Шкатула Лариса Олеговна

Казачья доля: воля-неволя

КАЗАЧЬЯ ДОЛЯ: ВОЛЯ-НЕВОЛЯ

Глава первая

Зима 1874 года на Кубани выдалась холоднее предыдущих, так что в начале декабря уже не было ни распутицы, ни затяжных по-осеннему дождей. Снег на дорогах благодаря легкому морозцу не таял, а лежал ровным трехвершковым слоем, и лед на реке был уже достаточно крепким, чтобы переправляться по нему на санях и… опасаться незваных гостей из Закубанья.

Кубанская станица… назовем ее Млынская, в просторечье, Млынка, как и большинство других казачьих станиц, расположилась вдоль реки.

К этому времени на Кубани чисто казачьих станиц почти не осталось. После отмены крепостного права прошло уже тринадцать лет, но голодный и бедный народ средней полосы все равно стремился на Кубань, надеясь найти здесь лучшую долю. И, надо сказать, некоторые находили.

В Млынке иногородние селились по другую сторону от шляха, проходившего через станицу, и их поселение называлось казаками «городок».

Поначалу станичники встречали чужаков, чуть ли не в штыки. Но потом их стало так много, что казаки махнули рукой – лишь бы их земли не трогали – и даже стали находить некоторую полезность в поселении рядом иногородних.

Станичный атаман Иван Федорович Павлюченко, уже пять лет как вышедший в отставку казачий офицер, тщетно пытался примирить своих казаков с иногородними. Но при этом, видимо, был недостаточно убедителен, потому что сам, в глубине души, возмущался «притеснениями» казачества, которого матушка-царица Екатерина Великая никогда бы не допустила.

Но это уже были крамольные мысли, каковых атаману иметь не полагалось, потому скрепя сердце Иван Федорович старался относиться к новым станичникам по-честному. Разрешал их споры, учил кубанским, сиречь, казацким законам. А как же иначе, где живешь, тот закон и соблюдай.

Сегодня он отправил посыльных объявить по дворам сходку на площади перед правлением – требовалось решить дело, важное для всех станичников. Сход! Для станичников это было событие. Вынимались из сундуков лучшие, праздничные наряды. Из святого угла доставалась шкатулка с воинскими наградами.

Со всех краев станицы к ее центру тянулись нарядно одетые люди.

Казаки, как обычно, подходили поближе к атаману, а иногородние – вставали поодаль. И правильно, казаки-то у себя дома, не то, что некоторые…

– Други мои! – начал говорить Павлюченко, и осекся, какие ему иногородние други, но потом махнул рукой и продолжал говорить для всех. – В степи расплодились волки. Год был урожайный, мяса для них хватало, а теперь по зиме они стали все ближе подбираться к нашим дворам. Три дня назад перерезали овец в кошаре у шорника Терентьева, а вчера – до чего дошло! – зарезали корову у вдовы Виктора Квитко… Объявляю, без долгих уговоров, казакам и иногородним, у кого есть ружья, завтра в пять утра сбор охотников.

– Пять часов еще темно. Скорее волки нас увидят, чем мы их.

Иван Федорович заметил, кто это сказал. Серафим Бондарь. У него и дело было – по фамилии. Мужик держал бондарку и делал такие бочки, что можно было в хате держать для красы. Но при этом он мог бы и не перебивать атамана.

– Я сказал, в пять часов, – повторил Иван Федорович. Он всегда говорил спокойно, – никто не слышал, чтобы Павлюченко хоть раз повысил на кого-то голос. И без причины он тоже никого не ругал, потому на бондаря шикнули его же соседи.

– Плата за шкуры будет? – выкрикнули из толпы казаков.

– Как обычно – за каждого убитого волка двадцать копеек.

– Нашли, где их логово?

На этот раз спросил казак.

– Конечно, нашли. Вчера наши охотники Леус и Червонный отыскали места дневки одной стаи и оставили там приваду – у Верника свинья сдохла. Туда охотников поведет Леус. Кто будет загонщиком, кто стрелком он сам решит… А другая стая подалее разместилась, верст за пятнадцать, на окраине леса. Туда охотников поведет Червонный. Будете отстреливать волков с лошадей. Так что коней выбирайте обученных, чтобы ни выстрелов не боялись, ни волков… Идите по домам, готовьтесь.

Мановением руки атаман распустил внимавшую ему толпу. Подле него остались двое его помощников, следопыты, военные инструкторы, судейские… Кем бы они не состояли при атамане, все были в прошлом служивые, так что Иван Григорьевич обговаривал с ними детали предстоящей охоты, как командующий со своим штабом.

Станичники расходились, шумно обсуждая предстоящую охоту, каковую большинство воспринимали забавой. Может, для иногородних кое-что было внове, а для казака охота – обычное дело. Особенно по такой погоде. Едва ли не каждый день станичники слышали неподалеку выстрелы. Это казаки, не отъезжая далеко от станицы, охотились на зайцев, на лис, а то и просто на куропаток. Сколько там мяса с тех куропаток, но почему не воспользоваться случаем, не «повострить» глаз. Охота! Да вот она, только за околицу выйди.

Уходили с майдана и недовольные. Бурчали.

– А иногородних-то чего звать? Небось, они толком и ружья держать не умеют. Нашли опасность – волки. Да человек пять охотников, из казаков, и от тех волков следа не останется!

Семен Гречко еще был чересчур молод, чтобы осуждать действия атамана. Главное, назавтра его ожидало приключение. Так что он вернулся домой в большом возбуждении, чуть ли не приплясывая от нетерпения.

На площадь и младший брат Гришка за ним увязался, но потом хлопец отправился с приятелями по каким-то важным мальчишеским делам, а Семен некоторое время поговорил со своим другом Дмитро Иващенко. Постояли у его двора.

– Как твоя мать поживает? – спросил Семен.

– Болеет, – мрачно отозвался Дмитрий.

В последнее время он редко улыбался. Чувствовал, что мать угасает, а помочь ей не мог. И от этого своего бессилия ему выть хотелось. Зоя Григорьевна Гречко, мать Семена, ходила к ней день через день, лечила травами, горячим вином, но возвращалась домой всегда мрачная.

– Ты сможешь вылечить тетю Веру? – спрашивала ее дочь Люба.

– Если Бог даст, – раздраженно отзывалась Зоя Григорьевна и уходила на кухню, где по звону посуды можно было понять, что она не в лучшем настроении.

Семен вздохнул и отправился домой.

А дома глава семьи Гречко – Михаил Андреевич, еще не старый казак сорока восьми лет, лежал на кровати лицом вниз, и над его обнаженной спиной как раз колдовала жена, Зоя Григорьевна. Ставила банки, макая лучину, обернутую марлей, в стакан с самогоном и поджигая ее всякий раз, когда лучина ненароком гасла.

Михаил Андреевич постанывал, – процедура ему не нравилась, как и то, что он лежит на постели такой вот беспомощный, и жинка может с ним делать все, что захочет.

Вчера он застудил себе спину, и Зоя Григорьевна, хлопая банками о спину, ему выговаривала:

– Сколько раз я тебе говорила: не открывай в конюшне обе двери! Ветер холодный, да по распаренной спине гуляет – вот тебе и болячка!

В задней стене хаты Гречкив, так называли их в станице, была пробита дверь, которая вела в конюшни. Их на подворье были две, одна за другой. В первой стояли в стойлах выездные лошади, во второй – рабочие.

Просыпаясь чуть свет, Михаил Андреевич спешил к лошадкам-кормильцам, потому что на своих выездных уже дважды ему удавалось получить богатые призы на станичных скачках. Хозяйственные кормили тем, что вывозили урожай с полей в закрома, а потом и на ярмарку, где его можно было продать.

Недавно гречковские конюшни пополнились еще одним конем, за которым Михаилу Андреевичу с сыном пришлось ехать за восемьдесят верст, к коннозаводчику, барону Шпигелю. В этом году Семену исполнилось девятнадцать лет, и отец решил, что сыну пора иметь еще одного своего коня. К тому времени, как хлопца возьмут на службу, коня уже можно кое-чему научить. Гришке, младшему сыну, еще расти и расти, так почему бы старшему не иметь и заводного коня?

Конь, конечно, стоил немало, и Михаил Андреевич радовался, что у него начали появляться деньги. Сегодня он весьма предусмотрительно прихватил с собой в тачанку десять мешков хорошего овса. В этом году Гречко впервые посеяли овес, и тот на диво уродился. До того у других казаков покупали или на пшеницу меняли, вот Михаил Андреевич и решил сам попробовать. Рука у него была легкая, как говорили в станице. Овес и в самом деле получился самый что ни на есть отборный.

Михаил Андреевич столько лет провел на казачьей службе, что теперь ему будто приходилось заново учиться хозяйствованию. Раньше он так не врастал в землю. Когда знаешь, что каждую минуту могут постучать в калитку и сказать:

– В поход!

Тут не до врастания. Теперь он даже про себя удивлялся: как его жена могла так долго обходиться без мужской помощи? Конечно, пока отца не было, ей старший сын Семен помогал, так совсем же мальчишкой был.

Конечно же, братья Михаила не оставляли жену без помощи, отец, пока не ушел, за его хозяйством присматривал…

Не умер, а именно ушел. После этого его ухода Андрея Гречко редко поминали. Понятно, когда в монастырь уходят казаки, у которых ни детей, ни плетей, а тот, у кого шестеро живых детей, и двадцать семь внуков, почему он-то удалился от мира? Вслух не осуждали, но было в его уходе что-то неправильное. Как будто отец и дед на всех родных отчего-то разобиделся, вот и махнул на них рукой.

Михаил Андреевич, в который раз удивленно взглянул на жену: такая она у него хрупкая, до сих пор тоненькая, как девушка, а ведь смогла и детей растить, и содержать хозяйство. Между прочим, не хуже, чем у других. И за свекровью ухаживать.

Мать Михаила Андреевича перед смертью три года пролежала без движения – паралич ее разбил, и Зоя Григорьевна за нею преданно ухаживала… Возможно, в это время Анна Епифановна переменила наконец свое отношение к невестке, только о том уже никто не узнал. А если и прочла что-то в глазах свекрови Зоя Григорьевна, то об этом никому не сказала.

Коннозаводчик Шпигель Люциус Филиппович лично принял казака, услышав про его овес. Нет, овес был владельцу конного завода не внове, но до сих пор он покупал его у земледельцев оптом, а тут… Десять мешков! Шпигель про себя улыбнулся. Как мешки следует рассматривать? Как образец или как взятку за то, чтобы барон выбрал ему коня получше?

– Хитрецы эти казаки!

Казак к тому же утверждал, что овес и в самом деле особый, семена он покупал у греков, которые умели его выращивать.

Он открыл первый попавшийся мешок и прихватил овес полной жменей.

– Ну что, Филлипыч, овес мой не плох?

– Хорош, чего уж там, – улыбнулся в усы барон. – Слушай, Михаил Андреевич, а ты не согласился бы стать моим поставщиком? Я у тебя пудов пятьдесят буду брать. Веришь ли, овес из Ставрополья вожу, а если из ваших мест – куда бы как выгоднее было.

Гречко смутился, покашлял.

– В этом году уродился, а ну, как на следующий недород будет?

Он был к тому же осторожным. Ну, сеяли прежде пшеницу, имели небольшую бахчу, да в огороде кое-что росло, чтобы было, чем овец да птицу покормить, лошадям в корм добавить. Но заниматься всерьез выращиванием овса? А выгодно ли? Домой приедет, надо будет посидеть, посчитать…

– Это дело треба помаракувать.

– Хорошо, – согласился Шпигель, – подумай, а как время к сбору урожая подойдет, так ты ко мне гонца своего пришли. Я подводы и отряжу.

Он лично выбрал для сына казака справную кобылку-двухлетку. И уступил ему в цене, что редко для кого делал… Зачем же работать себе в убыток?

Михаил Андреевич вернулся домой счастливый.

– На следующий год овес буду сеять.

Зоя Григорьевна округлила глаза.

– А пшеница? Ты забыл, сколько в этом году мы получили с пшеницы?

– Ничего ты дальше своего двора не видишь! – самодовольно усмехнулся казак. – Конечно, не только овес, и пшеницу посеем, коли она у нас родит. Но теперь надо о будущем думать. Как-никак твой муж на землю сел…

– А до того?

– А до того землю защищал. Понимать должна!.. Мысль у меня имеется… Семку на службу отправим, можно будет деньги в другое дело вкладывать.

– В какое? – разволновалась Зоя Григорьевна. – То, что доход приносит, тебя уже не радует. А дочку замуж выдавать, а сына младшего растить!

– Успеем, все успеем… Отчего не попробовать? Я посмотрел у барона Шпигеля – каких он упряжных коней выращивает! Нет, понятно, породистых скакунов выращивать мне не по карману, а рабочих лошадок… Отчего не попробовать?

Зоя Григорьевна только рукой махнула: упрямее хохла не найдешь человека. Уж если что в голову вобрал, не выбьешь!

Уместив все банки на широкой спине мужа, Зоя Григорьевна прикрыла их шерстяным платком, а сверху пуховым одеялом.

– Запарюсь я под твоим одеялом! – стонал муж.

– Терпи, – строго приговаривала жена.

Она повернулась к вошедшему сыну и ласково ему улыбнулась.

– Что, Семушка, проголодался? Сейчас я на стол накрою.

Она ушла в кухню, а отец поинтересовался совсем другим.

– Атаман говорит – охота?

– Охота! – радостно подтвердил сын. – Бать, я возьму Левкою?

Левкоя была именно той кобылой, которую купили у барона Шпигеля, о ней сейчас Семен говорил.

– Смелого возьми, – осторожно шевельнулся Михаил Андреевич. – Левкоя пока что и выстрелов боится, и приседать не научилась.

Семен вздохнул. Ему хотелось похвастаться перед другом и станичниками своей лошадью. В крови Левкои – имелась капля-другая хорошей, барон утверждал, арабской крови, она отличалась от других лошадей высокой холкой и ровным гнедым окрасом.

Но он понимал, что отец прав, и потому не обижался на него. Левкою предстояло учить, тем более что в скором времени должны были состояться скачки, и он хотел попробовать, взять главный приз – трудно соревноваться с казаками, всю жизнь проведшими в седле – но почему бы не заявить о себе, как о хорошем наезднике.

– Эх, такая охота ожидается, а я тут разлегся! – запричитал Михаил Андреевич, поглядывая на сына. – Можно было бы волка погонять.

– Это как же ты хотел гонять? – удивился Семен.

– В молодости мы с хлопцами так развлекались. Когда ездили на волчью охоту, бывало, отобьем от стаи матерого волчищу, и ну его в нагайки. Лошадь галопом пустишь, и волка хлестать, пока насмерть не свалится.

– Чего ж это за развлечение, – удивился Семен, – волка нагайкой хлестать?

– Глупый ты еще. Волк – это ж тебе не курица какая-нибудь! Твоего тезку Куренного помнишь?

– Кто ж его не помнит. Он без руки…

– Так ото ж, без руки. А почему? Волка гнал. А тот подпрыгнул, клац! – и руки как не бывало!

Забывшись, больной приподнялся на локте – банки дружно звякнули.

– Это что же делается! – всплеснула руками вошедшая Зоя Григорьевна. – Только стонал, причитал, спина болит, мочи нет, а сам… Ты мне все банки побьешь!

– Так снимай, – пробурчал застигнутый врасплох Михаил Андреевич. – А то уже всю спину в твои банки засосало!

– Полежи еще маленько… Сема, подними из подвала картошку, у нас уже кончилась… Да арбузов моченых из бочки достань. Пойдем, я тебе лучину зажгу…

– Не надо, я сам.

Парень вышел, а Зоя Григорьевна легонько стукнула мужа по затылку.

– Хороший ты отец, Миша, и примеры хорошие для сына приводишь. Куренной однорукий, того же и ему желаешь?

– Я к тому говорю, чтобы он зорче глядел. Что такое волк для казака? Большая собака, да и все. А без дела хлопец и застояться может.

– Нашел, о чем беспокоиться!

Зоя Григорьевна ловко сняла банки и опять прикрыла мужа одеялом.

– Полежи пока.

– А снидать?

– Та сейчас, картошка поспеет…

– Одна картошка?

– Не одна. Штук с десяток.

Михаил Андреевич похмыкал шутке жены.

Семен вновь появился в горнице.

– Я все сделал, мама.

Михаил Андреевич, освободившись от банок, тихонько повел спиной: вроде, полегчало, и кивнул сыну на мать.

– Вот, глянь, сынок. У всех жены как жены, а у меня – чисто язва.

– Поговори мне, вообще без ужина останешься.

– А где Люба? – вдруг озаботился Михаил Андреевич.

– Та к соседской Ольке на минутку побежала. Сказала, скоро будет.

Люба почти тут же и появилась. Нельзя же все время по дому работать. Иной раз хочется и с подругой поболтать. Особенно с той, которую недавно просватали, и теперь Люба жадно ловила ее рассказы о том, что говорили сваты, что подарил жених, с которым девушка давно переглядывалась.

Счастливая она. Выходит замуж за любимого. Надо же так совпало, что ее отец и отец жениха в одном полку служили, там же пошапковались[1], и уже дома обещали друг другу породниться.

Люба поспешила на помощь матери и теперь бегала с тарелками, уставляла ими кружевную скатерть. Младший брат Гришка с показным рвением мыл в умывальнике руки, все в цыпках, и морщился, натирая их большим коричневым бруском мыла.

– Гриша, пойди-ка сюда! – позвала его мать.

– Опять руки будешь мазать?

– Буду! – пообещала мать, и, макая тряпочку в настоянный на горилке корень солодки, обработала сыну обе руки.

С помощью Семена отец вышел к столу, когда посередине уже скворчала сковородка с картошкой, исходила паром только вынутая из борща вареная курица, радовали глаз подцвеченные розовым ломтики домашнего сала.

– Наконец вся семья в сборе, – счастливо улыбнулась Зоя Григорьевна.

Глава вторая

Утром Семен сам поднялся чуть свет, боясь, что мать не разбудит его на охоту, против которой вчера вечером возражала.

– Предчувствие у меня нехорошее.

– Мама! – сердился парубок. – Ну, что там может быть нехорошего? Волков стрелять – с коня! Народу набирается – больше тех волков.

– Все равно, сыночек, сердце ноет.

– Зоя! – прикрикнул на жену Михаил Андреевич. – Или ты не знаешь, что нельзя допрежь дела причитать? Такими вот словами бабы беду и накликают… Не на войну идет! На охоту. Сам бы пошел, да…

Он привычно двинул спиной – побаливала.

Зоя Григорьевна прикусила губу. Она понимала, что не ко времени плачется, но у нее всегда болело сердце за старшенького. Уж больно он был горячий. Совсем не берегся. Да еще Михаил со своими присказками: казак пулями меченый, шрамами отмеченный… От одной такой картины, которую тут же рисовало ее услужливое воображение, мурашки бежали по коже.

Ой, не о том она думает, не о том. Разве можно молодого казака просить, чтобы он берегся? Нет у матери такого права. Только одно остается – молиться за него!

– Семка, а ты мне десять копеек дашь? – между тем спросил его младший брат Гришка.

– Та откуда же у меня деньги?

– За волка дадут, атаман говорил.

– А зачем тебе десять копеек?

Гриша отвел взгляд в сторону и безразлично пожал плечами. Мол, да что там, ерунда всякая.

– Ну, Сем, чего тебе для родного брата денег жалко? Ты не бойся, я подрасту, тебе отдам.

– Ладно, брат! – Семен потрепал его по голове, что было для хлопчика непривычной лаской. – Дам тебе десять копеек.

Он даже не усомнился, что добудет волка. Его больше волновало, сколько он тех волков добудет? Тогда с атаманской платы за шкуру серого хищника можно было и себе хорошую уздечку присмотреть. Ежели не хватит… Но так далеко Семен не хотел заглядывать, усмехнувшись про себя: на что Гришке деньги?

Старший брат и думать не думал, что у младшего – только первый класс школы закончил – появилась любовь. И ею была вовсе не дочь казака, как полагалось даже в таком юном возрасте, а дочь иногороднего! Хоть и кузнеца.

Правда, этот иногородний был вовсе не беден, как его многие собратья. Хозяйство у него образовалось крепкое, и работник на подворье имелся – бывший солдат. Ранило того в битве с турками, упал с коня да сильно спиной ударился. С той поры ходил, согнувшись, уже и горб на спине вырос…

Но не это вовсе влекло казачонка ко двору кузнеца, и даже не его огненный промысел, на который были не прочь поглазеть все мальчишки станицы, а его маленькая дочь, чье мастерство рукодельницы признавали все казачки.

Девочка – ей было всего семь лет – умела вязать такие кружевные с бисером подзорники[2], что станичные невесты стояли к ней в очередь.

Звали девочку непривычно для казацкого слуха – Диана, и была она единственной женщиной в небольшой семье кузнеца – отца и двоих сыновей-подростков. Мать Дианы умерла как раз при родах девочки, и тогда для ее воспитания взяли няню – тоже из тверской области, откуда прибыл кузнец – она не только воспитывала девочку и обихаживала ее, но и обучила нелегкому мастерству кружевницы.

Но и не это влекло Гришу к девочке, вовсе не ее умение плести кружева, – зачем ему кружева? – а удивительно ангельское личико, обрамленное светло-русыми косичками, с ясными голубыми глазами. Он уже присмотрел у бондаря маленький деревянный сундучок вроде крохотной бочки с маленькой застежкой и решил купить, чтобы подарить Диане к Рождеству.

Рождество… Гулянья, подарки… Мама сделает холодец, а Гришка наготовит себе костей для игры в лодыжки. Если, конечно, успеет перехватить кости до того, как мама отдаст их Жуку, дворовой собаке с примесью волчьей крови – так случилось в прошлое Рождество – и тот перемелет их в муку своими крепкими зубами.

Несмотря на раннее время, Семен открыл глаза и почувствовал, что выспался. Он наощупь запалил лучину и, поглядывая на лицо спящего брата – тот улыбался во сне – стал потихоньку собираться. Из горницы послышался голос матери:

– Семушка, а я уже хотела тебя будить. Сам встал. Сядь, поешь. Я тебе и с собой завернула: пирожки еще горячие, яички вареные, огурчиков соленых…

Она глубоко вздохнула, словно втягивая в себя непролитые слезы.

Что-то Зоя Григорьевна в последнее время совсем ослабела: чуть что, и в слезы. Раньше было, ни слезинки не прольет, даже когда муж случайно обидит, а теперь… Болит у нее что-то внутри, оттого и мысли на ум идут нехорошие, все про беду да несчастье.

Но ее настроение сыну не передалось. Скорее наоборот, он поглощал еду, почти не замечая, что ест. Возбуждение вновь охватило его. Надо непременно попробовать, устроить волчищу гон. Вместе с Митькой. Тот пока не знает, что его дружок задумал. Нагайку Семен тоже припас. И у Митьки есть нагайка. Оба заказали их у шорника в городке. Не дай бог такой нагайкой человека по лицу полоснуть. И глаза выбить можно…

Возле станичного правления уже толпился народ. Пришли даже иногородние, которые не имели верховых коней. Они толпились возле большой мажары[3], с ружьями, и тоже возбужденно переговаривались. Семен подумал, не показалось ли, что где-то рядом придушенно визжит поросенок.

А подошел поближе к мажаре, увидел в ногах у одного из стоящих в ожидании команды охотников шевелящийся мешок.

Семен нашел сидящего верхом Митьку, перегнувшись с коня, обменялся с ним рукопожатием.

– Мить, вроде иногородние поросенка с собой взяли. Что, прямо там, в поле его зажаривать собираются?

Митька снисходительно усмехнулся.

– Так это ж для приманки волков. Ты что, раньше не видел? Привяжут его где-нибудь, вот он и визжит на всю степь, а волк слышит и идет в ловушку…

Их разговор перебили следопыты, которые тут же всех собравшихся и поделили.

Большую часть охотников взял под свою руку Леус для охоты в камышовой балке, недалеко от станицы.

– Будем стрелять из засады.

Остальных – пятерых казаков на крепких лошадях, в их числе оказался и Семен – повел к логову волков казак Червонный. Митьку не взяли, хотя он и очень хотел поехать вместе с другом.

Конечно, у Митьки лошаденка худая. Иващенки вообще бедные. Живет Дмитро вдвоем с матерью, вдовой – станичный комитет ей помогает, как вдове казака, но это не то, что крепкое хозяйство Гречко, где одних лошадей десять штук. Если считать с рабочими лошадями, конечно. Так что, поохотиться вместе друзьям не удалось.

– Ничего, – успокоил товарища Семен, – на той неделе на лис пойдем, хочешь?

– Хочу, – криво улыбнулся Дмитрий.

Ну, чем мог помочь ему Семен? Оба молодых казака – ровесники, по девятнадцать лет, уже имеют свои наделы. Но и в этом Митьке не повезло: его земля далеко от реки, на косогоре, глинистая, а у Семена – всего с полверсты от родительского подворья, чистый чернозем. Дмитрию выделили по этой причине тридцать десятин, а Семке – двадцать пять, но так то ж земля! И что тут поделаешь? Тянули жребий, и Дмитро сам такую вытянул.

– Мой талан съел баран… Видно, не судьба мне быть крестьянином, – сказал друг после жеребьевки.

В первый год его землю даже никто не стал брать в аренду. И только нынешним летом иногородние откуда-то из Сибири взяли у него эти тридцать десятин по восемь рублей за десятину.

Если разобраться, тоже неплохие деньги. На них Митька сможет купить себе новое обмундирование. А пока у него добра… разве что, шашка – чистая таннерка[4], все, что осталось от погибшего в войне с турками отца.

И винтовка у Митьки неплохая, тульская, старенькая, правда. Он с нею как с живой разговаривает, когда чистит. Винтовка будто платит ему тем же, никогда осечки не дает: в соревнованиях Дмитрий Иващенко бывалых казаков обходит, по меткости стрельбы…

Семену стало грустно, что даже сейчас судьба, будто нарочно разделяла их…

– Поехали! – привстав в седле, скомандовал Червонный. – Там волков поменее, но все крепкие, зубастые, так что будет, с кем повоевать…

Казаки рассмеялись. Небольшая процессия тронулась. Судя по словам Червонного, им предстояло проехать около пятнадцати верст.

Пока ехали, немного развиднелось. Казаки держались друг за другом, молчали. Может, кто и досыпал сидя. Зимой особенно сладко спится, когда не нужно вставать чуть свет, ехать на поле…

Пыл Семена насчет охоты на волка с нагайкой несколько поугас. Он думал попробовать новый способ вместе с Митькой, а тут… Жалко, а ему хотелось такую охоту попробовать. Но кто знает, как бывалые охотники на его предложение откликнуться? А вдруг заикнешься, а тебя же и осмеют!

Отчего-то в памяти Семена все стояло лицо Митьки с этой его кривой улыбкой. Почему раньше они не обращали внимания на то, что один из них из бедной семьи, а другой – из средней, крепко стоящей на ногах. Хозяйство было – само по себе, а их дружба – дело особое, и она от зажиточности не зависела. Как тогда казалось. А теперь будто между ними земля разверзлась. Сначала узкой полоской, которая со временем все больше расширялась. Причем, Семену казалось, что сам он свое отношение к другу не изменил, это Дмитрий понемногу от него отдалялся. И ведь им в один год на службу идти…

Ехали долго, но Семен этого не замечал, погрузившись в свои мысли, пока не услышал голос следопыта.

– А теперь – тихо!

Некоторое время они никуда не двигались, – Червонный даже приподнялся в седле, весь превратившись в слух. Затем облегченно выдохнул:

– Здесь они, не ушли!

Глава третья

Раздался шепот:

– Внимание!

В сумеречной мгле Семен увидел силуэты волков. Из-за утреннего тумана они будто расплывались, но это казаков не смущало. Им еще в худших условиях приходилось стрелять, и ничего, попадали! Волки, казалось, не по земле шли, а плыли по воздуху, пусть и невысоко…

Червонный махнул рукой, и тут же загремели выстрелы.

Семен мысленно поблагодарил отца: Левкоя точно испугалась бы, а Смелый почти не шелохнулся, когда вокруг стало грохотать.

Отец прежде брал коня с собой на охоту, вот и приучил его, не бояться выстрелов.

Часть волков повалились как снопы, а остальные – то ли трое, то ли четверо, бросились бежать.

И тут Семену крикнул один из казаков, которого все звали Тучей:

– Давай возьмем того, что справа. Повеселимся. Иначе, чего ж, стреляем, как в тире… Нагайка у тебя есть?

– А то!

И они поскакали за волком, который, в отличие от других, резко повернул в сторону и даже ненадолго скрылся из глаз, нырнув в небольшую балку.

Возможно, это был вожак – такой огромный, чуть ли не с теленка. На мгновение в груди Семена почувствовался холодок, но Туча был, похоже, охотником опытным, потому что, пригнувшись, послал коня вперед, выкрикивая на скаку:

– С другой стороны заходи!

Он первый домчался до цели и резко полоснул волка нагайкой. Тот взвизгнул, но продолжал бежать. Туча вопросительно взглянул на подъехавшего Семена, мол, давай, что же ты медлишь? В такой охоте нужно было работать в две нагайки, не давая волку передыха.

Семен ударил, но, видимо, недостаточно замахнулся, потому что волк только повел боками, продолжая бежать.

– Не так! – крикнул ему казак, стегая волка. – Вот так надо, вот так!

И тут произошло такое, чего не ожидал не только Семен, но и опытный охотник Туча. Волк резко метнулся в его сторону и рванул зубами бок лошади. Та покачнулась и рухнула наземь. Все было настолько стремительно, что молодой казак ловил только обрывки общей картины.

Конечно же, Туче некогда было хватать ружье, непредусмотрительно повешенное на спину, и не готовое к стрельбе. Может, когда-то на такой же охоте оно казакам не понадобилось, вот он и не учел, что исход нападения может быть иным.

Туча успел вовремя соскочить, так что упавшая лошадь его не придавила. Он скользнул рукой к кинжалу в ножнах, и принял боевую стойку, собираясь встретить напавшего волка, Семен потянулся к ружью, но волк и во второй раз прыгнул вовсе не к поверженному охотнику, а к сидящему на коне юноше и вцепился ему в ногу. Боль была такой острой, что тот взвыл. В глазах у него потемнело, а из ноги в сапог потекла ощутимо горячая кровь.

Как сквозь бушующий в голове огонь Семен услышал вопль Тучи, но волк терзал его ногу, и вопль слышался как через войлок: «На тебе, на тебе!» Потом хватка ослабла. Молодой казак услышал будто выстрел и потерял сознание.

Очнулся Семен оттого, что его качало, как на качелях: туда-сюда. Он приоткрыл глаза и понял, что сидит на лошади, но как-то странно, к чему-то привязанный. Оказалось, к спине Тучи. Нога ныла, но как бы отдельно от всего Семена. Юноша тронул ее рукой и наткнулся на крепкий узел повыше колена. Видимо, ногу перетянули, чтобы остановить кровь.

Откуда-то доносился мужской бубнящий голос Червонного, который что-то выговаривал Туче:

– Нашел время игрульками заниматься. Парубок – это тебе не опытный казак.

– Парубок! – фыркал Туча. – Да ему через год-другой на службу идти.

– Что я и говорю! А через тебя он может и не пойти на службу, волк ему сухожилия порвал. А если неправильно срастется? Кому нужен хромой казак?!

У Семена екнуло сердце: как так – хромой? Да он может хоть сейчас… Юноша попробовал выпрямиться, но от этого неловкого движения в голове у него полыхнуло, и он опять потерял сознание.

Пришел в себя Семен от незнакомого голоса, какого-то гундосого, с непривычным акцентом.

– Вижу, что он потерял много крови… Вижу, что волк порвал ему ногу… Молодой человек, если вы мне не верите, зачем своего друга ко мне привезли?.. И что это за охота такая, на которой охотников рвут волки?.. Не надо меня торопить. Медицина спешки не любит…

В это время Семен услышал надрывный крик матери:

– Семушка!

И гундосый возмущенно заговорил:

– Кто пустил сюда эту женщину? Почему она кричит, как на похоронах – здесь никто не умер! От того, что вы будете кричать, у мальчика не заживет нога, пока я ее не зашью… Выведите женщину, она мне мешает.

Над ним склонилось черноволосое мужское лицо с большим носом и печальными карими глазами.

– Молодой человек, вы меня слышите?

Семену показалось, что он говорит нормально, но мужчина приблизил свое ухо к его рту.

– Слышу!

Теперь он вспомнил: это был беглый врач. По крайней мере, станичники называли его беглым, но никто толком не знал, откуда он взялся, и от кого убегал.

Как бы то ни было, казаки приняли его уже потому, что он мог от кого-то убегать, и при этом никого ни о чем не просил, не жаловался. И денег при нем было совсем немного. Ровно столько, чтобы на два месяца снять квартиру в летней кухне вдовы-казачки Арины Кухаренко, да покупать у нее хлеб и молоко.

Конечно, его появление в станице не прошло мимо внимания атамана Павлюченко. Если Иван Федорович чего-то не сразу замечал, ему докладывали.

В этот день атамана как обычно провозил по станице тыждневный[5], но когда его линейка остановилась у калитки Арины, та очень удивилась, выбежала навстречу, но атаман строго проговорил:

– Жильца своего позови.

Тот вышел.

– Паспорт есть? – спросил его атаман.

– Имеется, – ответил жилец.

Атаман повертел в руках паспорт.

– А профессия у тебя какая-то есть?

– Есть. Я врач, окончил медицинский институт. Вот мой диплом.

– Оч-чень хорошо, – проговорил атаман, возвращая новоприбывшему его документы.

А через некоторое время ко двору вдовы Кухаренко станичники протоптали такую тропу…

Врача все звали Ёсичем. Из-за отчества Иосифович.

Даже атаман с некоторых пор относился к Ёсичу с уважением и всячески защищал от предположений своих помощников:

– А что, если он беглый каторжник?

– Непохоже.

– А что, если он какой-нибудь революционер?

– Непохоже.

Но жизнь не стоит на месте, и казаки болеют так же, как и остальные люди. В общем, всего за те четыре месяца, что жил Ёсич в станице, показал он себя врачом умелым и знающим. И готов был в любое время дня и ночи идти или ехать к больному и лечить его своими немногими средствами. Правда, на будущее атаман заказал в Екатеринодаре кое-какие лекарства, которые его помощник и привез по списку Ёсича.

Летом врач успел походить по окрестностям станицы, выискивая какие-то травы, на которые большинство станичников и внимания не обращало, попирало ногами, как сорняк, росший по обочинам дорог…

Нет, конечно, не все травы. Кое-что и казаки знали. Ну, там зверобой или чабрец, кто не знал. Или колючий алоэ, который рос в горшках у многих казачек. Но так много обо всех прочих травах, пожалуй, не знал никто.

До сих пор в станице врача не было. То есть имелся фельдшер из служивых, которого трезвым никогда и не видели, было несколько женщин, и в их числе Зоя Григорьевна Гречко, которые некоторые болезни могли лечить, ну, там, простуду или кашель, но чтобы шить ногу, да еще и обычной иголкой с суровой ниткой… Такое, пожалуй, никто бы не смог. Даже единственный в Млынке костоправ по кличке Хмара.

На самом деле врача, и так было написано в его паспорте, звали Мордухай, но станичники считали, что такое имя оскорбляет хорошего человека. А его фамилия – Гершензон – вообще трудно запоминалась.

А потом, когда казаки разобрались, какой ценный человек к ним прибился, ему разрешили переселиться в дом, который когда-то купила семья иногородних.

Правда, семья эта вскоре вымерла от неизвестной станичникам болезни. Но когда об этом сказали Ёсичу, он улыбнулся:

– Вэй, Бог не выдаст, свинья не съест!

Казаки любили отважных людей. И уважали тех, кто не боялся даже того, чего боялись они.

Атаман послал в домик двух женщин, которые со щелоком вымыли в нем не только полы, но и стены с потолком. Потом туда зашел священник и освятил домик.

Таким образом, Ёсич смог жить в своем теперь доме и не бояться каких-то темных сил, раз уж он не боялся болезней. Видно, он сам был таким хорошим врачом, что это болезни как раз боялись его.

Казаки верили, что всякая хворь вроде зверя, только простому человеку невидимого. Пристанет этот зверь к человеку, и ну его кусать, грызть без продыху. Только хороший врач этого зверя мог видеть. А Ёсич был хорошим врачом.

К осени станичники завезли в небольшой сарай рядом с домом врача камыш и кизяк, чтобы было, чем топить печку – самое ценное, что имелось в этом домишке. Сложенная когда-то хорошим мастером, она и до сих пор отлично держала тепло и требовала совсем немного топлива.

Считалось, что Ёсич взял домик в аренду у станичной казны. На срок… как решил атаман, пробурчав себе под нос, пока не помрет. Таким образом, домик превратился как бы в небольшую больницу на две комнаты. В первой на печке спал сам врач, а во второй – поставили четыре кровати, купленные на общественные средства. Сюда и привезли истекающего кровью Семена Гречко.

В забытьи ему снились кошмары: огромный волк склонялся над его кроватью, дыша почему-то карболкой. С потолка незнакомой ему хаты, в которой он вроде бы лежал, спускался на толстой паутине паук, какого он никогда прежде не видел: черный, с большими суставчатыми лапами, с клыкастой пастью… откуда у паука, пасть? – из которой капала ядовитая слюна…

Когда Семен в очередной раз пришел в сознание, то увидел себя и в самом деле лежащим в незнакомой хате и подле кровати заплаканную мать.

– Туча привез тебя к Ёсичу, – объяснила мать его удивленному взгляду. – Я, конечно, ругалась, почему не домой, но атаман мне сказал, благодари врача, у любого другого ты бы уже…

Мать судорожно всхлипнула.

– Зоя Григорьевна, ведь вы же сама целительница, – услышал Семен мужской голос и обернулся: так вот он какой, Ёсич! Обыкновенный мужик. Только глаза у него умные – будто все на свете знает, и от того ему грустно. – Разве вы не видите, что мальчику полегчало, синяки из-под глаз ушли, вон и румянец появляется.

За дверями кто-то чего-то требовал, и голос сестры Любы все требования перекрывал, как уверенный в своей правоте.

– А что там за шум? – спросил Семен, показав глазами на дверь и пытаясь украдкой пошевелить ногой – нога сразу отозвалась болью.

– Люба у двери сторожит. Доктор сказал, никого не пускать, да разве их удержишь. Там и Дмитро дожидается, пока в себя придешь, и Гришка за тебя переживает, и Туча. Атаман пригрозил его батогами на майдане высечь.

– Из-за моей ноги? – удивился Семен.

– Боятся, что ты хромым останешься. Одна надежда – у Ёсича руки золотые. Я гуся зарезала, ему принесла – не хотел брать. Да я и сама знаю, он тем, что станичники приносят, с бедняками делится. И пусть. Главное, человека отблагодарить.

Из соседней комнаты раздался все тот же голос.

– Отблагодарить! Кто вас просит благодарить? Мне Павлюченко оклад положил, как врачу… Что за люди упрямые, говоришь, говоришь… Помощник вон вчера деньги приносил, сразу за два месяца.

– А как же не благодарить, когда ты мне сына спас, любимого, – не согласилась Зоя Григорьевна.

– Зоя Григорьевна!

– Мама, – смутился Семка, заметив слезы в глазах матери, – ты опять?

– Вылитый дедушка, – Зоя Григорьевна против воли всхлипнула.

После матери сестра Любка забежала.

– Братику, ты уже совсем по-другому смотришься, а то как первый раз тебя увидели, мамка вся побелела, за сердце схватилась. Но Ёсич сказал, опасность миновала…

Она тронула за руку брата.

– Сем, ну ты как, голова кружится, или водички хочешь попить?.. Там к тебе Дмитро просится, пускать?

– Конечно, пускай, – оживился Семен, хотел даже привстать, но голова закружилась, и он опустился на подушки.

Люба запунцовела и кинулась к двери. Слышно было, как она с кем-то спорит и даже чуть ли не дерется.

– Сначала Митя, потом ты. Ой, как я испугалась! Тоже мне, Туча грозовая!

Друг вошел, окинул бледное лицо Семена.

– Говорят, крови с тебя не иначе ведро вылилось.

– Ведро, – рассмеялся Семен, – в человеке столько и крови нет, ведра.

– Ну, не знаю, девки наши говорят, ведро.

– Это кто – Танька с Марией?

– Они.

Так получалось, что друзья встречались с двумя подружками. Не то, чтобы у них серьезные намерения были, но на прогулки ходили вместе, могли пообниматься у ворот, а позволить себе что-то большее не могли – за девчатами догляд был строгий. Родители девушек уже приглядели им женихов, и вовсе не Семку с Митькой.

– Ах, да, – Дмитрий достал из полушубка небольшой кошель с мелкими деньгами и отсчитал Семену тридцать копеек. – Одного волка, говорят, ты пристрелил, а другого – напополам с Тучей.

– Так это он меня спас, выходит.

– Выходит, что Червонный. Он как чувствовал, за вами поскакал. Туча с волком боролся, кинжалом его резал, а Червонный ждать не стал, из винтовки долбанул. Может, он и Тучу спас. Говорят, волк был самый крупный из всех. Просто волчий богатырь… Бабы судачат, тот, кого волк покусает, может сам в волка превращаться. Так что, вас с Тучей нам нужно опасаться. Как оборотнями перекинетесь!

– Спаси, Христос! – Семен перекрестился. – Добрый ты, друг. Вон чего мне пожелал, чтобы я оборотнем стал?

– Так пошутил же я.

– Шути-шути, а я приду к тебе ночью и загрызу!

Друзья расхохотались. На молодых все заживает быстро.

Глава четвертая

Миновала зима, с метелями и морозами. Правда, Михаил Андреевич Гречко не давал сыну скучать. Точнее, не давало скучать их хозяйство. Десять лошадей присмотра требуют. Да и снег засыпал подворье так, что к амбару было не пройти. Мужчины поднимались чуть свет, отбрасывали снег, чистили конюшни, скалывали лед возле колодца.

На дворе стоял март, хотя снег еще лежал повсюду. Как будто весна побаивалась замерзнуть в зимних пределах и посылала приветы откуда-то издалека: то теплым ветерком дунет, то оттепель устроит, так что потом зима спешно наводит порядок, отчего с крыш свисают причудливые сосульки.

Случалось ей прорываться и раньше. То в феврале вдруг такое тепло установится, что казаки чешут затылки: сажать картошку или не сажать, только посадишь, а опять мороз… То вдруг сменится северный ветер на южный, и люди, с утра вышедшие из дома чуть ли не в лютый мороз, в обед упревают в теплых шубах.

Семен, с божьей помощью, поднялся на ноги, и прихрамывал только первое время, а потом, по выражению Гришки, все зажило на нем, как на кошке. Конечно, благодаря золотым рукам Ёсича. Сема мысленно пообещал себе, что с первой же лисьей охоты принесет доктору шкурку на шапку. Такому человеку ничего не жалко, а то ходит в какой-то облезлой папахе, которая того и гляди расползется прямо на голове.

Слава доктору! Семен вспоминал крестного отца своего младшего брата Григория, Петро Бабича, который, будучи пластуном, нарвался однажды на вражеский разъезд. В стремительном бою ему досталось по ноге шашкой.

Кто-то из казаков, умеющий зашивать раны, не слишком умело сшил ему порезанные сухожилия; впоследствии Петр так и остался инвалидом.

Теперь он ходил, переваливаясь с ноги на ногу как утка и, конечно же, был уволен с воинской службы. Где вы видели хромых пластунов?

Только сошел снег, станичный атаман собрал людей и объявил, что с каждого двора требуется привезти по две подводы щебенки, которую добывали в карьере у реки, чтобы засыпать, наконец, пришедшую в негодность дорогу.

– Дети не могут в школу пройти, тонут в грязи! Хорошо тем, у кого верховые кони есть, а у кого нет, тем, что же, и детей не водить на учебу? Хватит того, что они у нас в уборочную в школу не ходят!

Но все же в первую очередь засыпали щебнем подходы к церкви, потом уже к школе, и к дому атамана…

– А остальные, кто не хочет для родной станицы потрудиться, да что там, для станицы, для своей хаты, – пусть грязь месят! – сделал вывод атаман. – Ну, до чего ленивые люди! Для себя не хотят постараться.

Семья Гречко по счастливой случайности жила недалеко от главной станичной дороги, которую поддерживали в порядке, так что для выезда на нее хватило двух подвод, и теперь от их двора тачанка легко выезжала на шлях.

Каждое воскресенье Гречки всей семьей ездили в церковь, когда же спокойно отдать свой долг Господу, как не зимой?

Уже на подходе Семен выискивал глазами их с Митькой подружек, Гриша – Диану, а Люба, понятное дело, Митьку. Но стоило ей встретиться с ним глазами, как она поспешно отводила взгляд. И потихоньку ненавидела подругу Машку, которая брала парубка под руку, как свою собственность! Ну, почему и Люба также не может? Ведь они – Дмитро с Семеном – с детства друзья. А, значит, и с Любой.

На рождество она подарила Дмитрию вышитый носовой платок, чему он так удивился, что даже не сразу ее поблагодарил. Или ему платки никогда не дарили? Если так, он подарок Любы надолго запомнит. Она ведь на платке вышила сердечко – просто так, ни для чего.

Семен заметил сестре, что напрасно она это сделала: ведь Митька не жених ее, и что люди могут подумать?

– Так у него же день рождения скоро, – нашлась девушка, – вот пусть и носит.

Семен призадумался:

– День рождения у него на Крещенье, чего же заранее поздравлять?

– Пусть носит, – запунцовев, повторила Люба, – а то, что ж, о нем и позаботиться некому. Вон тетя Вера все время болеет…

– А… ну, если так…

Сам он подарил своей кралечке Тане серебряные сережки, хотя она тоже не была его невестой. Но зато она охотно целовалась с ним на молодежных посиделках, когда им удавалось уединиться.

Гриша, хотя о том никто из его родных не знал, тоже не отставал от старших. Он все-таки подарил Диане купленный сундучок и страшно удивился, что девочка тоже сделала ему подарок: расшитый кошелек для монет.

Сунула ему в руку своей горячей ладошкой и прошептала:

– Отец запрещает мне водиться с казачьими детьми, так что я ему скажу, что сундучок сама купила. Ты ведь у бондаря его приобрел?

– У бондаря, – кивнул мальчик, понимая, что и его родители вряд ли обрадуются, узнав, с кем младшенький мечтает подружиться.

Не хотели казаки знаться с иногородними, и детям своим запрещали, хотя сами постоянно в городок ездили: то хомут починить, то за новой бочкой, а то и за украшениями для своих женщин, которые делал золотых дел мастер.

Погода в марте никак не желала устанавливаться. Но казаки, устав от зимы и сидения дома, все равно собирались на площади, запахнувшись потуже, чтобы не так пробирал северный ветер.

Старшие Гречко тоже встречались на площади со своими друзьями, переговаривая на все лады новость: городок – там, где жили иногородние, – построил собственную церковь. Теперь и на стороне казаков было видно, что она сияет своими позолоченными маковками, и слышали в положенное время колокольный звон.

Казаки неодобрительно посматривали на пришлых, когда те вместе с ними приходили в церковь, и как батюшка ни пытался всех примирить, ничего у него не получалось. Наверное, чужаки, в конце концов, обратились к церковным властям за разрешением – построить церковь на своем краю станицы.

Семен считал, что раз уж судьба так распорядилась, то чего же нападать на иногородних? Не от хорошей жизни они на Кубань приехали. Видать, нужда с насиженных мест согнала. Но кто бы стал его слушать? Особенно негодовали старые казаки, которые вспоминали прежнюю вольницу, и как они осваивали кубанские земли, где в те времена не было никаких инородцев! Правда, им самим частенько приходилось отбиваться от горцев, которые тоже не желали терпеть на землях, которые считали своими, тех же казаков.

Но что оставалось делать тем, кто уже приехал и купил или арендовал землю? Стиснув зубы терпеть или надеяться, что все само собой образуется.

Вернувшись с гулянья, семья Гречко приступила к своим ежедневным делам. Мужчины задали корму лошадям, овцам, свиньям, домашней птице, а женщины занялись приготовлением еды. В воскресенье она всегда была не такой, как в будние дни.

Зоя Григорьевна принесла из погреба своего лучшего вина. Но прихватила и самогон, который предпочитал Михаил Андреевич.

С некоторых пор Люба научилась печь «орешки», которые темнели боками в кастрюле, до половины заполненной маслом, и теперь в воскресенье баловала семью. В этом деле она превзошла даже свою мать, которая считалась умелицей во всех хозяйственных делах.

Мужчины Гречко вернулись наконец с подворья и сели за стол – Зоя Григорьевна с Любой споро накрыли праздничный ужин. Гриша осторожно, мать не любила разговоров за столом, подергал за рукав отца.

– Батя, а почему ты всегда молишься Господу, чтобы простил тебе твои грехи? Это потому, что ты на войне много людей убивал?

– Что значит, убивал? – рассердился отец. – Я воевал. А при этом, как известно, люди гибнут. С обеих сторон!

Но Гришка как человек настырный на этот раз не собирался отставать.

– Мы ничего про тебя не знаем. Даже перед хлопцами стыдно. Они спрашивают, а как твой отец воевал? Я ничего не могу им сказать. Вон Лехин батя всегда своим детям по вечерам рассказывает, как он на Кавказе служил, как во Франции с войском побывал… А тебе, что же, и рассказать нечего?

Михаил Андреевич помолчал, машинально кроша в руках хлеб, но потом спохватился, смёл все крошки в ладонь и высыпал в рот.

– Давайте, поедим, а потом сядем и поговорим. Пора и в самом деле вам уже не сказки слушать, а рассказы про дела казачьи, даже Гришка уже не маленький…

– Миша, – неожиданно тихим голосом попросила его жена, – а, может быть, детям… не стоит об этом знать? Что ты удумал?

– Стоит, – жестко сказал Гречко, берясь за ложку. – А то, что ж, я полжизни воевал, и мне теперь своего боевого прошлого стыдиться? Нет в нем ничего стыдного. Как говорится, воевал за отечество не щадя живота своего. За веру христианскую воевал. За царя-батюшку.

И добавил, будто прекращая всякие рассуждения на эту тему.

– Борщ у тебя сегодня, лучше и не бывает.

Женщины унесли посуду, накрыли стол темной скатертью с кистями, и поставили перед каждым по стакану взвара.

– Батьке – чтобы горло не сохло во время рассказа, – неловко пошутила Зоя Григорьевна, – а вам всем, чтобы спокойно слушали и не горячились.

Взвар приятно холодил горло, принесенный из холодных же сеней и прогнал расслабленность от сытной еды.

Семен чуть поодаль, пристроившись у небольшого столика, сосредоточенно зашивал уздечку портняжной иголкой с суровой ниткой, Люба принесла вышивание – она вышивала наволочку на диванную подушку, которую женщины почему-то называли «думкой». Может, потому, что лежа на ней, удобно было думать?

– Где ты видела синего петуха? – хихикал над нею Гришка.

Мать лишь неодобрительно покачала головой, а Михаил Андреевич добродушно пробасил:

– Видать, кто-то голубоглазый вспомнился…

– Митька, кто же еще! – заявил вездесущий Гришка и тут же прикусил язык от увесистой оплеухи сестры.

– Ну, ладно, слушайте!

Михаил Андреевич навалился локтями на стол, оглядывая свое семейство, которое уже приготовилось внимательно слушать его рассказ. Люба с Гришкой на топчане у печки. Девушка ради такого даже вышивать перестала. Семен снял со столика любимый мамин цветок – он цвел красными колокольчиками среди зимы – чтобы ненароком его не задеть и продолжал заниматься своей уздечкой. Зоя Григорьевна тоже за столом, напротив мужа, просто положила на стол маленькие, уже с прожилками вен руки. «Как она с такими изящными руками тяжести таскает, – мимолетно подумал Семен, – ей бы на этих руках перстни дорогие носить да слугам указывать, что и как…»

– Ехали мы тогда с турецкой войны и остановились в одном селении на отдых. Конюшня у местного старосты была маловата, так что поставили мы лошадей у одного помещика. Конюшню несколько лет не использовали, но нашлись умельцы: стены подновили, ворота новые навесили, ясли подремонтировали.

– На охрану кого-нибудь поставили? – поинтересовался Гришка.

– Молодец, сынку, разумеешь! Поставили. Но этот часовой решил, что охранять тут и не от кого, надергал себе сена из ближайшего стога, улегся на него и заснул. Утром мы приходим в конюшню – что такое! Все лошади в мыле, будто на них всю ночь скакали, хрипят, ногами сучат, но замок цел-целешенек, и казак божится, что к конюшне близко никто не подходил. На следующую ночь – то же самое. Призвали мы к себе старосту: мол, что такое, и кто из сельских жителей мог это с нашими лошадями сотворить? Он мнется, руки трет, видно, хочет что-то сказать, но то ли боится, то ли сомневается. Ну, мы на него и насели. Если, мол, не скажет, придется нам обойтись с его селом, как с теми, кто оказывает сопротивление регулярным войскам… В общем, староста этот не выдержал, стал говорить. Вроде, есть в их селении ведьма, которая имеет привычку по ночам на лошадях ездить. Проберется в конюшню, схватит какую-нибудь лошадь, и ну на ней мчаться. Всю ночь бедную животину гоняет, так что под утро та разве что не замертво в стойле и сваливается…

– А как же она пробралась-то, мимо вашего часового? – не выдержав молчания, спросил Гришка.

– Вот и мы спросили, а староста этот говорит: сон она умеет на людей насылать. Никто не может этому сну противиться.

– А наутро, ты, вроде, сказал, замок на конюшне оказался не тронут, -заметил, оторвавшись от работы, Семен.

Зоя Григорьевна ничего не говорила, только не спускала с мужа горящих глаз, как будто ждала, что вот, наконец, муж расскажет то, что давно собирался, да все никак не решался. То, чего в таких вот рассказах не договаривал.

– Говорят, ведьмы могут даже проходить сквозь стены, ежели на них креста животворящего нет, – внесла свою лепту и Люба.

– Об этом тогда и не вспомнил никто, – нехотя отозвался Михаил Андреевич, – тоже подумали: что там для ведьмы какой-то замок… Короче, взяли мы за шкирку старосту и сказали: веди нас к ее дому!.. Он вести не хотел, и так, и сяк вертелся. Все просил: я вам издалека покажу, а дальше – вы сами. Говорим, а с кем же она живет? Может, дети ее ни в чем не виноваты и надо будет их увести, когда ее брать будем. Староста расхохотался: какие, говорит, дети, она ведь молодая совсем. Недавно восемнадцать исполнилось…

Люба, оторвавшись от вышивания, тихонько ахнула и подняла на отца огромные серые глаза.

– А я раньше думала, что ведьмы – это противные старухи. Всегда в черной одежде, и за ними ходит черный кот. И еще может у них в доме жить ворон.

– Ну, если ты все знаешь, тогда я не буду рассказывать, – ехидно заметил отец.

– Прости, отец, я больше не буду, – повинилась девушка. – Рассказывай, она – ведьма эта, красивая была?

– Очень! – вырвалось у казака. – Такая красота не часто рождается. И, что удивительно, не было в ее красоте ничего дьявольского. Чистый ангел, да и только. Глаза небесные, кроткие, коса – до пояса, ножка маленькая, пальчики…

Он взглянул на жену и осекся.

– Но когда мы с казаками пришли к ее дому, и она вышла нам навстречу, один из казаков по кличке Ваба…

– Какая странная кличка, – сказала Люба, – он что, какой-нибудь черкес?

– Та нет, почему черкес? Просто он любил рассказывать, как в его станице ловят волков на вабу. И так он часто об этом рассказывал, что кличка такая к нему и прилепилась. Ваба – значит, подвывание. Сидит охотник в засаде и воет, как волк-самец. А самка и молодые волчата откликаются… Не все могут ловить на вабу. Не каждый может волкам подражать…

– Батя, ты отвлекся, – напомнил ему Семен, которого рассказ отца тоже захватил. – Так чего этот Ваба сказал?

– Говорит: казаки, это дьявол отводит нам глаза! Не забывайте, если ведьма – красавица, она еще больший вред может простому человеку учинить. Вяжите ее!

А казакам того и надо. Будто от морока очнулись: связали ведьму и на расправу поволокли.

– И что, прямо вот так сразу и убили? – спросил Гришка.

– Нет, понятное дело, такая красота, чего ж добру пропадать!

Михаил Андреевич поймал укоризненный взгляд жены и закашлялся.

– Шашками ее порубали, – сказал он, отводя взгляд.

– Так я не поняла, батя, – подала голос Люба, – где же тут грех, ведьму убить?

– А то, что на следующее утро мы пришли в конюшню, а там опять лошади в мыле. И тогда один старый казак сказал, что так бывает, когда к лошадям повадится ласка шастать. Такой мелкий зверек, поменьше крысы, а до чего лошадь доводит! Подкрадется, и ну щекотать! Очень эта ласка любит пену, которой лошадь от страха покрывается. Поймал наш казачонок потом эту ласку. Вот такая, и смотреть не на что… А еще опытные люди сказали, что от ласки в конюшне надо козла держать, да где ж его взять, козла этого? Не с собой же возить!

Он для чего-то показал на пальцах козу.

– Выходит, она и не ведьма была, девушка эта? – с замиранием сердца предположила Люба.

Отец мрачно кивнул, но все-таки пояснил.

– Соседка этой девушки, бабка старая, выползла на свет божий, когда мы мимо проходили, и стала кричать: «Горе вам, душу чистую сгубили! Сиротинушку обидели!» Мы говорим, так это же ваш староста на нее показал. А она: «Наш староста, кобель старый, все за ней увивался, уговаривал, дорогие подарки сулил. У него жена больная, вот он и бегает по чужим дворам. А Дунюшка – девку так звали – не поддалась ему. Так ухватом отходила, неделю пластом лежал. Потом подходить к ней боялся, но злобу затаил. И вот как отомстил ей. А потом как понял, что натворил, так и в бега наладился. К болотам побег, там его не найти, он в болотах каждую кочку знает!..

В хате наступила тишина, только слышно было, как на горище шуршат соломой мыши.

– Выходит, он оболгал хорошего человека, а ему за это ничего не было? – спросила Люба.

– Мы все же пошли к старосте этому, а его дома нет. Селяне сказали, что он еще вчера, к вечеру узелок с едой собрал, да и сбег! Нельзя нам было дольше там задерживаться, а то непременно бы нашли да поговорили…

Михаил Андреевич замолчал.

– Господи, на ночь рассказывать страсти такие! – сказала Зоя Григорьевна, поднимаясь из-за стола. – Помолимся Господу нашему за то, что дал хороший день, да и спать отправимся. Хватит уже на сегодня страшных сказок.

Но, когда уже все расходились, Семен придержал за руку отца.

– Бать, а чего ты вдруг про эту ведьму вспомнил? Сколько лет прошло.

– А то, что сегодня она мне приснилась, – сказал со вздохом отец. – К себе манила. Иди, говорит, давно я тебя поджидаю!

Глава пятая

Семь лет тому назад, когда казак Петр Бабич вернулся со службы инвалидом, он не слишком долго горевал в своей хате о том, что теперь не видать ему больше полка своего и верных друзей, не держать в руке вострой шашки, разве только следить, чтобы не заржавела она, на стенку повешенная.

Он только начал пить горькую по своей погубленной жизни, как прискакал к нему порученец от станичного атамана с наказом явиться к нему в управление. Когда? Прямо сейчас! На атаманской линейке.

Станичный атаман Иван Федорович Павлюченко принимал казаков в большой хате правления из четырех комнат, стоявшей в центре станицы. Ее строили всем миром, когда станицу только закладывали.

Но с той поры всегда за хатой этой казаки ухаживали: то ли камыш на крыше меняли, то ли прогнившие половицы. Женщины по очереди наводили здесь чистоту, и каждая будто невзначай оставляла от себя какую-нибудь вещь: то ли вышитый кисет для табака, то ли расшитый рушник – вытирать атамановы крепкие руки, то ли накануне испеченную паляницу с сыром.

– Как дети! – посмеивался в усы Иван Федорович, отлично понимая эти намеки.

Он и в свои шестьдесят лет был мужчина хоть куда, молодицы на него до сих пор засматривались. Только нельзя ему было на их заигрывания отвечать. Он сам следил за тем, чтобы в станице все было по христианским законам. У Павлюченко в хате жена верная, семь сынов и уже пятнадцать внуков. Что бы они сказали про своего лихого деда?!

В большую комнату собирались казаки обычно на сельский сход, когда требовалось решить вопрос, важный для всех мельничанцев. Конечно, все бы туда не поместились, но старшины от каждого кутка располагались. Если вопрос был не для широкого обсуждения, да и когда на улице мороз так поджимал, что не устоишь.

Комнату поменьше, но тоже внушительную занимал сам атаман. Здесь стоял огромный дубовый стол, за которым Иван Федорович восседал, а в меньших комнатах обретались двое его помощников, один по хозяйственной части, другой – по земельной, два писаря – у них тоже были помощники. В общем, набиралось шестнадцать человек.

Павлюченко – человек уважаемый, на казачьей службе почти двадцать лет, дослужился до войскового старшины, а, выйдя в отставку, вынужден был заниматься новым для него делом – руководить жизнью станицы.

Сегодня на линейке он объезжал Млынку, и вот в одном кутке казаки ему пожаловались: уволенный со службы пластун, который решил себя, не иначе, извести, пьет горькую и ничьих увещеваний не слушает. Родственников у него не осталось. Детей нет, потому что жены никогда не было.

Ну и что же, что хромой? Мрачно шутили: так не инвалид же! Пришел домой – дома пустая хата. Вот он и решил, что жизнь его кончилась. Думает, что стар, и что на него никакая девка не посмотрит. Не так уж и стар, тридцать шесть лет всего.

– Мне бы его годы! – хмыкнул атаман. И, подумав, распорядился. – Пришлите-ка этого пластуна ко мне. Вот прямо сейчас и привези.

Тыждневный, который возил его как обычно на линейке по всей станице, взобрался на свою колесницу и тряхнул поводьями.

– Н-но!

Бабич явился в правление, нарочно сильнее обычного припадая на покалеченную ногу, потому что не видел для себя ничего хорошего в вызове атамана. На службу он его все равно не пошлет, а больше ничего Петра не интересовало,

– Выпил? – поморщившись, спросил атаман.

– Выпил, – кивнул казак, звякнув наградами. А их у Бабича было столько, что хоть сейчас на парад, в том числе ордена Святого Георгия третьей и четвертой степени.

– Чем думаешь заниматься?

– Пить! – вздернул голову казак.

И запел.

Ой, чого я сегодни сумую.

Про казацкую долю сгадав,

И про славу свою не забуду,

Шо колысь я, як сокил летав…

Он не расположен был разговаривать, а хотел, чтобы его оставили в покое. И дали спокойно пить, ни о чем больше не рассуждая.

Пока Петр служил, его мать умерла, и осталась ему в наследство хата, и кое-какая мебелишка в ней. Земли тридцать десятин, которые временно находились в ведении станичной общины, вот, пожалуй, и все, что было у казака-пластуна, героического воина, который ратными трудами больших богатств не нажил, и семьи – жены и детей не имел.

– Не на того ты, братец, напал! – сказал ему атаман, и Петр этим словам весьма удивился. Даже головой потряс, чтобы получше видеть пожилого казака, что сидел напротив за большим дубовым столом и почему-то строго с ним разговаривал.

А внешность атамана была самая, что ни на есть, казацкая. Выглядел Иван Федорович как бывалый воин, имел воинскую выправку, седые длинные усы и седой, по старой моде, оселедец. Но ни у кого не повернулся бы язык назвать его стариком. Говорили, Иван Федорович служил в Императорском казачьем полку и тоже имел немало наград, которые почему-то предпочитал не надевать.

– Что, брат, говоришь, жизнь кончилась?

– Так точно, ваше благородие, кончилась.

– И сколько же тебе лет, старинушка?

– Тридцать шесть!

Атаман расхохотался, гулко, как в бочку, ухая: «Хо-хо-хо!»

– Старик! Скажу тебе по секрету, я в твои годы тоже семьи не имел. Жена у меня первая умерла, а замену ей я найти не мог, да за службой и некогда было. А теперь, знаешь, сколько у меня детей?

– Сколько? – машинально спросил Петро, хотя до того мог бы поинтересоваться, ему бы каждый сказал.

– Семеро. И все хлопцы.

– Так вы ж не инвалид, а за меня кто пойдет?

– Говорят, тебе только ногу разрубили. Или еще что?

Петр, которого смутить чем-нибудь было мудрено, от неожиданности даже закашлялся.

– Больше ничего.

– Вот видишь! Пообещай, что женишься на той казачке, которую я тебе самолично сосватаю.

– Мне – жениться? – изумился Петро, который никак свое будущее женатым не видел. – Я же ничего о женщинах не знаю.

– Совсем ничего?

– Нет, ну как там с ними обращаться, с женщинами, может, и разберусь… А как жить рядом, о чем говорить. И теперь уже поздно тому учиться…

Атаман опять захохотал.

– Ну, такого я еще не слышал… Повеселил ты меня.

– Женщины… – продолжал бурчать Бабич. – Они же крикливые, гордячки. Некоторые дерутся. А я разве позволю, чтобы меня били?!

– Ты, брат, просто дикарь какой-то… Судишь о том, чего и не разумеешь. И как я тебе, такому дремучему, детишек доверю?

– Каких детишек?

Теперь уже Петро вообще ничего не понимал.

– А хочу я дать тебе работу. Вот-вот, считай, что отныне это твоя работа: учить маленьких казачат старой казацкой науке. В последнее время о том забывать стали, ибо в казаки идут все, кому не лень. Это ж до чего дошло: ловят на ярмарке молодых справных парней, иногородних, да и стригут их под горшок. А раз так подстрижен, дальше у тебя уже и не спрашивают, умеешь ли ты хоть воевать. Иной раз люди, прежде с казаками не сталкивавшиеся, встречают такого с позволения сказать казака, и по нему судят обо всем казачьем племени…

– Но из меня-то какой учитель? Я и с детьми обращаться не умею.

– У тебя дед был добрый казак, царствие ему небесное! Позаботился о внуке, вбил казацкую науку так крепко, что благодаря ей, может, ты и жив остался… И надел земельный у тебя хороший – тоже родителям спасибо скажи. Земля сейчас дорогая. Не захочешь сам на ней работать, в аренду отдай. Вот тебе и деньги… Дадим тебе для начала двенадцать казачат. Казна будет платить. Опять тебе доход. Может, и немного, но с голоду не помрешь.

– А как же тогда женитьба? – скрывая улыбку, напомнил Петр. – Жену я разве смогу на такие деньги прокормить?

– Погоди, не все сразу. Ты пока к женитьбе, сам говоришь, не расположен. Вот скажи, твоя хата готова к тому, чтобы в ней хозяйка появилась?

– Не готова, – нехотя признал Бабич.

– То-то же! Пришел со службы, даже плетень не поднял. Так на улице и валяется. Полное запустение на твоем подворье. Словно не казак домой вернулся, а инородец какой! Не стыдно тебе?

– Стыдно, – признался Петр. – Я ведь… вот какое дело… думал, что жизнь кончилась, и зачем мне какой-то там плетень?

Дальше с легкой руки Ивана Федоровича жизнь у Петра Бабича не только пошла, полетела. Он не успевал оглянуться, как день проходил за днем, а он хоть и с некоторым трудом, но постигал науку хозяйствования.

Возможно, будь у него жена, он так и состарился потихоньку, полеживая на лежанке, да посиживая на завалинке, но атаман взял над ним вроде как опеку.

– Такой воин, как ты, Петр Степанович, должен приносить пользу своей земле.

– Да я-то согласен, приносить пользу, но учительствовать… Грамоту едва знаю, а уж другие науки…

– Грамоте их будут учить в школе, а ты будешь учить науке войны.

– Ребятишек – учить воевать?

– А как они, по-твоему, вырастут воинами?

– И где мы с ними будет учиться?

– Есть тут у меня одна хата. Казак на службу ушел, да и сгинул. Никакого официального уведомления, что он погиб, мы не получили. Как и то, что он жив. Значит, пока будешь учить ребятишек в его хате. У него как раз удобно. Весь дом – одна горница, и потолки высокие, не то, что у других. Где он такие увидел, не пойму. Всю жизнь до того в Млынке прожил.

Казаки помолчали, глядя друг другу в глаза. Атаман Иван Федорович испытывающе, бывший пластун Петр Бабич с благодарностью.

– А вот скажи-ка ты мне, Иван Федорович, почему ты, станичный атаман, думаешь о том, что должно интересовать людей государственных? Я ребятишек имею в виду.

– А я и есть человек государственный. Мои интересы – не только благо для казаков, но и для государства: чем лучше мы молодых казаков выучим, тем больше их с войны вернется, а значит, больше рабочих рук будет в стране…

– Думаешь, война будет?

– Война будет всегда. По крайней мере, казак всегда должен быть к ней готов. Такое мы воинское сословие, что от рождения должны учить этому своих детей… Меня беспокоит то, что казаки потихоньку утрачивают свое боевое искусство. Все больше на ружья полагаются. А винтовок, надо сказать, у нас не столько, сколько потребно.

– От пули никуда не уйдешь, – мрачно заметил Петр.

– И это говорит пластун!

Атаман нарочито горестно всплеснул руками.

– Говори, берешься, учить казачат или нет?

– Берусь, – Бабич кивнул в знак согласия. – Все, что знаю, им передам, а там уж сами решайте, какой из меня учитель.

– Решим… – атаман усмехнулся в усы. – Могу признаться, что на такое дело я уговорил еще кое-кого. На другом краю станицы. А как время пройдет, мы ваших казачат сведем вместе и посмотрим, кто искуснее… И еще…

Иван Федорович помедлил, а потом хитро улыбнулся:

– Я тут со своими товарищами посоветовался, и мы решили отдать вам Грома.

– Того самого? – удивился Петр.

– Того самого.

Гром был в станице легендарным конем. В свое время Иван Федорович на нем где только не побывал. Конь достался ему во время войны с турками, когда казаки напали на их обоз. Он был тогда трехлетком, но так прикипел к своему новому хозяину, что будто стал понимать человеческую речь. Русскую, а не турецкую!

Это был удивительно умный конь. Как звали его на самом деле, понятное дело, Павлюченко не знал. Но конь на Грома откликался, и так эта кличка ему и осталась.

Во время одного сражения Ивана Федоровича ранило, и он потерял сознание. Гром лег рядом с ним, облизал хозяину лицо, и, увидев, что тот пришел в себя, терпеливо ждал, когда хозяин возьмется за гриву и с трудом перевалится через его круп. Потом осторожно встал и повез свою непривычно безмолвную ношу к своим…

Казаки уже считали командира погибшим, когда поздним вечером конь подошел к костру, где казаки ужинали, и заржал. Бывалые воины не поверили своим глазам, но тут же, поняв, что Иван Федорович тяжело ранен, осторожно сняли его с коня и оказали возможную помощь.

– Надо же, не к туркам вышел, а к нам! – восхищались казаки, напоив и накормив коня.

К тому времени они успели уйти далеко от прежнего расположения. Так что получалось, конь шел весь день.

– Старый он стал, мой Гром, а все равно тоскует, стоя в конюшне. Возьми его и тренируй ребятишек. Ты знаешь, чему их учить: как правильно сидеть, как управлять… не мне тебе указывать… Может, Гром уже быстро не поскачет, но и ребятишек не сбросит. А насчет твоей женитьбы не думай, я не забыл. Есть у меня на примете одна семья – шестеро дочерей, одна другой краше.

– И как я буду среди них выбирать?

– Как я скажу: ты женишься на старшей.

– А если она мне не понравится?

Он не мог даже представить, что его, в таком возрасте, собираются женить на той, которой он до сего времени и в глаза не видел.

– Что значит, не понравится! – рассердился атаман. – Не ты ли совсем недавно горевал, что за тебя никто замуж не пойдет, а теперь уже стал переборчив, как засидевшаяся невеста? Придется тебе, голубок, поверить своему атаману на слово. Говорю тебе, девка хорошая, вот ты и верь.

Пришлось поверить.

Глава шестая

Петр ни разу не пожалел о том, что доверился атаману, в таком серьезном вопросе, как женитьба. Скорее всего, он так и прожил бы в своей хате бобылем, не решаясь ни к кому посвататься. Но Павлюченко своим решением перевернул всю его жизнь.

Еще не знал той, к кому от его имени пошлют сватов, Бабич уже перестал вовсе прикладываться к горилке, тем более, что прежде он это дело и не очень любил.

Вставал с раннего утра, опрокидывал на себя ведро воды, растирался рушником и приступал к работе. Первым делом, конечно, починил плетень, ругая себя за косорукость. После смерти мамы в доме остался сундук, набитый всевозможными вещами. Вот только не оказалось в нем никаких инструментов, так что пришлось Бабичу идти в общественный хозяйственный магазин, где ему дали пилу и топор. Но плетень все же удалось сделать крепким, даже самому понравилось. Для пробы Петр пару раз на него облокотился, и даже шутки ради изобразил подгулявшего хлопца, который на его плетень со всей дури повис. Чем весьма насмешил своих соседей.

В остальном Петр привык обихаживать себя сам. Конечно, говорили, что пластуны вечно во всяком рванье ходят, но это вовсе не означало, что эта их старенькая, многократно стираная одежда, была грязной. Никогда от него запаха немытого тела не чуяли. Что же Бабич, басурман какой, чтобы не мыться? Если у него до сих пор болела нога, то с руками было все в порядке.

Зато чего было довольно в материнском сундуке, так это всяческих ручных изделий: покрывала на кровать, занавески… Одних холстов штук шесть.

Мысль о женитьбе так Петра захватила, что он даже поехал в городок и там заказал белошвейке, которую порекомендовали ему казачки, чтобы расшила узором выходную рубаху и постельное белье.

Белошвейка очень удивилась – до сих пор такие заказы она получала от женщин, но чтобы к ней пришел мужчина…

– Какой узор предпочитаете? – осторожно поинтересовалась она.

– Какой вам самой нравиться, – пробормотал смущенный заказчик.

Белошвейка была женщиной основательной. Она разложила перед казаком тетрадку, где ее рукой были зарисованы рисунки вышивок.

Петр наугад ткнул пальцем.

– Вот эту!

– А цветом каким: белым или с розовым цветком?

– Белым.

Кажется, он даже покраснел. Почему Петр раньше ничем таким не интересовался? Он догадывался, что бельем обычно занимается жена. А готовит его невеста. Но зачем тогда мать оставила полотно?.. Наверное, эта швея смеется над ним… А что, если его будущая жена из такой бедной семьи, что у нее и полотна нет… Что ж, в первую ночь абы на чем спать? За работу Петр заплатил белошвейке, не торгуясь.

Его приготовления взбудоражили всю Млынку.

Совсем недавно станичники думали, что Бабич не женится, и будет в своей хате тихо стариться, не оставив после себя никакого потомства, но случилось невероятное. Сам атаман сосватал ему невесту из небогатой казачьей семьи, где росло шесть девок!

Старшая из дочерей была девушка красивая, но перестарок. Ей уже исполнилось двадцать шесть лет. Сваты двор Кияшко обходили: в станице было достаточно девушек, которым едва шестнадцать исполнилось.

Трудно сказать, то ли потому, что никак не выходила замуж старшая дочь, то ли судьба так распорядилась, а только сидели сестры Кияшко в безмужье. Не сегодня-завтра, о второй из них сказали бы – перестарок, а там и все бы девушки перестали интересовать женихов.

Отец шестерых дочерей Трофим Кияшко не смог дождаться от жены наследника и поначалу грустил: чего ему так не везет? Но с некоторых пор смирился с этим. Девки его были сильные, справные, кровь с молоком, и если у молодых казаков глаз не было, то, что он мог поделать? Жена переживала, а он как мог ее успокаивал.

– Не журись, будет и на нашей улице праздник.

И вот дождались! Конечно, благодаря атаману, хотя жених был не слишком хорош… Но жена обрадовалась.

– Теперь все у нас пойдет по-другому! – заявила вторая дочь Настя, когда, получив согласие, сваты отбыли восвояси. – Вот увидишь, папка!

Отчего-то Трофим дочери поверил, и даже на будущего зятя взглянул с новым интересом.

В конце концов, Петр тоже был не молод, тридцать шесть ему исполнилось, так что если старшая дочь не возражает, что ж отцу лишать свою дочь счастья?

На задуманную семьей Кияшко скромную свадьбу неожиданно набралась уйма народа. Сам атаман Павлюченко, посовещавшись со старейшинами станицы, выделил денежную помощь инвалиду и герою войны на проведение свадьбы и обзаведение хозяйства. И как бы, между прочим, объезжая в очередной раз станицу, намекнул крепким казакам, что трудно инвалиду одному собрать такой стол, чтобы за ним не стыдно было сидеть.

И пошли к нему казачки, понесли кто сало, кто утку-курицу, и даже гуся. Кто-то сделал холодец, который принес в большом тазу. Соседка Зоя Гречко пришла:

– Петр, я тебе шишек напеку! И бочонок вина с Семой пришлю. Ты же нас пригласишь?

– Конечно, приглашу, Зоя, как ты могла подумать. Просто так много нужно сделать, у меня в голове все смешалось.

– Ничего, мы тебе поможем!

И вся Млынка гуляла целых три дня, пока атаман гулянья не прекратил, объясняя свой запрет тем, что травы перестоят – в станице было время сенокоса. Но еще долго о ней помнили.

И, поскольку всей станицей женили пластуна, то и следили за началом его семейной жизни очень внимательно. Другой край Млынки спрашивал у ближайшего:

– Ну, как там наши молодые?

Ближний край вопрос и не уточнял, какие именно молодые, а солидно ответствовал:

– Живут, что им сделается!

На самом деле, бог над Бабичем сжалился и перестал испытывать его несчастьями. Вышло, что жизнь Петра с Пелагеей сложилась совершенно счастливо. Наверное, потому, что оба уже ничего этакого от своей жизни не ждали, потому и приняли с удивлением и благодарностью неожиданный подарок судьбы.

Как раз в то же время, как молодая семья начала поднимать свое хозяйство, у Зои и Михаила Гречко, соседей Петра и Пелагеи Бабич, родился третий ребенок, и они попросили отставного пластуна быть крестным мальчика.

Вроде, совсем недавно у Петра не то, что детей, вообще близких не осталось, а тут один за другим к его одинокой хате стал подтягиваться народ. Теща, мать Пелагеи, пять ее сестер, которым понравилось, можно сказать, на голом месте украшать хату и заодно присматриваться, учиться, как начинать свое собственное хозяйство.

Настя оказалась права, едва успели отгулять свадьбу старшей дочери, как приехали сваты к другой. И вторую дочь Анастасию жених высмотрел именно на свадьбе ее старшей сестры.

У Трофима Кияшко была только одна жалоба к капризам судьбы: к таким частым свадьбам он просто не готов. Так что, приходилось прикидывать, не сдать ли в аренду землю – в последнее время цена на нее так здорово подросла, что вполне могла прокормить небольшую семью… Или помочь в устройстве очередной свадьбы.

В наследство за старшей дочерью казак Кияшко дал десяток овец, двух свиней, корову и лошадь. Резвую здоровую четырехлетку. Вряд ли за второй дочерью он сможет дать столько же…

Надо же, хоть Кияшко и вынужден был принять нежданного зятя, в первый момент он попытался отговорить дочь.

– Палаша, зачем тебе инвалид?

– Папа, так он же только хромает, – почти повторила шутку атамана старшая дочь. – А во всем остальном – справный казак.

– Так откуда ты знаешь?

– Догадываюсь, – покраснела Палаша.

Она полюбила своего увечного мужа со всем пылом нерастраченной нежности. Тем более что он оказался неожиданно ласковым, шептал по ночам головокружительные слова и даже пел ей песни. Пелегея под его рукой просто расцвела.

Раньше это была не слишком приметная девушка. Будто с начавшей увядать красотой. Теперь все смотрели на нее и удивлялись, почему раньше эту ее красоту, не замечали? Высокого роста – прежде по этой причине Пелагея сутулилась и прятала глаза – теперь она статная пригожая молодица, вот какова была у Петра жинка.

Петр с детворой полюбил возиться. И занимался с казачатами не в шутку, а всерьез. Во всем, что касалось умения прятаться, разгадывать следы, ходить бесшумно, в станице, кажется, ему не было равных. Секрет состоял именно в бывшей службе Петра, в пластунах.

А уж усаживать хлопчиков на Грома и вовсе никакого труда не составляло. Похоже, и коню нравилось, что на старости лет он занимается таким ответственным делом.

И ведь это не все новости, случившиеся с Петром после того, как он женился на Пелагее. Как и положено, через девять месяцев его жена родила мальчика, которого крестили и назвали Иваном в честь станичного атамана, ему эта семья была обязана своим счастьем. Через полтора года родился другой мальчик, его назвали Владимиром. Через два года третий, названный Никитой. Судьба словно сжалилась, наконец, над Трофимом Кияшко, посылая ему одного за другим внуков-мальчишек, которых он не дождался в своем браке.

– Крестный, а что могут пластуны? – спрашивал его на очередном занятии маленький Гришка.

– Всё могут, – не колеблясь, отвечал Бабич.

В запасе у него было столько рассказов о своем боевом прошлом, что ребятишки слушали его с разинутыми ртами, и во всем старались подражать.

Гриша любил его, и по всякому поводу мчался, чтобы «поговорить». В отличие от других взрослых, вечно занятых своими делами, дядька Петро никогда не отмахивался от маленького казачонка. Но главное, что давал ему крестный, была казачья наука. Точнее, не просто казачья, а пластунская наука.

Ведь пластуны, как известно, были казачьей гвардией.

Теперь старшему сыну Петра уже исполнилось шесть лет и четыре с половиной второму – эти двое уже могли понимать, о чем говорит их отец. А младший в это время оставался с матерью, которая носила уже четвертого ребенка.

– Пластуны, потому что пластом лежать умеют, – объяснял детворе Петр, – не час, не два, а надобно – день, и два, и три. Тот, у кого терпения нет, и забудь думать про пластунов!

– Три дня лежать пластом? – не поверил какой-то малыш.

– Понятно, обычный человек такого не сможет, – улыбнулся его наставник, – терпению тоже учиться надо.

Бабич не знал, станет кто-то из малышни в будущем пластуном, не станет, но то, что они всегда с уважением будут относиться к пластунам, он не сомневался.

– А для чего надо все время пластом лежать? – спросил самый маленький казачонок. Его второй сын.

Петро, не выдержав серьезности, улыбнулся.

– Чтобы враг тебя не заметил.

– Враг – это тот, кто против нашей веры?

– Не все, кто против нашей веры враги, но наши враги – обычно не нашей веры, – попытался объяснить Бабич, да так, что и сам запутался…

Все-таки действовать он может куда лучше, чем говорить. Однако хватит разговоров.

– Идите-ка в круг Иван и Гришка.

– Так я же его на год старше! – снисходительно заметил Гриша, поглядывая на сына дядьки Петра.

– Тогда ты с ним дерись вполсилы, – посоветовал Петр и приказал остальным. – Все хлопают в ладоши и поют.

Посмотрел некоторое время на борющихся казачат и прикрикнул.

– В глаза смотреть, в глаза! Зрачок лови!

– А Гришка смаргивает! – пожаловался Иван.

– Так и бей его, пользуйся моментом! И не думай, что он делает, а думай, что ты должен делать. Поймал зрачок, и держи: видишь, он замахивается, в сторону уйди. Да не так резко, а мягко, незаметно… Не реветь! Что такое?

– Больно-а-а.

– Больно. Воинская наука только через боль и достается… А теперь все поднялись и танцуем. Идем запиночкой, с ноги на ногу переваливаемся, прыгаем, а я вам сыграю на кобзе.

Мальчишки обрадовано засуетились. Танцевать все любили. Тем более что со стороны эти танцы были странными: какие-то прыжки, какие-то вихляния из стороны в сторону, ходьба на корточках, и только Петр знал, для чего это все нужно.

Он умел играть не только на кобзе, но и на скрипке, сопилке, балалайке, одним словом, на всем, из чего можно было извлекать музыку. И голос при этом имел хороший. Так что, порой шутил, что мог бы ходить по станицам, пением и игрой себе на хлеб зарабатывать.

И чего, в самом деле, вздумалось ему поначалу сидеть в хате да горилку распивать, когда жизнь так хороша?

– Почему, как вы думаете, пластун должен на чем-нибудь играть?

Отозвался пятилетний сын второй сестры Пелагеи, Анастасии. Та сразу договорилась с зятем: всех мальчиков, что станут у нее рождаться, будет отправлять на учебу к Петру.

– Пластун – это такой казак, который разведывает, где у врага слабое место. Идет он через вражескую станицу, аул по-ихнему, играет себе, к примеру, на бандуре, и никто не думает, что он тем временем по сторонам смотрит, и все запоминает и потом возвращается в полк и командиру докладывает, а командир уже посылает верховых казаков с шашками и ружьями…

– А зачем нужна разведка? Гикнули, пошли лавой, вот вам и победа!

– Хорошо, когда казаков так же много, как и врагов. А если их намного меньше? Вон батька рассказывал, что один раз сотня казаков билась с горцами, которых было больше тысячи. И победила!

Это опять его племянник. Смышленый мальчишка. Далеко пойдет. Но, похоже, не в пластуны. Как ни учит его Петр, а терпения Гришке не хватает. Слишком горяч. В свою мамку!

Петр так сам с собой пошутил. Заметил, что от его занятий, от борьбы и подножек юные воины подустали. Некоторые даже глазки прикрывали. Пора было дать детям отдых.

В зале, проводились занятия, стояли небольшие плетеные из камыша лавочки, на которых можно было не только сидеть, но и поспать. Потому он сам уселся поудобнее и сказал жадно ловящим каждое его слово малышам:

– А сейчас я расскажу вам, как однажды в камышах сидел да черкесов высматривал. Прежде того, походил я по мирным черкесским аулам со своей кобзой, пел для них песни наши, и за то меня кормили черкешенки, да и хлопцы ихние, бывало, табачку давали. Хороший у них был табак!.. Но игра игрой, а дело делать надо. Пошел я в плавни, да и залег там. Лежу, слышу, хрустит…

– И ты его шашкой! – подсказал маленький Иван.

– Та не, кто ж шашку с собой в дозор берет?

– Не перебивай! – строго заметил ему Гриша.

– Вот я и говорю. Идет он мимо меня – вот так мое лицо, а вот так моя нога. Думаю, не дай Бог наступит. Споткнется, упадет…

– И ты ему поставил подножку! – забывшись, подсказал Гриша.

– Правильно, подножку. Думал, просто споткнется, а он возьми и упади. А я его по шее легонько – тюк! – он и обмяк. Перевернул его на спину – может, вода поднимется или что, а он захлебнется. Снял с него пояс, чтобы не давил, забрал кинжал, чтобы не порезался…

Сначала один хлопчик хихикнул, потом другой, и вскоре уже все смеялись, даже те, которые от усталости прикорнули, и теперь хлопали глазами, как совята, и нерешительно смеялись, поддаваясь общему смеху.

– Если можно не убивать, не убивай, но в бою, если вытащил шашку или нож, бей, холодное оружие не для того делается, чтобы пояс украшать, это оружие смерти…

Петр сурово посмотрел в детские невинные личики. «Чему учу детей, Господи! – мысленно проговорил он. – Ведь только защитников веры из них воспитываю. Веры, Царя и Отечества!»

– Маленькие они еще, Петруша, – мягко укоряла мужа Пелагея. – Ты бы их пожалел.

– Да какие же они маленькие? Вот Никита пока еще маленький. Когда подрастут, выламывать из них воина будет поздно… А на войне кто ж их пожалеет?

– А, может, не надо детей к военному делу приучать? – шептала ему в ночи Пелагея. – Кто знает, может, и войны никакой не будет. Чего же сынов зря дитячества лишать?

– Наука зряшной не бывает. Будет война, не будет, а дело казака защищать границы Отечества. Так всегда было, и, дай Бог, так и останется… Неужели ты думаешь, я – враг своим детям? Но они родились казаками. А ты – казачья мать… А иначе, чего ж ты все хлопцев рожаешь?

Он нежно погладил ее живот.

– Скоро еще один будущий воин народится, и батька станет его учить, как ворога извести, и самому живым остаться. Или ты со мной не согласна?

Пелагея обняла его и всхлипнула. Что поделаешь, женщины, когда они в тягости, слабее становятся. За будущего ребеночка боятся.

Глава седьмая

На день рождения – двадцать лет – Семену справили казачье обмундирование. Подходило ему время идти служить. Правда, до того часа оставался еще целый год, но такое сложное дело требовалось делать заранее.

Купили молодому казаку добротный бешмет, синие суконные штаны. Мундир из темно-синего сукна с напатронниками, по четырнадцать гнезд с каждой стороны, с плечевыми погонами. На черной папахе – красный верх сестра Любаша пришивала. Черкеску новую справили. Приобрели мягкие, хорошей кожи сапоги.

Сам будущий воин начистил дедову шашку, с которой тот ходил еще на натухаевцев.

К сожалению, у детей Михаила Гречко не было дедушки. Ни одного.

То есть, возможно, живы были оба, но никто о том точно не знал.

А дело было так. Мать Михаила Андреевича умерла, еще пятидесяти не исполнилось, и его отец в том себя очень винил:

– Это из-за меня она сгорела, я ее в могилу загнал, – повторял он на похоронах.

А потом пошел в церковь, поставил свечку на помин души, сотворил молитву и попросился к священнику исповедаться.

Что он ему рассказал, никому не было известно, а только на следующий день собрал Андрей Гречко походный мешок, вырезал из дерева посох и отправился, как он сказал сыну, грехи замаливать. В мужской монастырь на горе Афон. С чего бы служилому казаку, хоть и в отставке, в монастырь идти? Никто из знакомых пожилых казаков, по крайней мере, в Млынке, в монастырь не уходил. Видно, и вправду грехи его были тяжки....

Ушел Андрей Гречко и ушел, больше о нем никто ничего не слышал, хотя прошло уже больше двенадцати лет.

А дедушка Гарегин – отец мамы Зои – и вовсе остался в далекой Греции, и был ли жив, тоже никому не было известно.

То есть, однажды Зоя Григорьевна пошла к местной гадалке про это узнать, понесла шматок сала и два десятка яиц. Попросила:

– Погадай, Клавдия, жив ли еще мой отец?

Та бобы бросила, посмотрела, что-то про себя пробормотала и ответила.

– Жив!

Ей было виднее, она была не только гадалкой, но и известной станичной знахаркой, хотя и с острым болтливым язычком.

Михаил Андреевич в ее знахарские способности особенно не верил, потому что знахарей представлял себе людьми степенными и немногословными, на которых баба Клава никак не походила. Уж если кому доверять свое здоровье, так это Зое, которая себя знахаркой не звала, но знала много чего такого, что бабе Клаве и не снилось…

Так что, в свое время Семкин крестный немало повозился с ним, исполняя роль рано ушедшего дедушки. Своих внуков у него было много, но Семена он никогда не забывал. Словно пообещал ушедшему товарищу, не бросать его внука. Порой и в самую распутицу возил дядько Яков в школу своего внука и крестника на одной лошади. Свой держался сзади за пояс деда, а Семен ехал впереди.

На западе станицу Мельничанку окаймляли малоплодородные песчаные степи, так что казакам было, где разгуляться, когда служилые люди учили их азам казачьей науки. Детей казаков готовили к службе с малолетства, и к учебным лагерным сборам, перед тем, как отправиться в войска, Семен мог считать себя подготовленным.

В конюшне у Гречко кроме прочих стоял конь, которого ему подарил крестный еще жеребенком. Не то, чтобы семья крестного была так уж богата, но дед сказал, поглядев на жеребую кобылу:

– Этого жеребенка – Семке.

И никто не посмел ему возражать.

Семен его выкормил и выпоил из своих рук, и теперь его конь по кличке Щирый, выученный хозяином всяким штукам, ждал своего часа. Конечно же на тяжелые работы его не брали, берегли. А в виде особого поощрения младший брат мог отвести Щирого на водопой или почистить его щеткой.

На потеху девкам, Семен научил своего коня целоваться. Но этот фокус, конечно, при старших казаках не показывал. Те и наказать могли. Негоже, мол, строевого коня ярмарочным штукам обучать.

Может, и не шибко породистый был у него конь, но Семен его любил, и почти не обращал внимания на обещания отца.

– Погоди, сынок, забогатеем, такого коня тебе вырастим, все будут завидовать, – говорил Гречко-старший. – У меня планы, знаешь, какие…

С некоторых пор отца уже не брали в учебный лагерь, чтобы напомнить былую науку, а в последний раз при формировании полка, атаман прямо ему сказал:

– Отслужил ты свое, Андреевич, пора отдыхать. Да и по новому уставу о воинской повинности казаки служат теперь до тридцати восьми лет.

– Так мне только сорок восемь стукнуло.

– Вот и успокойся. Займись лучше делом. У тебя в семье два казака. Скоро старшему в учебный лагерь идти. Ты ему всю амуницию справил?

– Не так уж, чтобы всю, но и не голым-босым пойдет…

– Не всю, говоришь? Пока есть время тебе подумать, как побольше денег заработать. Такая наша родительская доля – молодым казакам справу покупать. Не говоря о коне, хорошую винтовку купить парню – тоже денег стоит… Правда, сейчас царь, вроде, войско винтовками снабжает, да только всем их не хватает. Ты бы хотел, чтобы твой сын без винтовки воевал?

Винтовка была для Гречко больным вопросом. Хотелось купить хорошую, а деньги на нее все не находились – были дела и посерьезнее, от которых впрямую зависело благосостояние семьи. Тем более, что для учебного лагеря хорошую винтовку покупать и не хотелось.

С некоторых пор учеба в казачьих лагерях имела все более укороченную программу. После реформы 1861 года резко возросли цены на землю, и казна не могла себе позволить выделять под военные лагеря большие участки земли. Так что учебу казаков движению, к примеру, развернутым строем в лагерях теперь не проводили.

А уж лошадей в лагеря старались брать самых негодных, потому что эксплуатировали их нещадно, и даже офицеры, чтобы уменьшить расходы, вовсе не брали в лагеря собственных лошадей и пользовались лошадьми рядовых казаков.

– В крайнем случае, мою винтовку возьмет, – решил Михаил Андреевич.

Винтовка у него была тульская, пристрелянная «по руке». Разве что, малость устаревшая. А вот придет пора на службу отправляться, так справят Семену хорошую бельгийскую винтовку.

Тем себя и успокоил.

В последнее время старшего Гречко все чаще стали посещать мысли о том, как бы начать какое-нибудь прибыльное дело, раз уж в войско его не берут. Не мог Михаил Андреевич сиднем на печи сидеть, руки требовали дела. Не каждодневного, по хозяйству, а такого, которое позволило бы поставить на ноги подрастающих детей, да и себе на старость кое-чего отложить. Кроме того, он собирался повезти жену в Екатеринодар, показать специальным женским врачам, а то в последнее время она что-то прихварывать начала.

Главное, Гречко сам убедился: работаешь, не жалея сил, и чувствуешь, как семья получает из твоих рук то, о чем раньше могла только мечтать. Он уже подумывал, что с уходом Семена придется взять ему работника. Из иногородних, конечно, но то, что они умеют работать, у них не отнять.

Семен посматривал на задумчивого отца, считая, что тот печалится, что его на службу не берут.

– Уж дома-то, батя, ты без работы не останешься.

– Вот бы еще внуков понянчить, да что-то не торопишься ты, сынку, семью заводить, – шутил Михаил Андреевич и перебирал предполагаемые занятия: не заняться ли, к примеру, разведением табака? А то царь-батюшка, дай Бог ему здоровья, повысил пошлину на заграничный табак. Стало быть, местному земледельцу от этого большая польза выходит. Но табак табаком, а мысли о лошадях манили его куда сильней. Вот бы коннозаводством заняться!

– А что, кони – дело хорошее, – согласился сын, когда отец пожаловался, что уже и вспоминает Тараса Шевченко: «Думы мои, думы мои, тяжко мене с вами». – Ежели бы мне на службу не идти, я и сам бы…

Но что – сам, говорить не стал. Чего зря языком молоть, когда у него не то что лошадей, копейки лишней нет, чтобы, к примеру, новые конюшни построить или земли под пастбище прикупить.

Отец говорил о лошадях с удовольствием, уже прикидывая про себя, что теперь, когда служить казакам можно всего четыре года, а потом еще восемь быть на льготе, то есть в станице, ему в этом хорошем деле вполне со временем может помочь сын.

А пока суд да дело… Михаил Андреевич сможет как следует осмотреться. Поговорить со станичным атаманом. Может, ему как заслуженному казаку – у Гречко был среди прочих наград и Георгиевский крест за храбрость – то, может, ему и продадут еще несколько десятин, где он станет выращивать… надо будет, подумать, посмотреть, что выращивать выгодней? Излишки продал – построил конюшни. На следующий год излишки продал – купил пару жеребят на развод… Вон барон Шпигель рассказывал, как один крестьянин купил у своего хозяина жеребенка, на вид неказистого, но хороших кровей, а тот, когда вырос, стал таким производителем, что сделал хозяина первым богачом…

Ну, первым, не первым, а богатым – почему не быть?

Он так увлекся своими планами, так загорелся, что не сразу понял, откуда в сердце вдруг возникла резкая боль. Михаил Андреевич побледнел и даже пошатнулся. Вот так: человек предполагает, а бог располагает.

Некоторое время он постоял, скукожившись, а потом выпрямился и подмигнул испуганному, кинувшемуся его поддерживать, сыну.

– Ничего, Семка, твой батька еще поживет, – но осторожно добавил, – если Бог даст.

А потом пробормотал, глядя куда-то вдаль.

– И ты, девка, подожди. Некогда мне сейчас умирать.

К какой девке обращался, сын и не догадался. Может, к той, которую за ведьму приняли?

Глава восьмая

Лето уже вовсю золотило окрестности. Подошла пшеница. Уродился и отцовский овес, и Михаил Андреевич послал Семена в станицу к барону Шпигелю сказать, что и этим летом овес у него уродился, лучше некуда. Хоть половину июня вовсю лил дождь и затруднял уборку зерна, Михаил Андреевич караулил погожие дни, будто от них у него жизнь зависела, и посылал своих домашних на косьбу, всякому обещая то, чего тот желал.

– Любка, чи тоби приданое не нужно? – кричал он.

– Да что вы, отец, я и так по четыре часа сплю, – отмахивалась девушка.

– Сема, сынок, ты же хорошего коня хотел.

– Да у меня и Щирый неплох, – усмехался тот.

Но при этом все дети работали в меру своих сил, даже маленький Гришка. Начиная с того, как рвали в поле сорняки, и до того, как зерно надо было убирать.

Отец в прошлом году купил на ярмарке в Ейске жатку, и теперь Гришка как взрослый управлял конем, и жатка шла ровно, на нужной высоте от земли срезая колоски.

Землю, выделенную Семену в семнадцать лет, решили не сдавать в аренду, и на ней Михаил Андреевич тоже посеял овес.

Все знали, что мать была против овса. И все твердила: пшеницу, давайте сеять пшеницу!

– Далась тебе эта пшеница! – кричал Михаил Андреевич, а, спохватившись, испуганно замолкал: куда ж казаку без пшеницы?

Теперь, когда он оказался прав, старший Гречко не то, чтобы ходил гоголем, но потихоньку посмеивался в усы: мол, вы еще узнаете, как батько умеет хозяйствовать! Теперь все Гречко почувствовали, что значит богатеть. Зоя Григорьевна, думавшая больше всего о том, чтобы сын ее пошел служить, не хуже других обмундированный, а бельгийскую винтовку… В крайнем случае, она сама ему купит! На те деньги, что отложила себе на похороны.

Люба тайно радовалась: ее приданое тоже вырастет, и Митька Иващенко возьмет Любу в жены с дорогой душой. Почему в женихи себе непременно нужно богача присматривать? К кому сердце лежит, за того и идти надо. Будет помогать отцу с его овсом, глядишь, и к приданному лишняя копейка прибавится. Да что копейка! У Любы будет столько денег, что ей все равно станет, за кого замуж выходить.

Она и думать не желала о том, что чем ее приданное больше, тем мечта, выйти за бедного Дмитрия отодвигается все дальше.

От барона Шпигеля пришел целый караван подвод. Оказалось, что в их округе овес не уродился, и пришлось бы барону выписывать его откуда-нибудь издалека, так что Михаилу Андреевичу он заплатил за зерно не скупясь.

А потом Шпигель и сам приехал в своей карете к дому Гречко. Только в прошлый раз барон гостил всего один день, а теперь решил все как следует осмотреть, и заодно взглянуть, как хозяйствуют другие станичники: может, еще у кого-то уродился овес? По той цене, что продает его Гречко, покупать овес выгодно, и кто знает, может, перекупать? Да отправлять за границу. Люциус Филиппович никогда не проходил мимо того, что могло принести ему прибыль. С каждым годом он все больше денег вкладывал в плоды крестьянских трудов, и уже подумывал, не купить ли себе пароход? Пусть ходит себе по Черному или Азовскому морю, возит зерно. Оно нужно везде и всегда…

Если бы Михаил Андреевич мог знать о таких планах барона, его радость бы несколько поубавилась. Он думал, что интересует барона только своим овсом. Но для Шпигеля это небольшое хозяйство было так, капля в море, когда он собирался в скором времени засыпать зерном всю Европу!

– Я приеду к вам осенью, Люциус Филиппович? – спрашивал у коннозаводчика Гречко. – За жеребеночком?

– Приезжайте, Михаил Андреевич, – милостиво улыбался тот, поглядывая на хлопочущих перед ним женщин.

Михаил Андреевич был просто в восторге оттого, что сам барон! – остановился в его хате, и хоть в ней и так всегда было чисто, мать с дочерью в который раз все мыли и скребли, чтобы такому высокому гостю угодить.

Но и барон, похоже, был вполне доволен приемом. Расхаживал по подворью, заходил в конюшни, цокал языком.

За столом сидел, с удовольствием ел, как говорил Гречко, простую пищу и посматривал на хлопотавших женщин.

И было на что посмотреть! Зоя Григорьевна с уложенными на затылке косами, в которых еще не было ни единой седой волосинки, выступала павой. Хороша! Девчонка – хоть и шестнадцать исполнилось – но, однако, как быстро созревают эти южаночки! Недаром говорят, Россия красавицами славна.

Барон вздохнул. У него было четыре сына, а вот дочери бог не дал. А как приятно, ходила бы мимо хорошенькая куколка, ластилась к отцу.

Люциус Филиппович и сам удивился, отчего ему такие мысли вдруг в голову полезли. От овса перешел к обсуждению, хоть и мысленному, женской стати. Значит, что? Есть еще порох в пороховницах!

Хозяйство у Гречко достаточно крепкое. Если он решил развернуться и производить овес не мешками, а сотнями пудов, то кто знает, может барон даст ему денег взаймы, под будущий урожай. Но об этом он пока говорить не станет. Рано еще. Люциус Шпигель вознамерился по всей Кубани заложить такие вот островки процветания, с которых сам собирался иметь немалую прибыль. Он будет самым крупным в области перекупщиком!

Детей, правда, у Гречко немного, но и так найдется, кому урожай собирать, если будут деньги…

– Может, вам, Михаил Андреевич, еще землицы прикупить или в аренду взять, – на всякий случай посоветовал барон. Если сам его протеже и не думает о больших урожаях.

– Да вот подумываю, – чесал голову казак, – если Бог даст здоровья, отчего не прикупить.

Великий человек – так думал о нем казак, посмотрев рационально устроенное хозяйство барона и его удивительных лошадей – но вот же не побрезговал, с простым казаком за один стол сел. Михаил Андреевич просто вырос в собственных глазах. Значит, он может разговаривать почти на равных с богатым и деловым человеком. Ну, если и не на равных, то просто разговаривать…

Семен, в отличие от родителя, не удовлетворился только разговором с бароном Шпигелем будто ни о чем. Ему хотелось задать коннозаводчику еще кое-какие вопросы, которые не давали покоя, так и просились с языка: узнать, к примеру, с чего в делах коневодства надо начинать.?

Люциус Филиппович собирался на следующий день уезжать, и за ужином Семен, выбрав время, когда в разговоре возникла пауза, спросил его:

– А каких вы коней выращиваете, господин барон?

– Всяких, – ответил за гостя отец, неодобрительно взглянув на сына; чего, спрашивается, гостю досаждать?

– Предпочитаю орловских рысаков, – ответил тот, взглянув в глаза смотрящему на него с восхищением Семену. Умный молодой человек. Чувствуется, далеко пойдет, с такими-то любознательными глазами. – Со службы вернешься, могу взять тебя к себе на работу. Там все и увидишь. Ведь ты, Семен, как я понимаю, тоже разведением лошадей интересуешься?

– Интересуюсь, – выдохнул Семен. Но раз о его интересах говорить пока было рано, он продолжал спрашивать, пока не вмешался отец. – Эта самая орловская порода – наша или откуда-то с востока? Может, английская?

Шпигель одобрительно кивнул его интересу и, чувствовалось, что вопрос попал в точку. Люциусу Филипповичу и самому хотелось об этом поговорить.

– Орловский рысак – самый, что ни на есть русский, – сказал барон, -ибо вывел его никто другой, как граф Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский. Слышал о таком?

– Как не слышать. Братья Орловы посадили на престол матушку-императрицу Екатерину Великую.

– Правильно. К тому же, Алексей оказался отличным знатоком лошадей. За свою службу он получил от императрицы в Воронежской губернии земли вместе с крепостными. И решил в имении заняться выведением новой породы лошади: соединить в одной красоту, сухость и грацию арабских скакунов с мощью и рысистыми способностями западноевропейских упряжных пород. По повелению императрицы в распоряжение графа Орлова доставили лучших жеребцов и маток из дворцовых конных заводов, а также двенадцать трофейных жеребцов и девять кобыл из Аравии и Турции – наследие славных побед в Русско-турецкой войне 1774 года…

– Конечно, графу не трудно было новую породу выводить. Оттуда ему лошадей доставили, отсюда…, а ты только знай, скрещивай! – заметил с некоторой досадой Семен.

Небось, ему, как графу, никто царских лошадей для разведения не даст!

– Не скажи, – качнул головой барон Шпигель. – Граф Орлов и сам не скупился на расходы. В Турции он приобрел серебристо-серого арабского скакуна Сметанку за шестьдесят тысяч рублей серебром, в то время, как затраты всего государственного коннозаводства составляли тогда двадцать пять тысяч.

– Ну, и как этот Сметанка в России прижился?

– Прижился, но ненадолго. То ли дорога на него так плохо сказалась – два года его в Россию везли – то ли климат не подходил… Меньше года прожил. Оставил потомство – всего пять жеребят, из которых был отобран в производители один – Полкан. И вот от него через восемь лет был получен жеребец серой масти Барс. Он, наконец, выглядел тем самым конем, о которых говорят: хоть в подводу, хоть под воеводу… Граф сам испытывал его ездовые качества. А через семь лет Барса отправили на конный завод в село Хреновое Воронежской области…

Люба ненароком прыснула. Ну и назвали село!

– Восемь лет пришлось ждать! – не выдержав, опять вмешался Семен.

– Вот-вот, ты говоришь, купаться, а вода-то холодная!

Семен удивленно взглянул на барона. Тот усмехнулся.

– Не обращай внимания, это у меня поговорка такая… Да, коннозаводство – это тяжкий труд. И ждать хорошего результата порой приходится годами. Зато когда достигнешь своей цели, испытаешь такое счастье, выше которого и нет. А люди порой приезжают, купить коня, и недоумевают, почему он так дорого стоит…

Похоже, барон Шпигель до сих пор мысленно с кем-то спорил.

– Так что, молодой человек, сто раз подумайте, прежде чем заниматься таким делом, как коннозаводство. А вот в помощники ко мне захотите – милости прошу…

«Он не верит, что у меня может что-то получиться! – мысленно усмехнулся Семен. – Ну, что ж, посмотрим, если Бог даст, и меня не убьют, я тоже добьюсь своей цели!»

Глава девятая

Приближалось время ярмарки, на которую семья Гречко решила вывезти свой урожай. Прикинули, сколько самим понадобится, а остальное – в мешки и на телеги.

Ушли в прошлое времена, когда снопы молотили на каждом дворе каменными катками. Теперь Гречко вместе с девятью другими казаками купили в складчину локомобиль, и на нем, когда подошла очередь, смолотили снопы этой умной, как говорили, машиной.

Потом повезли зерно на мельницу. В станице Млынской было девять ветряных, и две из них уже поменяли на паровые. Молоть зерно было выгодно, и мельники старались с хозяев зерна урвать побольше денег за помол. Но тот, кто не хотел потерять своих заказчиков, держались цен умеренных.

Теперь в летней кухне стояло тридцать мешков муки – Гречко потихоньку богатели.

И надо же было Любе, во время этих оживленных сборов, в преддверии ярмарки, разругаться с матерью, да так, что Зоя Григорьевна отправила ее с глаз долой, на дальний хутор в предгорье, где жила сестра Михаила, тетка Галя. Ярмарка, о которой девушка столько мечтала, в момент стала недосягаемой.

С чего же все началось? С того, что Зоя Григорьевна стала рассуждать вслух: если они в этом году хорошо продадут муку, зерно, вино, то на будущий год можно будет и удачно выдать Любу замуж. А пока присмотреть ей хорошего жениха.

– Есть добрые казаки, есть, которые не прочь с нами породниться.

Она подбоченилась и взглянула на Любу. Будто чувствовала, что та начнет ей перечить. А ведь тогда еще Люба вслух никому своих намерений не высказывала…

Понятное дело, она в роли жениха видела только одного человека – Дмитрия Иващенко, но на слова матери понимающе усмехнулась: мол, отчего бы и не присмотреться… Ей и в голову не приходило, что мать знает о ее чувствах к Митьке и вовсе не собирается им потакать! Но ведь на дворе не старое время, когда дочерей выдавали замуж, не спрашивая, кого они хотят в мужья?

Люба даже пококетничала.

– Я пока жениха себе не присмотрела.

Хотела матери угодить. Думала, и та ее шутку поддержит.

– За кого родители скажут, за того и пойдешь, – неожиданно сурово проговорила Зоя Григорьевна.

Люба и думать не думала, что родители ее согласия не спросят. А тем более отец – тот, кто всегда ее так любил – неужели он станет выдавать дочку замуж за нелюбимого?

И крикнула, кипя от ярости:

– Не дождетесь!

Втайне надеялась на поддержку отца.

Но и здесь она ошиблась. Оказалось, отец полностью согласен с матерью, и даже попенял дочери, что негоже ей неслухом быть.

Так и сказал!

– Люба, ты всегда была хорошей дочерью, и я тебя никогда не бил. А кем ты себя теперь перед людьми выставляешь?

Что значит – выставляет? Никто же еще не знает, за кого она собралась. И разговора о том, чтобы ее бить, никогда в семье не было… Но отец стал ей рассказывать, что добро добром прирастает, и не дело послушной дочери разбазаривать то, что приготовили ей родители. Каждому известно, выходить замуж за бедного, все равно, что воду решетом носить!

И получилось, что на ярмарку, как Люба о том мечтала, ее брать не стали. А наказали, как маленькую. Отправили с глаз долой!

Отец погрузил непокорную дочь и узелок с ее вещами на тачанку, и отвез на тот самый далекий хутор. За что? За девические мечты, за то, что не хочет выходить замуж без любви?!

Она тряслась на тачанке, смахивала подступающие к глазам слезы и пыталась убедить себя, что до семнадцати лет еще целый год, и все может перемениться.

Для кого тогда она ткала холсты, расшивала затейливой вышивкой рушники, представляла себе, как придут к ней свататься Иващенки, и тетя Вера скажет:

– Ну, сколько холстов невестушка наткала?

А Люба с гордостью подведет ее к сундуку и покажет: вот, смотрите.

Для чего же тогда она три года назад попросила отца, чтобы он привез ей с ярмарки сундук. И он привез, красивый, с медными полосками, и заклепками, и затейливыми птицами по бокам, и с таким красивым замочком, который звякал, как маленький колокольчик, когда его открывали…

Уже тогда, холст за холстом, вышивку за вышивкой Люба стала собирать приданое для дома, в который она когда-то войдет законной женой. В дом Дмитрия Иващенко.

Неужели она не казачка? Неужели только мужчины могут рассуждать о свободе, которую так любят казаки, и эта свобода, выходит, только для них, а вовсе не для женщин?

Но чем больше Люба о том думала, час за часом проводя на теткином подворье, помогая той по хозяйству, тем меньше оставалось у нее надежды на то будущее, которое она себе до сих пор рисовала.

И как складывала наряд за нарядом в невестин сундучок, и как представляла себе, что вот она в праздник надевает этот кашемировый платок поверх кожушка, берет своего мужа Митеньку под руку и идет с ним гулять по станице.

А он на нее посматривает: какая красивая у меня жинка, любуется.

Тетка Галя племяннице обрадовалась и вовсе не старалась загружать ее работой, а все стояла у плиты и кормила бедную девочку то блинами, то пирогами с яблоками.

А то отправляла ее погулять по лесу, туточки, недалече, еще остались на кустах орехи – можно полакомиться. И поглядывала с состраданием. То ли отец успел ей что-то сказать перед отъездом, то ли тетя Галя сама догадалась, что за беда у племянницы, и про себя жалела ее, не в силах помочь.

– Можно я на речку схожу? – спросила Люба.

– Да что ж там хорошего, в нашей речке? Мутная, быстрая, ни искупаться, ни постирать, мы подалее ходим, на ставок…

Сходила Люба и на ставок – неинтересно. А потом все же в один из дней направилась на речку. Посмотреть.

Эта и в самом деле мутная, с ревом несущаяся вода далеко внизу, притягивала Любу. Горная река, втиснутая в узкие каменные берега, упорно пыталась из них вырваться. При этом тащила за собой огромные валуны, играя ими, как камешками. Девушка не могла надивиться: откуда такая сила у воды?

Что там такое – река или зубастый зверь, который все глубже вгрызается в камень, но не оставляет после себя острых краев, а обкатывает, шлифует его изо дня в день, будто устраивает для себя ложе?

Река непрерывно и яростно бурлила, билась о камни так, что брызги долетали даже сюда, на высокий крутой берег, где стояла Люба. Теснина. И хутор, расположившийся поблизости, носил такое же название – Теснина.

Вдруг камень сорвался из-под ноги девушки и устремился вниз, увлекая за собой мирно дремлющие на солнце другие камни, которые выворачивались из привычных гнезд. Каменный ливень с грохотом прокатился по обрыву и рухнул вниз, будто показывая девушке, как она бы сама падала сейчас вместе с ним, если бы предусмотрительно не отошла от края обрыва.

Нет, она не сможет точно так же скатиться, страшно!

Испуганный крик вырвался из груди девушки, отозвавшись эхом на противоположном берегу.

– Господи, спаси!

Девушка огляделась. Никого… И только река бьется внизу как живая, рвется из каменной клетки.

Красивая яркая бабочка-мотылек села на сарафан Любы. Девушка некоторое время полюбовалась хрупким созданием, да и смахнула ее: лети дальше…

– Ты из себя-то несчастную не показуй! – приговаривала мать, не обращая внимания на горестные вздохи дочери, когда собирала ее в поездку. – Ишь, бидолаха! Родители – звери, хорошего жениха ищут, а она заранее нос воротит! Другая бы отцу-матери в ножки поклонилась. А эта… Замуж она не пойдет! Да кто тебя спросит! Отцу скажу, он тебя плеткой отходит, для вразумления, на задницу не сядешь. А то и сама лозину вырежу, да по ногам, по ногам!

Безжалостная у Любови мать, безжалостная! У других матери разве такие? Вон Татьяну Бойчук замуж выдавали, так подружка вместе с матерью обнялась и плакала, – там отец все решил и никто ему был не указ, а эта…

– Езжай, – говорит, – к отцовой сестре, тетке, значит, – на хутор, там у тебя будет время подумать… Да и того соблазна не станет, что теперь перед глазами мелькает, глупую девчонку с толку сбивает.

А отец? Он эту материну выдумку про хутор сам и привел в исполнение. Усадил дочь в повозку и отвез в горы, где всего три двора, а молодых людей и вовсе нет. Ссылка это называется, вот что!

Она запела, как завыла, нарочно высоким голосом:

Позавьялы вси квиточки,

Шо я насадыла.

Нема ж того казаченька,

Шо я полюбыла.

И заплакала.

Вот возьмет Люба, с духом соберется да и бросится вниз, в эту горную реку. Разобьет ее молодое тело о камни, вынесет обезображенное на равнину и где-нибудь там, в спокойном течении Лабы прибьет к берегу – девушка содрогнулась от собственной мысленной картины… Как же ее хоронить-то будут? Такую битую-перебитую? Придется закрывать лицо, чтобы люди не пугались.

И Митька ее лица тоже не увидит…

Митька – Дмитро Иващенко. Друг ее брата Семена. Люба влюблена в него, наверное, с пяти лет, еще, когда бегала босоногой девчонкой следом за мальчишками, которые не хотели с нею играть и все гнали от себя.

Мальчишкам хорошо: они и в детстве весело жили: рыбу ловили, птиц – силками, шашки себе из дерева строгали, к старой крепости ходили – Семка там однажды старую монетку нашел, в заводи ловили раков… Люба могла только держаться в отдалении, смертельно завидуя старшему брату и его друзьям, среди которых Митька и тогда выделялся… На полголовы выше, стрункий, а глаза… Не будет Люба думать про его глаза! Любил бы, давно бы уже вызнал, где она, что с нею, приехал в хутор, посадил на телегу, да и увез… прямо в церковь, венчаться…

Она опять подошла к краю обрыва и снова глянула вниз. Неутомимая река ревела и грохотала, ни на миг не прекращая свой стремительный бег… Кто-то тронул ее за плечо. Люба вздрогнула от неожиданности и едва не свалилась вниз, хорошо ее за руку схватили, оттащили от края. Она повернулась и несказанно удивилась. Ее младший брат Григорий, который в это самое время должен быть в Млынке, с отцом-матерью, стоял перед нею и улыбался…

– Грицко, ты откуда здесь взялся?

– Отец за тобой послал. Сказал, надо чтобы Люба за матерью присмотрела.

– Чего за нею смотреть, не старая, не хворая…

Люба все не могла забыть, что именно мать приняла решение об ее ссылке и разлуке с любимым.

– Хворая! – сказал младший брат, уводя Любу от опасного места. – Со вчерашнего дня захворала. Так и лежит. Отвернулась к стене и слова никому не говорит…

– Мама – лежит?!

За все свои шестнадцать лет Люба не помнила, чтобы когда-нибудь видела мать лежащей. Зоя Григорьевна всю жизнь работала: то готовила на печке ароматный борщ, то пекла пирожки с самой разной начинкой на подсолнечном масле, то подмазывала их хату известью, то таскала воду из колодца.

А ведь она была далеко не так крепка, как многие казачки. Своей хрупкостью она отца, наверное, и поразила. Он до сих пор любил поднять ее на руки и закружить. Седина в голове, а мать до сих пор любит… Сам любит, а своей дочери, что же, запрещает?!

Люба всегда немного побаивалась того, что работа на подворье для матери тяжела. Даже подумала как-то: ой, не надорвется ли мама, таская такие тяжести. То два огромных ведра на коромысле, то бочонки с вином – конечно, когда рядом никого из мужчин не было. Жалела мать, а она?

– Что с матерью случилось? – все же спросила Люба; нельзя же столько времени на мать злиться, нехорошо это. Родителей надо почитать, и все им прощать.

Так растолковывала Любе ее подруга Катя, которую два года воспитывали монашки. Учили Библии и всем церковным обычаям, чтобы потом девушка следовала этим обычаям в своей семье.

– Да не с нею, с Семеном.

Люба едва поспевала за братом, который быстрым шагом шел к дому тетки, на ходу рассказывая последние события. Она схватила его за руку, остановила, разворачивая лицом к себе.

– Подожди, а что может случиться с Семой? Живой-здоровый, слава Богу! Или нет?

Люба в пылу разговора выпалила эти слова, а уже потом почувствовала, как внутри у нее все похолодело. Не может со старшим братом ничего случиться! Она подумала так, будто заклинание произнесла. Старший брат. Он хоть и не любил с нею играть в детстве, а все равно всегда защищал, если она падала, поднимал и дул на разбитые коленки, заглядывая в лицо.

– Уже не болит? Не болит?

Гришка нехотя отвел взгляд.

– Нет. А если честно, мы не знаем.

Вчера… Да, вчера была ярмарка – Люба тут в глуши совсем со счета сбилась, сколько дней прошло.

– Да говори же, не молчи!

Но Гришка продолжал молча укладывать узел с вещами сестры и даже что-то объяснял тетке. Неправду. Вроде, отец куда-то уезжает, а мать одна дома не справляется.

– А Сема? – продолжала допытываться тетка.

– Сема уехал в Екатеринодар. Учиться на урядника…

Откуда он это взял, про урядника? И такой вид на себя напустил, будто ему не девятый год, а двадцатый! Как отец отпустил такого маленького в такую даль? Что он понимает? Сидит вон, поводья в руке держит, важный такой, с Любой разговаривает, едва поворачивая голову.

Тетка Галя охала-ахала, помогая Любе собираться.

– Только приихала, та вже назад? И не погостювала!

– Мама просила Любу привести, – повторял Гришка.

– Ой, а я ж тильки картошку начала копать! – стала причитать тетка, и было непонятно, при чем здесь картошка. – Передайте братику, что прииду, як смогу. Може, помощь нужна…

– Понадеемся, что все и обойдется, – сказала Люба, расцеловываясь с теткой и принимая у нее на дорогу узелок с едой.

Пообещала в другой раз приехать надолго, хотя при этом мысленно сплюнула через плечо: не приведи, Господь! Не нравилось ей жить в этой Теснине. Одиноко, холодно и сыро. Или, может, так показалось ей, потому что была далеко от дома?

Только уже в дороге, успокоившись, Люба смогла спокойно расспросить брата о том, что же все-таки случилось дома.

Глава десятая

– А что отец делает?

– Что-что! – сердито отозвался братец. – На его плечи все свалилось. Мать лежит. Семка куда-то пропал. Меня с бахчи забрал, сказал, езжай за Любой, мне одному не сдюжить!

При этом в разговоре брата девушка услышала нотки его крестного Петра, который вечно рассказывает казачатам, как было раньше, и какие бравые прежде были казаки. Теперь Гришка так же, как он, говорит: не бахча, а бакша. И вообще считает, что он хоть и младше Любы, а все равно ее важней… Когда в доме нет старших мужчин, – говорит Петр, – всем хозяйством должны заправлять младшие. Казачата.

Конечно, хлопчик недоволен: работать на поле, это тебе не бахчу охранять, слушая россказни Петра. Люба и сама не знала, почему вдруг на Петра ополчилась. Он ведь доброе дело делает, казачат приучает в седле сидеть… Да что там, не просто сидеть, и джигитовать, да «рубить лозу» деревянными шашками, и много чего другого, и даже петь – известно, Петр – знатный кобзарь. А уж песен знает столько, что, кажется, больше и не бывает… И своих питомцев учит. Это, конечно, хорошо – песня, но есть в его учебе что-то, с чем Люба не согласна. Ее, правда, о том никто не спрашивает, а жаль. Она могла бы сказать, что об этой учебе думает.

Мысли Любы опять переметнулись на события в их доме. Вот, значит, как. Пропал любимец отца и матери. Семочка. Пропал – странное слово для казака. Как, пропал? На виду у всех. Это значит, его украли? Такого быть не может, на виду у всех!.. Между прочим, его бы не стали насильно женить. На нелюбимой… Разве можно из троих детей любить только одного? Вот Бог их и наказал!

От таких страшных мыслей – когда это она своим родителям плохого желала? – Люба опять прослезилась, стараясь, чтобы брат этого не увидел. Она снова вспомнила злые глаза матери, когда обе подумали об одном и том же. Мать пообещала? Не будет этого. А Люба… она не смогла ей противостоять.

Митька, Митенька, что же ты-то молчишь? Почему не назовешь Любу своей коханной, на гулянье с нею не пойдешь… Не вызволишь ее из-под родительского гнета. Ведь даже сейчас, возвращая ее домой из захолустного хутора, отец думал вовсе не о том, что Любе там плохо, а только о том, что он один не справляется. В самом деле, где Семку-то носит? Интересно, если бы Люба пропала, о ней бы так же беспокоились? Мать даже слегла!

Может, Митька до сих пор считает ее маленькой девочкой, потому не обращает внимания на то, что Люба давно выросла. Маленьких девочек замуж не выдают!

Почему, скажите на милость, Дмитро никогда с нею о женитьбе не заговаривал? Боялся, что Люба ему откажет? Если бы он знал, что стоит ему только намекнуть… Она же видела, как он ей всегда улыбался, на Рождество и на Пасху маленькие подарки дарил. Правда не только ей, но и маме, Зое Григорьевне… Говорил, что Гречко у него – будто вторая семья.

Или потому, что они с Семкой еще в детстве побратались, вот Митька и считал Любу своей сестрой… Но не по крови же!

Она о своих чувствах к Дмитрию никому не говорила, но мать догадалась – и откуда, не понять! Сказала жестко, сомкнув губы в ниточку:

– За Митьку тебя не отдадим, и не мечтай! Голодранцы нам не нужны. Не для того твой отец на войне кровь проливал, на поле сто потов с него сходило, все в дом, копейку к копейке, чтобы тебе хорошее приданое справить. Чтобы посватался к тебе казак с достатком, и за его спиной ты горя не знала, на тяжелых работах не надрывалась, красу свою женскую не губила…

В голосе матери прозвучала тоска, но Люба в запале ничего не заметила. Кроме вот этого ее запрета: за Митьку не отдадим!

– … А я разве мало помогала тебе ткать, и шить, и холсты отбеливать… Так-то ты родителей благодаришь. Своеволие выказываешь. Теперь посиди на хуторе, подумай о том, какая ты любящая дочь!

Ну и пусть Митька из бедной семьи! Любиного приданого вполне бы им хватило, у нее есть еще кое-что, кроме приданного. Но Митька же не захочет жить на Любины деньги… Точно, он слишком чувствительный, не хочет ни от кого зависеть. Да разве Люба его хоть в чем-нибудь упрекнула бы?.. Все равно, скоро война или еще какой поход, и вернулся бы ее миленок с хорошей добычей… Но мать сказала: и не мечтай!

Теперь выходит… Теперь что-то случилось с ее любимым Семочкой. А не надо было других обижать!

– Рассказывай мне все по порядку, – приказала Люба. – Что значит, Семка куда-то делся?

Семен всегда был в их семье, а теперь вдруг куда-то делся. То есть, старший брат и был семья. Люба, конечно, понимала, что совсем скоро Семен уедет на службу, но сейчас-то, куда ему деваться? Это было так же невероятно, как если бы она услышала сообщение о том, что Митька Иващенко женился.

Что поделаешь, Люба сейчас всю свою жизнь пыталась соединить с жизнью Митьки. И все с ним сравнивала. Хотя братов закадычный друг ничего Любе о своих чувствах не говорил, она не сомневалась, он тоже жить без нее не может. Если бы родители не стали говорить про свадьбу с кем-нибудь другим! Год, что такое год, не успеешь оглянуться, как он промчится. Люба могла бы погулять с Митькой, поговорить с ним о своих чувствах. А то… Вдруг он и не догадывается о том, что девушка его любит?

– Пропал, – сказал Гришка, решив, что Люба молчит, потому что не может поверить в такое, а она все о том же думает, о Митьке! – Прямо посреди ярмарки пропал. Только что его видели, а потом как сквозь землю провалился.

Даже странно, что брат так долго молчал, и пока вел Любу к дому тетки, и пока укладывал ее вещи на повозку, даже в дороге молчал, пока не скрылся из виду хутор, будто сестра отца тетка Галя могла его слова подслушать и кому-то рассказать.

Накануне, как оказалось, Семен надел на себя всю новую справу, взял лошадь, не своего Щирого, но тоже хорошую, выездную. Левкою.

Никто ничего такого не подумал – люди все на ярмарку наряжаются. А мама, кажется, подумала, что у Семки с какой-то девкой дело сладилось, и не сегодня-завтра он объявит родителям, что у него есть невеста. Наверняка, мать даже не спрашивала о том, кто его избранница!

Как-то, между прочим, Люба все же поинтересовалась об этом у Зои Григорьевны. Почему к Семке такое доверие?

– Сема выберет себе невесту из хорошего дома, – сказала мать. – Добро – оно добром прирастает!

– … Как будто на войну собирался! – негодовал Гришка, больше оттого, что старший брат не поставил в известность не только родителей, но и его самого, пусть и младшего брата! – Отцу-матери и «прощайте» не сказал. Утром чуть свет Левкою, – лошадь-двухлетку, на которую у Михаила Андреевича были свои виды, – потихоньку из конюшни вывел и куда-то поскакал. Только матери крикнул, что на ярмарке увидятся. И увиделись, на минутку к подводам подъехал, сказал про какие-то дела, а матери кто-то передал, что Семку видели, как он с черкесами балакал.

– С черкесами? – изумилась Люба. – Покупал у них что? Говорил, вроде, хочет ремень себе заиметь черкесский…

– Хотел бы, купил, – резонно возразил Гришка, – а то все мотался туда-сюда по ярмарке, а потом сразу и исчез. Поскакал, вроде, на выезд, как раз перед тем, как черкесским подводам с ярмарки уехать…

– А у Митьки спрашивали? – не удержалась от вопроса Люба.

– А то! Ничего не узнали. Говорит, что и сам дивуется. Мол, Семка ему ничего не рассказывал. Даже обижался, что его с собой не позвал… Только мне кажется, он знает, – добавил Гришка, поглядывая на сестру.

Уж ее-то секреты для него секретами вовсе не были. Потому и смотрел снисходительно: когда он сам вырастет, ни за что в девку из бедной семьи не влюбится. Что с нею делать, с бедной-то? Вот взять хотя бы Диану… Гришка мечтательно зажмурился. Она хоть из иногородних, а семья очень даже богатая…

– Слухай, Гриня, може, и про мою свадьбу уже говорить не будут? Ну, пока Сема не найдется?

– Не будут, – снисходительно успокоил ее брат. – Мама с батей еще не решили, за кого тебя отдавать. Да и мать занемогла, какое ж сватовство без матери? Кто знает, долго ли она еще пролежит…

Получалось, как в семье ни плохо, а для Любы хорошо. И она не очень себя в том виноватила: как аукнется, так и откликнется! Она могла позволить себе передохнуть. И, пока мать болеет и не будет за нею следить, встретиться с Дмитрием, поговорить… А там кто знает? Может, война все же начнется, а с войны, бывает, казаки богатыми возвращаются. Тогда Люба сможет выйти замуж за Дмитрия Иващенко.

Дома Люба застала картину… нет, не разорения, а запустения. Если можно так сказать про воздух ее дома. Вроде, все делалось, как надо. Отец с утра уезжал на поле, Гришка ездил вместе с ним и помогал, а мать лежала. Люба без рассуждения кинулась на подворье. Посмотрела, коров хоть доили?

– Отец доил, – поведал ей Гришка. – Зорька чуть его не боднула. Он же своими лапищами за сосок ухватился и давай тянуть! Я показал, как надо. У мамы научился.

Люба не выдержав, улыбнулась и потрепала его по голове: хозяин. Но когда коров пригнал с пастбища пастух, ей пришлось папину работу переделывать, если такое можно сказать о дойке.

Михаил Андреевич приходил с поля усталый, но не улыбался, как прежде, а мрачно проходил в конюшни, работал там до изнеможения, будто на поле недоработал, перед тем, как сесть за стол, выливал на себя вытащенное из колодца ведро воды, надевал чистую рубаху, молча ел и уходил спать. Но не в ту комнату, где лежала мать, а в дальнюю небольшую комнатушку с маленьким окном и узкой кроватью.

Про здоровье жены не спрашивал, разговаривать с нею не пытался. Словом, осерчал на весь свет. И на Любу в том числе, хотя она была и вовсе не при чем.

На самом деле, в отличие от жены, Михаил Андреевич воспринял исчезновение сына как предательство. Отчего-то он совсем не переживал, а был уверен, что сын уехал из-за какой-то своей выдумки и бросил семью в самый разгар работ.

Ну, если и не в разгар, то дел по-прежнему было столько, все сосчитать пальцев на руке не хватит.

Вот сейчас, например, думая о сыне, Гречко яростно вырезал лопатой аккуратные плитки кизяка, которые Люба с Гришей носили в огород на просушку. Разве ж в одиночку такие дела делают? На всю зиму надо заготовить. Это притом, что камыш они еще не резали. Холода начнутся, чем топить? Когда Семен уйдет в армию, там будет все проще. Можно будет человека нанять. А теперь? Человека брать, а вдруг Семен завтра вернется.

И конопля… Добрые люди давно ее в реку заложили, только у Гречко до сих пор конь не валялся. А ведь на следующий год понадобится столько холста – придется дочку замуж выдавать…

О том, будет ли у нее хороший жених, Михаил Андреевич и не сомневался. В последнее время, нет-нет, да и заговаривали с ним казаки:

– Миша, ты как, сватов ждешь?

– Рановато еще, довольно усмехался Гречко.

А что, девка выросла красивая, справная, кровь с молоком. Чего только Зоя на нее осерчала, толком так и не сказала… Но у них всегда было: один родитель наказывает – другой не мешайся. Ну, волнуется девчонка, не знает, что за жениха ей подберут, так что же, сразу ее от себя отсылать?

Что-то с Зоей последнее время творится, не понять. Ходит, думает, сидит – думает. О чем? В доме все хорошо. Жизнь наладилась. Муж теперь все время дома, хозяйство справляется… Свою жену он никогда не мог понять. Но порой, чего греха таить, пробегала мысль, что Зоя все же не стала настоящей казачкой, хоть и живет всю жизнь с казаками.

Глава одиннадцатая

На четвертый день Зоя Гречко с кровати поднялась. Разве улежишь, когда на подворье столько дел, и их никто за тебя не сделает? Даже твоя юная дочь, которая оказалась не на шутку перепуганной болезнью матери и старалась, как никогда усердно, делать работу по дому. Она и раньше была послушной девочкой, мать на нее никогда не сердилась, но вот заговорили о будущей свадьбе, будто бес в девчонку вселился.

Каждая мать думает: только она знает, что лучше для ее дочери. И Зоя Гречко не была исключением. Может, потому, что ее саму не особенно спрашивали, хочет она чего-либо или не хочет?

На дворе стояла ранняя осень. Время для Кубани золотое. В сентябре деревья еще были зелеными, только кое-где тронутыми легкой желтизной и багрянцем, как моложавый казак ранней сединой.

Созрела конопля, или по-местному, прядево. Уже две недели, как Гришку с бахчи забрали – отец не управлялся один. Он нагружал пучки конопли в мажару, и Гриша отвозил ее на реку. Там Люба, – с тех пор, как мать поднялась, освободились еще одни руки, и дело пошло быстрее, – уже ждала его на реке. Вдвоем с братом они опускали пучки в воду и забрасывали илом, чтобы будылки не всплыли.

Утро для семьи Гречко не всегда наступало с рассветом, порой и гораздо раньше. Зоя Григорьевна как раз подоила коров, – их было две, что позволяло не только кормить-поить молочными продуктами семью, но и продавать их иногородним. Масло, сбитое Зоей Григорьевной, считалось одним из лучших в станице.

Теперь она шла в дом, чтобы разжечь печку и приготовить нехитрый завтрак: сварить яиц, да испечь пирожков с картошкой и зажаренным луком, – уже готовая начинка стояла на столе.

Умаявшись накануне вечером – Люба помогала матери квасить капусту – дочка сладко спала. Как и ее непутевый братец – еле загнала его домой. Вот ведь дети устают совсем не так, как взрослые: целый день помогал отцу, а только разрешили, помчался к друзьям с какими-то своими делами.

– Гриша, спать пора!

Младший сын с соседским пареньком Вовкой о чем-то бубнили у калитки, и хлопцы никак не хотели расходиться. Теперь мать жалела, что с минуты на минуты придется Гришу будить… Где же старший-то?! Куда делся?

Для Зои Григорьевны исчезновение любимого сына было ударом. Как же так – уехал, словечка не проронил, матери родной не сказался, а она-то думала, что старший сын ее жалеет, уважает…

Муж Михаил Андреевич тоже проснулся и пошел к лошадям, не дожидаясь завтрака: чистил стойла, задавал корм. Она не сомневалась, что и овцам, и свиньям, и птице он тоже насыплет корма.

Хороший у Зои муж. Некоторые казаки чурались занятий домашним хозяйством. Посмеивались: «Казак тем и гладок, что поел, и на бок». Мол, бабье это дело, а не мужское. А Михаил всегда жену любил и старался беречь. По возможности. Только как убережешь того, у кого большое хозяйство?

Все в руках у женщины спорилось, уже в скором времени большие, в ладонь, пирожки, шипя, румянились на сковородке. Но думать-то ей никто не мешал. И вспоминать.

Больше двадцати лет прошло с тех пор.

А было в ту пору Зое, дочери греческого виноторговца Гарегина, шестнадцать лет. Столько же, сколько сейчас ее дочери. Тоненькая будто лоза девушка с огромными черными глазами и длинными ресницами, которые бросали тени на ее персиковые щеки, пленяла своей красой мужчин. И молодых, и старых, чем не старый еще Гарегин откровенно гордился.

Девушку в семье любили, баловали. И родители, и братья – их было в семье пятеро.

В поселке семья считалась богатой. У них был большой белый дом, стоявший на взгорке у моря, а земля – почти пятьдесят десятин – была засажена виноградниками.

Зою – на самом деле ее звали Зоэ – как раз готовили к свадьбе. Она давно обменивалась взглядами с соседским сыном местного винодела. А так как обе семьи были примерно одного достатка, ее свадьбе с Давидом никто не стал препятствовать. Зоэ думала, что полюби она бедного юношу, ее бы и тогда не неволили. Отдали замуж за того, за кого бы захотела.

Только свадьба-то и не состоялась. Как раз в это время казаки устроили набег на их селение. Бравый казак Михаил Гречко пленил прекрасную гречанку, привез ее на Кубань и вскоре сделал своей женой.

Ее крестили в церкви христианкой, и записали как Зоя Григорьевна. Знал бы отец Зои, как казаки переделали его имя! Вот и внук Гарегина, которого он так никогда и не увидел, тоже стал Григорием. Будто бы в честь своего греческого дедушки.

Первенец Зои родился в нее – смуглый, кареглазый, очень похожий на Зоиного отца, и вообще на многих ее односельчан. Наверное, потому молодая полонянка полюбила его больше жизни. Позже у нее родилась Люба, потом Григорий, но сердце ее было отдано Семену. Раз и навсегда.

Зоя быстро выучила язык своего мужа, и уже через несколько лет ничем не отличалась от других мужних жен. Но только внешне.

Она не питала какой-то злости на своего мужа – там, откуда она родом, красть невест было делом обычным. Среди ее прежних односельчан порой встречались гречанки с белокожими телами и голубыми глазами, потому что и греки охотно воровали для себя невест в русских землях.

Но что-то мешало ей принять безоговорочно жизнь тех, с кем суждено было ей теперь до конца жизни существовать.

Греки тоже не были бездельниками, но они не работали вот так, на износ, как казалось Зое. Они много пели, танцевали и любили посидеть на солнце с рюмочкой хорошего вина, поговорить с хорошим человеком.

Да и греки не были такими воинственными, как казаки. Надо же, приучать детей стрелять и ездить верхом, едва те оторвались от материнской груди!

У казаков, по мнению Зои, всё было слишком. Казаки – всегда говорили о войне. Радовались войне. И могли обрести богатство только на войне… Главное их предназначение было – воевать, но все естество Зои противилось этому.

Может, потому, видя в двух своих детях так явственно проступающую чужую кровь, Зоя расстраивалась и думала, что они – Люба и Гриша – уже потому принадлежат больше Михаилу, чем ей…

Нет, и своего младшего сына, и дочь Зоя, конечно же, любила, и воспитывала, вроде, как хотела. Но Люба выросла непокорной, гордячкой, такой же упрямой, как отец, и всегда пыталась настоять на своем.

Зоя вспоминала себя в ее возрасте. Она была не то, чтобы покорна, но свою горячность, вольнолюбие старалась прятать подальше. И при разговоре с родителями, даже с матерью, старалась опускать глаза в пол, чтобы не увидели горевший в них огонь. Хотя, возможно, сама Зоя будь посмирнее, послушнее, не попалась бы тогда в руки казакам, а сидела в подполе, куда пыталась спрятать ее ошалевшая от страха мать.

Если так рассуждать, выходит, свой характер Люба взяла у матери, хотя мать этого не признавала.

– Смирись! – требовала она у маленькой Любы, но та, наказанная, стояла в углу, на горохе и никогда не просила пощады, только упрямо сжимала губы.

Цветом волос, глаз пошла Люба в отца. Порой Зоя задумчиво на нее смотрела: русые волосы, серые глаза – не в меня она, нет, не в меня! Почему же гречанка, живя среди казаков, все-таки пыталась им что-то противопоставить? Что-то доказать. Может, что она другая, и дети у нее другие, но природа будто посмеивалась над нею.

Когда будущий муж привез Зою в кубанскую станицу, показал родителям, свекровь ее сразу невзлюбила. Наверное, оттого, что свекор наоборот, взглядом обласкал, восхищенно причмокнул:

– Хороша, ох, хороша девка!

Сначала она не могла понять, почему мать ее похитителя так на нее взглянула. Зоя же еще ничего не сделала, ничего не сказала. Ни словом, ни взглядом не оскорбила. И разве она сама напросилась, чтобы ее увезли так далеко от дома и родных?

Может, свекровь уже присмотрела для сына невесту, но ведь Зоя вовсе не собиралась становиться ее снохой. И если бы вдруг семья Гречко ее выгнала, то Зоя бы и не обиделась. Дали бы только немного денег, чтобы она могла добраться до родительского дома.

Наверное, Давид после этого от нее бы отказался, но родители бы все равно ее приняли… Чего вдруг к ней пришли мысли о бывшем женихе? Теперь, когда она была женой другого…

Эти мысли взялись в ее голове неизвестно откуда. Кто бы ее отпустил! Михаил Гречко так ее желал, что не смог дождаться, когда родители справят настоящую казацкую свадьбу. Наскоро обвенчался с нею в первой же церкви на кубанской земле… Торопился.

Зря свекровь так на нее озлобилась. Зоя была ни в чем не виновата.

Правда, позже она узнала, что свекор частенько засматривался на окрестных молодиц, похаживал тайком к вдовым казачкам. Свекровь обо всем знала – разве можно было хоть что-то скрыть в станице? – но молчала. Его интерес к невестке был, похоже, последней каплей в чаше терпения Анны Гречко. Гордой и самолюбивой женщины.

Но Зоя все-таки переломила нелюбовь мужниной матери к себе. Слово дала, что все сделает для того, чтобы Анна Епифановна ее признала.

Никогда слова поперек не сказала. Ухаживала за нею, когда – не иначе от переживаний – у свекрови начинала болеть голова, и она невольно постанывала, прикрыв глаза. Зоя ловила ее взгляд и бросалась выполнять любое желание, чем, в конце концов, казалось, растопила лед в сердце женщины.

– Повезло тебе с невесткой, – говорили Анне Гречко подруги и соседки, – вон как на тебя, словно на икону, молится.

– Гречанка, – говорила Анна Епифановна, словно это слово должно было что-то особенное значить.

Все-таки лед никогда до конца не таял.

– Так твой же Мишка у родителей ее украл. Чем девчонка виновата? Думаешь, ее батькам это было по нраву? Небось, до сих пор дочку оплакивают…

В станице все всё знали. И нельзя было скрыть хоть что-нибудь. Сами казаки и приговаривали: у нас на одном конце станицы чихнешь, на другом тебе скажут: будь здоров! Или еще: выйди глубокой ночью во двор, покажи в звездное небо кукиш, непременно наутро кто-то спросит:

– И кому же это ты по ночам кукиши кажешь?

Зоя могла только догадываться, о чем думал свекор, когда приставал к ней со своими ласками. Конечно же, в отсутствие сына. Неспокойно было на границе с черкесами, вот казаки и выступали в походы, чтобы утихомирить постоянно бушующий Кавказ.

Рассказать мужу о домогательствах отца? Зое это казалось неприличным. Усомнится – подумает, что сама дает повод. Поверит – с родителями разругается. И придумала Зоя такое, после чего отвадила от себя свекра навеки.

Глава двенадцатая

Когда в очередной раз свекор зашел в гости – точно зная, что сына нет дома – Зоя и решила, как его проучить.

К тому времени младшие Гречко жили уже отдельным домом. Зоя сразу легче вздохнула. В хате родителей Михаила было трудно: молодая сноха металась между свекром и свекровью, и хотя не жаловалась мужу, но тот понимал, что жене несладко приходится.

Он был не так уж молод, когда поспешил жениться на инородной. На десять лет старше своей жены. Хоть и советовали ему казаки на свадьбе: любы як душу, трясы як грушу, он таким советам не внимал. Было бы чего трясти. Такая она была худенькая, нежная, изящная. Правда, потом как-то примелькалось… Он видел, что его жена нравилась отцу, но не придавал этому значения. Завидует, старый черт! – мысленно посмеивался он.

Андрей же Сидорович все ожидал подходящего момента, когда к молодой невестке можно будет ближе подступиться. И дождался. Мишка уехал, а тут начался сенокос. Сыновья Андрея нет-нет, да и помогали молодой снохе, вот и он пришел будто с тем же.

Что-то сделал на подворье, в чем-то и в самом деле ей помог, а потом затребовал, чтобы Зоя за труды его накормила и, понятное дело чарку налила. За стол с ним села, и тоже выпила. Старый лис знал, как могут добреть женщины после рюмочки.

Ему показалось, все так и случилось: невестка, до того всякий раз его домогательства отвергавшая, вдруг сказала:

– Вечером приходи!

И вышла. Вроде, как срочно что-то в летней кухне понадобилось.

К тому времени она ждала своего первенца. Забеременела не сразу. Чем свою свекровь почему-то обрадовала.

– Чужинка! – сказала она, как приговорила. – И родить не может!

Михаил тоже расстроился. Ласкал ее ночами, задерживая порой руку на животе. Словно хотел этой рукой вдохнуть жизнь туда, где, по словам матери, ее не могло быть.

Никто бы Зое не поверил, если бы она сказала, что не хочет рожать. Да, пока не хочет. Она была не из тех людей, кто соглашается плыть по течению. И если казаки всегда говорили, что они свободны и никогда не согласились бы жить в неволе, то и греки были вовсе не такими покорными, как о них кое-кто думал. А греческие женщины обладали кое-какими знаниями, помогавшими им решать: когда рожать детей, и сколько.

Зою с Михаилом венчали в церкви, их союз был теперь на веки вечные, но она хотела посмотреть, достоин ли ее похититель того, – пусть он и ныне венчанный муж, – чтобы иметь от нее детей?

Забеременела только через год, и даже мужу не успела о том сказать…

А его срочно подняли с постели под утро, приказали явиться к правлению. Михаил только и сумел, что прихватить свой походный мешок, который был приготовлен на такой вот случай.

Кстати для намерений блудливого папаши.

Было в станице у Андрея Гречко две постоянных зазнобы: Даша и Глаша. Созвучное сочетание их имен вызывало немало шуточек у казаков. Но если Даша была женщиной тихой и даже неприметной, то Глаша громыхала по станице точно пустая бочка. Обе были вдовами, но к Даше Андрей Сидорович Гречко ходил отдыхать душой, а к Глаше – чтобы взбодриться. Эта женщина умела зажечь мужчину, но наступало время, когда он уставал все время полыхать факелом, ему хотелось гореть уютной свечкой.

Свою соперницу Глаша люто ненавидела и не хотела о своих чувствах помалкивать, как просил ее коханный. О чем помалкивать? О том, что и так все знают! И чего он находил в этой Дашке? Мышь запечная, да и только! О жене речи не было, венчанная жена – это свято. К ней Глаша даже не ревновала.

Вконец рассердившись на непокорную возлюбленную – все ее громкие рассказы доходили до ушей его супруги, которая грозилась сделать так, чтобы на сторону ему и вовсе ходить было «не с чем» – Андрей Сидорович Гречко стал все реже появляться у Глаши, между делом клянясь жене, что со своими «глупостями» он покончил.

Вот к Глаше Зоя и пришла. Та была в печали, но и печаль ее была громкой, ибо усеивалась всяческими проклятиями и обещаниями, неверному обиды не спустить.

То ли она к тому времени надоела свекру, то ли он и в самом деле пообещал жене угомониться, и потому от одной из любовниц решил отказаться, а только Глаша не находила себе места, и орала пуще прежнего.

– Взвару попьем? – предложила она Зое, а когда та кивнула, наставила на столь столько еды, что и на пятерых бы хватило.

– Горюю, – пояснила Глаша удивленному взгляду молодой женщины, – вот и ем, как в последний раз. Уже в кофту не влезаю, пришлось пуговицы переставлять. У тебя ко мне дело?

– Дело, – не стала скрывать Зоя.

– Тогда выпьем, – женщина поставила на стол бутыль самогона.

– Ты что, Глаша! – даже испугалась Зоя. – Я не могу.

Не то, чтобы она никогда не пила, но понемногу, по-женски, хотя женщины по-разному пьют, но не так же, с огромной бутылью на столе.

И добавила – уж той, к которой у нее такая просьба, – можно и признаться:

– Ребеночка жду.

Глаша кивнула с некоторой завистью. Ее молодой муж так быстро ушел в поход, в котором погиб, что молодайка даже не успела забеременеть. А теперь рожать было поздно – неудобно перед людьми.

– У тебя ко мне дело?

– Дело.

– Ладно, взвар будешь пить вместо вина. Я люблю чокаться.

Но, коснувшись Зоиного стакана, свой выпила залпом, по-мужски приподняв стакан, хекнула и проговорила:

– Рассказывай.

И Зоя ей все рассказала: про домогательства свекра, про то, как до последнего дня успешно их избегала. Но теперь муж в отъезде, и дядько Андрей совсем осмелел.

– Сегодня я ему встречу назначила.

– А чо, сходи, – вроде безразлично пожала плечами Глаша. – Он мужик справный и силушка в нем играет, как в молодом…

– Да не хочу я, не хочу! – закричала Зоя, выскакивая из-за стола. – Я мужа своего люблю!

К тому времени и в самом деле она полюбила своего «чоловика», как говорили в станице, и носила в себе его ребенка. Как мог свекор даже подумать о том, что Зоя ради него забудет о своей клятве верности перед алтарем? Да он и не думал! Судил по себе…

– И что тебе от меня нужно? – тем же тоном поинтересовалась Глаша.

– Помоги мне, прошу! – взмолилась Зоя.

– Помоги… Уж и возраст не тот, и краса-то поувяла, – с неожиданной горечью вздохнула Глаша, но тут же оживилась. Похоже, неунывающий характер не давал ей долго печалиться.

Она опять налила в стакан самогона и проговорила:

– Говори, что ты задумала! Ведь не просто так ко мне пришла.

Зоя вздохнула, потеребила в руках кончик платка и выпалила:

– Сегодня свекор придет, а ты его встретишь вместо меня.

Глаша даже самогоном поперхнулась.

– Не, може, у него волос на голове мало осталось, но глаза по-прежнему зоркие. Меня с тобой он никак не перепутает.

– А ты лучину не запаливай, – поспешно заговорила Зоя. – Разденься, в кровать ляг и позови его. Шепотом. Чтобы не различил сразу, кто его зовет.

– Хочешь, значит, в темноте его принять? – хихикнула Глаша. – А что, может, и получится.

Она покачала головой и взглянула на Зою.

– Ой, девка, не приведи Господь, кто узнает.

– А мы никому не скажем, правда же?

– Мне-то не нужно, чтобы по станице сплетни гуляли, а если ты захочешь мужу похвастаться? Андрей же меня удавит!

– Клянусь, не захочу!

Зоя прижала руки к груди.

Глаша выпила еще, но уже поменьше, с расстановкой. Покачала головой своим мыслям, улыбнулась.

– Нет, надо же такое придумать!.. Ты-то сама где этой ночью будешь?

– Вера Иващенко тоже тяжелая. Говорит, что-то живот тянет. Нужно ей отвару приготовить, да посидеть около нее. И она ведь одна, говорит, страшно ей… Вот у нее и переночую.

Зоя Григорьевна кое-что понимала в знахарстве. Мать ее с детства этому обучала. Вот она иной раз и помогала казачкам, которые со своими недомоганиями стеснялись ходить к станичному фельдшеру.

Между тем, Глаша всерьез увлеклась будущим приключением. А к тому же, это была такая хорошая возможность отомстить неверному возлюбленному.

– Давай-ка с тобой, подружка, некоторые мелочи обговорим. Ты в чем спать ложишься?

– Как, в чем? В рубашке.

– Это хорошо, ты для меня ее на кровати оставь… Если, конечно, на меня налезет… Еще… чем ты волосы моешь?

– Чем? Так яблоком. Мужу нравится. С тобой, говорит, рядом, как в саду.

И зашептались две женщины, разные по возрасту и по интересам, но враз, будто, ставшие подругами.

Еще в жизни Андрея Гречко ничего не случилось, еще он сидел в своем доме, предвкушая, как прижмет к себе стройную, тонкую станом жену старшего сына, а уже была приготовлена ему ловушка, из которой ему вырваться было не суждено…

Знал бы свекор, что о подмене вскоре узнает вся станица, о другом бы побеспокоился. То, что Глаша будто бы уговаривала Зою никому не говорить, было так, нарочно сказано. Не могла она не отомстить Андрею – жеребцу гулящему! Это чтобы он думал, будто с женой сына переспал?.. Ишь, чего захотел! Растрезвонила всем, кому могла. И как подлый свекор будто бы говорил невестке, какая у нее кожа гладкая, и как она чисто пахнет.

– Чи я ему была не гладка, чи не пахла! – возмущалась Глаша.

«А что, если Семка узнает? – беспокоился между тем Андрей Сидорович, собираясь в гости. И сам успокаивал себя. – Не узнает!»

Жена уже и не спрашивала, куда это он так готовится. Правда, на невестку не подумала.

Узнал не только Михаил, но и вся Млынка. Узнали сыны, их невестки.

Михаил едва к своей хате стал подходить, а уже досужие кумушки его перехватили.

– Ты, Мишка, не слыхал еще, как твой батько, в твоем доме, на твоей кровати с Глашкой игрался!

– С Глашкой? А кто же его пустил? – не сразу сообразил, в чем дело, Михаил.

В какой-то момент он таки подумал, а не Зоя ли тому виной, а не она ли перед отцом хвостом вертела. Но не стал впрямую спрашивать у жены, а сходил к Глаше, выпил ее самогонки.

– Не, жинку твою не подозревай, – сказала она, – прибежала ко мне, дрожит, вся в слезах. Свекор, говорит, мне покоя не дает…

Короче, Глаша расписала ему случившееся в таких подробностях, что с той поры Михаил вообще перестал захаживать в родительский дом. Только на похоронах у матери и побывал.

Зоя Григорьевна сама не знала, чего вдруг стала вспоминать о событиях двадцатилетней давности. Но потом вдруг ее осенило: именно в этом месяце двенадцать лет назад умерла свекровь. А от воспоминаний о ней вон куда веревочка потянулась.

«Надо будет пирожков испечь, да по домам разнести, пусть люди ее помянут!»

Или так совпало, что день смерти свекрови, а вспоминается свекор. А вдруг это из-за нее он решил уйти в монастырь? Почему-то раньше она старалась об этом не думать. Выходит, Зоя своим поступком изменила жизнь Андрея Гречко. Хотя всего лишь защищала себя, свою семейную жизнь… Никто ее в том никогда не упрекнул. Сам Михаил об отце не вспоминал, будто отрезало. Интересно, вымолил Андрей Гречко жизнью в монастыре прощение для себя?

Глава тринадцатая

Произошло это неделю назад. Люба назначила встречу Дмитрию на берегу речки. Послала к нему с поручением Гришку, взяв с хлопца клятву, что тот никому об этом не скажет.

Солнце только повернуло на полдень, а девушка, поскольку мать тогда еще лежмя лежала, сказала в ее негнущуюся спину:

– Видела Салтычиху – с дядькой Федором мимо проезжали – она говорила, чтобы мы за медом приехали.

Материна спина в ответ на ее слова не шелохнулась, но Люба для себя это объяснила так: молчит, значит, разрешает.

Это было правдой. В том, что материна кума и в самом деле проезжала мимо, когда Люба стояла у калитки. Она и крикнула: мол, как раз недавно мед качали, и ждут, что Гречки обменяют их пахучий товар на свой пьяный. Смеялась.

Зоя Гречко считалась в станице лучшей виноделкой. По ее просьбе несколько лет назад муж привез из одного греческого поселения – на этот раз купил! – несколько корней винограда, которые Зоя Григорьевна успешно развела. Потом понадобились бутыли, которые Михаил Гречко уже покупал на ярмарке.

При этом Михаил Андреевич просьбы жены выполнял беспрекословно, потому что к тому времени уже понял, как может пополняться домашняя казна за счет вина. Даже атаман признавал:

– Такие вина, как у Зои Гречко, только во дворце и пивал.

Причем, он ничуть не лукавил, потому что в свое время Иван Федорович служил в Его Императорского величества конвое. Должно быть, немало впечатлений осталось у атамана Павлюченко о том времени, но он не любил об этом рассказывать, как будто давал клятву, не разглашать увиденное и услышанное.

Зое Григорьевне нравилось разливать вино в емкости разной формы. В чем только вино не хранилось: и в бочонках дубовых, и в глиняных кувшинах, и в бутылях из темного стекла. На стене подвала, который со временем пришлось удлинить чуть ли не на пол-участка, висел обычно факел, который зажигали, спускаясь за вином. Свет факела играл на бутылках и на металлических ободах бочек и веселил взгляд даже детей, которые не пили вино, но в подвал спускаться любили.

Продавать вино возили особой подводой. Для того и лошадь имелась особая: та, что ни при каких обстоятельствах без приказа бег не ускорит, и будет везти хрупкий товар ровно и неспешно, аккуратно в сено упакованный.

Когда за овсом приезжал барон Шпигель, Зоя Григорьевна не могла не похвастаться своим хозяйством и дала на дорожку выдержанное вино, от которого барон приходил в восхищение.

– Сколько же в нашей области, – говорил он, – по-настоящему талантливых людей. Работящих. Знатоков своего дела. Да если бы нам не мешали мирно трудиться, мы могли бы весь свет обуть-одеть, накормить-напоить…

– И отвезти, куда захочешь, на хороших лошадях! – поддакивал Михаил Андреевич.

Барон смеялся.

– Вот, еще и тех, кто может пошутить и оценить хорошую шутку.

Михаил Андреевич тоже женой гордился. Правда, в глубине души кое-что он ставил ей в вину. Не по-женски упряма, все делает по-своему, детей не захотела рожать много. Сказала, что троих хватит, и как отрезала.

Однако, при том, предложи бы кто Михаилу Гречко поменять свою жену на какую-нибудь местную красавицу, ни за что бы не согласился. И даже не потому, что в церкви с Зоей венчался, а потому, что не представлял себе жизни без нее.

Но все же ворчал.

– Зоя, с твоей легкой руки я уже не казак, а торговец. Может, мне не ездить более в поле, не сеять пшеницу и овес, а засадить все виноградом, закупить побольше бочек да пресс, виноград давить, да устроить винокуренный завод?

– Нет, – качала головой Зоя Григорьевна, – никакого завода я не хочу. И пресса тоже. Виноград руку любит…

– Ага, мою руку! – хмыкал муж, который к тому времени как следует, наловчился давить руками виноград и засыпать его в бочки для брожения.

Неужели жинка так и будет лежать, забыв о том, что уже пора и виноград собирать? Зоя Григорьевна заняла под него пол-огорода, так что картошки едва-едва для себя хватало. Но, в случае чего, купить лишний мешок было гораздо дешевле, чем, к примеру, пару бутылок хорошего вина, так что, как ни крути, а виноград все же по доходности стоял на первом месте.

Короче, мать лежала, отец был в поле, а Люба, оставленная на хозяйстве, воспользовалась моментом, чтобы не только не вызывая ни у кого подозрений уйти из дома, но и встретиться с любимым, поговорить так, чтобы никто не мешал. Она не сомневалась, что он обрадуется. Кому из хлопцев не будет приятно слышать, что девушка готова идти за ним на край света, не боясь ничего, даже бедности.

Люба с помощью Гришки запрягла кобылу Варьку, – брата оставила, убираться в конюшне, потом погрузила на подводу бочонок с вином, но обещала по возвращении брату помочь.

– Ты ж смотри, недолго! – требовательно сказал он. За такое поручение, какое он выполнил, сестрица вполне могла сама управиться в конюшне, а его отпустить на рыбалку.

Немного у Любы времени, да и отец может с поля вернуться.

Она в самом деле собиралась заехать к тетке Оксане Салтыковой, но потом, после того, как поговорит с Митькой.

Люба нарядилась в юбку, однажды надеванную, ситцевую, но сшитую как у городских, и новую кофту. Кофта была до талии, с пришитой пониже косой баской, на груди красные бусы, купленные на ярмарке в прошлом году. Правда, на ногах у нее были чирики, не городские башмаки, но хорошей кожи, потому благополучно служили Любе уже третий год. Она знала, что выглядит в этом наряде достаточно красиво, чтобы не один хлопец при ее виде потерял голову.

Гришка все же похихикал:

– Для кого это ты вырядилась? За медом ехать?!

Люба объяснила ему, что эта одежда у нее не новая, и в ней вполне можно ездить на подводе с бочонком вина.

Неизвестно, как получилось, но Люба приехала на встречу первой, ругая себя за это. Могла бы где-нибудь в тенечке постоять и чуточку опоздать, как делали уважающие себя девушки.

Люба подъезжала к месту встречи, хоронясь и оглядываясь: узнает кто, донесут матери, не век же она будет лежать! А Дмитрий пришел не таясь, да еще свистнул так, что на другом конце станицы, небось, услышали.

– Тише ты! – недовольно сказала ему Люба.

– А мы должны чего-то бояться?

– Мало ли, люди увидят.

– И ничего не скажут! – подхватил Митька. – Мы с Семеном братовья названные, и я его сестре никогда плохого не сделаю.

Такой запев Любе не понравился. Она совсем не так представляла себе эту встречу. При чем здесь их с Семкой братание? По крови-то они не родные. Плохое? Но она не думала ни о чем плохом. Разве любовь – это плохо? Люба взглянула в глаза Дмитрия и вздрогнула. Почему прежде она никогда так глубоко не заглядывала в его глаза? Стеснялась. Думала, и так все понятно. Что там искать, в глазах, кроме любви?

И вот теперь ее ждала погибель. Не потому, что Дмитрий убил бы Любу своей любовью, а потому, что в его глазах не было любви к ней. Не было, и все тут! Холодные у него были глаза. Нет, не совсем уж ледяные, но такие… именно братские, внимательные и равнодушные одновременно.

Митька присел к ней на подводу и потянулся.

– Хорошо сегодня, а? Последние солнечные денечки. Потом как заведет дождь, холодный, моросный… Любашка, а ты чего хотела?..

И, поскольку она от неожиданного неприятного открытия молчала, не в силах говорить, он сам заговорил:

– За Семку волнуешься, да? Пропал… Ничего с ним не случится, объявится. Такие казаки ни с того ни сего не пропадают.

– Ты же обижался, что он тебя не предупредил.

– Обижался. Для виду. А потом поразмыслил, и понял: он не сказал мне нарочно, чтобы я не знал и вам не мог передать. Мол, начнут женщины уговаривать, плакать, я и не выдержу…

– Мама говорит, урядник Бабкин ко мне свататься решил… – вроде, между прочим, проговорила Люба. Эх, знал бы Дмитро, от чего отказывается! Да с ее помощью он мог бы любую свою мечту осуществить, только пожелай.

На самом деле про Бабкина говорила не мама, а брат Семен, который занимался под руководством Василия в учебном лагере. Может, хоть этим его проймет?

Ничуть не бывало. Ясные глаза Митьки не изменили ни выражения, ни цвета. Даже удивления в них не появилось.

– Слышал… А что, казак справный, веселый, ты с ним не заскучаешь. Рубака хороший. Вот только наряжаться любит. Казаки над ним насмехаются. Зовут Чепурихой.

– Что – Чепурихой? – возмутилась Люба. – И ты не видишь в том ничего плохого, что казака зовут женской кличкой?

– Ну, у кого нет грехов, тот пусть бросит в меня камень! – усмехнулся Дмитрий. – Есть у нас злые языки… Зато Василий человек честный. Никогда тебя не предаст. Женится, на других женщин заглядываться не будет, как твой дед по отцу.

Теперь Люба уже не сомневалась, что Дмитрий Иващенко никакой любви к ней не испытывает. Это было так обидно, что она кусала губы, чтобы не расплакаться. Слезы уже подступили к глазам. Но плакать ей было нельзя. Никто в станице не скажет, будто у Любы Гречко гордости нет…

Набрала девушка в грудь побольше воздуха, чтобы не разрыдаться, и спросила на вздохе.

– И тебе все равно, что ко мне сватаются?

– Конечно, не все равно… Ежели был бы какой негодный человек, трус или скупой, или подлый, я бы первый тебя стал отговаривать. А Васька что ж, казак как казак. Ему двадцать три года, а он уже урядник. Думаешь, за что? За то, что справный воин. Ему позволено людей за собой вести, их учить казачьему ремеслу… Нет, ты в самом деле не бойся, Бабкин – казак хороший. Нарожаете детишек, сватом меня позовете. Ведь позовете?

– Позовем!

Люба, наконец, выдохнула воздух, что скопился внутри нее, распирая грудь, так что хотелось кричать.

– А-а-а…

– Ты не к Салтычихе ли едешь? – спросил между тем Дмитрий, кивая на бочонок.

– К Салтычихе, – хмуро подтвердила Люба, думая о своем. Она никак не хотела мириться с тем, что Дмитрий для нее навсегда потерян. Но и напрасно ее ум метался в поисках выхода – его не было. Насильно мил не будешь, сердцу не прикажешь… Народ на это много присказок выдумал, и ни одна из них не могла помочь. Почему она не подумала об этом раньше? Могла ведь заставить Дмитрия, себя полюбить. Мало ли для того у девушек всяких способов… Но теперь уже поздно.

– Так подвези меня.

А он веселится себе. Да и чего ему печалится? Когда сердце свободно, ничего не мешает радоваться жизни!

Дмитро запрыгнул на подводу и отобрал у Любы вожжи.

– А ну, милая, давай, двигай ногами.

Наверное, что-то прозвучало в его голосе, понятное для кобылы, потому что она взяла с места таким бодрым шагом, каким не ходила уже лет пять.

Люба молчала, будто придавленная тяжелой ношей. Враз для нее потухло солнце, и пригожий осенний денек уже не казался таким приятным. Как же ей жить-то дальше?

Она даже вздрогнула от бодрой припевки, которую завел ее коханный.

Ой, мама, люблю мэд,

Бо вин солодэнький.

Ой, люблю гармониста,

Бо вин молодэнький!

Голос у Дмитро хороший, звучный, даже теперь, когда он передразнивает какую-то голосистую казачку. Семен рассказывал, что с такими голосами, как у Митьки, хорошие запевалы получаются.

– Меду-то нальешь? – спросил он у Любы, останавливая подводу у плетня Салтыковых и подхватывая бочонок. – Я помогу.

Сразу видно, у казака Салтыкова крепкое хозяйство. Нет, пожалуй, в станице человека, у которого в доме не было бы глечика меда – то ли чайком себя побаловать, то ли на тот случай, когда к кому-то из семьи простуда привяжется. Давно известно: она меда не любит.

Ульи у Салтыковых стоят обычно у гречишного поля или на поляне у леса. Но сейчас ульи перевезли на подворье. Не сегодня-завтра похолодает.

Присматривает за пчелами старый дед Антип, которому помогает его жена, еще справная молодуха, на которой Антип женился после смерти первой жены. Супруги живут в старом домишке, в котором жили когда-то родственники Салтычихи. Потом, когда Салтыковы занялись медом, купили себе земли, построили хороший дом.

Работница – жена деда Антипа – как раз и вышла навстречу Любе и Дмитрию.

– Любочка! – напевно произнесла она. – Якый в тэбе помичнык!

И повела бедрами перед улыбающимся Митькой.

– Ось я батог визьму! – пригрозил ей откуда-то из глубины двора дед Антип.

– Иды за мной, – сразу посерьезнела женщина, и непонятно, кому из двух молодых людей, она сказала, так что и Митька и Люба последовали за нею в просторную летнюю кухню, где у стен стоят и бочки, и бочонки, а на столе у стены – целый ряд небольших макитрочек и горшочков.

У двери Митька поставил бочонок с вином, и взял взамен бочонок с медом, на который молодуха указала. В последний момент она сунула в руку Дмитрию небольшой, перевязанный тряпицей, глиняный горшочек.

– Передай матери, чтобы с молоком пила, когда кашель нападает.

У Митьки, особенно в последнее время, мать все чаще болела, надрывно кашляла, но не соглашалась на уговоры сына хоть ненадолго прилечь. Будто нарочно себя убивала. Никак не могла забыть своего покойного мужа, погибшего в одном из набегов горцев.

Люба забрала горшочек из рук Дмитрия и посеменила за ним, несущим бочонок.

– Потом с Зоей сочтемся, – крикнула им вслед «медовница» и поспешно закрыла калитку, не дождавшись, пока парень установит на подводу бочонок с медом.

Люба села на подводу, решительно взяла в руки вожжи, и отдала Дмитрию горшочек.

– Вот и отливать мед не понадобится, – усмехнулась она. С сожалением. Кто знает, начни она отливать мед, может, слово за слово, и он скажет что-нибудь такое, чего Люба безуспешно ждет.

Дмитро без слов сел на подводу, которая подвезла его к небольшой, изрядно осевшей в землю хате.

– Тетке Вере привет! – сказала Люба, не сходя с телеги. А как бы хотелось ей обнять его, прижаться к широкой груди, выплакать слезы, которых накопилось в ней целое море. Зачем она решила с ним встретиться? Только зря себе душу истерзала.

Но Митька повернулся и ушел, прокричав весело:

– Передам!.. Зое Григорьевне скажи, вернется Семка, к зиме непременно вернется!

Люба подошла к постели матери и опять сказала в ее неподвижную спину. Нарочно не скрывая имени.

– Дмитро сказал, Сема вернется. Скоро.

И ушла в свою комнатку, чтобы, зарывшись в перину лицом, выплакать свое горе. Ее любовь – первая и единственная – только что умерла.

Глава четырнадцатая

Семен Гречко ехал домой. Его низкорослая лошадка, заросшая длинной шерстью, вызывала удивленные взгляды казаков, когда по станице проезжало это непривычное виду животное.

Прошло три месяца с тех пор, как Семен покинул отчий дом.

Пришлось ему уехать, не спросясь родительского согласия. Да ему бы согласие и не дали, а он должен был посмотреть, как живут люди там, в горах, которые в ясную погоду были видны далеко на горизонте.

Но главное… О, в своей мечте Семен не признался никому: он хотел посмотреть, каких лошадей разводят жители этих далеких гор, на чем они ездят по своим землям… Ибо, если и любил Семен что-то в этой жизни особой любовью, так это были лошади.

Он часто слышал, пожалуй, с самого детства, как отец нет-нет, да и высказывал мечту: выращивать рабочих лошадей. Они назывались тяжеловесы. Таких лошадей в станице не было. Обычно в хозяйстве использовались лошади, по той или иной причине, не годные к верховой езде. Но специально тяжелоупряжных лошадей казаки здесь не выводили.

Таких лошадей Михаил Андреевич видел, когда с казачьими войсками ему довелось побывать в Германии, и даже в Бельгии.

– Знал бы ты, Семка, какие там тяжеловозы. Пара лошадок везла огромный воз, полный бочек с вином!

Семен посмеивался над восторгами отца, но если бы его спросили, он бы сказал, что хочет разводить верховых лошадей. Так получилось, что своими рассказами Михаил Андреевич поселил в старшем сыне мечту, весьма трудную для исполнения.

То, что мог позволить себе барон Шпигель, того не мог позволить казак среднего достатка.

Сейчас, Семен понимал, у него нет такой возможности. Не сегодня-завтра на службу идти. Но потом, в будущем, например, если его ранят, как Петра… Услышал бы кто, о чем мечтает молодой казак! Чтобы его ранило. Но наедине с собой, отчего не помечтать. Вот, например, скрестить бы Али – так он назвал своего нового коня – с той же Левкоей. Можно было бы такую новую породу получить! Выносливость Али, его умение ходить по самой узкой тропинке, и Левкою – с ее статью, тонкими бабками и высокой холкой. А если бы еще раздобыть арабского скакуна… Говорят, их кровь придает местным лошадям много хороших черт.

За Кубанью-рекой, как рассказывал ему один дед из соседней станицы, жил народ, который называли черкесами. Мол, те умеют лошадей великолепных выращивать. Услышав такое, Семен словно заболел. Народ был, вроде, чужой, говорил на своем, непонятном казакам языке, имел другие обычаи, и даже другого бога. Но эти лошади… Которые быстры, как ветер. Или могут в горах по таким узким тропинкам пробираться, не оскальзываясь, что другим лошадям просто не под силу. Казакам тоже таких не грех заиметь. Вот бы такие лошадки пригодились Александру Васильевичу Суворову, когда он с русскими войсками, среди которых были и казаки, переходил через Альпы! О Суворове рассказывал в школе учитель истории, и Семен жалел, что ему уже не доведется увидеть великого полководца…

А что, если попробовать, за Кубань съездить? Не убьют же его в конце концов! В глубине души Семен не верил, будто человека, пусть даже и чужого, можно убить просто так, ни за что. Сказать отцу – запретит даже и думать! Дмитрию? Тот посмеется или что обидное скажет, а Семен не хотел с ним ссориться, особенно после недавней размолвки…

И было бы из-за чего!

То есть, может, Митька в этом ничего плохого не видел, но Семен считал его чуть ли не предателем. Хотя мог бы заметить себе: а сам-то!

– Я понял, какое у меня дело жизни, – однажды заявил Дмитрий.

– Такое же, как у нас всех: защищать истинную христианскую веру, царя и отечество, – сказал, не дослушав его, Семен. – Это он мог повторить в любое время дня и ночи, как «Отче наш».

– Как нет на свете одинаковых людей, так и не могут они все делать одно и то же, – не согласился друг.

– Казаки могут, ибо – они по указу царя – на веки вечные воинское сословие.

– А я не хочу быть, как все! – заявил Дмитрий.

То есть, как это, – не хочу? Семен и не вспомнил в тот момент, что у него тоже есть мечта, которая отличается от мечты простого воина.

– Кем же ты хочешь быть – торговцем? Только они могут получить освобождение от воинской службы, если внесут в казну сто рублей.

– Пятнадцать, – поправил его Дмитрий, – поскольку я собираюсь заниматься делом, для казаков нужным. А насчет пятнадцати рублей я уже с матерью поговорил. Заберу из денег, что получил за аренду моей земли.

– И оставишь свою мать одну, без досмотра? Будто у нее никого из близких нет…

Митька, друг, который называл себя его братом, будто взбесился.

– Не смей так говорить обо мне, и о моей матери! Да я жилы вытяну, чтобы она нужды не знала!.. А насчет догляда… Я уже с сестрой отца покойного договорился: будет матери досмотр. Я ей, тетке Вале, денег оставлю. Она живет бедно, ей всякая копейка не помешает!

Семен несколько сконфузился, что вот так, с разбегу объявил друга чуть ли не заботящимся о старой матери, но от своего не отступил. Он не мог понять – вернее, не хотел – устремлений своего друга.

– Чего же тебе так казачья служба не глянулась? – сердито спросил он, соображая про себя: Дмитрий Иващенко еще друг ему, или уже нет?

– Поеду в город Златоуст, – сказал тот.

Семен решил, что он ослышался.

– В Златоуст?

– В Златоуст! Хочу стать оружейником. Я научусь делать казачьи шашки получше, чем этот Таннер!

Оружейная марка Таннера была известна всем казакам. Его шашки ценились не в пример выше златоустовских.

– Немцев тебе ни в жизнь не переплюнуть! – ревниво отозвался Семен. – Мой батька говорит: сталь лучше золингеровской сделать невозможно!

– А я сделаю!

Семен посмотрел на друга с уважением, но завидовать не стал. У него ведь тоже была мечта: вывести такую породу лошадей, каковой прежде в казачьих войсках не было! Но сначала – дело, а потом развлечение. Если бы он, Семен, даже имел сто рублей, он ни за что бы не стал отдавать их в казну за то, чтобы увильнуть от службы.

Не то, чтобы ему очень хотелось стрелять в других людей, пусть они и басурманы, или бить их шашкой, но с самого рождения в нем сидело понимание: он казак, а значит, служить родине обязан.

Сколько рассказов слышал он от казаков бывалых о том, как весь мир порой вздрагивает при слове казак. Взять тех же французов, которые явились со своим Наполеоном на русскую землю. И где тот Наполеон теперь?

Семка был счастлив, что родился среди таких людей, которые войну познали на своей шкуре. Знали все ее тонкости, и которых военачальники ставили обычно на самые опасные направления. Или наоборот, когда нужно было прикрыть отступающие части. Семен и о себе знал, случится такое, и отечеству понадобится его жизнь, он отдаст ее, не дрогнув… До сих пор он считал, что и друг его чувствует то же.

– Митька, – сказал он, чтобы усмирить бушующий между ними пламень, и постарался перевести разговор на другое. – Вот так мы каждый своим делом займемся, а кто будет семьи заводить, детишек рожать?

– Ничего, моя семья подождет, – твердо заявил тот. – Она у меня будет, конечно, но немного позже. И почему обязательно мне в двадцать лет жениться? Вон сколько казаков заводили семьи, только со службы уходя, а я что, хуже? Я еще все успею…

– Неужто тебе в нашей станице никто из девчат до души не припал? – спросил друга Семен. – А если припал, ты даже и тогда не останешься?

– Отчего же, девушек в станице много. Твоя сестра, к примеру, девка дюже красивая. Рукодельница. Характером не злая. Хорошая жинка из нее будет… Только, знаешь, все невесты – ангелы, а вот откуда жены-черти берутся? Возьми ту же Цыбулиху. Не баба, черт в юбке. Муж ее уже на ладан дышит. Тощий, больной. Небось, она его изгрызла до костей…

– Ты от разговора не увиливай! Скажи, ты что же, и семью заводить не собираешься?

– Собираюсь… Вот если твоя сестра меня дождется…

Семен такого признания не ожидал. Показалось, он услышал в голосе друга не только шутливые нотки. Успокаивало его лишь то, что сказано было голосом равнодушным, а не тем, которым говорят влюбленные.

– А ты ей об этом говорил?

– Конечно, не говорил. Зачем? Я уеду, а она станет слезы проливать, ждать… Нет, и говорить не стану. И ты не говори. У нас с Любашей разные дороги… Да в нашей станице без меня женихов достаточно найдется. Слыхал, урядник Бабкин – у него два года назад жена родами померла – хочет к Любе посвататься?

– Слыхал, хороший казак, – пробормотал Семен, занятый своими мыслями.

– На себя посмотри! – между тем куражился Митька. – У тебя разве краля имеется?

– Не встретил пока такую, чтобы мог сказать: вот она, моя единственная!

– Вот! Ты сначала с собой разберись, а потом мне указывай!

Вроде, по-настоящему он с Митькой не поссорился, но словно какой-то холодок между ними появился. Наверное, побратим ждал другого ответа на его признание. Хотя бы доброго пожелания. А Семен не ожидал от Дмитрия такого решения. Зря, выходит, мечтал, что они с Митькой в одном полку будут служить.

Вот потому месяца через два после этого разговора Семен и отправился за реку, никому ничего не сказав.

Признания друга его не впечатлили – оружейником он стать собирается! Да на то есть люди, которые и так знают все: от секретов стали до того, как шашке придавать правильный отвес. Ему же придется начинать все сначала. И оружейником он не скоро станет, сначала учеником возьмут. И это в двадцать лет! Как юнца сопливого будут гонять: подай, принеси…

Если бы Семен захотел быть оружейником, он бы в город Тулу поехал. Делать хорошие винтовки. Сейчас время такое, что на шашку полагаться не всегда можно. Сейчас казаку ружье нужнее.

В другое время он бы непременно рассказал Митьке о своей мечте. Что ж, всякий раз ездить за лучшими конями на Дон? Разве не может Кубань своих коней иметь, не хуже?.. То есть, кое-что имеет она, – взять того же Шпигеля, – но такие, как дончаки, пока впереди… Или те же калмыки. Тоже, говорят, хороших лошадей разводят… Семен стал бы разводить еще лучше!

Одним словом, оделся Семен во все новое, сел верхом на коня – точнее, на лошадь, еще молодую, необученную, и поехал.

Зачем он так вырядился, молодой казак сам не знал. Никто его ни в чем не заподозрил. На ярмарку все по-праздничному одеваются. Может, уже тогда чувствовал, что ради дела придется ему со своим обмундированием и с конем расстаться? Хорошо, шашку не взял, отцовским кинжалом обошелся.

Но ведь он не просто так из дому выехал, на такое дело пошел, что и неизвестно, останется жив или нет? И тогда важно ли будет, что новая одежонка вместе с ним и погибнет. Об одном он не подумал, что мать его так горевать будет.

Денег у Семена было совсем мало. Он порой зарабатывал, когда помогал матери, продавать на ярмарке то вино, то виноград – отборные грозди, светящиеся на солнце, а то тыквы, которые мать даже не могла поднять – такие огромные урождались. Отец тоже давал ему, как говорил в шутку, «на девок». Ну, там повести, какую кралю в ярмарочные дни на качелях покачаться или леденцов купить, а более серьезных денег… Нет, не было!

Накануне проворочавшись без сна чуть ли не до утра, Семен решил, что надо подойти к кому-то из черкесов, которые будут торговать на ярмарке и поговорить. Горцы иной раз привозили на продажу лошадей, но Семен был уверен, что лучших все равно оставляли себе. Чтобы скрестить черкесского коня с такой, как Левкоя, нужно было найти лучшего производителя.

Ему попался на глаза старый горец, несмотря на неприступный и гордый вид которого, внушавший какое-то особое расположение. Семен решил, что именно к нему он подойдет, чтобы заговорить о своем деле.

В отличие от других горцев, тот говорил по-русски чисто и правильно. Даже поговорки у него были какие-то русские. Вроде:

– Как говорят арабы, никогда не покупай рыжей лошади, продай вороную, заботься о белой, а сам езди на гнедой!

Грамотный ему попался черкес, а Семен уже представил себе человека темного, малограмотного, который не мог бы вести такой плавный умный разговор. Как, оказывается, их народы плохо друг друга знают!

– Что же ты гнедую-то продаешь? – посмеивался казак, который как раз собирался у горца нового коня купить.

– Так у меня гнедая уже есть, вот хочу, чтобы и у других была…

Сегодня, по-видимому, был удачный день, и только что от того места, где стояли черкесы, другой нарядно одетый казак отвел молодого коня, не старше года, но уже было видно, что из него выйдет хороший конь.

Подошел Семен к черкесу уважительно, хотя тот и не улыбался в ответ, не поощрял продолжение разговора.

– Скажите, уважаемый, вы коннозаводчик?

– Коней развожу, – коротко кивнул тот.

– А вам не нужны работники?

Почему у него это вырвалось, Семен и сам не понимал, но не сомневался, что прежде такого не бывало: добровольно работать у черкеса казаку?!

Черкес сказал нарочно по-хохлацки.

– Нэ трэба!

Казалось бы, возьми и уйди. Но нет, все страхи и опасения пересилило его природное упрямство: уж если Гречки за что брались, то всегда доводили до конца.

– Вы когда домой уезжаете?

– Сегодня.

– Можно и я с вами поеду?

Окинув взглядом дорогую одежду и вполне приличного коня, черкес усмехнулся.

– Не боишься?

– Говорят, у вас гостей не обижают, – выпалил Семен, не слишком в том уверенный и знавший свидетельство только одного человека, который случайно забрел в аул к черкесам, возвращаясь со службы и решив сократить путь домой.

– Есть у них такая хата – кунацкая называется, – рассказывал старый казак. – Там всякому приют дают, хотя и распоследнему нищему. Хоть и тому, кого врагом считают. Кормят-поят столько, сколько ты там гостюешь.

– Не обижают, – согласился черкес, – так ты кто все-таки будешь: гость или работник?

– Мне все равно, – сказал Семен, – и мое дело к вам такое, что о страхе думать нельзя.

Что-то черкес почувствовал в молодом казаке, что внушало уважение. Не был он худым человеком.

– Зови меня Башир. А тебя как звать?

– Семен.

– Сэлмэн по-нашему. Но это не важно. Я поговорю насчет тебя со старейшинами, как они решат, так и будет. Решат, что ты должен уйти, уйдешь.

– Я согласен!

– А что тебе еще остается! – усмехнулся Башир. – Мост переедешь один. Не нужно, чтобы тебя с нами видели, а то еще подумают, что мы тебя в плен взяли.

– Так я поехал?

Семен сжал ногами конский круп, и Левкоя повиновалась его движению. Способная лошадь, брат Гришка любил на ней в ночном проехаться или когда на водопой водил, хорошее потомство может дать, но лучше было об этом не думать…

Переехал Семен без помех мост через реку, спешился и стал ждать.

Глава пятнадцатая

Мимо него проехали всадники авангарда, пропылили подводы, а завершавшие движение обоза трое всадников, среди которых был Башир, приостановились возле него.

– Что, русский, поехали?

– Я – казак.

– Все равно русский!

И больше за всю дорогу горцы не проронили ни звука. Никто с Семеном не заговорил, хотя он к разговору готовился.

Например, если бы его спросили, что он хочет, Семен бы сказал: посмотреть, как вы коней разводите! Но Башир наверняка и сам обо всем догадался.

О чем только Семен ни передумал, пока ехал. Но только при этом некая мысль в голове копошилась: а разве нельзя с соседями обращаться просто как с соседями? Как с людьми, которые живут рядом…

Вот так и попал Семен в аул Набукай. По крайней мере, как он про себя это название понял, когда в ответ на вопрос ему проговорили нечто гортанное.

Семена отвели в кунацкую, возле которой была основательная коновязь, а внутри, в доме все было устроено наилучшим образом: чисто, все в коврах, даже лавка, на которую указал Башир.

– Садись. Скоро тебе принесут еду, а потом приду я, и сообщу тебе наше решение.

Еду принес совсем молодой горец, отрок еще, расставил на столе плошки, украдкой его разглядывая.

Семену казалось, что прошла целая вечность до того, когда в кунацкой, наконец, появился Башир.

– Старейшины разрешили тебе остаться, но не долее трех месяцев, помогать, выращивать коней не разрешили, но ты можешь смотреть, как мы это делаем.

Вот странные люди! Могли бы использовать его как работника, совершенно бесплатно, а теперь он будет только сидеть и смотреть?

– У меня очень мало денег, – признался Семен, – но, может, я мог бы сменять что-то из одежды на еду?

– Мы гостей и так кормим, – сурово проговорил Башир.

– Не привык я на чужом горбу сидеть… Раз вы не прогнали меня, позволили остаться… Поговори там со своими. Я могу отдать вот эту новую черкеску. Сегодня надел ее в первый раз. И, если бы вы принесли мне какую-нибудь старенькую… Тоже самое с бешметом. В обмен на корм для моего коня… И кинжал…

– А что – кинжал?

– Я мог бы отдать его в обмен на что-нибудь похуже.

– У нас все хорошее! – поджал губы Башир.

Но не удержался, и в последний момент схватил кинжал, поднес к глазам, чтобы лучше его рассмотреть, попробовал пальцем лезвие.

– Хороший клинок!

Семен понимал, что во второй раз родители не смогут подобрать ему такое отличное обмундирование, но сейчас он хотел только одного: остаться, чтобы увидеть то, что хотел, и отдать за это все, что у него есть. Простите, батьки[6]!

– Согласен! – воскликнул, не раздумывая, Семен.

Он не думал о том, как беспокоятся о нем родители, что скажут станичники, потому что считал такие мысли ненужными, отвлекающими от дела. Не потому, что был совсем уж бессердечным. Если каждый станет вот раздумывать, то некогда будет работать. Да и он сам поставил на кон главное – свою жизнь, рядом с которой волнение за него так волнением и останется. Доведется домой вернуться, попросит прощения. А пока…

Дни потянулись за днями. И, конечно же, Семен не выдержал бездействия. Заметив, что на одном из пастбищ черкесы зачем-то скашивают траву, он попросил, чтобы дали ему косу. Она оказалась не совсем такой, к какой он привык, но как ни странно, гораздо более удобной, и дал себе слово, если вернется домой, сделать похожую.

Но что такое коса? Он же приехал сюда совсем за другим. Невыносимо было осознавать, что задуманное им дело так позорно провалилось. Смотреть. Стыдно сидеть и смотреть, когда другие работают.

Наконец в один из дней к нему в кунацкую зашел Башир.

– Старейшины говорят: если ты сможешь победить нашего воина, тебе разрешат учиться у нас, разводить коней.

Семен подскочил от радости.

– На шашках?

– Нет, голыми руками.

Бороться? Конечно, Семен знал много приемов, как повалить нападавшего, как схватить его за горло, как выбить из рук оружие, но в подобном поединке он никогда прежде не участвовал. Если не считать, конечно, детские годы, когда дед Онисим заставлял казачат драться между собой, попутно объясняя их ошибки.

Бывалые казаки обычно между собой не боролись. И даже на шашках в шутку не дрались. Считали, что искусство сражаться – слишком серьезное дело, чтобы использовать его для развлечения. Но здесь…

А что, если под предлогом борьбы его хотят лишить жизни? Но, подумав так, Семен постарался отбросить эту мысль. Хотели бы убить, давно бы это сделали. Или предложили биться на кинжалах…

Схватку назначили на очередное воскресенье, и Семен занялся подготовкой.

В кунацкой, конечно же, не было ни одной христианской иконы. И вообще под крышей иноверцев как молиться?

Семен вышел во двор, взял в руку крест, висящий на шее, освященный в станичном храме, прочел «Отче наш», а потом обратился к святому Георгию-Победоносцу с просьбой даровать ему победу.

Здесь, под открытым небом, глядя в синее небо, он полностью мог уйти в себя и настроиться на схватку.

– Господи, – молился он, – прости меня за гордыню. Захотел быть лучше других, захотел добиться большего, чем другие… И даже теперь хочу победить того, кто наверняка у горцев лучший борец!

Поединок должен был состояться на небольшой поляне, у подножия горы, где вокруг росли травы, а здесь на маленьком пятачке трава была вытоптана, как будто именно в этом месте прежде собирались и бились, выясняя, кто сильней, горские джигиты. Значит, и они для состязаний готовят майданик, – место, где соревнуются между собой борцы, и где так удобно бороться.

Семену не было страшно, но тревожно было. Он ведь один, а за тем, кого он пока не знает, весь аул. Тому нельзя было проиграть, но и Семену тоже.

Накануне он пошел на речку, долго плавал, разминая мышцы, а потом на берегу постирал свою рубаху и подштанники – в бой нужно идти во всем чистом.

Он уже знал, по какой тропинке горские женщины ходят к роднику за водой, потому место выбрал для захода в реку совсем другое. Может, не самое удачное, пришлось перебираться через большие валуны, но зато здесь его никто не потревожит. Главное, он не хотел попадаться на глаза мальчишкам, которые как мошкара над головой, вились вокруг него и что-то галдели на своем языке.

Семен развесил выстиранное белье на кустах и прилег на нагретый солнцем камень, ожидая, пока оно подсохнет. Не заметил, как задремал. Приснилась ему грустная мать – она укоризненно смотрела на непутевого сына и недовольный отец, который, не глядя на него, метал сено в стог.

Бросил семью в горячее время! Бросил. Но на следующий год он уйдет так далеко, что уже не сможет помогать отцу по хозяйству. Целых четыре года не сможет.

Против него аул выставил, как понял Семен, своего лучшего борца. Звали его Заур. Он был, похоже, не старше Семена, но, мысленно признал казак, сложен на редкость хорошо. Плечи широкие, талия тонкая, волос на груди раза в два больше, чем у Семена.

Правда, такие великолепные достоинства противника ничуть не поколебали его решимости. И не таких бивали, чего уж там! Правда, шашкой, не голыми же руками! Кто придумал такое? А еще говорят, будто горцы – народ кровожадный.

Но зачем уж так прибедняться? А когда бывалые казаки рядом с молодиками[7] идут стенка на стенку на каком-нибудь народном гулянье? Разве не бьются они за победу изо всех сил?

Семен прямо кожей чувствовал, как слабеет вдали от родных святынь, родного воздуха, близких людей. Что же это, у него только на себя и надежда? Но он скоро пойдет на службу, и кто знает, в каких переделках ему придется побывать? Никто заранее соломки не подстелет.

– Сколько тебе времени понадобится, чтобы подготовиться? – спросил его Башир. Кроме этого горца никто больше с Семеном напрямую не общался.

– Три дня, – сказал казак.

Думал, и этих дней ему не дадут. Однако дали. На самом деле казак всегда должен быть готов к битве, но дни, когда Семен пребывал в унынии: он совершил проступок, позволив себе усомниться в своих действиях. Как мог молодой казак, ни с кем не посоветовавшись, ничего заранее не вызнав, отправиться туда, куда казаки в одиночку не ездят? Чтобы добиться своего, он, по сути, нарушил положенные заповеди: слушаться старших, не делать ничего без их ведома.Да, на месте станичного атамана за такое его надобно взять, да и высечь на площади. За ослушание…

– Что-нибудь тебе для этого нужно? – спросил, уходя, Башир.

– Нужно. Принеси мне хомут, – заметив изумление в глазах горца, Семен пояснил, – какой-нибудь старый, не нужный, достань мне моток веревки и мешок песка, если есть.

– Достанем, – без улыбки согласился Башир, и на миг в его глазах вновь промелькнуло нечто, похожее на уважение.

– Да, – вспомнил Семен, – если найдется какая-нибудь старая газета, принеси и ее тоже.

Похоже, у населения всего аула просьбы Семена вызвали нешуточное удивление, потому что он почувствовал: за ним следят. И не один человек. Кроме того, мимо плетня, окружавшего дворик кунацкой, стали проходить мужчины, вроде невзначай посматривая во двор, чем там занимается этот странный русский.

Для начала, проснувшись чуть свет, Семен вывел из конюшни Левкою, надел на себя хомут – в обычном случае он просто должен был бежать в полном снаряжении, а так он, ухватив за конец повода свою лошадь, стукнул ее по крупу, побуждая бежать быстрее, и побежал рядом с нею.

Хомут то ли выбрали нарочно самый тяжелый, то ли у черкесов на самом деле были такие хомуты, но поначалу бежать Семену было тяжело. Правда, как говорил дед Онисим, тяжело в ученье – легко в бою. Так твердил когда-то бойцам и его командир.

По тропинке, ведущей, он уже знал, на окраину аула, Семен обежал его весь и с другой стороны вернулся к своему временному жилищу.

К концу пробежки с него уже вовсю лил пот, но Семен хотел почувствовать ту приятную подтянутость во всех мышцах хорошо размявшегося тела, которая так ему была знакома.

Причем, эта были вовсе не те ощущения, которые испытываешь после сельской работы, там была просто изматывающая усталость, и все. А почему, Семен не знал.

Глава шестнадцатая

Теперь у Семена было занятие. Точнее, занятия. Он заставил себя вспомнить все, чему учил его крестный, чему учили в учебном лагере. Три дня – совсем мало, но он сам назначил себе этот срок – он должен быть готов к схватке с Зауром. То есть, он и так всегда был готов. Должен быть готов. Но хотелось наверняка.

Вернувшись и вылив на себя ведро воды: так делал и его отец, и крестный, он залез на росшую во дворе кунацкой старую грушу, развесил на нижней ветке несколько сложенных вчетверо газет так, чтобы можно было достать их кулаком. И стал быстро-быстро бить листы, отчего они разлетались на клочки. Бил бы еще, да газеты быстро кончились.

Потом так же повесил мешок с песком и стал его раскачивать, стараясь проскользнуть в небольшое расстояние между ним и стволом груши. И попутно наносить удары ногой точно в метку, которую сам обозначил углем на мешке.

Одним словом, подготавливал себя к бою не в шутку, а всерьез.

На память Семену стали приходить наставления его бывших учителей, вплоть до наставлений майора Иванова в учебном лагере, который учил молодиков рукопашному бою.

– Прежде, чем научиться ходить, научитесь стоять!.. Представьте себе, что вы стоите зимой на льду в толстой меховой шубе, шапке и валенках. Выбрали такое положение тела, чтобы стоять и не падать. Стоит его изменить, вы упадете. Запомните, это называется стойкой.

Кто-то говорил, уже и не помнилось, кто:

– Противника нельзя недооценивать. Недооценил – заранее проиграл. Но и переоценивать не стоит.

Короче, волка бояться, в лес не ходить.

– Надо научиться стоять так, чтобы быть готовым к неожиданной атаке. Но для вас такого слова быть не должно. Что значит, неожиданная? Для настоящего казака в бою нет неожиданностей. Вы должны ждать нападения в любой момент!

Опять вспомнился крестный. Тогда Семену было всего шесть лет, но наука, на то и наука, чтобы ее помнить.

– Сделайте мне медведя!

И ребятишки старались: сутулились, наклоняли голову, разводили в стороны руки и слегка приседали.

Так они впоследствии и дрались между собой: втягивали голову в плечи и толкались руками и локтями.

Не было в его занятиях никакой системы. Просто делал все, что помнилось. И Семен приехал на майданик, внутренне собранный, хотя где-то, на самом дне души, шевелился червячок сомнения. Вроде, горцы, обучая своих воинов, больше внимания уделяют рукопашному бою, чем казаки. Те прежде всего шашку учат правильно держать, глаз выстрелами вострить. Но теперь поздно сравнивать. Схватка покажет.

Итак, на это состязание двух воинов собрался весь аул. Мужское население аула. Большинство сидели прямо на земле, но для старшин принесли лавки и притянули с берега речки толстое кривое дерево.

Вышел небольшого роста черкес, зачем-то заставил Семена разуться, осмотрел его сапоги. То же проделал с обувью Заура.

Затем гикнул и руками показал: начинайте!

Семен увидел, как черкес, пригнулся и широко расставил ноги. Нападать собрался. Но Семен не стал изображать особую готовность. Просто поставил ноги поудобнее, укрепился на земле. Внешне расслабленный, но бдительности не теряя. Левое колено чуть приподнял, защищая мужское достояние. Кто знает этих горцев, если они говорят, все можно!

«Лови зрачок, Семка, лови зрачок!»

Перед началом схватки он спросил Башира:

– Что можно делать в вашей борьбе и чего нельзя?

К тому времени он, слава богу, был наслышан о том, что есть такой спорт у англичан, называется бокс – драка на кулаках – там ниже пояса бить нельзя. А здесь?

– Все можно, – с ехидной улыбкой ответил черкес.

С самых первых бросков Семен понял: у его противника такой большой опыт в схватках без оружия, что победить его будет трудно. Такое слово как невозможно, казак вообще не должен был произносить.

Но в глаза смотреть Заур вовсе не хотел. Скорее, наоборот, он смотрел на Семкины ноги и все норовил подсечь его, чтобы на спину уложить.

Главное, с первых мгновений Заур стал брать его весом. Небось, на пуд тяжелее Семена. Так что придется пользоваться тем, что все можно, а, значит, пригодится и тайный прием, которому научил его дед Онисим. Главное, силу рассчитать, чтобы ненароком человека не убить…

Как там говорил на сборах майор? Прежде, чем научиться летать, научись падать. Это Семен умел: перекатиться, сделать кувырок… Но он всегда думал, что нужно полагаться на оружие: он попадал в подброшенную монетку, джигитовал так, что сам атаман ему аплодировал. Почему же простой бой без оружия должен его пугать?

Все-таки Заур его достал! Добрая у него выучка. Если бы Семен вовремя не перекатился, противниктак бы и припечатал его к земле. Но неловко увернулся и до сих пор чувствовал на спине боль от захвата железных пальцев Заура.

«Выпусти воздух, Семка, выпусти, не держи его в себе!»

Семен выдохнул и бросился на Заура, в свою очередь, стараясь повалить его. Но горский боец перехватил молодого казака и стал медленно сгибать к земле.

Силой его, кажется, не взять. Но ведь они сами разрешили все. И, словно в подтверждение его мыслей, Заур так крепко схватил его, точно хотел удушить своими мощными лапами. И, выворачиваясь, Семен рубанул Заура по шее ребром ладони. Дед Онисим точно указал, куда надо бить. Тот хекнул и обмяк в руках Семена. Молодой казак похолодел: неужели все-таки убил?

Вскрикнул женский голос где-то недалеко. Значит, женщины поглядывали тайком на их поединок?

– Ты его убил? – проговорил Башир, поднимаясь с лавки, которую черкесы принесли с собой на это зрелище.

– Нет, не убил! – запротестовал Семен, прижимаясь ухом к груди борца. – Он дышит. Сейчас очнется.

Черкесы залопотали между собой.

– Они говорят, ты применил нечестный прием.

– Но ты же говорил, что все можно!

– У нас так не принято.

Семен пожал плечами. Он уже не боялся, что его убьют, но изгонят из аула, скорее всего.

– Надо договариваться заранее.

Черкесы опять заговорили между собой.

– Наши спрашивают, а не научишь ли ты нас этому удару?

– Научу, – решился Семен.

Не такая уж это и тайна.

И он показал, как бить ребром ладони, как защемлять сонную артерию…

– Это только оглушить, а не убивать.

– Так и убивать же можно! – оживился Башир.

– То есть, вы бы не возражали, чтобы я Заура убил?

– Нет. Ты меня не так понял, – заторопился тот. И добавил, явно переселивая себя. – Знаешь, где я живу?

– Знаю.

– Приходи завтра с утра, работать будем.

А потом Семену удалось поприсутствовать на скачках, до того – на джигитовке. Мастерство горцев не оставило его равнодушным.

– Слушай, зачем мы друг с другом воюем? – спросил он, когда с Баширом возвращался к себе. – Если бы мы друг друга учили не только воевать, но и работать, и своему языку бы научили, и могли бы защищать вместе свои земли…

– Мой дед воевал, мой отец воевал, я буду воевать, если понажобится.

– А когда жить? – с неожиданной тоской спросил Семен, и сам испугался своего вопроса.

Нельзя, видимо, много думать. Как только начинаешь думать, все кажется напрасным: и смерть лучших сынов своего народа, и тяжелая жизнь женщин, большую часть времени проводящую без своих кормильцев, и работающих, работающих, пока не упадут без сил.

Вся жизнь, посвященная войне… Защитник Веры, Царя и Отечества. Это уже по-другому звучит. От этого хочется приободриться, подтянуться, вскочить на коня… Слишком часто Семен стал задумываться не о том. Надо свой дух укреплять, вот что… Может все-таки Митька на него так действует? В последнее время он то свои вирши Семену читал, то рассказывал о том времени, когда на земле войны кончатся… Да не будет на земле такого времени!

Этого коня, которого Семен заприметил на скачках, он назвал Али. Невысокий мохноногий конь летел как стрела, и наездник будто сливался с ним.

Дед Онисим говорил, вроде, дед его деда рассказывал, будто у запорожских сечевиков тоже были такие длинношерстные кони. И куда они теперь делись?

На смену им пришли кони повыше, постройнее. Суше, что ли. Красивее. Донской породы. Но ведь не кубанской!

Почему бы Семену просто не успокоится на том, что кроме него есть, кому выводить новые породы лошадей?

Тот же барон Шпигель говорил ему, что в этом деле нужна большая осторожность. Например, он сам убедился в том, что если донскую породу и дальше улучшать, можно ее «разрыхлить»: и костяк у донской лошади станет не таким прочным, и сама лошадь будет более разборчивой в еде, и не станет, как легендарные дончаки, выкапывать траву из-под снега, есть солому с крыш…

Но когда Семен увидел Али, он понял, что это тот самый конь, с которого могла бы начаться порода, выращенная Семеном Гречко!

Подошло время, когда Семен понял: ему пора уходить. Все досконально за два месяца – как, впрочем, и за три – не узнаешь, да и домой пора. Скоро у него день рождения – двадцать один год, и пойдет Семен служить.

О том он сказал Баширу, и тот согласно качнул головой.

– Пора, так пора.

– Спасибо тебе. Гора с горой не сходятся, а человек с человеком… Ежели увидимся еще, – я твой должник…

– Ты хочешь у меня что-то попросить? – скрывая ухмылку, улыбнулся черкес.

– Хотел бы… Слушай, давай поменяемся с тобой: мою Левкою на твоего Али. У нее предки хорошие, может такое потомство дать…

Тот удивленно взглянул.

– Ты серьезно? Но Али – мой лучший конь.

– Кинжал даю в придачу. Тебе же нравится мой кинжал?

Горец явственно заколебался.

– Эх, ладно, бери, у меня от Али уже четыре жеребенка… Бери!.. Но уезжай побыстрее, пока я не передумал!

И Семен поехал, как полетел.

Глава семнадцатая

Примерно, через полтора месяца после того, как Семен вернулся от горцев, умерла мать Дмитрия.

Как-то незаметно, тихо угасла. Но, скорее всего, незаметно, для станичников. Митька горевал над нею словно за двоих: за себя и за покойного отца.

– Это я виноват, я, – бил он себя в грудь и глухо рыдал, стуча по столу кулаком и разбивая об него костяшки пальцев. – Я просил ее подождать, немного, обещал присылать ей все, сколько буду зарабатывать, но она не хотела быть для меня… ярмом, вот как она сказала!

Семен не пытался его успокоить. И, поскольку, кроме него никто не мог видеть этой немужской слабости друга, он Дмитрия и не останавливал. Женщины обычно говорят, что надо выплакаться. А мужчины… Разве может облегчить такое вот рыдание? Разве что, душу надорвет…

На похороны Веры Иващенко собралась чуть ли не вся станица. Люба и не думала, что эту тихую, незаметную женщину все так уважают.

Дмитрий был будто с креста снятый, с бледным, каменным лицом. Люба подошла к нему, хотела что-нибудь сказать, но он словно не видел ее и, наверное, не услышал бы.

Распутица была такая, что похоронная процессия так и застряла бы на подходах к кладбищу, если бы Семен прежде не договорился с молодыми казаками, привезти из карьера по несколько мешков щебня, так что процессия смогла пройти до кладбища и обратно, а гроб пришлось закапывать холодной, насквозь промокшей землей.

Люба сделала для своей несостоявшейся свекрови такой красивый венок из бумажных цветов, что в станице еще долго шептались, какая у Гречкив дочка-рукодельница.

Никто не знал, что девушка над венком просидела всю ночь, и ей пришлось распустить сделанный прежде букет, который она готовила уже на Рождество.

Когда гроб засыпали землей, Люба повесила на крест свой венок и, случайно подняв голову, увидела благодарный взгляд Митьки. Кажется, он даже чуть заметно кивнул ей, но тут же его глаза враз будто остекленели.

Этого легкого кивка хватило Любе на то, чтобы весь день о нем думать, и жалеть его, и представлять себе, как бы она пришла в его приземистую хату, и смогла стать для него и утешением, и лучом света… Правда, сам Дмитрий не спешил, хотя бы просто подойти к ней, поговорить. Он не нуждался в Любином утешении!

Семен вкратце рассказал ей о планах Дмитрия, но девушка все не могла поверить, что тот уезжает в такую даль из-за какой-то шашки! И даже высказала вслух, что Митька вовсе не казак, если забыл о своих жизненных обязательствах… Ей казалось, что со службы она могла бы его ждать и на что-то надеяться, а из города Златоуста никогда не дождется.

Ровно через десять дней, накануне справив поминки по матери при помощи женщин станицы, Дмитрий Иващенко пришел к хате Гречко с большой дорожной торбой за плечом.

Он привязал своего коня возле старой акации и ждал, когда к нему выйдет Семен – они заранее договорились. Люба тоже подскочила, хотя на подворье стояла тишина, и Жук, хорошо знавший Митьку, голоса не подавал.

Девушка набросила свой кожушок, в котором ходила по подворью, не ко времени было наряжаться, и поспешила следом за Семеном.

Тот попытался прикрикнуть на сестру, мол, она помешает, а ему с другом поговорить надо, но Люба твердо сказала:

– Я все равно пойду, Сема!

И он понял, что отговорить ее не удастся. Вышел за калитку, кивая на сестру.

– Вот, уходить не хочет.

– Пусть остается, – махнул рукой Дмитро. Впервые за все время, что она его знала. Раньше, чтобы поговорить по-мужски, они всегда ее прогоняли.

Некоторое время друзья молчали, присев на сырую лавочку у калитки, а потом Дмитрий заговорил:

– Я вчера вирши сочинил.

Дмитро опять сочинил вирши? Семен думал, что у него это так, одна забава. Тот, из кого получился бы отличный рубака – Семен видел, как друг на скаку срезает лозу – мечтает то шашку изготовить, то вирши сочиняет… Все-таки видно по нему, что Митька рано потерял отца, и деда у него не было, и крестный помер, вот он и вырос какой-то… неустойчивый!

Зато Люба рассуждать не стала, а сразу попросила:

– Расскажи.

– Ну, слушайте:

Дивчину пытает казак у плетня:

– Когда ж ты, Оксана, полюбишь меня?

Я шашкой добуду для крали своей

И желтых цехинов, и звонких рублей!

– Не надо цехинов, не надо рублей.

Дай сердце мне матери старой своей.

Я пепел его настою на хмелю,

Настоя напьюсь, и тебя полюблю…[8]

Вирши оказались такими… страшными. По крайней мере, для Любы. Казак зарубил родную мать, чтобы забрать ее сердце и отнести любимой. Это что ж за девка такая? А казак? Неужели любовь может быть такой жестокой? Бедная мать! Даже когда жестокий сын споткнулся о порог, и сердце ее выронил, она о нем обеспокоилась. «…И матери сердце, упав на порог, спросило его: «Не ушибся, сынок?»

Люба, не выдержав, разрыдалась и убежала.

Дмитрий проводил ее странным взглядом.

– Что это с нею?

– Не знаю, – пожал плечами Семен. – В последние дни только и делает, что плачет. Раньше, ты помнишь, даже в детстве не плакала. Упадет, ушибется, и молчит.

– Помню, – коротко отозвался Дмитрий.

– Да и ты хорош: что же это за вирши – девок пугать! Откуда ты взял такое?

– Мне один дед рассказывал. Говорит, это не выдумка, а на самом деле было.

– Ну, да, – не поверил Семен, – по-твоему, выходит, нашелся такой казак, что родную мать шашкой зарубил?! И чтобы сердце говорило? Что у тебя в голове, Митька?!

– Не хочешь, не верь, – улыбнулся, как оскалился Дмитрий.

– Что с тобой делается, брат? – испытывающее посмотрел на него Семен. – Ты будто разозлился на весь свет. Вот и вирши нарочно при Любе рассказал. Хотел на ее слезы посмотреть?

Он почувствовал, что начинает злиться на друга. В последнее время Митька так изменился, будто на него кто-то порчу наслал.

– Хату свою кому оставил? – спросил Семен, чтобы вконец не разругаться с другом – когда теперь свидятся?

– Иногородним сдал в аренду. На три года. Взял плату сразу за год, больше у них нет, но тебя как раз хотел попросить: если мне понадобятся деньги, через год возьмешь у них за следующий срок и мне перешлешь.

– Вот как раз об этом надо бы Любу просить. Я-то вряд ли здесь буду. Через шесть месяцев мне идти служить…

– Тогда ты Любаше передай мою просьбу, ладно? Я потом ей адрес пришлю.

– Хорошо, – нехотя согласился Семен.

Переписка между Дмитрием и Любой ничем хорошим окончиться не могла. Он понял, что сестра по-прежнему к Дмитрию неравнодушна. Ему что, торбу за спину, и поехал, а ей? Ей здесь жить и замуж выходить… с разбитым сердцем!

Разговоры про предстоящую свадьбу в семье велись. Видимо, кто-то из молодых казаков уже с отцом-матерью говорил.

Открыто горевать из-за ухода друга Семен не мог, считал это проявлением слабости. Что у него, другого занятия нет?

Вон пора лошадь покрыть – для чего Али у него в конюшне стоит?

Семен вспомнил, как вытянулось лицо отца, когда он посмотрел, на ком сын домой вернулся. И как удивленно посмотрела на коня мать – но для нее было главным именно возвращение Семена. А лошадь что ж, дело наживное. Хотя… Пока что Семен для своих родителей никакая не опора. Только в расход отца-мать вводит.

Отец, чуть помедлив, прямо сказал:

– Ты, Семка, обменял Левкою на этого уродца? Да ты хоть знаешь, какое от нее потомство могло получиться! Барон говорил, у нее арабские скакуны в роду. А что твой черкес…

– Посмотришь, как он на скачках полетит. Птицей.

– Ну, да… – не поверил отец.

– Вот тебе, и ну да! Предлагаю на спор: если я на нем первым приду, будешь мне двадцать рублей должен.

Отец даже не сразу прокашлялся, от возмущения.

– Двадцать рублей? Да где ты их возьмешь?

– Со службы привезу. А тебе – что, ты ничем не рискуешь.

– Ну, Семка, не ожидал я от тебя. Но раз ты настаиваешь, я не прочь такого, как ты, проучить. По рукам?

– По рукам! Люба, разбивай!

Мужчины схватились за руки.

– А мне что с этого причитается? – на всякий случай поинтересовалась девушка.

Мужчины переглянулись между собой.

– Тот, кто выиграет, даст тебе рубль.

– Рубль? Тогда давайте!

Разбила. Но потом, вспоминая о споре, Михаил Андреевич требовал от жены – она держала семейную казну:

– Давай двадцать рублей, я Семке проиграл.

– Двадцать рублей?! – возмутилась Зоя Григорьевна. Как она ни любила старшего сына, а потакать каким-то там спорам вовсе не собиралась.

– В какое ты положение меня перед сыном ставишь? – уговаривал Гречко свою жену. – Я же обещал!

– Обещал? Пойди, заработай. А из семьи таскать не позволю… Как ты мог, старый дурак!

– Так откуда ж я знал. Коняка доброго слова не стоит!

Многие станичники тоже так думали. И кое-кто по слухам тоже спорил между собой. Правда, не на такие большие деньги. Больше ради интереса.

– Семка победит? Да никогда в жизни! Скачки – это тебе не по горам лазить.

Все в станице знали, что Семен Гречко выменял хорошую лошадь на бог знает, кого! А как прослышали, что он собирается в скачках участвовать, тут стали и вовсе смеяться над ним всей Млынской.

Но казаки – они люди хитрые. Некоторые стали рассуждать: если Семка собирается участвовать в скачках, значит, конь у него не простой. С виду неказистый… Но тогда что ж ему заранее себя на позор обрекать? Вот и спорили, на всякий случай. Ставили понемножку. Чтобы проиграть было не обидно.

Но когда этот маленький невзрачный конь от самой черты так рванул вперед, что Семка на нем еле усидел, вся станица ахнула и держала открытыми рты до самого конца скачки. Как ни крути, а мохноногий конь пришел первым, из-за чего Михаил Андреевич Гречко проиграл сыну целых двадцать рублей.

Глава восемнадцатая

Урядник Бабкин был разодет так, что глазам смотреть больно.

Люба наблюдала в небольшое оконце, как он в вечерних сумерках подъехал к их двору и привязал у столба своего коня. Прибывший с ним, не иначе, сват, поставил лошадь подальше, у акации. Одет второй приехавший был не в пример скромно. Видимо, чтобы еще лучше подать красоту и наряд урядника.

А на уряднике была синяя свита, пошитая из аглицкого материала, обложенная серебряным позументом. Люба представляла, как толпились у своих плетней соседские девчата – нечасто увидишь столь гарного, подтянутого казака. Пояс на нем был турецкий с кистями, дорогого сукна шаровары и сапоги из синего сафьяна – никто в станице таких сапог не носил. В дорогой казацкой шапке. Картинка, а не казак! Небось, у него и в мыслях нет, что кто-то сможет отказать такому красавцу.

И наряд этот, не иначе, был вынут из сундука, в котором пролежал несколько лет. В нынешнем, 1876 году казачье обмундирование было уже построже, и свиты носили разве что служивые в отставке.

Отец и мать суетились дома. Видимо, урядник с ними прежде договорился. Любу о его приходе даже не предупредили. Только в самый последний момент мать сказала:

– Переоденься, а то ходишь, как чухонка! Надень ту парочку, что мы тебе с ярмарки привезли…

Парочка, по-городскому модная, юбка с кофтой, и вправду была красивой, глаз не оторвать. Люба в ней чистой королевной смотрелась. Кофта – покрой кираса, кружевом обшитая, у плеча в складочки присборена, внизу у кисти изящно руку облегает.

Вышла, перед родителями покрутилась, все еще не понимая, для чего так выряжаться. А когда в окно глянула, все поняла. Сердце забилось так, что дышать стало тяжело. Она встретилась с суровым взглядом матери и улыбнулась, как ей казалось, беспечно. Но в душе что-то ворохнулось, и, показалось, чей-то голос произнес: «Ну, вот и все!»

Оттого, что сердце у нее билось как ненормальное, ей стало жарко, и ее лицо пылало, будто она сидела возле печки. Люба не слышала слов, которые произносил урядник.

Услышала только голос отца.

– Люба, иди сюда!

Но она вышла перед гостями, как ни в чем не бывало. И никто бы не поверил в тяжесть, которую носила на душе юная казачка.

Все теперь в жизни Любы переменялось. Исчез в дальней дали тот, которого она любила. И не обернулся, и писать не обещал.

Недавно она, как бы невзначай, перевела разговор с братом на Дмитрия Иващенко. Мол, ушел и словно пропал, а я думала, он ко мне неравнодушен.

Брат взглянул на нее с сочувствием. До того, как ему исполнялся двадцать один год, оставалось всего три месяца, и он, понимая, что расстанется с родными надолго, быть может, навсегда, стал относиться к ним куда бережней.

– Ничего у тебя бы с ним не получилось. У Митьки совсем другая невеста.

– Кто? – вскинулась Люба, ожидая услышать самое страшное. Оказалось, брат так шутит.

– Невеста у него – шашка казацкая. Та, что он хочет сделать. Особенная.

Это Люба и так знала. А на самом деле, может, и есть причина, по которой Митька ушел из станицы?

– Но он же все равно когда-нибудь женится! – Люба выкрикнула это и смутилась, потому что до сих пор не признавалась старшему брату в том, что любит его друга.

– А ты сама-то знаешь, когда? Будешь его ждать? Двадцать лет?

– Почему двадцать-то, почему?

– Не обижайся, это я так… Но хоть и пять лет, разве это мало? Если он тебе ничего не обещал и знает, что его в станице никто не ждет. Хочешь безмужней остаться?

– Как же так, я ведь люблю его!

Семен ничуть не удивился признанию сестры. Дмитрий многим девчатам нравился. Семен о чувствах Любы догадывался, но вслух она сказала ему об этом впервые… Хуже нет, любить безответно. Была бы какая уродина, а то ведь красавица. Сам видел, как на нее стар и млад засматриваются. Станом тоненькая, в мать, казачки молодые не в пример ее дородней. Волосы светлые, льняные, и глаза серые в черных ресницах, на пол-лица…

Со зла, наверное, что не понимает сестра своей красы, говорил с нею жестко, не щадя. Да и зачем щадить? Первая любовь… Как сосулька на крыше: повисит, повисит, да и под первыми лучами весеннего солнца рухнет.

– Хочешь быть перестарком? Родители не позволят… Да и разве он тебя любит? Любил бы, не уезжал, неизвестно куда.

Люба заплакала.

– Скажи, разве я не хороша? Посмотри на меня не как брат, а как мужчина: разве не хотел бы такую гарную дивчину в свою хату привести?

Что-то дрогнуло в душе Семена при виде слез сестры. Вот ведь, понимает, что красива, а любовь все застит… Она никак не могла смириться с тем, что Митька на эту ее красоту внимания так и не обратил… Семен вытер ее слезы и прижал к себе.

– Не плачь. Старые люди говорят, первая любовь проходит, как утреннее облачко…

Он мысленно усмехнулся: что-то он сегодня любовь все с чем-то сравнивает: то с облачком, то с сосулькой.

– А если не пройдет?

– Пройдет. Замуж выйдешь, забудешь Дмитрия… Клин клином вышибают… Да и возвращаться ему в пустую хату не стоит. Мать умерла, развязала ему руки…

Он вдумался в свои слова и смутился. Конечно, о своей матери он так бы не подумал, ну, насчет связанных рук. У матери муж есть, еще двое детей. Правда, Любашка не сегодня-завтра замуж выйдет, но ведь Гришка еще маленький…

Сегодня Семена дома не было, не видел он как разряженный Бабкин подъехал ко двору Гречко.

– Скажи-ка, доня, согласна ты, пойти замуж за Васю Бабкина, – ласково спросила у нее мать.

Люба подняла голову и встретила взгляд Василия, который стоял и ждал ее ответа. А какие глаза у него голубые! И чуб вьющийся, падает на бровь. Хоть и приехал он за ее ответом под вечер, чтобы поменьше людей его видело, а все равно завтра вся Млынка узнает, что к Любе свататься приезжали. Если она откажет…

Наверное, Бабкин уловил ее колебания, потому что нарочно сделал такое жалостливое просящее лицо, что она не выдержав, прыснула. Ну, зачем он ее смешит?

– Говори, дочка, жених ждет.

Жених! У нее теперь будет жених. Узнает Митька, поймет, какую девушку потерял, до старости будет себе локти кусать.

– Согласна, – сказала, будто, не Люба, а кто-то за нее. Тихо-тихо, но все в хате услышали.

– Так, Михаил Андреевич, может, сразу и скажете, на какое время свадьбу назначать?

– Иди, Василий, домой, не с тобой у нас разговор будет, – строго откашлялся Любин отец. – Пусть твои батьки приходят, с ними и разговаривать будем!

Через день приехал Семен. Он был на хуторе у тетки Гали, помогал ей по хозяйству. Узнав новость, потрепал сестру по плечу.

– Не бойся. Иди за Ваську, он тебя не обидит. Правда, любит наряжаться, но, говорят, он хороший казак. Три года отслужил, а уже урядник. Через год в станицу на льготу вернется. И тебе с ним не скучно будет. Певец он знатный, будет тебе по ночам песни распевать… – брат улыбнулся.

– Обижать тебя он не станет, не думай. А если попробует обидеть…

Семен сжал жилистый кулак.

– Я с ним разберусь!

Люба улыбнулась сквозь слезы.

– Вот смотри, ты, казак, меня жалеешь. А наша мать… Она жестокая!

– Жестокая… – Семен погладил сестру по голове. – А ее-то кто спрашивал, когда, можно сказать, из-под венца выкрали? Небось, поплакала-поплакала, да и жить стала, как все…

– Потому ты ее всегда жалел?

Семен смущенно покашлял.

– Жалел… И ты жалей. От кого ж ей жалости дожидаться, как не от родных детей?

Будто камень спал с Любиной души. То есть, осталось в ней кое-что. Не камень, нет, может, заноза, которая обещала еще долго саднить, но жизнь уже показалась не такой безнадежной. Может, и в самом деле все у нее с Бабкиным сложится. Дети, по крайней мере, будут красивые, а там… Главное, чтобы будущий муж ее любил, а, судя по тому, как он на Любу смотрит, она ему до души припала.

Приятно осознавать, что тебя может полюбить такой гарный казак, по сравнению с которым Митька Иващенко – тьфу, и все!

Что еще Любе оставалось, как не уговаривать саму себя. Пусть мать, наконец, успокоится, а то все рвалась ее замуж выдавать, чуть ли не с пятнадцати лет. Еле дождалась, когда дочери семнадцать исполнилось! А Любе – что? Она вполне может… ради спокойствия других… Пусть всем будет хорошо.

Говор урядника был почти городской. Он учился в учительской семинарии. И много знал такого, чего из станичников не знал никто. Люба и прежде слышала, как казаки поминают Василия с уважением: «Что не знаешь, у Васьки спроси – у него на все ответ есть!» Но тогда она не обращала внимания на эти разговоры, потому что казак Бабкин никакого отношения к ней не имел. Он и был гораздо старше ее сверстников, успел побывать в сражениях, и Люба думать не думала, что такой бывалый воин когда-нибудь ею заинтересуется.

Говорят, ему исполнилось уже двадцать четыре года. И в станицу его отпустили в отпуск, потому что он отличился, когда казаки отражали набег горцев. И мать у него, – Любе подруга Настя рассказывала, у которой старшая сестра замужем за Васькиным братом, не так, чтобы цикавая[9], невесток поедом не ест. Даже на праздники подарки дарит…

Повздыхала Люба наедине с собой, повздыхала, да и решила, что не так все и плохо. Может, потом ей совсем невмоготу с Василием станет, так и он долго дома не пробудет.

Глава девятнадцатая

Свадьбу Любы с Василием Бабкиным отгуляли, как положено. Никто бы плохого слова не сказал. И простынку людям показали – невеста невинная была. Да и с чего не быть, если она до свадьбы и не поцеловалась ни с кем, все для Митьки Иващенко себя берегла.

Родня Бабкиных была озорная. Любили выпить, посмеяться. Любили побасенки рассказывать. На другой день свадьбы ходили по дворам, ловили кур. Вроде, невзначай заходили и на чужие дворы, но при этом ряженые так плясали, такие частушки пели, что им прощали даже вот эту куриную охоту.

А какое у Любы было платье на второй день – подружки завидовали. Все спрашивали:

– Люба, где ты такое сшила?

– Не скажу! – улыбалась Люба, обнаруживая на щеках симпатичные ямочки.

Но на самом деле люди и так догадались: в городке появилась новая швея. То ли с Воронежа, то ли с Вологды. Руки золотые. И недорого берет. К ней тут же набралась целая очередь. И те девушки, что уже сосватанными были, и те, которые пока хотели обратить на себя внимание будущих женихов.

Но хоть это Любу немного развлекло. А так свадьбу она воспринимала будто в тумане. Сидела подле жениха, целовалась при криках «горько», а сама мыслями отсутствовала где-то. Почему-то думала о своей матери. Ей было куда хуже. Одна, среди чужих людей. Чего же осуждать ее за то, что она сердцем ожесточилась. И Семку любила потому, что он, наверное, на всю родню ее похож… Она подняла глаза и встретилась с взглядом матери. И рванулась к ней сердцем.

– Мама!

И увидела растерянность в ее глазах. Даже будто сожаление, что прежде была так строга к дочери, не стала ее подругой, не вызнала, что у Любы на сердце, не пригрела. Всегда была лишь строгой воспитательницей. Казалось, раз жизнь ее не слишком жалеет, то и ей нечего мягчеть сердцем к окружающим…

– Что-то, сестренка, глаза у тебя невеселые, – подошел к ней Семен.

Не могла же сказать ему Люба, что брачная ночь ее не то, чтобы разочаровала, а прямо-таки напугала. Неужели все женщины вот так же мучаются каждую ночь, испытывая одновременно боль и стыд?

– Устала немного, – сказала она брату.

– Ничего, скоро отдохнешь, – сказал он ей ободряюще, хотя Люба не поняла, что он имел в виду.

Потом, позже она подумала, что Василий мог бы ее и пожалеть. Но он только приговаривал:

– Ты потерпи, Любочка, мне же скоро уезжать, так я хочу…

– Наесться до отвала! – подсказала Люба.

Он не смутился и поцеловал ее в шею.

– Видишь, какая ты у меня умница.

Но потом привыкла к его горячности. И даже попыталась соучаствовать. Отчего он вскрикивал, на весь дом, так что на другой день Любе стыдно было смотреть в веселые глаза свекрови.

У нее теперь появилась огромная родня. Бабкины имели десять детей. Василий был восьмым сыном, так что невестки оказались в основном старше и Василия, и самой Любы.

Но при этом Василий Бабкин, как и верно о нем сплетничали, любил поговорить. Остальные его родственники в застолье сидели не в пример тише, и лишь дружно смеялись над очередной шуткой «меньшого».

– Про государыню-императрицу расскажи, – попросил на первом же семейном празднике один из его братьев.

– Хорошо, – кивнул Василий, под столом ущипнув Любу за бедро, – расскажу. А дело было так. Прослышала царица Екатерина Великая, царствие ей небесное, что кубанские казаки жадные, спасу нет! И решила в том убедиться. Вот в очередной свой приезд она и спросила одного из казаков, самого видного, а не хотел бы ты, Грицко…

– Почему сразу – Грицко? – выкрикнул старший брат. – Неужто, я самый жадный?

– Не без того! – засмеялись за столом. – Зато, видишь, как Васька о тебе говорит: самый видный!

– Да, Васька и сам неплох!

Тут Василий приосанился, но нити рассказа не потерял.

– Короче, выехали вместе с царской свитой и сотней казаков в степь. Говорит этому, выбранному ею казаку, царица: «Дам я тебе столько земли, сколько ты пробежишь». И казак побежал. А государыня тут же, в карете едет. Бежал казак, бежал – останавливаться нельзя, а он в полном обмундировании. И раз о том ничего сказано не было, стал казак потихоньку раздеваться на бегу. Шапку сбросил, свиту сбросил, шашку сбросил, бежит, пот утирает, но, сколько ж можно? Не выдержал, упал. Руку вперед протянул, ногтями по земле борозду провел, говорит: «И цэ мое!»

Все засмеялись. Даже те, кто историю слышал не раз, Люба тоже, не выдержав, прыснула.

– А когда ты в походе кашеварил, расскажи! – попросил второй казак.

Василий сделал вид, что смутился.

– За столом женщины, что они обо мне подумают!

– Ничего, Василько, – проговорила раскрасневшаяся от вина и смеха одна из невесток. – А ты в нужных местах помолчи, мы и так поймем.

За столом зашумели.

– Говори, чего там. Или, может, молодой жены стесняешься?

– Ничего, стыдно станет, я уши заткну! – под общий смех сообщила Люба.

– Ну, слухайте, – покашлял Василий. – Вышло так, что наш повар съел, может, свою вчерашнюю еду, или кто его чем угостил, а только у него живот не на шутку разболелся. Поставил меня десятник казакам кулеш варить. Я же не умею, говорю. А он мне: главное, побольше перцу положи, да посолить не забудь. Ну, я, понятное дело, воду посолил, а перец руками размял, чтобы погорьчей было. Стал ждать, когда вода закипит. Ведь Ванька, больной наш кухарь, недалече лежал, и подсказывал мне, что да как. С горем пополам кулеш сварил. И тут… понадобилось мне отойти по малой нужде. Когда я обратно прибежал, казаки уж думали, турки на нас напали, потому что я прыгал и орал так, что на много верст было слышно…

За столом опять дружно засмеялись, а Люба покраснела. Как он может такое рассказывать при отце, при матери? Но те будто и не замечали. И она, в конце концов, осмелела, да и выпила вина не как прежде, только пригубливая, а глядя на остальных невесток. Полстакана! И кровь ее сразу забурлила, на щеках румянец появился. А Василий между тем продолжал свои байки уже без подталкивания.

– А еще был случай, не при мне, конечно, я тогда еще малой был… Было это при жизни великого гетмана Потемкина Григория Александровича. Как-то вызвал он к себе наказного атамана и говорит: «Тут у нас на нехорошем деле офицер попался. Не то, чтобы вовсе был плох, но закон нарушил. Надо его пожурить. – «Надо, так пожурим», – говорит атаман. На другой день Потемкин его спрашивает: «Ну, что, пожурили?» – «Еще как пожурили! На землю повалили, да киями как влупили, не сразу и поднялся!» – «Как же вы смогли, бить майора?» – «Ой, и не говори, батько гетман! Еле вчетвером повалили. Здоровый бугай, никак не давался… А то, что майор, так никто у него звания не отнимал, так майором и остался…»

Наверное, казаки его любят. Служба казачья не шибко веселая, вдали от дома, и, если бы не такие весельчаки и балагуры, совсем было бы плохо.

– А однажды я русалку видел.

За столом все дружно ахнули. Видно, этого рассказа они еще не слышали.

– Русалку? – гоготнул отец Василия. – Бывало, казаки брехали, что они на Ивана Купала из реки выходят, но чтобы видеть… Обычно говорят, вон тот говорит, что его друг говорит, что ему рассказывали, но чтобы самому…

– Было так. Ранило меня в стычке с турками.

Он посмотрел в округлившиеся от сострадания глаза Любы и подмигнул ей.

– Не сильно ранило. Шашка на замахе рукав зацепила, рубанула не до кости. Лекарь рану перевязал, какой-то мазью намазал: не то с подорожником, не то еще с какой травой, он их со смальцем растирал. Завернулся я в бурку, да и прилег возле костра. Тепло, рука почти не болит. Разморило меня. Казак, помню, у огня сидел – остальные, кроме дозорных спать пошли, а он на огонь поглядывал, да потихоньку самогон потягивал… Помню, я уже второй сон видел, как услышал голос дозорного: «Васька, слухай, дивка якась за собой кличе, може пийдешь? Я вже сильно много выпил». Верите, я сначала подумал, его голос мне снится: какие там девки в голой степи? До ближайшей станицы, почитай двадцать верст… Пригляделся, а на ней такое платьишко белое, но сквозь него все видно…

– Ай, стыд какой! – ахнула свекровь.

– Ты не помнишь, и правда на Ивана Купала было? – спросила одна из невесток.

– Не помню, – отмахнулся Василий. – Дозорный смотрел-смотрел на нее, да и говорит: «Схожу-ка я за нею…» Тут я окончательно проснулся: «Я тебе пойду!» А он будто с ума сошел, рвется из рук. Чувствую, мне его не удержать…

– И что? – вздохнули за столом.

– Пришлось кулаком успокоить. На девку глянул, а она как будто растаяла. На другой день посмотрели – ни следа. Даже трава нигде не примята.

Люба и сама слушала, затаив дыхание. Надо же, какие случаи с ее мужем случались! Тогда, наверное, она впервые о Василии подумала: мой муж.

Глава двадцатая

Верховой, не сходя с коня, застучал в ворота деревянной рукояткой кнута:

– Люди, сход собирается, сход! Атаман приказывает всем к правлению ехать.

Михаил Андреевич и Семен вывели из конюшни для себя лошадей. Старший Гречко взял Смелого, а младший своего Щирого. Такой сбор нельзя пропустить.

На ступеньках правления стоял атаман Павлюченко, и с ним какой-то незнакомый казачий майор.

Станичная площадь гудела голосами – здесь собралась уже приличная толпа, но люди все прибывали и прибывали. Как-никак, население в станице составляло по записям двенадцать тысяч человек. Пусть с женщинами, детьми и стариками, но и казаков на льготе тоже хватало.

Теперь, отслужив положенные четыре года, молодые казаки могли оставаться в своих станицах до того момента, как их не призовут снова защищать рубежи отечества.

Еще какое-то время на площади стоял гвалт, а потом атаман поднял руку, и шум смолк.

– Други! – прокричал Иван Федорович, на этот раз не споткнувшись. – Собрали мы вас, чтобы послушать, что скажет нам майор Хворостницкий.

Майор – мужчина лет пятидесяти, одет был в форменный мундир, и не в папахе, а, несмотря на холод, в фуражке с красным околышем. Он стоял на крыльце, широко расставив кривые ноги, и зорко всматривался в людское собрание.

По всему было видно, что бывалый воин. И все обмундирование на нем выглядело не то, чтобы старым, а притертым, что ли, обношенным так, чтобы нигде никакой шов не жал, не давил, не натирал, когда он скачет верхом.

– Казаки! – зычным голосом сказал майор, вроде, не кричал, но от звука его голоса на площади в момент установилась тишина. – Наши братья-славяне, сербы и болгары стонут под игом проклятых басурман! Неужели мы с вами допустим, чтобы они пропадали в неволе?.. Если бы вы знали, что они делают с христианами! Мужчин кастрируют, как рабочих лошадей. Женщин насилуют на глазах у мужей и детей, стариков убивают без жалости, а малых деток продают на базаре, словно какой-нибудь скот!.. Не дадим пропасть людям нашим единоверцам! Кто из вас в силах держать в руках шашку вострую, кто не забыл, с какого бока садятся на коня, кто умеет стрелять и биться до последнего, записывайтесь в добровольцы!»

Толпа шелохнулась, и из нее стали выбираться казаки.

– Куда-а? – раздался среди шороха и шевеления возмущенный женский голос. – Какие-такие славяне, а кто детей твоих будет поднимать, ирод, ежели турок тебя убьет?

– Бабы! – закричала другая. – Мало ли наши мужья сражались на всех этих проклятых войнах? Что же нам теперь до старости самим и в поле работать, и в доме хозяйство вести!

Бывалые казаки, рванувшиеся было записываться в волонтеры, в смущении остановились. И правда, подумал каждый, а кто уберет озимые, а кто детей поднимет? Иногородние вон не воюют, а мы что же, должны за всех?

Тем не менее, записалось двадцать семь человек. Крепкие, еще не старые, те, которые не мыслили себе жизни без военной службы. Те, в ком еще горел азарт предчувствия схватки.

Но еще долго бурлила площадь женскими голосами.

– Привыкли, чуть что, и в поход, только чтоб не работать!

А казаки возмущались, что у женщин только одно на уме, будто война – это никакой не труд: шашкой маши да из ружья постреливай!

После схода майор Хворостницкий – он остановился в доме атамана – сидел с товарищем за столом, обсуждая прошедший сход.

– Не тот стал казак, не тот, – вздыхал майор. – Я признаюсь тебе честно, Иван Федорович, не того я ожидал. Надеялся, что отправится со мной на Балканы целое войско, ан нет, у вас – только двадцать семь человек. А был я допрежь в Азовской – и того меньше, всего пятнадцать… Вспомни, с чего казаки начинали? С того, что освобождали угнетенных славян по всей земле!

– Все поменялось, – вторил ему атаман, но уже более о своем наболевшем. – Вот учу я наших ребятишек джигитовке, чтобы рубить умели с плеча, а ведь нынешняя война будет соревнованием, у кого винтовка лучше. И что, наше войско хорошо вооружено?

– Плохо, – хмуро согласился Хворостницкий. – Раньше, бывало, казачья семья все с себя продавала, чтобы сына в войско снарядить, а сейчас? Думают, чего стараться, пусть государство казаку оружие выдает. Мол, и так свои жизни за отечество кладут, так еще и последнее с себя снимать?

– Ты не прав, – запротестовал Павлюченко, – у нас все, как и было. Таких казаков отдаем – любо-дорого посмотреть!.. Силачи, кровь с молоком. Меня гораздо более другое беспокоит. Теснят нас иногородние, правдами-неправдами наши земли Занимают. А ведь Екатерина Великая эту землю казакам на веки вечные отдала.

– А мы ту пожалованную грамоту потеряли! – насмешливо подхватил Хворостницкий.

– Не потеряли, а на пожаре сгорела.

– Так теперь попробуй, докажи!

– Я и сам об этом все думал. Ну, должны же были какие-то записи остаться.

– Наверняка остались. Только кто ж нам те записи покажет? Что с возу упало, то пропало… А насчет иногородних… – майор вздохнул. – Вот скажи, что мы за народ такой? В дальнюю даль едем освобождать чужих славян, а когда свои славяне приходят жить на наши земли, готовы их со свету сжить. И ведь не болгар, не сербов, своих же русских!

– Так ото ж!

Казаки невесело посмеялись.

– Говоришь, Россия вступит в войну? – спросил после паузы Павлюченко.

– Вступит, куда деваться! Мы, известное дело, защитники всех угнетенных. Да и негоже сильному соседу безучастно наблюдать, как слабого обижают…

В это же самое время в семье Гречко тоже происходило свое собрание.

После ухода из дома Любы, Зоя Григорьевна будто сникла. Ей казалось, что она выгнала дочь, которая уходить не хотела. Чего, в самом деле, надо было так быстро выдавать ее замуж? Может, кто получше Бабкина бы нашелся? Семнадцать лет! Еще годик-другой могла бы погулять.

Получилось, что на дочь Зоя Григорьевна перенесла свое раздражение от жизни, которую не она себе выбрала, и усталость от этой жизни, и подкрадывающуюся болезнь. Все свои страхи на Любу перевесила. Видела же, как девочка сидела на свадьбе сама не своя. Смотрела на мать так жалобно, что у Зои Григорьевны сердце сжималось.

Вернувшаяся с собрания семья Гречко сидела за столом, странным образом, будто придавленная грузом вины за то, что никто из семьи не мог откликнуться на призыв старого вояки.

Волонтеры. Какие такие волонтеры! У Михаила Андреевича сердце стало болеть, – боец из него теперь никудышный. Семен на действительную службу и так уходит…

А вот у Бабкиных старший брат, которому недавно стукнуло сорок лет, в добровольное войско записался, как ни рыдала над ним жена Лидия. У них самих было уже восемь детей, и что же теперь, все на плечи бедной женщины?

Главное, что они вынесли с собрания, это неизбежность войны. То, что майор вербовал добровольцев, говорило: не сегодня-завтра Россия официально вступит в войну, и станица опустеет. Только успели привыкнуть к льготе, к тому, что казаки в большинстве своем живут в станице, и вот на тебе, в один момент все кончится!

Муж Любы, хоть и на льготе, а начнется война, и он уйдет вместе с другими казаками. Война, она и есть война. Никто не знает, вернется ли муж дочери обратно. А если Люба уже беременна? Ничему не успела ее Зоя Григорьевна научить. Останется дочь одна с ребенком… Конечно, свекор со свекровью помогут, а только ничего хорошего, в семнадцать лет вдовой остаться… Подумала так, и оборвала себя: еще беду накличет!

– Сема, мы с мамой посовещались и решили, купим тебе хорошую винтовку, – сказал отец, положив на стол натруженные рабочие руки. – Новую.

Не так давно, они почти сторговались, договорились купить у старого казака тульскую винтовку выпуска сорокового года.

– Вы не бойтесь! – говорил он. – Она хоть и старая, а все время в порядке содержится. Я ее смазываю, перебираю, как будто завтра война. И прошу за нее совсем немного, она большего стоит!

Семен чувствовал себя не очень хорошо, понимая, что своей жизнью у горцев он ввел семью в немалый расход. Почти все обмундирование для него пришлось покупать заново.

И он произнес, как клятву:

– Я все верну!

– Что ты, сынок! – мягко заметила Зоя Григорьевна. – Нам с отцом так мало надо.

– У нас еще Гриша есть, – напомнил ей Михаил Андреевич, который, в отличие от жены, старался относиться ровно ко всем детям.

Сердце Зои Григорьевны щемило. Семочка уйдет на войну, и его там убьют! Она глухо застонала.

– Ты чего, мать, болит что? – обеспокоено глянул на нее муж.

– Мама! – Гришка, выходивший из комнаты вслед за братом, остановился в дверях, почему-то не к матери метнулся, а уцепился за шаровары брата. Старенькие, в которых тот ходил дома.

– Ничего, это я так, будто тоска на сердце упала.

Не было у нее такого ощущения, что погибнет Семен на войне, но то, что после его ухода на службу, им не суждено будет увидеться, как-то в голове промелькнуло…

– Опять ты до срока парня отпеваешь! – досадливо крякнул Михаил Андреевич. – Что за привычка!

Пришли братья в свою комнату расстроенные, как если бы мать своим стоном провела над их привычной счастливой жизнью жирную черную черту.

– Сема, тебя не убьют? – прильнул к нему Гришка, как будто старший брат единственный мог остановить сгущавшуюся над семьей тучу.

– Не слушай ты никого! – откликнулся старший брат.

Но получилось, будто под словом никого он имеет в виду мать, и поправился.

– Может, и правда у мамы что-то болит.

– Надо ее в Екатеринодар везти, – солидно проговорил Гриша.

А Семен опять виновато подумал: если бы он своей поездкой не ввел семью в дополнительные расходы, то можно было бы мать и в самом деле в Екатеринодар повезти.

Глава двадцать первая

В день отъезда на службу, на подворье у Гречко собралась уйма народу. Сестра Любаша прибегала накануне – у нее дома тоже был переполох, отправлялся на службу муж Василий.

Хотя уряднику эти сборы были не впервой, но тоже занимали много времени.

Люба расцеловалась со старшим братом и, убегая, шепнула:

– Братику, еще на майдане увидимся!

Семен с отцом и с Гришкой вымылись в бане, казак надел все новое и чистое. До того просмотренное отцом с особой тщательностью. Он пальцами прощупал каждый шов гимнастерки, с помощью Зои Григорьевны все отгладили и отпарили – будущим воинам предстоял долгий путь до Екатеринодара.

Пришел со своей жинкой, бабой Людой, дед Онисим, крестный Семена. Пришел крестный Гриши – Петро со своей Пелагеей, и с бандурой, на которой исполнил очень длинную казачью песню:

Конь боевой с походным вьюком

У церкви ржет: кого-то ждет.

В ограде бабка плачет с внуком,

Молодка возле слезы льет.

А из дверей святого храма

Казак в доспехах боевых,

Идет к коню из церкви прямо

С отцом в кругу своих родных…[10]

Пришли дядья Семена, каждый принес с собой то кисет, то платок вышитый – раз уж у племянника жены не было.

Зоя Григорьевна из последних сил сдерживалась, чтобы не зарыдать во весь голос. Она надела на шею сыну ладанку со святой землей и веточкой полыни, и не могла сдержать дрожь в руках. «Сыночек, родной, куда ж я тебя на погибель отправляю!»

Все станичники были уверены в том, что со дня на день начнется война. Правда, гадалка раскинула бобы и сказала:

– Вернется твой сын, Зоя, не бойся, живой вернется…

Она открыла, было, рот, чтобы сказать что-то еще, но так и не сказала, только повторила:

– Живой, это точно!

И все равно холод дурного предчувствия не уходил из души Зои Григорьевны. Но она не могла позволить себе, показывать свое горе станичникам. Разве у нее одной сын на службу уходил?

Всей родней Гречко направились в храм, куда уже стягивались другие уходящие на службу казаки, шли к исповеди и причастию. А потом уже с провожающими вместе слушали молебен о заступничестве святых в службе.

Что еще оставалось Зое Григорьевне – только молиться. Она и молилась, с безумной надеждой вглядываясь в лики святых: а ну, как подадут какой-нибудь знак, успокоят ее обещанием своего заступничества.

Семен взнуздал коня, мать вынесла из хаты икону Николая-угодника. Сын, поцеловав образ, спрятал его в свою походную суму. Перекрестила она Семена, а в голове все стучало: «Не увидимся мы больше, не увидимся!»

– Мама, ты не переживай, я вернусь! – ответил на ее мысли сын.

– Конечно, вернешься! – поддержал его отец.

Михаил Андреевич запрягал в линейку кобылу Симку, добронравную и ходкую, чтобы вести всех на майдан. Подворье Гречко было последним на улице, так что пока они ехали по дороге к станичной площади, к ним прибивались все новые и новые станичники, все знакомые друг другу. Здоровались. Вскоре к майдану подъезжали уже десятка полтора верховых, обмундированных во все новое, казаков.

Где-то играла гармошка.

На майдане собрались все отправляющиеся на службу казаки. Если кто из женщин и плакал, то втихомолку, потому что горевать по поводу ухода на службу не полагалось. Это ж тебе не простые рекруты, которые тянули жребий. Тяжкая солдатская доля выпадала примерно одному из десяти. Казаки – достигшие двадцати одного года, годные к службе, уходили служить все. Да и разве не для этого родились они на свет божий?

А потом над площадью прокатилось громкое:

– Стройся!

В последний раз урядники и офицеры бросали взгляд на казаков: все ли в порядке? Проходили мимо строя, не упускали ни одной мелочи.

– Пуговицу застегнуть! Шашку в ножны!

Вторая команда была:

– Прощайтесь!

Тут уже можно было спешиться, выпить стопку на дорогу. В последний раз поцеловать родных и близких.

Услышав команду «Прощайтесь!», Люба подошла к коню, на котором сидел муж, и тронула повод.

– Вася!

Подняла к нему зареванное лицо. Она плакала и по Василию, и по брату, и по своей несчастной жизни.

– Любашка!

Он спешился, обнял молодую жену и сказал ей на ухо, щекоча шею усами.

– Я вернусь, ты жди. Отвоюем, и опять буду жить в станице. Я ведь на льготе. Станем деток воспитывать. Ты же мне родишь?

– Рожу! – кивнула русой головой Люба.

Она и сама не ожидала, что сможет так горевать из-за отъезда Василия, ей казалось, в глубине души она этого ждала. Не о своей же первой любви ей горевать! Дмитрий – ушел в город Златоуст и даже не оглянулся на хату, в которой она, Люба Гречко, прильнув к окну, тщетно ждала от него хотя бы прощального взмаха руки. Не дождалась… Опять за рыбу гроши! Ведь уже забыла Митьку, когда наконец он навсегда уйдет из ее души?!

Василий решительно отодвинул ее от себя, почувствовав на щеке горячие слезы.

– Все, беги домой, сейчас уже поедем.

И тут как раз атаман скомандовал:

– С Богом, ребятушки, садись!.. Сотня, справа по три, шагом марш!

В расположение Второго казачьего полка из станицы Млынской выезжала сотня казаков, которые призывались на казачью службу впервые. Сопровождали их офицер, вахмистр и два урядника, одним из которых был урядник Василий Бабкин, с некоторых пор родственник семьи Гречко, а значит и молодого казака Семена Гречко.

Провожали Василия вначале свекор со свекровью, благословляли иконой. А потом уже Люба, которую Василий довез, посадив впереди себя на коня.

Василий обменивался со всеми приветствиями, выслушивал приказания старших, пока не раздалась эта самая команда: «Прощайтесь!»

А Василий, попрощавшись с Любой, был уже на службе, бдительно надзирая за казаками: правильно ли те себя ведут?

Звеньями, по три казака в конном строю, сотня поехала вокруг церкви. Станичники смотрели на будущих воинов с одобрением: так у них было все ладно, так крепко сидели в седле, что у тех, кто оставался, не было сомнения: лучшего войска и не найти.

Когда сотня, объехав церковь, остановилась у церковных ворот, чтобы в последний раз перекреститься, в церкви ударили «сполох», и раздалась команда:

– Сотня, наметом, с гиком, ма-арш!

На мгновение наступила тишина, и почти тут же сотня сорвалась с места, казаки засвистели и заулюлюкали, помчались к выезду из станицы. Вскоре только пыль вилась по дороге.

Но бывалые казаки знали, что это не все «прощание». Версты через три казаки останавливались, подправляли подпруги и уже, не спеша, шли на рысях к тому месту, где их ждал заранее отправленный обоз с фуражом.

Длить расставание не считали нужным. Долгие проводы – лишние слезы, а вот теперь можно было расслабиться. Покормить коней и выпить в кругу друзей вторую чарку: закурганную. И поесть, как следует на дорогу.

Глава двадцать вторая

Она шла домой. Да, у Любы теперь другой дом. Когда провожали ее подружки в замужнюю жизнь, пели:

А там гора камяныстая,

А свекруха норовыстая.

Вона мэне норова покаже.

Вона мэне правдоньки нэ скаже.

Вот так, одних песен наслушаешься, и покажется, что хороших свекровей на земле и не существует.

Но оказалось, что и здесь Любе повезло. Может, у подружек ее свекрови и были «норовистыми», а у Любы – нет. И свекор. Может, потом что-то изменится, но Люба прожила в семье Бабкиных уже два месяца, а ни от кого из родителей Василия слова плохого не услышала. Все Любонька да Любонька. Может, потому, что у родителей Василия были только сыновья? И так случилось, что те с невестками жили в своих собственных домах, младший брат Кузьма учился в кадетском корпусе в Екатеринодаре, и с родителями оставался только Василий. Люба, самая молоденькая из невесток, вызывала у свекра со свекровью горячую симпатию, и они старались наперебой жалеть младшую невестку.

На большие хозяйственные работы приезжали сыновья, помогали родителям, забегали невестки – помочь свекрови, так что Любу старики кохали, как неродившуюся у них дочь.

Люба могла бы уходить с другими станичниками, поехать обратно на телеге с отцом, но ей захотелось побыть одной. Потому она свернула в боковую улочку и пошла, соображая, как ей теперь жить?

То есть, она прожила замужнею жизнью совсем немного и не знала, будут ли от этого какие-нибудь последствия? Никаких изменений в себе она не чувствовала, но, может, беременность и не дает почувствовать себя сразу?

Она прошла уже достаточно много, но потом вдруг вспомнила почти полумертвую мать, которая держалась прямо из последних сил. В руке Михаил Андреевич держал пузырек с настоем валерианы, взятом не иначе в ящике с лекарствами самой Зои Григорьевны.

В конце концов, Михаил Андреевич решил не пускать жену на площадь, но сам все-таки поехал на линейке с Гришей, и на обратном пути хотел подвезти до дома Любу, но та вдруг куда-то делась.

А Люба вдруг перешла на другую сторону и свернула совсем не в ту улицу, которая вела к дому свекров.

Она пошла к дому родителей, потому что отсутствие матери на площади беспокоило ее. Все-таки неладно было у матери со здоровьем. Может, попробовать, повезти ее к Ёсичу? Чего вдруг она вспомнила о враче, к которому никто из Гречко никогда не обращался, если не считать Семена с его порванной волком ногой? Мама всегда лечила их всех, но никто и никогда не лечил маму.

А Семен был уже далеко от родительского дома.

Казаки нарочно выехали рано: они должны были к вечеру попасть в Екатеринодар, где комплектовался казачий полк. Можно было бы не спешить, остановиться на ночлег в Старо-Петровской, но Бабкин, посоветовавшись с другим урядником Ярославом Дейнекой, решили: ехать марш-маршем, чтобы хоть и к ночи, но уже быть на месте. Лишний привал казака только расслабляет.

Подготовленность казачьего полка принимала целая комиссия во главе с наказным атаманом и его заместителями.

Их волю исполняли урядники. Они гоняли одного казака за другим и время от времени кричали:

– Куда с места в карьер? Хочешь коня изуродовать? Али ты конокрад какой, тебе на этом коне служить и служить!

Или:

– Как сидишь? Как ноги держишь? Ты казак или кто! Ногами не болтай…

До этого дня казаков муштровали урядники из Екатеринодара, обучая молодых воинов ходить строем. А ну, как наследник престола захочет принять рапорт о готовности полка.

Зато к внешнему виду, к оружию и обмундированию у комиссии не было никаких претензий. Казаки все, как один, выглядели молодцами.

Потом потянулись серые воинские будни.

Как ни сравнивай, а дома всегда лучше. Пусть и казаки, хозяйствуя на своем подворье, вставали чуть свет. И работали с полной отдачей. Но здесь, в казармах, их не просто будили – вырывали из сна безо всякой жалости!

И начиналось!

– Выходи строиться! Бегом! Отставить! При команде «бегом», руки согнуть в локтях! Бегом! Отставить! Ты чего спотыкаешься, как пьяная лошадь! Бегом! Отставить…

А потом строем к конюшне, где стоит твой конь.

И его обслуживать тоже по команде. Семен понимал, что по-другому и быть не может, что чистить лошадь нужно скрупулезно, от головы и до копыт.

– Чистить голову!.. Чистить правую голову шеи! Чистить левую переднюю ногу!.. Замыть-зачистить копыта!..

Конь Семена Щирый понимал хозяина с полуслова. Дали команду, чистить копыта, и он сам поднимал ногу.

Деревянным гребнем лошадям расчесывали гриву и хвост.

А дальше следовала команда:

– Напоить!

Напоил, получил сено и накормил коня, изволь чистить снаряжение, ремни, пряжки. Само собой, должны быть вычищены стремена и пряжки конного обмундирования…

Все вычистил? Думаешь, теперь у тебя свободное время? Ан, нет!

Наскоро позавтракал, и давай повторять приемы владения оружием, занимайся джигитовкой, заставлять лошадь преодолевать препятствия. Заборы, плетни…

После обеда – всем подразделением приводить в порядок конюшню.

И так весь день. Когда командовали «отбой», казаки валились на постель уже без сил.

Так что, объявление войны восприняли если не с удовольствием, то с азартом. Как ни крути, а жизнь пойдет совсем другая, без каждодневного муштрования…

Прощай надолго родная станица, прощайте мать-отец, прощайте детки малые, казаки идут сражаться за Веру, Царя и Отечество.

Едут, покачиваются в седлах, обманчиво расслабленные, но готовые по первому гику, по первой команде, по первому зову – йе-ех! – и полетели лавой на врага. Вечные рыцари православия, защитники униженных и обездоленных.

Семен на себе испытал, что значит казачья дружба, казачья верность присяге, и понял, почему старые казаки тоскуют по тем временам, когда они ехали одним строем, чувствуя плечо друга.

Прав оказался станичный атаман – и полгода не прошло с тех пор, как Семен приступил к службе во Втором Кубанском полку, в конце 1876 года, а уже весной 1877 года пришло известие: Россия объявила войну Турции.

Собственно, ни для кого уже не было секретом, что война на Балканах случится. Болгары и сербы, притесняемые турками, наконец, не выдержали немыслимого гнета и стали, хоть и не слишком успешно, по причине слабых и немногочисленных военных сил, воевать за свою свободу. Их усилия не остались незамеченными и в России. И она для начала пригрозила туркам: перестаньте притеснять наших братьев-славян! Но турки угрозе не вняли.

Ах, так? – возмутились русские и отправили свои войска на защиту болгар.

Конечно, брать с собой коня, привезенного от горцев, Семен не стал. Отец сказал, хороший производитель из Али получится, но ехать на нем в войска – только народ смешить. И все прикидывал, вздыхал: для того, чтобы стать настоящим коннозаводчиком нужно было много денег.

Вообще непонятно, чего Семен так усиленно о разведении лошадей думал. Когда еще он сможет заниматься этим делом спокойно, не ожидая всякий день, что приедет из Екатеринодара посыльный и объявит очередной сбор. Отец его такими думками, не иначе, заразил.

Правда, отец со своими намерениями, разводить лошадей-тяжеловозов, в последнее время поутих.

– Сынку, я тебя понимаю: выводить хороших скаковых лошадей – дело интересное, но где денег взять?

– Я с войны привезу! – легкомысленно пообещал Семен.

– Это как сложится, – хмыкнул отец.

– Вот увидишь! А ежели коней у турок отобьем, и вовсе дело пойдет!

Первый удар в русско-турецкой войне армия императора Александра II нанесла по Ардагану – турецкой крепости, реконструированной с помощью англичан и казавшейся особенно недоступной. Сходу, без разведки, ее было не взять. А для разведки понадобились добровольцы. Казаки на предложение командира, выйти таковым из строя, вышли все, так что перед хорунжим, который возглавлял группу разведчиков, стояла нелегкая задача, выбрать лучших. Из лучших. Но, так или иначе, попал в нее Семен Гречко.

Турки группу разведчиков обнаружили и выслали из крепости отряд конницы, который должен был отрезать казакам путь к отступлению. Но казаки не привыкли оставлять своих в беде. Так что, на выручку бросилась полусотня верховых, спасшая от гибели товарищей.

Семен Гречко особо отличился. Впоследствии он рассказывал, что ему просто повезло. На самом деле, казаку удалось закатиться в небольшую ложбину – Щирый проделал это без сучка, без задоринки и, когда турецкая конница проносилась мимо, Семен смог, приподнявшись, сбить с седла одного из последних, почему-то замешкавшегося всадника, и, оглушив его, притащить в расположение полка, крайне нуждавшегося в языке.

Командование отметило подвиг Гречко орденом Святого Георгия четвертой степени.

Время вообще бежит быстро, но когда человек проводит его в труде, бежит еще быстрее. Для Семена Гречко война с турками показалась сплошными переездами, переходами, стоянием в карауле, а между ними – сражениями, в которых гибли товарищи…

Он мчался, стрелял, махал шашкой, а потом подолгу ехал верхом, порой ухитряясь даже дремать в седле.

Время от времени он встречался с Василием, своим новым родственником, который незаметно для других его опекал. По сравнению с Семеном он был уже бывалым воином, потому передавал свой опыт шурину.

У Семена в жизни было много учителей, но он никогда не считал, будто знаний ему хватит или выражал бы недовольство тем, что его учебой мучают.

Кто знает, может, правильное усвоение этих знаний помогло ему, в конце концов, выйти целым и невредимым из этой военной кампании.

Глава двадцать третья

Обоз шел по мосту через Днепр. Ехали телеги со всякого рода скарбом, дробили копытами звук подков сотен лошадей трофейного табуна.

Семену, как отличившемуся при штурме Ардагана и в сражении при Плевне, не только дали два ордена Святого Георгия третьей и четвертой степени, знак на папаху «За отличие в турецкой войне 1877 и 1878 гг.», но и таким образом вроде дополнительно поощрили: направили сопровождать обоз с продовольствием, снаряжением, а также табун лошадей самых высоких конских достоинств.

Впереди ехали телеги с продовольствием и амуницией, следом – лошади, которых сопровождали двое казаков-верховых, и замыкала процессию карета, добытая не иначе в хозяйстве самого Осман-паши. Очень удобная, обитая внутри бархатом и парчой, так что в ней со всеми возможными удобствами пребывал есаул сотни, в которой служил Семен. Тридцать лучших казаков его сотни как раз сопровождала обоз. Здесь же ехал хорунжий, отвечавший за сохранность всего обоза. Офицеры подружились и теперь проводили время, отсыпаясь после ратных трудов.

– Будешь старшим! – сказал есаул Семену, и пошел в арьергард обоза.

То, что на обоз могут напасть, никто и в голове не держал. Кто нападает на победителей?

Но карету паши на всякий случай все же охраняли двое верховых, которые сменялись каждые четыре часа, чтобы тоже, не отставая от офицеров, иметь возможность как следует выспаться. Понятное дело, не в карете, но в шарабане, на сене, и их сон был не менее крепок, чем офицерский.

Теперь Семен ехал вместе с обозом, а в обозе, из лошадей, отбитых у турок, семь принадлежали Семену. Вообще он отбил для себя двенадцать лошадей, но по прибытии в полк пришлось ему поделиться с тем же хорунжим, и с урядником, а три взяли в запас, как заводных.

Так что и Семен мог бы повторить вслед за дедом Онисимом: не те времена настали, не те. Где тот старый казацкий закон: что с бою взято, то свято? Нет, конечно, и старые казаки всегда делились добычей с товарищами, но отчего мысленно не побурчать? Все-таки двенадцать лошадей – это не семь!

Ко всему прочему, в этом большом табуне, где были лошади Семена, оказались и лошади из царской конюшни. Гвардейский конный полк понес большие потери в боях под Плевной, и вот потому, видимо, отборные скакуны остались без хозяев. Их в спешке согнали в один обоз по принципу: вали кулем, после разберем! Хотя лошади, конечно, далеко не кули. Потому в обозе было несколько возов с сеном и овсом, так что лошадям голодать не приходилось.

Семен мог с сожалением посматривать на царских скакунов: почему эти удивительные лошади не могут принадлежать ему? Да, с этими скакунами Семен Гречко смог бы такую породу вывести, только держись!

Ему-то и не много нужно, он бы удовлетворился четырьмя лошадьми: двумя жеребцами и двумя кобылами. А в списке хорунжего, в который Семен ухитрился заглянуть, перечислялось общее число жеребцов и кобылиц, без подробностей, какие там клейма. Если бы начальству срочно понадобился конь, никто и не стал бы смотреть, есть на нем клейма или нет?

Внезапно одна лошадь, везущая мешки с овсом, мукой и даже крупами, чего-то испугавшись, отпрянула в сторону и перегородила путь всему остальному движению.

Семен ругнулся про себя: задремал возчик, что ли? Да кого хочешь, усыпит это медленное равномерное движение. На мгновение отвлекся, и на тебе!

Он поспешно соскочил с телеги и бросился на подмогу казаку-вознице.

Ой-ёй, эта глупая лошадь нашла с чем столкнуться! Не иначе, с каретой великого князя. Вот тебе и герой войны. Прощайся, Сема, со своими наградами и с волей вольною… Сейчас выйдет из кареты цесаревич и отправит тебя, самое меньшее, под арест…

Точно, из кареты вылез вначале какой-то аристократ в форме гвардейского полковника, а потом огромного роста мужчина, никак на великого князя не похожий, но по рассказам очевидцев, точно он!

– Здравствуй, казак!

– Здравия желаю, ваше императорское высочество! – гаркнул Семен.

– Узнал меня, значит? – улыбнулся сын императора и спросил. – Кто таков будешь?

Узнал! Не будь на карете герба, ни за что бы не узнал, а так… Незаметно взглядом окинул. Или он не казак, чтобы все замечать?

Ту песню, что пел Петр Бабич, он мог бы хоть сейчас на память повторить.

Когда придешь, ты первым делом

Разведай все до пустяка:

Где тракт какой, кто есть, примером,

Где лес, где села, где река.

Тогда ты свой в чужой сторонке.

И командирам ты рука.

Ведь ловкость, сметка да сноровка

Весь капитал у казака.

Казак – он на то и казак, чтобы первым делом в обстановке разобраться и впросак не попасть.

– Семен Гречко, рядовой казак Второго Кубанского полка!

– Я смотрю, ты уже успел повоевать?

– Так мы ж на то и казаки, чтобы вашему высочеству служить!

Получилось, что Семен в суете вознице так и не помог, но зато пока он разговаривал с великим князем, тот успел развернуть лошадь и повозку, уступив дорогу карете наследника и его сопровождению.

– Садись в мою карету, расскажешь, как воевал. Может, есть какие просьбы, в чем-нибудь помощь нужна…

Семену казалось, что великий князь разговаривает с ним просто как со «свежим» человеком, от скуки. И когда наследник пригласил его в свою карету, испытал даже некоторое раздражение, которое не посмел показать. Что он скажет своим товарищам? И за какие заслуги ему такое отличие? Понятно, Семен имеет за войну две награды, но сколько казаков куда лучше его и бравее, а он что же, такой, как все…

– Расскажи нам, казак Гречко, за что ты получил два своих Георгия? – спросил цесаревич, и Семену ничего не оставалось, как ему подчиниться. Он только подумал, что своему командиру так ничего не успел доложить. Оставалось надеяться, возница догадается сообщить хорунжему, что казака – расскажи кому из станичных, не поверят! – взял в свою карету сам наследник престола. И на ту телегу, которой он правил, посадят кого-нибудь другого.

– Одного Георгия получил за то, что при штурме Ардагана взял в плен турка, который много поведал нашему командованию о крепостных сооружениях. Другого – за рейд в турецкий тыл, когда мы стояли под Плевной. Вел нас генерал Михаил Дмитриевич Скобелев… Мы же Плевну смогли только с третьего раза взять…

– Я знаю, – кивнул великий князь, – большие потери понесла русская армия.

– Большие, – вздохнул Семен.

– У тебя погиб хороший друг?

– Можно и так сказать. Мой сродственник. Урядник Василий Бабкин. Перед самым нашим выступлением он женился на моей сестре. Только успели свадьбу сыграть.

– Прими мои соболезнования. Твоя сестра как вдова получит жалованье за погибшего мужа.

Но так как неудобно было перед будущим императором показывать свою слабость, на мгновение его глаза увлажнились, Семен по-настоящему сдружился с шурином, его поддержку всегда чувствовал – он поспешил продолжить рассказ.

– Помнится, восемнадцатого июля над расположением наших войск сгустился туман, и Михаил Дмитриевич решил под его покровом прорваться к Плевне, центру турецкого лагеря. Он взял с собой все две казачьих сотни при четырех орудиях. Потом говорили, что мы оттянули на себя треть турецкого войска! Если бы вы знали, как далеко мы вошли в тыл туркам, но почему-то никто из военных не последовал нашему примеру…

Этот туман в самой Плевне чуть не стоил рассудка одному турецкому воину по имени Раджаб. Он стоял на часах, даже и, не пытаясь, как обычно, зорко посматривать вокруг. Куда там смотреть, когда слева сплошная пелена, справа – тоже самое, и впереди в двух шагах ничего не видно.

Когда раздался стук десятков копыт, Раджаб не поверил своим ощущениям. Решил, что это в ухе у него стучит. А когда прямо перед ним возникла морда лошади, да что там одной, сотни, тысячи лошадей, как ему показалось, на которых сидели страшные невиданные всадники, он и вовсе умом тронулся. Всадники были бородатые, с горящими глазами, не иначе сыны дьявола. Крайний из них замахнулся на Раджаба шашкой, и он от страха упал на землю раньше, чем острый клинок его коснулся. Позже, когда командир пытался узнать, почему часовой не поднял тревоги, он так и не смог от него ничего добиться. На всякий случай Раджаба направили в обоз, потому что по неизвестной причине тот был неспособен не то, чтобы воевать, разумно отвечать на вопросы командира. Что, впрочем, в конце концов, спасло ему жизнь…

– …Мы ждали подкрепления, сражались не на жизнь, а на смерть, но так и не дождались. Хотя и наша конная батарея много турка побила, а все равно силенок у нас было маловато… Мне показалось, что у его превосходительства генерала Скобелева имелись такие завистники в штабе армии, что они в своей зависти не подумали даже о гибнувших зря солдатах, лишь бы не дать Михаилу Дмитриевичу в очередной раз прославиться…

Он испуганно взглянул на цесаревича: разве можно об этом так запросто говорить наследнику?!

– Простите, заболтался!

– Ничего, – похмыкал цесаревич, – думаю, великому князю Николаю Николаевичу, нашему главнокомандующему, все случившееся представили совсем не так… Да и попробуй поймать завистника! Он же станет утверждать, что старался во благо России…

Семен почувствовал уязвленность в словах наследника. Наверное, тот сам хотел возглавить армию, но император Александр II решил, что сын слишком молод. Семен знал, что цесаревич стоял со своим полком на Дунае и должен был препятствовать противнику, форсировать эту реку.

Казак не ошибся. При всем своем добродушии великий князь Александр Александрович был всерьез обижен на отца-императора, который фактически лишил своего сына возможности участвовать в войне. Не то, чтобы его тянуло убивать, он вообще считал войну делом неправедным, но, как говорят те же казаки, вынул шашку – руби! А вместо этого Александр Александрович вместе со своим полком что только и мог вспомнить из прошедшей кампании, так это свое лежание в стоге сена рядом с графом Шереметевым, да любование звездным небом, в то время, когда казаки, как этот Семен Гречко, добывали свои ордена.

Нет, конечно же, папа даст сыночку некий орден за успешную кампанию. Так никакой радости это не принесет человеку, который мог бы добиться того же ратным трудом.

Может, именно эти рассуждения и привели к тому, что цесаревич потянулся к казаку, в котором почувствовал простую незатейливую душу, как ни странно, родственную великому князю.

– Ты как, Семен, рыбалку любишь? – спросил у него цесаревич, чему казак очень удивился.

Кто такой наследник престола? Небожитель. И что же получается, он такой же, как все?

Казак исподволь оглядел великого князя. Обычная – ну, может, и не совсем обычная бекеша. Хотя у того же Василия Бабкина была такая бекеша, глазам больно смотреть, до чего хороша. А здесь только и видно, что материя хорошая, а так на вид простовата. Штаны, заправленные в сапоги – конечно, у Семена не повернулся бы язык сказать, что будущий император похож скорее на мужика, чем на великого князя. Но, увидев, где-нибудь в дороге или на привале, ни за что бы наследника не признал за лицо царской крови.

Какой же он все-таки великан! Семен подумал, что такого главнокомандующего солдаты наверняка бы любили: такая от него исходит мощь, такая сила – богатырь земли русской, да и только.

– Рыбалку я люблю, – поспешил сказать он, потому что со своими размышлениями замедлился с ответом. – Да только когда ж рыбалить? Служба.

– Сейчас возвращайся к своему командиру и скажи, чтобы он тебя прикомандировал, скажем, на два дня в эскорт великого князя. Мы через два часа остановимся, раскинем бивуак. Ваш обоз в полуверсте разместится. Вот ты и приходи завтра к моему шатру в пять часов утра.

Семен козырнул и вылез из кареты совершенно оглушенный с ним происшедшим.

– Подожди, казак. Твое отчество как? – спросил его тот, кто сопровождал цесаревича. Позднее Семен узнал – граф Сергей Дмитриевич Шереметев.

– Михайлович.

– Вот, Семен Михайлович, передашь записку хорунжему Кулику. А то он, поди, тебе не поверит.

Глава двадцать четвертая

Хорунжий, прочитав записку, взглянул на Семена, будто видел его в первый раз.

– Ты где был?

– Так это… в карете цесаревича ехал.

– Ага, хочешь сказать, что великий князь берет тебя к себе в услужение.

– Никак нет! – наконец пришел в себя Семен. – Спрашивал, умею ли я ловить рыбу.

– А ты что сказал?

– Как есть, умею.

– Нет, ну везет же дуракам! – досадливо крякнул хорунжий. И тут же повинился. – Прости, не хотел тебя обидеть. Но как это объяснить, в самом деле! В кои-то веки решил днем поспать, и на тебе, свое счастье проспал… И когда тебе нужно прибыть?

– Завтра, в пять утра.

– Скажешь часовому, он тебя разбудит.

Семен мог бы возразить, что он от волнения, пожалуй, и вовсе спать не будет, но промолчал. И пошел к своим, провожаемый задумчивым взглядом хорунжего.

Тот еще некоторое время постоял и проговорил себе под нос.

– А мне бы тоже, пожалуй, не помешало где-нибудь поблизости рыбку половить. Кто знает, вдруг цесаревичу червячок понадобится или щука крючок проглотит… В конце концов, дали мне за Шипку орден, спасибо, но могли бы и в звании повысить.

Правда, Семен этих рассуждений уже не слышал. Другой, может, и заметался – у него же с собой ничего не было: ни крючка, ни лески, ни грузила, ни самой плохой удочки, которую Семен обычно готовил заранее, вырезая из камыша. Но он не растерялся. Обоз и в самом деле вскорости раскинулся лагерем, а Семен попросил у каптенармуса небольшую гирьку в качестве грузила. Нашел куриное перо – для поплавка. И кусок проволоки, которую изогнул в виде крючка и конец заточил. Только зря старался.

Когда казак подъехал к расположению полка цесаревича, тот почти одновременно с ним появился из шатра, неся в руке две удочки, полностью снаряженные, и банку с червями. Так Семену и пришлось оставить нетронутыми свои заготовки.

Цесаревич на его заминку не обратил внимания, в это время показывая ему банку с червями.

– Граф Шереметев вчера накопал. А рыбу ловить не хочет. Неинтересно, говорит. Держи удочку и зевай! Спать он, видите ли, хочет!

Великий князь протянул Семену удочку, и тот, все не привыкший к простоте, с какой цесаревич обращался к нему, простому казаку, с робостью принял.

Уже через некоторое время они шли берегом Дуная, над которым едва забрезжил рассвет.

Видно, цесаревич приказал своей охране ему не досаждать, но те, следуя своим обязанностям, все равно не могли оставить великого князя одного. И как ни хоронились, шуршали в кустах, на что, впрочем, тот не обращал ни малейшего внимания.

– Что мне в тебе, Семен, нравится, – говорил ему наследник престола, – так это отсутствие всякого подобострастия. И я уверен, случись что, ты бы защитил меня своей грудью, долго не разговаривая о том и ничего от меня не требуя.

– Так и будет, – сказал ему Семен, – вы ведь, ваше императорское высочество, атаман всех казачьих войск, да как бы я нашего батьку грудью не закрыл. Нас, казаков, от рождения так воспитывают.

– Я знаю… Зови меня Александр Александрович, – заметил ему цесаревич, – а то ведь язык сломаешь: ваше императорское высочество. Вон у французов как просто: сир, и все. Так к Наполеону его воины обращались. А у нас все накручено-наворочено. Иной раз, знаешь ли, брат-Семен, простоты хочется, а не этих… марлезонских балетов! Веришь ли, когда умер мой брат Николай, все мои друзья-приятели в момент будто переродились. Стали кланяться, комплименты говорить, ни слова в простоте! Танцевали вокруг меня, танцевали, и не понимали того, что меня это вовсе не радовало. Может, потому, что я наследником не родился…

– Правда? – удивился Семен.

– Нет, ты меня не понял: конечно же, мой родитель – император всероссийский, но я-то у него второй сын. А второму, как известно, какой престол? Так что, к наследованию меня и не готовили… Не умри мой старший брат Николай, не пришлось мне на себя эти наследные вериги взваливать…

Семен шел с удочкой в руках и размышлял, что он, наверное, не стал бы жаловаться на то, что ему предстоит стать императором… Или стал бы? Кто знает. Хорошо там, где нас нет…

– Вот здесь, пожалуй, и остановимся, – скомандовал великий князь. – Говорят, место это самое тихое, к берегу удобно спускаться и, главное, не для нас, конечно, а для охраны, несмотря на кусты, вдоль берега, никто не сможет незаметно сюда подобраться.

Цесаревич присел на раскладной стул, а Семен – прямо на траву.

– Еще один стул! – произнес наследник, не поворачиваясь, и тут же по цепочке передали второй складной стул, на который усадили казака.

Надо сказать, не очень удобный, потому что просто сидя где-нибудь повыше на берегу, ловить рыбу было бы куда сподручнее. Но не тот сейчас момент, чтобы харчами перебирать. Да и никуда не денешься от того, что в самом хорошем деле всегда отыщется какая-то заноза, мешающая полному счастью.

А к вечеру Семен варил на костре уху для наследника короны. Особенно ему свободы в этом деле не давали, потому что в ногах у него постоянно путался личный повар его высочества и говорил под руку.

– Много соли! Много перца! Нельзя его высочеству такое блюдо. У него может разболеться живот.

Тут он ничего не мог поделать, не жаловаться же в самом деле цесаревичу на повара.

С горем пополам сварили уху. Рыбы почему-то оказалось больше, чем наловили Семен с великим князем. Видно, на рыбалку поодаль послали кого-то из его свиты, на всякий случай. Но оно и к лучшему, потому что рыбы много не бывает, и уха получилось наваристой. Так что, и на свиту хватило.

Ночевать казака великий князь попытался оставить в своем шатре, но Семен со всевозможными отговорками уклонился. Попросил.

– Дозвольте на сене поспать?

– Дозволяю, – улыбнулся его приятель «голубой крови», – сам знаю, как это приятно. Мог бы и я на сено…

– Ваше сиятельство, – вмешался Шувалов, – враждебная страна.

– Какая же она враждебная! – мягко укорил цесаревич.

– Хорошо, просто чужая. Но вы уж, будьте любезны, в шатре вам постель постелена.

– – Я и вправду сегодня устал, пойду, пожалуй, – согласился великий князь.

Глава двадцать пятая

Теперь русский военный обоз ехал по Румынии. Семен на второй телеге, – на этот раз он поостерегся дремать, с любопытством поглядывал по сторонам.

Но вот первая телега замедлила движение. Семен вскинулся: что там такое?

– Цыгане! – крикнул ему казак-возница.

Он остановился как раз на повороте дороги и видел то, чего другие обозные увидеть не могли.

Хорунжий по-прежнему ехал в богатой турецкой карете, смирившись с тем, что казаки на первых телегах могут увидеть то или того, что ему, к сожалению, недоступно, если он хочет при этом отдыхать. Но, с другой стороны, он так устал, что, в конце концов, махнул рукой на такие мизерные преимущества. Подумаешь, казак пообщался с цесаревичем! У него ведь ума не хватило, попросить у великого князя что-нибудь для себя. А наследник престола вряд ли станет забивать себе голову знакомством с каким-то рядовым казаком. Был, и нету. В любом случае, Гречко при дворе не служить, а с цесаревичем, где он еще может встретиться?

Но случившееся событие заставило хорунжего посмотреть другими глазами на казака Гречко. Сразу видно, хоть и молодой, но справный. За собой следит, за оружием следит. А как он лихо добыл пленного, когда полк стоял под Ардаганом!

А как он вместе с другими казаками проявил себя при рейде в Плевну! Сам генерал Скобелев его отдельно упоминал… Нет, что ни говори, Семен Гречко – справный казак.

Именно с того момента хорунжий и поглядывал на Гречко с интересом. Пора, пора его в младшие урядники переводить, заслужил парень, чего уж там!

Знал бы он, какие мысли в это время бродят в голове казака! Никакого отношения к прошедшей войне не имеющие. И даже мыслей о том, чтобы совершить очередной подвиг в голове Семена не было. Именно встреча с табором навела его на некую идею… Опасная идея, что и говорить, но если ее осуществление удастся, сбудется и остальное: то, о чем Семен мечтал. Он выведет новую породу лошадей. И, кроме, как привезти все, что нужно, с войны, у него не получится.

Между тем, цыганский табор никак не мог уступить дорогу воинскому обозу, потому что ведущая кибитка застряла в огромной луже, образовавшейся после недавних обильных дождей.

По привычке, не оставаться в стороне от того, что на его глазах происходит, Семен Гречко соскочил с подводы и направился к кибитке.

– Ну, что, ромалы, помочь?

– Помоги, если тебе не трудно.

– Невелики труды.

Семен ухватился руками за колесо, вдвоем с каким-то цыганом они подналегли, с другой стороны тоже навалились, и кибитка выбралась на сухое место.

– Я думал, вы румыны.

– Нет, мы из России, домой возвращаемся.

– Русские, значит! – ухмыльнулся Семен.

– Цыгане мы, – не принял шутку цыган, – но своим землякам помогаем, ежели какая нужда.

– Есть у меня такая нужда, – решился, наконец, Семен. – Говорили мне, вы коней умеете так перекрашивать, что хозяин и не найдет в табуне своих лошадей, если найти захочет.

– Умеем, – цыган коротко глянул на казака и выжидающе замолк.

– Мне бы с тобой поговорить.

– Отчего же не поговорить?

И опять молчание.

– Но так, чтобы… – Семен замялся.

– Никто не видел?

– И не слышал.

Цыган скупо улыбнулся.

– Дело к вечеру идет. Думаю, часа через два ваши командиры привал объявят. Впереди селение. Небольшое, но удобное. С одной стороны гора, с другой речка. Большая ровная поляна…

– Там расположимся мы, – полуутвердительно сказал Семен.

– А мы люди неприхотливые, у нас свое место есть, вверх по реке, на окраине леса. Тебе искать меня не стоит, а вот я тебя найду.

– И как сообщишь?

– Филином проухаю. Ты и выйдешь.

С тем они и разошлись.

А Семен еще долго ощущал холодок в груди: что он задумал? Это же верный путь на каторгу! И кому уподобился? Цыгану. Наверняка мошеннику, из тех, что всю жизнь тем и занимаются, что других дурачат.

Но в то же время обычное упрямство овладело казаком: а почему бы нет?! Почему на Дону разведением новых пород занимаются казаки, а на Кубани – барон Шпигель? Конечно, это было не совсем справедливо, но Семен нарочно подогревал в себе это ожесточение, чтобы страх перед наказанием не заставил его отступить от своего плана.

Он еле дождался вечера, а потом и темноты. Но сидел не близко к костру, вместе с другими казаками, а чуть подальше, чтобы при крике филина, можно было уйти незамеченным.

А этот филин никак не хотел подавать голос. Семен уже решил, что цыган его обманул, а, скорее всего, ожидание оказалось таким томительным только потому, что он волновался – дело было таким опасным. Куда опаснее того, когда он хоронился в окрестности Ардагана, чтобы добыть «языка».

Конечно, пластун сделал бы это куда ловчее… Он усмехнулся: добыл бы языка с меньшими трудностями! И замаскироваться сумел бы так, чтобы его не обнаружили. Как при Ардагане, когда пули начали свистеть у него над головой. Но, слава богу, Семен родился и жил в том краю, где бывшие вояки-пластуны преподавали свою науку детям, независимо от того, в какой полк те пойдут служить…

Уханье филина раздалось, как водится, неожиданно, когда Семен отвлекся на свои боевые воспоминания.

Он скользнул прочь от костра, не шелохнув и веткой, так что сидящие не услышали шороха. Между прочим, хворост для костра собирал Семен Гречко, а он, – для дела! – постарался брать такие ветки, которые, сгорая в пламени, трещат. А что, нужно предусмотреть любую мелочь, чтобы тебя не уличили, как минимум, в предательстве. Иначе, чего бы ему встречаться ночью с какими-то там цыганами. Кто их знает, какого они роду-племени?

Несмотря на свои знания и пластунские ухватки, Семен чуть было не проскочил мимо цыгана.

– Не торопись, казак! – насмешливо проговорил тот. Они стояли довольно далеко от казачьего бивуака, так что могли не опасаться, что кто-нибудь услышит их разговор. – Торопишься.

– Да ведь дело не терпит. Кто знает, в каком месте обоз повернется, и до моей станицы уже просто так не дотянешься.

– Ты хочешь сбежать?

– Какой – сбежать? Мы – люди служилые, нам другой дороги, кроме службы, и нет… Дело в том… – Семен никак не мог собраться с духом и сказать цыгану, что ему нужно. Как будто после этих слов для него уже не будет дороги назад.

Он встряхнул головой, и чуб метнулся надо лбом.

– Мне нужно перекрасить лошадей.

– Вот как, – не удивился цыган, – и многих?

– Четырех. Два жеребца и две кобылы. Причем, не просто перекрасить, но и у каждой лошади как следует замазать клеймо.

– Надолго?

Эти нарочито скупые вопросы казались Семену издевкой, будто цыган не принимал его всерьез.

– Хотелось бы, чтоб месячишко-другой продержались.

– Продержатся, если лошадей не чистить щеткой… И сколько ты хочешь за это заплатить.

– Пять рублей.

– Ты что, казак, пять рублей! За такие деньги идти на каторгу?

– Ты считаешь, пять рублей – мало? Да вот этот мой кинжал стоит четыре рубля восемьдесят копеек! Между прочим, кинжал не из последних!

– Вижу.

Цыган алчным взглядом скользнул по кинжалу, но Семен быстро упрятал его в ножны.

Семен уже не стал говорить, что после возвращения от черкесов ему пришлось самому покупать себе кинжал, потому что своим поступком и так ввел семью в разорение. Отец с матерью вынуждены были второй раз покупать ему обмундирование и всю справу… Кстати, тоже из отцовских денег, которые тот проиграл сыну, не приняв серьезно его мохнатого коня!

– Послушай, за пять рублей ты можешь купить… тридцать три фунта сахара!

– Зачем мне столько сахара?.. А вот седло я купить не смогу!

– Так ты что же, хочешь двадцать пять рублей!

– Ты прав, как раз столько оно стоит!.. И, думаю, это не так уж дорого, учитывая, как я при этом рискую… А если лошадей хватятся? Да меня догонят и изрубят шашками, я даже не успею и глазом моргнуть!

– Послушай, ромалэ, как тебя звать?

– Януш. А что?

– А меня Семен… Двадцать пять – это для меня очень много. Пятнадцать – давай, а?

– Пятнадцать! Двадцать три, и не копейки больше. Уступаю только потому, что ты мне приглянулся.

– Двадцать! Это мое последнее слово.

Семен хоть и разгорячился этим торгом, но побаивался, что цыган разозлится и уйдет. В самом деле, если его поймают, мало не покажется, но у него и в самом деле больше не было денег. По крайней мере, бумажных денег. О том, что у него есть кое-что еще, цыгану знать вовсе не обязательно…

– Я сделаю так, что увести лошадей тебе не составит труда, а потом точно так же вернуть их в табун.

– Маловато!

– Ну, двадцать рублей, решайся! Уведешь лошадей без помех, и приведешь так же. Двадцать за то, чтобы покрасить. Неужели у вас такая дорогая краска?

Это Семен так неловко пошутил.

– Двадцать за то, что я рискую, – поправил его цыган, и Семен понял, что наступило время ударить по рукам.

– Завтра давай встретимся опять в это же время, – сказал он, – я принесу тебе деньги и скажу, когда у нас будет привал. Хорунжий распорядился, коней выгулять на пастбище, отмыть-отчистить и придать им здоровый вид.

Обратно Семен возвращался в более мрачном настроении, чем прежде. Тяжело было расставаться со своими накоплениями, тем более, он пока не знал, какую пользу принесет это его будущему делу. Никогда прежде он не ввязывался в опасные дела. То есть, Семен уходил за Кубань, но это было опасным только для него, а чтобы вот так, ввязываться в предприятие, которое может ударить даже по его семье… Будут говорить, Гречко – семья вора.

И что странно, чем опаснее картины Семен себе рисовал, тем больше укреплялся в мысли, что никаким другим способом ему не удастся приобрести таких лошадей, благодаря которым он сможет вывести новую кубанскую породу.

Внутренний голос уговаривал: «Брось ты все это, забудь, подумаешь, хорошие лошади. Начни пока с малого, накопи денег на хорошего жеребенка, из которого ты впоследствии вырастишь хорошего производителя…» Но он отмахивался от этих предостережений. Ждать долгие годы, что вырастет из какого-то там жеребенка? В то время, как сейчас, воспользовавшись тем, что основной трофейный табун не описан по мастям, а числится в документах лишь по головам… Когда еще представится такая возможность? У него в этом табуне – семь лошадей. Это знает и есаул, и хорунжий, а какие именно… Так получилось, что они не знают. Их доставили к обозу, когда табун уже был почти сформирован…»

И потом, никто не стал считаться с тем, что казак добыл в бою куда больше лошадей, растащили по своим нуждам. Почему же он должен быть хуже других?

Семен припоминал, что, несмотря на порядочность станичного атамана, его помощники могли нарезать себе куда больший надел, чем ему было позволено. Или вроде невзначай взять, и присвоить к себе, к примеру, общинный выгон…

Но это были только отговорки. То, чем он себя успокаивал. Чтобы решиться на такое дело, как подмена лошадей с царскими клеймами на трофейных, нужно быть уверенным в себе. Знать, на что идешь. Стоит ли все это каторги – или виселицы! – если его, конечно, поймают?

Глава двадцать шестая

Итак, есаул по подсказке одного из урядников выбрал место для привала, и обозники разбили лагерь на берегу Днепра.

Нескольких казаков послали в небольшой лесок, где они вырезали два десятка молодых деревцев и огородили пастбище, воткнув в землю эти столбики и обмотав их веревкой, сделали загон на скорую руку. Теперь лошади не только не разбегутся, но и смогут без помех всю ночь щипать траву…

Семен усмехнулся про себя, взглянув на Щирого, который косил на него глаз из середины табуна. Скомандуй ему хозяин: «Ползи!», так, пожалуй, и смог бы подлезть под эту изгородь.

Хорунжий устроил своим подчиненным смотр, рассказал о том, что скоро обозу предстоит перейти границу России, и, следовательно, все казаки должны выглядеть подтянутыми, хорошо одетыми, чтобы никто не называл их пренебрежительно обозниками, но военными, которые сопровождают то, что русское войско добыло в честном бою.

– Всем надеть награды, чтобы народ видел – мы не отсиживались в арьергарде, а воевали вместе с остальными! Помыться, постираться. Белье сам проверю!

Семен и так за своим исподним следил. Он умел стирать так, как и не каждая женщина постирает. Но постарался управиться побыстрее, чтобы оставить себе свободное время. Никто не заподозрит его в том, что казак отдыхает после трудового дня.

На этот раз Януш заявился сам. Причем, он подошел к Семену так незаметно, что никто даже не обратил внимания, о чем разговаривает казак с одним из местных жителей.

– Если кто спросит, скажи, я предлагаю вам сено.

– А ты и в самом деле предлагаешь?

– Конечно, а почему нет? Мы купили его совсем дешево в одном из сел, где турки увели в рабство многих мужчин и скот. Семья осталась без кормильца, потому вдова готова была заработать хоть копейку…

– Ты лучше скажи, как наше дело?

– Для начала ты мне этих лошадей покажи. А потом отведешь к есаулу, с ним и поговорим про сено.

Цыган беглым взглядом окинул четверых, намеченных для перекраски лошадей, и сказал:

– Сегодня вечером сделай так, чтобы они паслись немного в стороне, а завтра я верну их вороными.

Семен отдал цыгану деньги, прогнав случайную мысль о том, что Януш может больше не появиться. «Тогда я догоню его табор и…» Дальше он не стал додумывать, чтобы понапрасну себя не распалять.

Занимаясь чисткой лошадей, их кормежкой и водопоем, Семен постоянно старался держать в поле зрения лошадей, которых должен был увести Януш, но те оставались на месте.

К вечеру он весь извелся, рисуя себе картины, одну хуже другой. Что Януш попытался украсть коней, но его остановили, и он тут же выложил, что сделал это по просьбе казака по имени Семен. Не так много было в сотне Семенов, чтобы Гречко трудно было отыскать…

– Казак Гречко! – услышал он голос есаула.

– Слушаю, ваше благородие!

– Пойди с этим крестьянином, посмотри, что там у них за сено? Если хорошее, договорись, что завтра с утра мы снарядим подводы и поедем за ним. Неплохую цену предлагает. Если все хорошо, и тебе какая копейка перепадет!

Вот ведь, бог шельму метит. Оказывается, Януш первым делом подошел к есаулу… И надо же, чтобы именно Семена послали в табор. Но хоть в этом он может не кривить душой. Если сено плохое, не станет его покупать, даже потому, что у них с Янушем общие дела.

Сено оказалось хорошим.

Как и в прошлый раз Януш появился незаметно, и не стал ни ухать, ни еще как-то привлекать внимание Семена, а просто в одно прекрасное мгновение он смотрел на лошадей – они были в табуне. Отвлекся для чего-то, и их не стало.

Верховые объезжали табун, лениво посматривая по сторонам: за много дней пути не пропало ни одной лошади, так что они считали свою работу не слишком серьезной.

А потом, как обычно бывает на юге, солнце быстро скатилось за горизонт, и наступила темнота.

В эту ночь Семен впервые почувствовал бессонницу. Несмотря на то, что день был не в пример предшествующим тяжелый – работала сотня не покладая рук – он долго не мог заснуть. Изворочался на телеге с сеном: то ему в бок упирался какой-то сухой и колючий стебель, то казалось, что сено под ним кишит какими-то животными: не то мышами, не то еще кем.

Вспомнился ему Василий Бабкин, его нелепая смерть. Надо же, заслуженный казак, сколько раз лавой ходил с другими на вражеские позиции, – и ничего! А тут!.. Картина гибели шурина встала перед Семеном, как наяву.

Казачья конница ворвалась с ходу в небольшой болгарский городок. Турки, похоже, считали его своим. Сколько лет тут жили болгары у них в рабах и не думали, не гадали, что русские войска в город войдут.

Несколько казаков поехали по боковой улочке, не встречая сопротивления, и вдруг одно из окон второго этажа распахнулось, и из него ударил выстрел.

Василий с коня замертво свалился. А ехавший с ними вахмистр, почти не целясь, выстрелил, и второго выстрела из окна не последовало.

– Гречко, проверь! – скомандовал вахмистр, и Семен, спешившись, помчался в дом. Вверх по лестнице. Кто-то порхнул в сторону, но он отчего-то знал, не тот, кто ему нужен. А тот больше и не понадобился. Лежал с пулей в голове, судорожно сомкнув руку на небольшом мешке, набитом золотыми монетами.

Семен мешок прихватил, коротко ответив на молчаливый вопрос вахмистра:

– Убит.

Он показал мешок вахмистру, и тот коротко бросил:

– Потом разберемся.

Когда всех казаков распределили на ночлег, он пришел к вахмистру и показал, что взял в доме убитого.

Тот глянул, даже ничего в глазах не отразилось.

– Твоя добыча. С семьей Бабкина поделишься.

– Но вы… это же вы его застрелили.

– А он застрелил моего бойца!.. – вахмистр усмехнулся. – Дурак. Сидел бы себе тихо, и казну сохранил, и жизнь…

Почему вахмистр не взял деньги? Семен собирался с ним поделиться, а так… Он и в самом деле решил, что пошлет половину денег сестре. В семнадцать лет – вдова! А она уже пусть сама решит, на что их потратить.

Воспоминания о гибели зятя не помогли крепче заснуть. В конце концов, Семен встал и подошел к костру, где сидел, глядя на огонь, часовой.

– Чего тебе?

– Не спится.

– Понятное дело, – вздохнул тот. – А по мне бы, заснул хоть на голой земле.

– Так, может, давай я тебя подменю.

– Нет, – не согласился часовой. – Мне до смены меньше часа осталось, потерплю.

– Но можно я возле тебя посижу?

– Сиди, кто тебе не дает. Старые казаки говорили, так бывает, когда сразу после войны – отдых. Казалось, спи, ничего не мешает, ан нет, всякая ерунда в голову лезет… Ты возьми немного сена из подводы, бурку наверх кинь. Мы целую телегу бурок везем. Не знаю, кто из турок их хранил и для чего?

Семен так и сделал. Постелил себе чуть поодаль от костра, буркой свое ложе прикрыл. А себе на плечи свой бешмет накинул и не заметил, как заснул.

Утром проснулся рано, еще и побудку не сыграли. Урядник разговаривал с часовым.

– Ты слышал, филин ухает. Светает. В такое время они уже спать отправляются. Плохая примета: филин – поутру!

Это два раза повторенное слово «филин» и разбудило Семена. Он приподнял голову.

– Рано еще, – сказал ему урядник. – Часок можешь поспать.

– Да, я до ветру схожу, – пробормотал Семен, а чуть отошел настолько, что его не было видно от костра, метнулся в другую сторону.

Туда, где за легкой перегородкой ворочался табун. Верховых не было видно, но на всякий случай Семен загородку обошел. И опять не заметил цыгана, тот его насмешливо окликнул.

– Ты не филина ищешь?

– Что-нибудь случилось? – шепотом спросил его Семен; в груди шевельнулось нехорошее предчувствие.

– Ничего не случилось. Вот твои лошади… Они?

То-то Семену показалось, какие-то звуки. Оказывается, Януш и еще какой-то цыган приподняли ограждающее деревцо и загнали всех четверых в табун. Но, видимо, то, что с ними проделали, сбило лошадей с толку, так что они стояли несколько в стороне от остального табуна, будто заново привыкая к своей новой внешности.

– Бывай, Семен, – проговорил Януш. – Мы еще дней десять будем идти недалеко от вас. Что надо будет, обращайся!

Цыгане растворились в предрассветной дымке.

Семен, дотянувшись, похлопал одну из лошадей по крупу.

– Знала бы ты, милая, какого жениха я тебе приготовил! Правда, он в холке до твоего не дотягивает, не голубых кровей, но зато в остальном – крепкий, ходкий, неприхотливый. Мужик, конечно, но если ты его приголубишь… Ему так мало надо. Солому может с крыши есть, траву из-под снега доставать… Ты, конечно, этого не станешь делать, тебя кормить надо лучшим сеном, отборным зерном. А вот твои детки смогут…

– С кем это ты тут разговариваешь? – услышал Семен голос чуть ли не над плечом, и вздрогнул.

– Со своими лошадьми.

– Ну, и как, они отвечают? – хохотнул верховой казак.

– Отвечают! – пробормотал Семен.

– Мне бы твои заботы! Спать хочу, чуть ли не с коня падаю, а находятся же люди, которые с утра пораньше приходят с лошадьми поговорить!

Семен поспешил к лагерю, не желая больше привлекать внимания ни к себе, ни к своим лошадям.

Глава двадцать седьмая

Сердце Семена пело: получилось! Кони вернулись на место, и в самом деле, если не присматриваться, их трудно было бы отличить от природных вороных… Он подошел поближе, потрогал то место, где у лошади было клеймо. Если нарочно не тереть, ничего не было заметно. Да и кто станет тереть, если на трофейных лошадях вполне может быть клеймо, их-то уводили из турецких конюшен!

Оставалось надеяться на то, что не все сопровождающие обоз казаки так же дотошно осматривали весь табун. И обращали внимание на царские клейма. А если и обращали, то специально не пересчитывали, сколько их, семнадцать, как теперь, или двадцать один…

Такое дело ему приходилось делать впервые. Если судить по сложности исполнения. Семен даже сам не ожидал, что сможет разработать и осуществить такой план!

С этого дня в его душе поселилась тревога. Внешне он все так же шутил, улыбался, рассказывал товарищам байки, на которые неистощимы станичники и которые он позаимствовал у покойного Василия Бабкина. Вспомнив о нем, Семен перекрестился: «Упокой, Господь, его душу, хороший был человек!» Внешне он, вроде, выглядел веселым и довольным судьбой, но внутри него оставался непреходящий холодок. Он почему-то стал ждать, когда кто-то из казаков вдруг скажет:

– Ребята, а откуда у нас появились эти четыре вороных коня?

Но и это еще было не самое страшное. Ну, заметят, что перекрашены. Так Семен вполне может сказать, что лошадей он перекрасил нарочно, чтобы не так бросались в глаза. Мол, станут чистить щеткой, вся краска и облезет. Ну, посмеются, и все. Это будет означать лишь, что вложенные им в дело двадцать рублей, зазря пропали.

Теперь его беспокоил тот момент, когда он станет забирать из табуна семь своих, добытых в бою, лошадей, и кто-то заметит, что эти четыре вороных – вовсе не его!

Вчера обоз пересек границу России, и все ближе оказывался к тем местам, откуда Семен мог – он уже выспросил для себя разрешение хорунжего, за хорошую службу, на недельку посетить своих родных и отвезти им трофеи. Включая то, что было добыто Василием Бабкиным. Покой в его душу придет лишь тогда, когда он отъедет от обоза на несколько верст и будет уверен, что обратно его уже не вернут…

На подходе к Екатеринодару его вызвал к себе хорунжий. Семен обрадовался: отпускают домой, чтобы он мог ехать в станицу, не заходя в город.

– Не придется тебе, Гречко, дома побывать, – «обрадовал» его командир. – Штаб помощи запросил. Мы приняли решение: оставить при обозе несколько верховых – завтра его у города встретят, а нам приказано отправляться на помощь двум нашим полкам: завязли они в войне с горцами. Турецкие агенты по Кавказу, вишь, шатались, уговаривали всех горцев против русских выступать, большинство-то отказались, а эти… Да ты не расстраивайся. Домой по ранению урядника Приходько отправляю, с ним казака на подмогу, вот он заодно и твоих коней отведет, родителям скажет, что ты жив-здоров, и сестре дурную весть сообщит… Ты прости, что я так все в кучу намешал, и хорошее, и плохое, но у меня сейчас голова другим занята… Иди, передавай уряднику все, что заработал. И вот, если кто спросит, я тебе записку написал: семь коней, взятых с бою. Обычно никто не спрашивает, но мало ли.

Семен откозырял офицеру и отправился снаряжать урядника своим добром. С одной стороны, это хорошо, что все собирается в спешке. Скорее всего, никто и не обратит внимание на то, каких лошадей Гречко себе забирает, а с другой – Семен может, и в самом деле, показать записку хорунжего и на все вопросы отвечать, что это офицер так распорядился.

Все прошло гладко, без вопросов и задержек. В части сопровождения царила суматоха. Надо сказать, что после войны казаки расслабились, и уже не так дотошно выполняли свои обязанности. Кто-то позволял себе дремать, прямо в седле. Кто-то договаривался с товарищем и укладывался на телеге поспать за прошлые недосыпы.

Но вот что, ко всему прочему, помогло Семену отправить своих лошадей, не вызывая ни у кого подозрения… В числе семи лошадей была одна рыжая кобыла. Такой яркой окраски Семен прежде не видел. Но раз она ему досталась, то почему было не взять? Вот все и обращали на нее внимание. Можно сказать, кобыла эта внимание как раз и отвлекла.

Семен отсчитал золотые монеты для сестры, для отца-матери, в полной уверенности, что их потратят не на пустяки, а дождутся, когда он сам вернется, чтобы стать признанным коннозаводчиком. На мгновение из его груди даже ушла тревога. Он вернется! Все будет хорошо!

Приходько был человеком честным до мелочности. Он все пересчитал, все пожелания Семена на обрывке газеты записал, и обещал доставить передачу в целости и сохранности.

Себе Семен оставил совсем немного денег. Да и зачем они ему на службе? Он вполне может обходиться малым.

Когда урядник с приданным ему в помощь казаком-станичником отъехал от обоза, Семен перекрестился. Но он и думать не думал, что все пойдет вовсе не так, как должно было идти…

Когда урядник прибыл в Млынку, первым делом зашел доложиться атаману. Он сообщил ему нерадостную весть о трех убитых, в том числе и уряднике Бабкине, и о том, что должен отвезти к дому Гречко семь лошадей, да кое-что еще из подарков родителям, брату Грише…

– Деньги отвези, – решил Иван Федорович, – сейчас Михаилу Андреевичу деньги, ох, как нужны. Надо же, так совпало: умерла мать Гречко, Зоя Григорьевна, завтра похороны… А что касаемо лошадей… Михаилу сейчас не до них. Поставь пока ко мне в конюшню, а уж потом, после похорон, зайду к нему, поговорим, есть ли у него в конюшне место? Может, еще дополнительно строить придется. Какую-нибудь времянку. Трофейных коней покормим пока за счет общих денег – все ж таки добыча георгиевского кавалера!

– Зоя Григорьевна умерла! – пробормотал себе под нос урядник Приходько. – Вроде, еще не старая была. Такая справная, фигура, как у девушки…

– Так ото ж! Была как девушка, а потом в одночасье сгорела. И десяти дней не прошло. Ёсич сказал, саркома. Это опухоль такая, быстротечная, ничего нельзя было поделать.

– А Семен с сотней в рейд пошел, горцев усмирять. И не знает, что его мать…

– Ничего не поделаешь, – вздохнул и Павлюченко. – Такова наша казацкая доля, что не успеваем мы на похороны матерей наших.

Урядник мог бы сначала зайти домой, там его тоже ждали, и было, чем одарить своих родных, но он решил вначале зайти к Любе Бабкиной, сообщить ей нерадостную весть.

Вещи ее мужа уложили в его же объемистый мешок, куда Семен сунул мешочек с золотыми монетами и награды Василия.

Едва он остановился у плетня, Люба сама выбежала ему навстречу, вся в черном, сквозь которое будто пробивался солнечный свет. Такая это была девушка, что даже в горе от нее светлый лучик исходил. «Ну да, у нее же мать умерла, – вспомнил Приходько. – И теперь я еще горя добавлю». На мгновенье он даже заколебался, говорить ли ей о смерти Василия. Но тут же отмел эту мысль: кто знает, может горе одно за другим не так тяжело воспримется, как в отдельности.

Люба незадолго до того как раз прибежала в дом свекра и свекрови, чтобы предупредить их, что она останется пока у отца. От того, что на нее навалилась сразу такая куча дел, смерть матери принималась ею как-то отстраненно. Отец, убитый горем, был ей не помощник. И, хотя пришли две его невестки – жены родных братьев Михаила Андреевича, все равно она оставалась хозяйкой в родительском доме.

И, надо же, казак, не иначе, привез ей привет от мужа. Она так и сказала:

– Вы привезли привет от моего мужа?!

Но тут же улыбка сползла с ее лица.

– Прощальный привет, – буркнул урядник, смущенный необходимостью быть дурным вестником. Но что же тут поделаешь!

– Вася… он жив? Ранен? Он лежит в госпитале…

– В сырой земле он, дочка, лежит, – вздохнув, сказал Приходько, хотя ему самому было всего тридцать лет, передавая Любе мешок с вещами.

– Мама! – выкрикнула Люба, оборачиваясь по спешащую по двору свекровь. – Васю убили. Его вещи…

Она почувствовала, как острая боль, возникшая в сердце, стала расти, расти, пока не заполнила ее всю, до конца.

А очнулась уже от того, что у нее на груди лежит мокрое холодное полотенце, свекровь гладит ее по голове и приговаривает:

– Любочка! Любочка!

А приехавший казак что-то бубнит свекру.

– … У Василия в полку еще лошади остались, но некогда было отбирать. Вернутся казаки из похода, пригонят…

– Не выдержала, бедненькая, – вздохнул свекор. – Совсем молодая еще, а уже столько горя…

Люба открыла глаза, и свекровь перекрестилась:

– Слава Богу!

Девушка ждала, что она станет кричать и биться, но увидела лишь, как по морщинистой щеке женщины скатилась мутная слеза.

– Васенька!

В станице прослышали, что на сноху Бабкиных сразу столько горя свалилось! В дом Гречко пришла и многочисленная родня с их стороны, и невестки Бабкиных, так что Любу в конце концов вообще оттеснили от всяческих приготовлений и к похоронам, и к поминкам. А потом, глядя на ее бледный – точно с креста снятой – вид, и вовсе чуть ли не силком уложили в постель до завтрашних похорон. Когда шли за гробом, поддерживали с двух сторон: третий брат Василия и его жена…

На похороны Зои Григорьевны пришло много народу. Она хоть и не была в селе признанной знахаркой, а все же люди к ней частенько обращались. А ее рецепт от кашля: горячее вино с травами и медом, особенно признавался казаками…

Но это они пошучивали на поминках, а все, как один, говорили о смерти хорошей женщины, которая хоть по рождению не была казачкой, но все-таки ею стала и приняла казачий язык и обычаи как свои кровные.

Глава двадцать восьмая

Через день после похорон Люба пришла к свекру и свекрови. Помялась. Но потом, справившись с волнением, спросила, есть ли у Василия земля, и причитается ли ей что-нибудь?

– Как не быть, есть, тридцать десятин, – ответил свекор, удивленно переглянувшись со свекровью.

Надо сказать, что обоих стариков задела эта торопливость невестки, которая всего два дня назад узнала, что стала вдовой. Еще и не погоревала, как следует, а уже про дела заговорила.

– А я могу… что-то из них мне принадлежит?

– Вся его земля – твоя, – сурово проговорил свекор. – Нам с матерью много не надо, да мы и сами, слава Богу, не последний кусок доедаем… Только что ты заговорила о земле? Ты будешь жить у нас, обутая-одетая, все, что мы получим за аренду, будет твоим! А мы с матерью уйдем, и тебе в наследство что-то отпишем. Будешь жить в нашем доме, у других наших детей, как ты знаешь, и свои дома есть.

– Мне так много земли не надо… – замялась Люба, но если бы можно было, например, дать мне пятнадцать десятин. Поделить поровну все… все Васино имущество. И деньги, что от него остались, и лошадей, все пополам!

Старики ничего не могли понять: мягкая, добрая, душевная Любаша, в мгновение стала непривычно деловой и не по возрасту серьезной.

– А зачем тебе земля? – все же спросила ее свекровь.

– Хочу на ней свой дом поставить.

В станице еще не было, чтобы женщина, вдова, самостоятельно собиралась на такое серьезное дело! То есть, вдовы сплошь и рядом оставались одни, самостоятельно вели хозяйство и воспитывали детей, но молоденькой девушке, которая еще даже не рожала… Самой строить дом?!

В то же время, что они могли сделать? Не отдавать ей деньги, которые заработал погибший сын? Не отдавать его землю? Но она просит-то всего половину…

Бабкины больше не осуждали торопливость снохи, с которой та потребовала себе землю, но лишь удивлялись, чего вдруг ей такое в голову пришло?

А Люба… Она вдруг со всей ясностью поняла, что не хочет больше быть управляемой. Той, которая во всех своих поступках должна на кого-то оглядываться и жить у людей… не то, чтобы чужих, но связанных такой тонкой нитью… В общем, она решила, что ей пора стать взрослой. Восемнадцать лет, это не так уж мало. А то, что в станице говорят, что она не слишком горюет… Так пусть говорят!

Она решила, что выждет: девять дней, потом сороковины, все должно быть так, как велит обычай, но потом она займется тем, что подумает о своем будущем.

Люба не хотела сразу же искать себе нового мужа, это уж как бог даст, но не хотела впредь оглядываться на то, насколько богат или беден будет ее будущий избранник.

А кроме того, она вдруг поняла, как растерялся ее отец, оставшись в одночасье без жены. Есть, видимо, такие мужчины, которые одни жить не могут. А значит, возможно, через год, если не раньше, он приведет в дом новую жену, вон, сколько молодок, вроде, невзначай вилось вокруг него уже на похоронах. Правда, отец от горя ничего этого не видел, но пройдет месяц, другой, и он начнет оглядываться по сторонам…

Пока он не придет в себя, Люба побудет возле него, а потом… потом она начнет строить дом на своей земле! Семка вернется, построит дом себе, женится, а ей еще за Гришкой доглядать. Хлопцу всего десятый год, вдруг мачеха начнет его со свету сживать, а мальцу и податься будет некуда…

Станичный атаман Иван Федорович Павлюченко вместе со всеми присутствовал на похоронах Зои Григорьевны. Он, конечно, не мог бывать на всех похоронах в Млынской, но жену Михаила Гречко он считал женщиной особенной. Хотя притом, себе на уме, как пошучивал он, заговаривая порой с нею.

Зоя Григорьевна, что бы там ни говорили, отличалась от многих казачек. Да, она соблюдала обычаи, усвоила кубанскую мову, но при этом оставалась несколько иной. Как сказала о ней когда-то свекровь, чужинкой. Со своей незаметной прелестью и тонким пониманием человеческой души.

Например, на праздниках она не пела «в крик», как иные казачки. Ее голос, нежный и певучий, слышался, когда другие замолкали.

И, наверное, только Павлюченко заметил, что из своих детей больше всех она любит первенца, Семена.

Кстати, о Семене. Ведь Иван Федорович так и не сказал никому из Гречко насчет семи лошадей, которые привез вахмистр, прибывший в отпуск по ранению.

Да и кому было говорить? Михаилу? Так он, кажется, никого и ничего не слышал, отвечал невпопад. Атаман понимал его: осиротел мужик! Такая женщина умерла!

Люба. Можно было бы сказать и Любе, да на нее еще больше, чем на отца свалилось. Молодая вдова. Только недавно свадьбу отгуляли…

Павлюченко решил, что завтра прикажет кому-нибудь из своих помощников, отогнать коней на подворье Гречко. Пусть Михаил Андреевич делом займется, это куда быстрее его в чувство приведет.

Ну, а до того… Атаман подумал, что он, кажется, не распорядился, чтобы коней помыли-почистили. Кто там ими займется в доме, где царит траур… Разве что, маленький Гришка, да и то без приказа может не сообразить.

Еще некоторое время посокрушавшись, Иван Федорович отправился домой, и прямо в воротах на него налетел конюх, который, как выяснилось, сам решил проявить инициативу и наказал помощнику, почистить лошадей казака Гречко, которых приказали кормить до особого распоряжения. Но у животных был такой утомленный и чуть ли не пыльный вид…

– Ну, распорядился, и молодец, – равнодушно ответствовал атаман, собираясь пройти мимо.

– Но там нашлось такое…

Конюх даже задыхался от волнения.

– Говори, – остановился атаман, подумав, что это его состояние вовсе не похоже на обычно спокойного, невозмутимого конюха.

– Царские клейма! – выпалил тот.

– Не понял, что ты имеешь в виду?

– Лошади клейменые. На четверых из семи – клеймо царской конюшни.

– Не может быть! – ахнул Павлюченко.

– Вот, и я думал, не может, а пригляделся…

– Куда ж ты прежде смотрел?

– Да когда прежде-то? – обиделся конюх. – Только сегодня стали чистить, оно и вылезло.

– Нет, ну это ж надо! – крякнул от досады атаман. – И где, в моей конюшне!.. Это, видимо, те, вороные?

– Так они, если на то пошло, и не вороные вовсе.

– Что-о? Ты думаешь, они перекрашены?

– Да тут и думать нечего, я с таким сталкивался – цыганские штучки!

– Тогда, может, Семен об этом не знал? Понимать надо, лошади взяты с бою, в спешке. Может, он к этому никакого касательства не имеет?

Конюх пожал плечами.

– Вы как хотите, Иван Федорович, а мне кажется, нужно об этом сообщить, куда следует. А то могут вас заподозрить. Мне что, я человек подневольный: сказали, покормить, я и покормил!

– Да, ты прав! – атаман почесал затылок. – Вот ведь пакость какая. Получается, вроде, мне придется на своего казака в Екатеринодар ябедничать.

– Не ябедничать. Это царское добро, его нужно возвращать туда, откуда оно украдено было. Опасно с такими делами шутить. А Семена вашего допросят, и отпустят, если не виноват. Может, и правда у цыган те кони побывали…

Атаман продолжал вслух сокрушаться, досадуя, что ему предстоит такое неприятное дело, как написание фискального письма.

– Я бы сказал, что на Семена это никак не похоже… если бы за год до службы с ним такое не случилось, помнишь?

– Это когда он на чужой безродной коняке станичный приз взял? – уточнил конюх, судя по тону до сих пор уязвленный такой несправедливостью.

– То, что коняка безродная, не главное. Главное, он за Кубань ходил. Причем, к горцам, а не, к примеру, донцам. Я еще тогда подумал, почему? Уж больно мать его, покойная Зоя Григорьевна, по нему тогда убивалась… Теперь вот лошади. Придется мне посылать в Екатеринодар нарочного… Ах, как нехорошо! Что о нас подумает Николай Николаевич![11]

Письмо в Екатеринодар вскоре повез нарочный, но почти весь день Иван Федорович чувствовал себя так, будто это он совершил неблаговидный поступок.

Когда казачий полк вместе с другими солдатами вернулся из похода по усмирению горцев, Семен думал, что все его неприятности остались позади, но он успел только появиться в казарме, как раздался клич:

– Гречко – к командиру!

Он ушел и больше в казарму не вернулся. Казака арестовали.

Военный суд постановил: восемь лет каторги за противоправное деяние. Присвоение четырех лошадей с клеймом царских конюшен под предлогом военной добычи.

Офицеры впоследствии переговаривались между собой, что если бы казак не повел себя так глупо, не стал бы рассказывать на суде все в подробностях: и как сговорился с цыганами, и как он убедился, что перекрашенных лошадей вернули в табун, возможно, ему и удалось бы отвертеться.

Да если учесть, что Гречко взял царских лошадей в числе трофейных, а не сверх положенного, то, пожалуй, можно было бы обойтись исправительными работами, скажем, года на два. И это без упоминания о том, что своими героическими действиями он способствовал взятию в бою больших трофеев и, значит, больших поступлений в казну… Словом, казаку Гречко в сотне сочувствовали. Но что поделаешь, закон суров.

И пошел Семен в кандалах вместе с другими каторжанами трудиться во славу отчизны на соляной промысел. По этапу.

Что делать с похищенными лошадьми, станичному атаману не сообщили. Некоторое время спустя, пришло сообщение, что похищенные лошади списаны и возмещены за счет трофейного поступления.

Иван Федорович Павлюченко, получивший право распоряжаться задержанными в его конюшне лошадями, не пожелал оставить их у себя.

Отвел всех семерых на подворье Михаила Андреевича Гречко и сказал:

– Делай с ними все, что хочешь!

И ушел, не слушая благодарностей от старого казака. Какие могут быть благодарности, если атаман, можно сказать, собственноручно, отправил единственного кормильца этой осиротевшей семьи на каторгу?

Атаман не знал, что он ошибается.

Глава двадцать девятая

Все случилось почти так, как и прикидывала Люба. Через некоторое время Михаил Андреевич пришел в себя, опять начал работать на хозяйстве в полную силу, и в самом деле стал поглядывать по сторонам.

Шустрая вдова Матрена Журба, вроде невзначай заглядывавшая в хату Гречко по всяким надуманным мелочам, в конце концов, зацепила немолодого, но вполне еще крепкого казака.

Люба отца не осуждала: он честно выдержал год после смерти матери, не торопился забывать о ней, как некоторые другие мужчины. Старался тяжелой работой заглушить мысли о женщинах вообще, но природа все же взяла свое.

Правда, Люба в течение этого года тоже на месте не сидела. Она сходила в правление, где атаман лично помог ей записать в станичную регистрационную книгу решение о том, что вдове героического казака Василия Бабкина принадлежит половина его пая – пятнадцать десятин, которые по просьбе самой Любы были отмерены и застолблены.

И почти тут же, не небольшом косогоре по прозванию Сорочий, который примыкал к ее десятинам, началась стройка, каковой в станице до сих пор не было.

Едва установилась после дождливой весны теплая сухая погода, к косогору двинулись подводы с камнем и песком, и застучали своими инструментами рабочие, которых наняла Люба, чтобы они выложили щебнем широкую дорогу от станичного шляха к косогору, на котором Люба с помощью работников что-то мерила шагами и какие-то веревки натягивала.

Дорого было строить из камня, ох, как дорого! Но Люба договорилась с отцом, что когда деньги, поделенные между нею и родителями Василия кончатся, отец даст ей взаймы из Сёмкиных денег, тем более что восемь лет они ему не понадобятся.

Весть о том, что Семен отправлен на каторгу, пронеслась по станице, вызывая удивление казаков, и, как ни странно, понимание.

– Семка всю жизнь мечтал о том, чтобы самому коней разводить, – говорили одни, – а на те деньги, что казак может в бою добыть, арабского скакуна не купишь!

– Он, говорят, лишнего себе не взял. Семь коней добыл – столько ему начальство оставило, семь и в станицу пригнал. Не он бы, так другой. Не у своего друга казака, а из добычи. Не украл, а поменял…

Но это говорили уже совсем молодые и резвые. Сторонники того мнения, что все дело в чиновниках, которые норовят казака законной добычи лишить.

Пожилые казаки были куда суровей.

– У самого царя украсть насмелился! Где такое видано?!

Женщины вздыхали:

– Вот напасть на семью навалилась! Когда Семен с каторги вернется, уже Гришка подрастет, парубком станет. Ему самому тридцать лет стукнет.

– … Ничего, жениться еще успеет, хоть уже не молоденький, а и детей заведет. Казаки постарше женятся, и ничего…

Гораздо ревнивее относились станичники к тому, что рабочие-иногородние строят для Любы Бабкиной дом. И чего она так вознеслась? Подумаешь, муж был урядником. Так в станице много урядников. Вон, даже вахмистры есть. Не говоря уже о том, что станичный атаман по чину войсковой старшина[12].

– Бедный Васька, – судачили злопыхательницы. – Первая жена родами умерла, а вторая – родить не смогла. И ведь они целый месяц прожили. Так и не оставил после себя родного семени… Выходит, Любка бесплодная?

Чего греха таить, кое-кто ей завидовал. Никто из вдов в станице не жил так привольно и богато, как эта молодая вдова. Что захотела, то и делает, ни на кого не оглядываясь.

Родители Василия деньги, которыми поделилась с ними Люба, отложили на старость, а эта ничего не боялась, тратила, не считая.

Тут завистники были не правы. Люба все считала. Она и в школе отличалась от многих учеников тем, что умела быстро складывать в уме самые большие цифры. Учитель математики даже приговаривал:

– Эх, Гречко, тебе бы парнем родиться, не иначе, до министра финансов могла дослужиться.

Люба не хотела быть министром, но она хотела жить не так, как жили станичники, а так, как живут богатые люди в городе. Она побывала в Екатеринодаре всего однажды, но высокие двух-трехэтажные дома, видневшиеся в центре, пусть и не сплошь, не повсюду, но там, где они были, выглядели богато. И все рядом с ними выглядело по-особому. Каждому становилось ясно, что здесь живут люди особенные, не такие, как все. И тогда она себе будто клятву дала: когда-нибудь и у меня будет такой же дом!

Когда Люба начала стройку, она еще не знала, кто будет заниматься непосредственно домом. Так что сначала каменщики делали самую несложную работу. Но Люба понимала, для того, чтобы выстроить двухэтажный дом, ей нужен руководитель строительства. Настоящий. Тот, который умеет строить каменные дома.

Она подумала про «городок». Вот где были специалисты всех мастей! Идти самой, искать, ей не хотелось. Люба боялась, что не сможет как следует с ними договориться. Не сможет толком объяснить, что ей нужно. И вообще, если только строители почувствуют, что у нее есть деньги, то, пожалуй, и обманут.

В общем, она опять пришла к атаману. Нарочно оделась поскромнее, и говорила с Павлюченко, все больше опустив глаза. Он не должен был видеть в них огонь решимости и желание достичь своей цели, которые вполне мог бы принять за гордыню.

– Иван Федорович, не посоветуете, где мне найти хорошего строителя, дом построить?

– Так у нас хороших строителей много.

– Нет, мне не хату нужно строить, а двухэтажный дом.

– Это тебе-то одной? – удивился атаман, чем очень Любу обидел. Неужели большие дома строят только большие семьи? – Зачем тебе такой большой, одной?

– Мне, между прочим, еще и девятнадцати нет. Думаете, моя жизнь уже кончилась? – тихо спросила она.

Павлюченко смутился.

– Отчего же, у тебя вся жизнь впереди!

– Вот и я так думаю. Так не посоветуете строителя?

– Есть в городке такой. Недавно появился. Говорит, из Тулы. Но то, что диплом строителя у него точно есть, я сам видел.

– Дадите его адрес?

– Отчего не дать, дам… Пожалуй, я с тобой схожу. Такие дела лучше мужчине обсуждать.

На это Люба возражать не стала. Несмотря на свою молодость, она уже научилась добиваться своего так, что мужчины думали, будто делают ею задуманное по собственной воле.

Строитель с дипломом оказался худощавым молодым мужчиной лет двадцати пяти. Он снимал комнатку у кузнеца, к которому со временем собиралась прийти и Люба. Когда дом будет построен, она закажет ему кованый забор и ворота с орлами…

Атаман и девушка застали строителя в кузнице, где он помогал кузнецу держать какой-то металлический штырь.

– Сам атаман пожаловал, да еще с такой красавицей, – насмешливо проговорил строитель. Люба даже не узнала, как его зовут? Но успела рассердиться на эту его насмешливость. Такой взрослый и такой несерьезный. Даже Люба в свои восемнадцать лет и думать забыла, насмешничать над старшими. – Вы ко мне или к Виктору Демьяновичу?

– К вам, Леонид Владимирович, – сказал атаман, – выйдите, пожалуйста, на два слова.

– Охотно. Давно меня никто не спрашивает. Приходится вот огненных дел мастеру помогать, чтобы обеспечить себе пропитание.

– Думаю, Любовь Михайловна как раз и пришла с тем, чтобы оплатить ваше пропитание, – усмехнулся Павлюченко.

– Вот как, и каким же образом?.. Я имею в виду, что я должен для этого делать?

– Построить мне каменный дом. Двухэтажный, – сказала Люба.

В глазах строителя мелькнуло удивление, смешанное с уважением. Скорее всего, удивила его именно молодость заказчицы. И атаман, сопровождающий эту… совсем девчонку.

– Двухэтажный, – повторил он. – В вашей станице никто такого не строил.

– Причем, на возвышении, которое она выкупила у станичной казны. Никто этот косогор брать не хотел.

– Вот как! Я очень рад.

Он скользнул взглядом по лицу Любы.

– Вид у вас нерадостный, Любовь Михайловна.

– Люба совсем недавно потеряла мужа, – сухо заметил атаман.

– Молодая вдова… – пробормотал строитель себе под нос.

– Что вы сказали?

– Не обращайте внимания. Это я так, песню одну грустную вспомнил… А вы, Иван Федорович, надо понимать, сопровождаете Любовь Михайловну?

– Надо понимать так, Леонид Владимирович: не думайте, что эту девушку некому защитить!

– Но я ничего такого и не думал!

– Мы относимся к женщинам не так, как вы, иногородние…

– А как мы относимся к ним?

Люба почувствовала, что строитель начинает закипать.

– Иван Федорович, – проговорила она, – вы забыли, зачем мы пришли.

– Простите, Любовь Михайловна, но я хочу, чтобы этот человек знал…

– Давайте не будем ссориться. Ведь Леонид Владимирович пока не сделал ничего, за что стоило бы с ним так разговаривать.

Павлюченко обиженно надулся: вот эти Гречко все такие, себе на уме. Другая бы женщина радовалась, что сам атаман решил заняться ее делами.

– А, делайте, что хотите! – махнул он рукой и нарочито обиженно отвернулся.

Строитель спрятал усмешку.

– Хотите, чтобы я составил вам проект?

– И чтобы руководили строительством. Я уже наняла рабочих… Но, может, вы хотите нанять других? Я даю вам… все права.

Он внимательно взглянул ей в глаза.

– Вы непохожи на других казачек.

– А вы что, их хорошо знаете?

Строитель смущенно кашлянул.

– М-да, и язычок у вас острый, как бритва. Как вы между собой говорите? Не займай![13] Что ж вы так уж от нас отгораживаетесь, и презрительно губки морщите? Думаете, что иногородние – совсем другие люди? А на самом деле, все мы одинаковые… Так где, вы говорите, дом решили строить? Не там ли, куда подводы с щебнем и песком уже третий день ездят? Завтра я буду на вашем участке в семь часов утра. Вас это устроит?

– Устроит… Пойдемте, Иван Федорович, – Люба тронула атамана за рукав. – Мы уже обо всем договорились.

Глава тридцатая

Через год после приговора – Семена за конокрадство приговорили к восьми годам каторжных работ – семья Гречко получила с каторги письмо, в котором их сын и брат рассказывал родным о житье-бытье. Отец прочитал вслух, повздыхал, а потом Люба взяла его себе и постоянно перечитывая, выучила наизусть.

Семен не любил жаловаться, но даже в тех редких строчках, в которых он описывал свое житье-бытье, чувствовалось, как несладко ему живется.

Зато Семен подробно описывал устройство соляного промысла, как будто его родственники тоже собирались соль добывать.

Любу поразило то, что солевой раствор в солеварню подается по деревянным трубам, сделанным из выдолбленных внутри бревен, щели между которыми заливались самой обычной смолой.

Вряд ли, она тоже могла бы пользоваться выдолбленными бревнами, но ей хотелось, чтобы в доме, который для нее строили, была вода. Она сама не видела, как воду проводят в дома, но была уверена, что это можно сделать.

Как Люба тогда утерла нос станичникам, если даже у атамана во дворе имеется колодец, а про воду в доме никто и не заговаривает! Правда, и двухэтажных домов ни у кого нет. Богатые казаки до сих пор строят хаты, пусть и покрывают их уже не камышом, а черепицей или даже листовым железом.

Хаты на подворье строятся одна за другой, по мере того, как растут семьи сыновей, порой даже их подводят под одну крышу.

И богатство считается вовсе не каким-то особым домом – живут так, как жили отцы и деды, а поголовьем скота, количеством земли, для обработки которой богатым казакам уже не нужно надрываться самолично. Для этого имеются иногородние. Они нанимаются либо работниками, либо отдают часть урожая за аренду земли.

А Люба захотела выделиться по-другому. Возможно, часть земли и придется сдавать, но нужно было поставить дело так, чтобы оно не зависело от погоды. То есть, к примеру, разводить скот. Не скаковых лошадей, как об этом мечтал ее брат Семен, а хороших высокоудойных коров, или бычков на мясо. Да мало ли! Нужно будет позвать финансиста, который бы все это просчитал, а потом животновода, который бы смог наладить мясомолочное производство. Рабочие руки всегда найдутся! А сейчас ей самой придется прикинуть, имеется ли у нее под такие грандиозные планы обеспечение?

То есть, оно имеется, но Любе не хотелось бы, чтобы об этом кто-то знал. И так уже удивляются, откуда у Василия оказались такие большие деньги? Кажется, она совсем запуталась при попытке всех обмануть и никому не признаться, что у нее есть деньги. И очень даже хорошие.

Сейчас все-таки главное – выстроить дом. Может, она и ошибается, и нужно все делать одновременно: закупать скот, строить хозяйственные постройки, покупать пастбища…

Нет, вначале дом! Нужно упереться, стоять на своем, чтобы никто не мог ее переупрямить и сбить с пути, на который она встала.

Главное, дверь из ее дома ни за что не будет выходить прямо в конюшню. Конюшню строители уже ставят в стороне. При ней будет небольшая хатка с земляным, как водится, полом, и в ней будут жить конюх и сторож. В свою конюшню она поставит семь лошадей брата, пять лошадей ее собственных, из тех, что пригнали в станицу как наследство Василия. Она будет за ними ухаживать до тех пор, пока Семен не вернется. А потом доверит ему и своих лошадей, чтобы заняться только коровами. Леонид сказал, что построит ей ферму, где будут содержаться коровы. Со временем у Любы появится свое стадо.

Для этого молодой хозяйке придется нанять работниц из городка. Мысли ее начинали путаться. Она не привыкла задаваться такими большими планами. И всегда над нею кто-то стоял: сначала родители, а потом – пусть и ненадолго – муж. Словом, ей хотелось так многого, что мысли разбегались, и не у кого было Любе попросить совета, потому что все ее старания почему-то принимались станичниками, мягко говоря, настороженно.

Наутро – Люба все еще жила в родительском доме и хозяйственными делами продолжала заниматься там же – отец робко намекнул, что со временем в дом придет, как он сказал, новая мама. Видно, слово мачеха к своей возлюбленной ему применять не хотелось. А с другой стороны, куда денешься: мачеха, она и есть мачеха.

У самой Матрены Журбы хозяйство тоже было крепкое, но Михаил Андреевич ни за что не хотел «идти в примаки». Зачем, пусть Матрена в его дом приходит, как жене положено. Возможно, Матрена и сама этого хотела, но она была слишком хитра, чтобы в том признаться. У нее тоже, как и у падчерицы, были свои большие планы.

Люба подумала, что не заговори она о том с родителями Василия, пришлось бы ей остаться у них на всю жизнь… А как, к примеру, она могла бы найти себе мужа, при живых-то свекрах? Как бы они ее ни любили, а видеть, что жена покойного сына с кем-то хороводится…

Конечно, Люба могла бы пойти к атаману, поплакаться, что у нее, бедной вдовы, нет своего угла, и на заседании правления ей бы чего-нибудь выделили… Но Люба… никогда бы она не пошла с протянутой рукой!

А если так, – прочь все сомнения! Она будет строить свой дом. А потом заберет к себе Гришу и, когда придет с каторги Семен, то и Семена.

Отцу на его слова насчет новой жены, она так и сказала:

– Попроси Матрену, пусть подождет, пока я дом построю. А тогда перейдет к тебе, и живите в мире и согласии.

Отец укоризненно на нее взглянул: мол, а чего бы ты хотела, чтобы я так и старился один?

Каждый из них был по-своему прав, но каждый при этом остался недоволен поведением другого.

Строитель Леонид Владимирович ждал Любу в конце дорожки, ведущей к тому месту, которое молодая вдова накануне огородила колышками, связанными между собой веревкой.

– Здравствуйте, хозяйка! – строитель поклонился ей, показалось, с некоторой насмешливостью, но Люба решила не обращать на это внимания. – Кажется, вы широко размахнулись. Я вчера не спросил, у вас есть дети?

– А зачем вам это знать?

Тот пожал плечами.

– Хотелось бы прикинуть, сколько комнат будет в вашем доме, их назначение. Например, какой должна быть детская комната, на сколько детей. Количество комнат для гостей. Спальни, кухни, ванные комнаты – ведь вы все это хотите?

– А это можно будет сделать? – с некоторой робостью поинтересовалась Люба; то, что многим в станице, да и ей самой казалось трудно осуществимым, этим молодым строителем воспринималось, как нечто само собой разумеющееся.

– Конечно, можно. Правда, это вам обойдется в копеечку – придется трубы, насосы и все прочее возить из города на телегах, но, как говорится, хочется, хуже, чем болит. У вас ведь есть деньги на все на это?

– Деньги-то есть, – Люба будто в задумчивости поджала губы. И этому строителю она не собиралась признаваться в том, сколько у нее денег и откуда. – Но не знаю, надолго ли их хватит. Все равно мы будем строить до тех пор, пока не кончатся.

– А потом?

– А потом я буду думать, где достать еще…

Он опять как-то потаенно улыбнулся, так что его улыбку она скорее почувствовала, чем увидела.

– Хочу спросить о главном: вы готовы мне доверять?

– В чем? – не поняла Люба.

– Во всем. Материалы ведь буду покупать я, не так ли? И они должны быть хорошего качества.

– Мне казалось, что я тоже…

– И вы тоже, но не всегда у вас может получиться – хозяйство большое, везде нужно успеть. У вас могут появиться свои дела, и в то же время доверить вам, закупать все самостоятельно, я не смогу.

Люба приготовилась обидеться, но он поспешил объяснить:

– Вам ведь не приходилось делать этого прежде?

– Не приходилось.

– Вот, а желающие обмануть новичка всегда найдутся.

Он посмотрел на колышки, промерил всю длину ногами и взглянул на хозяйку будущего дома.

– Да, вы и в самом деле размахнулись. Это же не дом, а целый дворец. Может, доверите мне разметить фундамент?

– Фундамент?

– Именно. Это ведь не ваши… турлучные стены. Камню, да еще выложенному в два этажа, хорошая опора требуется… А вообще, я вам очень благодарен.

– За то, что я вам даю работу?

– За возможность воплотить в жизни все, о чем я мечтал еще в институте.

– Вы что же… – Любу озарила внезапная догадка. Она даже вздрогнула от осознания. – Вы никогда прежде не строили домов?

– Никогда, – он испытывающе взглянул на нее. – Но меня этому учили опытные строители. Вы ведь не побоялись взяться за такое дело, за которое до вас никто не брался. По крайней мере, в вашей станице.

Что же это получается? Дом ей будет строить тот, у которого, кроме бумаги, нет на это права… Что она говорит!.. А вдруг случится так, что дом, им построенный, возьмет и завалится, вся станица будет смеяться над Любой Гречко… то есть, Бабкиной, как она хотела вознестись над всеми станичниками. Ха-ха. Решила каменный дом построить!

– Вы не бойтесь, – сказал ей этот самый… Леонид Владимирович. – У меня кроме теории, есть и практические навыки. Например, я несколько раз помогал опытным строителям и перенял их опыт… И вообще, глаза боятся, а руки делают! Начнем?

– Начнем, – вздохнула Люба.

Она согласилась. А что ей оставалось?

– Я тут уже кое-что узнал, – говорил между тем строитель. – Например, кирпич лучше брать на заводе Ситникова, потому что у него один десяток – на копейку дешевле.

– У нас говорят: дешевле рыбка – погана юшка! – ехидно заметила Люба; не все ж одному строителю учить ее уму-разуму.

– Мудрое замечание, – согласился Леонид Владимирович, – только Ситников недаром цену низкую держит. У него производство налажено таким образом, что он может производить кирпич с меньшими затратами, а вовсе не в ущерб качеству! Так что я обещаю и впредь следить за тем, чтобы не удорожать строительство. Тогда, глядишь, хватит и тех денег, что вы припасли.

– Я не припасла, – покраснела Люба, – это мой муж… говорят, в бою добыл. Брат оказался рядом с ним, вот мне его деньги и переслал.

– А где же ваш брат? Или у него слишком большая семья, чтобы помогать еще и вам?

– Мой брат на каторге, – выпалила Люба.

Она старалась не признаваться даже самой себе: после того, как станичники узнали про осуждение Семена, они не то, что откачнулись от семьи Гречко, а как-то сделались холоднее, что ли. Наверное, в свое время Люба и сама поостереглась бы водить дружбу с семьей каторжника. Потому она и призналась во всем строителю: пусть знает. А вдруг ему не захочется, связываться с той, у которой брат на каторге?

– Что поделаешь, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, – просто заметил строитель.

– И вы говорите об этом так спокойно?

– А я должен теперь от вас шарахаться? Обходить, будто прокаженную…

– Нет… но некоторые наши станичники… как раз и стали обходить нас стороной.

– Ваш брат убил кого-нибудь?

– Он украл лошадей… с клеймом царской конюшни.

– Он и раньше… занимался конокрадством?

– Нет, что вы! У него два георгиевских креста за храбрость. Никогда копейки ни у кого не взял. А тут… У него мечта была, вывести лошадь кубанской породы. Говорил, что же, донские казаки могут, а мы – нет?

– Бес его, значит, попутал? Что ж, с мечтами так бывает: кто очень сильно чего-то хочет, в некоторый момент будто слепнет. Точнее, близость мечты его ослепляет, и он забывает обо всем, чему учили его отцы и деды…

– Вы так говорите, будто брата не осуждаете.

– Скажем так, я его понимаю. Осуждать… кто без греха, пусть бросит в меня камень. Думаю, он достаточно поплатился за свою мечту.

Глава тридцать первая

Нельзя сказать, что незаметно прошло время, но как ни медленно оно тянулось, минуло два с половиной года с тех пор, как Семена по этапу пригнали на каторгу, на соляной промысел. Никогда прежде он не думал, что отсутствие свободы может так изменить человеческую сущность.

Сейчас никто бы не узнал в этом худом поникшем каторжанине с искорками седины в нестриженных волосах бравого казака Семена Гречко.

Работа была тяжелая, выматывающая, нескончаемая, и потому Семен не находил ничего лучшего, как думать о своем будущем. О том, которое наступит… через пять с половиной лет. Он отработал треть положенного срока. Даже чуть меньше.

Все это время его постоянно бросало от надежды к полной безнадежности. Вся его жизнь в один миг сломалась, превратилась в жалкое подобие того, что могло бы быть, не начни Семен воплощать в действительность свой безумный план.

Из похода в горские аулы казачий полк вернулся победителем. И командир обещал дать казаку Гречко третью награду, потому что он вел себя безупречно, со своим конем ходил в разведку, сражался в открытом бою с таким умением, что горцы, и сами отчаянные воины, порой шарахались при одном взгляде на этого отчаянного казака…

Все должно было сложиться наилучшим образом. Но Семен сам все испортил. Он думал, что ради достижения мечты можно и украсть.

Между тем, новости по России, хоть и с опозданием, доходили и в этот нелюдимый край, где Семен и его товарищи добывали для страны соль.

Так каторжане узнали, что на престоле, в связи с убийством Александра II, появился Александр III.

Семен, который прежде не очень любил о себе рассказывать, вдруг разоткровенничался со своим товарищем по бараку, Иваном Оглоблиным. Рассказал ему, как возвращаясь с русско-турецкой войны, при обозе, случайно познакомился с великим князем Александром Александровичем. Тем, кто теперь был коронован на российский престол.

– Не может быть! – восторженно ахал Иван, слушая рассказы Семена. – Каторжник – сидел рядом с царем!

– Что ты болтаешь! – рассердился рассказчик. – Разве я тогда каторжанином был? Заслуженным воином, дважды георгиевским кавалером!

– Вот я и говорю, повезло!

– Нет, друг мой, когда человек ведет жизнь праведную, чтит Бога, любит Царя и защищает Отечество, все, что с ним происходит хорошего, называется не везением, а наградой. Понимаешь?

– Ну, тогда если это не просто везение, чего же ты не возьмешь и не напишешь царю?

– Как так – написать? Напомнить, что он удостоил своим вниманием человека ничтожного, не умеющего ценить подарки судьбы?

Иван с досадой сплюнул.

– До чего ж ты, Гречко, человек некрепкий! Уж если пошел по выбранному пути, так нечего и метаться, пытаться вернуться или еще того хуже, просить у других прощения за то, что ты на своем пути что-то неправильно сделал… Нет, если та встреча с царем была тобой не заслужена, значит, планида у тебя такая: тянуть полный срок!

– Все дело в том, что меня не отпускает чувство вины. Я ведь всех подвел: и родителей, которые должны были бы мной гордиться, и атамана – он так в меня верил. И крестного. Казак – и вдруг конокрад!

– Семен, ты либо продолжай еще пять с половиной лет виноватиться, либо садись и пиши новому императору просьбу о помиловании. Как он, говоришь, просил тебя, его называть? Александр Александрович. Вот и напиши, так, мол, и так, Сан Саныч, бес попутал. Захотел я в своем краю вывести новую породу лошадей, а у вас попросить производителей не осмелился…

– Ты надо мной смеешься? Да я о таком и подумать бы побоялся. Кто я такой, а кто – он!

– Конечно, сидеть рядом с императором на берегу, с удочкой в руках, и ни о чем его не попросить!.. Может, это и хорошо. По крайней мере, ты обратишься к нему с одной единственной просьбой, в которой отказать тебе будет трудно.

Они еще долго говорили, но Семену понадобилось еще несколько дней, чтобы все обдумать и решиться. Может, прав Иван? В крайнем случае, все останется так, как есть.

Семен письмо императору написал, но ничуть при этом не обольщался. Он представлял себе Александра III читающим письмо с гримасой пренебрежения: и этому человеку я оказал милость! Приблизил его к себе, пусть и на краткие мгновения… Вполне может быть, что письмо ему и не покажут. Да если он станет читать письма со всей страны, жить некогда будет. Зря он дал Ивану себя уговорить!

Оказалось, не зря. Однажды его вызвали к мастеру промысла, и тот, удивленно оглядывая самого обычного каторжанина, сообщил ему.

– Пришло письмо из канцелярии его императорского величества – Александр III, собственноручно, подписал тебе помилование!

Он еще раз взглянул на письмо с гербами.

– Ты что, какой-то известный человек, о чем мы не знали?

– Самый обычный, – пожал плечами Семен. – Просто мы с императором были знакомы, еще, когда он был просто цесаревичем.

– Просто цесаревичем! – ошеломленно повторил мастер и взмахом руки отпустил его. – Так что, Гречко, иди, собирайся. На дорогу до дома тебе за два с половиной года два рубля сорок три копейки причитается. В конторе получишь…

И пошел Семен, одетый в старенькую гимнастерку и потрепанную же бекешу, которую он обменял на свою, вполне приличную, с одним освободившимся каторжанином еще на этапе.

Тот, помнится, спросил:

– Сколько лет тебе дали?

– Восемь, – ответил Семен.

– Ну, и зачем она тебе? Сгниет на складе. А ты хорошему человеку поможешь, которого дома жена ждет. Не в лохмотьях же к ней являться!

Вот и получилось, хорошему человеку свою одежду отдал, а сам шел в лохмотьях. Но в городе Черкасске ему повезло: какая-то женщина продавала хорошую черкеску и отличный серяк[14], почти неношеный, и за все это он заплатил один рубль десять копеек. Половину того, что у него было. Но зато серяк не раз спасал его в холодные зимние ночи.

Да, зима уже наступила и по календарю, хотя вышел Семен в путь в конце ноября. Ночевал он, где придется. Пару раз даже в одиноких скирдах, по соседству с полевыми мышами. Старался беречь деньги, которых после покупки одежды у него осталось совсем мало.

Но это все были такие мелочи!

Пусть его освободили не в лучшее время года. И идти ему было трудно, в основном по бездорожью. Особенно, когда путь его пролегал по южным местам. Остались в стороне заснеженные равнины средней полосы, и, чем ближе подходил он к родной сторонке, тем сумрачнее выглядели окрестности.

Зима здесь явно задерживалась, и с началом декабря все еще не высыпал снег, а наоборот, стало появляться солнце, и порой Семену было так жарко, что приходилось идти нараспашку, а то и просто нести серяк на плече.

Он еще ничего не знал: как живет его родня, как здоровье родителей, но уже казалось, что теперь его ждут только хорошие вести, и после всего пережитого у него все будет хорошо.

На каторге к нему стали приходить мысли о том, что зря он в свое время не женился – были же хорошие девчата, которым Семен нравился. А теперь ему уже двадцать шестой год, а нет у него ни жены, ни детей, и неизвестно, когда будут.

Гришка вырос, он уже парубок. Люба… Может, она опять вышла замуж, и у Семена появились племянники?

Правда, потом он оборвал мысленные стенания: что было, то произошло, а какой у него будет новая жизнь? Придет – разберется!

Глава тридцать вторая

Первым, кто Семена встретил на краю станицы, оказался брат Гришка. Это был уже почти парубок – вытянувшийся, как тополь, отрок с длинными руками и ногами. Жеребенок, не достигший взрослого возраста, но уже и не ребенок. «Ему ведь четырнадцать лет минуло!» – прикинул про себя Семен, обнимаясь с братом. Он даже поначалу не узнал Григория. Брат сам его окликнул:

– Сема!

И тот, вглядевшись в почти незнакомое лицо парубка, увидел и ту самую живость глаз, и белозубую улыбку, в которой не хватало половины переднего зуба. И особый, материнский взгляд, странным образом перешедший ко всем ее трем детям. И даже старый отцовский треух, который надевали все мужчины Гречко, выходя зачем-нибудь во двор. Надо же, до сих пор жив!

Гришка отправился за околицу, конечно же, не для встречи брата, он и не знал, что тот придет, а шел к лиману, нарезать сухого камыша. Он собирался научиться, плести циновку, как обещал ему Ли.

Недавно к городку прибился… самый настоящий китаец, который почти правильно говорил по-русски. По крайней мере, Гриша общий язык с ним нашел. Все звали китайца просто Ли, и он помогал на подворье кузнецу, ставшему в последнее время одним из самых зажиточных людей городка – этой иногородней части Млынки.

По виду не слишком сильный, но сухой и гибкий, Ли умел обращаться с лошадьми, и потихоньку хозяин сделал его своим конюхом.

Китаец вставал чуть свет, кормил скот, мыл-чистил, прибирал в конюшне, но у него еще оставалось время делать такие штуки из обыкновенного камыша, что станичники диву давались. Наверное, этот зимний камыш уже не годился для чего-нибудь хорошего, но Григорий воспользовался предлогом, чтобы в очередной раз попасть на подворье кузнеца.

Гришу с Ли познакомила Диана. Его детская, так и не прошедшая любовь. Но он никогда не позволял себе говорить о ней с кем-либо, а просто украдкой взглядывал на Диану, каждый раз находя в ней какую-то особую привлекательную черточку.

В любом другом случае кузнец Виктор Демьянович не допустил бы того, чтобы казачонок вертелся возле его дочери. Не сегодня-завтра дочка заневестится, за нею нужен был глаз да глаз, но Диана дружила с Григорием уже шесть лет, и никогда строгий отец не замечал ничего такого, за что хлопца стоило бы отлучить от дома. Не так-то много друзей было у дочери, чтобы гнать прочь тех, которые есть…

– Мы тебя не ждали, – от возбуждения быстро говорил Гришка. – Говорили, тебе дали восемь лет, а прошло только…

– Два с половиной года, – подсказал Семен.

– Ты сбежал, да? – глаза брата загорелись. Он меньше всех расстраивался, что у него брат – каторжник. Скорее, наоборот. Он представлял себе Семена чуть ли не героем, который украл лошадей не откуда-нибудь, а из царской конюшни! И если бы не слуги атамана, кто знает, это могло так бы и остаться незамеченным, и Семка вернулся бы домой выводить коня-мечту!

После того, как Семен отправился по этапу, его семье передали торбу с вещами, в которой, кроме подарков для всех родных, были два Георгиевских креста, и памятный значок на папахе… А разве Георгия кому-нибудь просто так дают?!

– Нет, – усмехнулся старший. – Царское помилование мне вышло… А куда ты меня ведешь-то?

Семен с подозрением взглянул на брата: что произошло в его отсутствие? Неужели из-за него у семьи отобрали их дом, и теперь все Гречко живут… в какой-нибудь убогой землянке?

– Да, к отцу потом сходим. Его есть, кому утешать…

Это что-то новое. Никогда прежде Григорий не отзывался о родителе… с пренебрежением. Семену даже тревожно стало. Отец и мать! Вот кто первый должен его увидеть. И почему Гришка говорит только об отце. Нет, нужно разобраться со всем немедленно!

– Пусть вначале Люба порадуется, – твердил Гришка и как маленький тянул его за руку.

Семен скорее от растерянности продолжал идти за младшим братом. Сначала к Любе… Но дом Бабкиных тоже остался позади.

– А как же мама, она живет у Любы?

– Ты разве не знаешь? – Григорий от удивления остановился посреди дороги. – Мама больше двух лет как померла. Мы тебе писали.

– Я ничего не получал, – глухо пробормотал Семен, совершенно неготовый к такой страшной новости. – Мама умерла?!

– Умерла, – вздохнул Гришка. – Так быстро, никто не успел и…

– Приготовиться, – машинально подсказал Семен.

Новость его оглушила. Сколько дней на каторге он представлял себе, как подходит к родному дому, и навстречу ему выбегает мать, обнимает, целует, смеется от радости, и вот… Даже теперь он почему-то идет не домой, а увлекаемый младшим братом неизвестно куда.

– Все! – рассердился Семен, – если ты мне тотчас не объяснишь, что случилось, почему ты ведешь меня на край станицы, я дальше не пойду.

– Ну, Сема, – протяжно сказал Гришка, – ну, я хотел, чтобы ты сначала увидел…

– Что я должен увидеть?

– Посмотри туда, видишь…

– На Сорочьем пригорке кто-то построился?

– Красивый дом?

– Дворец!

– Люба наша построилась! – выпалил Гришка и торжествующе взглянул на старшего брата, словно этот дом выстроил он.

– Люба? – Семен от неожиданности опять остановился, соображая. Этот красивый каменный дом – построила его сестра? – А где она деньги взяла?

– Так их же вахмистр привез, после Бабкина остались, и те деньги, что ты передал. Они до сих пор у отца…

В голосе парубка послышалось недовольство. Наверняка ему хотелось что-то и для себя, но жизнь повернулась так, что он остался вроде не у дел. Конечно, Люба взяла его в свой дом, поит-кормит, но Сема ему – родной брат, в то время как тетка Матрена со своими тремя детьми не оставляла Гришке никакой надежды.

Семен мог бы сказать, что деньги добыл он и поделил их, чтобы не обижать семью погибшего, но и сам устыдился своих мыслей. Жалеть теперь о своем же добром деле!.. А то, что деньги у отца, так у кого же они и должны быть?

Наверное, Гришка это прочел в его глазах, потому что пояснил.

– В доме теперь кто заправляет? Тетка Матрена, отец ее во всем слушается и деньги твои ей отдаст, глазом не моргнет. Люба хотела взять их у него взаймы – дал всего пять золотых!

– Думаешь, он и мне их не отдаст?

– Может! – горячо заверил Гришка. – Такая баба, как она, запросто может казака воли лишить. Он при ней и пикнуть не смеет.

– Думаешь, она его бьет?

– Не знаю, а только сам увидишь – нашего отца теперь не узнать.

– Потому ты меня к Любе и ведешь?

– Она тебя, знаешь, как ждет! Все время приговаривает, что, вдруг тебя раньше отпустят? Как в воду глядела! Она говорит, что если бы смогла нам с тобой заменить маму…

Гришка закашлялся и отвернулся, помолчал, но тут же вновь оживился.

– Ты бы видел, у нее все в доме, даже этот, как его… нужник! Такой белый… фанянсовый. И вода прямо в доме.

– Никогда бы не думал, что Люба сможет все деньги пустить на такое дело! – пробормотал Семен. – Любая бы казачка на ее месте их за образа положила, на черный день.

Дорога к дому, тоже мощеная камнем, была словно мост через чернозем, каким славилась Млынка. По обе стороны от металлических кованых ворот были высажены в ряд небольшие елочки. А посреди круглого, присыпанного подтаявшим снегом бассейна, возвышалась скульптура юной девушки, чуть склонившей к плечу озорную головку.

– Вот это, да! – только и смог прошептать Семен, отмечая, как открываются большие парадные двери, и по мраморной лестнице сбегает знакомая фигурка сестры в наброшенном на плечи полушубке.

– Сема, Семушка! – она с разбегу зарылась лицом в его серяк, смеясь и всхлипывая. – Я знала, я верила, что тебя отпустят…

Она на мгновение оторвалась от него, чтобы взглянуть в глаза.

– Ты ведь не сбежал?

– Не сбежал, – чуть улыбнулся Семен.

– Его помиловали! Сам император! – горделиво подсказал Гришка.

– Ничего, теперь мы им покажем! – сказала, будто пригрозила Люба. Кому? Но вслух сказала. – А я как чувствовала, что к нам дорогой гость пожалует. Ольге наказала, чтобы борщ свежий сварила, пирогов напекла.

– Кто такая Ольга?

– Так, одну девушку взяла, из городка. Бедную. Такая худющая была, а у меня отъелась…

– Ты теперь сама у плиты не стоишь? – лукаво поинтересовался Семен, увлекаемый сестрой обратно к дому.

– И не говори! Сбросила с себя этот хомут. Да и когда? За строителями надо присмотреть? Надо. Хоть за ними Леонид Владимирович смотрит, а и женский глаз не помешает. Гриша вон растет, ему хорошо кушать нужно. Да и рабочих я обещала кормить. Не буду же я жалеть хлеба для рабочих.

– Развернулась ты, Любашка!

– Развернулась, – согласно кивнула сестра. – И ты если захочешь, тоже развернешься. А там… такие дали открываются, дух захватывает!

– Думаешь, для того достаточно захотеть?

Поневоле в его голосе прозвучала насмешка. Семен примерно догадывался, что Люба имела в виду, но хотел услышать ее мнение. А она вдруг остановилась и оглядела его с ног до головы.

– Ты вернулся другим, надломленным, что ли… В глазах у тебя страх, в голове седина. Тебе же всего двадцать пять лет, а будто все сорок. Я вот однажды подумала: конечно, надо бы жить так, как от века наши предки жили: мужчины – служба, женщины – дети и хозяйство… На дворе уже конец девятнадцатого века, а мы все по старинке.

– Еще не конец, – поправил ее брат, – скоро восемьдесят первый год. Еще два десятка лет. За это время, знаешь, сколько всего может случиться. Тебе самой сорок стукнет… А если серьезно… Смотри, я попробовал жить не так, как все, захотел быстро разбогатеть, лошадей-производителей украсть, а не самому вырастить, и что из этого вышло?

– Значит, до конца все не продумал.

– Ты посмотри, в этой красивой голове просто-таки разбойник сидит… Скажи лучше, чего тебе самой хочется?

– Если получится, выйти замуж за любимого человека, продать тебе этот дом и постройки, и уехать в город.

– Ты строила этот дом, чтобы его продать?

– Не просто продать, а продать тебе. Понимаешь, когда я его построила, поняла, что мне уже другого хочется. Вырваться отсюда. Переехать в Екатеринодар. А, может, и в сам Петербург, учиться…

Семен смотрел на сестру во все глаза. Когда-то ей хотелось одного: выйти замуж за Дмитрия Иващенко. И, случись это, возможно, большего она уже бы не захотела… Не было бы счастья, да несчастье помогло. Выходит, далеко не всегда любовь помогает человеку летать, некоторых она крыльев лишает. Хочется человеку возле любимого сидеть, и больше ничего…

– А там, когда у нас родятся дети и подрастут, отдать их на учебу, откуда не забирать во время посевных и сбора урожая, построить себе дом, еще побольше этого, устраивать балы и вечера…

Семен даже растерялся от ее планов. Сколько ему прежде случалось говорить с молоденькими девушками – дальше планов выйти замуж и родить много детишек, у них не шло. А Люба… Неужели это у нее от матери? Но та жила в станице, смирилась, ничего другого не хотела… Или ее дети просто о том не знали?

Глава тридцать третья

– Ты где остановился? – первым делом спросил его атаман. – В родительском доме?

Семену было стыдно говорить правду. Он замялся, подбирая слова. Но Павлюченко и так обо всем знал, и кивнул поощрительно, мол, давай, не стесняйся!

– Нет, у сестры, – ответил ему Семен. – После того, как мать… ушла, наш дом стал непохож на тот, который я всегда помнил.

У него до сих пор стояла перед глазами сцена: будто виноватый в чем отец, осторожно поглядывающий на сидящего за столом сына, и на месте матери – чужая тетка с холодным горделивым взглядом. Семен не видел отца… около четырех лет. Но теперь это был совсем другой человек.

Семен слышал, что женщина может сломать мужчину, но казака, воина… Наверное, отец всегда был немного… мягче своих товарищей. Видно, таким уродился. С матерью они были парой, притом, что она все же была немного другой, чем остальные казачки, а Матрена… это была женщина, привыкшая управлять. То ли своими детьми, то ли хозяйством – она рано осталась вдовой, только этим можно все объяснить… Или тем, что она такая уродилась!

Он едва взглянул на мачеху, как понял: поскольку ей не захочет подчиняться, они навсегда станут врагами.

– Сестрица твоя коней в свою конюшню забрала! – поджав губы, заговорила Матрена.

– Наверное, у нее больше места, – попытался смягчить напряженность Семен.

– У нее много денег! – жестко сказала Матрена. – Как и у тебя.

– А какое тебе дело до моих денег? – сначала он, как и положено, собирался отнестись к жене отца с большим почтением, обращаться к ней на «вы», как и положено, но понял, что его почтительность она воспримет, как слабость.

Семену приходилось сталкиваться с такими людьми, которые понимают только силу и власть.

– Как это, какое? – взвизгнула мачеха. – А на что, по-твоему, мы будем содержать хозяйство, а корм покупать, а муку… На твоего отца надежды мало. Он старый и больной.

– Что же ты за него замуж выходила? Где были твои глаза!

– Половину своих денег ты должен отдать мне!

– Это почему же?

– А ты собираешься жить и есть просто так, бесплатно?

– А ты собираешься, наше хозяйство прибрать к рукам бесплатно? – передразнил ее Семен. – Деньги я заберу. Все, до копейки!

– Ты ничего не получишь, каторжник проклятый.

Дальше разговаривать было бесполезно. Семен сорвал висящую на стене нагайку и замахнулся на мачеху. Боже, он никогда не поднимал руку на женщину, но здесь перед ним как будто был враг.

– Михайло! – закричала она. – Куда ты смотришь?!

– Сема! – просительно отозвался отец.

– Деньги! – сказал он. – Я жду.

Отец, не оглядываясь, пошел в бывшую их с мамой спальню, и вынес узелок.

– Вот.

Но он, хоть и быстро, пересчитал деньги. В узелке не хватало пяти золотых монет. Наверное, те, что взяла для своих дел Люба.

Семен спрятал их за пазуху и больше ничего не сказал. Только у порога остановился, поклонился.

– Благодарю за любовь, за ласку… Отец, я возьму Али.

– Этого мохнатого уродца? – фыркнула Матрена. – Бери, я все равно собиралась отвезти его на бойню.

Семен вошел в конюшню. Али стоял в крайнем стойле, и ясли перед ним были пусты, за исключением небольшой охапки соломы.

– Али!

И тут Семен почувствовал, как напряжение, копившееся в нем долгие дни и месяцы… да, что там, годы, вырвалось наружу, и по щекам его потекли слезы.

Конь сразу признавший хозяина, оживился, задвигая худыми ребрами, дохнул ему в лицо и слизнул горячую влагу.

– Пойдем, малыш, – сказал ему Семен, – никто не понимает, какой ты ценный конь. Ничего, мы еще им покажем!

Кому, им?

Семен вскочил на Щирого, ухоженного, здорового и повел Али в поводу.

– Не переживай, «черкес», мы с тобой едем в новую жизнь!

Вот как закончилась его встреча с отцом… Больше в родительский дом он не заходил. Понимал, что не имеет права осуждать родителя, но что-то внутри него отчаянно протестовало: как же так, урядник в отставке. Казак, которого порой и офицеры слушались, попал под руку женщины!..

– Царь-батюшка тебя простил, – между тем со вздохом проговорил Павлюченко, – и то хорошо. Лошадей царских обратно не забрали, так что, выходит, не зря ты на каторге маялся… Семен, ты на меня не сердишься? Это ведь я тебя э… упек! Ну, а что бы ты на моем месте сделал? Если приходит ко мне казак и докладывает: так, мол, и так, среди трофейных лошадей – четверо с клеймами царских конюшен. Разве это скроешь? В момент бы наверху узнали и меня бы как сообщника…

Семен поднял руку и этим жестом будто попросил атамана, не говорить так.

– Что вы, Иван Федорович, это я у вас должен прощения просить за то, что заставил… так поволноваться. Да что там, волнение, позор на всю область! Мало еще мне дали – восемь лет, по-хорошему, за такое и на виселицу можно отправлять.

Павлюченко одобрительно хмыкнул.

– Это хорошо, что ты к себе так строг. Но знаешь что, Семен Михайлович, мы тут на правлении поговорили, и решили тебе помочь: ссуду дать из станичной казны, ну, там корму, упряжи, стройматериалов – чтобы ты, значит, мог свое дело продолжать. Более того, решили тебя опять же на станичный кошт отправить за Дон, чтобы ты там присмотрелся, как у них дело поставлено – я тамошнему атаману письмо напишу, пусть тебе никаких преград не чинит. Чать, одно с ними дело делаем. И выведешь ты породу, которая Млынку прославит. Какой-нибудь, к примеру… Кубанский рысак! Или Млынская гнедая! Аж дух захватывает.

– Прямо сейчас и поеду?

– Нет, куда в зиму. В зиму лучше на печи сидеть или строить потихоньку те же конюшни. Чтобы как положено у опытных коннозаводчиков, а не как мы привыкли. Хоть ты больше всех за это дело пострадал, а можешь теперь полностью на нас рассчитывать. Поедешь на конную ферму под Ростовом – местный атаман тебе сам объяснит, что к чему… Будешь учиться, коней разводить.

– Что ж это вы заранее меня вызвали? – удивился Семен. – До весны еще больше двух месяцев.

– Вот и хорошо, ты пока к этой мысли привыкай… А еще присматривай пока землю для себя.

– Но у меня есть…

– Правильно, пахотная. А теперь мы выделим тебе пастбищную. Недалеко от дома. И поможем построить конюшни. Легкие, под навесом, там будешь до холодов держать лошадей.

– Не одну конюшню, вы сказали?

– Не одну.

– А где ж столько лошадей взять? У меня всего… восемь со Щирым. У отца брать… Нехорошо. Он теперь отрезанный ломоть.

– Из-за Дона жеребцов привезешь. Чтобы, значит, не только новых коней разводить, но и табун хороший составить. Может, из тех же дончаков. Понимаешь?

– Похоже, вы собрались, как следует развернуться.

– Да, пришла в голову такая мысль. Я подумал, чего у меня деньги в кубышке лежат? Пора их в рост пускать. Выгодное это дело. Просто до сего времени некому было его поручить. Старикам – не хочется, а молодые все служат. Нет, нужно было такого, которого на службу не заберут…

Семен помрачнел.

– Что же это, моя каторга мне же и службу сослужит?

– Не переживай, Сема: что было, то было, зато теперь мы с тобой развернемся… Надеюсь, ты не возражаешь, что я так разохотился быть твоим помощником?

– Не возражаю. Кто ж от такого откажется.

– А что, глядишь, со временем, нашу Млынку переименуют, к примеру, в какой-нибудь Конный Завод, или еще как… А, кстати, насчет отца. Ты бы не судил его слишком строго. Женишься, сам поймешь. Матрена – она, знаешь, такое зло, с каким Михаил Гречко прежде не сталкивался. Вот он и растерялся.

Люба встретила его у калитки.

– Ты куда ходил?

– Атаман к себе вызывал. Хочет, чтобы я за Дон поехал. Поучился у донских казаков, как хороших коней выращивать. И хочет, чтобы наша станица всерьез занялась разведением лошадей. Думает, что на этом мы все разбогатеем.

– Конечно, разбогатеем, – передразнила его Люба. – Не могут наши станичники пройти мимо того, что человек хочет денег заработать. Я, между прочим, тебе то же самое хотела предложить. А Иван Федорович, видишь… Наш пострел – везде поспел.

– Не сердись. Нам помощь вовсе не помешает. Денег все равно нужно больше, чем есть у нас с тобой… Хочешь разводить лошадей?

Люба лукаво улыбнулась.

– Разве только лошадей можно разводить? А бычков, а племенных коров? Я подумала, уж раз Сема ради своего дела на каторгу пошел, значит, оно того стоит… Тебе когда выезжать?

– Еще не скоро. С весной, как тепло установится.

– Ну, до того еще много времени. Отдохнул бы, что ли? Только домой пришел, и недели не прошло!

– Застоялся, Любушка, соскучился по хорошему делу!

И улыбнулся на это – дома, но Люба поправилась.

– Я имею в виду станицу, вообще, родные места. А то, что мой дом – тоже твой, разве тебе плохо?

– Пока хорошо, но ведь рано или поздно ты замуж выйдешь.

– За кого? – спросила Люба и покраснела.

Семен заметил ее смущение, но виду не подал.

– Ну, за кого-нибудь. Что ж, такая красавица, да во вдовах останется.

– Ты как скажешь! – польщено улыбнулась сестра.

– Но и дом ты выстроила – сущий дворец. Я даже не ожидал. Жаль, мама не увидела.

– Да, жаль, вместо нее теперь Матрена в отчем доме командует. И отец… Во что она его превратила? Не иначе к ворожее ходила, навела порчу…

Но Семен уже ее не слушал, углубленный в собственные мысли. Два с половиной года пропало впустую… «Нет, не впустую, – прорезался вдруг давно молчавший внутренний голос. – Теперь ты не станешь совершать поступки, за которые можно отправиться на каторгу».

Хоть и говорят, от тюрьмы не зарекайся, но Семен заречется! Никогда, никогда в жизни он не станет делать того, что противно его жизненным устоям.

– Да, братик, ты извини, что пришлось мне у отца из твоих денег в долг попросить. Отдам, ты не сомневайся. Уже со следующего урожая отдам.

Она на миг замешкалась, и у Семена создалось впечатление, будто сестра чего-то не договаривает. Но сейчас нет смысла у нее об этом спрашивать. Придет время – скажет.

– Забудь! – отмахнулся Семен. – Ты хочешь сказать, что озимые посеяла?

– Арендаторы посеяли. Но у нас с ними договор на пол-урожая.

– Многовато.

Люба пожала плечами.

– Многие казаки сдают земли на таких условиях.

Вернулся Семен в начале декабря, когда уже все сельские работы закончились, и, конечно же, сразу впрягся в дела сестры, которая как раз заканчивала строительство огромной конюшни.

Конечно же, строила не она, а приглашенные рабочие под руководством какого-то иногороднего, которого представила ему сестра как опытного строителя. Того, под чьим руководством был возведен не только дом, но и все хозяйственные постройки.

Глава тридцать четвертая

Опытный строитель был до неприличия молод. Разве что года на четыре старше сестры, в то время как Семен почему-то представлял себе строителей людьми пожилыми. В крайнем случае, на пятом десятке.

– Как знала, что ты приедешь! – довольно улыбалась она. – Твоих лошадей уже перевели в левое крыло, а когда строительство закончу, своих заберу.

– У тебя появились свои кони?

– Так Васильковых пригнали, – сообщила Люба, и глаза ее затуманились. Впрочем, туман быстро прошел, едва она взглянула на шедшего по двору Леонида Владимировича. Правда, тут же отвернулась и спросила, как ни в чем не бывало.

– Сём, а как тебе помилование вышло?

И Семен уже в четвертый раз – до того, кроме Ивана, еще отцу с Гришкой и атаману – стал рассказывать сестре о том, как он с будущим императором ловил рыбу, и как потом, уже с каторги, по наущению товарища, отправил ему письмо с просьбой о помиловании.

Ему опять вспомнилась солеварня, руки и ноги, разъеденные солью – теперь Люба лечила его раны. От матери переняла ее знахарство.

Это вовсе не те воспоминания, которым приятно предаваться. И Семен сам заторопил сестру.

– Ну что, пойдем смотреть, как там наши конюшни строятся?

Отчего Семен по приезду сразу не отправился в конюшни? Чего он боялся – что увидит таких же одров, в какой превратился Али или тех скакунов, из-за которых был отправлен на каторгу, чего стал вдруг стыдиться своей мечты?

То есть, недалеко от дома была временная конюшня, где содержались его кони, и куда поставили Али. Бедный «черкес», наконец-то его стали кормить как следует. Даже за ту неделю, что Семен был дома, конь поправился, стал смотреть веселее, и Семен его прогуливал, объезжая владения сестры.

– Когда новые конюшни закончим, эту разберем, – сказала Люба. – Здесь я разобью фруктовый сад, где будут гулять наши гости…

– И наши дети, – подсказал Семен.

Новые конюшни строились дальше от прежней, примерно в полуверсте. Собственно, обе конюшни уже построили, сейчас заканчивали сенник. Строить, конечно, было холодно, не сегодня-завтра пойдет снег, но, чувствовалось, хозяйка торопится. Возле конюшен были намечены колышками: конный двор и две обширные левады[15], судя по всему, с хорошей травой…

– Как хорошо! Даже воздух в родных местах особый.

Семен никак не мог им надышаться. Почему он раньше не замечал, ну это, про воздух? Раньше привычно дышал, и все. Не обращая внимания.

По прошествии двух с лишним лет! Почему до него так долго доходит – вдруг понял, что его проступок не стоит долгих месяцев ничтожной жизни, вдали от родных мест, от друзей… Полно, да после того остались ли у него друзья? Он ходил по станице, и все с ним здоровались, некоторые даже в гости приглашали, но что-то мешало ему ощущать себя прежним Семеном Гречко, который на поверку оказался не только хорошим служакой и орденоносцем, но и конокрадом.

– Перестань, Сема, перестань! – затормошила его Люба.

– А что я такого делаю?

– У тебя глаза становятся такие… пустые, что ли. Будто переносишься мыслями далеко-далеко, туда, где нет радости и самой жизни…

– Что поделаешь, прошлое меня никак не отпускает. Но это пройдет. Ты конюшни тоже кирпичные строишь?

– Нет, – рассмеялась сестра, – конюшни лучше саманные. Это мне старые казаки посоветовали. Ты думал, твоя сестрица совсем глупая? Если у меня в чем-то нет своего опыта, это не значит, что я не могу посоветоваться с теми, кто его имеет… Между прочим, Леонид… Владимирович тоже немало говорил с казаками, чтобы понять, что для лошадей лучше.

В тот день Семен со строителем познакомился поближе. Этот человек показался ему приятным в общении. И внушил уважение, несмотря на свою молодость. Как все те знатоки своего дела, с которыми по жизни приходилось общаться.

Он невольно подтвердил рассказ Любы.

– Я ведь раньше никогда конюшни не строил, пришлось из Екатеринодара выписывать пособие специальное, по строительству конюшен… – начал было рассказывать он, и расхохотался. – Признаюсь вам, я вообще прежде ничего не строил. Имею в виду, самостоятельно…

Он испытывающе заглянул в глаза Семену и сказал:

– Отчего-то мне именно вам хочется признаться во всем.

– Признаться… мне?!

– Именно! Любовь Михайловна… Она так хорошо о вас отзывалась.

– И рассказала, что на каторгу я попал именно по причине своих хороших дел?

– А вы к себе не очень добры.

Он внимательно посмотрел в глаза Семену, и тому от взгляда строителя стало неуютно. Но ответил честно.

– Пытаюсь жить так, чтобы больше не поддаваться соблазнам.

Строитель опять расхохотался.

– Дорога в ад вымощена добрыми намерениями… Простите, я не имею права давать вам советы, но все-таки… Отпустите себя!

– Как это?

– Так. Живите, как живется. А то если вы начнете все время смотреть под ноги, вы не увидите звезды.

– Красиво говорите… Я нечаянно перебил вас. Что вы хотели мне сказать?

– Мне это важно… Я хочу, чтобы вы все обо мне знали… ну, когда я приду к вам, как к старшему брату… Люба… Любовь Михайловна не хочет, чтобы я говорил с ее отцом.

– Но у Любы есть крестный!

– И с крестным тоже. Она говорит… Вы можете гордиться своей сестрой! Она, можно сказать, у вас революционерка…

– Революционерка, а это не опасно?

Леонид Владимирович опять заглянул в глаза.

– Вы шутите, правда?

– Шучу… Уж больно издалека вы ко мне подходите!

– Простите, волнуюсь!

– Не бойтесь, я вас не съем. Да и какое право я имею вас судить?

– Но я ничего не говорил насчет суда… Вы сами догадались? Это была юношеская глупость. Знаете, такое воодушевление, желание совершить подвиг… во имя счастья всех… Я вступил в один кружок, участники которого замыслили свергнуть царя.

– Свергнуть царя?! – повторил Семен со священным ужасом. – Но я видел его, Александра Александровича, когда он был еще великим князем. Это такой человек! Большой человек. И очень простой…

– Но мы собирались свергнуть другого… Его отца! Нашу группу, слава Богу, арестовали, почти всю, так что нет на моей совести кровопролития. Меня пожалели, на каторгу не сослали, а просто запретили проживание в столице… Я приехал сюда, и только здесь, среди народа, которого, возможно, мы по-настоящему и не знали, я понял: что людям не станет лучше оттого, что мы убьем очередного царя… Вот, я опять увлекся. Но, поверьте, когда я узнал, что народовольцы[16] все-таки царя убили, мне стало стыдно, что я был с ними заодно… Вы думаете, что я не пара вашей сестре?

– Думаю, Люба сама будет решать, кто пара ей, а кто – нет. Могу только сказать, если она захочет быть вашей женой и скажет мне об этом, я не стану чинить ей препятствий.

– Спасибо вам, спасибо! – строитель затряс руку Семена, не переставая его благодарить.

Но тот постарался скорее уйти. Надо сказать, после этого откровенного разговора, Семен некоторое время приходил в себя, напоминая: не судите, не судимы будете! И ничего не мог с собой поделать. Как же так, находятся люди, которые хотят убить царя, помазанника Божьего! В его голове такое не укладывалось.

Семену приходилось встречать казаков, которые исповедовали ислам, даже казаков-буддистов, – у них была разная вера, и с этим можно было жить, но никогда, ни один казак не усомнился в том, что власть царя – от Бога! И потому он неприкосновенен.

Значит, тот, кого любит его сестра, безбожник?.. Но нет, он же покаялся! Бог должен простить его грехи, а, значит, и Семен тоже… Никогда он не думал, что это так трудно: прощать!

Дул холодный ветер. Особенно это ощущалось здесь, на Сорочьем пригорке, который теперь обживала Люба. Не сегодня-завтра будет снег, и все здесь покроется белым, занесет крыши конюшен, столбики, отметившие будущие левады…

Строитель все делает правильно. Он возвел под крышу конюшни, и теперь можно к отделке внутренних помещений, сбивать стойла, кормушки… В общем, работы еще много.

Глава тридцать пятая

Семен выбрал себе комнату на втором этаже. Дом и так стоял пусть на небольшом, но пригорке, а со второго этажа была видна вся станица, так что он полюбил стоять у окна, вглядываясь в ровные квадраты улиц, среди которых не было тупиков – все они вели к центру, по ним удобно было скакать верхом.

А потом он переводил взгляд вдаль, туда, где далеко за станицей синели горы, где шла, казалось, совсем другая жизнь. А, может, такая же, но картина была непривычная и потому захватывающая.

Почему станичники не строят двухэтажные дома? Это хорошо, что Люба такое придумала. Вот ведь, как жизнь устроена. Кажется, что такое – дом. У всех есть дома – кто к какому привык. Но Люба построила и поневоле думалось, что теперь вся жизнь у детей Михаила Гречко повернется по-другому.

– Зачем тебе жить на втором этаже? – дивилась Люба, которая хоть и такой высокий дом построила, а предпочитала жить на первом этаже. Повторяла вслух чьи-то слова:

– Для казака все, что выше коня, уже высоко.

– Ты-то на коне не ездишь! – смеялся над нею Семен.

– Не ездила, – поправила его Люба. – А теперь буду ездить. И когда ты станешь новых скакунов выращивать, кто их проезжать будет? Пока ты умелых коноводов найдешь. Лошади не должны застаиваться.

– А я что же, тебя не устраиваю?

– Но ты один, а лошадей будет много. Что же нам для этого, кого-нибудь из иногородних приглашать? Мы еще и денег не заработали, а уже начнем тратить?

– Хозяйственная ты моя, – обнимал ее за плечи Семен. – Мы еще конюшни не достроили, я еще с Дона ни одного коня не пригнал, а ты уже думаешь, как деньги тратить!

– Как не тратить, – поправила его Люба.

Семен уже привык считать своим домом Любин новый дом. Она уговаривала остаться здесь навсегда и не думать, где он будет жить.

– Куда мне одной такой домина? Думаешь, я просто так сделала его двухэтажным? Хочешь, твой будет весь второй этаж? Или просто пополам поделим. Я уже говорила с Леней – с Леонидом Владимировичем. Мы легко сделаем второй вход, когда ты женишься.

– На ком?

– Не знаю. На ком-нибудь. У нас в станице много красивых молодых женщин. Возьми хоть вдов, хоть незамужних девушек.

Семен улыбнулся, вспоминая этот их разговор. Он стал теперь поддразнивать сестру.

– Получается, вроде, я у тебя как в приймах.

– А у Матрены в приймах жить лучше? Иди, живи, узнаешь, почем фунт лиха!

– А когда Гришка женится?

– И Гришке места хватит. Нет, ты как хочешь, а я постараюсь вас при себе удержать. С тех пор, как мама умерла…

Люба содрогнулась.

– Я вдруг почувствовала, что такое одиночество. От меня будто враз отвернулась вся семья, и я осталась одна. Отец ходил, чужой и молчаливый, Григорий – чуть от рук не отбился. Даже ночевать стал, где придется, только бы не идти домой, где уже вовсю хозяйничала Матрена.

– Отец… Мы совсем его забросили, – проговорил Семен. – Если на то пошло, не так уж он перед своими детьми и провинился, но все трое будто сговорились забыть о том, что он живет неподалеку.

Эта мысль его все время мучила. Кстати, прежде, наверное, он, как и Люба, жил бы, не думая о том, как отцу плохо одному. Он – человек взрослый, и не дело детям указывать, как ему жить.

Каторга не то, чтобы сломила его, но, помяв и потерев, подержав в крепком растворе соли, сделала мягче. Или чувствительнее. По крайней мере, к близким родственникам. И он, не выдержав, сказал:

– Если ты говоришь, что твой дом, это и мой тоже…

– Твой-твой, – подтвердила Люба.

– Я хочу привезти сюда нашего отца… в гости. Ты же ни разу не приглашала его к себе?

– Ни разу, – криво усмехнулась сестра. – У нас ведь не принято мужу ходить в гости без жены?

– Не принято.

– Вот я и не пригласила. Потому что с самого начала знала, ноги ее в моем доме… в нашем доме не будет!

Она помолчала и нехотя призналась.

– Если хочешь знать, я даже завещание написала…

– Ты… завещание? У тебя… какая-то болезнь? Ты плохо себя чувствуешь…

Семен всерьез забеспокоился. Не дай Бог, Люба как и мама вдруг заболеет и умрет!

– Да не суетись, ничего у меня, слава Богу, не болит. Но мало ли что может случиться. Вон в прошлую зиму Ксюша Чумак, на год моложе меня, под лед провалилась. Вроде, и вытащили ее, и откачали, а никто вылечить так и не смог. Даже Ёсич. Какая-то скоротечная чахотка… Вот я и подумала: все мы под Богом ходим. Умру я, Матрена отца уморит, а потом у вас с Гришкой мой дом и отсудит!

– Любашка! – от удивления едва пришел в себя Семен. – Что ты такое говоришь!

– Я в наш дом всю душу вложила. Вон, спроси у Леонида, с какими трудностями мы сюда ванну везли, во сколько мне это обошлось! Да что там, ванна, а трубы, а изразцы – тут каждый камень моими слезами полит, и все этой змее отдавать?!

Семена удивила ее горячность: вот ведь как досадила сестре мачеха! Но мысль об отце не отступила.

– Давай, я за отцом на телеге заеду… ну, вроде, как хочу свои земли посмотреть.

– Кстати, о твоих землях, – оживилась Люба. – Хорошо, что ты об этом заговорил. Твои земли тоже надо забрать. Они до сих пор в руках отца, мне их не отдали, вот и забери. Вроде, их тоже иногородним сдают, но пусть пользуется этим кто угодно, только не Матрена.

Такая злость звенела в голосе Любы, что Семен подумал, надо бы в этом разобраться. Он прежде не задумывался, чего сестра так ненавидит мачеху? Ведь жила она с Матреной вместе совсем недолго. Спросить у Любы – вряд ли ответит. Надо с Гришкой поговорить.

Гриша работал по хозяйству наравне со взрослыми. Он слушал Любу так же, как и мать, не пытаясь оспорить ее право, всем распоряжаться.

Но стоило работе закончиться, или дела переносили на завтра, как братец тут же исчезал со двора. Только его и видели!

– Куда он все время убегает? – удивился как-то Семен. Надо же, сестра баловала младшенького так же, как в далеком детстве баловала мать его самого.

– В городок, куда же еще, – снисходительно отозвалась Люба. – Зазноба у него там.

– И ты так спокойно об этом говоришь?

– А как я должна говорить? – глаза Любы холодно блеснули. – Вслед за остальными казаками повторять, что нам негоже с иногородними водиться? Или они не такие же люди, как мы?

– Они – не такие!

Семен тоже мог подпускать в свои слова холодка.

– И чем же они от нас отличаются?

– Тем, что казаки обязаны отчизне служить. Это Богом установленное предназначение. Все, как один.

– Выходит, казак – это вроде как царский раб?

Семена такая ярость охватила, что он чуть не ударил Любу, чего прежде и в мыслях не хотел делать.

– Раб? Ты сказала, раб?!

Но Люба встретила его взгляд, не дрогнув.

– Признайся, что ты просто никогда об этом не задумывался.

– Это тебе твой Леонид такие мысли в голову вбил?

– Не смей говорить, будто я самостоятельно ничего не могу сообразить!.. Ты – такой же, как и все наши, которые не позволяют себе рассуждать. Так надо! Так положено! Не нами это придумано! То есть, заранее уверены в том, что все, кто жил до нас, заведомо были умнее и их слова и деяния ни в коем случае нельзя подвергать сомнению!

Она будто кого-то передразнила.

– Хаты строить только из самана, казаку любить только казачек! У тебя своей головы, значит, нет? И своего сердца тоже… Но нет, это мне ты в таком праве отказываешь. А на самом деле вся твоя жизнь – не что иное, как попытка жить не так, как другие.

– Ну, и к чему это привело? – пробурчал успокоившийся Семен. – Чего я добился? Живу в доме у сестры. Семьи нет. Детей нет. Своего дела нет…

– Но ведь ты не сомневаешься в том, что все это будет?

Семен пожал плечами.

– Не сомневаешься! – торжествующе проговорила Люба. – И правильно, не сомневайся. Но и мне не мешай жить так, как я хочу!.. И Гришке тоже. Он думает, сестра не знает, чего малой в городок бегает. Такая, видно, у нас Гречко кровь. Не иначе, от нашей гречанки-мамы. Потому, что отец – чистый казак. И как он живет? Врагу своему не пожелаю!

Ее горячность напомнила Семену о намерении посетить отца.

Казалось бы, всего неделя прошла с тех пор, как он встречался с отцом, но по виду родителя можно было бы сказать, что прошло года два. Или больше.

Михаил Андреевич еще больше поседел, согнулся и глаза его совсем потухли. Старик! Матрена называла его стариком. Но ведь отцу всего пятьдесят три года. Крестный Семена, которому под восемьдесят, и то лучше выглядит.

Увидев, что отец и сын пошли навстречу друг другу, из дома выскочила Матрена, поспешно вытирая руки о передник. Что она собиралась помешать их встрече? Семен будто невзначай медленно переложил нагайку из одной руки в другую.

Встретив стальной взгляд пасынка, Матрена будто споткнулась.

– Семочка, – пропела она, – никак к нам в гости?

– Да вот, пришел с отцом насчет земли поговорить.

– Насчет земли… какой земли?

Эта женщина, кажется, пытается держать всех за дураков.

– Моей земли, какой же еще?

При виде сына Михаил Андреевич подобрался. Оживился, как если бы случилось то, чего он уже и не ожидал. И напоминание о земле, похоже, ничуть его не расстроило.

– Или у вас, Матрена Васильевна, есть в этом сомнения? Так я схожу, пожалуй, к атаману, пусть поднимет свои учетные книги.

– Какие книги, зачем ходить к атаману…

«Вон в чем дело! – мысленно усмехнулся Семен. – Видно, Иван Федорович пригрозил Матрене, разобраться с нею. А и в самом деле, что она хорошего сделала? Всю семью развела и продолжает пакости творить…»

– Ты что же, решил жениться? – продолжала льстиво улыбаться Матрена.

Просто удивительно, сколько разных чувств в одно мгновение могло изобразить ее подвижное лицо.

– Заходи в дом, чего здесь стоять?

– Нет, Марьяна Васильевна, я хотел бы поехать с отцом, посмотреть на свои земли.

– Так погоди, я сейчас оденусь.

– С отцом! – повторил Семен. – А вовсе не с вами, дорогая мачеха.

Он вроде невзначай потянул отца за рукав.

– Пойдем, батя, покажешь мне, что к чему.

– Так, Сема, чего там смотреть, их же чужие люди обрабатывают!

– На сколько лет ты их в аренду сдал?

– На восемь лет… Думал же, что ты… Правда, платят они за год…

– Вот и хорошо, придется с арендаторами до конца года рассчитаться, и уже больше не сдавать, потому что у меня на мои земли совсем другие планы.

– Молодец, что приехал! – отец в последний раз оглянулся на свой дом и даже плечами повел, как если бы кто-то снял с них тяжкую ношу. – Давно нам, сынок, нужно было поговорить.

Глава тридцать шестая

Но когда родительский дом вовсе пропал из виду, Семен резко повернул лошадь в другую сторону.

– Ты куда, Сема? – отец, будто даже испугался, оглянулся назад, но потом притих. – А, какая разница! Знаешь, сынку, если бы ты даже меня вешать повез, я и тогда бы спасибо тебе сказал, воспринял, как избавление.

Семен от удивления чуть поводья из рук не выронил.

– Батя, да ты что, как ты мог подумать, что родной сын тебе зла желает?

– А-а-а! – Михаил Андреевич махнул рукой. – Чего мне бояться зла от тебя, когда я – сам себе зло.

– Ну, так выгони ее из хаты.

– Куда выгнать? Свою хату она продала, дети с нами живут… Понять Матрену можно. Она мать, о своем потомстве думает…

– Постой, значит, ее дети в твоей хате живут, и тебе в ней места уже нет?.. Люба как чувствовала!

– Ты меня к ней везешь?

– К ней, – кивнул Семен. – Она с утра жарит-парит, Гришка ей помогает – дорогого гостя ждет… Ты же у нее ни разу не был?

– Матрена условие поставила: если ты хоть ногой в ее дом ступишь, можешь не возвращаться.

– А вообще… тебе с нею хорошо? – неожиданно спросил Семен.

– Плохо, сынок, ох, как плохо. После твоей мамы… будто из рая в ад! Зоюшка, царство ей небесное, уж так обо мне пеклась… А я это понял, только когда она умерла. И ведь собирался ее в Екатеринодар отвезти, да так и не собрался. Она же, голубка наша, никогда не жаловалась, вот я и думал, может, обойдется…

– Не казни себя, отец, все в руках Божьих. Не тебе знать, как смерти противостоять… И мама наша, думаю, была счастлива, живя с тобой. Она чувствовала, знала, что ты ее любишь… А к дочери в дом тебе все же зайти придется.

– Это ежели я стану упираться, ты меня взашей затолкаешь! – улыбнулся старший Гречко.

– И затолкаю… Как же так, я ни сегодня-завтра женюсь, и кто моих детей будет воспитывать?

– Правда? – обрадовался Михаил Андреевич. – Стало быть, ты уже невесту себе присмотрел?

– Нет пока, это я так, к примеру… А то, что наша хата в чужих руках… Представь себе, что она сгорела.

– Ты что, сынок, у нее же дети малые.

Неужели отец решил, что его сын собирается родительскую хату поджечь?!

– Не для нее, для тебя сгорела. Одно только условие – прости, что об этом говорю. Я свою землю заберу, и ты нашу семейную тоже. У Матрены после первого мужа земля осталась, вот и хватит ей.

Он почувствовал, что отец колеблется.

– Ты ведь из-за нее и свое дело забросил. Коней перестал выращивать.

– Так, Сема, на это ж деньги нужны, а у меня в последнее время и копейки не водилось.

– Как же ты так все молча терпел?

– Перед людьми стыдно было. Думал, что они скажут: казак, людьми командовал, перед врагом не кланялся, а тут… бабе покорился!

– Думаешь, жить, как попало, лучше, чем один раз стукнуть кулаком по столу и решить раз и навсегда…

Но отца, похоже, занимало совсем иные мысли.

– И вообще, Сема, я другим хотел бы заняться.

– Чем? – удивился Семен.

– Виноград разводить.

Вот это да! У Семена даже в горле запершило, когда он попытался вслух высказать свое недоумение.

– Я думал обо всем, о чем угодно, но чтобы виноград…

– Твоя мама не зря этим занималась, поверь. И я кое-что из ее науки усвоил… Верст за сто от нас, поближе к Черному морю, есть станица, где греки живут. Вот бы ты со мной туда съездил, помог виноградные отростки купить.

– Конечно, поедем! Вот я с Дона вернусь, и поедем.

Семен остановил подводу у ворот, привязывая коня у забора, и делал вид, что не замечает, как приближается к отцу Люба и, помедлив, бросается к нему, обнимая и плача.

– Папочка, что же она с тобой сделала!

– Не надо, дочка, это не она, а я сам такое с собой сотворил. После смерти мамы, видишь, растерялся. Все думал, как же я без жинки? А вон как оно вышло…

– Вот хорошо, что ты приехал!.. Пойдем, я тебе твою комнату покажу.

– Мою комнату? – искренне удивился Михаил Андреевич, поднимаясь вместе с нею по ступеням.

Люба, придерживая отца за рукав, направляла его, куда идти. Вошли в большие широкие двери, а потом в светлый высокий коридор. Прошли по нему вправо.

– Вот она! – Люба торжественно распахнула перед отцом дверь.

Прямо на него из красного угла смотрела икона. Такие красивые Михаил Андреевич видел прежде, разве что, в церкви. Большая, в красивом серебряном окладе, с лампадой на серебряной же цепи, икона Николая-Чудотворца. Гречко будто зачарованный перекрестился.

– Поможи, Господи, в вашей хате…

И споткнулся. Какая хата. Палаты, не иначе, царские. Высокие потолки, большие окна, в которые свободно льется свет… И это построила его дочь?

У левой стены стояла огромная кровать с никелированными шишечками, и на ней стопка подушек в белоснежных наволочках. Над кроватью – шерстяной ковер, и на нем две шашки крест-накрест, и по бокам два кинжала с серебряной рукояткой. Все старинное, дорогое…

– На какие деньги, Люба, ты все это купила?

Наверное, Люба не ожидала, что отец задаст ей такой вопрос, потому что смутилась, покраснела, и потихоньку отошла подальше, словно отец мог, как в детстве, отпустить ей затрещину.

Вообще-то ни в чем признаваться она не хотела. На вопросы станичников говорила обычно туманно, не поясняя. Мол, Василий прислал ей деньги, которые добыл на войне. И ей верили. Бывало, что казаки возвращались с богатой добычей. Но теперь тут же стоял Семен, а уж он-то знал, сколько денег перепало молодой вдове Василия. Притом, он и не знал, что только половина от тех денег. Своей рукой ведь эти деньги отсчитывал.

Люба оглянулась на Семена, который и сам в последнее время едва сдерживался, чтобы не задать сестре этот вопрос. То есть, денег на все постройки явно было израсходовано гораздо больше, чем у нее было…

Молодая женщина без сил опустилась на лавку, покрытую медвежьей полостью, у соседней стены.

– Но ведь я хотела как лучше. Я же не только для себя!

Мужчины, не сговариваясь, тоже сели на лавку по обе стороны от Любы и замерли в ожидании.

– Я дедушкин клад откопала! – выпалила Люба, не в силах больше продолжать томительную паузу.

– Дедушкин клад? – изумленно переспросил Михаил Андреевич. – Но разве он был? Я думал, это у нас такая семейная шутка. Чуть что, кто-нибудь говорил, вот откопаем дедушкин клад и заживем по-царски.

Он обернулся к Семену.

– Помнишь, Люба в детстве ходила по двору деда с бабкой, все маленькой лопаткой копала. Над нею еще смеялись: раз копает, значит, найдет!.. Когда же ты его выкопала?

– Перед тем, как невестки решили дом дедушки с бабушкой продать, а деньги между вами всеми разделить. Думаю, все равно дом кому-то чужому достанется, а как же дедушкин клад?

– Выходит, ты одна в него и верила.

– Что-то я не помню, чтобы ты на гречковском подворье что-то копала, – пробормотал Семен.

– А, помнишь, меня мама послала, чтобы с грядки перед домом «петушков» накопать?

– Не помню.

– Мне тогда тринадцать лет было… Вот я и подумала, а что если еще раз попробовать. Раз уж рядом нет никого. Не найду, так об этом никто и не узнает. Ну, о том, что я искала…

– И ты все время молчала? – не поверил Семен.

– И где все-таки этот клад был? – обернулся к ней отец.

– Под крыльцом, где же еще!.. Просто все время думала, думала, где у стариков на подворье место, куда лопата не доходила. Получалось, везде копали. В конюшне – кизяк нарезали. В палисаднике цветы сажали. Про огород я уже не говорю…

– Но крыльцо такое тяжелое, как ты его поднимала?

– А мне Митька помог. Я ему наврала. Сказала, что под крыльцом свою иконку спрятала, а теперь поднять не могу. Он мне и помог. И даже горшок вытащил. Только заглядывать в него не стал, к друзьям очень торопился. Я назло ему тоже правду говорить не стала. Думала, что раз ему друзья важнее, то и клада он не увидит… Потом, когда меня собрались замуж выдавать, я к нему опять ходила, думала, расскажу про клад, а он меня даже слушать не стал… Вот я и подумала, раз дедов горшок никому не нужен, я его себе и возьму!

– Что же мои братовья скажут, если узнают! – немедленно опечалился Михаил Андреевич.

– А почему они должны что-то узнавать? – защебетала Люба, когда поняла, что гроза миновала.

– И много там было монет? – поинтересовался Михаил Андреевич.

– Сто сорок пять штук.

– Ого, можно подумать, что в свое время и отец нашел клад… Постой, это же ты почти восемь лет молчала, никому не говорила, а потом вдруг… Для чего же ты эти монеты хранила?

– Сначала боялась, что вы у меня их отберете. А потом думала, Митька из Златоуста вернется, – призналась Люба.

– Хотела Митьке их отдать? – все еще не понимал Семен.

– Какой же ты глупый! – досадливо вздохнула Люба. – Думала, он приедет, захочет жениться на богатой, а тут как раз перед ним богачка и была бы.

– Но в конце концов, ты его не дождалась и стала строить этот дом…

– Просто в один прекрасный момент поняла, что моя любовь к Митьке… как-то сама собой ушла. Я по привычке стала вспоминать о нем, когда делала вареники с картошкой.

– Ну, и чего в этом плохого, в варениках?

То ли сегодня у Семена было что-то с головой, то ли Люба вознамерилась говорить загадками.

Сестра улыбнулась.

– Представь себе, что ты… например, пилишь старую сливу и думаешь, как там моя любимая Маша: корову доит или двор подметает…

– И?

– И не ощущаешь внутри никакого трепета, а думаешь: не пора ли пилу наточить?.. Пойдемте лучше за стол, – поднялась с лавки Люба, не желая больше говорить на скользкую тему, – зря я, что ли, сегодня полдня у плиты стояла.

– Вместе с Ольгой, – ехидно подсказал Семен.

– А ты все время меня из-за слуг поедом ешь! – огрызнулась Люба. – Мама говорила, в ее отчем доме трое слуг было.

Михаил Андреевич согласно кивнул.

– Да, семья у нее зажиточная была. Потом мои товарищи шутили, что, мол, надо было к родителям за приданым вернуться. Так кто ж похитителям приданое отдает. Мы из этого поселка убегали, дай Бог ноги!

Он довольно засмеялся, на глазах возвращая былую молодцеватость, но тут же опять ссутулился.

Люба сделала вид, что ничего не заметила, но для себя она приняла решение: отца надо спасать, даже если он сопротивляться станет!

В самой большой комнате, которую Люба называла гостиной – так ей сказал Леонид Владимирович – был накрыт длинный стол. Его не пришлось везти откуда-то издалека. Люба стол заказала у краснодеревщика в городке, как и непривычные стулья с длинными спинками. На столе была постелена крахмальная белая скатерть, и на ней стояли белые фарфоровые тарелки с золотыми ободками.

– Садись, батя, – Люба подвела отца к стулу в центре стола. – Это будет теперь твое место.

– Нет, – Михаил Андреевич заупрямился. – Мне поздно к новому привыкать. Я сяду вот здесь с краешку. Во главе стола тебе пристало сидеть. Ты у нас царица. И чего я тебя Катериной не назвал?

Люба уловила для себя обидный смысл в его словах.

– А чего ты, отец, сердишься? Все еще думаешь, что надо было с твоими братьями поделиться? Так они бы тот горшок и не нашли. А в бабушкином дворе теперь другие люди живут. Стали бы они крыльцо подновлять, и горшочек этот нашли бы! Думаешь, вам бы отдали?

– Я подумал, – отец виновато взглянул на Любу, – если бы нам те деньги, да когда мать болеть начала, может, ее бы вылечили в Екатеринодаре.

Все трое, не сговариваясь, замолчали. Немного погодя заявился Гриша. Он обрадовано расцеловался с отцом и удивленно спросил.

– А чего вы молчите-то? Кто-нибудь умер?

Но ему ничего не ответили.

Глава тридцать седьмая

С утра пораньше Семен опять зашел в конюшню. Лошади как обычно были ухожены: явно хорошо накормленные, вычищенные, и хлопец у крайнего стойла браво вытянулся во фрунт как рядовой перед старшим по званию. Да, вспомнил он, Люба говорила, что прежний работник – молодой казак, что подрабатывал у нее, попросил расчет.

– Кто таков будешь? – нарочито строго спросил у него Семен.

– Ярослав Канивец, ваше благородие!

– Скоро тебе в войске служить, Ярослав?

Паренек опустил голову и тяжело вздохнул.

– Не берут, ваше благородие, у меня на правой руке одного пальца нет.

Он показал руку. Чувствовалось, Ярослав этим очень расстроен: все идут служить, а он…

– Ничего, не расстраивайся. Девки на такой недостаток не слишком обращают внимание. Особенно, когда парубок – такой красавец.

Ярослав оживился и с надеждой взглянул на Семена.

– Правда?

– Конечно. Женишься, детишек нарожаешь. Отслужат они и за себя и за папку… А насчет благородия – это ты брось. Тоже, нашел благородия. Зови меня… Семен Михайлович.

– Так точно, Семен Михайлович!

– Трудно тебе с лошадями управляться?

– Не трудно. Я ведь давно без пальца живу. С трех лет. В молотилку руку сунул… Да и Тарасович мне помогает.

Семен знал, что Тарасович живет в небольшой каморке при конюшне и работает у Любы за харчи.

– Приготовьте мне на завтра Щирого, – он похлопал коня по крупу, сунув ему кусочек морковки. – В шесть утра чтоб оседланный стоял у крыльца.

– Будет исполнено, Семен Михайлович!

Кажется, Семен привыкает распоряжаться слугами, как в свое время рядовыми. Ведь ему должны были как раз перед каторгой урядника присвоить… Но то служивые, а это слуги. Выходит, такое умение быстро приходит?

Денег у Семена с собой было достаточно. Основную часть Люба зашила за подкладку. Теперь она как-то незаметно приняла на себя все обязанности матери. Стирала, готовила, следила, чтобы ее братья вовремя поели, зашивала порванную одежду.

Правда, не всегда она делала это сама. Даже часто и не сама, но следить – следила. Похоже, ей понравилось, что можно иметь в доме слуг, и не очень самой стараться, делать всю работу. Так, в охотку, понемногу… И это тоже было в Любе новым, непривычным. Оказалось, что, поступив однажды не так, как все, она увлеклась ролью госпожи. Тем более, что прибывавшие из средней полосы иногородние зачастую были так бедны, что она могла платить им совсем немного.

Точно так же, как и за братьями, она стала теперь ухаживать за отцом, который, поколебавшись, все же остался в доме, предварительно съездив к себе на подворье; оно становилось как бы и не его.

Михаил Андреевич никогда прежде не зависел от других, а теперь на старости лет стал приживалкой?! Это его расстраивало, и Люба, понимая, вилась вокруг отца, стараясь исполнить любое его желание.

Но теперь поздно было что-то менять. Взять власть над Матреной он не сможет – поздно. Жить под ее каблуком… Только теперь он осознал, как это тяжело. Двадцать пять лет прошли с Зоей – их из жизни не выбросишь. Иное дело, когда от плохой жизни переходишь к хорошей. А когда наоборот? И тут уже маловажно, что новая жена помоложе, и телом упруга, а в один прекрасный момент тебе становится рядом с нею трудно дышать, как будто тебя заживо похоронили. Или ты сам себя похоронил…

Знали бы станичники, что за мешки увез на телеге старый Гречко, покидая навсегда свою хату! Вязаные половики, вышитые рушники, что безжалостно содрала со стен и полов Матрена, вынося их в летнюю кухню.

– Старье! И вышивка… Сразу видно, неумеха старалась.

Почему она так яростно уничтожала даже следы Зои, которая, как ей казалось, смотрела на нее из каждого угла, он не понимал.

Поначалу Матрена пыталась его уговаривать.

– Миша, ты обиделся. На что? Что я ворчу да тебя ругаю, так, где ты видел жинку, чтобы на мужа не ругалась?

Но когда он стал выводить из конюшни лошадей… Стала орать так, будто он ее убивал.

– Люди добрые, помогите!

Трое ее детей, не поняв, в чем дело, тоже стали кричать вместе с матерью.

В конце концов, Гречко не выдержал, схватил старенькую двустволку и прохрипел сквозь зубы.

– Не замолчишь, порешу и тебя, и себя, а дети сиротами останутся… Да замолчи ж ты! Всю худобу тебе оставляю. Две коровы, овец, всю птицу, и шесть лошадей. Шесть! Себе возьму одну хозяйственную и одну выездную. Не жадничай. Не милостыню же мне идти, просить. А то пойду к атаману, и он судом у тебя половину всего отберет.

Конечно, никуда ходить он не собирался, но угроза подействовала.

По станице он ехал на телеге, с привязанной к ней лошадью. В телеге только и было, что немного сена на первое время да два мешка овса, который он собирался посеять на своей земле. Придется все начинать сначала, но это его не пугало. Как ни странно, даже петь захотелось. Но он постеснялся. Правил лошадью – конечно, можно было взять коняку у Любы, но неудобно, имея своих – и раскланивался со станичниками.

– На новое житье, Миша? – окликнула его Валентина Шарова. Тоже вдова, на которую он посматривал, пока Марьяна сама не утвердилась в его хате.

– На новое, – кивнул он, – не имела баба забот, купила себе порося.

– Так что ж ты теперь, этого порося продал? – невольно прыснула женщина.

– Та ни, добрым людям оставил.

Он подметил сочувствие в глазах Валентины. Немудрено, что она все знает. Да и кто в Млынке не знает?

На что польстился? На то, что Матрене всего тридцать пять лет, а она в него, такого старого, влюбилась… Влюбилась! Только из церкви после венчания вышли, так любовь сразу и закончилась.

Если бы он женился на Валентине… О чем он думает? Неужели отцовская любвеобильная кровь в нем заговорила?

Михаил Андреевич у себя в комнате половики расстелил, повесил на стену вышитую крестиком картину, – Зоя долго над нею трудилась – озеро с белым лебедем, и на него сразу родным духом повеяло.

Люба, заглянув к отцу в комнату, ничего не сказала, только немного всплакнула. Она дала себе слово, ни в чем не противиться действиям отца. Пусть, что хочет, несет к себе, и вешает, и складывает. Хоть и свою старую винтовку. Казак он, или не казак?

Комната его так удачно расположена: возле черного входа, так что, в случае чего, гостям ее можно и не показывать.

Между прочим, то, что его комната возле черного входа, Михаила Андреевича весьма радовало. Он мог не подниматься по парадной лестнице, и вообще выходить на подворье так, чтобы вся станица его не видела.

Когда он впервые шел по парадной лестнице, то чувствовал… Будто не к родной дочери в дом идет, а к какой-то чужой богатой госпоже, которая вызвала его к себе для беседы. Теперь все понемногу налаживалось.

Глава тридцать восьмая

Семен ехал по дороге, которая уже подсохла после весенней распутицы. Весна потихоньку забирала свою власть. Вокруг него, на полях пробивалась ровными рядами озимая пшеница, воздух, напоенный весенними ароматами, кружил голову, так что Семен запел:

Цвитэ тэрен, цвитэ ясный,

Тай цвит опадае,

Хто с любовью нэ знается,

Той горя нэ знае.

Песня обычно пелась от имени девушки, но Семен еще в шестнадцать лет переделал ее на свой лад и с удовольствием распевал, когда никто не слышал. Вот как сейчас.

Я молодый казаченька,

Та всэ горе знаю,

Вечерочку нэ дойив я,

Ничьку нэ доспав я!..

И сам смеялся над своими неуклюжими стихами.

Настроение у него было хорошее, только в груди щемило что-то. Будто он не сделал какое-то очень важное дело, или сделал, но не так, как надо…

Семен недавно переехал через мост и теперь перед ним расстилалась донская земля, которая, в общем-то, не слишком и отличалась от кубанской.

А когда он проезжал мимо рощицы, которая еще не покрылась зелеными листьями, но почки уже как следует набухли, кто-то ворохнулся в кустах, а Семен от неожиданности чуть с коня не упал:

– Ты чего орешь?

– А вы кто? – он остановил коня, но будто ненароком руку на кинжал положил.

– Дозорный, – пояснил тот.

Семен огляделся: вблизи не было никакого жилья, ничего такого, что нужно было бы охранять. И дозорный был странный. Одетый во все старое, хотя на вид вовсе не грязное, но это старье позволяло ему сливаться с окружающей природой, точно жуку-богомолу. Прильни к какому-нибудь стволу или кусту, и вот уже ты часть их, издалека вовсе не отличимая.

– Куда путь держишь? – продолжал спрашивать странный дозорный.

– К атаману Рябоконю, – сказал Семен, – у меня и письмо к нему имеется.

– К Савве Порфирьевичу, – качнул головой дозорный, – наш станичный атаман. Очень заслуженный человек. Передай ему: Голик докладывает, все спокойно.

– Голик?

– Ну, да, фамилия у меня такая.

В станицу въехал Семен неспешным шагом, посматривая по сторонам, решив не спрашивать, где дом атамана? Он наверняка самый лучший. Может, даже такой же высокий, как у Любы. И чуть мимо не проехал.

Дом был как дом. Мазанка. Разве что, не соломой крытый, а черепицей.

Семен уже мимо него проехал, но посмотрел на девушку, которая вместе с какой-то пожилой женщиной сажала в палисаднике перед хатой цветы, встретился с ее синим взглядом, и пропал. Кажется, даже рот приоткрыл от изумления: как такая царская красота в земле ковыряется!

Он поклонился ей, не сходя с коня, и спросил:

– А не подскажете ли мне, красавица, где дом станичного атамана?

Девушка поднялась, одной рукой подбоченилась и сказала, будто пропела:

– Так вот он его дом и есть!

– А вы, значит, дочка Саввы Порфирьевича?

– Дочка и есть! – неожиданно пробасила женщина, сажавшая цветы и поднялась с колен. – Кто ты такой, и какое у тебя дело до Саввы?

– Я с Кубани. Казак Семен Гречко. У меня к Савве Порфирьевичу письмо!

– Савва Порфирьевич в своих конюшнях, больше ему быть негде, – продолжала женщина. – А ты, Семен, проходи в дом, мы гостям всегда рады! Меня зовут Алена Романовна, я вроде как заведую всем его хозяйством.

– Почему же, вроде, нянюшка, – улыбнулась Семену девушка. – Ты – наша заведующая и есть.

– Подождала бы, пока взрослые тебя представят, – укорила ее та, которую называли нянюшкой. – Не забывай, Ульяна, ты невеста, и теперь не можешь с парубками заигрывать.

– Какой же я парубок? – фыркнул Семен, – у меня уже и седина кое-где имеется.

– Женат? – строго спросила Алена Романовна.

– Нет, – вздохнул Семен, – свою единственную пока не встретил.

– Единственную! – Алена Дмитриевна, до того шедшая впереди, обернулась и смерила Семена с ног до головы. – И впрямь уже не молод, а все в сказки веришь. Единственной женщина становится, если мужчина ее уважает, чтит как мать своих детей, как ту, которую ему Бог дал. Недаром старики говорят: стерпится – слюбится. Потому, что если не терпится, то и никакая любовь семейной жизни не выдержит. Любовь в семье держится только на терпении…

– Ну, и накрутила ты, нянюшка! – улыбнулась Ульяна, и будто солнечный лучик сверкнул. У Семена даже дыхание перехватило, когда девушка весело взглянула на него, в улыбке показывая на щеках задорные ямочки. И глаза у нее были необычные, удлиненные к вискам, и синие-синие.

Семен поймал себя на том, что совершенно не слушает, что говорит Алена Романовна. Тем более, она будто не с ним говорила, а спорила с кем-то, кого здесь не было. Семен был с нею не согласен, но привыкший с детства уважать мнение старших, вынужден теперь слушать слова, которые на душу никак не ложились.

– Послушайте, – не выдержал он, когда нянюшка Ульяны дала ему некоторый передых, – а, может, я поеду прямо в конюшни и там с атаманом поговорю?

– Заговорила я тебя, – виновато спохватилась Алена Романовна, – все вас, детей, учить пытаюсь, а вы давно уже не дети и сами во всем разбираетесь…

В голове Семена метались непривычные мысли. Он привык к тому, что девушки обращают на него внимание. Раза два-три он пользовался впечатлением, которое производил на женский пол, еще будучи на войне. Но до сих пор ни одна женщина не нравилась ему так, чтобы дыхание перехватывало. И надо же было ему, встретить такую девушку за много верст от дома, да еще к тому же просватанную!

По кивку нянюшки-домоправительницы он завел Щирого во двор и привязал у коновязи.

Из конюшни, поставленной поодаль от дома, выскочил небольшого роста чернявый паренек, который выслушал какое-то распоряжение Алены Романовны, вскочил на коня, привязанного под навесом, и поскакал прочь.

– Ты пока посиди, покури, а мы с Ульяной быстро стол накроем.

– Я не курю, – проговорил Семен.

– Вот и хорошо. Тогда просто посиди и подыши нашим донским воздухом.

Но посидел он совсем недолго, – из дома появилась Ульяна. Она шла к летней кухне с пустой миской и остановилась подле Семена.

– А вы… к нам надолго?

– Как получится, – пробормотал Семен, стараясь не смотреть ей в глаза, потому что у него просто мочи не было, взгляд девушки выдерживать. – Меня станичный атаман к вам на учебу послал.

– У нас есть, чему поучиться, – важно кивнула девушка, продолжая на него смотреть, и под ее взглядом Семен вертелся, как угорь на сковородке. Нельзя было на нее смотреть, нельзя! Но это ничего не меняло. Все равно сердце его билось так, словно собиралось и вовсе выпрыгнуть, во рту пересохло.

– Вы не дадите мне воды? – хрипло попросил он.

И ведь колодец вот он, только руку протянуть, но Семен будто ничего не видел, кроме Ульяны.

Она молча поставила миску на край колодца и, отвязав, протянула ему ведро.

– Будете так пить, или я за чашкой сбегаю?

– Так!

Он принял из ее рук ведро и стал пить через край, захлебываясь и обливаясь. И, наверное, под ее взглядом мог бы выпить ведро…

– Ой, а вот и папа едет, – спохватилась Ульяна и побежала прочь, словно боясь гнева отца.

В самом деле, ко двору вскоре подъехала линейка с высоким дородным мужчиной, который сам правил лошадью. Паренек, посланный за ним, провел мимо Семена коня, а он сам вытянулся перед вошедшим во двор мужчиной, по виду настоящим атаманом. Они с Павлюченко были даже чем-то похожи, и белыми вислыми усами, и дородностью. Вот только на голове донского атамана был не оселедец, как у Ивана Федоровича, а обычная стрижка «под горшок», щедро возрастом посеребренная.

– От Ивана Федоровича, сынок? – поинтересовался тот. – Он мне писал. Просил, показать да рассказать… Отчего же, покажем!..

– Да, этот ваш Голик… просил меня передать, что у него все спокойно.

– Приходится на всякий случай посты выставлять.

– Неужели и вас горцы беспокоят?

– И нас. Что же мы из другого теста сделаны. Непрошенными гостями нас считают. Не хотят признавать, что эти земли нам давным-давно сама царица даровала…

– Папа, – вмешалась Ульяна, – ты бы рассказал гостю, как у тебя дело поставлено. Он же за этим приехал.

Атаман пригладил усы.

– Я смотрю, вы уже познакомились. Моя дочка, Ульяна… Без матери росла, сиротинушка…

– Папа! – смутилась девушка, запунцовев.

– А теперь отец, злыдень, насильно замуж выдает!

– Не насильно, но мог бы и спросить, люблю ли я твоего Омельку!

– И как, любишь?

– Не люблю!

– Тогда чего и спрашивать!

Атаман гулко захохотал, встряхнув мокрыми руками, на которые ему полила воду из ковшика Алена Романовна и вытирая их поданным ею рушником. Он подтолкнул гостя в спину, заходя с ним в дом.

– Входи… Тебя как звать, хлопче?

– Семен. Гречко.

– Садись, садись, сынку, отобедаем, чем Бог послал!

– Вот скажите, Семен… – помедлила Ульяна, бросив сердитый взгляд на отца.

– Михайлович, – подсказал Семен.

– Скажите, Семен Михайлович, у вас на Кубани тоже девушек без их согласия замуж выдают?

– Бывает.

Некоторое время все, кроме Ульяны, отдавали должное наваристому борщу, а потом Савва Порфирьевич, с шумом втянув в себя воздух, сердито проговорил.

– Ты теперь начни всем и каждому жаловаться! За какого казака выдаю! Может, лучшего на Дону, а она нос воротит! Другая бы спасибо сказала…

Где-то такие речи Семен уже слышал. Сестру Любу тоже выдавали. Тоже, вроде, не насильно, но особо и не спрашивали.

– Сам, небось, маму любил!

– Любил, – согласился отец. – И это главное в браке. Когда мужчина любит женщину, только он и может сделать ее счастливой. А женщина такую любовь всегда оценит. И будет дорожить. Представь, было бы наоборот: ты бы любила, а он – нет?

– А нельзя, чтобы парень и девушка любили друг друга?

– Это счастье редко кому выпадает.

«Ну и странные мысли у этого Рябоконя», – удивленно подумал Семен. Сам он до сих пор не женился только потому, что считал: любить в семье должны оба. То, что было у его отца с матерью – бывает не у всех?

– Что-то наш гость приумолк, – обратился к нему Савва Порфирьевич. – Мы со своими разговорами на тебя тоску навели?

– Нет, я просто… маму вспомнил, – неожиданно признался Семен. – И на похоронах ее побывать не удалось. На войне был…

– Думаю, она простила тебя – ты отечество защищал… Награды имеешь?

– Два Георгия, – с заминкой произнес Семен; с некоторых пор он стеснялся говорить кому-нибудь об этом. Словно каторга, на которой он побывал, лишила его прежних заслуг.

– Да ты, к тому же, и славный воин! – причмокнул языком хозяин. – Ваш атаман писал, что вы в своей станице хотите коннозаводчеством заниматься?

– Есть у нашего атамана такие мысли. Но я и сам хочу коней разводить. Думаю, может, у вас жеребят прикупить?

– Не слишком далеко вы поехали? Говорят, и у вас поближе конные заводы имеются… Гнать жеребят отсюда – дорого вам обойдется.

– Ничего, – хмыкнул Семен, – для хорошего дела мы за ценой не постоим.

– Вон ты как! – расхохотался Савва Порфирьевич. – Хочешь свое дело начать. А деньги у тебя есть?

– Трохи имеется!

– А, может, мне не стоит тебе свое хозяйство показывать? Что же, своими руками конкурентов плодить.

– Так, где море, а где имение!.. Хочу сказать, далеко мы друг от друга.

– Ну, смотри… А ты что же, Юлька, молчишь?

– Слушаю, папа.

– Тихой овечкой прикинулась? Не верь ей, Сема, эта девка непоседа и озорница. Смотри, чтобы не уговорила тебя на какое-нибудь дело, что мне не по нраву придется. Тогда плакали твои жеребята.

В шутливом тоне атамана звякнуло железо. Хотя Семен не мог понять, на что же такое его сможет уговорить эта скромная тихая девушка?

Глава тридцать девятая

Утром его разбудила Алена Романовна, чем нимало смутила Семена. Он привык сам подниматься рано, но, видимо, дальняя дорога, долгий разговор с атаманом, и пару стаканов первача, которые он с Рябоконем выпил, оказали свое действие.

– Заспался, – сказал он виновато.

– Это ничего, ваше дело молодое.

– Какое ж молодое? Мне скоро двадцать шесть стукнет.

– Это мне скоро пятьдесят стукнет, – тихонько рассмеялась женщина, – а тебе только двадцать шесть исполнится… Савва Порфирьевич уже уехал…

– А как же…

– Тебя Уля сопроводит. Верхами поедете. Атаман разрешил ей Серого взять – поглядим, говорит, какие нынче казаки пошли! Так что, берегись, устроит она тебе гонку…

Семен поспешил к выходу.

– Но позавтракать ты все равно успеешь, – остановила его домоправительница, – садись за стол и поешь, не спеша.

Но от такого известия у него даже аппетит пропал. Как ни вкусны были блины с жирной густой сметаной, а из-за стола выйти он все же поспешил.

Нужно было проведать Щирого, посмотреть, как конь перенес вчерашнюю дорогу, как чувствует себя в чужой конюшне? Он даже мысленно рассердился на хозяина. Какие-такие скачки на усталом коне?

И еще успел подумать: зря он не взял в поездку Лорда – так назвала Люба одного из бывших царских жеребцов. Наверное, это ей строитель посоветовал. Иначе, откуда сестре знать такое слово?

Этот бы полетел, как ветер!.. Но Семен тут же себя укорил: разве он приехал сюда для того, чтобы доказывать взбалмошной девчонке, какой он хороший наездник? А Лорд ему слишком дорого обошелся, чтобы скакать на нем на большие расстояния. Так породистого коня запалить можно.

Ульяна вышла из дома в надетых под юбку шароварах, какие он видел на турецких и горских женщинах, и в мягких чувяках[17]. Эта будет скакать не в дамском седле, не сидя боком, как женщины-аристократки, а так, как положено наезднику-мужчине.

В седло она не села, взлетела, шагом вывела коня со двора, и тут же сжала ногами его бока, крикнув Семену.

– Догоняй!

Хоть он и был готов к тому, что предстоят скачки, а все же несколько мгновений промедлил. Не думал, что его нежданная соперница окажется такой прыткой.

Поняв это, девушка нарочито придержала коня и лукаво улыбнулась.

– Догонишь, поцелую!

И опять помчалась, как ветер.

«Ладно! – мысленно подхватил вызов Семен. – Ты сама так захотела!»

Но, как бы он ни был в себе уверен, а догнать Ульяну оказалось не очень просто.

Он приник к крупу Щирого, шепнув ему: «Ну давай, дорогой, поднажми!» И Щирый тоже понесся следом за девушкой-наездницей. В голове Семена стучало в такт копытам: «Догоню – поцелует! Догоню – поцелует!»

Так они оба будто стелились по степи, но, видно, Серый оказался конем какой-то особой породы, потому что в скорости ему Щирый явно уступал. В какой-то момент Семен даже перестал подгонять Щирого, понял, что все это зря. Эх, вот бы ему такого коня, как Ульянин! Вот с кем хотелось бы поработать!

Не догнал. Стыдно кому сказать: девчонка его, как говорится, обскакала!

Но потом неожиданно Ульяна остановила коня, поджидая его. Как будто враз скачка ей надоела. Как и ощущение того, что она победила.

Молодые люди долго ехали, едва ли не соприкасаясь крупами лошадей, но Ульяна неожиданно придержала коня, ожидая, пока Семен подъедет. Сама взяла его за шею и, прикоснувшись, опалила горячими губами.

– За то, что ты не подумал сдаваться, а собирался биться до последнего, даже понимая, что победить меня не сможешь. Да и мало кто сможет, имей хоть десяток Георгиев!

Слова девушки показались ему обидными. Военная награда – между прочим, за храбрость! – это тебе не бирюльки. И сказала-то как – Георгии! Понятно, отцовская балованная дочка! Привыкла, что ей все можно. Отец – атаман, вот ей и боятся противоречить.

Такими словами он пытался потушить огонь, загоревшийся у него в сердце. И все же, как она красива! Семен ехал рядом, посматривая на изящный девичий профиль. Небольшой прямой нос с тонкими ноздрями, выбившийся из-под косынки русый локон. Черные занавески ресниц, мягко прикрывающие глаза.

Нельзя ему на нее смотреть, нельзя! И не смотреть нельзя.

Сколько угодно можно твердить себе: просватанная она, просватанная, этим пожар в сердце не потушить! Все равно тебе ее не получить. И зачем его сюда Иван Федорович послал?!

Ульяна тоже притихла, искоса посматривая на него. Так незаметно и подъехали к стану, где располагались в большом количестве конюшни, несколько ближе к дороге стояла хата, в которой, надо думать, сидел сам атаман со своими заместителями и ветеринарами.

Атаман между тем стоял на крыльце и о чем-то разговаривал с небольшого роста худым человечком в фуражке, который, выслушав его, отдал честь, как будто служил в войске.

Савва Порфирьевич спустился навстречу молодым людям.

– Ну, как Серый? – поинтересовался он, потянув коня к себе за поводья и ожидая, пока Ульяна спрыгнет.

– Молодец!

Семен ничего не говорил.

– А ты, казак, чего насупился?

– Так, ничего, – буркнул тот.

– Если вы таких коней разводить задумали, так они уже вот, готовы, хоть сейчас на скачки.

– На скачки? – удивился Семен. – Но мы хотим поставлять лошадей армии.

Между прочим, это он только сейчас придумал. Но а зачем еще разводить породу специально для казаков?

– Армии? Вон как замахнулись! Надо еще подумать, открывать ли вам наши секреты.

За столом под деревянным навесом с деревянными лавками сидели трое каких-то людей и ели жареную картошку.

– Будешь? – спросил его Рябоконь.

– Буду! – сказал Семен, не позавтракавший, как следует. Отчего-то он злился и на атамана, и на его дочь, потому надеялся, что за столом к нему не станут приставать с вопросами и дадут возможность спокойно все обдумать.

– Катря, покорми нашего гостя! – крикнул Савва Порфирьевич, и Семен увидел невысокую плотного сложения женщину, которая не сразу была им замечена, стоявшая за довольно высокой белёной летней печкой.

– Садись, мил-человек, – улыбнулась женщина. – Картошка – во рту тает. Правда, Леон?

– Правда, – белозубо улыбнулся в ответ молодой человек примерно возраста Семена, – и сказал с явным акцентом. – Меня зовут Леон, я француз.

– И мне картошки, теть Катя, я тоже хочу! – нарочно прохныкала Ульяна.

– И тебя покормлю, – кивнула женщина, – знаю-знаю, пол-ложечки!

Но положила девушке на тарелку лишь чуть меньше, чем Семену.

– Семен на меня сердится, – сказала Ульяна сидящим, – я ему предложила скакать наперегонки.

– Это на Сером-то? – спросил мужчина постарше и доверительно сказал Семену. – Рядом с Серым у вашего коня не было никаких шансов.

Он вышел из-за стола и оглядел Щирого.

– Да и зачем на службе такой конь, как Серый? Он капризный. Его нужно кормить сеном да овсом, это аристократ. А мы вам, Семен, другого коня выведем. К тяготам привычного.

«Вот и я о том же, – подумал Семен. С удивлением, взглядывая на третьего мужчину, с небольшими раскосыми глазами. – Это же, наверное, калмык! Мне говорили, что они разводят коней вместе с донскими казаками».

На войне ему приходилось встречать калмыков на военных сборах – те сидели в седлах, как влитые, и ни в чем не уступали казакам: ни в выездке, ни во владении шашкой.

Тетка Катря подала им с Ульяной картошку, и девушка стала с удовольствием ее уплетать. Впрочем, как и Семен.

– Атаман говорит, вы с Кубани? – между тем обратился к нему француз. Несмотря на акцент, он довольно сносно говорил по-русски.

– Кстати, Леон, я забыл сказать, – подошел к ним атаман, – тебе повезло: у Семена как раз та фамилия, о которой ты у нас спрашивал.

– Вы – Гречко? – радостно поинтересовался Леон, ставя ударение на последнем слоге.

– Гречко, – поправил его Семен.

– Простите, мы всегда ударяем последний слог… А как звать ваш папа?

– Михаил.

– По-нашему, Мишель. Мама мне говорила. Вы не знаете, ваш папа был когда-нибудь во Франция?

– Вроде, был.

Леон посмотрел на него сияющим взором, словно готовясь тут же заключить в свои объятия.

– Неужели, это он? Нет, слишком большая удача. Приезжает человек с такая же самая фамилия, да и папа Мишель. У вас много людей с такая фамилия?

– Много!

– И Мишель – тоже не один?

– Ясное дело.

– Жаль… Я мог бы сказать: здравствуй, брат!.. Нет, вы не думайте, я не хотел ничего от папа. Но… посмотреть, обнять. У меня совсем не осталось родня.

– Вы тоже интересуетесь коннозаводчеством?

– Нет, я интересоваться… история! Казаки – последние рыцари Земля. Я мог бы написать книжка, чтоб об этом знать весь мир. Европа не хотеть знать казак. Боится.

Он снисходительно фыркнул.

– Маленький пугают: смотри, придет казак, страшный, бородатый, и утащит тебя к медведям, если не будешь кашу кушать…

– Вот как!.. Только казаки тоже разные бывают.

– О чем я и говорю, – подошел к ним атаман. – Не в обиду тебе, Семен Михайлович будь сказано, у нас говорят: не верь хохлам, за рубль продадут! Потому, Мишель, тебе лучше свой папа искать в донских землях.

Семен мог бы ответить в том же роде, как говорят про донцов, но не стал продолжать эту скользкую тему. Савва Порфирьевич был намного старше его по возрасту, и не полагалось молодому казаку дерзить пожилому. Особенно при восторженном Леоне, который только что говорил насчет рыцарей.

Семен прежде об этом не задумывался. То есть, он порой слышал, как казаки сами себя называли лыцарями, но он думал, это всего лишь шутка. А тут еще Рябоконь со своими подначками. И он не удержался.

– Зато много вы найдете кубанских казаков, чтобы в доме жены поселялись? А у донцов – это обычное дело, водворчеством называется. Так что, имейте это в виду, господин историк!

– Нет-нет, только без ссор. Главное, казаки между собой должны мирно жить. Одно неоспоримо: и кубанские, и донские защитники христианская вера, как рыцари Европа…

– А почему вы, Леон, все-таки здесь, среди тех, кто разводит лошадей?

– Слушайно. Мы знакомиться в Англия с атаманом. И вместе приехать сюда. Но у Савва Порфирий нет знакомых Мишель Гречко…

– Хорошо, я обязательно спрошу у своего отца, бывал ли он во Франции и где. Как зовут вашу мать, и откуда она?

– Из Марсель. Ее звали Флоранс. Она умереть.

– Поговорили? – заторопил их Савва Порфирьевич. – Найдешь ты, Леон, своего отца. Поедешь к Семену в Млынку и там поищешь.

– Папа, можно и я пойду с вами? – вынырнула откуда-то Ульяна. Может, общалась с теткой Катериной?

– Иди-иди, маленько погуляешь перед свадьбой. Потом муж не разрешит тебе по степи скакать, как мальчишке.

– А ты, папочка, будто радуешься этому!

– Конечно, радуюсь. Наконец-то моя дочь станет настоящей женщиной, матерью семейства…

Ульяна, дернув плечом, быстро пошла вперед, словно не хотела больше общаться с отцом. Но при этом она метнула в Семена такой взгляд, что он даже споткнулся. Никогда прежде женщина не имела над ним такой власти. Ему даже на мгновение стало не по себе: надо ведь будет рано или поздно отсюда уезжать. Как же ему прожить без женщины, которая так завладела его сердцем и душой?

Глава сороковая

Потянулись будни. Нет, скорее, помчались. Семен просыпался чуть свет, и работал наравне со всеми конюхами в огромном табуне почти до захода солнца.

Частенько подле него останавливался атаман, посмеиваясь.

– Что ж, я, пожалуй, переменю свое мнение о кубанцах. Мне говорили, что они – лежебоки.

– А донцы?

– И среди донцов встречаются, – нехотя согласился Савва Порфирьевич.

Семен не понимал, для чего тот его задевает. Хочет посмотреть, насколько его гость выдержан. И не поведется ли на его уколы?

– А чего ты перестал ко мне приезжать? – спросил он однажды Семена.

– Так чего зря ездить туда-сюда? С голоду и здесь не помрешь…

– Это точно, я своих людей кормлю хорошо.

– Тогда чего волноваться?

– Да, Алена Романовна все меня укоряет. Мол, ты нарочно его из дома выгнал, чтобы Ульяну не смущал. Кто ж так с гостями обращается! Что о нас кубанцы подумают?!

– Кубанцы занимаются тем, что учатся коней разводить. Им не до обид.

– Но обида все-таки есть.

Рябоконь прищурился.

– Алена права, я тебя побаиваюсь. Ты – хлопец гарный, девичья погибель. Я видел, как Юлька на тебя поглядывает. Зацепил ты ее. Ну, да недолго ей о чужих парнях печалиться. Через две недели свадьба. Думаю, из-под венца ты ее не украдешь?

Он расхохотался.

А что было в этом смешного? Семен отвернулся, чтобы атаман не увидел ярости в его глазах. Неужели он думает, что Семен настолько плох, что не достоин его дочери?.. Той, которая снится ему каждую ночь.

Его оправдывало лишь то, что Ульяна была просватана. Семен до сих пор даже не поинтересовался, за кого? Да какая разница!

У него появилось желание, уехать. Он посмотрел – мало чего нового увидел. Кубанские казаки так же ухаживают за лошадьми. Некоторые и новые породы выводят. Конечно, не с таким размахом. И потом… Чего он с бароном Шпигелем не стал встречаться? Побоялся, что тот не захочет раскрывать секреты простому казаку?

В общем, Семен занимался сейчас ничем иным, как находил все новые и новые причины для того, чтобы уехать. Разве что, жеребят прикупить, как просил его о том Иван Федорович. Корму на два дня… Но, если уж на то пошло, за жеребятами атаман может и кого другого отправить. Да не одного. Пригнать в Млынку такой небольшой табунчик…

Эти мысли Семен как гвозди вколачивал в свой мозг: не думать об Ульяне, не думать! Кони – вот что важное. А чужие невесты – они не для него!

Вечером он, как обычно, разместился на сеновале, решив для себя: завтра уедет! Если станичный атаман спросит его, почему так рано вернулся, Семен придумает что-нибудь. Например, что он уже всему научился и не хочет терять время, а пора ему начать заниматься собственным делом.

А когда спросит его о том же Савва Порфирьевич, скажет… Ну, что ему уже пора, и он приедет еще как-нибудь.

Не спалось. Кто-то проскакал в отдалении. Видно, вернулся конюх с дальних пастбищ. Туда, куда они поехали в самый первый день вместе с Рябоконем и его дочерью.

Помнится, тогда они вчетвером, – с ними поехал еще и ветеринар, по всему человек опытный, много в коннозаводчестве понимавший, – остановились на взгорке, чтобы посмотреть на огромный, пасшийся в долине табун.

Ветеринар – звали его Алексей Афанасьевич – тогда сказал Семену.

– Смотри, парень, и запоминай. Когда еще такую красоту увидишь!

За то время, что Семен с ним общался вечерами, он узнал о разведении лошадей, пожалуй, даже больше, чем увидел.

– А о чем вы думаете, Ульяна Саввишна? – обратился к задумавшейся девушке Семен.

– Думаю, почему я мужчиной не родилась! – с неожиданной тоской вымолвила девушка.

– А чем тебе так плохо в девках? – поинтересовался уязвленный атаман.

– Тем, что я на всю жизнь должна принадлежать кому угодно, только не самой себе.

– Вон как! – презрительно скривился ее отец. – Ты недовольна тем, как женщины от века живут? В революционерки иди!

– Пошла бы, – усмехнулась Ульяна, – да ведь догонят и домой вернут!

– Уж в это не сомневайся! – бросил Савва Порфирьевич, посылая коня вперед.

Алексей Афанасьевич сидел в седле с непроницаемым видом, словно его это ничуть не интересовало.

– Вы давно знаете семью Рябоконь? – спросил его как бы между прочим Семен.

– Давно, – незаметно вздохнул он. – Я знал еще Варвару, мать Ули. Она свою красоту дочери передала. Да вот только, и эта краса зазря погибнет.

– Почему – зазря?

– Потому, что ее будущий муж только богатством и славен.

– Разве этого мало? – нарочно спросил Семен, чтобы подвигнуть ветеринара на еще большую откровенность.

– Для умной женщины – мало. Ей нужен человек любящий. И, знаете, порядочный.

– Хотите сказать, Савва Порфирьевич отдает дочь человеку непорядочному…

– Нет, ничего такого я не хочу сказать… Но я знал Варвару…

– И того человека, которого она любила?

Интуитивно подсказал Семен.

– Можно сказать, и так.

Ветеринар молча повернулся и ушел в темноту.

Семен пошел спать, но только зря провозился, пытаясь заснуть, не получалось. Он вышел наружу и взглянул в звездное небо: оставляя огненный след, упала звезда, но ему даже нечего было загадать. То, чего он хотел, было неосуществимым.

Ульяна подошла так тихо, что он услышал ее лишь в последний момент.

– Ульяна Саввишна, это вы!

– Перестань! – сердито шепнула она. – Забыл, мы уже друг друга на ты называли.

– Вы приехали с отцом, в ночное?

– Отец спит в своей хате, в станице, – сухо сказала она.

– Алена Романовна…

– Тоже спит. Хочешь еще про Барсика спросить?!

Невозможно, в его душе зародилась надежда, как Семен от нее не отмахивался.

– Я не понимаю, чего ты сердишься?

– Сержусь, потому, что время дорого.

– Свадьба, говорят, через две недели?

Семен хотел вернуть Ульяну, да и себя, на землю.

– Через три дня! Отец нарочно тебе сказал, чтобы ты не вздумал…

– Чего я могу вздумать?

Она выдохнула со всхлипом.

– Скажи, я тебе люба?

– Люба! – взволнованно проговорил Семен. – Еще как люба!

– Тогда увези меня отсюда.

– Как… увези? – он подумал, что ослышался.

– Так, домой к себе увези. У тебя есть дом?

– Есть. Я живу с сестрой и братом… Но ты же понимаешь, нас догонят!

– Я взяла Серого, у тебя – свой конь неплох, а еще нам понадобятся два заводных… Ты сможешь увезти их из табуна?

– Наверное, смогу.

–Тогда пойдем, возьмем их с Курая, это такое небольшое пастбище в балке, оно как раз ближе всех к шляху. Лошадей – их там не больше тридцати – сегодня один Степан охраняет.

– Почему – один?

– У Вовки Лаштованного жена заболела… моя лучшая подруга, – Ульяна едва заметно усмехнулась, – вот он домой и поскакал. У нас никогда ничего не случалось… лошадей ни разу не воровали, вот никто и не ждет. Кони двух-трехлетки, объезженные.

Больше Семен ни в чем не сомневался. Это что же получается, девушка храбрее его?

Некоторое время молодые люди вели коней под уздцы, а уже отойдя подальше, поехали верхом. Ульяна знала, куда ехать, и потому Семен просто скакал рядом. Не доезжая с полверсты они спешились, привязали лошадей у какой-то рощицы и дальше передвигались чуть ли не ползком.

– Лошади меня знают, – шепнула ему Ульяна, – я еще вчера им морковки привозила.

Она передала в руки Семена торбу.

– Здесь сбруя. Сможешь взнуздать?

– Смогу.

– Давай! Я в случае чего отвлеку.

Но сегодня был их день. У костра Семен видел прикорнувшую фигуру конюха, и потому, взнуздав, он спокойно вывел из табуна, нарочно не выбирая, просто двух крайних лошадей. Тут уж, как повезет!

Ульяна перехватила у него повод одной из лошадей.

– Молодец.

Коснулась его щеки. Но времени на нежности не было.

На этот раз вели всех четверых лошадей в поводу, пока не отошли так далеко, что сторож у костра уже не услышал бы стук копыт, и только тогда поскакали.

– Рано нынче светает, – сказала ему Ульяна, – времени у нас немного. Но пока отец разберется, что я дома не ночевала, пока к стану доскачет, пока калмыков в дорогу снарядит… Помогай нам Бог!

И началась скачка. Хорошо, что на дворе стояла весна. Хорошо, что дороги подсохли, и можно было передвигаться по ним, не рискуя попасть в яму с водой. Хорошо, что у них с собой были лошади, на которые можно пересесть.

Ворвались молодые люди в станицу в половине четвертого ночи.

– Куда теперь? – спросила Ульяна, наконец, выказав тревогу в голосе.

– К батюшке! – крикнул Семен. – Езжай за мной.

Конечно же, отец Ипполит спал крепким сном, как и все станичники, и сразу не сообразил, чего от него хотят. Вначале, пытался от казака отмахнуться.

– Дождитесь утра!

– Не можем мы ждать.

– А я не могу среди ночи службу справлять!

– Тогда я пойду сейчас и спалю церковь! – взревел Семен.

Батюшка взглянул в налитые кровью глаза. Вот ведь как его разбирает! Говори, не говори, слов увещевания и не услышит.

Впервые за все время, что стояла эта церковь, никак не меньше полусотни лет, слова венчания звучали здесь среди ночи. Разбуженный в неурочное время служка моргал глазами, как филин среди яркого дня, но привычно исполнял службу, помогал батюшке в венчании.

– … Венчается раб Божий Семен рабе Божьей Ульяне…

Посланные в погоню калмыки ворвались в станицу, когда Семен и Ульяна рука об руку выходили из церкви.

Послесловие

Атаман станицы Казачьей писал письмо императору Александру III.

«Ваше императорское величество! Обращаюсь к вам с нижайшей просьбой: не допустите, чтобы восторжествовало дело неправедное, незаконное. Казак станицы Млынской, Гречко Семен Михайлович, обманом увез мою единственную дочь в свою станицу, где, без моего благословения, с нею обвенчался… А недавно я узнал, что сей казак, к тому же, бывший каторжник, и посмел украсть лошадей, принадлежавших Вашему величеству!..»

Конечно же, Савва Порфирьевич Рябоконь не думал, что ему ответит лично император, но он надеялся, что в его канцелярии найдутся умные, порядочные люди, которые дадут ход его письму. Ответа не было так долго, что он уже и не ждал его получить.

Удивлению Саввы Порфирьевича не было предела, когда письмо ему доставили. И не просто письмо из канцелярии, от самого императора, написанное им лично!

«Любезный Савва Порфирьевич! Я понимаю твой гнев, и сам гневаюсь вместе с тобой: украсть у атамана единственную дочь! Такие у меня казаки, ничего не боятся! Мне доложили, что недавно казачка Ульяна Гречко родила великолепного мальчишку, которого назвали Саввой, в честь дедушки. Еще мне доложили, что Семен Гречко всерьез вознамерился вывести новую породу лошадей, которые прославят Россию. Думаю, что и внуки твои, родившиеся от настоящего казака, тоже когда-нибудь прославят Россию. Как говорят в ваших местах, не журысь, все будет хорошо!»

Письмо венчала царская печать с орлом.

Примечания

1

Шапковаться – меняться шапками с близкими людьми, товарищами

2

Часть головного убора невесты

3

Телега с решетчатыми боковыми стенками

4

По имени немецкого фабриканта оружия, Германа Карлова Таннера

5

Дежурный казак при атамане

6

Отец с матерью

7

Молодик – молодой, еще не служивший казак

8

Стих. Дм. Кедрина

9

(куб.)– острая на язык

10

Стихи А.Туроверова

11

Николай Николаевич Кармалин – с 1873 по 1882 гг. атаман Кубанского казачьего войска

12

По армейскому званию – подполковник, но на погоне носил три звезды

13

(куб.) – не трогай

14

Верхняя мужская одежда из плотного сукна

15

Огороженный загон с травяным покрытием для прогулок лошадей

16

Члены организации «Народная воля» с главной программой: свержение самодержавия

17

Легкая кожаная обувь

Content

Шкатула Лариса Олеговна Казачья доля: воля-неволя

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Послесловие

Примечания