, я тебе поверю, что вам просто везло? Твои люди уже сознались, что служили в немецком полку «Бранденбург -800», и в задачу вашей группы входило устраивать диверсии в тылу наших войск и уничтожать старших офицеров Красной Армии. Может, тебе показать эти признания?

Александр промолчал. Он уже был научен, что здесь ничего ни у кого нельзя просить, а тем более требовать.

– Мне надоело с тобой говорить, а вернее, спрашивать. Я понять не могу, почему ты молчишь? За тебя уже всё рассказали твои подчиненные. Я сейчас прочитаю показания, которые дал нам твой товарищ Воронин. Слушай, что он говорит:

«У меня и Тарасова были одинаковые задачи, главной из которых было перейти линию фронта вместе с какой-нибудь отступающей частью Красной Армии. По мере перехода мы с ним должны были взорвать большой армейский склад с боеприпасами. Координаты этого склада знал лишь Тарасов».

– Что теперь скажешь, гад? Молчишь? – произнес Синявский. – Впрочем, хватит вопросов, я просто устал от тебя. Я даю тебе еще одну ночь, чтобы ты понял, что отпираться – глупо. Я на твоем месте взял бы и все рассказал, чтобы быстрее умереть.

– Я уже все вам рассказал, гражданин старший лейтенант. Ничего нового я вам рассказать не могу.

В дом вошел солдат с примкнутым к винтовке штыком и молча, встал у дверей за спиной Александра.

– Руки за спину, – скомандовал он и больно ткнул Тарасова между лопаток штыком.

Александр оглянулся и со злостью посмотрел на конвойного.

– Чего зыркаешь глазами? Давай, двигай к выходу, – произнес тот и еще раз кольнул его трехгранным штыком между лопаток.

Они вышли из дома и остановились у порога, так как шел сильный дождь. Тарасов посмотрел на серое осеннее небо и молча, шагнул под дождь.

– Давай, не задерживайся! – грозно произнес солдат и толкнул его в спину прикладом.

***

Ночь прошла в размышлениях. Тарасов никак не мог понять, почему к нему, к человеку, прошагавшему более двухсот километров по тылам противника и мечтавшему выйти в расположение своих войск, подобное отношение. Он не верил ни одному слову этого старшего лейтенанта, который вот уже третьи сутки пытается убедить его в том, что он является немецким диверсантом. Он вспомнил, как офицер тряс перед его носом приказом Сталина, а затем неожиданно сунул его ему в руку и велел громко и внятно прочитать.

«Ставка Верховного Главного Командования Красной Армии об ответственности военнослужащих за сдачу в плен и оставление врагу оружия N 270 16 августа 1941 года, – читал вслух Александр. – Не только друзья признают, но и враги наши вынуждены признать, что в нашей освободительной войне с немецко-фашистскими захватчиками части Красной Армии, громадное их большинство, их командиры и комиссары ведут себя безупречно, мужественно, а порой – прямо героически. Даже те части нашей армии, которые случайно оторвались от армии и попали в окружение, сохраняют дух стойкости и мужества, не сдаются в плен, стараются нанести врагу больше вреда и выходят из окружения. Известно, что отдельные части нашей армии, попав в окружение врага, используют все возможности для того, чтобы нанести врагу поражение и вырваться из окружения.

Заместитель командующего войсками Западного фронта генерал-лейтенант Болдин, находясь в районе 10-й армии около Белостока, окруженной немецко-фашистскими войсками, организовал из оставшихся в тылу противника частей Красной Армии отряды, которые в течение 45 дней дрались в тылу врага и пробились к основным силам Западного фронта. Они уничтожили штабы двух немецких полков, 26 танков, 1049 легковых, транспортных и штабных машин, 147 мотоциклов, 5 батарей артиллерии, 4 миномета, 15 станковых пулеметов, 3 ручных пулемета, 1 самолет на аэродроме и склад авиабомб. Тысячи немецких солдат и офицеров были убиты. 11 августа генерал-лейтенант Болдин ударил немцев с тыла, прорвал немецкий фронт и, соединившись с нашими войсками, вывел из окружения вооруженных 1654 красноармейца и командира, из них 103 раненых.

Комиссар 8-го мех. корпуса бригадный комиссар Попель и командир 406 стрелкового полка полковник Новиков с боем вывели из окружения вооруженных 1778 человек. В упорных боях с немцами группа Новикова – Попеля прошла 650 километров, нанося огромные потери тылам врага.

Командующий 3-й армией генерал-лейтенант Кузнецов и член Военного совета армейский комиссар 2 ранга Бирюков с боями вывели из окружения 498 вооруженных красноармейцев и командиров частей 3-й армии и организовали выход из окружения 108 и 64-й стрелковых дивизий.

Все эти и другие многочисленные подобные факты свидетельствуют о стойкости наших войск, высоком моральном духе наших бойцов, командиров и комиссаров.

Но мы не можем скрыть и того, что за последнее время имели место несколько позорных фактов сдачи в плен врагу. Отдельные генералы подали плохой пример нашим войскам.

Командующий 28-й армией генерал-лейтенант Качалов, находясь вместе со штабом группы войск в окружении, проявил трусость и сдался в плен немецким фашистам. Штаб группы Качалова из окружения вышел, пробились из окружения части группы Качалова, а генерал-лейтенант Качалов предпочел сдаться в плен, предпочел дезертировать к врагу.

Генерал-лейтенант Понеделин, командовавший 12-й армией, попав в окружение противника, имел полную возможность пробиться к своим частям, как это сделало подавляющее большинство подразделений его армии. Но, Понеделин не проявил необходимой настойчивости и воли к победе, поддался панике, струсил и сдался в плен врагу, дезертировал к врагу, совершив таким образом преступление перед Родиной, как нарушитель военной присяги.

Командир 13-го стрелкового корпуса генерал-майор Кириллов, оказавшийся в окружении немецко-фашистских войск, вместо того, чтобы выполнить свой долг перед Родиной, организовать вверенные ему части для стойкого отпора противнику и выхода из окружения, дезертировал с поля боя и сдался в плен врагу. В результате этого части 13-го стрелкового корпуса были разбиты, а некоторые из них без серьезного сопротивления сдались в плен.

Следует отметить, что при всех указанных выше фактах сдачи в плен врагу члены военных советов армий, командиры, политработники, сотрудников Особых отделов, находившиеся в окружении, проявили недопустимую растерянность, позорную трусость и не попытались даже помешать перетрусившим Качаловым, Кирилловым и другим сдаться в плен врагу.

Эти позорные факты сдачи в плен нашему заклятому врагу свидетельствуют о том, что в рядах Красной Армии, стойко и самоотверженно защищающей от подлых захватчиков свою Советскую Родину, имеются неустойчивые, малодушные, трусливые элементы. И эти элементы имеются не только среди красноармейцев, но и среди начальствующего состава. Как известно, некоторые командиры и политработники, своим поведением на фронте не только не показывают красноармейцам образец смелости, стойкости и любви к Родине, а наоборот прячутся в щелях, возятся в канцеляриях, не видят и не наблюдают поля боя, а при первых серьезных трудностях в бою пасуют перед врагом, срывают с себя знаки различия, дезертируют с поля боя.

Тарасов сделал паузу и посмотрел на старшего лейтенанта, не зная, стоит ли читать дальше этот приказ.

– Что остановился? Читай все до конца, – приказал он снова Александру.

– Можно ли терпеть в рядах Красной Армии трусов, дезертирующих к врагу и сдающихся ему в плен, или таких малодушных начальников, которые при первой заминке на фронте срывают с себя знаки различия и дезертируют в тыл? Нет, нельзя! Если дать волю этим трусам и дезертирам, они в короткий срок разложат нашу армию и загубят нашу Родину. Трусов и дезертиров надо уничтожать.

Здесь Тарасов снова остановился.

– Читай, гад! Я хочу, чтобы ты знал, что тебя ожидает. Если рассчитываешь, что тебе здесь поверят, то ты глубоко ошибаешься. Я здесь для того, чтобы давить таких, как ты, трусов! Понял? А теперь читай дальше! – выкрикнул он Тарасову в лицо, схватив его за ворот гимнастерки.

– Можно ли считать командирами батальонов или полков таких командиров, которые прячутся в щелях во время боя, не видят поля боя, не наблюдают хода боя на поле и все же воображают себя командирами полков и батальонов? Нет, нельзя! Это не командиры полков и батальонов, а самозванцы. Если дать волю таким самозванцам, они в короткий срок превратят нашу армию в сплошную канцелярию. Таких самозванцев нужно немедленно смещать с постов, снижать по должности, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из рядов младшего начсостава или из красноармейцев.

Приказываю:

1. Командиров и политработников, во время боя срывающих с себя знаки различия и дезертирующих в тыл или сдающихся в плен врагу, считать злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту, как семьи нарушивших присягу и предавших свою Родину дезертиров.

Обязать всех вышестоящих командиров и комиссаров расстреливать на месте подобных дезертиров из начсостава.

2. Попавшим в окружение врага частям и подразделениям самоотверженно сражаться до последней возможности, беречь материальную часть как зеницу ока, пробиваться к своим по тылам вражеских войск, нанося поражение фашистским собакам.

Обязать каждого военнослужащего независимо от его служебного положения, потребовать от вышестоящего начальника, если часть его находится в окружении, драться до последней возможности, чтобы пробиться к своим, и если такой начальник или часть красноармейцев вместо организации отпора врагу предпочтут сдаться в плен – уничтожать их всеми средствами, как наземными, так и воздушными, а семьи сдавшихся в плен красноармейцев лишать государственного пособия и помощи.

3. Обязать командиров и комиссаров дивизий немедля смещать с постов командиров батальонов и полков, прячущихся в щелях во время боя и боящихся руководить ходом боя на поле сражения, снижать их по должности, как самозванцев, переводить в рядовые, а при необходимости расстреливать их на месте, выдвигая на их место смелых и мужественных людей из младшего начсостава или из рядов отличившихся красноармейцев.

Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах и штабах.

Ставка Верховного Главного Командования:

Председатель Государственного Комитета Обороны

И. Сталин

Зам. Председателя Государственного Комитета Обороны

В.Молотов

Маршал Советского Союза

С.Буденный

Маршал Советского Союза

К.Ворошилов

Маршал Советского Союза

С.Тимошенко

Маршал Советского Союза

Б.Шапошников

Генерал армии

Г.Жуков»

Тарасов дочитал текст и положил приказ на стол. Старший лейтенант достал из кармана галифе папиросы и закурил. Александр закрыл глаза и понял, что ему очень хочется вот также затянуться этим кисловатым вкусным дымом…

Кто-то толкнул его в бок, тем самым, оторвав его от крутившихся в голове мыслей. Он провел языком по сухим губам и вдруг ощутил вкус табака.

«Надо же, вкус табака во рту, словно только что покурил, – подумал он. – Сейчас бы хоть раз затянуться…».

Кто-то громко захрапел недалеко от него. Он улыбнулся и закрыл глаза в надежде уснуть, но сон не шел. Стараясь не шуметь, он встал с нар и подошел к двери сарая. Сквозь щель между досок он начал наблюдать за двором.

***

Эстеркин на трех полуторках вез груз в один из полков мотострелковой дивизии, которая продолжала удерживать мост через небольшую реку, не давая возможности немецкой пехоте и танкам переправиться на восточный берег. Прорваться к полку было похоже на самоубийство, но Борис Львович сам предложил заместителю дивизии по тыловому обеспечению свою кандидатуру на этот рейс.

– Майор Эстеркин, я вам не приказываю, я вас прошу, милый, прорвись к Кротову. Им позарез нужны боеприпасы и продовольствие. Я понимаю, что возможно обрекаю вас на верную смерть, но другого выхода нет. Это приказ генерала, а он не обсуждается.

– Да вы не переживайте, Иван Григорьевич, я доставлю груз по назначению. Не так страшен враг, как его малюют. Я, товарищ подполковник, доброволец, и, когда писал рапорт о направлении меня в действующую армию, я все предвидел, в том числе и свою смерть.

– Довезешь, представлю к награде. Так что, голубчик, очень постарайся.

Дорога, по которой двигались грузовики, шла вдоль опушки небольшого леса. Они уже неоднократно укрывались в нем при налетах немецкой авиации.

– Скорей бы стемнело, – произнес водитель, всматриваясь в голубое небо, – или пошел бы дождь. Немцы в плохую погоду не больно-то воюют. Предпочитают сидеть в блиндажах и пить какао.

– Откуда ты все это знаешь? Ты сам-то хоть раз пил это какао? А до темноты еще часов пять, как минимум, – в ответ произнес Эстеркин. – Так что, гони. Нам бы быстрее разгрузиться, да махнуть обратно.

Немецкий истребитель М-109 зашел со стороны солнца, и они его не сразу заметили. Он вынырнул перед ними так неожиданно, что они не сумели загнать свои машины в лес. Пулеметная очередь на их глазах буквально разрезала пополам идущий перед ними грузовик. Он мгновенно загорелся и окутался черным чадящим пламенем.

– В лес! В лес! – прокричал Эстеркин водителю.

Тот резко повернул баранку вправо, и их машина, зацепив горящий грузовик, полетела в глубокий овраг, из которого выбраться самостоятельно было практически невозможно. От удара о дерево кабина открылась, и Борис Львович вылетел в дверь. Выбравшись из оврага, он увидел, как самолет, расстреляв третью автомашину, растворился в синеве неба.

Эстеркин пригнулся от свистящих и рвущихся в горящем грузовике патронов и гранат и, шатаясь, направился в сторону дороги. Сзади него раздался оглушительный взрыв. Его подхватила взрывная волна и с силой швырнула на землю. Сколько лежал без сознания, он не знает. Когда открыл глаза, то сквозь темноту ночи увидел, что по дороге двигаются немецкие танки и машины с пехотой. Он не стал подниматься с земли, так как побоялся, что его могут просто пристрелить из любой проезжавшей мимо машины. Дождавшись утра, он встал с земли и, выкинув свой пистолет в кусты, направился в сторону немцев, которые, оставив мотоциклы, что-то хлебали из своих котелков. Заметив русского офицера, они отложили котелки в сторону и стали с интересом наблюдать за ним. Один из них взял наизготовку автомат и передернул затвор. Когда до немцев осталось метров тридцать, Эстеркин остановился и поднял руки.

– Сдаюсь! – закричал он. – Не стреляйте! Мне нужен полковник Абвера Шенгард!

Солдаты радостно загалдели. Кто-то из них дал ему подзатыльник, от которого Борис Львович упал на пыльную траву. К нему подошел солдат с нашивками ефрейтора и на ломаном русском языке приказал ему снять портупею и сапоги.

– Господин солдат, – снова залепетал Борис Львович, выполнив команду ефрейтора, – мне нужно попасть к господину полковнику Шенгарду. Он у вас работает в Абвере.

Он что-то сказал солдатам на немецком языке, и те снова громко рассмеялись. Эстеркин старался понять, почему они смеются, но так и не понял.

– Мы не знаем, кто такой полковник Шенгард, – произнес все тот же ефрейтор.

– Как вы его не знаете? – удивленно произнес майор. – Спросите у своего командира, может, он знает?

Немец перевел его слова солдатам, и те снова громко засмеялись. Один из них вышел на дорогу и поднял руку, останавливая едущий по дороге «Опель-капитан». Машина остановилась. Солдат вытянулся в струнку и что-то начал докладывать сидевшему в машине офицеру. Доложив, он развернулся и подбежал к Эстеркину. Схватив его за шиворот, как щенка, он потащил его к легковой машине. Из нее вышел офицер и пистолетом указал на машину. Борис Львович открыл дверь кабины и сел рядом с водителем. Офицер что-то сказал водителю, и машина понеслась по дороге в сторону восходящего солнца.

***

Проценко сидел в доме Лабутина, который после смерти своего соседа стал полностью занимать весь этот довольно большой частный дом. Разговор у них не клеился. Павел, как всегда, был пьян, и поэтому не скрывал своего отношения к гостю.

– Где данные о проходящих поездах? – строго спросил Проценко у Павла. – Ты что, пьяная сволочь, по-русски не понимаешь? Я же тебе поручил все это записывать. Тебе даже никуда ходить не надо, сиди дома и записывай, ведь лучше этого места для наблюдения за железной дорогой просто не найти. Чего молчишь? Нализался с утра, сволочь! Забыл мой приказ?

– Ты кто такой, чтобы здесь командовать? Меня красноперые опера гнули и не смогли согнуть, неужели ты меня сможешь сломать? Да пошел ты…

Он еще что-то хотел сказать, но не успел. Сильный удар в челюсть заставил его замолчать. Он слетел со стула и растянулся на грязном полу.

– Чего зыркаешь своими глазищами? – прошипел Иван, потирая ушибленную об его челюсть кисть руки. – Ну, давай беги в НКВД, доноси на меня. Скажи, что вот связался с немецким диверсантом и так далее. Может, тебе какой-нибудь красноперый генерал орден на грудь повесит? Только, Паша, не забудь еще там рассказать, как вы солдатика со Свищом в подворотне чикнули, как ты пытался стащить батареи в воинской части, как чуть не зарезал ножом красноармейца.

Проценко замолчал и сплюнул на пол. Он вытащил из кармана пиджака папиросы и, достав одну, закурил. Пустую пачку он смял в своей большой и сильной руке и швырнул ее в лицо Лабутина.

– Чего притих, Паша? Давай вставай и беги, я тебя держать не буду. Это будет твой последний прижизненный бег. Комиссары тебя поставят к стене, как только ты им все это выложишь, или ты рассчитываешь на что-то другое?

Иван выпустил струю дыма в грязный, прокуренный потолок и снова посмотрел на Павла, который все также лежал на полу и, не отрываясь, смотрел на него.

– С сегодняшнего дня будешь записывать, а затем передавать мне: количество поездов и вагонов, характер груза, перевозимого этими составами, сколько поездов проследовало на запад, сколько на восток. Думаю, что все это ты можешь делать прямо здесь, не выходя на улицу. Повторять больше не буду. Ты понял меня?

Лабутин промолчал. Он медленно поднялся с пола и сел за стол. Он взял в грязные руки малосольный огурец и с хрустом откусил половину.

– Я что-то не слышу ответа, – с угрозой в голосе произнес Иван. – А может, я плохо слышу?

Он раздавил папиросу о тарелку, на которой лежали огурцы, и посмотрел на Павла, дожидаясь от него ответа.

– Хорошо, – тихо произнес тот. – Я сделаю это, но ты тоже должен меня понять, что я не счетовод, а вор.

Проценко громко засмеялся.

– Это ты-то вор? Посмотри в зеркало, что осталось от вора Лабутина, и ты сразу все поймешь. Не нужно изображать из себя авторитета, а просто делать то, что тебе поручают.

Он повернулся и направился к двери. Павел схватил со стола финский нож и в два прыжка настиг Проценко у двери. Он замахнулся, стараясь нанести один смертельный удар в шею, но Иван словно ожидал этого. Он успел увернуться от этого разящего удара, и нож хозяина прошел в двух сантиметрах от его шеи. Они повалились на пол, хрипя и катаясь по нему и стараясь вцепиться в горло противника. Но это продолжалось недолго. Тренированный в разведцентре Проценко оказался значительно сильнее своего врага. Он вытащил из-за голенища сапога нож и всадил его в раскрытый рот Павла. Тело Лабутина несколько раз дернулось и, вытянувшись в струнку, застыло в неподвижности. Иван поднялся с пола и стал отряхивать свою одежду от прилипшего мусора. Он быстро привел себя в порядок и, нагнувшись, выдернул свой нож из поверженного противника. Вытерев лезвие о его рубашку, он засунул нож за голенище сапога и, прикрыв за собой дверь, вышел на улицу.

***

Чья-то тяжелая рука легла на плечо Тарасова. Он вздрогнул от неожиданности и обернулся. Перед ним стоял мужчина средних лет в нательной рубашке не первой свежести. Александр посмотрел на засохшие пятна крови на ней и сразу понял, что перед ним стоит такой же, как и он, бедолага, который пытается доказать, что он не враг.

– Курить будешь? – как-то буднично поинтересовался он у Тарасова.

Мужчина достал из кармана галифе недокуренную кем-то цигарку и посмотрел на Тарасова. Александр почувствовал, как к горлу подступила слюна с забытым вкусом табака. Мужчина, словно фокусник, достал из кармана спичку и сломанный спичечный коробок. Он умело чиркнул спичкой и прикурил цигарку. Сделав одну затяжку, он протянул ее Тарасову. От глубокой затяжки у того сначала перехватило дыхание, а затем закружилась голова. Он закрыл от удовольствия глаза, а когда открыл их, то увидел цигарку в руках третьего мужчины, который присоединился к ним. Им хватило сделать еще по одной затяжке, прежде чем они бросили ее на землю и затоптали.

– Что, будем знакомиться? – предложил мужчина. – Меня зовут Михаил Семенович Гупало.

– Сержант Тарасов. Я из Казани.

– А я – из Москвы. Мне до войны приходилось несколько раз бывать в вашем городе. Как сейчас помню памятник погибшим воинам, кремль, Казанку и Волгу. Однажды даже провел весь день на острове с интересным названием Маркиз. Да, прекрасное было время.

– А я вот никогда не был в Москве. Наверное, красивый город?

– Город у нас действительно красивый, – произнес Гупало. – Вот только обидно, что немцы рвутся к Москве, а нас здесь держат в этом фильтрационном лагере, словно врагов, и не дают возможности защищать нашу столицу. Вот скажи, Саша, в чем моя вина, если весь наш полк с нашим командиром попал в окружение? Разве мы плохо дрались? Я сам лично сжег немецкий танк, а здесь из меня словно жилы тянут, заставляя признаться в измене Родине.

Он замолчал и отвернулся к стене. В свете луны, пробивающемся сквозь щели в воротах сарая, Тарасов увидел на его глазах слезы. Он не сомневался, что это были слезы обиды.

– А как бы ты поступил на месте этих людей? Я вот сам читал приказ товарища Сталина. Он честно признается в том, что отдельные наши командиры срывают с себя знаки различия и сдаются гитлеровцам.

Александр замолчал и посмотрел на Михаила. Тот мгновенно перехватил его взгляд и сразу все понял.

– Я же не скрываю, что командовал батальоном, которого теперь уже нет. Он весь полег там, у переправы. Наши саперы взорвали мост раньше, чем отступающие части переправились на другой берег. Вот и пришлось переправляться вплавь. Мы плывем, а они нас из пулеметов. Практически никто не доплыл до берега.

Гупало замолчал. Тарасов тоже сидел молча. Задавать вопросы Михаилу ему не хотелось. Несмотря на различные ситуации перехода через линию фронта, судьбы их были одинаковы и зависели от воли третьих лиц.

– Ты знаешь, Михаил Семенович, мой подчиненный оговорил меня. Он сознался в том, что он и я являемся агентами немецкой разведки. Мне его показания зачитал старший лейтенант из Особого отдела.

– Почему ты решил, что то, что зачитал тебе старший лейтенант, действительно сказал твой подчиненный? Он просто и нагло врет. Он, по всей вероятности, говорит то же самое и твоему подчиненному, что именно ты дал такие показания в отношении его. Это игра, Саша, и называется она оперативной комбинацией. Главное, вселить в твою душу сомнение, и, похоже, старшему лейтенанту удалось это сделать. Меня перед войной тоже задерживали и хотели обвинить в заговоре. Мне тоже совали в лицо показания моих друзей, но я не верил во все это. Сейчас мне трудно представить, что было бы со мной, если я бы поверил им.

– Михаил Семенович! Выходит, что он врет? Разве можно так врать?

– Можно, Саша, можно. Вокруг нас враги, и цель оправдывает средства. Ты что, сам не видел этих диверсантов переодетых в нашу форму? И таких врагов у страны, очень много.

Гупало замолчал.

– Иди, Саша, поспи немного. Утро вечера мудреней, может, у тебя все и будет хорошо сегодня. Главное – не сдаваться. Если сломаешься, погибнешь. Запомни эти слова.

Тарасов отошел от двери и, заметив свободное место, лег на нары. Только сейчас он почувствовал, что замерз. Он натянул на себя телогрейку и закрыл глаза. Сквозь щели в сарай стали пробиваться первые лучи восходящего солнца.

***

Эстеркин медленно брел вдоль забора из колючей проволоки. Он иногда бросал свой взгляд на полицейских, которые прохаживались между двумя рядами проволоки, и, смачно ругаясь матом, смеялись над голодными и полураздетыми красноармейцами.

Борису Львовичу очень хотелось есть, и он, подойдя поближе к проволочному заграждению, обратился к полицейским:

– Господин полицейский! Помогите мне, Богом молю вас. Я кое-как передвигаюсь от голода, и, если вы не поможете мне, я просто умру.

Один из полицейских сдернул с плеча винтовку и передернул затвор.

– Жрать, значит, хочешь? Я вот сейчас накормлю тебя свинцом, если не отойдешь от колючки. Раньше нужно было думать, а не воевать с великой Германией.

Второй охранник что-то сказал первому, чем вызвал у того приступ смеха. Посмотрев на него, они проследовали дальше. Эстеркин продолжал идти вдоль забора, не обращая внимания на грозные выкрики полицейских. Он все еще надеялся на то, что сегодня, как и все последние дни, к лагерю придут женщины и начнут бросать на его территорию вареный картофель, огурцы и куски хлеба. Однако после вчерашней стрельбы и убийства одной из женщин полицейским надежды на то, что сегодня придут женщины, практически не было, но, несмотря на это, Борис почему-то еще надеялся на чудо.

Солнце стояло в зените, и, несмотря на конец сентября, было очень жарко. Военнопленные лежали на земле и о чем-то переговаривались. Недалеко от лагеря похоронная команда хоронила умерших от ран и голода военнопленных. Этот небольшой, по немецким меркам, концлагерь Ю-438 был разбит прямо в поле. Гитлеровцы и местные полицаи обнесли его по периметру оградой из колючей проволоки, установили по углам вышки и загнали внутрь около трех тысяч русских военнопленных. Раз в сутки к забору подъезжала автомашина, и несколько полицейских заносили на территорию лагеря кастрюли с каким-то пойлом, которое больше напоминало помои, чем что-то съедобное. После этого полицейские отходили в сторону и со смехом наблюдали, как сотни измученных и голодных людей бросались к этим емкостям в надежде хоть что-то подцепить своей пилоткой или пустой консервной банкой. Доставалось не всем, и, когда толпа отходила от кастрюль, около них, как правило, оставался десяток трупов, задавленных голодной толпой. Их не хоронили, а относили в сторону и укладывали у забора, и лишь утром следующего дня их выносила с территории лагеря специальная похоронная команда.

Эстеркин остановился, заметив, как засуетились за забором охранники. Через минуту-другую ворота лагеря открылись, и на территорию въехали две автомашины. Из кузова грузового автомобиля выскочили солдаты и выстроились в цепь. Солдаты замерли по стойке смирно, когда из легкового автомобиля вышел офицер в звании майора. Он, не торопясь, вышел на середину строя и посмотрел на человека, который бежал в его сторону.

«Переводчик», – догадался Эстеркин, наблюдая за тем, как тот подбежал к офицеру и начал перед ним извиняться. Майор что-то сказал ему на немецком языке, и тот послушно отошел в сторону. Немец начал говорить. Закончив свою речь, он повернулся и посмотрел на переводчика.

– Немецкое командование сообщает вам, что части вермахта успешно продвигаются на восток и скоро возьмут Москву. Ленинград, колыбель пролетарской революции, полностью блокирован и будет взят со дня на день. Господин офицер просит добровольно выйти из строя коммунистов, евреев и офицеров.

Толпа пленных молчала. Все знали, что ожидает тех людей, которые выйдут из строя. Но так продолжалось недолго. Один за другим из толпы вышли человек десять и встали недалеко от немецкого строя.

– Что, среди вас больше нет коммунистов и евреев? – выкрикнул мужчина в штатском.

Он повернулся и что-то сказал офицеру. Тот улыбнулся тонкими губами и направился вдоль строя.

– Ты, ты, ты, – тыкал он хлыстом в грудь стоявшим перед ним пленным. Солдаты выхватывали из строя людей и отводили их в сторону, где уже стояли коммунисты, евреи и командиры. Душа Эстеркина затрепетала. До него оставалось еще человек тридцать, когда офицер остановился и направился в обратную сторону. Солдаты отвели выбранную офицером группу к месту, где лежали трупы, и выстроили в ряд. Офицер махнул хлыстом, и раздались автоматные очереди. По его команде, солдаты сели в машины и выехали с территории лагеря. Раненых людей добивали полицейские, кто выстрелами в затылок, кто штыками. Над лагерем повисла могильная тишина. Вечером их всех погнали на станцию: и тех, кто не мог идти, добивали прямо на месте. Неожиданно при погрузке в вагон полицейский схватил Эстеркина за руку и вывел из строя.

«Все, конец», – со страхом успел подумать Борис Львович и мысленно приготовился к смерти.

– Садитесь в машину, – услышал он за спиной мужской голос. – Вас ждет полковник Шенгард.

***

Они ехали недолго, или так показалось Эстеркину. Машина неожиданно резко затормозила. Дверь открылась, и он оказался во дворе большого дома, который, наверняка, в прошлом был усадьбой какого-то помещика. Здание было двухэтажным, с колоннами и красивым фруктовым садом, который так гармонировал с озером и этим белым особняком.

– Проходите, – произнес немецкий капитан на чистом русском языке и открыл перед ним дверь.

Борис Львович, перед тем как шагнуть за дверь, вытер ладони рук о свои галифе и, взглянув на свои грязные и босые ноги, переступил порог этого дома. Он оказался в большом и хорошо обставленном холле.

– Проходите, – снова скомандовал ему капитан, и они стали подниматься вверх по белой мраморной лестнице, на ступеньках которой лежала красная ковровая дорожка.

Офицер исчез за большой резной дверью. Оставшись один в коридоре, Эстеркин посмотрел по сторонам. В конце длинного коридора стояли автоматчики. Неожиданно дверь открылась, и офицер знаком руки показал Борису Львовичу, что тот может войти в кабинет.

Он вошел и остановился у порога. У окна, спиной к нему, стоял человек, одетый в хорошо скроенный и пошитый серый костюм. Заметив в отражении стекла вошедшего человека, он обернулся. Перед Борисом Львовичем стоял мужчина преклонного возраста, его седые и редкие волосы были зачесаны назад.

– Мне доложили, что у вас ко мне какое-то дело? Я полковник Шенгард. Я слушаю вас.

– Один человек, который называет себя – Пион, просил передать вам большой привет.

Лицо полковника было каменным, по нему трудно было угадать, какую реакцию вызвало у него это сообщение.

– Что он еще просил передать?

– Он просил передать, что выйти с вами на связь не может. У него нет батарей питания к рации.

Полковник подошел к нему и внимательно посмотрел в глаза.

– Вы – еврей? – спросил он его. – Только не врите, я и без вашего ответа вижу, что вы еврей.

Сердце Эстеркина замерло, а затем забилось с невероятной частотой. У него перехватило дыхание, словно он пробежал без остановки десять километров.

– Ваше воинское звание?

– Майор интендантской службы, – еле выдавил он из себя.

– При каких обстоятельствах вы оказались на территории, занятой войсками вермахта?

Борис Львович, коротко рассказал ему: как и при каких обстоятельствах оказался в плену. При этом он не забыл сообщить полковнику, что его жена была репрессирована, как дочь врага народа. Полковник выслушал его и, когда он замолчал, нажал на кнопку. В дверь вошел капитан и остановился у порога.

– Отведите и накормите его, – отдал он распоряжение и снова повернулся к окну. – И еще, капитан, сводите его в душ. От него воняет, как от скотины.

***

Тарасова вели под конвоем к знакомому дому. Отчаяние, охватившее его с момента выкрика фамилии, сковало волю, и сейчас он двигался машинально, упершись взглядом в спину шагающего перед ним конвоира.

«Как доказать этому старшему лейтенанту, что я не предатель? – вертелось у него в голове. – Товарищ Сталин четко сказал, что не все солдаты, оказавшиеся в окружении, предатели, дезертиры и трусы. Я же сам все это читал ему вслух. Почему же он не хочет разобраться со мной по справедливости. А может, ему проще признать меня предателем, чем писать всевозможные запросы о моем прохождении службы? Ведь так просто: нет человека – нет проблем, или как гласит пословица: лес рубят – щепки летят».

Он не заметил, как они подошли к дому. Конвоир открыл дверь и втолкнул Александра в комнату. Он не сразу заметил второго офицера, который сидел на стуле в дальнем конце этой полутемной комнаты.

– Что, сука, так и будешь молчать? – сходу произнес старший лейтенант, загасив папиросу о чайное блюдце. – Может, все же расскажешь, как тебя завербовали гитлеровцы, или хочешь умереть «в несознанке» с именем Сталина на губах?

Александр перевел взгляд со старшего лейтенанта на офицера, и вдруг его сердце сначала екнуло, а затем громко и часто застучало. В углу за небольшим столиком сидел майор НКВД Виноградов Зиновий Павлович, которому он тогда, перед войной, рассказывал о закладке мины под мост, соединяющий два берега Казанки.

– Товарищ майор! Зиновий Павлович! Вы меня помните? Моя фамилия Тарасов! Это я вам рассказывал о диверсантах, которые хотели взорвать мост!

Виноградов оторвался от бумаг и с интересом посмотрел на Александра. Он встал из-за стола и подошел к нему, чтобы убедиться, что перед ним стоит тот самый человек, который помог ему тогда в Казани.

– Александр! Тарасов! Это ты?

– Да, это я, товарищ майор! – произнес он со слезами радости.

Виноградов сначала протянул ему руку, а затем обнял его.

– Я рад видеть тебя, Тарасов, – произнес он. – Не стой, Александр, давай присаживайся.

– Геннадий Алексеевич, – обратился он к старшему лейтенанту, – я хорошо знаю этого человека. Он здорово помог нам в Казани, поэтому я могу поручиться за него.

Старший лейтенант, удивленный этой необычной встречей, сидел, молча, наблюдая за ними. Похоже, он был совсем не рад тому, что буквально минуту назад произошло в этой небольшой комнате. Он откашлялся и, посмотрев на Виноградова, тихо произнес:

– Тебе повезло, Тарасов, ты уже был внесен мною в расстрельные списки. Ну что? Живи, Тарасов, и всегда помни этот день – ты второй раз родился сегодня.

Он громко крикнул и в комнату вошел конвоир.

– Отведи Тарасова к лейтенанту Ковтуну. Пусть он накормит и оденет сержанта. Давай воюй, сержант. Скажи спасибо товарищу майору.

Александр хотел поблагодарить майора Виноградова, но ничего сказать не смог, так как спазм сжал его горло. Он крепко пожал ему руку и вышел из дома. Конвоир отвел его в небольшой дом, где размещалось хозяйство лейтенанта Ковтуна. Тот, молча, посмотрел на Тарасова и завел его в соседнюю комнату. Порывшись в куче одежды, сваленной под столом, он достал оттуда гимнастерку, ремень и пилотку.

– Вот, можешь примерить, – произнес он. – Извини, сапог, к сожалению, нет. Возьми ботинки и обмотки.

Он нагнулся и вытащил из-под стола немецкий автомат и положил его на стол.

– Вот возьми, ничего другого больше нет. Приходилось пользоваться?

Получив в ответ кивок головы, он положил перед ним подсумок с тремя магазинами к автомату.

– Спасибо, товарищ лейтенант, – поблагодарил Александр.

Ковтун открыл амбарную книгу и записал его данные.

– Вот здесь распишись. Война войной, а учет учетом. Прощай, Тарасов.

Александр вышел из дома и остановился на крыльце, еще не совсем осознавая то, что произошло с ним буквально полчаса назад. Радость, желание жить распирали его изнутри, и ему вдруг почему-то захотелось закричать. Он посмотрел по сторонам и, заметив красноармейцев, которые с интересом смотрели на его счастливое лицо, направился в сторону штаба батальона.

***

Проценко лопатой утрамбовал землю и, достав из кармана папиросу, присел и закурил. Ночью он вынес труп убитого им Лабутина и, выкопав неглубокую яму, скинул тело туда. Он, конечно, понимал, что сильно рискует, но другого выхода у него на данный момент не было. После того, как он уволился со станции Юдино и устроился на пороховой завод, он сменил уже несколько квартир, однако все они его почему-то не устраивали. В одном из домов не было запасного выхода, в другом доме была слишком любопытной хозяйка, которая следила за ним. Дом, в котором проживал Павел Лабутин, был идеальном местом, откуда, помимо железной дороги, хорошо был виден и пороховой завод. Закончив курить, он направился к дому. Прежде чем войти в него, он наполнил ведро водой на колонке и занес его в дом. Сначала он тщательно замыл кровавое пятно, которое, словно инородное тело, красовалось посреди комнаты. Он соскоблил кровь, а затем тщательно замыл это место. Выпрямившись, он внимательно посмотрел туда, где ранее было пятно. Убедившись, что все чисто, стал наводить порядок в доме. Заметив в одной из комнат металлическое кольцо, прибитое к полу гвоздем, он взял в руки «фомку» и легко удалил этот гвоздь. Нагнувшись, он потянул на себя кольцо. Крышка люка оказалась довольно тяжелой и не сразу поддалась его усилиям. Из открытого люка пахнуло затхлостью и сыростью. Ему стало интересно, что там, и он направился в прихожую, где на крюке висела керосиновая лампа. Однако лампа оказалась пустой. Громко выругавшись, Иван вернулся на кухню и стал рыться в ящиках стола. В одном из них он наткнулся на огарок стеариновой свечи, зажег его и вернулся в комнату. Постояв около лаза, он встал на колени и опустил руку со свечой в люк, где увидел деревянную лестницу. Он осторожно ступил на первую ступеньку, но та мгновенно подломилась под ним, и он едва не полетел в темноту. Он громко выругался и, поднявшись с пола, снова направился в прихожую. Веревку он обнаружил за входной дверью. Завязав ее у себя на поясе, он второй конец привязал к ножке кровати и стал осторожно спускаться вниз. Несколько последующих ступенек лестницы также не выдержали его веса и подломились. Проценко, чуть не сломав себе шею, наконец, достиг дна этого колодца. Пошарив рукой в кармане, он нащупал коробок спичек и огарок свечи. Иван зажег свечу и осмотрелся по сторонам. Он стоял в небольшом помещении, из которого вел узкий ход, где с трудом могли бы разойтись два человека. Лаз был старым, стены его были выложены красным каленым кирпичом. Проценко отвязал веревку и, вытянув руку со свечой вперед, направился вдоль стены. Пройдя метров сорок, а может, чуть меньше, он свернул налево. Он попытался определить длину этого хода, но у него не получилось. Тоннель уходил куда-то дальше и терялся в темноте. Иван развернулся и направился в обратную сторону. Дойдя до колодца, он стал выбираться наверх. Оказавшись в комнате, он закрыл за собой люк и, чтобы кольцо в полу не привлекало внимание, накрыл его половиком.

«По всей вероятности, этот подземный ход в свое время прорыли монахи, – решил он. – Ведь здесь до революции был монастырь. Не исключено, что этот ход соединял между собой храмы и строения монастыря. Завтра нужно будет все тщательно проверить».

Посмотрев на часы, что висели на стене, Проценко стал собираться на работу. Завернув в бумагу кусок хлеба и несколько тонких ломтиков сала, он закрыл за собой дверь дома и направился на завод. Во время обеденного перерыва Иван попытался зайти в соседний корпус, который назывался среди рабочих «сушильным», но у него ничего не получилось. Охранник, стоявший у дверей корпуса, потребовал специальный пропуск.

– Слушай, друг, мне всего на одну минутку. Там у меня работает мой приятель, вот я и хотел с ним переговорить насчет завтрашней рыбалки.

– Ты что, русского языка не понимаешь? Я же сказал, без пропуска не пропущу.

Иван не стал спорить и, развернувшись, направился в свой корпус.

«Вот, сволочь, – подумал он об охраннике, – слушать даже не стал. Пропуск, пропуск…».

Неожиданно его внимание привлек небольшой маневровый поезд, который, дав длинный гудок, остановился около ворот корпуса. Минут через пять они открылись, и началась погрузка в железнодорожные вагоны. Судя по размерам ящиков, это были заряды к реактивным установкам. В голове Проценко мгновенно созрел план диверсии.

***

То ли в этот момент в армии не хватало офицеров, то ли по каким-то другим соображениям, но Тарасова назначили заместителем командира маршевой роты. Александр провел строевые занятия с бойцами подразделения и сейчас, сидя за столом, сколоченным из снарядных ящиков, наблюдал за красноармейцами, которые чистили оружие. Он знал от командира роты, что их подразделение должно отправиться на фронт через три дня. Бросив на землю цигарку, Александр раздавил ее каблуком армейского ботинка. Встав с пенька, он направился к землянке.

– Тарасов! Где ты мотаешься? – строго спросил его командир роты. – Беги скорее к комбату, там тебя ждет какой-то майор из НКВД.

– Что за майор, товарищ старший лейтенант?

– Я откуда знаю. Мне приказали найти тебя, вот я и нашел.

Александр увидел комбата и рядом с ним офицера. Этим офицером был майор госбезопасности Виноградов.

– Ну, наконец-то тебя разыскали, – произнес он, протягивая Александру свою крепкую руку. – Вот зашел к тебе, хотел пообщаться, перед тем как уеду. Меня отзывают с фронта и направляют обратно в Казань. Напомни мне твой домашний адрес, я обязательно зайду к твоей жене, передам от тебя весточку.

Александр расстегнул пуговицу и достал из кармана гимнастерки несколько писем.

– Зиновий Павлович, если вам не трудно, передайте их моей жене. В них все написано, как я воевал, как и что думал о них. И еще передайте на словах, что я очень их люблю.

Виноградов улыбнулся, взял письма и сунул их в полевую сумку. Он достал папиросы и протянул Тарасову. Александр взял одну и закурил.

– Тарасов! Скажи-ка мне, ты хорошо помнишь тех людей, которые пытались заминировать мост через Казанку? Тогда нам не удалось вскрыть всю эту шпионскую сеть. Один диверсант застрелился при задержании, другой отравился. Сейчас у нас в городе действует хорошо отлаженная сеть немецких диверсантов и шпионов. Они снова пытались взорвать пороховой завод, но у них не получилось. Вот меня и решили вернуть в Казань, чтобы я продолжил там работать по разоблачению этой группы. Я обратился в наркомат внутренних дел с рапортом и попросил их откомандировать тебя вместе со мной, но ответа на рапорт пока не получил. Сейчас ты остался единственным человеком, кто видел одного из диверсантов в лицо и мог бы оказать нам большую услугу в розыске и идентификации его личности.

Тарасов невольно улыбнулся. Он хорошо понимал сказанное и, наверное, как никогда, ему захотелось помочь этому человеку разоблачить врагов. Он также понимал, что решение по его командировке в Казань практически не зависит от желания этого человека.

– Товарищ майор, что вы хотите от меня услышать? Вы и так все сами хорошо понимаете. Идет война, на которой убивают, и никто из нас не знает, где и когда умрет. Конечно, я бы сейчас все отдал, чтобы поехать с вами в Казань и хоть одним глазком посмотреть на жену и детей. Через два–три дня наша маршевая рота окажется на передовой, и я отлично понимаю, что могу не дождаться этого вызова. Зиновий Павлович, могу сказать лишь одно: если вам удастся отозвать меня в Казань, я все сделаю, чтобы разыскать этого человека. Кстати, товарищ майор, я тут докладывал майору, который допрашивал меня, что вместе со мной вышла еще одна группа во главе с капитаном НКВД. Это – немецкие диверсанты. Думаю, что наша группа вышла к нашим войскам только благодаря этому капитану. Мы тогда очень удачно перешли линию фронта, видимо, немцы специально сделали коридор. Я об этом говорил сотруднику НКВД, но он меня не стал слушать.

– Хорошо, Тарасов. Давай прощаться. Береги себя, под пули особо не лезь. Запомни, я постараюсь убедить руководство наркомата в необходимости твоей командировки. А в отношении капитана и его группы, большое спасибо.

Виноградов крепко пожал руку Александру и в сопровождении комбата направился к ожидавшей его автомашине. Проводив их взглядом, Тарасов пошел к своей землянке. Оставшись один, он лег на самодельный топчан и закрыл глаза. Он мгновенно представил, как тихонько войдет в квартиру и остановится на пороге, как бросится к нему со слезами на глазах жена, и как обхватят его ноги дети. Он сядет за стол и начнет вытаскивать из вещевого мешка банки с тушенкой, хлеб, фляжку с водкой, а детям даст каждому по кусочку сахара. Как наполнится их квартира радостным детским смехом.

– Тарасов! Ты что, спишь? – услышал он сквозь дремоту голос одного из взводных. – Тебя командир роты зовет к себе. Давай, вставай и беги бегом. Начальство не любит долго ждать.

Тарасов вскочил с топчана и, закинув за плечо автомат, выскочил из землянки. Ротного он встретил около походной кухни. Он сидел на пне и ел из котелка кашу. Заметив спешившего Александра, он махнул ему рукой, а тот, подбежав к ротному, вскинул руку и хотел доложить о своем прибытии, но ротный указал ему на пенек.

– Садись, Тарасов! Полчаса назад получил приказ из батальона. Мне приказано откомандировать тебя в распоряжение командира батальона.

– Извините меня, товарищ старший лейтенант. Может, вы мне поясните, с чем это связано?

– Не знаю, Тарасов, не знаю. Мне позвонил майор Гупало и приказал откомандировать тебя в его распоряжение. Вот прибудешь в батальон, там и узнаешь.

– Товарищ старший лейтенант, это не тот Гупало Михаил Семенович, что ранее был полковником?

– Ты угадал, тот самый. Его разжаловали до майора и назначили командовать нашим батальоном. А ты его, откуда знаешь? Земляк?

– Да было дело, вот и познакомились, – уклончиво ответил Александр. – Когда можно отбыть?

– Собирай вещи и можешь двигаться хоть сейчас. Штаб батальона находится в Сосновке. До нее семь километров. Через полчаса от нас пойдет туда машина. Можешь воспользоваться ею.

– Спасибо, товарищ старший лейтенант. Разрешите идти?

Он махнул рукой и продолжил доедать кашу.

***

Эстеркин бежал по просеке, то и дело, спотыкаясь о торчавшие из земли корневища деревьев. Борис Львович понимал, что не сможет добежать до финиша, однако страх наказания гнал его вперед. Рядом с ним бежал еще один мужчина, лет пятидесяти, который то и дело спотыкался и падал на землю. Пот заливал глаза Эстеркину, и поэтому он довольно плохо различал выставленные кем-то из инструкторов ориентиры. Заметив торчавший из земли красный флажок, он хотел свернуть налево, но грозный окрик инструктора, который ехал вслед за ними на велосипеде, заставил его продолжить бег.

«Вот, сука немецкая, – с негодованием подумал он о немце. – Сам едет на велосипеде, а мы здесь беги, пока не протянешь ноги. Можно подумать, что я попал не в разведшколу, а в спортивную школу, и здесь из меня хотят сделать какого-то чемпиона».

Неожиданно его правая нога зацепилась за корневище, и он со всего размаха упал на землю. Борис хотел вскочить на ноги, но в какой-то момент понял, что не может этого сделать. Силы покинули его, и он, несмотря на грозные крики инструктора, продолжал лежать на сырой и холодной земле.

«Пусть гад убивает. Какая мне разница убьет он меня сейчас или я умру на этой дистанции», – подумал он.

Немец сошел с велосипеда и дважды сильно ударил носком сапога ему по ребрам. Борис скорчился от боли, однако все так же продолжал лежать на земле, наблюдая за гитлеровцем.

– Встать! – выкрикнул инструктор на ломаном русском языке и стал доставать из кобуры пистолет. Несмотря на сильную боль, Эстеркин поднялся с земли и невидящим от боли взглядом посмотрел на немца.

– Я сейчас, вот немного отдохну и побегу, – произнес Эстеркин, наблюдая за рукой немца, которая держала пистолет. – Я сейчас, не стреляй!

Он сделал еще несколько шагов заплетающимися от усталости ногами и снова упал на землю. Раздался выстрел. Пуля ударила в землю в пяти сантиметрах от его головы, заставив его снова подняться на ноги. Но они снова отказали ему, он в очередной раз споткнулся и упал.

– Стреляй, гитлеровская сука! Мне сейчас уже все равно, хоть мучиться не буду! – выкрикнул он.

Немец взмахнул рукой, и в тот же миг, словно в сказке, из-за поворота дороги показался грузовой автомобиль. Двое дюжих мужчин, одетых в немецкую полевую форму, выпрыгнули из кузова и, схватив Бориса Львовича за ноги, забросили его в кузов. Он сильно ударился головой о днище кузова и громко выругался. Один из мужчин достал из ящика флягу с водой и бросил ему под ноги.

– Пей, а то подохнешь, как собака, – произнес он и громко засмеялся. Смех у него был таким противным, что Борис готов был ударить его. Однако он переборол это чувство и, протянув руку, поднял флягу. Отвернув крышку, он приложил флягу к губам. Вода была теплой и сильно отдавала железом, но он не обращал на это внимание. Он пил ее с такой жадностью, что вызвал смех у мужчин. Оторвавшись от фляги, он вылил остатки воды себе на голову и посмотрел на них.

« Все равно – суки, – подумал он, глядя на их довольные лица. – Вас бы на фронт, я бы там посмотрел, на что вы годитесь».

Машина резко затормозила и остановилась. Сквозь щель в тенте он увидел, что машина стоит на плацу разведшколы.

***

Проценко остановился у небольшого, покосившегося от времени дома и, оглядевшись по сторонам, направился к калитке. Открыв щеколду, он вошел во двор и, заметив открытую дверь сарая, направился к нему. Он вошел в сарай и встал за спиной работающего рубанком мужчины преклонных лет и произнес одному ему известную фразу.

– Привет, Учитель. Тебе привет от Вильгельма, – произнес он.

Рука мужчины, державшая рубанок, слегка вздрогнула. Он прекратил стругать доску и посмотрел на стоявшего в дверном проеме мужчину. Взгляд его небольших глаз был недобрым, словно перед ним стоял не человек, а дикий зверь. Он явно не спешил с ответом. Заметив в глазах гостя легкое замешательство, он как-то буднично ответил на пароль.

– Спасибо за привет! Как чувствует себя его супруга? – прозвучало в ответ.

Проценко с облегчением вздохнул и предложил ему пройти в дом для разговора.

– Зачем в дом? Говорить можно и здесь. Видишь, здесь же никого нет.

– Хорошо. Здесь, так здесь. Для тебя я – Пион, и с сегодняшнего дня ты, Учитель, поступаешь в мое непосредственное распоряжение. Надеюсь, что это тебе понятно. Сейчас меня интересуют два вопроса. Первый. Я хотел бы узнать, сколько у тебя в запасе взрывчатки? И второй вопрос: ты по-прежнему работаешь на маневровом паровозе при пороховом заводе?

Учитель хитро улыбнулся. Достав из кармана кисет с табаком, он свернул цигарку и, присев на табурет, закурил. Ефремов Алексей Евгеньевич, бывший прапорщик лейб-гвардии Семеновского полка, был завербован агентом немецкой разведки еще в 1919 году, когда после ранения, полученного им во время восстания в Рыбинске, скрывался от чекистов в доме своего дальнего родственника, проживавшего на Украине. Он часто вспоминал тот момент, когда поставил свою подпись под распиской о добровольном сотрудничестве с немецкой разведкой. После этого он часто менял города, места работы, пока в 1935 году не получил очередной приказ перебраться на постоянное местожительство в Казань и устроиться машинистом на маневровый паровоз, вывозящий готовую продукцию с территории завода. После выполнения этого приказа его, похоже, «законсервировали» на неопределенное время, и только сейчас к нему пришел человек по кличке Пион и назвал уже позабытый им пароль для связи – «Учитель».

– Взрывчатка есть, но ее немного. Килограмма три, не больше. По второму твоему вопросу, Пион, могу сказать, что с начала войны меня сняли с маневрового, и теперь я работаю сцепщиком вагонов и на территорию завода не вхож.

Проценко пристально посмотрел на него. Он, похоже, не совсем верил Учителю, считая, что тот умышленно принижает свои возможности.

– Хорошо. Это меняет дело, но не отменяет его, – тихо произнес он. – За годы работы на пороховом заводе, ты, наверняка, изучил всю систему охраны этого предприятия. Кроме тебя, никто не сможет переправить взрывчатку на предприятие. Поэтому нужно привези взрывчатку домой. Пусть она будет у тебя под рукой.

Учитель промолчал. Он не стал говорить этому человеку о том, что она уже два года, как хранится у него дома. Он посмотрел на Пиона, и ему сразу бросилось в глаза, что рука его гостя по-прежнему находилась в кармане полупальто, где, по всей вероятности, было оружие.

– Я смотрю, ты не рад моему приходу? – с неким сарказмом поинтересовался он у Учителя. – Я вижу, что живешь не хуже других, имеешь свой дом.

– Если ты пришел посмотреть, как я живу, можешь посмотреть. Ты – прав, живу я не хуже других, а если точнее, не бедствую.

– Вот возьми, это просили передать тебе, – произнес Пион и вытащил из-за пазухи сверток, перетянутый бечевкой. – Деньги сразу не трать, чтобы не вызвать подозрение у людей.

– Меня учить не надо. Я ученый!

– А я и не учу. Я просто напоминаю тебе об опасности. Всякое в жизни бывает, стоит расслабиться на минуту, и пропал. Я зайду к тебе на следующей неделе. Если не все спокойно, поставь на подоконник герань. Это знак опасности. Усвоил, Учитель?

Тот промолчал. Проценко повернулся и направился к калитке. Ефремов проводил его взглядом и сплюнул. Молча перекрестившись, он взял в руки рубанок и снова начал стругать доску.

***

Тарасов сидел рядом с водителем и, высунувшись в открытое окно кабины автомобиля, следил за небом. Дорога, идущая в Сосновку, была вся в воронках от авиабомб. Вдоль дороги, словно памятники войны, стояла разбитая военная техника. Вот в кювете вверх колесами лежит броневик, недалеко от него сожженная штабная машина. Кругом трупы домашних животных, брошенные впопыхах чемоданы, узлы с вещами. Кучи ворон пировали на трупах, не пугаясь шума проезжавшей по дороге автомашины. Несмотря на осень и ежедневные холодные нудные дожди, утро этого дня выдалось солнечным. Неожиданно из-за леса вынырнул немецкий самолет-охотник. Он низко прошел над дорогой и, завалившись на крыло, скрылся синеве неба.

– В лес! В лес гони! – закричал Александр прямо в ухо водителя. – Сейчас он начнет нас атаковать!

Но водитель и сам все это хорошо знал, он резко свернул с дороги и устремился к лесу. Они не доехали метров сорок, когда из-за леса на бреющем полете появился немецкий истребитель. Тарасов увидел вспышки пламени на крыльях самолета. Пулеметная очередь, словно консервный нож, пропорола кузов автомашины и ударила в старую сосну, свалив ее на землю. Машина ударилась в поваленное дерево, перевернулась и задымилась. Тарасов и водитель выбрались из машины и повалились в кем-то вырытую яму. Со второго захода самолет расстрелял грузовик до конца. Сделав еще один круг над лесом, он полетел дальше.

– Ну что? – обратился Александр к водителю. – Вот и ты, Алексей, теперь стал пехотинцем.

Водитель выругался матом и направился к автомашине. Он открыл дверь кабины и снова выругался. Одна из пуль попала в приклад винтовки и полностью разбила его. Отшвырнув в сторону винтовочный ствол, он посмотрел на Тарасова.

– Чего смотришь, Леша? – спросил Александр. – Потопали. Здесь до деревни, наверное, километра два осталось.

Закинув автомат за плечо, он направился вдоль дороги.

– Ты откуда будешь? – поинтересовался у Алексея Тарасов. – Я смотрю, ты, брат, совсем разучился ходить пешком. Привыкай.

– К чему?

– К тому, что топать нам с тобой на этой войне придется много. Это немцы все на машинах, мотоциклах и на велосипедах ездят, а мы все решаем ногами. Отступаем – ногами, наступаем тоже ногами. Вот ты и тренируй их, если хочешь дойти до Берлина.

Впереди показались дома. Александр остановил проходившего мимо красноармейца и поинтересовался, как ему найти штаб батальона. Боец молча указал на дом в конце улицы. Поправив автомат на плече, Тарасов вошел в этот дом. За столом стояли два офицера и что-то обсуждали, наклонившись над картой. Один из офицеров обернулся и с интересом посмотрел на него.

– Товарищ капитан! Сержант Тарасов по вашему приказу прибыл в расположение батальона.

Пока он рапортовал, из соседней комнаты вышел офицер. Это был Гупало. Увидев Тарасова, он подошел к нему и крепко пожал руку.

– Рад видеть тебя, сержант. Вот хочу назначить тебя своим ординарцем. Как ты на это смотришь? Наверное, хватит бегать по траншеям, да и стреляют здесь меньше, чем там.

– Простите меня, товарищ майор. Если вас интересует мое мнение, то я не хотел бы этого назначения. Я опытный солдат, воевал в финскую компанию, воюю и сейчас. Могу командовать отделением, взводом. Владею пулеметом и другими видами стрелкового оружия. Командовал отделением в батальонной разведке.

В комнате повисла тишина. Оба офицера с удивлением посмотрели на него, так как обычно от таких должностей не отказываются. Что ни говори, теплый блиндаж, неплохая кормежка, это не траншея, где над головой свистят пули. Чтобы как-то снять повисшее в комнате напряжение, майор засмеялся. Смех его был каким-то неестественным.

– Что ж, Тарасов! Настаивать не буду. Говоришь, был разведчиком? Так и быть, назначаю тебя заместителем командира батальонной разведки. Можешь идти. Капитан покажет, где разместились разведчики. Он и представит тебя личному составу.

Тарасов повернулся и вышел из избы. Минут через пять из дома вышел капитан.

– Пошли, Тарасов! – произнес он и направился вдоль деревенской улицы.

***

Проценко осторожно передвигался по узкому лабиринту подземелья, освещая путь керосиновой лампой. Как он и предполагал, подземный ход вывел его к берегу Казанки. Он кое-как открыл заржавевшую металлическую дверь и оказался на берегу реки. На другом берегу, прямо напротив выхода, располагался пороховой завод. Стараясь не попасться на глаза охранников завода, он закрыл за собой дверь и направился на исходную точку. Вернувшись на место, он пошел в противоположную от Казанки сторону. Несмотря на каменные своды подземелья, Проценко постоянно чувствовал приток свежего воздуха.

«Надо же, идешь по лабиринту и никакого спертого воздуха. Вот как раньше строили, столько времени прошло, а все по-прежнему функционирует. Сейчас едва ли смогут так построить», – подумал он.

Вторая половина подземного хода оказалась значительно короче первой, что вела к реке. Проценко остановился около металлической двери, рыжей от ржавчины, и потянул ее на себя.

«Видимо, этой дверью давно никто не пользовался, – решил он. – Все же попытаюсь открыть, интересно, что за ней?»

Иван снова предпринял попытку открыть дверь, но та по-прежнему не поддавалась. Наконец дверь тихонько заскрипела, а затем легко поддалась его усилиям, словно петли ее были только вчера смазаны машинным маслом. За дверью оказалось небольшое помещение без окон и дверей.

«Для чего это помещение? – подумал он, осматривая кирпичную кладку стен комнаты. – Раз есть помещение, следовательно, должен быть и выход из него».

Он прикинул в голове направление своего движения, длину хода и пришел к выводу, что сейчас находится на территории бывшего мужского монастыря. Неожиданно взгляд его остановился на кирпиче, который заметно отличался от своих собратьев, так как был немного другого цвета и выпирал из однородной кирпичной стены. Проценко надавил на кирпич и почувствовал, что тот медленно стал уходить в кирпичную кладку. Однако, несмотря на то, что ему удалось практически полностью утопить кирпич в стену, ничего существенного в помещении не произошло. Тогда Проценко решил не давить на кирпич, а постараться вытащить его из кирпичной кладки. Кирпич поддался довольно легко. Когда он оказался в руке Ивана, он сунул в образовавшееся отверстие руку и нащупал там небольшой крюк. Он потянул за него и вдруг услышал какой-то металлический скрежет. Где-то на потолке комнаты появился дневной свет. Это был выход, а может, и вход в это подземелье. До отверстия было метра четыре, и он в какой-то момент понял, что без лестницы ему наверх не выбраться. Он надавил на крюк. В помещении раздался скрип закрываемого люка, и снова стало темно. Вставив на место кирпич, Проценко направился в обратную сторону. Оказавшись в комнате, он закрыл дверцу входа в подземелье и, чтобы та не бросалась в глаза, застелил ее половиком. Иван умылся и лег на койку. Он не верил, что ему так повезло с этим домом. Утром, когда он возвращался с ночной смены, он столкнулся с женщиной, которая проживала в соседнем доме.

– Слышишь, квартирант! А где Павел то? Я его что-то давно не вижу, – поинтересовалась у него женщина.

– Наверное, на фронте. Воюет. Чего здесь удивляться, война.

– Как воюет? У него же туберкулез в открытой форме. Он сам мне справку о болезни показывал.

– Не знаю, что сказать, мамаша. Он неделю назад собрал вещевой мешок и ушел. Сказал, что получил повестку и пошел в военкомат. Если его призвали, значит, не такой уж он и больной.

– А ты что, сынок, не на фронте? Может, тоже больной?

– Нет, мамаша, в отличие от Павла, я не больной. Просто бронь у меня. Специалист я хороший, вот меня и не призывают. Я сам дважды ходил в военкомат, просил, чтобы забрали на фронт. Однако военком со мной даже разговаривать не стал. Говорит, возвращайтесь гражданин Проценко домой, для вас фронт – это завод. Вот пришлет Павел весточку, мы и узнаем, на каком фронте сражается он.

– Вот, видишь, как. А моего сына в первый же день забрали. Не знаю, жив он или уже давно лежит в сырой земле. Писем нет, я все слезы по нему выплакала.

– Вы не переживайте, мамаша. Сами знаете, как работает почта. Война. Вы лучше скажите мне, мамаша, кто раньше в этом доме жил? Уж больно он большой. Наверное, какой-нибудь буржуй?

– Раньше? Да церковный староста в нем жил. Его в двадцатом расстреляли. Говорят, что он спрятал церковные ценности мужского монастыря и не хотел их отдавать государству. Сама я эти ценности не видела, я переехала сюда в двадцать пятом году. Но люди говорили, что только золотых риз на иконах была пуда два, не меньше. После его смерти в дом заселился его сын Григорий Ляхов, но жил он здесь недолго. Арестовали его чекисты, а затем расстреляли. Люди говорили, что он воевал в дивизии генерала Капеля. Потом там поселился Лабутин, а вот теперь живешь ты.

– Спасибо, мамаша, за информацию. Просто не дом, а история. А давно закрыли монастырь?

– Тогда же, в двадцатом году. Тогда все закрывали, закрыли и его.

– Спасибо вам, мамаша, за все, – произнес он и направился к дому.

***

Эстеркин сидел на металлическом сиденье в салоне транспортного самолета Ю-88. Прижав к иллюминатору лицо, он пытался рассмотреть хоть что-нибудь в этой ночной темноте. Где-то внизу проплывали населенные пункты, скрытые от авиации средствами маскировки. Борис Львович всем телом ощущал мелкую вибрацию обшивки самолета, и ему в этот момент казалось, что эта бездушная металлическая машина испытывала такой же страх перед неизвестностью, как и он. Он мельком взглянул на трех человек, которые, также, должны были высадиться в глубоком тылу Красной Армии. Двое сидевших напротив, были ему знакомы по диверсионной школе Абвера, которую он закончил буквально два дня назад. Третий человек, с грубыми чертами лица и большими, словно у кузнеца, руками, был ему неизвестен. Этого человека он никогда не видел в школе и поэтому немного побаивался его, хотя не понимал причины этого страха.

Из кабины пилота вышел штурман и, нагнувшись над головой незнакомого ему человека, начал что-то объяснять на немецком языке, постоянно тыча пальцем в развернутую топографическую карту. Мужчина иногда кивал головой, соглашаясь со словами штурмана. Переговорив с ним, штурман выпрямился и посмотрел на остальных пассажиров самолета.

– Мы пересекли линию фронта. Всем приготовиться. Прыжок – по сигналу зеленой лампы. Всем понятно? – произнес он на ломаном русском языке и направился в кабину пилота.

Все промолчали. Каждый из сидящих людей в самолете думал о чем-то своем. Неизвестность, которая подстерегала их за бортом самолета, пугала, заставляя сердца учащенно биться. Никто не знал, что его ожидает там внизу на земле. Эстеркин еще раз взглянул на тех, с кем должен, по заданию Абвера, работать в Казани. Среди них был лишь один человек, кто когда-то бывал в этом городе. Двое других смутно представляли, что это за город, и Борису Львовичу было трудно понять, на что могли рассчитывать эти люди. Любой воинский патруль мог легко определить, что эти люди никогда не были в этом городе. Все сидящие в самолете люди были одеты в военную форму. Сам Борис Львович был одет в форму подполковника танковых войск, которая сидела на нем не совсем ладно, так как была на размер больше, но это не волновало его. Он сидел в самолете и мысленно представлял свою встречу с Зоей.

«Интересно, что она скажет, когда снова увидит меня? – размышлял он. – Наверняка, сильно удивится, а может, и нет. Впрочем, о чем это я? Какая Зоя? »

Он невольно вспомнил налитые кровью глаза Проценко, который не- двусмысленно объяснил ему о невозможности их контакта. Сейчас, пройдя ускоренные курсы в разведшколе, он отлично понимал, что тот был абсолютно прав, запрещая ему контактировать с Зоей. Она была радисткой, то есть глазами и ушами их агентурной сети, и ее провал сводил на нет всю работу организации. Он мысленно улыбнулся, представив себе всю оригинальность той оперативной комбинации, когда он, словно бабочка, попал в любовные сети, расставленные агентами Абвера. Однако, несмотря ни на что, где-то в самом дальнем уголке его души еще по-прежнему тлела, пусть и маленькая, но все же надежда на ее взаимность.

Борис Львович инстинктивно схватился за край сиденья, когда самолет вдруг затрясся и, взревев мотором, резко пошел вниз. За бортом послышались глухие взрывы зенитных снарядов, и самолет стало болтать из стороны в сторону так, что Бориса Львовича вырвало. Все сразу догадались, что они пересекли линию фронта.

«Слава Богу, прорвались, – облегченно подумал Эстеркин. – На той неделе самолет немецких ВВС, осуществляющий выброску агентов, сбили. Погиб весь экипаж и агенты».

Из кабины пилота вышел штурман и, посмотрев на белые от волнения лица своих пассажиров, невольно улыбнулся.

– Господа! Поздравляю вас. Мы удачно пересекли линию фронта. Выброска через пять минут. Всем приготовиться.

Он снова скрылся за дверью кабины пилота. Сердце Эстеркина учащенно забилось от волнения: он боялся поломаться при приземлении. Он понимал, что никто из этих людей не потащит его на себе. Они, по всей вероятности, пристрелят его или бросят умирать где-нибудь в лесу.

Над кабиной пилота загорелась зеленая лампа. Штурман вышел из кабины и открыл дверь в самолете. В салон ворвались шум двигателей и холодный ветер, которые заставили Бориса Львовича почему-то перекреститься, хотя он не был верующим человеком, а тем более христианином. Штурман взмахом руки подозвал к двери их тройку и, взглянув на наручные часы, толкнул первого агента в темноту. Эстеркин прыгал последним. Прежде чем шагнуть в темноту, он еще раз взглянул на мужчину, который с интересом наблюдал за десантированием их группы. Только сейчас он вспомнил, где раньше видел этого человека. Именно этот человек приходил к ним в дом и арестовывал его жену. Фамилия этого человека была Жилин.

***

Тарасов взглянул на своих подчиненных и сразу все понял. Их было около тридцати человек, одетых в разномастную военную форму. Среди всех этих людей он сразу выделил для себя небольшую группу солдат с зелеными петлицами на гимнастерках.

– Где командир? – спросил дневального сопровождающий его офицер.

– Отлучился на минуту. Скоро должен подойти.

– Вот что. Времени ждать, когда он подойдет, у меня нет, – произнес офицер. – Поэтому представляю вам сержанта Тарасова. Он будет у вас заместителем командира взвода. Он, как и вы, тоже много повидал в своей жизни, воевал в финскую компанию, прошел по немецким тылам и успешно вывел с собой большую группу бойцов из окружения.

Офицер развернулся и вышел из расположения разведчиков.

– Где у вас здесь можно приземлиться. Надеюсь, место-то найдете? – задал Александр вопрос разведчикам.

– Будешь жить вместе со мной, сержант, – услышал он за спиной мужской грубоватый голос. Он обернулся и увидел офицера. Тарасов принял стойку смирно и приложил к пилотке руку, готовясь к докладу.

– Не нужно. Я из штаба, и майор Гупало ввел меня в курс дел. Так что проходи, сержант, будем знакомиться.

Он крепко пожал руку Тарасова. Судя по рукопожатию, он был довольным сильным человеком.

– Старший лейтенант Гаврилов Тарас Иванович.

– Сержант Тарасов, – произнес он и, слегка смутившись, добавил свое имя.

Они вошли в дом. Александр повесил свой вещевой мешок на гвоздь и прошел в горницу. У русской печи хлопотала женщина лет тридцати пяти.

– Вот, Мария, привел к тебе еще одного постояльца. Думаю, что он нас с тобой не объест.

Она вытерла о передник руки и протянула правую руку.

– Александр, – коротко представился он.

– Наверное, есть хотите, товарищ сержант? Я сейчас, – захлопотала она и, достав из печи чугунок с картошкой, быстро пересыпала ее в большую миску и поставила на стол. Мужчины, вымыв руки, сели за стол.

– Сегодня ночью снимаемся, – произнес старший лейтенант. – Немцы прорвали фронт и движутся на Москву. Сейчас командование бросает все имеющиеся у него резервы в бой, стараясь остановить танковые части Гота.

Взглянув на Тарасова, он хотел улыбнуться, но улыбки не получилось.

– Давай, Саша, поешь домашней пищи, когда еще сможешь вот так сесть за стол и поесть по-человечески.

– Скажите, товарищ старший лейтенант, если это не секрет. Чем мы должны сдерживать танки?

– Я не знаю, наверное, командование решает сейчас эту проблему. Но отступать нам больше нельзя. Я вот топаю от самой границы и все думаю, где наши танки и самолеты?

Он замолчал, словно испугался сказанного. Помолчав, он подмигнул хозяйке дома.

– Мария! Плесни нам что-нибудь в кружки, а то больно скучно сидим.

Та вышла в сени и вскоре вернулась с бутылью, в которой плескался мутноватый самогон. Она поставила ее на стол и, отойдя в сторону, присела около печи. Гаврилов налил в кружки самогон и, подняв свою емкость, предложил выпить за победу.

– А хозяйка? – почему-то спросил Александр своего командира. – Она что, разве не выпьет с нами за победу?

– Она не пьет, Тарасов. Разве ты этого не понял? – ответил за нее старший лейтенант и подмигнул ему.

Они чокнулись кружками и выпили. Самогон был градусов под семьдесят, и у Александра перехватило дыхание. Он закашлялся и запил самогон водой.

– Что? Крепка Советская власть? – пошутил Гаврилов и, взяв в руки малосольный огурец, с хрустом откусил половину своими белыми крепкими зубами.

– Иди, Тарасов, проведи с бойцами занятие, а я отдохну немного, – произнес командир и снова загадочно подмигнул ему.

Александр все понял. Он встал из-за стола и, расправив гимнастерку, направился к выходу.

***

Романов Павел очнулся на койке медсанбата. Неизвестный мужской голос рассказывал какой-то сальный анекдот, вызывая у слушателей громкий смех. На душе у Павла было неспокойно, ему казалось, что окружавшие люди догадываются о его работе на немецкую разведку, но, чтобы скрыть все это, разыгрывают какой-то непонятный спектакль с его личным участием. Ему не хотелось открывать глаза и возвращаться к действительности, но он все же открыл их и увидел в пелене легкой дымки мужчин, которые сидели недалеко от него и громко смеялись.

– Явление Христа народу, – произнес один из мужчин, чем снова вызвал взрыв хохота у собравшихся. – Ну что, Романов, как там, в раю? Немцев там еще нет?

– Где я? – тихо произнес Павел, стараясь вспомнить, как он оказался здесь.

– В госпитале ты, понял? – ответил все тот же мужчина. – Что, забыл? Такое, брат, бывает в этой жизни. Врачи кое-как откачали тебя. Если б не они, то давно бы ты уже лежал вон там, под березками.

К Павлу подошла молоденькая медсестра и сунула ему в подмышку градусник.

– Пить. Сестра! Дайте мне попить, – попросил он ее.

– Сейчас, сейчас! Потерпи, милый. Я сейчас принесу тебе компот. Мы с девчонками вчера сварили яблочный компот, не пропадать же яблокам, – произнесла она и направилась к двери.

Она вернулась минуты через три в сопровождении мужчины средних лет, на котором мешковато сидел белый медицинский халат. Он взял Павла за руку и, вытащив из кармана секундомер, стал считать его пульс. Закончив считать, он посмотрел на него и достал из его подмышки градусник.

– Ну что, Романов? – вопросительно произнес он. – И пульс у вас хороший, и температура нормализовалась. Как нога? Боли есть?

Он откинул байковое одеяло и посмотрел на культю. Только сейчас Романов увидел, что у него нет одной ноги.

– Где моя нога?! – закричал он от охватившего его отчаяния. – Верните мне ногу!

Он схватил врача за руку и крепко сжал ее, чем вызвал у того гримасу боли. Врач с трудом убрал руку Павла и посмотрел на него, как смотрит учительница на нашкодившего ученика.

– Если можно было сохранить вам ногу, неужели мы бы отрезали ее? Перед нами стояла задача сохранить тебе жизнь. Ты понял меня, боец?

Но Павел не слышал его. У него внезапно началась истерика. Он забился в конвульсиях, а затем с криками начал срывать с себя бинты. В палату вбежали несколько медработников и, схватив его за руки, быстро прижали к койке.

– Сделайте ему укол морфия и зафиксируйте к койке, – приказал врач медсестрам и направился к выходу из палаты.

После укола Павел снова уснул. Проснулся он среди ночи. Рядом с его койкой, посапывая, крепко спал раненый боец. У него были перебинтованы голова и правая рука. Павел, молча, лежал на койке. Слезы отчаяния текли по его небритым щекам. Он невольно вспомнил детство, когда он со своими друзьями с криком швыряли камни и дразнили мужчину, у которого не было одной ноги. Тогда ему было почему-то весело, и он даже представить себе не мог, что пройдет чуть более десяти лет, и он будет также скакать на одной ноге, как и тот мужчина…

Он хорошо помнил, как сидевший рядом с ним немецкий офицер сначала прострелил ему ногу, а затем сбросил его с кузова автомашины. Все, что происходило с ним дальше, было как в тумане. Его встреча с Тарасовым, бой у болота. Тряска в машине, в кузове которой лежали и сидели раненые солдаты. А теперь он стал инвалидом, человеком без ноги и всякого будущего. В какой-то момент он понял, что снова заплакал. Он посмотрел на дверь, в которую входила медсестра. Она подошла к нему и, заметив, что он не спит, нагнулась над ним.

– Как вы себя чувствуете, Романов? – поинтересовалась она. – Не нужно расстраиваться. Все у вас будет хорошо, я в этом уверена.

– Сестра! Развяжите меня. Я обещаю, что больше подобного не повторится. Я все понял. От сумы и от судьбы не уйдешь.

Она разрезала ножницами бинты, которыми были привязаны его руки, и вышла из палаты.

***

Эстеркин шел по улицам Казани. Иногда он останавливался и осматривался по сторонам. Сейчас он больше всего боялся попасть на глаза своим старым знакомым по месту жительства и службы. Несмотря на качественные документы, по которым он являлся откомандированным сотрудником Западного фронта, прибывшим в Казань для получения боеприпасов, эти возможные встречи могли коренным образом изменить его жизнь не в лучшую сторону. Заметив на улице грузовую машину со знакомыми служебными номерами, он свернул в узкий переулок и укрылся в подворотне дома. Когда грузовик повернул за угол дома, Борис Львович вышел из укрытия и продолжил свой путь. Найдя нужный ему дом, он остановился и, достав из кармана шинели папиросу, закурил. Убедившись в отсутствии наружного наблюдения, он осторожно вошел в подворотню и, не торопясь, направился во двор дома. Он поднялся на второй этаж и остановился около обшарпанной двери квартиры. Достав из кобуры пистолет, он передернул затвор и сунул оружие в карман шинели. Он трижды постучал в дверь, а затем толкнул ее рукой. Неожиданно дверь легко поддалась и открылась.

– Хозяйка! Можно войти? – крикнул он и, не получив ответа, прошел в комнату.

Посреди комнаты лицом вниз лежала женщина преклонных лет. Он нагнулся над телом. Судя по наличию трупных пятен на лице женщины, она умерла дня два–три назад. Мимо двери кто-то прошел. Борис Львович вздрогнул, словно его застали за чем-то непотребным.

– Гражданочка! – крикнул он в спину женщины. – Можно вас на минуточку?

Женщина остановилась и направилась к нему.

– Скажите, вы ее знали? – спросил он.

– Нет. Мы эвакуированные. Второй месяц живем в этом доме. Насколько я знаю, эта женщина – единственная из старых жильцов дома, всех остальных переселили в другой дом. А вы кто ей будете?

Эстеркин на какой-то миг растерялся, а затем, взяв себя в руки, уверенно произнес:

– Да племянник я ее. Вот вернулся с фронта, хотел навестить тетку, а тут такое дело. Спасибо вам.

Женщина развернулась и вышла из комнаты, оставив его один на один с трупом. На следующий день он нанял автомашину и похоронил старушку на Арском кладбище. К вечеру он перевез свои вещи в данную квартиру и, закрыв ее на ключ, направился на явочную квартиру, где ждали два диверсанта, прибывшие вместе с ним в Казань.

***

Сегодня утром Борис Львович посетил квартиру Зои. Не застав ее дома, он оставил записку о своем прибытии в город. Насколько он знал, она должна была оставить ему весточку в отверстии одной из фигурок неработающего в это время года фонтана в Лядском сквере. Он кое-как дождался вечера и, когда на улице стало темно, надел шинель и направился в сквер.

«А вдруг она захочет с ним встретиться, и будет ждать его где-нибудь по дороге в сквер? – мечтал он, двигаясь по неосвещенным улицам города. – А почему бы и нет? Ведь у него все было хорошо с ней до встречи с Проценко. Были моменты, когда она не играла с ним в любовь и была достаточно откровенна и искренна».

Эстеркин остановился у входа в сквер. В парке было темно. Ни одного огонька, ни человеческого голоса. Он с детства боялся темноты и тишины. Он почему-то всегда ассоциировал эти два природных явления с миром мертвых. Он нащупал в кармане шинели ребристую рукоятку пистолета и, пересилив страх, медленно направился вдоль аллеи. Стояла поздняя осень, и он реально ощущал подошвами сапог мягкую податливую подушку из опавших листьев.

Прежде чем подойти к тайнику, он минут десять кружил по аллеям, пытаясь разглядеть в темноте застывшие фигуры наблюдавших за ним чекистов. Где-то в конце аллеи раздались торопливые шаги. Борис Львович остановился и затаил дыхание. Рука, сжимавшая рукоятку пистолета, стала влажной от пота. Он мысленно обругал себя за малодушие и направился к тайнику.

Он остановился около нужной ему фигурки мальчика-амура, державшего на плече амфору, из которой в мирное летнее время бил небольшой фонтан. Он быстро сунул пальцы в отверстие амфоры и достал из него свернутую в трубочку бумажку. Борис Львович сунул ее в карман шинели и, услышав за спиной шаги, резко обернулся и выбросил вперед руку с пистолетом. Перед ним стоял мальчик лет пяти-шести и внимательно смотрел на него.

«Так можно и с ума сойти от страха», – подумал он, чувствуя, как стала мокрой его спина.

Он натянуто улыбнулся.

– Ты что здесь делаешь, пострел? Тебе уже давно нужно быть дома.

– А я и иду домой. А что вы здесь делаете, дяденька?

– Не твое дело. Иди домой, пока я тебе уши не надрал. Ты что, меня не понял?

Мальчишка повернулся и мгновенно исчез в темноте.

– Слава Богу, что это оказался мальчишка, – произнес он шепотом, – а то пришлось бы стрелять.

Подняв воротник шинели, Эстеркин направился к выходу из сквера.

***

Желание увидеть Зою было настолько навязчивым для Бориса Львовича, что невольно стало пугать его. Он приезжал к ее дому уже вторую неделю, стараясь каким-то образом перехватить ее при выходе из дома, но все его старания были тщетны. Зоя, словно чувствуя это, временно переехала жить к своей подруге.

Эстеркин сидел на скамеечке напротив ее дома и, словно мальчишка, смотрел на окна. У его ног уже валялось на земле с десяток окурков, что говорило о том, что он находится на этом месте продолжительное время.

– Дядя! А вы были на фронте? – оторвал его от размышлений вопрос маленького мальчика, лет шести-семи.

Борис Львович улыбнулся и, протянув руку, потрепал волосы мальчика своей большой мужской рукой.

– Да, был, – коротко ответил он ему. – Там очень, очень страшно.

– Тогда почему вы не убили главного фашиста?

К мальчику подошла миловидная молодая женщина и, улыбнувшись Эстеркину, взяла мальчика за руку.

– Вы уж извините мальчика. У него отец на фронте, вот он и пристает ко всем военным.

Борис Львович улыбнулся. Он поднялся со скамейки и с нескрываемым интересом посмотрел на женщину.

– Да, что сделаешь, сейчас время такое. Кто-то воюет, кто-то работает, а кто-то, как вы, воспитывает детей. Вы-то сами как без мужа? Впрочем, о чем я спрашиваю. Вы уж, извините меня, за этот глупый вопрос.

На глазах женщины выступили слезы. Она достала из маленькой сумочки носовой платок и приложила его к глазам.

– Простите, но у меня больше нет мужа, – произнесла она полушепотом и посмотрела на сына, который, нагнувшись над лужей, пытался прутиком дотянуться до бумажной лодочки. Женщина окликнула его и, взяв за руку, медленно побрела по улице. Борис Львович не стал колебаться и быстро догнал ее. Он решил проводить ее до дома. Остановившись около дома, она, немного смутившись, произнесла:

– Извините меня, что я не представилась. Меня зовут Клава, а вас, товарищ подполковник?

– Меня?

Он смутился от вопроса. Его так и подмывало назвать свою настоящую фамилию. Он откашлялся и машинально поправил рукой фуражку.

– Шумилин Аркадий Иванович.

Он посмотрел на Клаву, стараясь угадать по ее лицу, какое впечатление произвела его фамилия. Женщина, почувствовав на себе его взгляд, смутилась.

– Извините, Аркадий Иванович, что не приглашаю к себе домой, просто нечем вас угостить, – произнесла женщина и покраснела от смущения.

– А можно я зайду к вам в гости завтра? – поинтересовался он у Клавы.

Она снова покраснела.

– А вы, Аркадий Иванович, настойчивы. Хорошо. Приходите к семи часам вечера, я что-нибудь приготовлю.

– Да вы не суетитесь. Я человек простой. Мы посидим, поговорим, попьем чай.

Он пожал ей руку и направился вдоль улицы. Оглянувшись назад, он увидел, что Клава продолжала стоять около подъезда дома и смотреть ему вслед. Эстеркин завернул за угол дома и, достав из кармана папиросу, закурил. Он посмотрел на наручные часы, до назначенной в записке встречи на железнодорожном вокзале оставалось еще около трех часов. Заметив в конце улицы воинский патруль, он свернул в переулок и быстрым шагом направился домой.

***

Эстеркин заметил Проценко, когда тот входил в здание вокзала. Иван был одет в старую потертую телогрейку. На голове красовалась черная фуражка с железнодорожной символикой. Поймав на себе взгляд Бориса Львовича, он кивнул головой и подал ему знак, чтобы тот последовал за ним. Они вышли из здания и направились в сторону Казанки. Они несколько раз проверяли друг друга на наличие слежки и, убедившись, что оба находятся в безопасности, направились друг к другу.

– С прибытием, – тихо произнес Проценко. – Рад тебя видеть, Борис Львович. Ну, как они там?

– Спасибо, Ваня. Вместе со мной прибыли еще два человека. В отношении полковника Шенгарда – он жив и чувствует себя хорошо. Просил передать большой привет.

Проценко улыбнулся. Он был польщен, что полковник не забыл его и лично передает привет. Однако улыбка недолго гуляла на его губах. Лицо Ивана вновь стало серьезным.

– Кто они? – спросил он у Эстеркина. – Надеюсь, люди вменяемые?

– Бывшие военнопленные. Больше я о них ничего не знаю, как и они обо мне. Насчет вменяемости, смотри сам. Они сейчас на конспиративной квартире. В город я пока их не отпускаю. Мало ли что.

– Это хорошо. Подобная конспирация необходима. Батареи привезли? Без связи сейчас нельзя, так как информация теряет свой смысл. Оставь батареи вот в этом адресе, – произнес он и протянул Борису Львовичу небольшой кусочек бумаги. – Это наш человек, зовут его Учитель. Будешь держать связь со мной через него. К Зое – ни ногой. Она мне уже сообщила, что ты несколько дней топтался у ее дома.

Закончив говорить, он посмотрел на Эстеркина. Ему было интересно, как тот отреагирует на его слова.

– Надеюсь, ты меня понял. А вообще советую тебе забыть о ней. Все, что раньше у нее было с тобой, это самая обычная игра. Ты, наверное, сейчас это хорошо понимаешь?

Борис Львович молчал не потому, что это была скорее не просьба, а приказ. Он в этот миг для себя понял, что та женщина, о которой он так много мечтал, находясь за линией фронта, никогда не принадлежала ему по- настоящему. Все эти подарки, что он дарил ей, принимались Зоей вполне буднично, словно он дарил ей не уникальные ювелирные ценности, а простые дешевые безделушки.

– Я все понял, Пион, – произнес Эстеркин, впервые назвав Проценко его оперативным псевдонимом. – Я – не мальчик, и все хорошо понимаю.

Проценко вздрогнул. В его глазах загорелся огонек злости.

– Вот и хорошо, что ты все понял, Боря. Мне меньше забот, не нужно все объяснять. Пусть твои люди пока сидят тихо. Я дам сигнал, когда они понадобятся.

– Как долго ждать?

– Не гони лошадей, Борис. Всему свое время. Я думаю, что мы все скоро войдем в современную историю Красной России.

– В какую историю? Для меня сейчас важнее всего остаться живым в этой войне, а история меня не волнует.

Проценко усмехнулся уголками губ. Он, в отличие от Эстеркина, был самолюбив и не чурался славы, пусть и славы разрушителя.

– Я передам через Учителя о месте и времени встречи. За мной не ходи, не люблю, когда мне дышат в затылок.

Они разошлись в разные стороны, не пожав друг другу рук. Борис Львович шел по улице, не обращая внимания на людей, идущих ему навстречу. Он был расстроен и немного обижен тем, что в свое время оказался игрушкой в руках этих циничных людей. Сейчас, как никогда, он понимал, что эта встреча с Зоей коренным образом изменила его жизнь, сделав из него подлеца и предателя.

Он перешел улицу и, свернув за угол дома, лицом к лицу столкнулся с военным патрулем. Он вздрогнул от неожиданности, чем вызвал интерес у начальника караула.

– Товарищ подполковник, предъявите ваши документы, – обратился к нему молоденький лейтенант.

Эстеркин достал документы и протянул офицеру. Лейтенант взял их в руки и снова посмотрел на Бориса Львовича, словно стараясь угадать, о чем в этот момент думает стоявший перед ним немолодой мужчина с тремя шпалами в петлицах.

– Что с вами, товарищ подполковник? Вам плохо?

– Спасибо, лейтенант. Я действительно не совсем хорошо себя чувствую. Я недавно с фронта, наверняка, простудился в дороге. Вот зашел в дом друга, который умер буквально у меня на руках. Сами, наверное, все понимаете?

Офицер вернул ему документы и, приложив руку к фуражке, проследовал дальше.

***

Тарасов лежал в пожухлой траве и старался не думать о холоде, который, как казалось ему, проникал во все клетки его тела. Недалеко от него, так же как и он, замерзая от утренней сырости, лежали его бойцы. Кругом висел густой и плотный туман, не позволяющий им следить за немецкими огневыми точками. Их батальон вот уже вторые сутки вел ожесточенные оборонительные бои за небольшую деревушку, которая находилась на стыке двух дорог, ведущих на Москву. От бывшей деревни остались несколько уцелевших русских печей, которые напоминали солдатам о том, что здесь буквально несколько месяцев назад кипела жизнь. Вчера вечером он получил приказ от командира батальона, согласно которому он должен был выдвинуться вперед и попытаться взять языка. Командование полка хотело знать, какими силами располагают немцы на этом участке обороны.

Задача, поставленная командиром батальона, была не простой, как казалось на первый взгляд. Немецкая танковая группа Гота, неожиданно для нашего командования, прекратила наступление и стала окапываться.

– Задача ясна? – поинтересовался у него майор Гупало. – Если вопросов нет, тогда иди и выполняй задание. На время ранения старшего лейтенанта Гаврилова будешь выполнять его обязанности.

– Есть, товарищ майор, – он развернулся и вышел из блиндажа, только что построенного саперами.

Ночью он и пять его разведчиков выдвинулись к немецким окопам и залегли в небольшой лощинке. Немцы, словно ожидая нападения русских, всю ночь жгли в небе ракеты и расстреливали из пулеметов ближайшие к ним кусты и кочки. Группа под покровом ночи попыталась продвинуться как можно ближе к окопам, но наткнулась на расставленные немцами мины. Потеряв двух бойцов, подорвавшихся на мине, Тарасов отвел остатки группы в небольшую лощину.

– Ну, что будем делать? – обратился он к бойцам. – Предпринимать вторую попытку захвата языка, думаю, бесполезно. Сейчас немцы напуганы, и к ним просто так не проникнешь. Однако вернуться без языка мы тоже не можем. Может, у кого есть какие-то соображения?

– А что тут думать, возвращаться нужно, пока не стало светло, – произнес один из бойцов и посмотрел на своих товарищей. – Видно, сегодня не наш день. Вы только посмотрите, товарищ сержант, все небо в ракетах.

Тарасов посмотрел на часы. До рассвета оставалось еще около двух часов.

– Возвращаться назад, не выполнив приказа, мы не можем. Поэтому поползли обратно к окопам. А вдруг повезет, да и туман на нашей стороне.

Дождавшись паузы между ракетными вспышками, они поползли в сторону окопов. Где-то рядом, не переставая, бил немецкий пулемет. Наконец туман стал редеть, и Александр увидел немецкий окоп, в котором находился пулеметчик. До него было буквально метров сорок или чуть меньше. Тарасов пополз к окопу, моля про себя Бога о том, чтобы не нарваться на мину. Вслед за ним поползли и его разведчики.

Немецкий солдат периодически клевал носом и, когда открывал слипающиеся от дремоты глаза, вытягивал свою тонкую шею, пытаясь что-то разглядеть в тумане. Видимо, ночная стрельба здорово его измотала, и сейчас он больше боролся со сном, чем наблюдал за противником. Через какое-то мгновение его глаза снова закрывались, и голова медленно клонилась к пулемету. Когда он в очередной раз закрыл глаза, группа разведчиков навалилась на немцев. Кроме пулеметчика, в окопе были еще трое солдат, которые, прислонившись спинами к стене окопа, спали. Ножи мгновенно сделали свое дело. Захватив с собой толстого, до смерти напуганного, фельдфебеля они поползли обратно к своим траншеям. Когда до них оставалось метров тридцать, немцы вдруг открыли шквальный огонь. Пули, словно огромные осы, с шумом проносились над головами разведчиков. Туман, который еще висел над землей, не позволял им вести прицельный огонь. Оказавшись в траншее, разведчики чуть ли не бегом двинулись к блиндажу комбата.

– Товарищ майор, ваше задание выполнено. Захвачен немецкий фельдфебель, – отрапортовал с порога Тарасов. – Группа понесла потери. На мине подорвались двое наших товарищей – Жиглов и Ловчев.

Майор поднялся с топчана и, застегнув ворот гимнастерки, направился к нему.

– Молодец, сержант. Давай, веди своего немца сюда.

Александр вышел из блиндажа и, схватив немца за ремень, втащил его в блиндаж.

– Тарасов! Найди лейтенанта Сидорова. Пусть быстро идет сюда.

Александр развернулся и вышел из блиндажа.

***

Романов сидел в курилке госпиталя и курил уже вторую, скрученную им, цигарку. Рядом, справа от него, стояли костыли, прислоненные к стене. Сегодня во время осмотра врач сказал ему, что он доволен состоянием Павла, и что на следующей неделе его, возможно, выпишут из госпиталя. Это известие не только не обрадовало его, а скорее даже напугало. Находясь в стенах госпиталя, среди таких же изуродованных войной людей, он не чувствовал себя калекой. Там, за воротами госпиталя, его ждал совершенно другой мир, мир здоровых и сильных людей, в котором он мгновенно становился официальным инвалидом, человеком без будущего. Павел бросил цигарку на пол и, придавив ее здоровой ногой, поднялся с лавки. Он оперся на самодельные костыли и медленно направился к себе в палату.

– Романов, к врачу! – выкрикнула ему проходившая мимо сестра. – Быстрее, Романов, быстрее. Вас сегодня выписывают! Разве вы об этом не знали?

От неожиданности Павел чуть не споткнулся о порог. Он развернулся и заковылял в дальний конец коридора, где находился кабинет лечащего врача. Там, помимо врача, был и главный врач госпиталя.

– Здравствуйте, Романов, как вы себя чувствуете? Вы готовы к выписке?

Павел промолчал, так как понял, что, по всей вероятности, документы к выписке уже готовы и сейчас от его желания ничего зависит.

– Чего молчите? Наверное, от радости дыхание сперло, – пошутил главврач. – Ничего, Романов, все будет хорошо. Мы здесь посоветовались и решили, что вы уже в наших услугах не нуждаетесь. Хочу пожелать вам всего хорошего в этой новой для вас жизни. Вы откуда родом?

– Я из Казани. У меня там мать.

– Вот и хорошо. Если нога будет беспокоить, обратитесь в госпиталь по месту жительства. Там вам непременно помогут. Вот, получи выписку, документы…

Он еще что-то хотел сказать в напутствие, но вошла медсестра и сообщила, что подошли автомашины с ранеными солдатами.

«Все ясно. Видимо, дела у них на фронте аховые, – со злостью подумал Павел. – Похоже, набили им морды немцы, вот они и выгоняют, таких как я, из госпиталя».

Главврач встал из-за стола и, пожав ему руку, направился вслед за медсестрой. Романов развернулся и медленно заковылял в каптерку. Пожилая женщина без определенного возраста выдала ему побелевшую от хлорки гимнастерку с заштопанной дыркой на груди и, посмотрев на его одну ногу, вытянула из кучи валявшихся на полке штанов галифе и протянула ему.

– Вот, возьми ботинок. Вчера отдала левый одному безногому, как и ты, а этот отдаю тебе. Ботинок хоть и не новый, но крепкий.

Взяв все это, он прошел в небольшую комнату и стал там переодеваться. Он посмотрелся в старое, пожелтевшее от времени зеркало, и ему стало жалко себя. На него смотрел худой, слегка заросший щетиной, мужчина. Он вышел из комнаты и взглянул на женщину.

– Видишь, как все хорошо подошло тебе. Вот возьми и шинельку. Ты, милый, оставь эти костыли здесь, а с собой возьми вот эти. Они хоть и похуже твоих костылей, но на первое время пойдет. Дома найдешь другие. А сейчас иди, сынок, у меня работы много.

Романов вышел во двор и, окинув взглядом здание госпиталя, медленно зашагал в сторону железнодорожного вокзала. Помощник военного коменданта станции помог ему взобраться в вагон поезда, идущего до Казани. Кто-то из пассажиров уступил ему место, и он, сев на жесткую лавку, закрыл глаза. Спать не хотелось, но и наблюдать за всем этим людом, что набились в купе, ему тоже не хотелось. Паровоз резко дернул состав и медленно, оглашая округу своим пронзительным свистом, тронулся. За серым от грязи вагонным стеклом поплыли станционные постройки, которые вскоре исчезли где-то вдали. Поезд набрал скорость. За стеклом заходило багрово-красное солнце, чем-то напоминающее человеческую кровь. Павел снова закрыл глаза и погрузился в дремоту.

***

Учитель сидел за столом и, тщательно прожевывая, ел пшенную кашу, заправленную топленым маслом. Утром у него был Пион и поинтересовался, смог ли он привезти в город взрывчатку. Получив утвердительный ответ от Учителя, он присел за стол.

– Мне нужен график выгрузки пороха из сушильных камер, – в форме приказа произнес Пион.

– Ты же сам там работаешь. Что мешает тебе самому собрать сведения, которые интересуют тебя?

– Вот что, Учитель. Здесь я решаю, кто и что будет делать. Если ты это еще до сих пор не понял, могу популярно разъяснить.

По тому тону, который прозвучал в его доме, Учитель понял, что спорить с Пионом не стоит.

– Срок выполнения этого задания – неделя.

– Хорошо, Пион. Ты не кипятись. Раз я, так я. Вчера я слышал от рабочих, что поступила команда из Москвы. Приказано выйти на максимальную производственную мощность. Видимо, дела у краснопузых идут неважно.

– Ты прав, Учитель. Немцы рвутся к Москве, и сейчас они набрали такой высокий темп, что их невозможно остановить. Представь себе, что в этот исторический момент мы рвем здесь последний пороховой завод. Чем они обороняться будут? Вот и я не знаю. Сейчас многое зависит от тебя. На тебя смотрит вся Германия. Я подумал и решил замкнуть на тебе одну из наших боевых групп. Как ты смотришь на это?

– Отрицательно. Я на нелегальном положении прожил, чуть ли, не двадцать лет и усвоил за это время одну простую истину: чем меньше общения, тем надежнее положение. Я и с тобой не хотел общаться, так как уже давно считал, что про меня там забыли. И вдруг ты нарисовался. Так что уволь меня, командуй ими сам.

Проценко задумался над его словами. Он на минуту засомневался в том, что поспешил замкнуть группу Эстеркина на этом человеке.

– Может, ты и прав, старик. Однако я уже вывел на тебя старшего этой группы. Пусть это будет единственным контактом с тобой. Дальше я сам буду с ними работать.

Учитель, молча, выслушал. Его немного порадовало, что его слова были правильно восприняты этим человеком.

– Учитель, нужно каким-то образом переправить взрывчатку на завод. Подумай, как лучше это сделать.

Лицо старика снова стало серым. Доставка взрывчатки на территорию предприятия была связана с большим риском. Помимо ведомственной охраны, охрану завода несла и воинская часть. Миновать этот двойной кордон было практически нереально.

– Думай, Учитель, думай. Ты на этом заводе работаешь давно и, по всей вероятности, хорошо знаешь много тайных тропок.

Старик улыбнулся.

– Могу подсказать, Пион, если понесешь, – произнес Учитель и ехидно засмеялся. – Что, испугался? Это ведь просто – отдавать подобные команды, а вот как исполнять…

Он не договорил. Пион схватил его за отвороты старенького пиджака и подтянул к себе.

– Ты понесешь ее сам, – выпалил он на одном дыхании. – Ведь каким-то образом ты воруешь с завода спирт?

Старик ловко разомкнул его руки и хотел ринуться на Пиона, чтобы самому вцепиться в лацканы его пиджака. Но, заметив холодный и расчетливый взгляд своего противника, мгновенно остановился.

– Думай, Учитель, здесь я тебе не советчик, – произнес Проценко и, повернувшись, вышел из дома.

Он шел по узенькой улице, стараясь не поскользнуться и не упасть в лужу. Он ни на миг не сомневался, что этот человек найдет возможность пронести взрывчатку на завод.

***

Александр почувствовал, как по его спине забарабанили комья земли, выброшенные взорвавшейся недалеко мины. Над головой просвистели осколки, и стало почему-то необычно тихо. Он поднялся на ноги и посмотрел в сторону, где находился командный пункт батальона. На месте блиндажа зияла большая воронка, со дна которой курился белый дымок. Неожиданно тишина растворилась от грохота танковых моторов, треска пулеметов и грохота артиллерийских выстрелов. Он мгновенно понял, что его, по всей вероятности, контузило, а сейчас к нему снова вернулся слух.

Немцы шли цепью, стреляя из автоматов от живота. Редкие винтовочные выстрелы оборонявшихся красноармейцев не могли остановить эту опьяненную успехом гитлеровскую пехоту. Когда до первых русских траншей осталось метров сто, немцы перешли на бег.

«Почему молчат наши пулеметы? – подумал Тарасов. – Не могли же немцы уничтожить все наши огневые позиции».

Словно в подтверждение его мыслей из кустов ударил станковый пулемет, с правого фланга его поддержал ручной пулемет. Пулеметные очереди, словно косы, выкашивали десятки немецких пехотинцев, до которых было около пятидесяти метров. Александр передернул затвор автомата и нажал на курок. Немецкий офицер, бежавший впереди цепи, словно споткнулся, и, широко раскинув руки, повалился лицом в землю. Через него перескочил солдат с перекошенным от крика ртом, но и он, сделав шага два, тоже повалился на землю. Автомат сухо щелкнул. Тарасов быстро вставил новый магазин с патронами и передернул затвор.

– За Родину! За Сталина! Вперед! – услышал он сбоку голос майора Гупало, которого он еще минуту назад считал погибшим под бревнами разрушенного блиндажа.

Александр вскочил на ноги и бросился вслед за ним. Бежавший впереди него солдат упал, выронив из рук винтовку. Тарасов забросил за спину свой автомат и, нагнувшись, поднял винтовку. Мгновение, и все смешалось в рукопашном бою. Винтовочный штык со скрежетом вошел в грудь немецкого сержанта. Тот схватился руками за ствол винтовки, словно стараясь вынуть это металлическое жало из своей груди, а затем рухнул на землю. Из его рта показалась кровь, которая, клокоча, потекла ему на грудь. Тарасов выдернул штык и бросился к другому немцу, который навалился на майора Гупало. Тарасов ударил немца прикладом по голове. Немец удивленно повернулся в его сторону и рухнул на землю. Александр протянул майору руку и помог встать на ноги. В следующую секунду майор выстрелом в упор застрелил немца, который тесаком пытался ударить Тарасова в спину.

Немцы, не выдержав рукопашного боя, стали отходить назад, оставляя на поле убитых и раненых солдат и офицеров.

– Назад! Назад! В траншеи! – кричал осипшим голосом майор.

Красноармейцы стали отходить назад, продолжая расстреливать немецкую пехоту. Оказавшись в траншее, Тарасов сел на пустой ящик из-под патронов и, достав кисет из кармана галифе, попытался свернуть цигарку, но пальцы не слушались его. Рядом с ним прыгнул в траншею и майор Гупало. Взглянув на окровавленного Александра, он протянул ему папиросу.

– Кури, Саша! Спасибо тебе. Если бы не ты, этот немец точно бы меня задушил.

– Вам тоже спасибо, товарищ майор. Вы тоже спасли мне жизнь. Так что мы с вами квиты. Что будем делать дальше, товарищ майор? Нас осталось чуть больше роты.

– Ждать приказа, Тарасов. Без приказа ни шагу назад. Ты меня понял?

– Так точно, товарищ майор.

Гупало встал и, слегка пригнувшись, направился вдоль траншеи.

***

Эстеркин остановился перед дверью, не решаясь нажать на звонок. Переборов в себе волнение, он нажал на кнопку звонка. Он долго прислушивался и, не услышав за дверью шагов, понял, что звонок не работает. Он постучал в дверь и, не дождавшись ответа, толкнул ее и оказался в узком длинном коридоре, на стенах которого висели вещи проживавших в квартире жильцов. Он прошел по коридору и, увидев дверь с косо прибитым номером, толкнул ее. Клава стояла около стола и сжимала в руке платочек. Она волновалась, принимая у себя этого солидного мужчину, с тремя шпалами в петлицах. Чтобы их беседе не мешал ребенок, она отвела его к соседке.

– Проходите, Борис Львович. Не стойте у порога, – проговорила она слегка осипшим от волнения голосом. – Обувь можете не снимать, у нас довольно холодно.

Он прошел вперед и поставил на стол объемный портфель. Взглянув на хозяйку, он, молча, открыл его и начал медленно выкладывать банки с тушенкой, пакеты с крупой, бутылку водки и шматок белого, словно снег, сала.

– Это кому? – удивленно спросила Клава. – Вы где взяли такое богатство?

Она уже давно ничего подобного не пробовала. Ее мужа перевели в Казань перед самой войной. Они еще не успели хорошо познакомиться с соседями, как его призвали на фронт. Он погиб в первом же бою, не успев оформить и передать ей свой продовольственный аттестат. Ее мобилизовали на оборонные работы, и она с утра до вечера копала противотанковые рвы, пока не заболела. После болезни ее освободили от этих изнурительных и тяжелых работ.

Эстеркин загадочно улыбнулся, глядя на растерянное лицо Клавы. Вспыхнувший на щеках женщины румянец сделал ее лицо еще более привлекательным.

– Это вам, Клава. Я, конечно, не волшебник, но кое-что достать еще могу. У вас растет сын, и ему нужно хорошо питаться.

На глазах Клавы показались слезы. Она легким движением руки смахнула их платочком и стала убирать со стола принесенные продукты. Она вышла на кухню и вернулась в комнату с кастрюлей, в которой находился сваренный картофель.

– Вы уж меня извините, Борис Львович. Садитесь за стол. Сейчас мы с вами устроим небольшой праздник. Нарежьте, пожалуйста, сала и откройте водку. Давайте выпьем за наше знакомство.

Пока она раскладывала картофель по тарелкам, Эстеркин нарезал сало, хлеб и разлил по рюмкам водку. Он поднял рюмку и улыбнулся.

– За знакомство, Клава. За эти безумно красивые глаза, которые принадлежат вам, – произнес он.

Они чокнулись рюмками и, выпив водку, стали закусывать ее картошкой и салом. Борис Львович снова разлил водку по рюмкам и предложил выпить за хозяйку дома. Они снова выпили. Алкоголь снял с Клавы скованность, и она стала болтать всякие глупости, от которых смеялась сама и веселила своего гостя. В какой-то момент Эстеркин обнял захмелевшую от выпитой водки женщину. Она замерла от неожиданности и пристально посмотрела ему в глаза. Он прижал ее к груди и ощутил, как мелко задрожало все ее тело. Дыхание стало глубоким и прерывистым. Его правая рука скользнула по спине, задержалась около бедра, а затем скользнула под подол платья.

– Не надо, Боря! – тихо прошептала она. – Не надо, Борис! Я еще не готова к этому. Ты же меня вообще не знаешь, и я тебя тоже.

Несмотря на эти слова, ее рука уже расстегивала его поясной ремень. Он поднял ее на руки и, слегка покачиваясь, понес к кровати. Она быстро стянула с себя платье, а затем расстегнула лифчик. В этот момент кто-то громко и настойчиво постучал в дверь. Клава вздрогнула и с испугом посмотрела на раскрасневшегося Эстеркина. Оттолкнув его от себя, она быстро вскочила с кровати и стала натягивать платье. Подойдя к зеркалу, она поправила прическу и направилась к двери.

– Клава! У тебя соли не будет взаймы? – услышал Эстеркин женский голос. – Решила сварить суп, сунулась, а соли нет.

– Погоди минуту, Валя. Я сейчас посмотрю. Где-то у меня была соль, – произнесла Клава.

Она прошла в комнату и, нагнувшись, стала шарить рукой в шкафу. Достав из него банку с солью, она отсыпала ее на листок газеты и пошла к двери. Отдав соседке соль, она закрыла дверь на ключ и посмотрела на притихшего Бориса Львовича, который уже успел перебраться с кровати на диван. В комнате повисла тишина.

– Ну что, Клава? Может, еще выпьем? – обратился к ней Эстеркин.

– Извини меня, за минутную слабость. Думаю, что лучше будет и для тебя и для меня, если ты уйдешь. Можешь забрать свои продукты, я не обижусь.

Он встал с дивана, подпоясался ремнем и направился к двери. Остановившись, он обернулся и посмотрел на нее.

– Можно мне еще раз прийти к тебе? – спросил он.

– Можно, – тихо ответила Клава и присела на стул.

Он вышел из квартиры и плотно закрыл за собой дверь.

***

Романов открыл глаза оттого, что кто-то прикоснулся к его руке. От неожиданности он вздрогнул и посмотрел на молоденькую девушку, которая наклонилась над ним.

– Солдатик! Может, есть хочешь? – спросила она его. – Я смотрю, ты вообще сегодня ничего не ел.

Несмотря на чувство голода, он отрицательно покачал головой.

– Спасибо, сестренка, я есть не хочу. Сама поешь, смотри, какая ты худенькая.

Девушка улыбнулась.

– Да ты не стесняйся! Вот, угощайся, – произнесла она и положила на столик перед ним две картофелины, соленый огурец и кусок черного хлеба. Он посмотрел на нее и, взяв в руки картофелину, начал ее чистить.

– Ты, похоже, из госпиталя? Как там, на фронте?

Он, молча, кивнул головой и сунул картофель в рот. Прожевав его, он взял в руки огурец и надкусил его.

– Ты права, я действительно из госпиталя. Вот еду домой в Казань, там меня ждет мама. А ты куда едешь?

– Хотела податься на фронт, но меня не взяли. Говорят, что молодая. Вот направили учиться.

– На кого? – поинтересовался он.

Она задумалась, что ему ответить. Врать не хотелось, а сказать правду она не могла, так как направлялась в школу радисток, которая недавно открылась в Подмосковье. Павел сразу все понял и не стал больше спрашивать ни о чем. Доев остатки пищи, он поблагодарил ее и снова закрыл глаза. Перед глазами вставали знакомые лица – Александра Тарасова, Воронина, капитана Абвера Ганса Ноймана.

Неожиданно ему стало жалко себя. Он невольно представил мать, ее полные слез глаза. В следующую секунду он готов был благодарить Бога, что тот подарил ему жизнь в этом кровавом кошмаре.

Перед глазами Павла снова всплыла та страшная картина, когда рано утром, неожиданно для раненых и медицинского персонала, в палатах госпиталя появились люди из НКВД в сопровождении хирурга.

– Вот этот, этот, – произносил хирург, указывая на койки, на которых лежали раненые бойцы.

Сотрудники особого отдела, не обращая внимания на крики, хватали лежавших на койках «самострелов» и вытаскивали их из палаты. Однажды Романов был свидетелем проводимого военврачом второго ранга инструктажа медперсонала, где он хорошо поставленным голосом лектора инструктировал врачей и медсестер, как выявлять бойцов-«самострелов». Сердце Романова тогда невольно екнуло от испуга. Он с нескрываемым волнением посмотрел на сидевшую рядом с ним медсестру, а затем перевел взгляд на свою раненую ногу.

– Кто из вас еще не знает, что такое «самострел»? – произнес врач и посмотрел на группу притихших медсестер. – По своей сути – «самострел» – это храбрый, не боящийся боли дезертир. Итак, перейдем к живым примерам из моей практики. При «самостреле» боец стреляет в себя с близкого расстояния или чаще прямо в упор, поэтому у него около раны образуется ожог, и хорошо заметны следы от пороховых газов, вырывающихся из ствола оружия. По этим признакам мы с вами и отличаем самострелов от обычных раненых бойцов. Однако есть категория «самострелов», которая во время обстрела позиций специально поднимают руку над окопом и держат ее до тех пор, пока не получат ранение. Здесь мы визуально отличить «самострела» не можем, так как на теле отсутствуют следы ожога. Этот метод называется у бойцов «Голосовать на выборах». Здесь должны хорошо работать сотрудники НКВД по выявлению указанных лиц. Запомните, что все «самострельщики» люди весьма изобретательные. Многие из них простреливают себе руки и ноги через какой-нибудь предмет: жердь, планшетку, сапог. Однако и здесь можно легко определить «самострела». Хороший хирург легко обнаружит в ране бойца остатки посторонних предметов, через которые производился выстрел.

Он сделал паузу и, взглянув на притихший персонал, продолжил:

– Коллеги! Когда «самострелы» поняли, что медики научились хорошо выявлять подобные ранения, они пошли дальше и стали стреляться через смоченную в собственной моче тряпку, через котелки с водой. Как вы, наверное, поняли, что все эти предметы скрывали пороховой ожог, а сукно или крошки металла в ране бойца объяснялись довольно просто, тем, что на бойце всегда есть какая-то одежда. Хочу довести до вас еще один способ членовредительства, так называемый «самоподрыв». Все предельно просто. Боец берет гранату, привязывает к чеке веревочку, крепит ее на сучке дерева, а сам прячется за его толстый ствол. Затем он высовывает руку из-за дерева, дергает веревку, взрыв, ранение, госпиталь. В минометных подразделениях «самострелы» после опускания мины в ствол миномета не убирают кисть руки от обреза ствола, и вылетающая из ствола мина своим оперением кромсает ладонь.

Он снова сделал паузу и, поправив на своем крючковатом носу очки, продолжил:

– Прошу усвоить только одно, что солдат, притворяющийся больным, так же, как и «самострел», приравнивается к дезертиру. Прошу вас об этом не забывать и своевременно информировать о выявленных фактах в первую очередь меня, а в мое отсутствие – сообщать сотрудникам НКВД.

«Сука! – подумал Романов о немецком офицере, который прострелил ему ногу. – Вот и верь им. Если бы не воспаление и начавшаяся гангрена, то опытный хирург мгновенно вычислил бы меня, как «самострела». Меня бы вот так, как этих мужиков, чекисты вытащили бы из палаты и застрелили в кустах».

– Романов! Вы что побледнели? Не волнуйтесь, вас уже проверяли работники НКВД. Ваши товарищи подтвердили, что ранение вы получили во время боя, хотя я изначально и засомневался в этом, рассматривая вашу рану, – произнес хирург. – Так что успокойтесь, вам не стоит переживать.

Павел сглотнул слюну и, взяв себя в руки, тихо произнес:

– Мне, доктор, нечего бояться. Я чист перед Родиной.

Павел снова открыл глаза. По вагону шел воинский патруль и проверял документы. Он расстегнул карман гимнастерки и, достав из кармана документы, положил их на столик перед собой.

***

Редкий лесочек слева от шоссе полностью простреливался автоматными и пулеметными очередями противника. Остатки батальона майора Гупало залегли, а затем рассредоточились на местности, укрываясь за деревьями и кочками. Утром батальон тихо снялся с позиции и стал отходить на восток, пока не напоролся на немецкий мотоциклетный разъезд. Красноармейцам удалось уничтожить несколько мотоциклистов, однако остальные немцы залегли и открыли огонь из пулеметов и автоматов по красноармейцам.

– Тарасов! Возьми людей и обойди немцев с фланга. Их необходимо уничтожить, пока они не подтянули сюда резервы. Нужно это сделать быстро, а иначе они зажмут нас в кольцо и уничтожат. Ты понял меня?

– Разрешите действовать?

Майор махнул ему здоровой рукой. Александр отполз от него и, взяв с собой полтора десятка бойцов, скрылся в густых кустах орешника. Пройдя по дну глубокого оврага, они оказались в тылу немецких мотоциклистов, которых было более тридцати человек. Он достал из-за пояса гранату и, вырвав чеку, швырнул ее в залегших немцев. Раздались несколько взрывов, и, пока не рассеялся дым, красноармейцы бросились на немцев. Схватка длилась недолго. Уничтожив гитлеровцев, Тарасов вышел на поляну и стал махать рукой, показывая командиру батальону, что путь свободен. Батальон поднялся и быстро двинулся вдоль опушки леса. Пройдя километра два, они настигли отходящий на восток полк.

Александр шел в общей колонне батальона. От его разведывательного взвода в живых остались лишь три человека, включая его самого. Мимо него, обдавая солдат дорожной грязью, мчались грузовики с ранеными бойцами. Он провожал их взглядом, воздавая хвалу господу Богу за то, что за все это время он не получил ни одного серьезного ранения. Он невольно вспомнил раненого Романова.

«Наверное, ему ампутировали ногу, – подумал он, чавкая по грязи разбитыми в хлам ботинками. – Когда я последний раз видел Павла, его нога была синей и опухшей, да так, что лопнула кожа. Как сказал мне тогда врач, спасти ему ногу практически невозможно».

Около него остановилась штабная автомашина. Дверь открылась, и он увидел сидевших там майора Гупало и офицера с нашивками НКВД на рукаве шинели.

– Тарасов? – спросил его капитан НКВД.

Он, молча, кивнул головой и остановился, чем вызвал некое замешательство среди проходивших мимо бойцов.

– Садись в машину, – приказал Гупало. – Давай быстрее, что «замерз», что ли?

Александр сел рядом с ним, и машина, набрав скорость, устремилась вперед, обгоняя идущую маршем колонну батальона. Он сидел в салоне машины и молча смотрел на командира батальона, стараясь угадать, зачем его пригласили сесть сюда, и куда везут. Они проехали километров пять, и машина, съехав с дороги, повернула в сторону небольшой березовой рощи. Вдруг она резко остановилась. Впереди, перед их автомашиной, стояло с десяток штабных автомашин. В стороне от них стояли три броневика и два легких танка.

– Выходи! – скомандовал капитан. – Давай, Тарасов, быстрее.

Александр вышел из автомашины и стал ожидать, когда из нее выйдет майор Гупало. К майору подскочил незнакомый старший лейтенант.

– Товарищ майор! Вас приглашает к себе командир дивизии.

Командир батальона поправил на себе гимнастерку и пошел вслед за штабным офицером. Тарасов растерянно посмотрел по сторонам, не совсем понимая, почему ему приказали следовать вместе с командиром батальона.

– Тарасов! – выкрикнул его фамилию капитан НКВД. – Подойдите сюда!

Александр забросил за спину автомат и направился к нему. Он приложил руку к пилотке, но капитан махнул рукой, как бы говоря, что ему не нужно представляться.

– Могу тебя поздравить, Тарасов, – произнес он загадочным голосом. – Тебе присвоено звание младшего лейтенанта. Теперь ты – офицер, и я рад за тебя.

Тарасов застыл от неожиданности. Что-что, но этого он не ожидал.

– Вы шутите, товарищ капитан?

– Какие шутки. Я сам видел твое представление за подписью генерала. Ты что, не рад?

– Я даже не знаю, товарищ капитан. Почему мне, а не кому-то другому?

– Это ты спросишь у генерала, а не у меня.

Через минуту из штабного автобуса выскочил старший лейтенант и направился к Александру.

– Тарасов? Следуй за мной.

Все остальное происходило, как во сне. Статный генерал с усталым и серым лицом, крепкое рукопожатие и какие-то напутственные слова. Щелчки фотоаппарата военного корреспондента. Он пришел в себя, когда возвращался на машине в расположение батальона. Теперь, по приказу командира полка, он командовал ротой, в которой набиралось чуть больше взвода подавленных и усталых бойцов.

***

О том, что близится бой, ради которого рота Тарасова всю ночь окапывалась и мерзла в полных водой окопах, они догадались сразу, когда вместо сухарей и консервов им привезли наваристый мясной суп.

– Ешьте, братишки, ешьте, – произносил пожилой кашевар, накладывая большим черпаком суп в котелки красноармейцев. – Когда еще поедите?

Не прошло и часа, как каждому бойцу налили по сто граммов водки. Отощавшие, простуженные мужики сразу захмелели. То тут, то там в траншеях слышались смех и громкий разговор. Тарасов сидел в наспех выкопанном им окопе и смолил цигарку. Утром его вызвал к себе майор Гупало и поставил перед его ротой задачу. Они должны были атаковать и выбить немецкую пехоту, оседлавшую небольшую высотку. С этой высоты гитлеровцы полностью контролировали дорогу, по которой отходили наши потрепанные в боях воинские части.

– Возьмешь высоту, Тарасов, представлю к герою, – произнес командир полка, ставя перед ним задачу. – Не возьмешь, пойдешь под трибунал. Понял?

Александр невольно улыбнулся. Он, как и командир полка, хорошо знал, что силами его роты взять эту высоту практически невозможно, однако каждый из них воспринимал все это по-своему. Командир, полный мужчина небольшого роста, всегда мог оправдаться перед командиром дивизии, что положил почти всю роту, но не смог выполнить поставленную задачу, ввиду отсутствия в полку резервов и артиллерии. Тарасову было тоже все понятно. Выбора у него просто не было. Ему, уже своеобразно приговоренному к смерти, было безразлично, как погибать: штурмуя высоту или получив пулю от сотрудника НКВД за невыполнение приказа командира полка.

– Так точно, товарищ командир полка. Мы все сделаем, чтобы взять эту высоту. Вы бы помогли артиллерией, вот это было бы совсем хорошо.

– Что-то не вижу огня в твоих глазах, Тарасов? – вмешался в разговор батальонный комиссар.

Он сначала посмотрел на Гупало, словно ожидая от него какой-то поддержки, а затем перевел взгляд на командира полка.

– Нет у меня, Тарасов, артиллерии, – произнес комполка глухим простуженным голосом. – Ты думаешь, я не понимаю, что лучше сначала сделать артналет, а уж потом штурмовать пехотой. Но что поделаешь, если нет у меня, ни артиллерии, ни танков.

– Кстати, Тарасов! У тебя в роте есть политработник? – поинтересовался у него батальонный комиссар.

– Нет. Политрука убили два дня назад, а нового пока не прислали.

– Это плохо. Я тебе советую собрать сегодня коммунистов и комсомольцев и объяснить им суть поставленной перед ними задачи. Думаю, что они все поймут и будут верными тебе помощниками в штурме высоты. А сейчас иди, готовь людей к бою.

***

Дождь, начавшийся еще вчера вечером, продолжал идти. Сконцентрировав всю свою роту у небольшого лесочка, Тарасов махнул рукой. Промокшие до нитки красноармейцы впервые за эти дни поднялись из окопов в полный рост и серыми тенями двинулись через небольшую речку. Наступившая темнота скрывала движение роты, и они смогли пройти метров сто, прежде чем немцы обнаружили их. Где-то сбоку послышалась пулеметная стрельба. Трассеры разорвали тишину и с визгом понеслись над головами атакующих бойцов. Похоже, что-то насторожило немцев, и на всякий случай они стали поливать из пулеметов темноту. Как только огонь пулеметов ослабевал, Тарасов снова поднимал роту, и красноармейцы успевали преодолеть еще несколько метров, прежде чем снова упасть в грязь и лужи. Последние сто метров, что разделяли атакующую роту и немцев, они преодолели буквально на одном дыхании. Прошло еще какое-то мгновение, и они с криками и матом ворвались в немецкую траншею.

Крики, выстрелы, взрывы гранат, стоны раненых, все слилось в какую-то какофонию. Александр почувствовал сильный удар в голову и на миг потерял сознание. Очнулся он оттого, что на его лицо что-то потекло. Он открыл глаза и не сразу понял, что прижат к земле трупом немецкого солдата. В темноте по-прежнему продолжался бой. Столкнув с себя труп, он поднялся на ноги и, вытащив из-под тела убитого свой автомат, ринулся в бой. В этой сплошной темноте, в разбухшей от дождя земле, копошились десятки людей, оглашая округу предсмертными хрипами и криками.

Он дал короткую очередь, увидев, что к нему с винтовкой в руках бросился немецкий пехотинец. Пули попали ему в живот, и он, дико закричав от боли, упал ему под ноги, уронив на землю свою винтовку. Второго немца он застрелил у поворота траншеи. Это был немецкий офицер. Лицо его было, по всей вероятности, в крови, так как Тарасову сначала показалось, что у того нет вообще никакого лица. Сделав несколько шагов, Александр упал, споткнувшись о труп красноармейца, из спины которого торчал немецкий штык. Внезапно стрельба стихла, и над высотой повисла тишина, раздираемая криками раненых и умирающих людей.

Александр поднялся с земли и посмотрел по сторонам. Мимо него промелькнула чья-то тень.

– Гладышев, – окликнул его Тарасов, – это ты?

– Я, товарищ младший лейтенант.

– Собери всех, кто остался в живых.

– Есть, товарищ командир. Я мигом.

Вскоре около Тарасова собрались около тридцати пяти человек.

– Соберите оружие и боеприпасы. Приготовиться к обороне.

Он сел на пустой ящик из-под патронов и почувствовал сильную боль в руке. Из разодранного рукава шинели хлестала кровь. Он подумал, что ранен в руку, но рука почему-то не болела, и все пальцы шевелились нормально. Александр не сразу понял, что кровь в рукав струилась с лица, носа и щеки, разодранных в рукопашной схватке. У кого-то из бойцов нашелся перевязочный пакет. Боец неумело перебинтовал ему голову и лицо, оставив лишь щель для глаз.

К Тарасову подбежал посыльный от командира батальона и протянул ему сложенный вчетверо листок из школьной тетради. Александр накрылся немецкой плащ-палаткой и включил трофейный фонарик, протянутый кем-то из его бойцов. Он несколько раз перечитал записку, прежде чем понял ее смысл. Это был приказ комбата сняться с высоты и отходить в сторону населенного пункта Гремячий Ключ. Спазмы гнева и злости сжали его горло. Ему захотелось закричать от охватившей обиды. Взглянув на бойцов, он дал команду, и остатки роты, захватив с собой раненых, медленно побрели с высоты вниз, оставив на ее склонах три четверти личного состава.

Часть четвертая

Майор НКВД Виноградов, недавно отозванный приказом наркома внутренних дел СССР в Казань, сидел за большим столом, застланным зеленой тканью. В кабинете было темно, лишь настольная лампа освещала бумаги, разложенные на столе. Со стороны трудно было понять, спит ли он в этом большом кожаном кресле, или просто сидит с закрытыми от усталости глазами. Он пододвинул к себе бумаги и попытался изучить содержание последних рапортов оперативных групп, работающих по розыску немецких диверсантов, окопавшихся в городе, но смертельная усталость последних дней заставила его в очередной раз сомкнуть глаза. Третью ночь он проводил у себя в кабинете, и всего лишь раз ему удалось вырваться с работы домой, чтобы побриться и сменить старый подворотничок шерстяной гимнастерки на новый. Телефонный звонок, громко прозвучавший в большом кабинете, заставил его открыть глаза.

– Майор Виноградов, – произнес он и встал с кресла. – Так точно, товарищ нарком. Есть подготовить аналитическую справку за последние три дня.

Он положил трубку на рычаг телефона и посмотрел на циферблат напольных часов, стоявших в углу кабинета. Часы показывали начало второго ночи. Он подошел к окну и слегка отодвинул занавеску. На улице шел мелкий осенний дождь. Сильные порывы ветра срывали последние желтые листья с деревьев и с силой швыряли их в лужи. Он невольно поежился от увиденного на улице и снова сел в кресло. Майор взял в руки рапорт и начал его читать, делая какие-то выписки к себе в блокнот.

Вот уже две недели, как в городе возобновила работу вражеская радиостанция. Перехваты радиопередач пока ничего не давали, похоже, немцы поменяли код, и сейчас специалисты НКВД ломали головы над расшифровкой этих донесений. Его предположение о том, что у радиста сели батареи, похоже, нашло свое подтверждение. Сейчас, когда активность выхода передатчика в эфир вновь возросла до максимума, можно было предположить, что Абверу удалось доставить в Казань батареи к рации.

В дверь кабинета кто-то постучал. Виноградов оторвал глаза от бумаг и посмотрел на дверь. Стук повторился. Майор встал и, немного прихрамывая от длительного сиденья, направился к двери. Он открыл ее. Перед ним стоял оперативный дежурный.

– Разрешите доложить, товарищ майор? – спросил он Виноградова и, получив утвердительный ответ, приступил к докладу.

– Пятнадцать минут назад в районе станции Пороховой воинским патрулем был замечен подозрительный мужчина, одетый в куртку железнодорожника, который что-то делал у товарного вагона. Решив проверить, чем занимается неизвестный, старший патруля сержант Симонов окликнул его и потребовал предъявить документы. Порывшись в кармане, мужчина достал паспорт и передал сержанту. Когда тот попытался прочитать его данные, мужчина выхватил из рукава нож и нанес сержанту удар в область живота, после чего попытался скрыться. Патрульные бойцы, несшие охрану по периметру станции, открыли огонь и ранили его. Судя по предъявленному паспорту, раненым является гражданин Богомолов, проживающий в деревне Лаишево. Я связался по телефону с участковым, который обслуживает эту деревню. Он сообщил мне, что гражданин Богомолов Михаил Панкратович, 1910 года рождения, скончался в сороковом году, упав с крыши своего дома.

– Что с раненым сержантом?

– Он доставлен в госпиталь. Состояние тяжелое. Нож задел поджелудочную железу.

– Что показал осмотр товарного вагона, около которого был замечен этот Богомолов?

– Осмотреть вагон, товарищ майор, не удалось. Пока оперативная группа занималась Богомоловым, эшелон ушел.

– Необходимо связаться с Канашом и передать им все сведения: номер эшелона, вагона и т.д. Пусть местные чекисты найдут и осмотрят этот вагон. Дежурная машина здесь?

– Так точно, товарищ майор, на месте.

– Пусть ждет, я сейчас выйду. Позвони комиссару второго ранга и доложи ему о происшествии. Я поехал в больницу. Хочу переговорить с раненым диверсантом.

Дежурный козырнул и вышел из кабинета. Виноградов собрал все документы, которые лежали на столе, и убрал их в сейф. Выключив настольную лампу, он вышел из кабинета.

***

Эстеркин стоял в подворотне и ждал Маркелова. Это был один из тех, кто входил в его диверсионную группу. Три дня назад Проценко приказал его группе совершить первый диверсионный акт на железной дороге. Они должны были попытаться заминировать воинский эшелон, вышедший с территории порохового завода. Часовая мина должна была взорваться, когда воинский эшелон будет проходить по Романовскому мосту, соединяющему два берега Волги. В случае удачной диверсии, разрушенный мост надолго бы сорвал движение по данной ветке. Во время очередной встречи Проценко передал Борису Львовичу сведения о времени отправки состава, а также номер вагона, в который необходимо было заложить мину.

Время шло, а Маркелова все не было. Ждать больше было нельзя, так как жители дома уже бросали в его сторону настороженные взгляды. Он бросил на землю недокуренную папиросу и вышел из подворотни. Где-то раздался смех, Эстеркин оглянулся и увидел воинский патруль, который шел в его сторону. Чтобы не столкнуться с ним, он снова буквально нырнул в подворотню и скрылся в темноте. Когда патруль свернул за угол дома, Борис Львович направился дворами к дому, в котором проживал третий участник его группы. Он дважды стукнул в дверь. Сделав небольшую паузу, он снова повторил условный стук. Дверь открылась, и он, оттолкнув рукой мужчину в сторону, вошел в комнату.

– Быстро собирайся! Уходим! – произнес он. – Да не копайся ты, ради Бога. Давай быстрее!

– Что случилось? – испуганно спросил его Хмелев. – Ты можешь мне что-то объяснить?

– Похоже, взяли Маркелова. Он не вернулся с задания. Скажи, он знал твой адрес?

Хмелев испуганно мотнул головой и заметался по комнате, собирая вещи. Через минуту-другую они покинули адрес и, выйдя на темную улицу, двинулись в сторону центра города.

– А может, не стоило так резко бросать все? Почему ты решил, что его взяли, а не убили?

Борис Львович промолчал. Сейчас ему не хотелось вступать в дискуссию с этим человеком. За три дня до отправки группы в Казань капитан Нойман ознакомил его со служебными характеристиками этих двоих. Хмелев характеризовался человеком жестоким, но не слишком умным и находчивым.

Они свернули за угол и двинулись в сторону Академической Слободы.

«Главное, сейчас не нарваться на воинский патруль», – подумал он и мысленно перекрестился. Он не был христианином, но в этот момент он посчитал, что будет намного лучше, если за него заступится Бог русских. Остановившись около небольшого старого двухэтажного дома, Эстеркин достал из кармана ключ и, открыв дверь дома, первым вошел внутрь.

– Пока поживешь здесь, – приказал он Хмелеву. – Особо не светись. И еще, в комнате не курить. Соседи здесь староверы, и не любят запаха табака.

– Понял. Как долго придется жить здесь?

– Пока не знаю.

Он открыл дверь и вышел на улицу. Пройдя метров пятьдесят, он снова скрылся в подворотне. По улице проехала легковая автомашина «Эмка», освещая улицу узкой полоской света. Вскоре он оказался у знакомого ему дома. Он вошел в подъезд и постучал в дверь.

– Кто там? – раздался из-за двери женский голос.

– Клава, это я – Борис.

Дверь открылась, и он вошел в квартиру. Сняв с себя шинель, он повесил ее на крючок и, потирая озябшие руки, направился в туалет. Вымыв руки, он прошел в зал и сел в кресло.

– Что так долго, Боря? – поинтересовалась у него Клава. – Я уже стала волноваться за тебя.

– Работа, Клава, работа. Ты ведь хорошо знаешь, что идет война, людей катастрофически не хватает, а приказы руководства нужно выполнять. Я же не могу отправлять на фронт части, не обеспечив их продовольствием?

Он врал Клаве и врал уже три недели, с того дня, как перебрался жить к ней.

– Дай что-нибудь поесть, ужасно хочется. Я сегодня весь день без обеда.

Она, молча, поставила на стол еду и, сев напротив, стала наблюдать, с какой жадностью он ест. Заметив это, Эстеркин улыбнулся.

– Как ребенок?

– Спит. Видно простудился немного. Весь день кашлял.

– Плохо, Клава. Завтра обязательно вызови врача, пусть посмотрит, что с ним.

Он отодвинул от себя пустую тарелку и встал из-за стола. Посмотрев на нее, он направился в спальню.

***

Романов уже неделю жил у себя в доме. Только вчера Павел сходил в районный военный комиссариат и встал там на учет. Возвращаясь домой, он зашел в сквер и сел на лавочку. На улице было холодно, и в сквере практически никого не было. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он встал со скамейки и направился в сторону старого, покосившегося от времени дома и сунул руку под крыльцо. Он сразу же наткнулся на сверток, завернутый в кусок плащ-палатки. Достав его, он сунул пакет в сумку из кирзы и, опираясь на костыли, заковылял к себе домой. В комнате он развернул сверток и был приятно удивлен, обнаружив в нем толстую пачку денег.

«Надо же, – подумал он, – я таких денег в жизни не видел. Неужели все эти деньги предназначены мне?» В свертке он обнаружил записку, в которой ему сообщались место и время встречи с резидентом гитлеровской разведки в Казани.

«Может, плюнуть на все и смотаться куда-нибудь на север? – подумал он, пряча деньги в тайник. – Нет, рисковать не стоит. Они все знают обо мне, ведь там, в плену, я ничего не скрывал от немцев. Стоит им засветить меня, и НКВД в момент разыщет, где бы я, не находился».

Спрятав деньги, он решил навестить жену Александра Тарасова и передать от него привет. Доковыляв до ее дома, он поднялся на второй этаж и остановился у двери квартиры.

«Что я ей скажу? – подумал он. – Да ладно, придумаю что-нибудь». Он постучал в дверь и стал ждать, когда ему откроют. Наконец дверь приоткрылась, и он увидел женщину лет тридцати. У нее была смугловатая кожа и большие глаза.

– Вы к кому? – спросила она.

– Я к Тарасовым. Вот зашел передать привет от Александра. А вы случайно не Надежда?

– Проходите, не стесняйтесь. Я сейчас мигом, – произнесла она и скрылась в одной из комнат.

Павел вошел в квартиру и в нерешительности остановился у порога. В этот момент к нему устремились трое детей. В отличие от матери, они были светловолосыми.

– Дядя, проходите, – произнес старший из них и, схватив его за руку, потащил в комнату.

В этот момент из комнаты вышла Надежда. Только сейчас Романов смог оценить красоту этой женщины. У нее была высокая красивая грудь, стройная, как у девушки, фигура. Но больше всего поразили волосы. Они были черными, как смоль, и необычно густыми и волнистыми. Ее коса толщиной в мужскую руку достигала колен. Она была так рада этому посещению, что от растерянности и радости, охвативших ее, не знала, куда посадить столь дорогого гостя. Она металась из угла в угол, доставая последние припасы, которые хранила для детей, и все это она выставляла на стол.

– Надя! Не нужно. Я сыт, оставьте детям, – повторял Павел, когда она проходила мимо него.

Наконец она накрыла на стол и села напротив него, ожидая рассказа о муже. Он не стал врать и все рассказал, как они познакомились в теплушке, как воевали, как прорывались из окружения. Неожиданно он замолчал. Она, словно почувствовав неладное, вдруг заволновалась.

– Ты почему замолчал, Павел? Что случилось с Александром?

Романов достал из кармана шинели кисет и скрутил цигарку. Прикурив, он выпустил клуб синего дыма и посмотрел на хозяйку.

– А вот что произошло с ним дальше, я не знаю. Мы оказались в фильтрационном лагере НКВД. Это специальный лагерь, в котором осуществляется проверка всех красноармейцев, которые вышли из окружения. Меня, как раненого, отправили в госпиталь. Больше я его не видел.

Он сделал еще одну затяжку и посмотрел на Надежду.

– Ты что молчишь, Павел? Что с ним? – чуть ли не закричала она, схватив его за лацканы шинели. – Говори!!!

Она опустила руки и обреченно села на стул.

– Насколько я знаю, его арестовали сотрудники НКВД…

– За что? – еле слышно спросила она.

– Не знаю. Может, что-то сказал не так, или что-то сделал не совсем правильно. Я же вам уже сказал, меня отправили в госпиталь…

Перед ее глазами медленно поплыла комната. Чтобы не упасть со стула, она ухватилась за угол стола. Это известие потрясло ее. Надежда хорошо знала, что мало кто возвращался после ареста сотрудниками этого ведомства. Она даже не заметила, как поднялся со стула и вышел из квартиры Павел. Ее привел в чувство четырехлетний сын, который схватил ее за юбку и громко заплакал, словно понимая, что чувствует в этот момент его мать. Она подняла его на руки и крепко прижала к своей груди.

– Не плачь, сынок, врет этот дяденька. Жив, твой папка, жив. Не может он умереть просто так, он же обещал нам обязательно вернуться домой.

Она вытерла слезы уголком платка. Успокоив ребенка, она одела детей и направилась с ними в соседний подъезд, где проживала одинокая старушка, которая согласилась приглядывать за детьми. Оставив малышей, она пошла на работу.

***

– Тарасова! Тебя вызывают в райком партии, – произнес начальник цеха, встретив ее во дворе фабрики. Давай свой пропуск, я сделаю в нем отметку.

– Анатолий Иванович, а вы не знаете, зачем я им понадобилась?

Брови начальника цеха сошлись на переносице. Это был явный признак того, что он начинал сердиться.

– Раз вызывают, Тарасова, значит, что-то им нужно от тебя. Поняла? И больше не задавай мне подобных вопросов. Долго не задерживайся, одна нога там, другая здесь.

Она развернулась и, выйдя из проходной, направилась в райком партии, который находился недалеко от предприятия.

– Заходи, заходи, Тарасова. Как дела, как жизнь? Есть вести от мужа? – поинтересовался у нее первый секретарь райкома и, не дав ей ответить ни на один заданный вопрос, продолжил. – Райком партии решил тебя направить на усиление охраны порохового завода. Ты – коммунистка с 1936 года и должна хорошо понимать линию партии. Вопросы ко мне есть?

– Есть, товарищ первый секретарь. А как быть с детьми? Вы же знаете, что у меня их трое. Также работа по двенадцать часов. Кто за ними будет следить, у меня родственников нет. Может, вы за меня будете нянчить моих детей?

– Вон ты как, Тарасова? Значит отказываешься? А знаешь, что за это бывает в военное время? Да ты за этот отказ от партийной мобилизации можешь уехать из Казани лет на десять с поражением всех гражданских прав в далекий и холодный Магадан. Ты этого добиваешься? Муж бы твой так не поступил. Для него Родина-мать важнее семьи. Выйди из кабинета, посиди в коридоре и подумай. Или ты соглашаешься, или я вынужден буду обратиться в НКВД. Сейчас твой отказ сродни дезертирству, а с дезертирами сейчас вопрос решается быстро.

Надежда вышла из кабинета и, сев на стул в пустом и гулком коридоре, горько заплакала. Плакать ей пришлось недолго. Неожиданно дверь кабинета открылась, и ее снова пригласил к себе первый секретарь райкома.

– Что надумала, Тарасова? Давай, соглашайся. Не заставляй меня делать то, что я не хочу. Подумай о детях…

– Хорошо, товарищ первый секретарь, я согласна.

– Вот видишь! Я сразу понял, что ты женщина умная и хорошо чувствуешь остроту и серьезность момента. А сейчас иди и работай. Я сам позвоню и сообщу вашему руководству решение райкома партии.

Она вышла на улицу и села на лавку, внезапно почувствовав, что ноги не слушаются ее. Немного успокоившись, она медленно побрела на работу.

***

Тарасов шел по лесу в сторону медсанбата. Вскоре он добрался до поляны, куда приносили и привозили на повозках раненых солдат. Некоторые из них, как и он, добирались сюда самостоятельно. Он остановился в нерешительности, не зная, к которой палатке ему направиться. Кругом слышны были стоны и матерная ругань. На поляне работал батальонный врач, капитан. Ему помогали, как могли, два пожилых санитара. Некогда белый халат капитана был весь в крови, и было видно невооруженным взглядом, что врач буквально валится с ног от усталости.

Александр был знаком с врачом, тот частенько заходил к командиру батальона, с которым, как он понял, они были не только из одного города, но даже учились в одной школе. Врач сразу узнал Тарасова и, поздоровавшись, произнес осипшим от простуды голосом.

– Давай показывай, младший лейтенант, что у тебя? – обратился он к нему. – Разворачивай свой бинт.

Тарасов потихоньку стал снимать бинт. Наконец остался небольшой кусок, который, как ему показалось, намертво прилип к его ране на лице.

– Потерпи немного, младший лейтенант, сейчас будет больно, – произнес капитан и рывком сорвал приставший к ране бинт.

Тарасов сначала громко ойкнул, а затем матерно выругался. Из открытой раны снова потекла кровь, падая на землю крупными густыми каплями.

– Да, Тарасов! Разукрасил тебя фриц. Ты хоть женат? А то с такой внешностью трудно будет найти себе бабу, – произнес он и громко засмеялся. – Да ты не переживай, я тебя сейчас быстро заштопаю, и будешь снова как новенький. Не тащить же тебя в тыл с этой раной.

Он налил в алюминиевую кружку граммов сто пятьдесят спирта и протянул ее Александру.

– На, выпей, чтобы было не так больно. Я сейчас только покурю и начну тебя штопать.

Тарасов выпил спирт и запил его водой из фляги. Минуты через три хмель ударил ему в голову. Стало тепло, мир словно изменился, он уже не слышал ни криков раненых, ни стонов, ни ругани. Врач спиртом смыл с его лица кровь, чем вызвал у Александра новый приступ боли.

– Что ты мне здесь рожи корчишь? Я же тебя предупреждал, что будет больно, – произнес врач и начал стягивать рану нитью.

Закончив свою работу, он вымыл руки и снова подошел к нему. Посмотрев на работу санитара, который пытался перебинтовать рану, он оттолкнул его в сторону и сам начал бинтовать ему лицо.

– Товарищ капитан, посмотрите, что с моей головой? – обратился к нему Александр. – Похоже, что меня и там зацепило немного.

Он снял с головы шапку и посмотрел на врача. Тот подошел к нему и, осмотрев голову, взял со стола ножницы и выстриг клок слипшихся от крови и грязи волос.

– Тебе здорово повезло, Тарасов. Осколок скальпировал лишь волосяной покров да немного чиркнул по черепу. Если б ударил на сантиметр ниже, хана бы тебе была, младший лейтенант.

Он быстро обработал рану и снова наложил повязку. Тарасов хотел надеть на голову шапку, но у него ничего не получилось. Он поднял каску, валявшуюся на земле, и надел на голову. Он попытался встать с табурета, но сразу понял, что спирт сделал свое дело. Капитан, заметив это, попросил санитаров отвести его в соседнюю палатку и положить на топчан.

– Полежи немного, война никуда не убежит. Проспишься, пойдешь обратно в роту.

Александр лег и через минуту заснул крепким сном, которым спят уставшие люди.

***

Тарасов, пошатываясь и спотыкаясь в темноте, шел в сторону расположения своей роты. Повязка на лице сбилась и пропиталась кровью. Он вскоре нагнал красноармейца, комсорга роты Чечетку, который тоже был легко ранен в руку и сейчас после перевязки возвращался в роту.

– Товарищ младший лейтенант, – обратился он к нему, – вас разыскивали два офицера из особого отдела полка. Вы виделись с ними?

– Нет. Я иду из санчасти. Ты не знаешь, что им нужно от меня?

– Не знаю, товарищ командир, они мне об этом не говорили.

Александр заметил штабную машину, стоявшую среди деревьев, и направился к ней. Около машины его остановил часовой.

– Стой! Пароль?

– Какой пароль, Григорьев? Ты что, своего командира не узнал?

– Узнал, товарищ младший лейтенант, но приказано никого к машине не подпускать.

– Кем приказано? Я такой команды тебе не давал.

– Этот приказ мне дал капитан из особого отдела.

– Тогда сообщи ему, что пришел командир роты Тарасов.

Дверь автобуса открылась, и из него вышел капитан НКВД. Посмотрев в сторону Александра, он направился к нему.

– Товарищ капитан, мне сейчас доложили, что вы искали меня?

– Да, искал, товарищ младший лейтенант! Где вас черт носил?

– Был в санчасти, в связи с полученным в бою ранением.

– Ладно. Заходи, нужно поговорить.

Он прошел мимо часового и вошел в автобус.

– Присаживайся. У меня к тебе один вопрос, Тарасов. Скажи, сколько у тебя в роте дезертиров? Мне нужны их списки с указанием должности, звания. Это не праздное любопытство, младший лейтенант, это – приказ. Вот, можешь ознакомиться. Капитан взял со стола лист бумаги и молча, протянул ему.

«Приказ о предоставлении в Генштаб списков военнослужащих, сдавшихся в плен врагу. N 0321 26 августа 1941 г. В соответствии с приказом Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии N 270 от 16 августа 1941 года приказываю:

1. Командирам и комиссарам полков и дивизий совместно с особыми отделами составить к 5 сентября списки, в которые включить, начиная с первого дня военных действий:

а) командиров и политработников, сдавшихся в плен врагу;

б) рядовых и младший начсостав, сдавшихся в плен врагу.

2. Списки составить отдельно на начальствующий состав и отдельно на рядовой и младший начсостав по форме: наименование части, фамилия, имя, отчество, должность, военное звание, место жительства и каким военкоматом призван в РККА, с указанием членов семьи, находящихся на их иждивении (жена, совершеннолетние дети, родители).

Списки представить в Генштаб к 8 сентября и впредь представлять их регулярно к 1 и 15 числу каждого месяца.

Об исполнении настоящего приказа доносить Генштабу еженедельно.

Народный комиссар обороны СССР И. Сталин.»

Тарасов прочитал приказ и, взглянув на офицера особого отдела, и вернул его капитану.

– Товарищ капитан, у меня таких сведений нет. Они, наверняка, есть в штабе батальона, вы у них и спросите. У меня после последнего боя людей в роте практически не осталось.

– Это ничего не меняет, товарищ младший лейтенант. Мне нужны списки за вашей подписью, а не за подписью вашего комбата. Может, вам не понятен приказ товарища Сталина?

Он пристально посмотрел на Тарасова. Его взгляд был таким тяжелым, что Александр невольно отвел глаза в сторону.

– Приказ понятен, товарищ капитан. Просто в моей роте не было дезертиров за время моего командования.

– Все ясно, младший лейтенант. Мне правильно доложили о вас, Тарасов, что вы сами чуть ли не дезертир. Вы же были в окружении, не правда ли? Вам тогда повезло, что вы встретились с майором Виноградовым. А так бы вы уже давно гнили где-нибудь в овраге.

Кровь ударила в голову Тарасова. Рука его дернулась к кобуре с пистолетом, но он вовремя остановился. Он встал с табурета и, одернув гимнастерку, произнес:

– Да, вы правы, товарищ капитан. Я действительно был в окружении, в котором, как и я, были десятки тысяч наших солдат и офицеров. Но я пробился к своим и вывел с собой около пяти десятков бойцов для того, чтобы они могли сражаться и умереть за Родину. И эти ранения, товарищ капитан, я получил не в пьяной драке в тылу, а в бою за высоту, на склоне которой остались более сотни моих бойцов. И я не виноват, что меня не убили в том бою, что я выжил и сейчас должен стоять перед вами и оправдываться в том, что ни один мой боец не поднял рук и не перешел на сторону врага.

Александр закончил говорить и сразу же испугался, что все это выпалил в горячке этому чисто выбритому и холеному офицеру. Он замялся, так как не знал, как вести себя дальше.

– Я все понял, Тарасов. Можете быть свободны, – произнес капитан и отвернулся от него. – Я доложу начальнику особого отдела свое мнение о вас. Думаю, что мы с вами еще встретимся.

– Я не думаю, что новая встреча что-то изменит, товарищ капитан.

Он развернулся и вышел из автобуса.

***

Романов ковылял на костылях, торопясь на встречу с резидентом немецкой разведки. Утром он проснулся с головной болью. Во рту было сухо и противно. Накануне вечером к нему зашел его бывший приятель и принес с собой две бутылки противного и вонючего самогона. Они долго говорили о жизни, о своих знакомых, которых разбросала по фронтам и городам эта проклятая война. Наговорившись вдоволь, приятель попрощался. Через минут пять Павел услышал, что кто-то вошел в прихожую. Он встал на костыли и направился туда.

– Это ты, Игнат? – поинтересовался он, решив, что вернулся его приятель. – Ты что-то забыл?

Дверь в комнату открылась, и вошел мужчина средних лет в зеленом военном плаще и фуражке.

– Мне нужен Романов Павел, это случайно не вы? – спросил он его.

– Да, это я. А вы кто будете, товарищ? Я вас не знаю.

– Я зашел, чтобы передать вам привет от вашего родственника. Вот только фамилию его припомнить не могу, у меня такое бывает. Это последствия полученной контузии.

– У меня нет родственников, которые могли бы мне передавать приветы через неизвестных людей, – отрезал Романов. – Вы, наверное, спутали меня с кем-то, товарищ?

– Что ж, бывает, может, я действительно что-то перепутал. По-моему вашего родственника зовут капитан Нойман. Может, я опять что-то напутал.

Лицо Павла стало белым. Неожиданно для военного нога Романова подкосилась, и если бы не успел его подхватить под руку мужчина, то он точно упал бы на пол.

– Нехорошо, Романов, забывать своих близких родственников. Вы почему не оставили маяк о своем прибытии в условном месте? Наверное, рассчитывали, что мы о вас забудем? Напрасно, мы все помним. Может, стоит напомнить вам, как вы сдавали немцам командиров Красной Армии, евреев. Мало? Я еще могу что-то вам напомнить, о чем вы решили забыть.

Мужчина подошел к столу и, взяв в руки бутылку с самогоном, поднес ее к своему крючковатому носу.

– Самогон, – скривив губы, с отвращением произнес он. – Пьете какой-то суррогат, впрочем, это ваше дело.

Он поставил бутылку на стол и, подойдя к окну, отодвинул в сторону занавеску.

– А где мать? – спросил он Романова. – Она по-прежнему болеет?

– Нет, она поправилась. А сейчас ушла на фабрику. У нее вторая смена.

– Давно прибыли в Казань?

– Около месяца назад, – коротко ответил Павел, боясь соврать. – Я хотел оставить маяк, но в этот момент у меня сильно заболела нога.

Мужчина усмехнулся и внимательно посмотрел ему в лицо.

– Запомните, Романов. Мы вас уговаривать не собираемся. Не хотите сотрудничать с нами, дело ваше. Думаю, что НКВД будет интересно познакомиться с инвалидом войны Павлом Романовым, с его ранением и так далее.

– Нет, я правду вам говорю. Заболел я тогда.

– А деньги забрать из тайника вы почему-то не забыли. Ну, ладно. Будем считать, что вы действительно тогда заболели. А сейчас слушайте меня внимательно. Завтра вы должны прибыть в четыре часа дня к Никольскому храму. Надеюсь, вы не забыли, где он находится. Встанете слева от входа.

– Зачем? Зачем мне туда тащиться? Что, ближе место встречи назначить нельзя? Для меня это очень далеко.

– Поменьше задавайте вопросов, Романов. Это не моя прихоть, это приказ. И не вздумайте хитрить, Романов… – он не договорил, но Павлу и так было понятно, что хотел сказать дальше этот мужчина.

Он еще раз подошел к окну и посмотрел на улицу. Надев фуражку, направился к двери.

– Меня провожать не надо, дорогу я знаю.

Когда мужчина вышел из комнаты, Романов налил в кружку остатки самогона и залпом выпил.

«Действительно самогон вонючий и противный, – подумал он. – Да ладно, я не из господ».

Сев на койку, он достал кисет и скрутил себе цигарку. Еще вчера он был уверен, что немцы забыли о нем, а сегодня ему напомнили, что никто не забыт и ничто не забыто. Хмель ударил ему в голову, и он, отложив в сторону свои костыли, не раздеваясь, лег на койку. Через минуту он уже храпел, забывшись в тревожном сне.

***

Проценко подошел к Романову со спины так неожиданно, что тот вздрогнул.

– Что, испугался? – спросил его незнакомец. – Не бойся, Романов, я не из НКВД. Будет лучше, если ты не будешь оглядываться по сторонам. Понял? Стой и молча, слушай мой приказ. Ты должен устроиться на водозаборную станцию, что находится на станции Пороховой. Задача ясна?

– Но кто меня туда примет одноногого. Кому я нужен без ноги?

–Ты обратись в военкомат, пусть они помогут инвалиду войны с трудоустройством. Просись в охрану, это лучший вариант. Если откажут, то соглашайся там на любую работу.

– А если меня все-таки не возьмут на работу? Что тогда?

– Это твое дело, Романов. Ты знаешь, что приказы не обсуждаются, а выполняются. Нужно сделать все, чтобы они тебя приняли. Дави на жалость. Понял?

Романов промолчал. Ему так хотелось обернуться и посмотреть на этого человека, который с металлом в голосе отдавал ему приказ.

– Хорошо, я попытаюсь выполнить этот приказ, – сделав паузу, произнес Павел. – Как я с вами могу связаться?

– Зачем со мной связываться? Встречаемся здесь каждый понедельник в четыре часа дня. Запомни, Романов, никаких опозданий, и еще – заруби у себя на носу, если я в течение пяти минут от назначенного времени не подойду, можешь уходить. Лишний раз здесь светиться не стоит. Кстати, ты верующий или атеист?

– А если я устроюсь на работу? – снова произнес Павел, словно не слыша вопроса этого человека.

– Оставишь маяк в условном месте. Думаю, что ты еще не забыл, где это место. А сейчас я ухожу. Не оглядывайся назад. Я не один и, если ты не выполнишь мое указание…

Мужчина не договорил. За спиной Романова послышались легкие удаляющиеся шаги. Когда он обернулся, то никого не увидел, улица была пуста, лишь сильный северный ветер гнал листву по замерзшим лужам. Павел закурил и посмотрел по сторонам, стараясь отыскать глазами людей, наблюдавших за ним. Бросив недокуренную цигарку, он мысленно улыбнулся и, ковыляя, направился в сторону железнодорожного вокзала.

***

Проценко, не торопясь, шел по улице. Иногда он останавливался и проверялся на наличие за ним слежки. Он стал делать это после того, как пропал Маркелов, входящий в группу Эстеркина. Иван не знал его судьбу и поэтому не исключал варианта, что его могли задержать чекисты. В день исчезновения он много думал, какие последствия могут наступить с его задержанием. Он приказал Эстеркину срочно сменить адрес второго парашютиста, так как Маркелов знал этот адрес. Им удалось это сделать быстро и незаметно. Сегодня он получил очередную шифровку от хозяев из-за линии фронта. Они требовали более активных действий по выполнению операции «Эшелон». Проценко и сам все это хорошо понимал, но операция была настолько сложна, что требовала определенного времени. Любая неточность в расчете могла привести к ликвидации всей сети, которую он так долго сплетал в этом городе.

Иван снова остановился и нагнулся, словно завязывая шнурок на ботинке. Он оглянулся, улица была пуста, лишь две женщины стояли около ворот и о чем-то мирно разговаривали. Он сплюнул и ускорил шаг.

Вчера днем Проценко снова спускался в обнаруженный им лабиринт. Он уверенно дошел до комнаты и открыл потайной выход. В этот раз он взял с собой длинную лестницу, которую нашел на чердаке своего дома. Поднявшись по ней, он с большим трудом отодвинул плиту и выбрался на поверхность. Он оказался в полуразрушенном заброшенном склепе, в котором покоились останки одного из настоятелей Зилантова монастыря. Иван быстро прикинул, где находится его дом, и невольно удивился. Дом, в

которым он проживал, был в метрах пятидесяти от этого склепа. Прочитав имена усопших, он направился к люку, но неожиданно остановился. Его внимание привлекла слегка сдвинутая плита на соседней могиле. Он подошел к ней       и попытался сдвинуть с места. То ли плита оказалась тяжелой, то ли он был в недостаточно хорошей физической форме, но сдвинуть ее с места ему не удалось.

«Что же там под плитой? – думал он, предпринимая одну попытку за другой. – Все равно отодвину!»

Измотавшись, он сел на соседнюю могильную плиту и уперся спиной в крест. Достав из кармана кисет с табаком, он свернул цигарку. Докурив, он бросил окурок и раздавил его ботинком. Поднимаясь, он оперся рукой на крест, который под весом его тела стал медленно уходить в землю. Раздался еле слышный щелчок, и могильная плита, которую он так долго пытался сдвинуть с места, отодвинулась самостоятельно. Под плитой лежали три зеленых патронных ящика. Увидев металлический прут, лежащий рядом с ящиками, он вскрыл один из них. Каково же было его удивление, когда он увидел груду золотых иконных окладов. Он вынул несколько и положил рядом с ящиком. Под окладами лежала целая россыпь золотых монет царской чеканки. От охватившего волнения у него затряслись руки.

«Боже! Неужели это все сейчас мое?» – подумал он, перебирая царские червонцы.

В эту ночь он не мог заснуть. Он попытался привести мысли в порядок и вскоре выработал алгоритм дальнейших своих действий. После диверсии на пороховом заводе он заберет все эти ценности и перейдет линию фронта. Отчитавшись перед немцами о выполнении задания, он постарается перебраться в нейтральную Швейцарию, где бесследно растворится. Но для того, чтобы реализовалась эта мечта, ему нужно было взорвать водокачку, снабжающую Казань водой, и пороховой завод. Эти две диверсии должны быть, как считал он, осуществлены одновременно, то есть в один день и в одно, и тоже время.

***

Виноградов Зиновий Павлович закончил утреннее совещание. Из докладов подчиненных он понял, что им пока так и не удалось установить ни одного человека, кто бы посетил адрес, указанный Маркеловым, в течение всей недели.

«Выходит, они предусмотрели возможность провала Маркелова и мгновенно выехали из адреса после его задержания, – подумал он. – Значит, нужно снимать засаду. Если за это время никто не посетил эту квартиру, значит, это пустышка».

Он пододвинул к себе рапорты старших оперативных групп и снова внимательно перечитал. Он отложил их в сторону и, поднявшись с кресла, подошел к окну. За окном выл ветер, и, несмотря на старания завхоза, который утеплял рамы, он реально ощутил, как холодно на улице. Он поежился и снова сел в кресло. Сейчас он прикидывал в голове, как будет оправдываться перед наркомом внутренних дел республики.

«Как бы, не забыть напомнить ему об отзыве из действующей армии Тарасова, если он, конечно, еще жив, – подумал майор. – Он сейчас единственный человек, который видел в лицо одного из диверсантов. Чем черт не шутит, может, и встретит его здесь в городе. Хоть это и мизерный шанс, но он есть, и им обязательно нужно воспользоваться».

Он встал из-за стола и, взяв папку с рапортами подчиненных, направился к двери. Проходя по коридору наркомата, он увидел Горшкова, который открывал свой кабинет.

– Саша! – обратился он к нему. – Ты же знаешь Тарасова, ну того, который перед войной сдал нам немецкую агентурную сеть? Ты же сам мне тогда докладывал, что вы с ним чуть ли не соседи?

– Так точно, товарищ майор. Я хорошо знаю Тарасова, мы с ним живем в одном доме. Вернее, раньше жили, пока он не получил новую квартиру.

– Подготовь на всякий случай шифровку о его отзыве с Западного фронта. Он служил в 334 стрелковом полку. Сделай ее за подписью наркома. Если я сейчас с ним договорюсь, то отдашь ему на подпись. Понял?

– Так точно, товарищ майор, – отчеканил Горшков. – Может, еще будут какие-то указания?

Майор не ответил и проследовал дальше по коридору. Совещание у наркома подходило к концу, когда тот неожиданно для всех присутствующих поднял с места Виноградова.

– Что у вас нового, Зиновий Павлович?

– Пока ничего реального, товарищ комиссар. Адреса, указанные диверсантом Маркеловым, отработаны, реальных результатов нет. Я сегодня уже дал команду о снятии засады.

– А вот мне сегодня утром доложил дежурный по комиссариату, что при тщательной проверке железнодорожных вагонов нашими соседями из Чувашии удалось обнаружить в одном из них мину с часовым механизмом. Нам с вами здорово повезло, что ваш Маркелов не успел установить временной таймер, а то бы мы с вами, товарищ Виноградов, сейчас бы сидели не в этом теплом кабинете, а где-нибудь в Лефортово.

Виноградов стоял, молча, не зная, что ответить на этот укор комиссара. Наконец он набрался мужества и начал говорить.

– Товарищ комиссар! Для того, чтобы отработать весь город, у меня не хватает ни людей, ни технических возможностей. Сотрудники отдела вымотаны окончательно. Сегодня утром в Арском районе при проверке документов патрулем был задержан некто Миронов Сергей Петрович. При обыске в его вещевом мешке была обнаружена крупная сумма денег, оружие и батареи к радиостанции «Телефункен». При себе Миронов имел документы сотрудника Башкирского НКВД и командировочное удостоверение. Мы связались с Уфой, сотрудник с такими данными никогда не служил там.

Комиссар свел брови. Это был явный признак его недовольства и раздражительности.

– Почему я не в курсе этого задержания? – строго спросил он Виноградова. – Что вы молчите? Я вам уже неоднократно приказывал, что по всем задержаниям вражеских лазутчиков докладывать мне незамедлительно в любое время суток.

– Извините меня, товарищ комиссар, я просто не успел этого сделать.

Лицо комиссара стало каменным.

– Все свободны, кроме майора Виноградова.

Сотрудники комиссариата поднялись и направились к двери, оставляя в кабинете хозяина майора Виноградова. Многие из них шли и гадали, чем закончится это совещание для майора – выговором или отправкой на Западный фронт. Через полчаса нарком подписал шифровку об отзыве Александра Тарасова с фронта.

***

Полковник Шенгард стоял у окна и внимательно рассматривал березовую рощицу, что раскинулась в пятидесяти метрах от его особняка. Березы гнулись от сильного ветра, раскачивая оголенными ветками. Полковник не любил это время года. Сырость и холод вызывали нестерпимую боль в его воспаленных суставах, и он, чтобы как-то спастись от этих болей, приказал затопить в кабинете камин. Он медленно обернулся, почувствовав чей-то взгляд на своей спине. В дверях стоял капитан Нойман.

– В чем дело, капитан? – спросил он глухим голосом.

Он не любил, когда в его кабинет входили без стука и разрешения.

– Господин полковник! Только что получена новая шифровка от Пиона, – произнес капитан. – Разрешите зачитать?

– Читайте, Ганс, – приказал он ему.

Капитан громко зачитал текст полученного сообщения. В кабинете повисла тишина. Было хорошо слышно, как в углу громко тикают большие напольные часы, а в камине тихо потрескивают березовые поленья.

– Передайте Пиону, что германское командование довольно его работой. Значит, он хочет произвести взрыв седьмого ноября, в день их революции? – переспросил он капитана. – Нойман! Я думаю, что это будет настоящей пощечиной Сталину в главный его праздник. Сейчас, когда наши войска стоят на подступах к Москве, это будет не только подрыв оборонной способности Советской России, но и сильный политический удар по советскому правительству.

– Господин полковник! Что ответить Пиону на его просьбу вернуться после этой акции?

– Если все пройдет гладко, я не против его возвращения. Это главный критерий возврата. Ганс, а почему бы нам с вами не выпить за этого Пиона? В случае удачного исхода этой операции, вы получите майора. Вы же давно мечтали об этих погонах?

Полковник, прихрамывая, подошел к серванту и достал из него две хрустальные рюмки и небольшую тарелочку с нарезанным лимоном. Все это он поставил на стол и, взяв в руки бутылку коньяка, разлил ароматную жидкость по рюмкам.

– За нашу победу, Нойман, – произнес полковник и пригубил рюмку.

Капитан опрокинул в себя рюмку, поставил ее на стол и с удивлением посмотрел на Шенгарда, рюмка которого оказалась нетронутой.

– Скажите, капитан, почему вы служите в Абвере, а не в СД или гестапо? Мне всегда казалось, что вас больше прельщает черный цвет мундира? Да и круг ваших связей сплошь состоит из людей этих структур?

Вопрос был задан, и полковник ждал ответа. В душе Ноймана что-то беззвучно екнуло. Он сразу понял, что полковнику хорошо известно, что он регулярно доносит в СД о морально-нравственном состоянии личного состава разведшколы, о планах полковника. Этот разговор не обещал ничего хорошего для него, и поэтому он вдруг отчетливо понял, что ему нужно что-то предпринимать, чтобы не оказаться на восточном фронте.

– Господин полковник! С бароном Генрихом фон Вернером я учился в одной группе на факультете восточных языков Берлинского университета. Меня связывает с ним старая студенческая дружба и не более. По стечению обстоятельств получилось так, что он сейчас возглавляет службу безопасности в этом небольшом городке. Мы иногда встречаемся с ним в ресторане, вспоминаем наши студенческие годы, друзей…

Полковник пристально посмотрел на капитана. Другого ответа он и не ждал.

– Ганс! Я не против вашей дружбы. Я просто хотел предупредить вас, что не нужно путать дружбу со службой. Я не люблю, когда мне кто-то дышит в спину, пытается читать мои мысли и прогнозировать мои действия. Надеюсь, капитан Нойман, вы сделаете соответствующие выводы из нашего с вами разговора. Предателей не уважают ни в Абвере, ни в СД.

Капитан стоял, вытянувшись в струнку. В какой-то миг он понял, что опасность, грозившая ему буквально минуту назад, отошла на второй план, но никуда не исчезла. Просто ему дали возможность еще немного подышать, прежде чем оторвут голову.

«Старый козел, – подумал он о полковнике, – хочет присвоить себе лавры победителя. Ведь выигрывают сражения генералы, а проигрывают – солдаты».

– Я вас больше не задерживаю, капитан, – тихо произнес Шенгард. – Держите меня в курсе всех событий. Мне нужно доложить адмиралу Канарису о начале операции «Эшелон».

Капитан щелкнул каблуками до блеска начищенных сапог и вышел из кабинета.

***

Тарасов шел в колонне отходящих на восток войск. Он не спал уже трое суток, ноги заплетались от усталости, и сейчас у него было лишь одно желание: упасть и заснуть. И ему уже было без разницы, что это будет – топчан в блиндаже, или просто снег, который выпал сегодня утром на скованную морозом землю.

– Тарасов! К командиру батальона, – крикнул пробегавший мимо него красноармеец.

Александр вышел из колонны и побежал вдоль строя. Нагнав комбата, он пошел с ним рядом.

– Как дела, Тарасов? – поинтересовался у него Гупало. – Судя по твоей внешности, дела у тебя не очень. Как лицо?

– Ничего, товарищ майор, рана затягивается. Врачи говорят, что все будет хорошо.

– Я рад за тебя. Раз так, слушай мой приказ, вон видишь эту высотку? – произнес он и показал на небольшую заснеженную высотку, которая виднелась по ходу движения колонны. – Ты со своей ротой должен хорошо оседлать ее и не дать противнику на наших плечах ворваться в город. Слева тебя будет прикрывать батарея «сорокапяток». Твоя задача – не пропустить немецкие танки и продержаться до темноты. Ночью снимешься и догонишь нас. Задача ясна? Я понимаю, что люди измотаны переходом, но у меня нет больше никого, на кого бы я мог положиться, кроме тебя.

– Я все понял, Михаил Семенович, – устало произнес Тарасов. – Распорядитесь, чтобы мне выдали больше противотанковых гранат, бутылок с «коктейлем Молотова» и патронов. Будем стоять, пока хватит сил.

– Все сделаю, а сейчас иди, бери своих бойцов и начинай окапываться. Думаю, что зарыться у тебя хватит времени.

Они по-братски обнялись и разошлись. Майор повел остатки батальона вперед, а рота Тарасова двинулась к высоте.

– Давайте, ребятки, поторапливайтесь. Надо успеть окопаться, пока не появились немцы.

К вечеру рота зарылась в еще не успевшую промерзнуть землю. Выставив боевое охранение, измученные маршем и работой люди стали отдыхать. Тарасов бросил на дно вырытого окопа охапку елочного лапника, лег на него и мгновенно уснул. Сколько он спал, Александр не знает. Он проснулся от легкого прикосновения к его плечу. Он открыл глаза и не сразу понял, где находится. Перед ним стоял красноармеец.

– Что случилось? – спросил он у бойца.

– К вам, товарищ лейтенант, – доложил боец и рукой указал на двух офицеров, стоявших невдалеке от окопа. Александр выбрался из окопа и направился к ним.

– Младший лейтенант Тарасов, – приложил он руку к шапке.

– Лейтенант Козлов, – представился один из офицеров.

– Кирсанов, – коротко бросил второй из них.

– Тарасов, хочу оставить у тебя Кирсанова. Связь мы протащили, он будет корректировать огонь нашей батареи.

– Хорошо, я не против этого. Пусть размещается в моем окопе, а я пойду к своим бойцам.

– Мы стоим вон в том лесочке, – произнес Козлов и указал рукой на небольшой лесочек, который виднелся слева от высоты. – Мы, конечно, постараемся сдержать танки, если это у нас получится, а ты уж обеспечь наше прикрытие от пехоты. Договорились?

– Я все понимаю, товарищ лейтенант. Что нам с вами еще остается делать, как только прикрывать друг друга огнем.

Они обменялись рукопожатием. Лейтенант Кирсанов прыгнул в один из окопов, а Козлов, насвистывая какую-то мелодию, направился в обратный путь к лесочку.

– Кирсанов! Как ты там? – спросил его Александр, подходя к окопу. – Как позиция?

– Нормально, Тарасов. Обзор хороший, – ответил тот и поставил телефон на пустой ящик из-под патронов.

– Отдыхай. Думаю, что сегодня они не сунутся. Немцы воевать ночью не любят.

Он развернулся и направился к соседнему окопу. Прыгнув в него, он снова лег на дно окопа и заснул.

***

Александр проснулся от жуткого холода. Шел дождь вперемежку со снегом. Телогрейка до нитки промокла. Он накинул на себя плащ-палатку и, приложив к глазам бинокль, начал рассматривать дорогу. Сквозь серую пелену дождя и снега он увидел немецких мотоциклистов, которые, объезжая на дороге ямы, медленно двигались в их сторону.

– Всем приготовиться! – громко скомандовал он. – Огонь без моей команды не открывать!

Мотоциклисты остановились в метрах пятистах от окопов и стали ждать отставших своих солдат. Вскоре к ним присоединились еще пять машин, и они медленно двинулись вперед. Тишина, висевшая над дорогой, похоже, пугала их, и они стали постреливать из пулеметов и автоматов по кустам, которые росли вдоль дороги. Пропускать их не имело смысла, так как они могли нанести удар в спину роте. Когда до первого немецкого экипажа осталось метров сто пятьдесят, рота, по команде Тарасова, встретила их огнем. Гитлеровцы хотели развернуться, но раскисшие от дождя дорога и поле не дали им это сделать. Ни один экипаж не смог увернуться от разящего пулеметного и винтовочного огня красноармейцев.

«Хорошо, что идет дождь, а то бы их авиация смешала нас с землей», – подумал Тарасов, продолжая в бинокль рассматривать дорогу, на которую уже выкатывал танк и несколько бронетранспортеров. Тяжелые машины, увязая в грязи, медленно двинулись в сторону высоты. Танк сделал несколько выстрелов из пушки. Снаряды пронеслись над головами бойцов и взорвались где-то за их спинами. Бронированная машина двигалась медленно, ощупывая кусты стволом короткой пушки и объезжая трупы лежавших на земле убитых мотоциклистов.

Где-то сбоку от Тарасова раздались несколько выстрелов из противотанковых ружей. Один из выстрелов оказался удачным, танк завертелся на месте, видимо, одна из пуль перебила ему гусеницу. Снова раздался выстрел, машина вспыхнула ярким огнем, а затем загорелась, вызвав у обороняющихся бойцов радостный крик.

– Горит! Смотрите! Горит! – кричал кто-то в соседнем окопе.

Подпустив немцев метров на сто, высота неожиданно ожила, кося кинжальным пулеметным огнем увязшую в грязи пехоту. Первая немецкая цепь была мгновенно выкошена, вторая и третья цепи повалились в грязь. Прошло около минуты, и по высоте ударила немецкая артиллерия и минометы. Мины и снаряды зарывались в грязь и, чавкая, выбрасывали вверх столбы липкого чернозема.

Артподготовка длилась минут двадцать, не причинив особых повреждений обороне роты. Из-за поворота дороги, что огибала лесопосадку, показались несколько танков, которые двинулись к высоте. Тарасов посмотрел на лейтенанта Кирсанова, который продолжал рассматривать приближающиеся танки в бинокль. Наконец он поднес ко рту трубку и что-то стал говорить. Первым же залпом артиллеристам удалось поджечь два немецких танка. Немцы остановились и начали стрелять по лесочку, из которого била наша артиллерия. Кирсанов все продолжал кричать в трубку, и, словно по его подсказке, вспыхнул еще один немецкий танк. По высоте и лесочку вновь ударили немецкие артиллерия и минометы. Тарасов хорошо видел, как взрывы мин и снарядов выворачивали вековые деревья с корнями, круша позиции нашей артиллерии. В этом стальном дожде трудно было спастись, но, несмотря на понесенные потери, орудия продолжали огрызаться, не давая немецким танкам сходу взять высоту.

Вдруг стало тихо, словно природа оглохла от рева взрывов и грохота танковых моторов. Тарасов перевел взгляд с лесочка на поле, где под прикрытием артиллерийского огня поднялась немецкая пехота и двинулась к высоте, поливая позиции наших красноармейцев из автоматов и пулеметов. Высота уже в который раз огрызнулась огнем, прижав к земле атакующие немецкие цепи. Гитлеровцы, встретив отчаянное сопротивление красноармейцев, перенесли свой огонь на высоту, утопив ее в дыму снарядных и минных разрывов.

Тарасов посмотрел на часы и невольно удивился. Шел третий час боя, который для него показался каким-то мгновением. Дождь, шедший всю ночь, прекратился, и из-за серых туч выглянуло солнце.

***

Самолеты появились со стороны солнца. Ю-87 включили душераздирающие сирены и, завалившись на правое крыло, пошли в пике. Первые бомбы упали на склоне высоты, высоко выбросив кучи черной земли и камней. Летчики завели свою карусель, выстроившись в какой-то непонятный круг. Вой падающих бомб, сирен самолетов заставлял людей вжиматься в землю всем телом. В какой-то момент Александру показалось, что этому ужасу не будет конца. Время шло, а самолеты все не улетали и не улетали. Они проносились буквально над головами солдат, поливая окопы и траншеи ливнем пуль и снарядов из своих пушек и пулеметов.

Наконец налет прекратился, стало необычно тихо. Тарасов стряхнул с себя комья земли и поднялся на ноги. Все высота была в воронках, словно лицо человека, испещренное оспой. Александр посмотрел на окоп, в котором находился артиллерийский корректировщик лейтенант Кирсанов. На месте окопа зияла огромная дымящаяся воронка. В метрах десяти от воронки лежали оторванные ноги лейтенанта в новых хромовых сапогах.

«Ведь это мой окоп, – сразу же подумал Тарасов, – и если бы я его не отдал лейтенанту, то это мои ноги сейчас бы лежали в стороне от воронки».

Он мысленно поблагодарил Бога за спасение и приложил к глазам бинокль. Откуда-то слева доносился стон раненого солдата. Он повернулся, но никого не увидел. В этот момент было трудно понять, жива оборона роты или нет.

Из-за свинцовых туч вновь показались три немецких бомбардировщиков и, завалившись на крыло, понеслись к лесочку, где располагалась батарея «сорокапяток». Налет был недолгим: сбросив все бомбы, самолеты исчезли за линией горизонта. Возникшую на поле боя тишину разорвали крики немецких офицеров, поднимавших в атаку пехоту. Тарасов не сомневался, что немцы уже давно обошли оборону его роты с фланга и устремились вперед, однако оставлять у себя в тылу занятую противником высоту, осуществляющую контроль над дорогой, они не хотели. Мокрые, грязные, трясущиеся от холода немцы снова двинулись на высоту, поливая ее свинцовым дождем из автоматов и пулеметов.

Молчавшая до этого высота вдруг снова ощетинилась огнем, который выкосил очередную немецкую цепь. По высоте снова ударила артиллерия. Тарасов прижался спиной к стенке окопа и посмотрел на часы. До наступления темноты оставалось где-то около двух часов. Под прикрытием артиллерийского огня к высоте двинулись три танка. Они объехали подбитые машины и, увеличив скорость, помчались к окопам. Неожиданно из лесочка раздался одиночный выстрел «сорокапятки». Немецкий танк остановился и закрутился на месте. Стальная гусеница, словно змея, слетела с катков и вытянулась впереди танка. Немцы перенесли огонь артиллерии на лесочек. Им, по всей вероятности, удалось подавить наше орудие, так как больше оно уже не стреляло. Танки ворвались на позиции роты и стали гусеницами утюжить окопы. Часть бойцов, не выдержав танкового натиска, стала отходить назад, но тут же, вся полегла под огнем танковых пулеметов. Один из танков двинулся в сторону окопа, в котором находился Тарасов. Земля мелко задрожала под весом бронированного чудовища. Правой рукой Александр нащупал противотанковую гранату и, сорвав чеку, швырнул ее под дно танка. Взрыва он не услышал. Что-то сверкнуло под днищем машины, и она завертелась на месте. Он схватил бутылку с зажигательной смесью и бросил ее в танк. Из машинного отсека показалась тонкая струйка дыма, которая становилась все чернее и чернее. Машина замерла на месте. Из открытого люка появилась фигура танкиста в горящем комбинезоне. Тарасов хотел срезать немца из автомата, но кто-то опередил его. Тело немца забилось в конвульсиях, а затем безжизненно затихло около танка.

Атака гитлеровцев в очередной раз захлебнулась, и они отошли, оставив на поле боя горящие танки и трупы своих солдат. Стало тихо. С неба повалил снег, закрывая белым пологом воронки от бомб и снарядов. Стало темнеть.

– Отходим! – громко скомандовал Тарасов, и остатки роты, неся на себе раненых товарищей, стали отходить в сторону леса. Последним человеком, кто покинул линию обороны, был Тарасов. Нагнав своих красноармейцев, он приказал сержанту подсчитать понесенные ротой потери. Сержант вернулся минут через пять. Из его доклада следовало, что рота потеряла убитыми и ранеными две трети личного состава. Пройдя в темноте километров десять, они вышли в расположение батальона, который окопался около деревеньки, где, кроме торчавших печных труб, ничего не осталось. Отдав распоряжение об отдыхе, Тарасов направился к комбату.

– Товарищ майор! Рота выполнила поставленную вами задачу. В ходе боя были подбиты три танка противника. Два танка подбил рядовой Кулешов, третий подбил лично я. Прошу вас посмертно наградить рядового Кулешова.

Комбат встал с табурета и, подойдя к Тарасову, крепко обнял его.

– Молодец, что выполнил приказ и при этом остался живым. А сейчас, Саша, сходи к начальнику особого отдела полка. Он почему-то разыскивает тебя с самого утра.

– Направили бы его в расположение роты, если я ему так нужен.

– Ты не шути. Эти люди не любят юмора в свой адрес.

Тарасов только встал из-за стола, как в помещение вошел майор из особого отдела.

– Тарасов? – прямо с порога спросил он Александра.

– Так точно, товарищ майор госбезопасности. Младший лейтенант Тарасов.

Майор прошел и сел за стол. Расстегнув полевую сумку, он достал из него пакет.

– Вот приказ, Тарасов. Наркомат внутренних дел СССР приказывает командиру полка откомандировать тебя на неопределенное время в город Казань. Ты что молчишь? Может, не понял приказа?

Чувство радости на какой-то миг захлестнуло Александра так, что у него навернулись на глазах слезы.

– Спасибо, товарищ майор. Конечно, приказ я понял.

– Так что не тяни время, собирайся. Поедем завтра утром в штаб дивизии вместе. Там получишь все необходимые документы, продовольственные карточки и вперед.

Майор встал и вышел из комнаты, оставив в ней Гупало и Тарасова.

***

Виноградов нажал на кнопку звонка. Дверь кабинета открылась, и на пороге появилась фигура конвойного.

– Отведите арестованного, – устало произнес он.

Жилин встал со стула и направился к двери. Конвойный отошел в сторону и, пропустив его вперед, вышел вслед за ним. Оставшись один, майор еще раз перечитал протокол допроса диверсанта. Вроде бы все сходилось между показаниями Маркелова и его. Оба утверждают, что летели в одном самолете, что первую группу возглавлял некто Эстеркин, в подлинности фамилии которого он выразил сомнение. Однако на вопрос, как он должен был выйти на немецкого резидента в Казани, Жилин начинал врать, стараясь выиграть время.

«Немцы люди неглупые, и сейчас они, наверняка, уже знают о провале Жилина. Следовательно, если он и сдаст явку резидента, то рассчитывать на то, что тот будет находиться в адресе, минимальна, – думал Виноградов. – Итак, что мы имеем на сегодняшний день? Значит, немцы выбросили четырех агентов. Выбрасывали их двумя отдельными группами: одна группа в три человека и одного Жилина. Последний, по всей вероятности, осуществлял контрольные функции: если первая группа провалится, то именно Жилин должен был передать батареи к радиостанции, которые были так необходимы казанской группе диверсантов для связи с Абвером. На данный момент нам удалось взять лишь двух агентов. Два других остаются на воле. Кроме них – резидент, радист и человек с псевдонимом Учитель. Выходит, их, как минимум, пять человек. Это достаточно много. Что мы знаем о них? Практически ничего, и это очень плохо».

Он положил протокол допроса в папку и, разгладив складки на гимнастерке, направился в кабинет начальника. На лестнице он столкнулся с комиссаром.

– Зиновий Павлович! Вы ко мне? – поинтересовался он у Виноградова. – Зайдите ко мне часа через три, я сейчас поехал на пороховой завод.

– Есть, товарищ комиссар.

Виноградов развернулся и направился к себе в кабинет. Он заглянул в один из кабинетов и, заметив там Александра Горшкова, поинтересовался у того, не приехал ли Тарасов.

– Нет, товарищ майор. Пока не приехал, по крайней мере, я вчера заходил к ним домой, его еще не было.

– Как только прибудет, то сразу веди его ко мне. Понял?

– Есть, товарищ майор.

Виноградов, будучи атеистом, никогда не верил в Бога, однако всегда верил в предчувствие. В этот раз ему почему-то казалось, что именно Тарасов поможет им размотать всю эту шпионскую сеть и выйти на резидента немецкой разведки. С чем была связана уверенность в этом, он и сам не знал. Он прошел к себе в кабинет и сел в кресло. Вызвав конвой, он снова приказал доставить Жилина.

– Садитесь, Жилин, – произнес он, когда тот вошел в кабинет. – Я вот сейчас подумал и решил больше с вами не работать. Я не хочу тратить на вас свое время. Я передаю все ваши материалы в военный трибунал. Вы, наверное, уже знаете, что вас расстреляют, так как вы не осознали всю глубину своего падения. Вы не хотите работать со следствием, а я не хочу работать с вами.

Жилин сидел молча. Ни один мускул не дернулся на его спокойном каменном лице.

– Мы все умрем, гражданин начальник. Кто-то умрет раньше, кто-то позже. Меня не нужно агитировать. Я – бывший сотрудник НКВД, и хорошо знаю, что меня расстреляют при любом раскладе. Вы меня всячески призываете к тому, чтобы я выдал адрес явки резидента, но что он вам даст? Вы же знаете, что там уже давно никого нет. Зачем он вам?

– Жилин, я еще раз требую от тебя, чтобы ты назвал этот адрес. Мне нужен пароль и запасной адрес в случае провала первого.

Он усмехнулся.

– Я вам ничего больше не скажу. Прикажите конвою отвести меня в камеру.

– Я дал вам шанс спасти себя, но вы им не воспользовались, Жилин.

Через минуту конвой увел арестованного из кабинета майора.

***

Проценко стоял около арки проходного дома и старался скрыть ту радость, что он испытывал от доклада Романова. Если сказать честно, он не рассчитывал на успех этого неосуществимого плана по внедрению своего человека на этот особо охраняемый городской объект. Однако, как говорят люди, мы полагаем, а Бог располагает.

– Скажи, Романов, твоя просьба не вызвала у помощника военкома подозрения? – поинтересовался Иван у него.

– Думаю, что нет. Мы с Валерой учились в одном классе. Я сам сильно удивился, когда вошел в его кабинет. Смотрю, а за столом сидит Валерка. Поговорил с ним, говорю, помоги инвалиду войны, подбери работу, которую я могу выполнять на этой водозаборной станции. А он мне в ответ, как, говорит, ты смотришь, если я тебя устрою охранником машинного отделения. Работа непыльная: ночная смена, день отдыхаешь и снова на работу.

– Ты молодец, Романов. Я передам хозяину, что ты проявил чудеса изобретательности и смог устроиться на этот стратегический объект. Слушай, а он что не знает, что ты судимый?

– Рад стараться, – с ухмылкой ответил Павел. – Я же залетел тогда, после школы. А Валерка уже учился в военном училище и мог не знать. Сам я ему не стал говорить об этом. Не знает, ну и Бог с ним.

Проценко улыбнулся. Все, что происходило в последнее время, радовало его. Все складывалось как нельзя лучше: дом, которым он завладел, найденные ценности, а сейчас и трудоустройство Романова.

– Павел! Ты должен зарекомендовать себя на этой работе с самой положительной стороны. Главное, чтобы люди, работающие с тобой рядом, доверяли тебе.

– Не надо меня учить, я не школьник. Лучше помоги мне деньгами. Я кое-как свожу концы с концами.

– Хорошо. А где те деньги, что ты забрал из тайника? Небось, пропил. Что ты так на меня смотришь? Что, я не прав? Ладно, не косись, деньги – это не вопрос. При следующей встрече получишь на жизнь. Сейчас я пошел. Меня не ищи, я сам тебя найду. Будь предельно осторожным.

На лице Романова снова промелькнула снисходительная ухмылка. Ему явно не нравилось выслушивать подобные инструктажи. Проценко развернулся и исчез в глубине двора. После провала Маркелова и Жилина, он начал очень щепетильно относиться к системе конспирации. Он перестал дважды встречаться в одном месте, предупреждал о встрече буквально за час до назначенного им времени. Иногда он брал с собой Учителя, который вел контрольное наблюдение, чтобы убедиться, что за ним никто не следит. Сейчас он тоже был не один. Все тот же Учитель стоял недалеко от места встречи и наблюдал за ними. Когда Проценко направился вглубь двора, он, не торопясь, вышел из подворотни и медленным шагом пошел вслед за Романовым. Он довел его до дома и, убедившись в том, что тот не находится под наружным наблюдением, направился к себе домой.

Учитель открыл дверь дома и увидел сидящего за столом Пиона.

– Что скажешь? – спросил тот его. – Он не под колпаком НКВД?

– Нет, все чисто, – коротко ответил он. – Я проводил его до самого дома.

– Вот что, Учитель! Мне срочно нужна взрывчатка. Той, что ты мне тогда показывал, явно не хватит на акцию. Нужно где-то достать еще. Что посоветуешь, ты же всю жизнь прожил здесь, подскажи?

Учитель снял с головы шапку и, повесив ее на гвоздь, прошел в комнату и сел напротив Проценко.

– Есть у меня одна мыслишка насчет взрывчатки. Нужны люди, сам я старый, чтобы осилить это дело.

– Да говори же, что ты, словно кота за хвост тянешь.

– Есть в районе Камского Устья гипсовые рудники. Там до войны осуществлялись взрывные работы, и там, наверняка, есть взрывчатка. Какая и сколько, не знаю, но думаю что есть.

– Да какая разница. Сейчас марка взрывчатки меня меньше всего волнует. Главное, чем больше, тем громче. Сколько тебе нужно для этого людей?

– Человека два, не больше. Нужно, чтобы они были в военной форме. Необходимы надежные документы, и они сами отдадут ее нам, якобы на военные нужды. У тебя есть такая возможность обеспечить меня людьми и документами?

Проценко на секунду задумался, по всей вероятности, прикидывая свои возможности в решении этого вопроса.

– Думаю, что все это можно сделать. Жди дальнейших указаний. Я пошел.

Он встал из-за стола и, надев шапку, направился к выходу.

***

Грузовик остановился около будки охранника гипсового карьера. Из кабины выбрался мужчина в военной форме, с петлицами подполковника инженерных войск. Он поднял руки вверх, потянулся и, поправив сбившуюся набок шапку, подошел к будке и громко постучал кулаком в дверь.

– Живые есть? – громко произнес он. – Спите что ли?

В сторожке зажегся свет, и послышались шаркающие шаги. Дверь со скрипом открылась, и на порог с ружьем в руках вышел дед.

– Чего молотишь в дверь! Что, не видишь что ли, что карьер не работает! Чего надо?

– Где бригадир или кто-то из начальников?

– Бригадир – на фронте. Все на фронте, только я один остался здесь. Вот командую бабами уже который месяц.

– Если ты за начальника, тогда мы к тебе, дед. Нам нужна вся ваша взрывчатка, которая есть. Вот тебе документы, читай!

Старик взял бумаги и, подняв над головой керосиновую лампу, принялся читать. Судя по тому, что он все время щурил глаза, он плохо видел. Он шлепал губами, чем вызывал у подполковника невольную улыбку.

– Ты что, дед, так долго читаешь? Неграмотный что ли? Мы здесь проехали сто километров быстрее, чем ты читаешь эту бумагу. Давай показывай, где у тебя взрывчатка? Нам нужна вся взрывчатка. Сколько ее у тебя в наличии?

– Не знаю, не взвешивал. Но не так много, от силы килограммов сорок будет. Не могу же я тебе всю ее отдать?

– Хорошо, дед. Тогда мы возьмем у тебя тридцать килограммов. Где она, давай показывай!

Старик скрылся в сторожке. Через минуту он вышел с ключами и, шаркая ногами, направился к сараю. В свете керосиновой лампы он быстро выбрал из связки нужный ключ и открыл дверь.

– Вон, ящики, – произнес он и показал рукой на зеленые ящики, которые стояли у дальней стенки.

Старик еще что-то хотел сказать, но остро отточенное лезвие ножа мгновенно вспороло его печень. Он схватился рукой за дверь и медленно повалился на землю. Его тело несколько раз дернулось и затихло.

– Чего стоишь! Давай грузи ящики в машину, – приказал Эстеркин водителю. – Что, мертвых никогда не видел?

Водитель, в форме рядового Красной Армии, бегом бросился к ящикам и стал их быстро грузить в кузов автомашины.

– Ты осторожнее с ящиками, Гнус, – предупредил его Борис Львович, – не дрова грузишь, а взрывчатку. Если рванет, нас с тобой собирать будут лопатами.

– Я и так осторожно. Не маленький, все и так понимаю.

Они быстро загрузили машину ящиками, а затем затащили труп деда в сарай. Закрыв дверь на замок, Эстеркин швырнул связку с ключами в кусты.

– Поехали, – приказал он водителю. – До ночи нужно успеть попасть в город.

Машина, кряхтя словно старуха, медленно тронулась с места и стала подниматься в гору. Когда машина преодолела крутой подъем, Борис Львович увидел женщину, которая шла им навстречу. Он хорошо помнил наставления немецких инструкторов, которые советовали не оставлять свидетелей, и поэтому он мгновенно принял решение.

– Останови машину, – приказал он Гнусу. – Бабу нужно кончать, а иначе беды не оберешься.

Водитель притормозил автомобиль. Из кабины вышел Эстеркин и, не говоря ни слова, ударил женщину ножом в шею. Она тихо охнула и упала к его ногам.

– За что ты ее? – спросил Гнус. – Я думал, что ты шутишь.

– Ты что? Да она нас тут же сдала бы чекистам. Не знаю как тебе, но мне моя жизнь дороже ее жизни. Давай, поехали, что-то много ты стал говорить. Мне это не нравится.

Водитель сплюнул в открытое окно кабины, и машина, набрав скорость, помчалась в сторону Казани.

***

Тарасов сидел в кабинете Виноградова и внимательно слушал его инструктаж. Он вчера вечером добрался до Казани и пережил непередаваемую радость от встречи с женой и детьми. Утром он направился в республиканский наркомат внутренних дел, чтобы отметить там свои документы. Сейчас, сидя в кабинете майора, он еще никак не мог осознать, что все то, чем он жил последние дни, осталось где-то вдали.

– Тарасов! Что с тобой? Ты слышишь, о чем я тебе говорю или нет? Неужели ты еще не понял, что здесь такой же фронт, как и там, а может, и намного сложнее. Там враг, которого ты видишь, здесь такой же враг, и наша с тобой задача не только его обнаружить, но и ликвидировать. Ты меня понял?

– Простите меня, товарищ майор. Просто немного задумался. Никак не могу еще привыкнуть к тишине. Все, что со мной происходит сейчас, мне кажется сном. Все думаю, что сейчас последует команда, и это все исчезнет.

– Привыкай, Александр. Та война, к которой ты привык, осталась там, под Москвой. Здесь тоже война, и ты это скоро не только поймешь, но и реально ощутишь на себе. А сейчас слушай и запоминай, ведь рядом с тобой никого из нас не будет, и тебе придется действовать самостоятельно, исходя из реального положения вещей и событий. Понял?

После инструктажа Александр пошел домой. Жены дома не было, и он, быстро перекусив, направился на улицу. Он долго бродил по Адмиралтейской Слободе в надежде увидеть кого-то из тех диверсантов, которых тогда видел около моста через Казанку. Вспомнив адрес Романова, он направился к нему. В этот раз ему повезло больше. Павел оказался дома. Увидев у себя во дворе Тарасова, он сначала удивился, а затем почему-то испугался.

– Здравствуй, Павел! – произнес Александр и крепко обнял его. – Ты давно в Казани? Работаешь?

Павел растерянно посмотрел сначала на свою мать, а, затем, не скрывая радости, предложил ему пройти в дом.

– Вот видишь, Саша, мы с тобой и увиделись в Казани, а ты в это не верил. Откуда ты? Ты надолго здесь, и что с твоим лицом? Встретив тебя на улице, скажу честно, не признал бы.

Александр замялся. Шрам на его лице почему-то покраснел и стал намного заметнее. Он провел рукой по лицу и улыбнулся Павлу.

– Ты в отношении шрама? Это, Павел, отметина войны, чтобы я никогда не забывал, где мне пришлось побывать. А так, прибыл вчера вечером, по приказу командира дивизии. Мне приказано сопровождать отсюда сформированный батальон, – начал он объяснять Павлу причину своего появления в городе.

Судя по глазам, Романов явно не верил всем этим объяснениям.

«Что он несет, – невольно подумал Павел. – Какой батальон? Какие новобранцы? Думает, что я ничего не понимаю? Наверняка, просто сбежал с фронта, а сейчас скрывается от НКВД».

Романов мгновенно вспомнил, как сотрудники особого отдела под конвоем увели Тарасова на глазах его бойцов.

– Давай, Саня, садись за стол, поговорим, выпьем немного за наших с тобой друзей, за живых и мертвых. Ты не бойся, я не побегу и не стану стучать на тебя в НКВД. Что ни говори, мы все-таки с тобой друзья.

Александр невольно удивился этим словам. Он снова растерянно улыбнулся Павлу и перевел взгляд на мать Романова, которая сидела около печи и при свете керосиновой лампы читала «Псалтырь».

«За кого он меня принял? Неужели он решил, что я – дезертир? – подумал Тарасов. – Впрочем, пусть думает все, что хочет».

Павел разлил водку по стаканам, и они выпили.

– Откуда у тебя водка? – поинтересовался Александр. – Где ты ее покупаешь, Романов?

– Саня! Если у тебя есть деньги, то на рынке можно купить все, что ты пожелаешь: продукты, золото, женщин. Сейчас водка, табак, спички и мыло – самый ходовой товар. За этот товар люди готовы отдать все – деньги, золото, камушки.

– А ты чем платишь? Я не думаю, что у тебя столько денег, чтобы ты вот так, каждый божий день, пил водку? Глядя на тебя, Павел, я бы никогда не подумал, что ты – миллионер. Раз все это так дорого, тогда скажи мне, откуда у тебя деньги? Мне тоже нужны деньги, где мне их взять?

«Раз повелся на деньги, значит, точно в бегах, – решил Павел. – На работу он устроиться не может, его там сразу повяжут, сбережений нет. Вот и интересуется деньгами. Ничего пока предлагать не буду. Пусть дойдет до ручки, вот тогда он будет согласен на все».

Романов достал из кармана кисет и демонстративно бросил его на стол. Он сразу заметил неподдельный интерес в глазах своего фронтового товарища.

– Кури, Саня, угощаю, – произнес он с неким пафосом. – Это хороший табак, не махра.

Тарасов скрутил цигарку и закурил. Нужно отдать должное, табак у него действительно был хорошим.

– Слушай, Павел, ты мне почему-то так и не ответил, откуда у инвалида войны такие деньги. Ты же не клад нашел, и не мамка твоя оставила тебе такое наследство?

«Что ему ответить? – снова подумал Романов, продолжая рассматривать Александра. – Интересно, почему у него кубарь в петлицах? Он же тогда был сержантом, а здесь младший лейтенант? Наверняка, живет по чужим документам».

– Есть вещи, Саня, о которых не принято рассказывать даже близким и хорошим друзьям. Вот я посмотрю на тебя, может, и приглашу в одну компанию. Много денег не обещаю, но на жизнь хватит.

Они еще выпили. Тарасов посмотрел на часы и стал прощаться с Романовым. Выйдя на улицу, он направился к себе домой.

***

Романов поравнялся с охранником и положил на его стол сверток, в котором были кусок хлеба, луковица и небольшой кусочек свиного сала. Охранник привычным движением ощупал его карманы и, убедившись в том, что в них ничего, кроме кисета с табаком и спичек нет, развернул сверток.

– Проходи, буржуй, – со злостью коротко бросил он и сел на табурет. – Откуда только у человека столько денег. Каждый день жрет сало.

– А ты мне не завидуй. Я ногу потерял, защищая Родину, а ты здесь сидишь, штаны протираешь.

Павел сунул сверток в авоську и, медленно ковыляя, направился в машинный зал насосной станции. Он открыл свой ящик для одежды и сел на лавочку, стоявшую вдоль стены. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он открутил набалдашник на одном из костылей. Из полой трубы выпал небольшой кусок аммонита. Он аккуратно положил взрывчатку на обрывок газеты. То же самое он проделал и со вторым костылем. Засунув взрывчатку в карманы брюк, он направился в машинный зал. Стояла ночь, и там не было ни души. Отложив в сторону костыли, он нагнулся и сунул взрывчатку в отверстие под массивной станиной, на которой крепились электродвигатель и мощный электрический мотор. Закрыв отверстие изнутри куском металла, он заковылял обратно к себе в комнатку. Сев за стол, он достал из кармана брюк кисет и свернул цигарку. Глубоко затянувшись дымом, он закрыл глаза и мысленно представил, что здесь произойдет в момент взрыва.

«А если Пион меня обманет и взрыв произойдет в тот момент, когда я буду вставлять запал и устанавливать часовой механизм? Почему я должен верить этому человеку, ведь он мне никто и я для него тоже? Как нас там учили: нельзя оставлять в живых свидетелей, которые что-то знают о тебе. Ведь это придумал не я, а, наверняка, умные люди. Вот и я в этом деле лишь простой исполнитель», – подумал Павел. От этих мыслей ему стало как-то не по себе. После того, как он добровольно сдался в плен, он никому не верил, ни своим, ни немцам. Не зная почему, но он сейчас вспомнил тех офицеров и евреев, которых сдал немцам.

«А ведь они мне верили, – подумал он, – а я их взял и сдал за пайку немецкого хлеба. А что было бы со мной, если бы не стал этого делать? Расстреляли? Вряд ли. Таких как я, кто добровольно перешел к ним, у них были тысячи, всех бы не расстреляли. О чем ты сейчас жалеешь, Романов? Жизнь не пленка, и ее невозможно перекрутить назад. Ну не сдался бы им, то как Тарасов, доказывал бы НКВД, что не верблюд».

Моторы электродвигателей работали монотонно, и он уже давно привык к их шуму и не обращал на это внимание. Вдруг среди этого шума он услышал чьи-то голоса. Он взял в руки костыли и вышел из комнатки. Из-за колонны появился начальник ночной смены. Заметив Романова, он направился к нему.

– Что скажешь, Павел? – спросил он. – Все в порядке?

– Замечаний нет, Владимир Владимирович. Все крутится и вертится.

– Это хорошо. Давление проверял?

– Нет еще, я только что заступил на смену. Евгений пишет, что все в порядке.

– Доверяй, но проверяй, – произнес начальник смены. – Пойдем вместе посмотрим.

Они направились к манометру, который был укреплен на насосе. Сердце Павла тревожно забилось. Владимир Владимирович стоял около станины, под которую он буквально минут десять назад подложил взрывчатку. Посмотрев сначала на манометр, начальник перевел свой взгляд на Павла.

– Ты что, какой бледный, Романов? Не заболел случайно? Сейчас, Романов, нам болеть нельзя. Война…

– Все нормально? – поинтересовался он у начальника, имея в виду, давление в сети.

– Раз все нормально, работай, – видимо, не поняв его вопроса, произнес он. – Следи за насосами.

– Все понял, товарищ начальник, – чуть веселее ответил Павел и заковылял обратно в свою комнату.

***

Майор Виноградов сидел в «Эмке» и ждал, когда оперативно– следственная группа закончит свою работу. Сегодня утром в НКВД поступило сообщение из Камского Устья об обнаружении двух трупов – сторожа и работницы гипсового карьера, которые были убиты неизвестными преступниками накануне вечером. Но самым главным, почему прибыл на место осмотра сам начальник отдела, был факт хищения взрывчатки со склада карьера. Группа прибыла на место часа через два после сообщения начальника местного отдела милиции и приступила к осмотру места преступления. Вскоре в кустах были обнаружены ключи от сарая, которые, похоже, были заброшены туда кем-то из преступников. Судя по ранениям на трупах, убивал их человек, прошедший определенную школу, так как все нанесенные ранения были смертельными. В процессе осмотра следов борьбы обнаружено не было. Этот факт говорил о том, что никто из убитых не ожидал этих ударов.

– Товарищ майор, – обратился к нему Горшков, – я здесь нашел человека, который утверждает, что вчера вечером видел, как к сторожке охранника подъехал грузовой ЗИС. В кабине машины были два человека, одетые в военную форму.

– Он может описать этих военных? – поинтересовался Виноградов у подчиненного.

– К большому сожалению, нет, товарищ майор. Он видел их издалека и не мог хорошо рассмотреть. Он в тот момент как раз рыбачил вон за теми кустами, а оттуда до сарая метров сто пятьдесят.

– Что конкретно он видел?

– Из его показаний следует, что они подъехали сюда около пяти часов вечера. Один из них подошел к сторожке и вызвал сторожа. Говорили они не- долго. Военный протянул ему какие-то бумаги, и они пошли к складу. Что было потом, он не знает, так как собрал удочки и направился домой.

– Интересно. Значит, приехали и представили сторожу какие-то документы, на основании которых он повел их на склад. Скажи, при осмотре трупа были обнаружены какие-то документы?

– Нет, товарищ майор. На складе хранились инструменты и, как говорят рабочие, взрывчатка, а если точнее – аммонит. Его должны были уже давно вывезти отсюда, но почему-то вовремя не сделали это. Мужчины, которые работали здесь, все призваны на фронт. Убитый охранник был и сторожем, и директором, и бригадиром карьера в одном лице.

– Сколько было взрывчатки? Много?

– Судя по документам – сорок килограммов, товарищ майор.

Виноградов задумался. Сейчас, после доклада Горшкова, он уже не сомневался, что эти незваные визитеры приезжали сюда, чтобы похитить взрывчатку. А люди были убиты лишь по одной причине, что они видели их, а, возможно, и общались с ними.

– Вот что, Горшков. Они сюда могли добраться лишь через переправу. Там находится воинский пост, который фиксирует весь транспорт. Нужно проверить все грузовые машины, которые переправлялись как на этот берег, так и на тот, а особенно – марки ЗиС. Приблизительное время преступления ты знаешь, так что действуй. Может, нам повезет, и кто-то из бойцов обратил внимание на эту машину.

– Разрешите действовать, товарищ майор?

– Действуй. Здесь людей достаточно, они и без тебя справятся. Возьми машину, одна нога здесь, другая там.

Горшков козырнул и побежал к легковушке, которая стояла в метрах сорока от них. До переправы он добрался сравнительно быстро. Выйдя из машины, он направился к воинскому посту, который размещался в небольшом вагончике. Увидев офицера, он предъявил ему удостоверение личности. Лицо начальника караула удивленно вытянулось.

– Капитан, мне нужна ваша помощь, – обратился к нему Горшков. – Кто у вас занимается регистрацией автомашин, прибывающих с того берега?

– Сержант Вакулов, товарищ лейтенант. Да вон он стоит около машины. Позвать его?

Получив утвердительный ответ, он окликнул сержанта. Когда тот подошел, Горшков объяснил ему, что от него требуется. Пока он копался в журнале, Горшков вышел из вагончика и закурил.

«Скоро здесь будет майор Виноградов, – подумал он. – Было бы здорово, если бы мне здесь повезло».

– Товарищ лейтенант. Вот, посмотрите, я нашел эту машину, – выглянув из вагончика, окликнул его сержант.

Сердце Горшкова громко застучало в груди. Он бросил папиросу и вошел в вагончик.

– Вот, товарищ лейтенант, смотрите, это именно та машина, которая вас интересует. Она пересекла Волгу в четырнадцать часов тридцать минут и вернулась обратно в Казань около восьми вечера. Вот ее государственный номер, а это – данные водителя. У него фамилия смешная, и я сначала подумал, что он шутит. Но в документах стояла именно эта фамилия.

Горшков прочитал фамилию и невольно улыбнулся. Фамилия у водителя была действительно смешная – Водянка.

– С ним в кабине сидел подполковник с эмблемами инженерных войск. Ему чуть больше сорока лет, волосы волнистые с проседью. Нос у него, товарищ лейтенант, немного похож на крючок. Он или еврей, или с Кавказа. Я еще на его руки обратил внимание. Они почему-то у него мелко дрожали.

Горшков быстро оформил протокол допроса и, положив его в полевую сумку, вышел из вагончика. По дороге, объезжая стоявший в очереди автотранспорт, к парому подъезжала оперативная группа НКВД во главе с майором Виноградовым.

***

Тарасов встретился с Виноградовым около льнокомбината. На фабрике только что закончилась первая рабочая смена, и ткачихи, группками, появлялись в проходной фабрики, чтобы через минуту разойтись в разные стороны.

Они поздоровались и, медленно шагая, направились вдоль берега Казанки.

– Как дела, Тарасов? – поинтересовался Виноградов. – Давай рассказывай, что у тебя интересного.

Александр коротко доложил о своей работе. Закончив доклад, он достал из кармана шинели кисет с табаком и, скрутив цигарку, закурил.

– Вы знаете, Зиновий Павлович, я всю слободу облазил, но его так и не встретил. Сердцем чувствую, что он где-то рядом ходит, но где, пока не знаю. Вы тогда правильно мне сказали, что на фронте все просто и ясно, враг перед тобой, и ты должен его уничтожить. А здесь…

Он не договорил и от злости махнул рукой.

– Не нужно отчаиваться, Тарасов. Я верю, что ты найдешь его. Я вчера был в Камском Устье. Там враги убили двух ни в чем неповинных людей и похитили взрывчатку. Я долго думал, зачем она им? У нас на сегодняшний день в городе три важнейших объекта – пороховой завод, Романовский мост через Волгу и водокачка. Они уже пытались взорвать мост, но у них ничего не получилось. Тогда нам удалось задержать диверсанта. Думаю, что похищенной взрывчатки им явно не хватит, чтобы снова попытаться взорвать мост. Выходит, остаются два объекта, вывод из строя которых нанесет значительный урон городу. Ты помнишь, тот взрыв в семнадцатом году, когда снарядами были практически уничтожены Игумново и Аракчино. Для взрыва завода много взрывчатки не нужно.

– Выходит, товарищ майор, они хотят взорвать пороховой завод?

– Не знаю, Тарасов, но не исключаю этого. Похоже, диверсанты живут где-то здесь и хорошо знают систему охраны завода. Поэтому мы и отозвали тебя с фронта в надежде, что ты нам поможешь найти этих врагов.

Виноградов остановился и поднял воротник кожаного пальто.

– Холодно, – произнес он. – Что-то рано в этом году похолодало. Октябрь, а холодно, как зимой. Скоро праздник Октябрьской революции. Если они задумали совершить диверсию, то постараются приурочить ее к этому празднику. Так что времени у нас с тобой на раскачку немного. Кстати, как у тебя дома?

– Как вам сказать, товарищ майор. Жена работает по двенадцать часов в сутки. Дети дома сидят с соседкой-старушкой. Ей уже за восемьдесят, и она плохо видит. Младший заболел, температурит. Врач приходил, говорит, что похоже на дифтерит.

– Понятно. Сейчас всем тяжело, Тарасов, война идет. Задание остается прежним. Ищи, Тарасов.

– Товарищ майор! Я недавно заходил к бывшему однополчанину. Мы вместе с ним выходили из окружения на Украине. При прорыве он потерял ногу.

– И что? Ты это для чего мне рассказываешь, Александр?

– Да так, к слову пришлось.

– Ладно, давай прощаться. Работы много, нужно ехать.

Они пожали друг другу руки и разошлись.

***

Проценко сидел спиной к Романову и внимательно слушал его рассказ о встрече с однополчанином. Когда тот закончил, Иван задал ему вопрос:

– Ты уверен, что он сбежал с фронта и сейчас находится на нелегальном положении? Может, это подстава НКВД?

– Утверждать точно не могу, но мне так не кажется. Вы сами подумайте, кто его мог просто так отпустить с фронта? Вот я и подумал, что он просто сбежал с передовой. И еще, он почему-то был одет в шинель с петлицами младшего лейтенанта. Насколько я помню, он был сержантом, а здесь – офицер.

Павел замолчал, ожидая, что ему на это скажет Пион.

– Нужно все проверить, Романов, прежде чем привлекать его к нашей работе. Это первое. Второе, как его использовать в нашем деле, если он находится на нелегальном положении? Да он нас всех засветит.

– Я не знаю. Вы же главный, вам и решать. Я просто доложил вам об этой встрече и ничего более. Он же не специально убежал с фронта, чтобы встретиться со мной.

Он замолчал, Проценко тоже не спешил с ответом.

– Романов! Ты ничего за эти дни не заметил? Ну, например, слежку или еще чего-нибудь подозрительного?

– Если бы я это заметил, то неужели бы я пришел на встречу. Пока все тихо. Все, что вы мне передали, я заложил под фундамент электродвигателя в моторном отделении водокачки.

– Молодец! Хвалю за находчивость. Жди сигнала. И еще, Романов, ты особо не общайся с этим человеком, можешь сгореть.

– Хорошо. Я присмотрюсь к нему. Если бы он работал на НКВД, я бы догадался.

– Мое дело предупредить тебя, а остальное, дело твое.

Проценко встал с места и быстро направился из парка. Романов оглянулся назад и увидел удаляющуюся мужскую фигуру.

«До сих пор не доверяет, – с обидой подумал он. – А может, и правильно. Мало ли что? Ведь я ему тоже до конца не доверяю». Он поднялся со скамейки и, опираясь на костыли, медленно двинулся в сторону своего дома.

***

Тарасов вернулся из больницы и с отчаянием сел на стоявший у стола табурет. Еще никогда в жизни он не испытывал подобного состояния. Его младшего сына утром положили в больницу с диагнозом – дифтерит. Врач порекомендовала найти лекарство, которое могло бы помочь ребенку. Он, надеясь на чудо, открыл дверь третьей аптеки, так как в двух аптеках, которые он уже посетил, этого лекарства не было. В нос ударил характерный запах химических препаратов. Он протянул рецепт женщине и с надеждой посмотрел на нее.

– Вы знаете, товарищ военный, но у нас такого лекарства нет, – тихо произнесла она.

– Вы не подскажете, где я могу найти этот препарат или какой-либо заменитель его? У меня в больнице лежит сын, которому всего три года. Со слов врача, ему может помочь лишь это лекарство, и если я его не найду, то он может умереть.

– Вы едва ли найдете его в аптеке, – произнесла женщина. – Сами знаете, идет война, и все лекарства централизованно направляются в военные госпитали. Попытайтесь обратиться туда, может, они вам чем-нибудь помогут.

– Спасибо за совет, – поблагодарил женщину Тарасов и направился к выходу.

Ближайший военный госпиталь находился на улице Красный Химик. Он открыл дверь госпиталя и осторожно вошел внутрь. В нос ударил запах хлороформа, крови, пота, лекарств и гноя.

– Вам кого, мужчина? – обратилась к нему женщина в белом халате, из-под воротника которого виднелись петлицы со шпалой.

– Товарищ капитан, мне в аптеке посоветовали обратиться к вам за помощью. У меня больной ребенок, и ему срочно необходимо вот это лекарство.

Александр протянул ей рецепт. Женщина взяла его в руки и тут же вернула обратно.

– Я не могу вам ничем помочь, товарищ младший лейтенант, – коротко бросила она и хотела направиться дальше по коридору.

Он схватил ее за рукав халата.

– Товарищ капитан медицинской службы! Если вы мне не поможете, ребенок умрет, – закричал он от охватившего его отчаяния. – Почему вы такие бездушные! Неужели у вас нет сердца? Вы же женщина, и, наверняка, мать!

– Вы не шумите здесь, товарищ младший лейтенант! Здесь тоже каждый день умирают люди, которым мы не можем оказать нужную им помощь, и все потому, что у нас не хватает необходимых для этого медикаментов, – резко ответила она ему. – Кстати, скажите, а почему вы не на фронте? Вы же здоровый мужчина, а прячетесь в тылу?

Он не успел ей ответить. Женщина вырвала из его руки свою руку и быстрым шагом проследовала дальше. Тарасов вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Он поднял воротник шинели и направился в сторону наркомата внутренних дел. Оказавшись в кабинете Виноградова, он рассказал ему о болезни ребенка. Тот поднял трубку и связался с главным военным врачом госпиталя. Переговорив с ним, он взглянул на Александра и посоветовал ему вернуться обратно в тот же госпиталь.

Тарасов не шел, а скорее летел обратно. Начался снег, было очень скользко, но он не обращал на это никакого внимания. Он вошел в приемный покой госпиталя и обратился к санитару. Тот встал из-за стола и исчез за белой дверью. Вернулся он минут через пятнадцать и протянул Александру два маленьких пузырька с какой-то бесцветной жидкостью.

– Вот, возьмите, – устало произнес санитар. – Что нужно делать, лечащий врач, наверняка, знает.

Тарасов схватил эти пузырьки и бегом направился в детскую больницу, которая находилась на соседней улице. Он долго стучал в закрытую дверь приемного покоя, пока ему не открыла женщина с заспанным лицом.

– Чего шумишь? Ты хоть знаешь, сколько сейчас времени? Уходи, придешь завтра утром.

– У меня здесь лежит сын! Ему срочно нужно вот это лекарство. Позовите сюда дежурного врача.

Женщина скрылась за дверью, оставив его стоять под снегом. Сколько он стоял около закрытой двери, он не знает, время потеряло для него смысл. Наконец дверь приемного покоя открылась, и на порог вышла врач.

– Ирина Васильевна! Вот возьмите лекарство для сына! Это то, что вы мне написали! Я его нашел! – произнес он и протянул ей два маленьких пузырька, зажатых в большой и сильной ладони.

– Извините меня. Поздно, Тарасов, – тихо ответила она ему. – Ваш сын умер час назад. Мы ничем не могли ему помочь.

Она еще что-то говорила, но он ее уже не слышал. Он стоял под снегом, и по его лицу стекали капли воды от тающего снега, перемешанные с горькими мужскими слезами.

***

Гнус закончил работу и, загнав свой ЗиС в гараж, направился к диспетчеру. Сделав отметку в путевом листе, он пошел в раздевалку. Умывшись, он направился домой. Гнус, он же Рябко Виктор Федорович, до войны жил и работал в Кустанае водителем грузовика. Он шел по улице в сторону дома, все время, ощущая на своей спине чей-то взгляд. Он иногда останавливался и наклонялся, якобы для того, чтобы завязать шнурки на ботинках. То ли все эти уловки были хорошо знакомы наблюдателям, то ли ему это просто казалось, что за ним кто-то следит, но ничего подозрительного ему заметить так и не удалось. По улице шли люди, не обращая на него никакого внимания. Три дня назад, направляясь на работу в гараж военного комиссариата, в котором он работал уже более месяца, ему показалось, что стоявший напротив его дома мужчина последовал за ним. Страх разоблачения сковал его. Он оглянулся назад, но не увидел никого.

«Неужели показалось?» – подумал он и, свернув в первый попавшийся переулок, затаился в подворотне небольшого дома. Время шло, однако преследователей он так и не дождался. Проверившись еще несколько раз, он направился на работу.

После того как он, бросив винтовку и подняв руки, добровольно сдался немцам, он стал замечать за собой одну странность, которую приобрел с начала войны. Этой странностью был животный страх, который накатывал на него порой, лишая разума. До войны он был активным комсомольцем, критиковал и изобличал в своих выступлениях «врагов народа» и сочувствующих им. Именно за эту непримиримость к «врагам народа» его выбрали секретарем комсомольской организации сначала роты, а затем и батальона.

Однажды, проходя мимо кабинета командира батальона, он услышал громкие голоса. Что-то заставило его остановиться и прислушаться. В кабинете разговаривали два человека. Он сразу узнал по голосу командира батальона майора Яковлева. Тот горячо спорил с кем-то, доказывая, что Сталин делает большие стратегические ошибки, начиная чистку Красной Армии накануне войны с Германией.

– Гриша! Вот ты пытаешься меня убедить, что Тухачевский, Блюхер, Якир и другие высшие офицеры, которые арестованы, являются «врагами народа», но я не верю в это, – горячился Яковлев. – Кто-то специально все это делает. Сейчас оклеветать любого человека – ничего не стоит.

– Ты хочешь сказать, что партия и товарищ Сталин ошибаются? Что кто-то из наркомата внутренних дел специально провоцирует их на эти действия? Я в этом не уверен. Если бы я тебя не знал с гражданской войны, то посчитал бы тебя настоящим врагом партии.

Дальше он не стал слушать. Он открыл дверь и вошел в свой кабинет. Он сел за стол и, достав из папки листок бумаги, начал писать на имя начальника особого отдела полка рапорт об услышанном споре. Когда он заканчивал писать, то увидел в открытое окно старшего сержанта Корнилова, в отделении которого он начинал свою службу. Этот сержант трижды назначал его в наряд, то за то, что он плохо вычистил материальную часть орудия, то за опоздание на построение. Мстительная улыбка скривила лицо Виктора. Он обмакнул перо в чернильницу и дописал в рапорте, что майор Яковлев не один, с ним вместе ведет пропаганду против товарища Сталина и старший сержант Корнилов. Он сложил листочек пополам и положил его в карман гимнастерки.

«Посмотрим, как вы запляшите на допросе в НКВД, – подумал он и, закрыв от удовольствия глаза, представил их окровавленными, лежавшими на грязном и сыром полу в камере. – Я вас всех упеку, кто встанет на моей дороге».

Вскоре Яковлев и Корнилов исчезли из расположения батальона. Через несколько дней началась война. Мотострелковый батальон, где находился Рябко, вступил в бой вечером 22 июня 1941 года. Не выдержав атаки немецкой мотопехоты и танков, батальон начал отходить за небольшую речку, пытаясь организовать оборону на другом берегу. Виктор впервые увидел так близко немцев, о которых так много читал в прессе. Вот тогда впервые приступ страха сковал его разум. Он бросил винтовку и, сорвав с ног обмотки, пополз в сторону атакующего врага.

– Не стреляйте! – закричал он. – Я сдаюсь! Не стреляйте!

Потом был небольшой фильтрационный лагерь, месячные курсы в разведывательной школе Абвера, после которой он и оказался в Казани.

Он снова обернулся и, нагнувшись, сначала развязал, а затем стал завязывать шнурок на ботинке.

«Нет, снова показалось, – решил он про себя. – Сегодня вечером встреча с Эстеркиным. Стоит ли идти? А вдруг за мной действительно следят? Что тогда?»

***

Утром Гнус был на работе. Он открыл капот машины и, проверив уровень масла, вытер щуп о кусок грязной тряпки. Он закрыл капот, сел в кабину и завел двигатель. Тот несколько раз громко чихнул и заглох. В этот момент в помещение гаража вошел посыльный.

– Виктор! Тебя разыскивает военком, – выкрикнул он. – Просил тебя не копаться в гараже, а сразу же идти к нему.

– Зачем я ему понадобился? – поинтересовался он у посыльного, но тот пожал плечами и исчез за дверью.

«Интересно, зачем я понадобился ему?» – снова подумал Гнус.

Он закрыл кабину автомобиля и, выйдя из гаража, посмотрел по сторонам. Какой-то внутренний голос подсказывал ему, чтобы он бежал сломя голову с работы, но он пересилил себя. Он посмотрел на пролом в заборе, через который можно было легко попасть в соседний двор.

«Не паникуй! – приказал он себе. – Иди спокойно. Ну и что из того, что тебя никогда до этого не вызывал военком? Это же не повод, чтобы паниковать?»

Он поднялся на второй этаж и постучал в дверь районного военного комиссара. Услышав приглашение, Виктор толкнул дверь и вошел в кабинет.

– Здравия желаю, товарищ комиссар, – отрапортовал он. – Водитель Миронов, по вашему приказу, прибыл.

В кабинете, помимо хозяина, находились еще двое, одетых в штатские костюмы. В одном из них он сразу узнал того, кто толкался напротив его дома.

«Все – конец!» – мгновенно промелькнуло у него в голове.

От этой мысли ему почему-то стало плохо. Он уперся рукой в стенку, так как перед глазами все завертелось, и какой-то комок подкатил к горлу, мешая ему дышать. В воротнике его гимнастерки была вшита ампула с ядом, но он почему-то забыл о ней.

– Вы арестованы, гражданин Миронов, по-моему, так записано в ваших документах, – произнес один из мужчин. – Пройдемте с нами!

Гнус сделал несколько неуверенных шагов и вдруг, толкнув одного из мужчин, устремился к выходу.

– Стой, гад! Стрелять буду! – выкрикнул молодой мужчина и устремился вслед за ним, расталкивая руками людей, стоявших в узком коридоре военкомата.

Навстречу Гнусу попался сотрудник военкомата. Схватив его за рукав гимнастерки, он с силой дернул на себя. Тот от растерянности выронил папки с документами и упал на пол. Сотрудник НКВД перепрыгнул через лежащего человека и устремился вниз по лестнице. Диверсант бросился к пролому в стене. До него оставалось метра три, когда преследующий его чекист сзади подсек ему ногу. Виктор со всего размаху плюхнулся в лужу, подняв фонтан брызг. В ту же секунду на него навалился молодой парень и ловким движением заломил руку.

– А, а, а, …– закричал от боли Виктор. – Отпусти руку, сломаешь!

– Вставай, сука, – произнес сотрудник НКВД, приставив к его голове пистолет ТТ. – Вставай медленно, если дернешься, убью на месте.

Гнус выполнил его команду и, встав на ноги, поднял руки. В этот момент к нему подбежал второй чекист и, достав из кармана нож, срезал у него кончик воротника гимнастерки, в который была вшита ампула с цианистым калием.

– Что не отравился, смерти боишься? – спросил он его. – Вижу, что боишься. А ты подумал о тех людях, которых ты с напарником зарезал в Камском Устье.

– Я никого не убивал, – прохрипел Гнус, – не докажете!

– А мне это и не нужно. Тебя будут судить, Рябко, не за убийство этих несчастных людей! Тебя будут судить, как немецкого диверсанта, предателя и дезертира! Надеюсь, ты понял меня?

Во двор военкомата въехала легковая автомашина и остановилась около задержанного.

– Горшков, доставьте арестованного Рябко в следственный изолятор НКВД, а затем направьте «Эмку» за мной. Я буду ждать автомобиль здесь.

Горшков открыл дверь автомашины и, когда в нее сел Гнус, захлопнул ее. Сев рядом с водителем, он приказал ему следовать в НКВД.

***

Эстеркин все сразу понял, взглянув на окно Гнуса. На подоконнике не было герани. Он прошел мимо его дома и свернул в переулок. Сейчас он благодарил Бога, что никому из своих новых товарищей не сообщил адрес Клавы. Страх перед арестом снова обострил у него чувство самосохранения.

«Нужно рвать когти, – подумал Борис Львович и сам удивился тому, что начал думать какими-то блатными и не свойственными ему выражениями. – Господи, до чего я дожил, даже нормально мыслить разучился».

Дойдя до конца переулка, он обернулся. Переулок был пуст: ни людей, ни машин. Он никогда не думал, что он, Эстеркин Борис Львович, выросший и получивший образование в Советском Союзе, станет заклятым врагом этой власти. Что живший в нем постоянный страх постепенно вытравит из него все человеческое и превратит в зверя, способного просто так зарезать человека, который, по сути, не сделал ему ничего плохого. Да и сейчас он шел по улице и озирался по сторонам, словно затравленный собаками волк. В каждом попадающем ему навстречу человеке он видел сотрудника НКВД, который только и норовит навалиться на него сзади и заломить руку. Вот и сейчас идущий навстречу мужчина показался ему подозрительным и, чтобы не искушать судьбу, он свернул в первый попавшийся переулок. Дождавшись, когда мужчина свернет за угол дома, он вышел из укрытия и продолжил свой путь.

«Какое сегодня число? – спросил он сам себя. – Кажется, третье ноября. Следовательно, до начала операции «Эшелон» остались каких-то три дня. Утром седьмого ноября, когда весь народ Советского Союза будет справлять очередную годовщину Великого Октября, они уничтожат два важнейших стратегических объекта в оборонной структуре страны».

Словно испугавшись своих мыслей, он поднял воротник шинели и оглянулся назад. Ветер, дующий с Волги, был холодным и, словно шило, пронизывал его потрепанную шинель. Он свернул и, оказавшись на улице Архангельская, ускорил шаг.

«Как же они смогли выйти на него? – подумал он. – Гнус был очень осторожным человеком, и его просто так взять было практически невозможно. О том, что он добровольно сдался немцам и длительное время служил осведомителем в концлагере, он как-то проговорился ему, по пьянке. Он хорошо осознавал, что его ждет в случае разоблачения и, наверняка бы, предпочел смерть своему разоблачению. Впрочем, что здесь гадать, в НКВД тоже работают не дураки и могли вычислить его по автомашине, на которой они ездили в Камское Устье. Да, я тогда был против использования его автомобиля, но Пион не захотел менять свой план и заставил нас ехать на ней. Сейчас Пион не при делах, Гнус – в застенках НКВД, а я вынужден искать новую непаленую хату».

Он невольно улыбнулся тому, что снова в своих размышлениях воспользовался блатным сленгом. Выйдя на улицу Большая, он лицом к лицу столкнулся с воинским патрулем. Скрываться было поздно, и он уверенно направился навстречу военным.

– Ваши документы? – обратился к нему старший наряда, офицер лет сорока в очках с толстыми линзами.

Борис Львович достал из кармана шинели документы и протянул их офицеру. Тот, включив фонарик, быстро пробежал по ним глазами.

– Что вы здесь делаете, товарищ подполковник? Судя по штампу, вы прописаны в центре города? – спросил он его.

Несмотря на то, что внутри Эстеркина все затряслось от страха, он, тем не менее, нашел в себе силы загадочно улыбнуться офицеру.

– Вы же мужчина, товарищ капитан. Зачем вы заставляете меня смущаться? Просто посетил одну прекрасную женщину, а сейчас вот направляюсь в сторону дома. Надеюсь, это не является преступлением?

Офицер внимательно посмотрел на него и вернул документы.

– Вы, почему не на фронте, товарищ подполковник? – поинтересовался он у Бориса Львовича.

– У меня еще дела в Казани, товарищ капитан. Впрочем, это не ваше дело.

Офицер козырнул ему и, взглянув на замершие фигуры солдат, направился дальше.

«Слава Богу, пронесло, – подумал Борис Львович. – А если бы офицер попросил показать адрес этой женщины? Что тогда?»

От этой мысли ему стало как-то не по себе. Надвинув шапку на озябшие от ветра уши, он поспешил дальше.

***

Проценко сидел за кухонным столом и поигрывал финским ножом, виртуозно перебрасывая его из одной руки в другую. Напротив него сидел Учитель и, словно завороженный, смотрел на сверкающее лезвие ножа. Наконец Иван положил нож на стол и посмотрел на морщинистое лицо своего соратника.

– Вот что, Учитель. Завтра поедешь в Зеленодольск. Вот в этом адресе заберешь часовые механизмы для мин. Особо не светись, дом хоть и не жилой, но можешь вызвать нездоровый интерес у соседей. Эти механизмы привезешь к себе и спрячешь в надежном месте. Я хочу, чтобы эти два заряда сработали одновременно. Ты представляешь, Учитель, какой это будет фейерверк? – он громко засмеялся и закрыл на несколько секунд глаза. – Я представляю, что начнется в городе.

– Как бы нам самим не попасть под этот взрыв. Чего улыбаешься, может и накрыть.

– Ты не беспокойся из-за этого. У нас будет время выехать из города.

– А как другие участники этой операции?

Проценко посмотрел на него и хитро улыбнулся.

– Пусть тебя эти люди не волнуют. Они не достойны того, чтобы о них говорить. Идет война, а она без жертв не бывает. Я легко пожертвую этими людьми ради нашей победы над Советами.

Он замолчал и снова взял в руки нож. Дважды подкинув нож в руке, он с силой метнул его в деревянную дверь. Нож воткнулся и мелко задребезжал от удара.

– Вот, возьми, здесь адрес. Завтра тебя там ждут с десяти до одиннадцати часов дня. Если все понятно, я пошел. Меня провожать не нужно.

– Дело твое, Пион.

Иван встал со стула и подошел к двери. Он вытащил нож из полотна двери и сунул его за голенище сапога. Проценко торопился: через полчаса он должен был встретиться с Романовым. Он уже знал, что в группе Эстеркина произошел очередной провал. Сотрудниками НКВД был задержан Рябко, он же Гнус. Он не испытывал никакой жалости к этому человеку, так как никогда его не видел. Жизнь любого нелегала всегда находится в опасности, и каждый разведчик должен быть готов к провалу. Почему Гнус не отравился при задержании, он тоже не понимал. Сейчас, когда идет война, рассчитывать на милость противника – явная утопия.

Романова он увидел издалека. Тот сидел на лавочке, рядом с ним лежали костыль и палочка. Иван присел рядом и, достав из кармана папиросы, закурил.

– Что нового? – тихо спросил Проценко. – Ты чист? На днях взяли Гнуса, будь осторожен.

– Извини, но я не знаю этого человека. Мы с ним не встречались ни в разведшколе, ни здесь, в Казани. Во-вторых, прежде чем направиться на встречу, я проверился. Ничего опасного для себя я не заметил. В-третьих, жду вашей отмашки.

– Хорошо, Романов. Береженого человека Бог бережет, а не береженого конвой стережет. Все равно будь внимателен, это приказ. Мне сейчас терять людей нельзя, тем более таких, как ты. И еще. Окончательный груз доставят завтра вечером. Операция назначена на седьмое ноября.

– Хорошо, Пион. Значит, осталось не так долго ждать.

Романов бросил окурок на землю и раздавил его каблуком сапога.

– Слушай, Пион! Ты помнишь, я тебе рассказывал о своем сослуживце? Ну, мы с ним еще из окружения вместе выходили?

– Помню и что?

– Вон идет, может, окликнуть его?

– Для чего?

– Ну, мало ли что? Может, пригодится?

Проценко посмотрел на приближающегося к ним мужчину, одетого в старую солдатскую шинель. Что-то знакомое было в его фигуре и внешности. Он постарался вспомнить, где он видел этого человека, но у него ничего не получилось. Иван стал со скамейки и, пожав руку Романову, молча направился в сторону улицы Большая. Отойдя метров на тридцать, он оглянулся. Незнакомец стоял рядом с Павлом и о чем-то с ним разговаривал. Проценко ускорил шаг и повернул за угол дома. Он снова ощутил неприятное чувство страха, хотя еще не совсем понимал, откуда исходит эта опасность.

***

Тарасов подошел к Романову и пожал ему руку. С момента смерти сына Александр впервые вышел из дома и направился на выполнение задания. Подходя к дому Павла, он увидел того человека, ради которого его отозвали с фронта и командировали в Казань. Он сразу узнал в нем человека, который принимал участие в минировании железнодорожного моста через реку Казанка.

– Павел, это что за человек, с которым ты разговаривал? – поинтересовался у него Александр. – По-моему, я с ним ранее встречался? Он не из нашей части?

– Какой человек? – осторожно спросил его Романов. – Мало ли какие люди здесь ходят? Вот и ты сейчас ко мне подошел, я и с тобой разговариваю, что из этого? Ты просто ошибся, Саня. Этого человека ты не мог видеть, он не из нашей части.

– Что ты так болезненно прореагировал на мой вопрос? Да я просто поинтересовался у тебя. Похоже, что я где-то его видел, а вот вспомнить никак не могу. Скажи, он местный, я имею в виду, слободской?

– Ты что ко мне пристал? – с нескрываемой злостью ответил Романов. – Откуда я знаю, где он живет? Мне, например, это неинтересно. А что ты у меня все выспрашиваешь? Ты случайно не в НКВД работаешь? Если тебе так это нужно, то догони его и поинтересуйся, где он живет!

Тарасов засмеялся и, чтобы как-то сгладить возникшее напряжение, похлопал Романова по плечу.

– Дурак ты, Павел. Если бы я работал в органах, то, наверное, не мотался бы с тобой по украинским лесам, а сидел бы здесь дома и покуривал бы папироски, как твой знакомый. Может, это твой знакомый работает в ЧК, раз он курит папиросы?

– Нет, Саня, он не чекист, я это знаю точно. Просто есть люди, у которых есть деньги и деньги большие. Почему бы не курить папиросы, когда в кармане есть золотишко?

Александр достал из кармана шинели кисет и, свернув из газетного листочка цигарку, закурил.

– Выходит, твой знакомый – вор, если он при деньгах. Я бы сейчас пошел на все, чтобы вот так жить.

– Хватит, Саня, мне надоели твои вопросы. Лучше расскажи, как ты сам – после смерти ребенка. Жена, наверное, с ума сходит от горя?

Тарасов сделал глубокую затяжку и посмотрел на Романова. Лицо Павла от напряжения было словно каменным. Он явно хотел поменять тему разговора и сейчас, похоже, ждал, примет ли Тарасов его игру.

– У меня, Павел, вроде бы все нормально, а вот с Надеждой было действительно очень плохо. Наверное, сам догадываешься, что бывает с людьми, когда они хоронят своих детей. Может, пойдем, выпьем, Павел, помянем Геночку? Хороший был мальчик.

– У меня только самогон, водки нет, Саня. Будешь пить самогон? – спросил Павел Александра.

– Самогон, так самогон, – тихо произнес Тарасов. – Где сейчас найдешь водку? Ладно, хоть есть самогон.

Они докурили и направились в дом Романова.

– Проходи, Саня, – произнес хозяин. – Я сейчас мигом, только хлеба нарежу.

Тарасов выпил полстакана самогона и посмотрел на Павла. Тот, не выдержав его взгляда, сам начал расспрашивать Александра.

– Скажи мне, Саня, ты действительно сбежал с передовой? Я что-то смотрю на тебя и никак не могу понять, как ты мог оказаться снова в Казани?

Видя, что гость молчит, Романов снова разлил самогон по стаканам. Они, молча, выпили, и чтобы как-то нарушить возникшую паузу, Павел снова начал его расспрашивать.

– Ты что темнишь, Саня? Думаешь, я не догадываюсь, что ты дезертировал с фронта? Я сразу это понял, как только увидел тебя. Ты специально себе лицо испортил, чтобы изменить внешность?

– Ты что меня все пытаешь, Павел? Тебе, какая разница, как я оказался в Казани? Помнишь, при первой нашей встрече с тобой ты что-то рассказывал о красивой жизни, о больших делах и крупных деньгах? Ты знаешь, что у меня умер сын, и мне сейчас нужны деньги, ведь я официально никуда не могу устроиться. Сведи меня с этими людьми, я тебя не подведу.

Романов разлил самогон по стаканам и испытующим взглядом посмотрел на Тарасова. Александр сразу догадался, что Павел готов что-то рассказать ему, но никак не может решиться.

– Что ж, Павел, если не хочешь помочь своему старому приятелю, я больше к тебе по этому вопросу обращаться не стану. Я сам попытаюсь достать деньги. Ты знаешь, я больше не могу смотреть на жену, как она делит хлебную пайку на детей и на меня. Впрочем, тебе этого не понять, сытый голодному не товарищ. Ладно, давай выпьем.

Тарасов поднял стакан и, не чокаясь с хозяином дома, опрокинул его в себя. Он взял двумя пальцами соленый огурец и с хрустом откусил половину. Павел выпил. Он поставил стакан на стол и, схватив Александра за лацканы шинели, с силой подтянул его лицо к своему.

– Деньги, говоришь, нужны? А кому они не нужны? Но деньги надо зарабатывать, а не выпрашивать.

Тарасов оторвал его цепкие пальцы от отворотов шинели и оттолкнул его в сторону.

– Ты меня «на ура» не бери, Павлуша. Я к тебе пришел не милостыню просить. Ты хорошо знаешь, что я умею делать. Если я нужен твоим друзьям, то я готов работать! Любая, даже самая грязная, работа меня сейчас устроит, потому что мне нужны деньги, продукты. Ты только мне скажи, что нужно делать?

– Работать, значит, хочешь, это хорошо. Будет для тебя работа, не испугаешься? Ведь то, что я тебе сейчас предложу, связано с большим риском для жизни.

Александр понял, что Павел готов ему что-то сообщить, и поэтому с нескрываемым интересом посмотрел на него.

– Ну, что за работа? Ну, говори же, не томи! Я на любую работу соглашусь! – выпалил Тарасов. – Ты же знаешь, что я смерти не боюсь!

– А на предательство Родины ты согласишься? – спросил он его и нервно засмеялся. – Да, да, я не шучу. Ты готов на это?

– Если за это я получу деньги, которые так необходимы для моей семьи, то почему бы и нет? Родина для меня – это благополучие моей семьи.

– Я надеюсь, что ты это серьезно. А то завтра вдруг испугаешься и побежишь сдаваться в НКВД?

– Не бойся, Романов. Меня в НКВД никто не ждет. Мне сейчас без разницы, где погибать, здесь или там, на фронте.

– Тогда давай, выпьем, Саня, – произнес Павел и разлил остатки самогона по стаканам.

***

Тарасов пожал руку майору Виноградову и, попрощавшись с ним, направился в сторону Зилантовой горы. Майор был доволен его докладом и не стал скрывать свои чувства.

– Молодец! Смотри не переиграй. Эти люди прошли специальную подготовку в разведшколе и поэтому готовы на все, вплоть до устранения неугодных им людей.

Надежда Зиновия Павловича на помощь Александра полностью оправдывалась. Сегодня, четвертого ноября 1941 года, он мог доложить комиссару внутренних дел республики, что его отделу удалось выйти на немецкую агентурную сеть. Выйдя к дому Алафузова, майор сел в служебную автомашину и поехал в комиссариат.

Часовой, стоявший у входа в комиссариат внутренних дел, отдал ему честь и, повернувшись к пульту, нажал на клавишу. Теперь дежурный по НКВД был извещен о том, что Виноградов вернулся с выезда и находится на рабочем месте. Проходя мимо кабинета Горшкова, майор остановился у его двери. Он посмотрел на наручные часы, видимо, прикидывая про себя, стоит ему входить в кабинет или нет. В этот момент дверь резко распахнулась, едва не сбив его с ног. Из кабинета в сопровождении конвоя вышел Рябко–Гнус. Лицо диверсанта было в крови, а под глазом фиолетовым цветом светился синяк. Он с нескрываемой злостью посмотрел на Виноградова. Один из конвойных толкнул его рукой в плечо, и он направился по коридору дальше, где находилась камера предварительного заключения.

Зиновий Павлович вошел в кабинет Горшкова и, сев на диван, расстегнул ворот шинели.

– Как дела, Горшков? Что говорит арестованный?

Старший лейтенант вытянулся в струнку и, набрав полную грудь воздуха, приготовился к докладу.

– Не напрягайся, Горшков. Садись и рассказывай.

– Товарищ майор, арестованный Рябко полностью признался в хищении взрывчатки со склада. Однако, напрочь отрицает свое причастие к убийствам сторожа и женщины. Говорит, что убийство совершил его напарник по немецкой разведывательной школе, старший их группы – некто Леонтьев. Говорит, что тот до разведшколы служил в Казани, был интендантом. А взрывчатка предназначена для совершения диверсий, которые запланированы на день Октябрьской революции. Каких именно объектов, он не знает.

– Понятно, Горшков. Что думаешь делать с ним дальше? План есть?

– Так точно, товарищ начальник отдела. Хочу установить, для начала, всех офицеров по фамилии Леонтьев, которые проходили службу в Казани.

– Не думаю, что это лучшее решение. Считаю, что фамилия Леонтьев, названная им – вымышленная. Однако проверить не помешает. Говоришь, что диверсии назначены на праздник Октября? Значит, у нас с тобой есть еще целых три дня: или мы с тобой найдем их и предотвратим эти диверсии, или грош нам цена, Горшков.

Виноградов встал с дивана и направился к двери. Около нее он остановился и повернулся к Александру.

– Горшков! Ты Тарасова хорошо знаешь? – спросил он.

– А почему вы меня об этом спрашиваете, товарищ майор. Он был моим соседом по дому и ни в чем противоправном замечен не был.

– Слушай меня, старший лейтенант. С сегодняшнего дня, – он на какую-то секунду задумался, а затем произнес, – а впрочем, зайди ко мне в кабинет минут через тридцать, есть серьезный разговор.

– Есть, товарищ майор.

Виноградов вышел из кабинета и, не снимая шинели, направился в приемную комиссара.

– У себя? – поинтересовался он у секретаря. – Доложите, что мне необходимо с ним переговорить.

– Есть, товарищ майор. Он вас минут пятнадцать назад спрашивал. Я сейчас доложу о вашем прибытии, а вы пока снимите шинель.

Девушка в военной форме, с петлицами младшего сержанта, исчезла за дверью кабинета. Через минуту она вышла и, мило улыбаясь, предложила ему пройти в кабинет начальника. Зиновий Павлович подробно доложил комиссару информацию, полученную от Тарасова.

– Выходит, ваше предчувствие не обмануло вас, товарищ Виноградов, – произнес комиссар и улыбнулся. – Если честно, то я не совсем верил во все это. Выходит, я ошибался.

Майор впервые с начала войны увидел на лице комиссара улыбку и невольно удивился ей. Через мгновение лицо начальника снова стало серьезным.

– Зиновий Павлович! Подготовьте план оперативных мероприятий. Нужно создать у врага впечатление, что Тарасов действительно является дезертиром. Главное, все это красиво преподнести его сослуживцу. За Романовым установите наружное наблюдение. Установите все его связи, адреса. Главное – выйти на резидента и радиста, который сегодня уже выходил в эфир в районе станции Куркачи.

– Товарищ комиссар, как шифровальщики? Результат есть?

– Пока нет. Радист за месяц уже третий раз меняет шифр. Немцы, видимо, серьезно рассчитывают на эту диверсию, если заставляют так рисковать радиста с частотой выхода в эфир. Идите, майор, я жду вас через два часа с планом.

Виноградов встал из-за стола и вышел из кабинета.

***

Полковник Карл Шенгард положил трубку телефона и, обернувшись назад, пристально посмотрел на капитана Ноймана.

– Капитан, я не смог переубедить адмирала об изменении даты проведения операции «Эшелон». Он по-прежнему настаивает на дате праздника Октября, так как считает, что именно в этот день мы должны нанести большевикам не только удар по оборонной промышленности, уничтожив их последний пороховой завод, но и не менее нокаутирующий политический удар. Именно в этот день большевистская Россия отмечает свой самый большой политический праздник.

Он сделал паузу и снова посмотрел на капитана. Нойман стоял молча, поедая глазами своего начальника.

– Кстати, Ганс! Адмирал высоко оценил ту разведывательную информацию, которую мы с вами получаем от Пиона. Думаю, что она заслуживает доверия, так как подтверждается еще одним независимым от Пиона источником. В конце разговора адмирал посоветовал мне подготовить наградные листы и внести в них вашу фамилию. В случае удачного завершения операции вам светит железный крест. Кстати, Ганс, вы можете с сегодняшнего дня носить погоны майора. Я рад за вас, Нойман, вы заслужили это звание своим упорным трудом и верностью идеям фюрера!

Полковник подошел к застывшему от счастья капитану и пожал ему руку.

– Надеюсь, вы надолго запомните этот день, Ганс. Где хотите отметить это событие?

– Господин полковник! Я сегодня жду вас в ресторане «Гамбург». Надеюсь, что вы не откажете мне в просьбе отметить этот вечер в вашем кругу?

– Стар я, Нойман, чтобы посещать подобные места. Идите, капитан, мне нужно немного подумать. Прошу извинения, майор.

Теперь уже – майор Нойман – звонко щелкнул каблуками начищенных до блеска сапог и вышел из кабинета. Он шел по коридору разведшколы, не замечая прижимающихся к стене курсантов, которые попадались ему на пути. Он был счастлив оттого, что сам адмирал Канарис отметил его отличную работу.

«Если так пойдет и дальше, то я скоро смогу заменить полковника Шенгарда на посту начальника разведшколы. Сейчас Германии нужны молодые и активные люди. Люди, подобные полковнику, не в состоянии правильно осознавать новые направления в разведке. Они по-прежнему живут старыми понятиями чести», – размышлял он на ходу.

Он вошел в свой кабинет и взял в руки рапорт, который лежал на письменном столе. В рапорте он сообщал о результатах работы резидента в городе Казань и его просьбу об изменении даты проведения операции «Эшелон». Пион просил перенести эту акцию, как минимум, на неделю. Он еще раз перечитал документ и положил его в сейф. Сейчас он не сомневался, что начало операции, назначенное не только полковником, но и адмиралом Канарисом, на седьмое ноября, действительно решало сразу две задачи – военную и политическую.

Нойман улыбнулся. Теперь за провал этой операции несли ответственность его начальники, а не он. Он по-прежнему считал, что дату и время начала операции должен назначать непосредственный исполнитель, а не команда сверху. Ведь взрывчатку, с таким трудом доставленную на объекты теракта, могли обнаружить в любое время. При проведении такой операции нельзя игнорировать понятие случайности. Вот почему он письменно обратился к полковнику Шейнгарду с личной просьбой о переносе сроков начала операции.

«Сейчас не время для спора с полковником, – подумал он, садясь за письменный стол, – придет время, которое покажет, кто из нас был прав: я или он».

Он открыл ящик стола и, достав из него чистый лист бумаги, начал писать рапорт на имя начальника службы безопасности оберштурмбанфюрера Мозе. Закончив писать, он сложил лист вчетверо и сунул его во внутренний карман кителя. Он отлично понимал в этот момент, что поступает нечестно в отношении своего непосредственного руководителя, но другого выхода он для себя не видел. Этот рапорт был его страховкой и своеобразной подушкой безопасности в случае срыва этой, хорошо организованной и продуманной, операции.

Он невольно посмотрел на дверь кабинета, услышав стук. От неожиданности он вздрогнул и со страхом взглянул на вошедшего в кабинет ефрейтора.

– Господин майор! Вам почта, – произнес ефрейтор и передал ему небольшую посылку, скрепленную сургучной печатью. Он взял ее в руки и прикинул вес. Посылка была довольно тяжелой.

«Откуда он знает, что мне присвоено звание майора? Впрочем, это не столь и важно. Интересно, что там?» – подумал Нойман.

– Свободен, – произнес он и, дождавшись, когда за ефрейтором закрылась дверь, пододвинул к себе коробку. Обратного адреса на ней не было. Взяв в руки ножницы, он стал вскрывать посылку, положив ее на стол перед собой. Яркая вспышка сначала ослепила Ноймана, а затем раздался сильный взрыв, который разметал тело новоиспеченного майора по стенам кабинета.

Полковник Шенгард, услышав взрыв, с довольным видом потер ладони. Он отлично понимал, что слава – это такая вещь, которую не принято с кем-то делить.

***

Зоя с трудом втащила на подножку железнодорожного вагона свой потертый от времени коричневый чемодан и, достав из кармана пальто носовой платок, вытерла им потный лоб. Сидевший на сиденье военный, заметив ее, вскочил на ноги и, подняв ее тяжелый чемодан, помог забросить его на верхнюю полку вагона.

– Вы не камни случайно везете? – пошутил он.

– Не угадали. Картошка там. Вот ездила по деревням, меняла на нее свои вещи. Для чего они мне, если есть в доме нечего, – ответила она на его шутку.

Поблагодарив офицера, Зоя присела на освобожденное им место и посмотрела на перрон станции, на который высаживался личный состав маршевого батальона. Несмотря на бельковую шубку, в которую она была одета, Зоя очень замерзла.

– Я смотрю, вы сильно замерзли? – произнес офицер и, развязав свой вещевой мешок, достал из него флягу и кружку. Ни слова не говоря, он налил в кружку граммов семьдесят водки и протянул ей.

– Вот выпейте, а иначе заболеете, – произнес он, отламывая от буханки хлеба увесистую горбушку.

– Спасибо, но я не пью, – еле слышно произнесла она.

– Выпейте, это для здоровья, – настаивал военный, – поверьте мне, я медик.

Зоя взяла в руки кружку с водкой и, давясь, выпила. Она мгновенно почувствовала, как что-то горячее разлилось у нее внутри. Ей стало тепло и хорошо. Она отломила маленький кусочек хлеба и закусила им выпитую жидкость.

– Спасибо, – поблагодарила она офицера.

– Вы в Казань? – поинтересовался он у нее. – И я тоже в Казань. Меня назначили главным врачом в военный госпиталь.

– Я живу в Казани. Раньше преподавала в музыкальной школе, сейчас помогаю в госпитале. Я – музыкант по образованию, учила детей музыке.

Через некоторое время между ними завязался непринужденный разговор.

– А сейчас вы откуда? – спросил ее мужчина. – Как же вы такой тяжелый чемодан таскаете?

– Куда денешься? Говорят, своя ноша не тянет. Вот и таскаю все свое в чемодане.

Они говорили и говорили. Военврач был человеком интересным, он засыпал женщину анекдотами, над которыми смеялся так, что вызывал у нее непроизвольный смех. За разговором они не заметили, как тронулся поезд. За окнами вагона замелькали пригородные поселки. Неожиданно Зоя замолчала. От былой веселости не осталось и следа. В вагон вошли военные и стали проверять документы пассажиров, заставляя их открывать свои баулы, мешки и чемоданы. Зоя мгновенно поняла, с чем связана эта проверка. Лицо ее побледнело, и она невольно вцепилась пальцами в руку военного.

– Ваши документы? – обратился к ней молоденький лейтенант в фуражке сотрудника НКВД. – Куда держите путь?

Зоя, молча, протянула ему свой паспорт и невольно замерла, глядя на командира патруля. Тот быстро просмотрел паспорт и протянул его ей.

– Покажите ваши вещи, – потребовал у нее лейтенант. – Вы с вещами?

Заметив ее замешательство, в разговор вмешался военврач.

– В чем дело, товарищ лейтенант? Это моя новая супруга, – произнес он и протянул военному свои документы. – Вот посмотрите мое назначение…

Офицер взял его документы и стал тщательно их изучать. Посмотрев на сопровождающего патруль мужчину в штатском, он также вернул документы обратно.

– Извините, товарищ подполковник медицинской службы. Служба. Скажите этот чемодан ваш???

Он не успел договорить. Сидевший в соседнем отделении вагона мужчина неожиданно для всех вскочил с места и устремился в конец вагона с явным намерением выпрыгнуть на ходу с поезда. Весь состав патруля, забыв обо всем, устремился вслед за ним. Через некоторое время пассажиры вагона услышали несколько винтовочных выстрелов. Минут через пять патруль вернулся в вагон. Они снова стали проверять документы и осматривать вещи пассажиров, забыв о том, что не досмотрели вещи подполковника и Зои.

***

Клава накрыла на стол и села на диван. Взяв из тумбы клубок шерсти и спицы, стала довязывать свитер. Иногда она бросала взгляд на настенные часы, которые показывали начало восьмого вечера. Она уже привыкла к тому, что Борис Львович возвращался домой поздно, усталый и молчаливый. Она не спрашивала его ни о чем, так как хорошо знала, что он ей все равно не скажет правду, а слушать очередную, придуманную им на ходу историю ей не хотелось. Вчера он вернулся так же поздно. Судя по его виду, он явно был чем-то подавлен. Он сел за стол и, налив себе полный стакан водки, выпил ее залпом.

– Клава, у меня к тебе один вопрос, – спросил он ее глуховатым голосом. – Ты можешь бросить все и уехать со мной далеко-далеко, туда, где никто не знает нас?

Она на какой-то миг растерялась от неожиданного вопроса и не знала, что ему ответить.

– Я так и знал, – с неким укором и грустью в голосе произнес он. – Значит, не готова. Впрочем, кто я тебе? Не муж, не родственник, а так – квартирант.

– Ты не прав, Боря! Ты мне не чужой человек. Я очень благодарна, что ты поддержал меня в самый трудный период моей жизни. Разве обязательно быть мужем, чтобы я испытывала это чувство. Ты, наверное, позабыл, что я не одна. У меня малолетний сын и нянька. Ты о них-то подумал? Сейчас ты хочешь, чтобы я сделала выбор между тобой и сыном. Мне трудно это сделать. Мне нужно время, чтобы подумать, принять решение. Не торопи меня с ответом.

Он снова налил в стакан водку и выпил. Закурив, он посмотрел на нее сквозь голубоватый табачный дым. Взгляд его карих глаз был каким-то необычным. От этого взгляда ей стало нехорошо. Она встала с дивана и пошла на кухню. Борис направился вслед за ней. Он подошел к ней сзади и обнял за плечи. Она обернулась и посмотрела ему в глаза. В его глазах был страх.

– Что с тобой, Боря! Что случилось? Почему ты решил бежать на край света? Скажи мне, чтобы я могла понять тебя.

– У меня, Клава, проблема и проблема не маленькая. Как-нибудь в другой раз я расскажу тебе об этом, но не сейчас. Я просто не хочу впутывать тебя в эту историю.

Он стал целовать ее в губы. Его поцелуи были такими горячими и настойчивыми, что у нее потемнело в глазах. Ее стала бить приятная дрожь, которая волнами прокатывалась по телу от кончиков волос до мизинцев ног. Нижняя часть живота стала тяжелеть от переполняющего ее желания.

– Я люблю тебя, Боря, – прошептала она, обвивая его шею руками.

Она почувствовала, как его рука скользнула ей под юбку и с силой сжала ягодицу. Ее дыхание сбилось, оно стало глубоким и прерывистым. А он все целовал и целовал ее в губы, в грудь. Соски стали твердыми, касание к ним все сильнее и сильнее заводило ее. Борис рукой сбросил со стола посуду и, подняв ее на руки, положил спиной на стол. Все поплыло перед ее глазами. Что было потом, она толком не помнит. Она пришла в себя, почувствовав, что Борис освободил ее из своих объятий. Она встала, и начала быстро приводить себя в порядок.

Сейчас она сидела на диване, ловя себя на том, что не знает, что ответить Борису Львовичу на заданный ей накануне вопрос. Часы пробили девять вечера, а его все не было. Отложив вязание в сторону, она встала с дивана и подошла к окну. Погасив свет, она отодвинула в сторону занавеску. На улице шел снег. Он был крупным и легким. Снежинки кружились в воздухе и медленно падали на землю, укрывая ее белым ковром.

Из-за угла двухэтажного дома появилась фигура Бориса Львовича. Он шел по улице, подняв воротник шинели. Он часто останавливался и оглядывался, словно кто-то невидимый шел за ним. Дойдя до парадного подъезда дома, он скрылся с ее глаз. И тут она заметила тех, от кого он скрывался, – двух молодых людей. Один из них направился вслед за ним в подъезд, а второй, закурив папиросу, скрылся в подъезде дома, из которого хорошо просматривался их подъезд. Через минуту из их парадной вышел молодой человек и, осмотревшись по сторонам, скрылся в подъезде соседнего дома, в котором ранее укрылся его напарник.

***

Борис Львович вошел в прихожую и стал снимать с себя шинель. Повесив ее на вешалку, он посмотрел на Клаву, которая стояла в дверях и наблюдала за ним.

– Ты что так смотришь на меня? – стараясь казаться спокойным, спросил он у нее. – Что-то случилось или просто так?

– Борис, через два дня праздник, а у нас ничего нет, – произнесла она. – Я хотела пригласить на праздник соседей, но, видимо, не придется, ведь за пустой стол их не посадишь?

Борис Львович улыбнулся и, вымыв руки, обнял ее за плечи.

– Ты не переживай, Клава. Мы с тобой такой праздник закатим, что все твои соседи запомнят его надолго. Как у тебя дела? Ты подумала над моим предложением?

Клава сделала вид, что не расслышала его вопроса. Она развернулась и направилась в комнату.

– Давай, Боря, присаживайся. Вот горячая картошечка, огурчики соленые, я их сегодня на рынке купила у одной бабушки. Хотела купить капусту, но мне не досталось. Кругом такие большие очереди. Боря, правда, что немцы стоят под Москвой и вот-вот возьмут ее?

Эстеркин прошел в зал и сел за стол. Он мгновенно догадался, что Клава специально уходит от ответа, задавая ему эти вопросы.

– Ты права, немцы действительно стоят под Москвой, и падение города – вопрос лишь нескольких дней. Ты, Клава, никогда не задумывалась, что будет с тобой, если в Казань войдут немцы? Похоже, ты об этом еще не думала, а это плохо. Нужно всегда думать об этих вещах. Могу сказать тебе одно, что ты являешься вдовой погибшего красного командира, а немцы таких людей не уважают.

– Ты это о чем, Боря? Я-то причем с сыном? Мы что, в них стреляли? Мне не совсем понятны твои слова.

– Это неважно, кто в кого стрелял. Для них намного важнее, о чем ты думаешь.

– Откуда ты это все знаешь, Боря? Можно подумать, что ты с ними общался.

Эстеркин взглянул на нее и, заметив усмешку, обиженно сжал свои тонкие губы.

– Почему ты меня об этом спросила, Клава? – поинтересовался он у нее. – Да и ведешь ты себя сегодня как-то странно.

– Ты вчера, когда заснул, стал о чем-то разговаривать. Я сначала не поняла, о чем ты говоришь, а затем, прислушавшись, поняла, что ты был у них в плену. Ты несколько раз произносил фамилию какого-то немецкого полковника Шенгарда.

Борис Львович вздрогнул и со страхом посмотрел на Клаву. Ему не верилось, что он мог во сне рассказать мучившую его все это время тайну.

– Да брось ты! – словно шутя, произнес он. – С чего это ты взяла? Да я никогда в жизни не разговаривал во сне. Какой полковник Шенгард? Я о таком никогда не слышал.

Она улыбнулась. Он играл очень плохо, и его голос звучал как-то неуверенно, он явно врал ей. Клава встала с дивана и подошла к нему. Она прижала его голову к своей груди и, нагнувшись над ним, стала тихо ему говорить.

– Борис! Я не знаю, кто ты. Я даже не уверена в том, что тебя действительно зовут Борисом. Впервые, когда я тебя увидела, ты был одет в форму офицера, сейчас она висит в шифоньере. За последний месяц ты ни разу ее не надел. Скажи мне, Борис, кто ты? Я никому не скажу об этом. Да и шпалы ты снял с петлиц, почему?

Эстеркин резко вскочил на ноги и сердито посмотрел на Клаву. Он был необычайно зол: и не столько на свою сожительницу, сколько на себя. Он никак не ожидал, что сам выдаст себя, и главное – это сделает во сне. Он сунул руку в карман галифе и нащупал ребристую рукоять пистолета.

– Ты что, с ума сошла? Борис я! Борис!!! Я никогда не был у немцев и не знаю никакого полковника Шенгарда! Ты поняла меня? Мне не о чем перед тобой оправдываться! Я чист перед тобой и Родиной! Ты это поняла?

Он еще хотел что-то сказать, но в этот момент в зал вошел сынок Клавы. От испуга мальчик заплакал и бросился к матери. Видя все это, Эстеркин бросился в прихожую. Он быстро надел на себя шинель и, как ошпаренный, выскочил из квартиры. Клава подошла к окну и, отодвинув краешек занавески, посмотрела на улицу. Она увидела, как из подъезда дома вышел Борис Львович и, оглядевшись по сторонам, направился вдоль по улице. Секунд через пятнадцать из подъезда соседнего дома вышли двое мужчин и направились вслед за ним.

***

Романов проснулся от громкого стука в дверь. Он зажег керосиновую лампу и, взяв в руки костыль, направился к входной двери.

– Кто там?

– Открывай быстрее, НКВД! – прозвучало из-за двери. – Ты что там, умер?

От неожиданности Павел чуть не выронил из рук лампу. Язык у него во рту стал деревянным и плохо слушался его. Ему вдруг стало нехорошо. Перед глазами поплыли круги. Огонь керосиновой лампы заплясал у него в руке, и Павел чуть не упал на пол. Пересилив себя, он нащупал щеколду и отодвинул ее в сторону. Отстранив его рукой, в прихожую вошли двое мужчин в гражданской одежде. Тот, что был моложе, сразу же направился в комнату, а другой, включив электрический фонарик, стал осматривать чулан.

– Где Тарасов? – спросил его молодой оперативник, когда в комнату вошел Павел. – Когда и где ты последний раз видел его? Только не ври, Романов. Мы хорошо знаем, что вы служили вместе с ним, да и сосед нам сказал, что тот часто бывает у тебя.

– Какого Тарасова? Я знаю нескольких людей с фамилией Тарасов. О ком вы спрашиваете?

– Меня интересует твой сослуживец, Александр Тарасов. Ты понял?

– Почему вы меня спрашиваете о нем? Я его после выхода из окружения ни разу не видел. А в чем дело?

– Не ври, сука! Мы хорошо знаем, что ты с ним общаешься. Говори, где он скрывается?

– Ты на меня не ори! Я кровь свою за Родину проливал в то время, когда ты здесь бабам под подол заглядывал, – неожиданно осмелев, закричал на оперативника Романов. – Может, ты считаешь, что я свою ногу по пьянке потерял!

Его крик заставил молодого сотрудника НКВД прервать осмотр помещения. Он остановился и с удивлением посмотрел на Павла.

– Ты знаешь, сморчок, с кем ты разговариваешь? Давно в рыло, похоже, не получал? Я не посмотрю, что ты на одной ноге прыгаешь…

Романов мгновенно испугался. Лицо его побледнело. Он тотчас забыл все, чему его учили в разведшколе немецкие инструкторы.

– Так ты скажешь нам, где скрывается этот дезертир? Может, ты хочешь проехать с нами на «Черное озеро»? Я думаю, что ты там быстро язык развяжешь.

– За что на «Черное озеро»? Что я сделал такого, чтобы вы меня туда забирали? Я честно работаю, никого не трогаю. Да и Сашку я видел всего два раза. Последний раз, два дня назад. Ну, приходил он ко мне, откуда я знаю, почему он в Казани? Может, в отпуск приехал? Он ведь воевал очень хорошо и всегда был на глазах у командиров.

Молодой оперативник сел за стол и достал из кармана кожаного пальто сложенную бумагу.

– Давай, Романов, рассказывай все, что ты знаешь о Тарасове. Темнить не стоит, если соврешь, сгною в подвале. Ты понял меня?

Павел осмотрелся по сторонам, словно кто-то чужой мог услышать то, что он собирался рассказать о своем друге сотрудникам НКВД. Он быстро скрутил цигарку и, прикурив, начал рассказывать им все, что знал об Александре. Закончив рассказ, он подписал свои показания. Страх, сковывающий его все это время, куда-то исчез.

– Вот что, Романов. Вот здесь я написал номер своего телефона. Если увидишь Тарасова, проследи за ним, а затем позвони мне. Вопросы есть?

– Нет, начальник, – коротко ответил он. – Я все понял, найти и сообщить!

– Значит, правильно понял свою задачу. А сейчас закрой за нами дверь и никому ни слова о нашем посещении.

Они вышли во двор, а Павел, закрыв за ними дверь, впервые осенил себя крестным знамением.

***

Романов встретился с Проценко около десяти часов утра. Встреча состоялась около «Журавлевских казарм» на остановке Петрушкино. Иван подошел к нему, как всегда со спины, и, сев рядом, передал небольшой сверток.

– Я думаю, что ты знаешь, как общаться с этой штукой. Там тебя должен был научить этому ефрейтор Краузе. Часы установишь на шесть часов утра седьмого. Понял? Кстати, ты, во сколько заканчиваешь свою смену?

– В двенадцать ночи, – произнес Павел слегка осипшим от волнения голосом.

– Что нового?

– Сегодня с утра у меня были сотрудники НКВД. Их интересовал Тарасов, это тот, о котором я вам уже дважды докладывал. Он действительно, с их слов, сбежал с фронта и сейчас находится в розыске.

– А почему они искали его у тебя?

– Они считают, что он скрывается у меня. Мы с ним встречались два дня назад у меня дома… Видимо, кто-то из соседей донес.

Он не успел договорить, как почувствовал, что в его спину уперся тупой предмет.

– Ты что, сука! – прохрипел за спиной Проценко. – Решил нас всех запалить? Я же тебе приказал прервать с ним все контакты…

– Да я ничего, он сам ко мне пришел, не выгонять же его силой. Что ни говори, мы с ним прошли не один километр фронтовых дорог. Ты не кипятись, Пион. Он человек надежный, зуб могу отдать.

– Мне твои зубы не нужны, оставь их себе. Главное, что ты не выполнил мой приказ. Ты мог легко не только сорвать нашу операцию, но и подставить нас всех под автоматы чекистов.

– Прости, Пион, ты прав, я не подумал об этом, – примирительно произнес Романов.

– Вот что еще. Организуй мне встречу с этим Тарасовым. Хочу прощупать его немного. Если что, просто замочу.

– Так, где я его найду? Он же в бегах?

– Найдешь, если захочешь. До этого же находил. Пусть придет сюда в семь вечера. Я сам к нему подойду. Обо мне ни слова.

– Ну, я же не мальчик. Я что, не понимаю?

– Смотри, если что, головой ответишь.

Павел почувствовал, что предмет, упиравшийся ему в бок, куда-то исчез. Он повернул голову и увидел удаляющуюся мужскую фигуру, которая исчезла за снежной пеленой. Романов сунул сверток за отворот телогрейки и, взяв в руки костыли, медленно направился в сторону дома. Из стоявшего недалеко от остановки грузовика вышел мужчина небольшого роста неброской внешности и медленно направился вслед за Павлом.

Романов, проходя мимо дома Тарасова, увидел его жену, которая развешивала выстиранное детское белье.

– Здравствуй, Надя, Саша случайно не дома? – поинтересовался он у нее.

– А ты что, Павел, не знаешь, где мой муж? Он – на фронте, – коротко бросила она, продолжая развешивать белье.

– Передай ему, что он мне нужен, – тихо произнес он и заковылял дальше.

Около своего дома он оглянулся и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, открыл калитку и вошел во двор. Его мать что-то делала в сарае, и он, сплюнув у порога на землю, открыл входную дверь. В прихожей, в углу, на табурете сидел Тарасов. Павел вздрогнул от неожиданности и молча прошел в комнату, вслед за ним проследовал и Александр.

***

Проценко, направляясь на встречу с Тарасовым, решил заглянуть в дом Учителя. Тот что-то строгал в сарае и не сразу заметил вошедшего во двор гостя.

– Здравствуй, – поздоровался с ним Проценко. – Что скажешь нового?

Учитель слегка усмехнулся в свои пышные усы и посмотрел на Пиона. Чем меньше времени оставалось до начала операции, тем больше и больше волновался за ее результат этот человек.

– У меня все в порядке, Пион. Взрывчатка и детонатор на месте. Сегодня мне на смену, там все и заложу. По моим расчетам, выгрузка продукции начнется часа в два ночи.

– Вот и хорошо. Установи часы на три часа утра. Должно рвануть как раз во время загрузки. Вот было бы здорово, если бы кто-то отвлек внимание охраны. Ну, например, попытался бы проникнуть на территорию предприятия.

– Но туда просто так не прорвешься, ведь это похоже на самоубийство.

– В том-то и дело. Прорваться туда действительно невозможно, но почему бы не попробовать это сделать. Представляешь – тревога, охрана брошена на место прорыва…

– Я хорошо понимаю, что ты предлагаешь, Пион. У меня, кажется, есть подобный человек. Попробую использовать его втемную. Посмотрим, что из этого получится.

– Главное пошуметь немного и не более.

Учитель взял в руки доску и поднес к глазам. Он ласково погладил ее своими огрубевшими от работы руками. Он был доволен своей работой. Заметив это, Пион спросил его:

– Я что-то не пойму тебя, Учитель, зачем тебе все это? Пройдет несколько часов, и здесь не останется ни одного дома, а ты все стругаешь какую-то доску?

– Что я тебе буду объяснять, Пион, ты же все равно меня не поймешь. Ты многого не понимаешь в этой жизни. Пусть и это будет непостижимой для тебя тайной.

– Ну, где уж нам, дуракам, что-то понять, – с обидой произнес Пион.

Он резко повернулся и вышел из сарая. Вслед за ним вышел и Учитель.

– У меня сегодня встреча с одним человеком, – на ходу произнес Проценко. – Я его практически не знаю, и поэтому хотел попросить тебя, Учитель, чтобы ты меня подстраховал на всякий случай. Мало ли что, посмотри, понюхай.

– Что ж, почему бы не посмотреть? Посмотрим. Где встреча?

Пион назвал место и время и, не прощаясь, направился со двора. Оглядевшись по сторонам, он решил вернуться домой и захватить с собой оружие, которое забыл дома. Дома он быстро открыл крышку подвала и, взяв в руки керосиновую лампу, спустился вниз. Достав из тайника два баула с ценностями, он выбрался из подвала. Времени до встречи было достаточно много, и он, сев за стол, стал перебирать драгоценности, откладывая в сторону, наиболее дорогие и массивные золотые изделия. Все самое ценное он сложил в один из баулов и сунул его под кровать, второй баул, в котором в основном было церковное серебро, он вынес в сарай и, вырыв у стены яму, закопал его там. Теперь он был готов к уходу за линию фронта. Дождавшись нужного времени, он оделся и, сунув в карман пальто пистолет и две гранаты, направился на встречу с Тарасовым.

***

Александр сидел на лавочке и пытался отгадать, откуда появится человек, назначивший ему встречу. Недалеко от этого места стояла легковая автомашина, в которой находились чекисты, среди них был и Горшков. Проценко стоял в подъезде дома, который находился напротив остановки, и внимательно наблюдал за Тарасовым. Убедившись в своей безопасности, он вышел из парадного подъезда и, подняв воротник пальто, направился в сторону Александра. Он сел на лавочку рядом с ним и, достав папиросу, закурил.

– Это ты человек Романова? – тихо спросил он Тарасова. – Павел много рассказывал о тебе.

– Да, – коротко ответил ему Александр. – Мы с ним служили в одной роте.

– Значит, Александр, тебе нужны деньги, и ты готов сделать все что угодно, лишь бы заработать их? У меня есть такая работа.

Он замолчал и, бросив недокуренную папиросу себе под ноги, раздавил ее носком сапога.

– Что за работа, и сколько вы готовы заплатить за нее?

Проценко внимательно посмотрел на Тарасова, стараясь угадать, о чем сейчас тот мог думать. Неожиданно в нем возникло какое-то сомнение, которое быстро переросло в подозрение. Он замолчал и посмотрел по сторонам. Тарасов не стал повторять вопрос, так как сразу понял, что человек, сидевший рядом с ним, не доверяет ему.

– Давайте встретимся завтра здесь и в это же время, – тихо произнес Проценко.

Он встал и, оглядевшись по сторонам, направился в сторону поселка Игумново. Иван отошел от места встречи метров на сто, как услышал у себя за спиной несколько выстрелов. Он оглянулся и увидел, как двое мужчин в штатском повалили Тарасова на землю и пытаются скрутить ему руки.

«Слава Богу, – подумал он, – что успел вовремя уйти, а то и меня могли повязать, как этого дезертира».

Он ускорил шаг и, дойдя до Казанки, пошел вдоль берега. Вскоре он вышел к Зилантовой горе и, перейдя железнодорожные пути, направился в сторону своего дома. Он открыл дверь ключом и вошел в комнату. Нащупав рукой выключатель, он включил свет и невольно вздрогнул, увидев сидящего за столом мужчину в форме сотрудника НКВД, с двумя шпалами в петлицах.

– Проходите, проходите, гражданин Проценко, мы вас давно ждем, – произнес майор.

Растерянность мгновенно исчезла, и Иван, сделав шаг назад, попытался выскочить в прихожую. Однако за его спиной уже стояли двое сотрудников НКВД.

– Не стоит дергаться, Проценко. Вам отсюда не вырваться, вы же это сами понимаете. Скажите, для чего вам золото, что вы хранили у себя под кроватью?

Один из оперативников вытащил из его карманов гранаты, пистолет, нож, и все это положил на стол перед майором. Проценко стоял молча, иногда бросая взгляд то на сидевшего за столом майора НКВД, то на окно. Он все еще надеялся на какое-то чудо, которое спасет его от ареста.

«Кто же меня сдал? Да и мужика этого на остановке, похоже, схватили из-за него. Видимо, я находился у них на крючке уже длительное время, – решил он. – Если это так, значит, чекисты вели его уже давно. Где же я мог проколоться?»

Его заковали в наручники и посадили за стол рядом с майором. Вскоре в дом вошел один из оперативников с двумя понятыми и начался обыск.

«Завтра утром все станет на свои места. Если на воздух взлетит завод, значит, его сдал этот одноногий. Если взорвется водокачка, значит – Учитель», – снова подумал он, наблюдая за обыском.

– Ну что, Проценко? Ты не поверишь, но я гоняюсь за тобой с самой весны, когда ты хотел взорвать железнодорожный мост. Тогда тебе удалось скрыться, и я, чего греха таить, уже подумал, что ты ушел к своим хозяевам. А, оказывается, ты просто залег на дно, но мы тебя и со дна достали.

– Начальник, давай без всяких слюней. Ну, взяли вы меня, значит, так легла карта. Ты лучше скажи мне, кто меня запалил?

Майор улыбнулся и, встав из-за стола, направился к двери.

– На «Черное озеро», – коротко бросил он стоявшему у двери оперативнику и вышел из дома.

***

Романов по привычке положил свой сверток с едой на стол и поднял руки для досмотра.

– Что у тебя в свертке? – поинтересовался у него охранник, поправляя на поясе кобуру с наганом.

– У тебя, Федорович, на языке мозоли случайно нет? – то ли в шутку, то ли всерьез спросил охранника Павел. – Ты же хорошо знаешь, что там. Если не веришь, разверни и посмотри.

– Нужно будет, и посмотрим, – примирительно произнес охранник. – У тебя, Романов, своя работа, у меня – своя. Я же тебя не учу, что ты должен делать на своем рабочем месте, вот и меня учить не нужно.

– Федорович! Отчего ты такой зануда? Что я тебе сделал, что ты все время пристаешь ко мне? Я кровь на фронте проливал, чтобы ты здесь спокойно спал на посту, а ты не ценишь все это.

– Это кто тебе сказал, что я сплю на посту? – неожиданно вскипел охранник. – Ты меня хоть раз видел спящим? Я вот на тебя начальнику своему пожалуюсь, посмотрим, как ты запоешь…

– А ты меня не пугай! Дальше фронта не пошлют, меньше роты не дадут. Кто для меня твой начальник…

Он не договорил. В комнату вошел напарник охранника и попросил его посмотреть за воротами, так как ему необходимо сходить в туалет. Федорович грубо выругался и посмотрел на Романова.

– Проходи, Павел. Я твои слова надолго запомнил. Смотри, больше никаких поблажек с моей стороны не будет.

– Нужны они мне, – произнес Романов и сплюнул на пол. – Пошел ты…

Федорович вышел из помещения, а он, взяв со стола свой сверток, направился на рабочее место. Он вошел в свою комнатку и, достав из-за пазухи сверток, положил его на стол. Закрыв дверь на крючок, он стал собирать детонатор. Собрав его, он прикрепил к нему часовой механизм и запустил его.

«Посмотрим, как ты запоешь завтра, старый хрыч, когда здесь ничего не останется», – со злорадством подумал Павел. Открыв дверь, он выглянул наружу. Помещение машинного отделения было пустым, лишь монотонно работали двигатели. Дежурный слесарь спал в соседней комнате, широко открыв рот и громко храпя.

«Спи, спи, – ехидно подумал Романов, – так можно и жизнь проспать». Он подошел к месту, где была заложена взрывчатка и, отодвинув в сторону металлическую задвижку, стал укладывать в образовавшийся паз детонатор. Он был так увлечен этим занятием, что не заметил, как к нему сзади подошли два сотрудника НКВД. Заложив детонатор, он поднялся с пола и замер от неожиданности, увидев за своей спиной двух молодых мужчин.

– Гражданин Романов, вы арестованы, – произнес один из них.

Он хотел что-то ответить, но от охватившего его страха потерял дар речи. Костыль выпал из его руки, и он чуть не упал на пол, но сильная рука чекиста вовремя подхватила его. Они отвели его в сторону, освобождая место для работы саперам. Те быстро обезвредили заложенный заряд и, положив извлеченную взрывчатку в деревянный ящик, вынесли ее из помещения.

Павел сидел на стуле и тупо смотрел на сотрудников НКВД. Он ничего не понимал.

«Как они вышли на меня? – лихорадочно думал он. – Кто же меня выдал? Неужели, Пион? Ведь только он один знал обо мне, о взрывчатке… Неужели – это конец?»

– Что со мной будет? – поинтересовался он у одного из чекистов. – Меня расстреляют?

– Трибунал решит, что делать с вами. С учетом войны, я думаю, что вы будете расстреляны.

Эти слова окончательно лишили его всякой надежды на жизнь. Он неожиданно для охраны упал на пол и стал кататься по нему в истерическом припадке. Он не плакал, он выл от страха, проклиная всех на свете, в том числе и немцев, которые подарили ему жизнь всего лишь на несколько месяцев.

– Вставайте, Романов! – приказал ему все тот же сотрудник НКВД. – Сейчас поздно плакать.

Он схватил его за ворот телогрейки и поднял на ноги. Сунув в его руки костыли, он приказал ему двигаться вперед. В открытую дверь корпуса Романов увидел «воронок», который стоял во дворе водокачки. Около машины с важным видом прохаживался Федорович. Увидев Романова, он усмехнулся и посмотрел на него с презрением. Чего греха таить, Павел ему не понравился сразу же, как переступил порог насосной станции, и это чувство неприязни, похоже, было не случайным.

***

Эстеркин вот уже третий день жил на съемной квартире. Он иногда видел в окно своей комнаты Зою, которая, по всей видимости, ходила в ближайший магазин, в котором отоваривала свои продуктовые карточки. Он несколько раз хотел выйти из дома и встретиться с ней, но чувство самосохранения заставляло его отменять это желание. Все три дня он сидел в доме, боясь выйти на улицу. Ему казалось, что за его домом установлено наружное наблюдение, и стоит ему лишь покинуть убежище, как он будет тут же арестован сотрудниками НКВД.

Все его опасения имели под собой реальную основу. Дом, в котором он проживал, действительно находился под наружным наблюдением. Горшкову и сотрудникам его отделения удалось установить третьего напарника Гнуса. Во время следственного эксперимента, тот, находясь в автомашине с оперативниками, признал в нем третьего диверсанта.

Борис Львович подошел к стене и оторвал листок календаря, висевшего на стене. «Завтра – седьмое ноября»,– подумал он, глядя на красную дату в календаре. Перед глазами поплыли воспоминания о его прошлой жизни. Полный яств стол, запотевшие бутылки с водкой, гулкий бас тестя, легкие шаги жены… Все это было в безвозвратном прошлом. Сейчас он был сродни зверю, которого страх затолкал в угол, откуда практически не было выхода. Он снова подошел к окну и посмотрел на улицу. Там, около хлебного магазина, по-прежнему стояла машина.

«Это они, – почему-то сразу же догадался он. – Пасут, ждут, когда я выйду на улицу».

Он сел за стол и положил перед собой пистолет «ТТ». Его вороненая сталь завораживала. Он снова и снова бросал на него свой взгляд. Наконец он взял его в руки и передернул затвор. Обостренные нервы заставили ощутить, как патрон вошел в ствол пистолета. Борис Львович мгновенно вспомнил, с какой легкостью он убил старика-сторожа и женщину в Камском Устье, не дав им ни одного шанса на жизнь. Сейчас, когда в его руке лежал пистолет, ему вдруг почему-то стало страшно расставаться с жизнью. Он с опаской положил его на стол и, поднявшись, подошел к окну. Он отодвинул в сторону занавеску и посмотрел в окно.

«Стоит», – подумал он, увидев под окнами грузовик.

Теперь он уже не сомневался, что находится под наблюдением. Ему было страшно умирать, но еще больше он боялся попасть в руки сотрудников НКВД. Он снова вернулся к столу и взял пистолет. Он долго стоял, не решаясь выстрелить себе в голову. В какой-то миг он представил свое тело, лежащее на полу, белую стену со следами крови и мозгов. Рука его дрожала и отказывалась подчиняться. В нем, словно жили два Эстеркина, один готов был умереть, а второй никак не давал ему это сделать. Наконец он пересилил себя и приставил пистолет к голове. Он почувствовал холод вороненого ствола, и слезы невольно потекли из глаз. Он нескончаемо долго тянул курок пистолета, вся его жизнь быстро пронеслась перед ним, прежде чем раздался выстрел. Голова его неестественно дернулась, ноги подкосились. Тело с грохотом рухнуло на пол, сбивая со стола немытую посуду. Когда оперативники вошли в его комнату, он был уже мертв.

***

Учитель двигался в метрах ста позади Проценко. Он хорошо видел, как после встречи с Иваном, был задержан незнакомый ему мужчина. Он мгновенно понял, что за Проценко было установлено наружное наблюдение, и его задержание лишь дело времени. Учитель сразу же свернул за угол дома и чуть ли не бегом устремился к своему дому. Он быстро собрал небольшой чемодан, сунул в него комплект запасных документов, деньги и, взяв в руки канистру с керосином, стал заливать свою небольшую комнату.

«Быстрее, быстрее, – торопил он себя. – Пусть сунутся сюда, а меня здесь нет. Пусть поищут. Россия большая, и я всегда найду место, где можно укрыться до конца своих дней».

Он швырнул канистру под кровать и, взяв в руки чемодан, вышел в прихожую. Отодвинув в сторону крышку кадушки, он сунул в нее руку и достал пистолет. Положив его во внутренний карман своего старенького пальто, он снова опустил руку в кадушку. В этот раз он вынул оттуда детонатор с часовым механизмом, который он должен был пронести на территорию порохового завода. Он установил на нем время подрыва и сунул детонатор обратно в кадушку, где лежала взрывчатка. Эти три часа до взрыва позволяли ему вполне спокойно покинуть территорию города и раствориться на необъятных просторах нашей родины.

Учитель отошел от дома метров на сто и обернулся. Он посмотрел на дом, в котором прожил около двадцати лет, и у него от боли защемило сердце. Многие вещи в доме были сделаны его руками, и были ему дороги и памятны. Скупая мужская слеза скатилась по его обветренной щеке, и со стороны было трудно понять: плакал ли он, или эту слезу выбил из его глаз холодный ноябрьский ветер. Он перекрестился и направился вдоль улицы в сторону полустанка «Адмиралтейская Слобода».

Пригородный поезд до Зеленого Дола подошел вовремя. Учитель с трудом поднялся по крутой лестнице в вагон и прошел внутрь. В вагоне было накурено, люди сидели, кто, где мог: кто – на сиденьях, кто – на мешках и баулах.

– Доченька, не подвинешься немного? – обратился он к миловидной девушке, одетой в военную форму.

– Садитесь, дедушка, – произнесла она и, взяв в руки свой вещевой мешок, освободила ему место.

– На фронт? – поинтересовался он у нее.

– Пока нет. Вот окончила курсы радистов, и начальник школы разрешил мне на три дня съездить домой. Никогда не думала, что это такое счастье – снова оказаться дома.

– Да, дочка, лучше своего дома ничего нет. Это правда. Я вот тоже под старость лет потерял все: дом, семью… Одно слово, война…

Он замолчал и с интересом посмотрел на девушку. Она, почувствовав на себе его взгляд, покраснела. На ее щеках, словно два красных яблока, разлился румянец.

– Дедушка, вы, что так на меня смотрите? – спросила она.

– Да на дочку мою ты очень похожа. Ей бы сейчас тоже было столько же лет. Я ее и жену потерял во время гражданской войны. Когда нашел жену, она была уже мертвой. Умерла от тифа. Кто-то сказал мне, что девочку взяла к себе чья-то семья. Сколько ни искал, так и не нашел.

Учитель замолчал. Глядя на девушку, он невольно вспомнил свою молодость. Тогда, будучи молодым и сильным, он не задумывался о том, что когда-то наступит время, и он станет старым, дряхлым стариком. Он не боялся смерти и всегда считал, что не доживет до этих лет. Будучи офицером, он добровольно вступил в дивизию генерала Каппеля. Ему не раз приходилось в полный рост ходить в атаку на позиции красноармейцев, и судьба была милостивой к нему, даже когда в одной из атак шашка красного конника ударила его в плечо, перебив ключицу. Вот тогда, оказавшись в госпитале, он вдруг вспомнил, что в Казани у него живет семья – жена и дочь. Выписавшись из госпиталя, он предпринял попытку разыскать свою семью, но не нашел. Затем снова был фронт, отступление, его знакомство с неприметным инженером, который, воспользовавшись его нелегальным на тот момент положением, предложил ему работу на германскую разведку. Он тогда удивился этому предложению, так как сама Германия переживала нелегкие времена, там тоже произошла революция, и император Вильгельм был свергнут. Получив у инженера документы на фамилию Курочкина Герасима Павловича, он перебрался в Казань. Весь остаток своей жизни он так и прожил в Казани, не привлекая к себе внимание ни чекистов, ни соседей.

Колеса поезда мерно отсчитывали километры, которые отделяли Учителя от его прошлого. Нервное напряжение, перенесенное им в этот день, сказалось совсем неожиданным для него образом. Он задремал, из внутреннего кармана его потертого пальто выпал пистолет и с грохотом упал на пол. Он не услышал звука его падения и продолжал дремать до тех пор, пока его плеча не коснулась рука патрульного. Он вздрогнул, рука его машинально потянулась к карману, но там было пусто. Он молча встал с места и, прихватив с собой небольшой чемоданчик, направился к выходу.

Часть пятая

Заканчивался ноябрь 1941 года. Тарасов в этот день проснулся очень рано, ему что-то не спалось, и не потому, что ему сегодня нужно было уезжать на фронт, его тревожило то, что заболела дочка. Ей шел четвертый год, и она весь вчерашний день металась в бреду. Утром к ней приходил детский врач и сообщил неприятную весть, что у девочки воспаление легких, и ей, похоже, уже ничем не помочь. Удар был таким сильным, что он никак не мог поверить в то, что за полтора месяца с момента его приезда с фронта, он потеряет и второго своего ребенка. К вечеру Верочке стало немного легче, она перестала стонать и бредить. Впервые за последние три дня болезни девочка улыбнулась ему. Он погладил ее по русым волосам и, отвернувшись к стене, заплакал. Через час девочка умерла. До десяти часов вечера он стругал в сарае доски и мастерил гробик. Когда гробик был готов, он уложил в него ее маленькое худенькое тельце. Поздно вечером с работы вернулась жена. Увидев стоявший на столе гроб, она все поняла без слов. Ей стало плохо, и он кое-как привел ее в чувство. Сейчас, сидя на краю кровати, он, не мигая, смотрел на тело дочери. Ему иногда казалось, что лицо ее двигается, и вот-вот она засмеется своим звонким голоском и скажет ему, что она нарочно притворилась мертвой. Время шло, но этого не происходило.

Он посмотрел на ходики, они показывали начало седьмого утра. За окном было еще темно, и лишь сильный ветер гнал вдоль улицы снежную колючую поземку. Где-то в конце улицы, словно искра, мелькнул огонек автомашины.

«Надо же, – подумал он, – кому-то, как и мне, не спится».

Где-то внутри него возникло какое-то непонятное предчувствие. Свет автомобильных фар, словно шило, прошил занавеску на окне его комнаты. В дверь громко и настойчиво постучали. Александр встал с койки и направился в прихожую. От этого стука проснулась и жена. Она стала быстро одеваться, а затем, накинув на плечи шерстяной платок, вышла вслед за ним в прихожую. Там она увидела сотрудника НКВД, с двумя шпалами в петлицах.

– Что случилось, Саша? – испуганно произнесла она. – Кто это, и почему они приехали к нам?

– Пока ничего, – ответил ей майор. – Просто нам нужно поговорить с вашим мужем.

– В каком смысле поговорить? – все также испуганно спросила она майора. – Он ни в чем не виноват! Куда вы хотите его забрать, у нас такое горе, умерла дочка, а вы уводите его из дома?

– Успокойтесь, гражданочка. Никто его никуда увозить не собирается. Нам нужно переговорить с ним и все. Вы сами только подумайте, если бы мы хотели его забрать, то, наверняка бы, я сейчас вот здесь с ним не разговаривал. Мы бы просто взяли его и увезли с собой. Моя фамилия Виноградов, и я обещаю вам, что ваш муж вернется домой не позднее девяти часов утра. То, что у вас умер ребенок, мне ваш муж уже рассказал.

Женщина с недоверием посмотрела сначала на майора НКВД, а затем на своего мужа. Она поняла, что если бы чекисты хотели его арестовать, то не стояли бы в прихожей и не вели бы с ней никаких бесед.

– Давай, Александр, собирайся. Я жду тебя в машине, – произнес майор и вышел из прихожей. – До свидания.

Тарасов вернулся в комнату и, посмотрев на детский гробик, стал быстро собираться.

– Саша, это правда, что ты вернешься? – спросила она его. – На той неделе вот так же забрали Евдокимова Степана Николаевича. Ну, ты его знаешь, он был председателем завкома у нас на фабрике. Увезли и все. Говорят, что он – враг народа. Да какой он враг? Он с моим отцом воевал в Первой конной армии Буденного.

– Помолчи, Надежда. Не волнуйся за меня. Я к девяти часам утра вернусь домой. Майор не обманывает тебя, просто так надо.

Он вышел из комнаты, а она перекрестила сначала его спину, а затем и себя.

***

Тарасов сидел на стуле напротив майора Виноградова и молчал. Он просто не знал, что ответить на поступившее от него предложение. Зиновий Павлович предложил Александру пройти ускоренные курсы в разведшколе и вместе с Проценко перейти линию фронта. Для этого его введут в оперативную разработку, согласно которой он должен совместно с ним совершить побег из мест лишения свободы.

– Почему ты молчишь, Тарасов? Я думаю, не из-за страха?

Тарасов усмехнулся. Вопрос майора явно насмешил его.

– Ничего не боятся лишь больные на голову люди, товарищ майор. Там на фронте все ясно, там враг за линией окопов. Я думаю, смогу ли я оправдать это высокое доверие? Это раз. А, во-вторых, вы сами все знаете. Я за полтора месяца потерял двух детей и сейчас думаю, что случится с моей семьей, если я сложу голову там, за линией фронта? Кто им поможет? Ведь для всех я буду предателем. Ладно, я, а что будет с ними?

В кабинете повисла тягучая тишина. Время было раннее, и комиссариат внутренних дел был еще пуст. В соседнем кабинете пробили часы. Александр отчетливо услышал семь ударов.

– Я не буду многого обещать тебе, Тарасов. Идет война, и я тоже в любой момент могу быть отправлен на фронт. Однако пока я буду сидеть в этом кабинете, я буду помогать твоей семье, чем могу. Ты, конечно, можешь отказаться от этого непростого предложения, но ты у нас единственный человек, с кем Проценко может пойти на контакт. Других людей у нас просто нет. Это не я тебя прошу, это нужно Родине, народу, что сейчас воюет с врагом.

– Уж больно сильно сказано, товарищ майор. Я – командир, и, если это нужно для Родины, я готов это сделать.

– Я не сомневался в том, что ты согласишься, Тарасов. Сейчас езжай домой, похорони дочку. Завтра утром я жду тебя в своем кабинете.

– Могу ли я об этом рассказать жене, товарищ майор?

Виноградов посмотрел на него. Этот жесткий и колючий взгляд был до того многословен, что у Александра сразу же пропало желание задавать подобные вопросы.

– Я все понял, Зиновий Павлович, – тихо произнес Тарасов. – У меня больше вопросов нет. Разрешите идти?

– До завтра, – ответил Виноградов. – Не опаздывай. Утром уходит машина в Башкирию, в разведшколу. Дорога длинная, так что оденься теплее.

– Спасибо, товарищ майор.

Александр встал со стула и, развернувшись через левое плечо, вышел из кабинета. Улица встретила Тарасова сильным северным ветром и морозом. У него сразу же замерзли уши, и он, подняв воротник шинели, медленно побрел от комиссариата в сторону железнодорожного вокзала. Домой он вернулся, как и обещал майор, около девяти часов утра. В квартире уже собрались соседи. Старая соседка, открыв псалтырь, стала тихо читать заупокойные молитвы. Надежда, увидев мужа, направилась к нему.

– Саша, зачем они тебя вызывали? – поинтересовалась она у него. – Почему ты молчишь?

– Сказали, что разрешили мне задержаться дома еще на сутки. Они тоже люди и хорошо понимают, что я должен похоронить своего ребенка.

– А я все переживала. Думаю, вернешься ты домой или нет. Вот соседи мне рассказали, что твоего сослуживца Павла на днях арестовали. Говорят, хотел взорвать водокачку.

Александр промолчал и подошел к гробу. Он с минуту постоял над телом дочери, а затем сел рядом на табурет. Сердце его разрывалось от боли и жалости. Он впервые за все это время не сдержал себя и заплакал. Вскоре к дому подъехала выделенная на похороны дочки заводская машина, и началось прощание. Дальше все происходило, словно во сне. Кладбище, запорошенная снегом небольшая могилка и деревянный крест с датами рождения и смерти.

Утром следующего дня Тарасов уехал из города.

***

Александр третий день сидел в камере Чистопольской тюрьмы. Кроме него, в камере находились еще несколько арестованных, среди которых трое были профессиональными уголовниками.

– Эй ты, фашист, – обратился к нему один из воров, – расскажи нам, как ты драпанул с фронта? Что, немцев испугался?

– Я бы посмотрел, как бы ты повел себя там. Наверное, тоже бы в штаны наложил.

– Ты не дерзи, фашист, народу. Мы таких, как ты предателей, быстро здесь опускаем. Так что не забывай об этом.

Уголовник сплюнул на пол и посмотрел на притихших сокамерников. Все они ждали окончательной развязки этой предъявы.

– И еще, фашист, с этого дня ты будешь делать то, что прикажем тебе мы. А начнем с того, что ты должен вымыть хату и парашу.

– А почему я? – спросил Тарасов. – Я мыл вчера, пусть теперь моет пол кто-то другой.

С койки поднялся вор и вразвалочку направился к нему. Остановившись рядом, он достал из кармана заточку, сделанную из ложки, и приставил к его горлу.

– Ты что, не понял, фашист? Мы дважды повторять свои команды не собираемся. Хочешь окочуриться прямо здесь, так и скажи. Я быстро тебе выпишу билет на тот свет, раз – ножичком по горлу – и ты уже там, среди ангелов.

Он с силой надавил лезвием заточки на шею. Александр почувствовал, как из раны по шее потекла кровь. За всем этим зрелищем наблюдали два десятка глаз. Всем было интересно, чем это закончится. Тарасов окинул взглядом сокамерников, все молчали, а на лицах двух воров он заметил улыбки. Неожиданно глаза вора расширились от боли, это Тарасов схватил его небольшую руку в свой кулак и с силой сжал в руке. Заточка со звоном упала на бетонный пол.

– Отпусти, сука! – прохрипел вор. – Порежу!

Но Тарасов с еще большей силой сдавил руку вора. С коек поднялись два дружка вора и, переваливаясь, словно два медведя, двинулись в его сторону. Один из них выхватил заточку и попытался ударить в живот Тарасова. Александр подставил под этот удар своего «пленника». Удар пришелся в печень вора. Он закричал нечеловеческим голосом и, схватившись за раненый бок, повалился на пол. Нападавший человек явно не ожидал подобного развития событий. Он на какой-то миг растерялся, и этого оказалось достаточно для того, чтобы Тарасов нанес ему удар в лицо. Он отлетел в сторону параши и растянулся там. Третий попятился назад. В глазах его был страх. Однако это не спасло его от сильного удара Александра. Вор отлетел в сторону и с силой ударился о стенку. Он выплюнул из окровавленного рта несколько зубов и, заскулив, словно побитая собака, забился в угол камеры.

Металлическая дверь в камеру с грохотом отворилась, и в помещение ворвались несколько охранников, вооруженных винтовками. Один из них с силой ударил Тарасова по голове прикладом. Александр закачался и под ударами прикладов и сапог свалился на пол. Двое конвойных подхватили его бесчувственное тело под руки и волоком вытащили его из камеры. Вслед за ним из камеры вынесли раненого в бок вора.

Тарасов пришел в сознание от холода, который проникал в каждую клетку его избитого тела. Он попытался оторвать голову от пола и с нескрываемым испугом понял, что он этого сделать не может.

«Все, Саша, – подумал он, – видимо, конвой так тебя отделал, что сломал шею. Сейчас тебя парализует, а к утру, ты просто умрешь в этом холодильнике».

Однако паника продолжалась недолго, вскоре он понял, что не может повернуть голову оттого, что у него примерзли волосы к бетонному полу. Он просунул руку под голову и через несколько минут освободил волосы ото льда. Чтобы не замерзнуть, он поднялся на ноги и сделал несколько шагов, едва не разбив в темноте лицо о стенку.

«Итак, четыре шага вдоль и три в ширину, – быстро сосчитал он размеры карцера. – Судя по всему, в соседнем карцере должен был находиться Проценко. Сейчас нужно будет сделать что-то для того, чтобы он обратил на него свое внимание, а затем и вспомнил его при встрече. На все, про все, у него двое суток».

Он попытался угадать, сколько времени он провел здесь, валяясь на бетонном полу, но из-за окружавшей его темноты сделать это не смог. Он подошел к металлической двери и ударил по ней кулаком. Дверь загудела, словно колокол, оглушив его. Время шло, а к двери никто не подходил.

– Эй! Кто-нибудь меня слышит? – громко закричал он. – Конвой!

– Не шуми, мужик, а то нарвешься, – услышал он чей-то голос из-за соседней двери.

– Кто ты? Откуда? – поинтересовался у него Александр.

– Неважно, откуда я. Важно, чтобы ты не пытался здесь качать свои права. Здесь нет прав. Просто тебя так отделают, что к утру точно сдохнешь, как собака.

– Откуда ты это знаешь? Ты давно здесь?

– Я здесь уже не первый день и все это слышал и видел. Вчера вечером сам выносил «дубака» из твоей камеры. Он тоже много возникал до тех пор, пока его не успокоили.

Голос замолчал. По коридору гулко раздались шаги приближающегося конвоира. Тарасов затих и прижался спиной к промерзшей стене карцера.

***

Утром следующего дня при уборке карцера Тарасов увидел Проценко. Время внесло коррективы в его внешность, Александр не сразу признал в нем того человека, за которым он так долго охотился в Казани. Он хотел переброситься с ним парой слов, но конвоир не позволил ему этого сделать. Заметил и узнал ли Проценко его, он однозначно сказать не мог. Они снова всю ночь проговорили между собой, но за все это время тот больше ни разу не поинтересовался у него, откуда он родом. Из этого Тарасов сделал вывод, что Проценко, по всей вероятности, все же признал в нем своего знакомого по городу Казань.

– Ты за что здесь, Тарасов? – поинтересовался он.

– Я – мирный человек, и мне очень хочется жить, – уклончиво ответил Александр. – У меня семья, и она мне намного дороже того, что коммунисты называют словом Родина. А ты за что? Наверняка, тоже 158 статья?

– Считай, что угадал.

Проценко замолчал, не зная, о чем еще спросить своего соседа по карцеру.

– Слушай, я думаю, что не доживу здесь до весны. Эти уголовники совсем обнаглели, и после этой стычки мне уже не на что рассчитывать, они меня все равно порежут.

– Не спеши умирать, Тарасов. Сдаться и умереть всегда успеешь. Нужно рвать отсюда, а там уж как получится.

Тарасов промолчал. Он не верил словам Проценко, так как любой нормальный человек, находясь в здравом уме, не мог вот так запросто, не зная человека, агитировать последнего на побег. Никто в этой жизни не мог гарантировать того, что сидящий в соседнем карцере человек не провокатор. Только за такие мысли о побеге можно было умереть здесь от рук людей начальника тюрьмы.

– Чего молчишь? Не веришь мне? Все правильно, я бы тоже не поверил в это предложение, если бы не знал, с кем сейчас разговариваю. Я могу тебе напомнить о нашем с тобой общем знакомом. Ты помнишь Романова?

Александр снова промолчал. Он не знал, что ему ответить. Радоваться ли этому контакту или наоборот отрицать свое знакомство с Павлом.

– Чего молчишь? – снова прошептал Проценко. – Ты же должен помнить меня? Я как раз встречался с тобой перед твоим задержанием в Казани.

– Выходит, это ты с Романовым навел на меня чекистов? А я смотрю – рожа твоя мне показалась знакомой.

Александр замолчал. Сейчас он размышлял о том, что ему делать дальше. Главную задачу, поставленную перед ним руководителем НКВД, он выполнил. Проценко не только признал его, но и сам напомнил ему об их знакомстве.

Вечером Тарасова вывели из камеры и под грозные крики конвоя погнали по узкому гулкому коридору. Его завели в небольшой кабинет с решетками на окнах и закрыли за ним тяжелую металлическую дверь. Он подошел к окну. За окном находился большой прогулочный двор, по периметру которого стояли вышки с охраной. Внутри двора, выстроившись один за другим, двигались осужденные и арестованные люди с белыми нашивками на груди.

«Как много «врагов народа», – подумал он, пытаясь разглядеть их лица. – Не могут же все они быть этими врагами».

Он обернулся, услышав лязг открываемой двери. В помещение вошел мужчина, одетый в штатский костюм темно-синего цвета. Он остановился у двери и, убедившись, что дверь за его спиной плотно закрылась, прошел вперед и сел за небольшой столик, который стоял посреди комнаты.

– Присаживайтесь, Тарасов, – произнес мужчина. – Моя фамилия Антонов. Мне поручено работать с вами вплоть до вашего перехода за линию фронта.

Тарасов молча сел и с интересом посмотрел на Антонова.

– Как мне вас называть?

– Зовите – капитан, так проще. А сейчас доложите, как произошел ваш контакт с Проценко?

Александр стал подробно рассказывать о состоявшемся контакте. Капитан иногда останавливал его, просил снова повторить тот или иной эпизод их разговора. Когда он закончил свой доклад, Антонов встал и подошел к окну. За окном было темно, и Тарасов в отражении стекла видел, как лицо капитана несколько раз меняло свое выражение.

– Теперь слушай меня, Тарасов, – произнес капитан, вернувшись за стол. – Слушай внимательно и запоминай, от этого будет зависеть не только успех всей операции, но и твоя жизнь.

***

Тарасов и Проценко бежали с этапа. Вместе с ними в бега ушли еще несколько заключенных, однако, судя по выстрелам, которые были слышны за их спинами, судьба бежавших зэков была, по всей видимости, предрешена. Сейчас они, утопая по пояс в снегу, медленно брели на запад по природным ориентирам.

– Стой, Тарасов! – раздалось за спиной Александра. – Я больше идти не могу. У меня нет сил.

– Потерпи, Ваня. Сейчас дойдем до леса, там и передохнем. Здесь в поле они быстро заметят нас и, наверняка, постреляют. В лес они без собак не сунутся. Значит, у нас будет время на отдых.

Они медленно двинулись дальше в сторону темнеющего на горизонте леса. Заметив, что Проценко окончательно выбился из сил, Тарасов остановился.

– Хорошо. Давай немного передохнем. Я тоже сильно устал.

Они оба, тяжело дыша, повалились в пушистый снег. Александр пошарил в кармане телогрейки и, нащупав в нем сухарь из черного хлеба, разломил его пополам.

– Ваня, возьми, подкрепись немного. Когда еще придется поесть?

Несмотря на всю курьезность происходящего, никто из них не улыбался, и оба были безумно рады этому маленькому кусочку сухаря. Оказавшись в одной камере после карцера, они больше ни разу не разговаривали между собой, вели себя так, будто не знали друг друга. Машина, на которой их везли с железнодорожной станции в лагерь, неожиданно остановилась. Из кабины вышел водитель и, подняв капот, стал швыряться в двигателе. Время шло, но двигатель автомашины не желал заводиться. Из кузова спрыгнули два конвойных и тоже, словно что-то понимая в двигателе внутреннего сгорания, склонились под капотом.

– Водители есть? – обратился к заключенным один из конвойных. – Мужики, нужно помочь, а иначе все замерзнем в поле.

Первым на снег спрыгнул из кузова Тарасов.

– Ты – водитель? – поинтересовался у него конвоир.

– Может, ты – водитель? – переспросил его Александр под дружный хохот зеков. – Если ты такой умный, ремонтируй двигатель сам, а мы посмотрим, что у тебя получится.

– Проценко! – выкрикнул Тарасов. – Чего сидишь, помоги мне.

Иван выпрыгнул из кузова и подошел к Тарасову. Он удивленно посмотрел на него, похоже, он не понимал затеянной игры. Все они склонились над двигателем автомашины.

– Сядь в кабину и попробуй запустить двигатель, – обратился Александр к водителю.

Тот сел за руль и внимательно посмотрел на Тарасова, ожидая от него команды на запуск двигателя. Неожиданно для всех Александр выхватил из кармана одного из конвоиров нож и с силой ударил им солдата. Проценко видел, как нож, словно шило, вошел в грудь конвойного. Солдат схватился руками за грудь и повалился лицом в снег.

– Бежим! – закричал Тарасов и, петляя словно заяц, бросился бежать по заснеженному полю.

Проценко на какой-то миг растерялся, а затем, словно очнувшись от сна, бросился вслед за ним. Прошло всего несколько секунд, и из кузова машины стали выпрыгивать и другие зэки, которые, как и они, бросились бежать. Затрещали винтовочные выстрелы конвойных солдат. Солдаты стреляли неплохо, каждый выстрел приходился в цель. Вскоре все поле было покрыто телами убитых ими заключенных.

Тарасов поднялся на ноги и протянул руку Проценко.

– Давай вставай, нужно двигаться, если не хочешь умереть здесь в поле.

Иван с трудом поднялся с земли и, шатаясь, словно пьяный, направился вслед за Тарасовым.

***

Начавшаяся через час после побега вьюга полностью замела их следы. Им удалось набрести в лесу на землянку, оставленную охотниками, где они и скоротали долгую зимнюю ночь. Ночью пурга стихла, и стало заметно холоднее. Несмотря на то, что в землянке была печь, затопить они ее так и не решились. Измотанный дорогой, в углу тихо посапывал Проценко. Тарасов же наоборот всю ночь не спал. Он лежал на деревянном топчане, перебирая в голове все фрагменты побега. И хотя он не нашел ничего такого, что могло бы вызвать у Ивана подозрение в искусственно организованном побеге, он не хотел расслабляться. В углу раздался еле слышный шорох. Александр зажег спичку и посмотрел туда. В мерцающем свете догоравшей спички он увидел мышку-полевку, которая догрызала кусочек сухаря. Тарасов встал с топчана и сунул пальцы в щель между топчаном и стеной и нащупал небольшой листочек бумаги, скрученный в трубочку. Он очень осторожно извлек его и, выйдя из землянки, зажег спичку. Это была небольшая инструкция об их пути следования. Он тут же сжег ее, а пепел растер носком старого ботинка.

– Ты что не спишь? – услышал он у себя за спиной голос Проценко. – Что ты сейчас сжег?

– Не спится что-то. Все думаю, что делать дальше. Завтра с утра «вертухаи» полностью обложат лес и найдут нас, так как собаки у них натасканы на людей. Их еще мы сможем как-то обмануть, а вот собак, едва ли.

– И что ты предлагаешь делать? Может, пойти и сдаться им?

– Рвать отсюда надо, как можно быстрее. Дорога будет очень трудной, снега намело по пояс, но идти нужно.

– Скажи, Тарасов, а что ты только что сжег? – снова спросил его Проценко. – У тебя какие-то секреты от меня?

– Ты мне кто – брат родной или отец, чтобы я перед тобой отчитывался и делился своими мыслями? Не нравится, топай своей дорогой, я тебя силой за собой не тащу. Так что – или ты со мной, или иди один. Я не люблю, когда кто-то заглядывает ко мне из-за плеча.

Похоже, ответ обескуражил Ивана. Он на какой-то миг замолчал, а затем, словно извиняясь, произнес:

– Я не думал, что тебя обидит мой вопрос. Мы с тобой скованы одной цепью, и, если сейчас разойдемся в разные стороны, то оба погибнем. Я никогда не был в этих краях и практически не ориентируюсь, где мы сейчас с тобой находимся.

– Судя по той бумаге, что я нашел в землянке, мы в двадцати километрах от Челябинска. Если сейчас двинемся в сторону города, то к утру можем оказаться в районе вокзала. А там, как говорят блатные, как карта ляжет.

– Пошли, – тихо произнес Проценко и молча, направился вслед за Тарасовым.

Окончательно вымотавшись в дороге, они залегли недалеко от железнодорожных путей.

– Что будем делать, Тарасов? – спросил его Иван. – Идти дальше я не могу. Я выжат, словно лимон. Я просто замерзаю.

– Нужно срочно поменять одежду, – ответил ему Тарасов, – в таком виде нам в городе показываться нельзя. Там, наверняка, уже известно о нашем побеге, и сейчас чекисты усилили патрули.

– Что ты предлагаешь? Где мы найдем одежду?

– Нужно подумать.

Заметив идущего навстречу стрелочника, они скатились под откос и укрылись в ельнике.

***

– Вот возьми, переоденься, – произнес Тарасов и сунул в руки Проценко мешок с одеждой.

– Ты где ее взял? – удивился Иван, рассматривая армейскую форму.

– Где взял, там уже нет. Солдатиков мыться в баню привели, вот я и позаимствовал у них. Ты, давай переодевайся, чего смотришь. Я и так замучился подбирать тебе одежду. Хочу посмотреть, угадал я твой размер или нет?

Проценко быстро снял с себя черный бушлат с фамилией хозяина на груди и швырнул его в угол комнаты. Он быстро переоделся и, встав перед Александром, стал демонстрировать армейскую форму.

– В общем, ничего. Вот только рукава гимнастерки коротковатые, – произнес Тарасов, словно подведя черту свой работе. – Теперь думаю можно и на запад подаваться. Не ждать же нам с тобой, когда нас чекисты здесь нахлобучат.

– Это утопия, Тарасов. Двигаться в сторону фронта без документов? Да нас с тобой первый же патруль задержит. Нужны документы. Лучше, если это будут документы, что мы направляемся в часть после госпиталя.

– Согласен с тобой, – ответил Тарасов, – только где их взять?

Он замолчал и сел на табурет, стоявший у небольшого сколоченного из снарядных ящиков стола. С того момента, как они оказались в этом заброшенном доме, прошло около суток. Было ужасно холодно. В углу стояла печь, однако растопить ее они не решались. Дым мог привлечь внимание местных жителей. Единственно, от чего защищали стены этого дома, были ветер и взгляды местных жителей.

– Сейчас бы поесть горячего, – мечтательно произнес Проценко. – Холодно, замерз как собака.

– Не нужно было бежать, сейчас бы хлебал баланду в лагере, – в тон ему ответил Тарасов. – Я здесь проходил срочную службу в тридцать седьмом году и поэтому, немного знаком с этим городом. Когда-то у меня здесь была девушка. Интересно, замужем она или нет?

– Нашел о чем думать. Что будем делать дальше? Вот о чем нужно думать, а не о бабе.

– А может, навестить мне ее? Чем черт не шутит, пока Бог спит. А вдруг харчами поможет?

– Слушай, Тарасов! Мне не нравится, что ты все время куда-то исчезаешь, оставляя меня одного. Чем ты там, в городе, занимаешься?

Александр встал из-за стола и пристально посмотрел на Ивана.

– Не доверяешь? – произнес он и сделал небольшую паузу. – Выходит, ты все это время не верил мне. Тогда скажи, Ваня, ты зачем за мной потащился? Мог бы и не бежать. А впрочем, о чем я спрашиваю? Ты просто знал, что жить тебе осталось совсем немного. За те дела, что вы творили с Романовым в Казани, тебя бы точно расстреляли. Вот тебя и погнал за мной страх. Теперь ты тоже боишься, что я тебя предам или брошу, ведь в обоих случаях ты – труп. Мне, в отличие от тебя, нужно выжить любой ценой. У меня в Казани жена и ребенок, которые ждут меня. Вот в чем разница между тобой и мной.

Тарасов сделал паузу и перевел дух, так как все, что он сказал, было сделано на одном дыхании.

– Можешь думать обо мне все, что угодно, это меня мало волнует. Я тебе уже предлагал разбежаться в разные стороны. Давай это сделаем прямо сейчас, тогда не будет упреков и этой маниакальной подозрительности.

В комнате повисла тягучая тишина. Где-то вдалеке послышался гудок локомотива.

– Прости меня, ты, как всегда, прав, – выдавил из себя Проценко. – Ты знаешь, когда остаешься один, о чем только не подумаешь. Просто мне все это кажется подозрительным: выход в город, этот заброшенный дом и, наконец, эта форма. Тебе это самому ничего не напоминает?

– Я не стану повторяться, Ваня. Я сейчас уйду, а ты поступай, как хочешь. Я не обижусь, если после своего возвращения не найду тебя здесь.

Тарасов развернулся и, поправив на голове шапку, направился к выходу.

***

Александр вернулся часа через три, когда уже стало заметно темнеть. На улице тихо завывал ветер, заметая протоптанные людьми тропинки.

– Пошли, – тихо произнес он, обращаясь к Проценко, который, съежившись, лежал на полу.

– Куда пошли? – так же тихо спросил его Иван.

Тарасов не ответил и, развернувшись, вышел из дома. Он прошел метров десять и оглянулся назад. Его торопливо догонял Проценко.

– Куда идем-то? – поинтересовался он у Александра. – Ты что, сказать мне не можешь?

– На север, Ваня, на север, – коротко бросил Тарасов. – Еще вопросы есть?

В темноте мелькнул свет фонаря. Они прижались к забору, а затем шмыгнули в открытую калитку. Мимо них прошел воинский патруль.

« Похоже, прав капитан Антонов, – подумал Тарасов, бросив взгляд на испуганное лицо Проценко, – нужно делать все, чтобы этот человек превратился из ведущего в ведомого».

Сейчас они двигались в адрес указанной капитаном квартиры, в которой якобы проживала бывшая его девушка. С ней он познакомился около часа назад, и они успели обговорить некоторые нюансы предстоящей встречи. У нее они должны будут провести около двух суток, прежде чем двинутся на запад.

– Далеко еще? – поинтересовался у него Проценко.

Он явно боялся попасть в лапы воинскому патрулю.

– Нет, – коротко бросил ему Тарасов. – Еще квартала два.

Вскоре они вышли на широкую улицу и направились вдоль нее. Пройдя несколько больших кирпичных домов, они свернули во двор.

– Чего встал? – произнес Тарасов и дернул его за рукав телогрейки.

Они вошли в подъезд и стали подниматься по лестнице. Остановившись у двери, Александр попросил Ивана подняться на этаж выше.

– Если что, беги, – произнес он и постучал в дверь.

– Кто там? – раздалось из-за двери.

– Это я, Тарасов. Открывай!

Дверь открылась. На пороге стояла молодая миловидная женщина в накинутом на плечи платке.

– Ну, наконец-то, – произнесла она, – я уже не рассчитывала, что ты придешь сегодня.

– Я не один, я с товарищем, – тихо сказал Тарасов. – Ты одна?

– Зови его в дом, – тихо ответила женщина и скрылась за дверью.

– Иван! Давай быстрее, – позвал его Александр.

Проценко быстро спустился с лестничной площадки и шмыгнул в открытую дверь.

– Раздевайтесь! Не мнитесь у порога. Проходи, Саша, ты же здесь не первый раз, – произнесла она.

Они сняли телогрейки и прошли в небольшую комнату.

– Познакомься, это – Иван, – произнес Тарасов, обращаясь к женщине.

– Тамара, – тихо ответила она. – Давайте мойте руки и садитесь за стол. Наверное, проголодались? Вы на меня не обращайте внимания, мне скоро на работу. Я сейчас, Саша, работаю нянечкой в госпитале, а там знаешь какая дисциплина. Главный врач не любит, когда кто-то опаздывает.

Мужчины переглянулись между собой и направились в туалет мыть руки.

– А она ничего, видная женщина, – тихо прошептал Тарасову Проценко.

Александр взглянул на него и улыбнулся.

«Прав был капитан Антонов, предлагая ввести в разработку эту симпатичную женщину», – подумал он.

Они вышли из туалета и сели за стол.

– Откуда такая роскошь? – поинтересовался у нее Александр.

– Я же в госпитале работаю. Вот мы с подружкой иногда и устраиваем для себя небольшие праздники, – ответила она и громко рассмеялась.

Они выпили по рюмке разбавленного водой спирта. Хозяйка встала из-за стола и направилась в прихожую. Вслед за ней пошел Тарасов. Он помог ей надеть пальто, и она, поцеловав его в щеку, выпорхнула из квартиры. Александр вернулся в комнату и сел за стол.

***

Тамара что-то весело напевала на кухне. Иван лежал на диване, держа в руках книгу. Отложив ее в сторону, он встал и направился на кухню.

– Тамара? А ты давно знаешь Тарасова? – спросил он.

– Давно. Мы познакомились с ним, когда он проходил службу в нашем городе. А почему вы меня спрашиваете об этом?

– Просто так. Мне Александр много рассказывал о вас. Говорил, что чуть не женился, но его перебросили служить в другой город.

– В отношении женитьбы ничего сказать не могу. Он мне об этом ничего не говорил. Насколько я знаю, он сейчас женат и у него есть дети. А вы, Иван, женаты? – неожиданно спросила Тамара.

Вопрос женщины, похоже, застал его врасплох. Он смутился и, откашлявшись, произнес:

– Я не женат. Работа у меня была такая, редко бывал на одном месте более полугода. Я по профессии геолог, вот и мотался по тайге и горам. Какая там семья.

Она посмотрела на него с интересом и снова задала ему вопрос.

– Мне Александр рассказывал, что вас якобы обокрали на вокзале и похитили все документы. Но я почему-то не поверила ему. Вы же взрослые люди, как так можно заснуть, чтобы проспать документы?

– Он не соврал, – произнес Проценко и, достав из кармана кисет с табаком, быстро свернул себе цигарку. – Тамара! Ты помнишь кино «Чапаев» с Бабочкиным в главной роли. Там тоже красноармейцы заснули на посту, и белогвардейцам удалось без боя войти в деревню. Так и здесь, устали мы с ним, вот и заснули.

– Все равно не верю. Вы с ним просто разыгрываете меня.

Иван выпустил в потолок густую струю дыма и улыбнулся ей.

– А еще, Иван, он попросил меня достать для себя и для вас справки из госпиталя. Зачем они вам?

Этот вопрос в очередной раз застал его врасплох. Он явно не был готов к этим вопросам.

– Тамара, нам же с ним на фронт нужно. Если нас без документов задержат, то сразу поставят к стенке, как дезертиров. Я бы не хотел, чтобы меня расстреляли свои же солдаты.

«Здорово он придумал, – подумал Проценко. – Если она поможет достать нам такие документы, то мы легко с ним доберемся до линии фронта».

Он выдержал небольшую паузу и как бы, между прочим, поинтересовался у нее.

– И что ты решила? Поможешь нам?

– Куда я теперь от вас денусь? Конечно, помогу. Завтра выходит на работу моя подруга, вот ее и попрошу, чтобы она выписала вам все необходимые документы. Думаю, что она это сделает. Вы ведь хотите попасть на фронт, а не убежать с него. Да и Саше хотела бы помочь. Что ни говори, но я до сих пор люблю его.

– Да, он мужик, что надо. За его спиной, как за стеной. Он человек надежный.

Он загасил цигарку и направился в комнату. Взяв в руки книгу, он снова лег на диван и стал читать. Кто-то постучал в дверь. Тамара, вытирая руки о фартук, направилась в прихожую. Проценко прижался к стене и крепко сжал в руке нож. Звякнул открываемый замок.

– Вам кого? – раздался ее голос из прихожей.

– Извините, но к нам поступил сигнал, что вы сдаете свое жилье каким-то двум мужчинам, – прозвучал мужской голос. – Это правда? Кто эти люди?

– Кто вам сказал об этом, товарищ участковый? Врут люди самым наглым образом.

– Можно я пройду в квартиру? Вы не переживайте, я только взгляну и не более.

– Нет, – резко ответила Тамара. – Вы приходите ко мне с постановлением на обыск. Без него я вас в квартиру не пущу. Сегодня люди одно про меня скажут, завтра другое. Что я вам так и буду свою квартиру показывать? Может, вы ко мне и жить переедете?

– Вот что, вы здесь скандал не устраивайте, гражданочка. Как бы потом пожалеть не пришлось об этом. Мне вот одна женщина сказала, что эти мужчины похожи на двух бежавших недавно преступников. Вот посмотрите их фотографии, это они у вас были?

– А вы меня не пугайте, товарищ участковый. Я сутками работаю в госпитале и тоже имею право на личную жизнь. А этих людей я лично никогда не видела. Скажите, кто сказал вам, что они приходили ко мне? Я быстро тому глазенки выцарапаю.

– Значит, у вас никого нет?

– Я же вам сказала, товарищ участковый, что у меня никого нет. Если хотите, можете пройти и посмотреть, – как-то примирительно произнесла Тамара.

– Ну, раз нет, то, значит, нет. Смотреть я не буду. Я вас еще раз предупреждаю, если узнаю, что вы кому-то сдаете квартиру, ответите по закону.

В прихожей хлопнула дверь, и все стихло.

***

Они собирались быстро. Уложив продукты в вещевой мешок, Тарасов подошел к Тамаре и, обняв ее, поцеловал в губы.

– Спасибо, дорогая, – тихо произнес он. – Я никогда не забуду, как ты помогла нам с Ваней.

– Саша! Напиши мне обязательно. Что бы ни случилось с тобой, я буду ждать тебя.

Проценко стоял в стороне и внимательно с нескрываемой завистью наблюдал за их прощанием. Он сейчас уже не сомневался, что Тамара в момент их появления в ее квартире знала, по всей вероятности, от Александра о том, что они сбежали с этапа. В тот вечер, когда он был свидетелем ее разговора с участковым, он понял, как ей дорог этот заросший щетиной мужчина с большим и глубоким шрамом на лице, и невольно позавидовал ему.

– Ну, все, все…, – тихо сказал Александр. – Нам нужно идти, а иначе нам придется снова задержаться у тебя до вечера.

– А ты оставайся, Саша, – то ли в шутку, то ли всерьез произнесла Тамара и посмотрела на Ивана. – Твой товарищ и один не пропадет.

Тарасов отстранил ее от себя и надел шапку.

– Все, пора, – сказал он и направился к двери.

Вслед за ним к двери пошел и Проценко. Остановившись у порога, он поблагодарил ее за гостеприимство и закрыл за собой дверь. Они спустились вниз по лестнице, и вышли на улицу. С неба падали белые пушистые хлопья снега.

– Саша, подожди, – раздалось у них за спиной.

Тарасов и Проценко остановились. На улицу выскочила Тамара и сунула в руки Александра что-то тяжелое, завернутое в белую тряпку. Отдав сверток, она метнулась обратно в подъезд.

– Что она тебе передала? – с интересом спросил его Иван. – Подарок?

Александр развернул тряпку. В свертке был пистолет «ТТ».

– Вот видишь, Иван, теперь у нас с тобой есть и оружие, – произнес Тарасов и сунул пистолет за отворот телогрейки.

Они направились в сторону вокзала. Не успели они пройти метров сто, как их остановил воинский патруль. Александр хорошо видел, как напряглось лицо Проценко. Рука Ивана автоматически полезла в карман ватника, в котором лежал финский нож. Тарасов протянул свои документы капитану Антонову, который специально возглавил этот патруль.

– Вот возьмите, товарищ капитан. Возвращаемся на фронт из госпиталя.

Капитан взял документы и громко произнес фамилию Александра. Это был сигнал, что они могут, смело двигаться на вокзал, что дорога свободна от патрулей. Проценко тоже протянул свою справку. Пока капитан рассматривал ее, Тарасов дал ему сигнал, чтобы тот вел себя спокойно. Капитан вернул документы и, козырнув им, направился с патрулем дальше.

– Я чуть его не зарезал, – сказал Иван. – Думал, что сейчас предложит пройтись в комендатуру.

Тарасов улыбнулся, ему была понятна реакция своего напарника.

– Зря, Иван. Ты человек опытный, а ведешь себя, словно мальчишка. Тамара – человек надежный, и липу бы нам не подсунула.

– Молодец она, – неожиданно похвалил ее Иван. – И правду люди говорят, что старая любовь не стареет. Ты вообще-то рассказывал ей, что мы в бегах?

– Нет, а зачем ей это. По-моему, она и так все поняла.

– Ты – прав. Она мне об этом говорила, – в подтверждение его слов произнес Проценко. – Мне тогда показалось, что она готова была сдать нас с тобой.

– Я не думаю, что она решилась бы на это. Тамара знала, что мне известно, что она из семьи дворян, и что ее отец был белым офицером. Я бы тоже ее сдал.

Они подошли к железнодорожному вокзалу и остановились напротив главного здания. Вокруг, несмотря на ночное время, суетились люди в армейской одежде. На путях стоял поезд, дымя черным противным дымом.

– Товарищ лейтенант! Вы не подскажете, где находится военный комендант?

Лейтенант смерил их подозрительным взглядом.

– А зачем он вам? Кто вы такие?

– Мы после госпиталя направляемся в свою часть. Хотелось бы узнать у него: где она, и как до нее добраться?

– Вы что, бойцы, думаете, что он Бог и все знает? Откуда же ему известно, где ваша часть? Где вас ранило?

– На Украине, недалеко от Киева, – отрапортовал Тарасов.

– Да вы, братцы, наверное, не знаете, что вся киевская группировка наших войск попала в окружение. Долго не думайте, идите к нашему комбату, вон он стоит, и попросите его взять вас с собой. Потом оформим все необходимые документы. Чего стоите? Идите, мы через двадцать минут отправляемся.

– И куда направляется ваша часть?

– Под Москву, – коротко ответил лейтенант и чуть ли не бегом направился к зданию вокзала.

***

Поезд замедлил ход и, дав протяжный гудок, остановился у здания вокзала. У Тарасова защемило сердце, ведь это был его родной город Казань, из которого он уже уходил один раз на фронт. Он невольно покосился на сидевшего рядом с ним Проценко. Тот, словно почувствовав на себе его взгляд, открыл глаза и посмотрел на него.

– Что, домой захотел, Тарасов? – тихо поинтересовался он у Александра. – Я тоже не против того, чтобы посетить один адресок. Интересно, Зоя дома или ее уже давно упекли в тюрьму чекисты.

– Она слободская? – как бы, между прочим, спросил его Тарасов.

– Нет. Она преподавала в музыкальной школе, а жила в Академической Слободе, – ответил Иван и, словно спохватившись, что сказал лишнее, замолчал.

Александр спрыгнул из вагона и, прихватив с собой металлический чайник, направился в здание вокзала за кипятком. Около большого титана, отапливаемого дровами, он встретился с майором Виноградовым, который был одет в простую солдатскую шинель.

– Пока вроде бы все идет по плану. Проценко мне верит. Говорил о какой-то Зое, которая работала в музыкальной школе и жила где-то в Академической Слободе. Не исключено, что она и была у них радисткой. Проверьте, товарищ майор, а вдруг это действительно так.

– Хорошо, Тарасов, проверим.

Он быстро набрал в чайник кипяток и, выйдя из здания вокзала, побежал к своему вагону. Протянув чайник Проценко, он легко вскочил в вагон.

– Ты что так долго? – почему-то спросил его Иван.

– Народу было много. А в чем дело? Не веришь мне, тогда сам бы сходил за водичкой.

Лицо Тарасова исказила гримаса гнева. Шрам на его лице побелел, от- чего выражение его лица стало страшным. Заметив это, Проценко замолчал и отошел от него в сторону.

– Эй вы, стреляные, – окликнул их молодой лейтенант в форме сотрудника НКВД, – пошли со мной.

– Это вы нас, товарищ лейтенант? – переспросил его Тарасов. – Куда нам?

– Я же ясно сказал вам, следуйте за мной, – произнес он грозно и, повернувшись, направился вдоль состава.

Они спрыгнули на землю и направились вслед за ним. Идти пришлось недалеко. В конце состава находился пассажирский вагон. Лейтенант быстро прошел по вагону и, открыв одно из купе, зашел в него. Сняв с себя шинель, он выглянул из купе и пригласил к себе Тарасова. Александр вошел и, приложив руку к шапке, доложил лейтенанту о прибытии. На столе перед ним лежала его справка из госпиталя.

– На каком фронте получили ранение? – спросил он.

– На Западном, товарищ лейтенант, если точнее – в бою у деревни Сосновка.

Лейтенант отложил в сторону справку и попросил его раздеться. Тарасов снял с себя телогрейку, гимнастерку, а затем и нательную рубашку. Сотрудник НКВД встал из-за стола и подошел к нему. Он осмотрел шрам на его руке, иссеченную осколками грудь, и также молча снова сел за стол. Он жестом руки приказал ему одеться.

– Ты знаешь, мне что-то знакомо твое лицо. Может, ты мне подскажешь, где я мог видеть тебя?

– Не знаю, товарищ лейтенант, где вы могли видеть меня.

– Вот и я не знаю. Однако то, что я где-то видел твое лицо, это точно. У меня очень хорошая память на лица. Скажи, ты хорошо знаешь своего товарища?

– Нет, товарищ лейтенант. Я увидел его лишь при выписке из госпиталя. Мы лежали в разных отделениях. Насколько я знаю, он лежал из-за сильной контузии, которую получил во время боя. Вы знаете, у него провалы в памяти: он что-то помнит, а что-то – нет. Поговорите с ним, может, он вам что-то и расскажет.

– Мне твои советы не нужны. Но то, что я тебя где-то видел, это точно. Ничего, мы вспомним. А для начала я сделаю запрос в госпиталь. Посмотрим, что они ответят в отношении тебя и твоего товарища.

Он замолчал и сделал знак рукой, чтобы тот покинул купе.

– Товарищ лейтенант, а его к вам пригласить?

Тот поднял на него глаза.

– Не нужно. Я сам вас приглашу, когда получу ответ из госпиталя.

Тарасов вышел из купе и, сказав несколько слов Проценко, направился к выходу из вагона. Паровоз протяжно загудел, и они бросились к своему вагону. Поезд лязгнул буферами и медленно тронулся.

***

Батальон шел пешим маршем. Солдаты, измученные тяжелым дневным переходом, еле волочили ноги. Каждый солдат мечтал лишь об одном, и этой мечтой была команда – «привал». Тарасов шел рядом с Проценко и хорошо видел, что тот еле двигался и мог упасть без сил в любой момент. Наконец комбат выкрикнул приказ о привале. Все солдаты, словно кули с солью, повалились на снег. Иван упал рядом с Александром.

– Слава Богу, – прошептал он обветренными губами, – думал, что не дождусь приказа и умру прямо на марше.

– Ничего, Иван, привыкай. Осталось совсем немного, а там, как Бог даст.

Александр достал из кармана полученного еще утром полушубка кисет с табаком и быстро свернул себе цигарку. Он протянул кисет напарнику и посмотрел на скрюченные от мороза пальцы Ивана, которые пытались свернуть цигарку.

– Давай я тебе помогу, – произнес Тарасов и протянул ему свою цигарку.

Они закурили.

– Слушай, Ваня, а нас с тобой точно немцы не расстреляют? – полушепотом спросил его Тарасов и покосился на бойца, который расположился недалеко от них. – А то перейдем к ним, а они нас к стенке?

– Не переживай, все будет хорошо. Главное для нас – перейти к ним.

– Тебе хорошо, Ваня, у тебя есть какие-то заслуги перед ними. Они, может быть, тебе и медаль какую-нибудь на грудь повесят. А что будет со мной?

– Я же тебе говорю, что все будет хорошо. Немцы тоже верность уважают. Ты знаешь, может, они меня в школе оставят. А что? Я человек с опытом, могу и преподавать, то есть учить курсантов.

– Эй, мужики! Закурить не дадите? – обратился к ним красноармеец.

Александр бросил ему свой кисет. Прикурив, он сунул возвращенный кисет в карман и посмотрел на Ивана.

– Не нравится мне, Ваня, то, что нами с тобой заинтересовался этот молодой лейтенант из особого отдела. Пугает он меня. Сегодня он о чем-то разговаривал с комбатом и показывал ему на нас. Наверняка, интересовался нами у него.

– Да ты не переживай, Саша. Пока он получит ответ из госпиталя, мы будем уже у немцев.

– Хотелось, чтобы это было так. Мне совсем не хочется стоять у кирпичной стены.

Где-то вдали послышалась канонада. Мгновенно стало тихо, лишь холодный северный ветер завывал между деревьями.

– Что это?

– Орудия бьют, – ответил ему Александр. – Похоже, что мы с тобой, Ваня, дотопали до передовой.

Вдоль дороги пробежал вестовой, выкрикивая приказ комбата о сборе командиров рот. Затем они снова двинулись вперед, туда, где гремела канонада. Вскоре им стало известно, что немецкие танковые части Гота прорвали оборону дивизии и двигаются в сторону Подольска. Утро застало их в чистом поле. Канонада гремела где-то рядом. Последовал приказ окопаться. Несмотря на суровый мороз, батальон стал вгрызаться в землю. К обеду они уже были готовы к встрече немцев. Недалеко от них, в небольшом лесочке, укрылась батарея «сорокопяток». Люди, измученные ночным переходом и работой, дремали в наспех вырытых окопах. После обеда в небе появилось звено Ю-87. Сбросив свой боезапас, они потянулись на запад. Снова стало тихо.

***

Солнце скрылось в снежной дымке. Было ужасно холодно, и красноармейцы стали выбираться из окопов, чтобы немного пробежаться или попрыгать и немного согреться. Тарасов, отложив в сторону свою винтовку, выбрался из окопа. Сделав небольшую пробежку, он стал делать физкультурные упражнения. К нему подошел Проценко.

– Саша! Сегодня нужно уходить, пока мы здесь еще окончательно не замерзли.

– Ты – прав. Сегодня ночью уйдем.

Иван отошел от него, а он снова замахал руками. Немного согревшись, он забрался в свой неглубокий окоп. Кто-то из бойцов сообщил, что привезли горячую пищу, и эта новость была встречена громкими криками радости. Вскоре к нему подошел старшина и, открыв дымящийся на морозе термос, положил в его котелок полный половник пшенной каши, заправленной постным маслом.

– Ну, как ты, Тарасов? – поинтересовался он у него. – Жив еще?

– Ничего, терпимо, товарищ старшина. Вот когда немцы попрут, будет хуже. Водки нет?

Старшина посмотрел по сторонам и вытащил из-за пазухи флягу.

– Куда тебе? – поинтересовался он у Александра.

Тот протянул ему крышку от котелка. Старшина налил в нее немного пахучей жидкости и снова спрятал флягу за отворот полушубка.

– Это – спирт, – коротко бросил он и направился дальше.

Тарасов выпил жгучую жидкость и закусил ее снегом. Достав из-за голенища сапога ложку, стал с жадностью поедать остывающую на ветру кашу.

«Теперь жить можно, – подумал он. – Сейчас стемнеет, и можно будет двинуться к немцам. Как мне говорил капитан Антонов, главное, чтобы Проценко сам вывел тебя на гитлеровцев».

Он приподнялся из окопа и посмотрел в сторону Ивана. Тот, отложив котелок, смотрел в сторону синеющего на горизонте леса, в котором уже находились немецкие солдаты. Стало быстро темнеть. Услышав приближающиеся шаги, Тарасов поднялся из окопа.

– Сазонов и Лыков, в боевое охранение! – крикнул им ротный.

Они не сразу поняли, что это к ним обращается старший лейтенант.

– Что, не поняли? – с угрозой в голосе произнес он. – Смотрите у меня, не засните на посту. Если застану спящими, расстреляю на месте!

«Как хорошо все складывается, – подумал Александр, выбираясь из окопа. – Надо же, забыл, что я не Тарасов, а Сазонов. Ладно, ротный не понял, а то точно бы попал под трибунал».

Они медленно направились в сторону лесопосадки и, укрывшись в кустах, повалились на снег.

– Ну что, Саша? Поползли?

– Куда? Может, до немцев километров пять. Ты так и будешь все это время ползти? Сейчас перекурим и двинемся.

Выкурив по цигарке, они встали с земли и, пригнувшись, направились в сторону немцев. А в это время в расположение роты въехала штабная «Эмка». Лейтенант НКВД выскочил из автомашины и чуть ли не бегом устремился к ротному.

– Где Сазонов и Лыков? – закричал он лейтенанту. – Их нужно срочно арестовать! Это немецкие диверсанты!

Ротный испуганно посмотрел на раскрасневшееся лицо сотрудника особого отдела. Он мгновенно понял, что грозит ему, если эти бойцы действительно являются немецкими лазутчиками. Набрав полные легкие воздуха, он громко выпалил.

– Я их в боевое охранение направил. Они уже более часа, как на посту.

– На каком посту?! – заревел не своим голосом лейтенант. – Да я тебя – под трибунал! Куда они направились?

– Вон к той лесопосадке, – ответил ротный и указал куда-то в темноту.

– Бери солдат и доставь их ко мне, а иначе…

Он не договорил. Ротный и так понял, что его ожидает в случае невыполнения этого приказа. Прихватив с собой трех бойцов, он скрылся в темноте.

Примечания

1

Украинский батальон «Роланд» был сформирован в начале апреля 1941 года и являлся вторым батальоном украинского легиона. Его личный состав в большей степени был представлен эмигрантами первой волны и их потомками. Кроме того, до 15% от общей численности составляли украинские студенты из Вены и Граца. Командиром батальона был назначен бывший офицер польской армии Е. Побигущий. Все остальные офицеры и инструкторы были украинцы, в то время, как германское командование представляла группа связи в составе трех офицеров и 8 унтер-офицеров.

2

Первый украинский батальон был сформирован немецким командованием в начале апреля 1941 года. Состав батальона представляли украинские добровольцы и военнопленные бывшей польской армии. Окончательно сформированный батальон, получивший условное наименование «специальная группа «Нахтигаль» первоначально насчитывал триста человек (три роты). Немецким командиром батальона был обер– лейтенант А.Герцлер, украинским командиром был Р.Шухевич. 18 июня батальон принял присягу на верность Гитлеру.

Content

Аввакумов Александр Леонидович Пион не выходит на связь

Примечания