ЮЛИЯ ЛАВРЯШИНА

НЕВОЗМОЖНАЯ МУЗЫКА

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Темнота горячо дышала ей в спину. Раньше Лилька думала, что у страха ледяное дыхание, а теперь лопатками чувствовала, какое же оно обжигающее. Это было не постоянное ощущение, ведь бежала она пригнувшись. Но когда осторожно выпрямлялась, чтобы взглянуть назад поверх очередного серого заборчика, чувствовала, как спину обдает словно паром. Кожа под маечкой уже была мокрой, и это заставляло Лильку то и дело досадливо поеживаться, хотя уж сейчас-то не стоило обращать внимания на такие пустяки.

Но именно это раздражение то и дело выводило ее из состояния, которые взрослые называют "дежа вю". Так говорят, когда тебе кажется, что ты когда-то уже проживал то, что происходит в эту минуту. И все тогда было точь-в-точь так же, главное — ты чувствовал так же.

Лилька никак не могла отделаться от ощущения, будто однажды вот так же убегала среди ночи и, пытаясь скрыться, петляла между домиками с заросшими огородами. Ей даже помнилось, как болели отбитые ноги, и как противно было, что они в пыли уже до колен. Вот только одно ей не удавалось вспомнить: снилось ли это когда-то, или она заранее знала, что такое случится, но это бегство было в ее памяти.

Наверное, все-таки снилось, ведь еще не было такой ночи, чтоб ей не являлись какие-то видения. И всегда цветные. Лилька не могла понять тех людей, которые радовались тому, что сегодня им приснился цветной сон. Ей всегда хотелось спросить: "А разве другие бывают?" Но она побаивалась обидеть таким вопросом, ведь это же все равно что напрямик сказать человеку, что он не совсем нормальный!

А сегодняшней ночью Лильке снились пингвины, о которых вчера говорили по радио. Гигантский айсберг действительно сдвинулся с места, как и опасались ученые, и отрезал возвращавшихся домой пингвинов от их родного берега. У Лильки во сне замирало от жалости сердце, но она ничем не могла помочь им, так жалко сгрудившимся в ледяной воде и не понимающим, что происходит. Они суетливо толкались и щипали друг друга вместо того, чтобы искать другой путь, а Лилька изнывала от собственной бесполезности.

Даже во сне (где вообще-то все возможно!), она сразу же догадалась, что не стоит и пытаться крикнуть пингвинам, чтоб те отправлялись к другому берегу. Сами они не могли прийти к этому, и вовсе не потому, что были глупыми, нет! Просто они возвращались, а возвращаться можно только домой…

А потом ее разбудил шум, и Лилька так и не узнала, что же стало с пингвинами, из-за которых однажды и на всю жизнь обиделась на Максима Горького: зачем обзывать жирным того, кто не может тебе ответить? Да еще в книжке… Это же все прочитают!

Дедушка Ярослав тогда поддержал ее и задумчиво заключил:

— Неблагородно…

А после добавил:

— Он много сделал неблагородного.

Лилька попыталась вытянуть из дедушки то, что пряталось за этими словами, но тот лишь назидательно поднял длинный сухой палец, как делал всякий раз, когда она лезла не в свое дело:

— Это не для таких крошечных носиков.

— Не такая уж я и крошечная! — обиделась Лилька. — Всего-то через три месяца мне уже двенадцать будет. Забыл, что ли?

Конечно, он помнил. И что-то уже мастерил ночами ей в подарок. Дедушка всегда сам делал Лильке игрушки, и каждый раз они оказывались необыкновенными. Были у нее и "нормальные" куклы, даже Барби, правда, китайская. Была мебель для них, и школьные парты, в общем много чего. Но даже самых любимых из них девочка не могла назвать сказочными. А дедушкины игрушки были именно сказочными.

Например, деревянная лягушка, сидевшая на маленьком камешке. Она крепко держала обеими лапками золотую стрелу, переплавленную из дедушкиной зубной коронки, наконечник которой упирался прямо в камень. Соседки по дому, когда видели эту стрелу, ахали над дедушкиной расточительностью. "Золото все ж таки!" А дедушка только усмехался и отвечал, что оно оттягивало ему челюсть. Зато у лягушки вид был ужасно довольный! К тому же, она точно знала, чем дело кончится!

А оно непременно кончалось тем, что Лилька (почему-то каждый раз одинаково замирая от восторга) особым образом поворачивала подвижные лапки, а потом и вообще переворачивала всю игрушку, и та превращалась… Ну конечно, в красавицу! И камень оказывался вовсе не камнем, а мудрой головой Василисы. А стрела оборачивалась золотистой косой. Разве после этого Лилька могла поверить, что никаких чудес не бывает?! Что бы там не говорили в школе…

— Нашла о чем думать!

Она очнулась и сердито мотнула головой, но короткие волосы даже не взметнулись — они слиплись и отяжелели от страха. Вроде никто не гнался за ней, но ведь они тоже могли пригибаться и прятаться за серыми изгородями. Кем были эти "они", Лилька не успела понять. Она проснулась оттого, что в дедушкиной комнате разговаривали слишком громко, почти кричали, и все голоса были мужскими, незнакомыми. Лильку подбросило на постели, и сердце заколотилось так, будто она только что отмахала на лыжах километров десять.

Позднее Лильке так и не удалось припомнить, был ли подобный страх знаком ей раньше… Нет, похоже, не было такого! До этой ночи ей никого не приходилось бояться настолько, чтобы убегать от него, потому что и в школе, и в своем переулке ее все знали, со многими она даже дружила, а разве друзья нагоняют страх?

Те люди в дедушкиной комнате не были его друзьями, это сразу стало ясно. У них были такие злые, резкие голоса, какими до сих пор никто с ее дедушкой не разговаривал. Даже если соседи ссорились между собой, ни один из них почему-то никогда не кричал на ее дедушку. Вообще не повышал голоса…

То ли потому, что он был чехом, значит, уже не совсем таким, как остальные. То ли из-за того, что у него была такая необычная специальность — настройщик, и как он сам говорил абсолютный слух. Или из-за имени — Ярослав, каким тоже больше никто не мог похвастаться в их переулке. Как бы там ни было, Лилька считала, что по-другому и быть не может…

Этой ночью, услышав шум, она едва не бросилась в соседнюю комнату, чтобы вытолкать неприятных ночных гостей за порог. Но успела сообразить, что для этих взрослых, неизвестно откуда взявшихся, мужчин, которые позволяли себе так орать, она всего лишь Моська. Хотя сами они ничем не поминали добрых больших слонов. Другое дело — дедушка Ярослав…

— Где стоит этот чертов орган? — выкрикнул один голос, и Лильке почему-то представилась морда гиены. — Я ж так понимаю, он здоровенный, под него целый зал нужен. Так где ж этот зал?

— Его не существует, — спокойно отозвался дедушка. Так спокойно, что Лилька сразу угадала, до чего же он напуган!

Взвизгнул голос шакала:

— Брехня!

— Легенда, — поправил дедушка. — Посудите сами, взрослые же люди, разве в современной жизни еще встречаются чудеса?

— Встречаются. Конечно, — прошептала Лилька и нашла глазами сделанного дедушкой музыкального колобка, у которого из носа вываливались драже — ее любимый изюм в шоколаде.

Дедушка притворно ужасался и всплескивал руками:

— Фу! Ты ешь "козявки"?

Более низкий, чем остальные, почти рычащий голос заставил Лильку забыть о колобке:

— Сказки, дед, тоже не на пустом месте рождаются.

Дедушка согласился:

— Это верно. Только из чего они рождаются? Из мечты. Так? Разве было на свете говорящее зеркальце? Или скатерть-самобранка? А Емелина печка? Но сказки-то родились!

— Не морочь нам голову! — снова завизжал шакал. — Орган этот никакая не сказка, мне о нем верный человек рассказывал. Он говорил: послушаешь тот орган — и все! Самым уважаемым можешь стать, и никто тебя пальцем не тронет! Тот человек, что мне говорил, он как бы… ясновидящий… Или как?

Он издал хилый смешок:

— Так он, говорит, общался прям с одним из тех, что этот орган прошел. Ну, понятно, мысленно… Живьем он его не видел, его ж тут больше нет. А то мы бы лучше к нему наведались, чем к тебе. Но тот, говорит, мужик получил, что хотел. Как, говорит, мечтал зажить, в точности так и живет. А ты говоришь!

Дедушка Ярослав проговорил еще спокойнее:

— И по-вашему такое возможно? Вы бы себя послушали… Смех да и только. Это же все чистой воды фантазия!

"Значит, он и вправду существует!" — Лилька обмерла от этой мысли. Дедушка говорил "чистой воды фантазия" о тех вещах, которые вызывали у него восхищение, но объяснить красоту которых было невозможно. Например, закат солнца… Или запах весны… Или…

— Тебе когда-нибудь делали очень больно?

Едва не вскрикнув, Лилька изо всех сил вцепилась в пододеяльник. Он легонько треснул под ее руками — все в их доме было таким же стареньким, как дедушка. Разве он выдержит, если ему сделают очень больно?

Но дедушкин голос прозвучал очень ровно:

— Я имел дело с советским НКВД. Не думаю, что в пытках вы окажетесь изощренней их.

Они так дружно заржали, что Лильке представилась тройка коней, скаливших огромные желтые зубы. Это были злые кони.

— Хорошо, руки тебе тогда не покалечили! Ты нам на органе и сыграешь.

— Я — настройщик, — глухо отозвался дедушка. — Слух у меня отменный, но этого мало, чтобы…

— А кто в той комнате? — неожиданно спросил тот рычащий, которого Лилька еще не придумала, кем обозвать. Ей очень не хотелось сравнивать его ни с тигром, ни со львом, потому что те были такими симпатичными, хоть и хищниками.

Дедушкин голос вовсе лишился интонаций:

— Никого. Это мастерская.

Ее руки сами схватили со стула брошенные маечку и шорты. Через какие-то секунды Лилька уже залезла на подоконник и без опаски выпрыгнула в окно. Она проделывала это тысячи раз — первый этаж. Кто же летом выходит через дверь с первого этажа?!

Правда, на этот раз она здорово отшибла пятки, ведь прыгать босиком ей еще не доводилось. Приподнявшись на носочках и кривясь от боли, Лилька пробежала мимо второго подъезда и свернула за угол. Темные кусты вытянулись вдоль дороги спасительным укрытием. Низковатым, правда, но Лильке не слишком пришлось пригибаться, она вообще была маленькая.

Не давая боли в пятках справиться с собой, она побежала, прячась за кустами, к тем домикам, куда они с девчонками иногда лазили за малиной и ранетками, и где было целое множество коротких переулков, путаных, как коридоры лабиринта. В одном из тех домов Лилька однажды нечаянно отломила острую макушку доски в заборе и с тех пор старалась там не появляться. Хотя ее тогда и не поймали, ей все равно было стыдно.

Она металась от одного забора к другому, пугаясь собственного сердца, вытягивала шею и прислушивалась, присев на корточки. И нисколько не верила тишине, казавшейся подозрительно сонной — разве можно спать, когда такое творится? А шакалы и гиены умеют подкрадываться неслышно… И тот, третий, наверное, тоже… Кем бы он ни был…

Ее ни разу не потянуло заплакать: страх выжег слезы, но проступил на спине. Мокрая майка противно липла к телу, и Лилька попыталась отодрать ее, изогнувшись и сунув руку за спину. Но ткань, как заколдованная, тут же снова приклеилась к лопаткам. Лилька только рыкнула от злости и оставила майку в покое.

Правда, та ни в какую не давала забыть о себе: теперь, когда Лилька никуда не бежала, влажный материал стал остывать так стремительно, что у нее застучали зубы. Такого с ней еще не было, хотя в книжках она про это часто читала. Испуганно схватившись за нижнюю челюсть, девочка прижала ее покрепче и снова прислушалась. Теперь, если б сама Лилька не дышала так громко, тишина была бы почти неживой. Страшной.

Хорошо было бы прямо тут переодеться, как после тренировки — с лыжни Лилька тоже обычно возвращалась насквозь мокрая. Только сейчас ей, конечно, не пришло в голову захватить что-нибудь сухое. А кто бы до этого додумался? И потом, она же не подозревала, что страх такой липкий…

В щель деревянной ограды она посмотрела на дом, возле которого пряталась. Он отличался ото всех, и Лилька заприметила его давно, хотя сейчас рядом с ним присела, конечно, случайно. Просто силы как раз возле него и кончились.

Дом это походил на маленький такой, игрушечный замок. Не настолько маленький, чтобы в нем жили куклы, люди вполне могли тут уместиться, даже целой семьей. Но все же башенка была раз так в десять, а то и в двадцать меньше, чем в настоящем замке, каким Лилька его представляла, и флюгер казался совсем крошечным. Но у других домов вообще ведь не было ни башни, ни флюгера, одни только серые крыши… У этого черепица была морковного цвета. Девчонки смеялись над этой причудой, а ей нравилось, что этот дом такой, будто на нем вечером посидело солнце.

— Интересно, кто здесь живет? — пробормотала Лилька, вглядываясь в темные окна. — Может, колдун какой-нибудь? Они ведь не только в сказках бывают… Дедушка говорил, что даже ведьмы настоящие есть.

Как-то раз она лазила в этот огород за молодым горохом, но тогда, естественно, никого дома не было. Кто же ворует в присутствии хозяев? Тогда он вообще показался ей каким-то мертвым. Нежилым. Но сейчас, присмотревшись, Лилька увидела, что на веревке возле крыльца сушатся какие-то вещи. В темноте все они, как и кошки, казались серыми.

— Вот растяпы, — проворчала она и хихикнула. — Мне, что ли, оставили? Получается, мне!

Не раздумывая, Лилька неслышно сняла большой крючок на калитке и на цыпочках пошла по деревянному настилу прямо к дому. Цепной собаки здесь не было, это Лилька помнила еще с прошлого раза, хотя за год они вполне могли завести, и, на всякий пожарный, как говорил ее дедушка, она обвела взглядом постройки, сбившиеся в одну деревянную крепость. Ничего похожего на конуру не обнаружилось, но Лилька не позволила себе расслабиться. Она уже знала: собака — далеко не самое страшное, что может встретиться в жизни.

На веревке болтались какие-то ненужные Лильке полотенца и наволочки, но нашлась и футболка, которая оказалась подходящего размера. На этот раз и не подумав оглядеться, Лилька быстренько стянула свою маечку и надела сухую, от чего сразу стало спокойней и наконец получилось глубоко вдохнуть.

Повертев в руках влажный комок, она водрузила свою майку на место украденной: "Это же уже не воровство! Я же свою оставила".

От этой правильной мысли ей полегчало еще больше, и даже страх перестал дышать в спину, а отполз к черным не стриженым кустам крыжовника и там затаился.

Но на его место тут же втекла растерянность: "А теперь что делать?"

Надо было куда-то бежать, где-то прятаться, вот только Лилька представления не имела: куда и где? И ей никак не удавалось сосредоточиться, потому что это очень не просто сделать, когда стоишь посреди чужого огорода в чужой майке, а вокруг так темно, что от одного этого уже можно разреветься от страха.

Где-то внутри нее, как обычно, тихо прозвучал дедушкин голос: "Утро вечера мудренее".

— Я знаю, — шепнула она. — Только до утра ведь еще — ого-го!

Опасаясь занозить ногу, Лилька осторожно прошла к сарайчику, в который вглядывалась, отыскивая собачью будку. Ничего похожего на замок здесь не было, и она медленно потянула дверь на себя: "Скрипнет — не скрипнет?"

Тишина осталась не тронутой. Лилька заглянула внутрь, но ничего не разглядела и вошла, вытянув вперед руку. И сразу воткнулась коленом во что-то твердое.

— Топчан? И это для меня приготовили?

Ее неожиданно разобрал смех, с которым ей всегда трудно было справиться, особенно на уроках: "Ну, надо же! Меня тут прямо дождаться не могли!" Она горделиво прошлась вдоль топчана, уже чувствуя себя желанной гостьей. То, что это был всего лишь старый сарай, ее не смущало.

Вдруг невероятная догадка пронеслась то ли внутри головы, то ли перед глазами — Лилька не успела заметить: "Это же дедушкино волшебство!"

Если он хотел, что б она удрала через окно ("Еще бы! Конечно, хотел!"), то должен был и все остальное для нее подготовить. Как именно дедушка сделал это, Лилька не задумывалась. Разве он объяснял ей, как сделал ту лягушку или колобка? Но они ведь были. И как раз потому, что Лилька не понимала их устройства, они и становились волшебными.

Присев на краешек матраца, лежавшего на топчане, Лилька вздохнула и осмотрелась. Напротив стоял велосипед, который она сначала не заметила. Девочка подумала, что если придется удирать и отсюда, можно будет им воспользоваться. Вот только встать и проверить, накачаны ли шины, Лилька поленилась.

Воздух в сарае был теплым и полосатым оттого, что свет луны просачивался между щелями. "Днем полоски станут солнечными", — ей до того захотелось увидеть это, что Лилька вздохнула и подумала, что, может, в сараях тоже бывают свои привидения. Вдруг это они и есть такие длинные и прозрачные?

Нашарив рядом на полке большую, плотную тряпку, которая могла оказаться вполне приличным покрывалом, Лилька с удовольствием вытянулась на топчане и укрылась с головой. Не потому, что ей все еще было зябко, а чтобы всякие противные мысли не лезли раньше времени. Она же решила — утром.

Только один вопрос успел проскочить, пока девочка засыпала: "Где же этот орган? Дедушке в самый раз послушать его…"

Глава 2

И он ей приснился. Не дедушка, хотя его она с радостью повидала бы… Но Лилька увидела во сне орган — огромный, старый, темный и, вроде бы, пугающий, но никакого страха он не вызывал. Ее мучило только то, что орган молчит, только мрачно поблескивает рядами труб, но это было вполне понятно, не мог же он играть сам по себе! А Лилька не умела…

"Дура! — кричала она себе, не просыпаясь. — Учиться надо было! Дедушка же хотел…"

Неожиданно орган заиграл, хотя никто к нему и не приближался. Заиграл какую-то свою, очень подходящую ему музыку, переполненную звуками. Только вот они выходили немного странными… Лилька воображала совсем не такие.

— Да это же пианино!

Она подскочила и села на своем топчане, еще не проснувшись окончательно, но уже достаточно для того, чтобы сообразить, что сон кончился. А вот музыка и не думала кончаться. Наоборот, она набирала уверенности с каждым звуком, и Лильке показалось, что мелодия становится все красивее и насыщеннее.

"Это Бах, — решила она, припомнив, какие пластинки слушает дедушка. — Может, и нет, но очень похоже. Как это называется? Многоголосье… Да. А ведь Баха как раз на органе и играют! На конверте есть фотография…"

Ее так и сдуло с топчана, и, забыв об осторожности, Лилька вылетела из сарайчика. И первым делом увидела, что на веревке больше нет никакого белья. И ее майки, которая давно уже должна была высохнуть, тоже нет. Перед сном Лилька не загадывала совершить обратный обмен, эта мысль мелькнула у нее только что, но девочка растерялась так, будто лишь на это и рассчитывала.

Можно было, конечно, потихоньку ускользнуть через забор или даже прямо через калитку — попробуй еще догони ее, лыжницу-то! И она так и сделала бы, если б не музыка, заполнившая сад целым потоком звуков. Лилька чувствовала себя так, будто плыла против течения, уже чувствуя слабость, но ни на секунду не забывая о том, что добраться просто необходимо.

Тот человек, что играл… Почему-то ей представилась молодая, длинноволосая женщина с такими тонкими, почти прозрачными руками… Так вот, эта женщина могла что-нибудь слышать о том самом органе, раз уж она играет именно Баха.

Может, хоть одним ухом слышала, Лильке и этого хватит, чтобы додумать остальное! Она ведь только так щелкала всякие головоломки и решала кроссворды. Дедушка говорил, что у нее очень развито логическое мышление. И с сожалением добавлял: "Это не в меня".

Лильку его слова жутко обижали. Она предпочла бы обойтись вообще безо всякого мышления, только чтобы во всем походить на дедушку Ярослава.

"Сколько у них деревьев, — отвлекшись от мыслей о нем, она с удивлением огляделась. — Это уже не огород, а прямо сад какой-то! В мае, наверное, красотища такая! Ранетка вон… И на черемуху надо будет слазить. Не сейчас, конечно! Сейчас мне некогда…"

— Я только на минутку зайду. Просто отдам майку и как бы между делом спрошу про орган, — шепотом объяснила Лилька себе, не потрудившись уточнить, — между каким это делом?

Продышавшись, как перед стартом (она занималась лыжными гонками уже третий год), Лилька тихонько открыла дверь в дом — не отвлекать же стуком! И попала на небольшую веранду, всю кружевную и полную воздуха. Кружева были и деревянными и нитяными, Лильке это ужасно понравилось, тем более, что снаружи дом выглядел мрачноватым.

Но еще больше понравились плетеные из бежевого цвета нитей маленькие черепашки, стайкой сидевшие на узком белом подоконнике. Лилька взяла одну и пальцем погладила бугристый панцирь.

"Если я хорошенько попрошу, может, она мне подарит ее?" — Лилька посадила черепашку на место и также без стука приоткрыла дверь в комнату.

Сидевший за пианино мальчик стремительно повернулся на своем вращающемся стульчике. Лилька едва не вскрикнула от неожиданности и уставилась на него, не зная, что и сказать. Он прищурился:

— Откуда у тебя такая майка? Здесь таких ни у кого больше нет.

— Это твоя, — сразу призналась она и наспех соврала: — Я как раз и зашла ее отдать.

— Снимай. Это, между прочим, моя любимая. Твоя вон там, — он указал на соседнюю комнату. — Ищи в общей куче. Я все снял и никак понять не мог: чья это майка? Для мамы маловата. Теперь все ясно.

Осторожно продвигаясь к другой комнате, Лилька заискивающе улыбнулась:

— Ты не злишься? Я же ее возвращаю. Я и не думала воровать!

— Да ладно, он немного помолчал. — Только маме опять стирать придется.

Лилька обиделась:

— Можно подумать, я такая грязная!

— Ну, все равно… Ты же мне не сестра.

— А у тебя и сестра есть? — это ее обрадовало бы. Если у мальчишки имеется сестра, он уже научен общаться с девчонками. С такими легче иметь дело.

Но он сказал:

— Нет. И брата тоже нет. Я один.

"С чего это вдруг мне стало его жалко?" — удивилась Лилька, но уже произнесла:

— Я тоже одна. То есть с дедушкой…

— Ого! — его темные глаза сразу как-то потеплели. — С одним только дедушкой?

— Ну да. Это ничего, спрашивай! Мои родители так давно погибли, что я их даже не помню. Мне кажется, я всегда с дедушкой жила…

Ее вдруг с такой силой обдало жаром, что даже слезы выступили: "Как же я совсем не вспоминаю про дедушку?! Что я за дура такая! Про какую-то идиотскую майку думаю, про черемуху, про Баха… А вдруг они уже убили его? Ясно же, что бандиты…"

— Ты что? — мальчик начал сползать со своего стульчика, внимательно всматриваясь в ее лицо.

Лилька умоляюще улыбнулась:

— Ты… Слушай, тебя как зовут?

— Саша…

— А я — Лилька. Саш, а ты не мог бы…

"А чего — не мог бы? Я же еще не придумала?"

— …помочь мне.

— А что надо сделать? — он все еще смотрел на нее недоверчиво. А кто сразу поверил бы девчонке, стянувшей среди ночи любимую майку?

В свою очередь Лилька спросила с подозрением:

— А ты не болтун?

— А я из тебя секреты и не вытягиваю! — лицо у Сашки сразу сделалось надменным, как у какого-нибудь принца из фильма-сказки. Он снова уселся на свой стульчик, выпрямив спину и слегка задрав подбородок.

"Наверное, точно так сидят на троне", — подумалось Лильке.

Она поспешила загладить вину:

— Знаешь, а ты здорово играл!

— Знаю, — ответил он с тем же выражением.

— Это Бах, да?

Большие Сашкины глаза еще выросли:

— А ты откуда знаешь Баха?

Лилька небрежно бросила:

— Слышала… В жизни бы не подумала, что ты — пианист!

— Ну, я еще не настоящий пианист… А почему это ты не подумала бы?

— Да ты бритый такой, здоровый, — ее почему-то разобрал смех. — Ты больше на спортсмена похож. На хоккеиста какого-нибудь.

Сашку так и перекосило от досады:

— Как же… Я даже на коньках не умею кататься. Мама все боится, что я головой о лед шарахнусь. Кинга начиталась…

— "Мертвую зону"? — догадалась Лилька. — А я тоже читала!

— Ты? Читала?

"Вот за это уже и вмазать можно!" Она сердито спросила:

— А я похожа на малограмотную?

— Да нет…

У него оказалась такая улыбка, что Лилька сразу все ему простила.

— Нет, — повторил Саша. — Я, наверное, как-то привык уже, что у нас в классе никто ничего не читает, только телевизор смотрят. Но мама говорит, что всегда так было, а в газетах все врали про самую читающую страну. Когда она сама в школе училась, тоже человека три из класса любили читать, а остальные — нет.

— Это она вязала тех черепашек на веранде? Такие хорошенькие!

Сашка вдруг заметно покраснел и произнес как-то сердито:

— Это не мама. Это я делал. У нас в начале года трудовика в гимназии не было, и нас вместе с девчонками технике макраме учили.

— А нас не учили, — сказала Лилька с сожалением. — Может, покажешь потом? Мне бы тоже такую черепашку хотелось…

— Я тебе подарю.

— Правда?! Ой, я и не ожидала!

Про себя она лукаво подумала, что как раз на это и рассчитывала, заведя этот разговор, и ей стало приятно оттого, что Сашка оказался таким, как ей хотелось. По крайней мере, в этом…

Заглядевшись на золотистый пейзаж за его головой, Лилька легко вздохнула:

— Красиво как… Сосны такие ровные и море. Это где-то не у нас?

Он ловко повернулся, оттолкнувшись ногой, потом глянул на нее через плечо и хмыкнул:

— Да уж, конечно, не у нас. Не здесь. Это мой дядя Латвию рисовал. По памяти. У него много картин по памяти сделано.

— Хорошая память, — уважительно отозвалась Лилька. Ей всегда полдня приходилось заучивать стихи. Дедушка говорил, что совсем не обязательно знать их наизусть, главное — любить.

Осторожно опустив крышку инструмента, Саша опять повернулся к ней:

— Так тебе чем помочь надо?

Лильку даже затошнило от стыда: "Он вперед меня вспомнил! Что ж у меня — дырка в голове, что ли?!" И следом удивилась: "А почему это я ему так верю? Вот ведь расскажу сейчас все…"

— Саш, — неуверенно начала она, пристально вглядываясь в темные глаза, в которых ей так не хотелось обнаружить что-нибудь похожее на равнодушие, — вот ты ведь музыкант…

И заметив, как он протестующе дернулся, поспешно добавила:

— Ну, будущий! Какая разница? Ты, может, слышал? Где у нас в городе есть орган?

Он вздрогнул и отвел взгляд. Потом встал и начал складывать растрепанные ноты, слишком тщательно подравнивая края.

— В филармонии есть, — наконец ответил Саша, по-прежнему не глядя на нее. — А почему это ты про орган спрашиваешь?

С досадой охнув, Лилька в сердцах стукнула себя кулаком по бедру:

— Ну, точно! Я же знала. Только… Нет, это, наверное, не тот орган. О нем же всем известно.

— А тебе какой нужен? — У него насмешливо заблестели глаза. — На сто семнадцать регистров?

Не совсем поняв, о чем идет речь, Лилька уклончиво ответила:

— Не знаю.

Не скажешь ведь так напрямик: "Волшебный"! Может, если на сто семнадцать регистров, так это и есть волшебный? Еще бы знать, что такое регистры… Она с надеждой спросила:

— А другой есть?

— Здесь? Не слышал. А тебе зачем?

— Надо.

И решившись пока ограничиться возможной полуправдой, пояснила:

— К моему дедушке ночью заявились какие-то… Трое. Хотя, может, их и больше было, я же в другой комнате была. Наверняка бандиты! Они хотели из него вытрясти, где находится какой-то орган. Уж филармонию они и сами нашли бы, точно?

— Вытрясти? — Сашка выпрямился. — Хочешь сказать, что они его били?

Лильке захотелось немедленно сломать что-нибудь, ну хоть вот эту фигурку Будды, а может, и не Будды, но кинуть ее в стенку, что есть сил. Может, тогда эти проклятые слезы напугались бы и отступили…

Слегка отвернувшись от Сашки, она произнесла металлическим голосом, каким разговаривала с учителями, которые по незнанию или со злости требовали, чтобы в школу пришла ее мама:

— Я не знаю. Я убежала. В окно выпрыгнула… Они хотели мою комнату проверить.

— Померь мои кроссовки, — неожиданно предложил Сашка. — Вон те, белые. Они мне малые уже, тебе должны быть как раз. Только иди ноги помой во дворе… Полотенце я дам.

"Чистюля!" — она обозвала его только мысленно и совсем не сердито, потому что почувствовала, как полегчало от его слов. Непонятно почему…

Сашка вышел за ней следом с желтым полотенцем на плече и сурово схватил за локоть, чтобы Лилька не поскользнулась на промокшей насквозь, скользкой деревяшке. И отвернулся, чтобы не смущать ее, пока она возится со своими ногами, хотя Лилька нисколько и не смущалась.

Когда девочка наконец обулась, предварительно натянув его носки с вышитыми по бокам теннисными ракетками, Саша, глядя только на кроссовки, сказал:

— Ну вот. Я знал, что ты в них влезешь. Ноги у тебя совсем маленькие, — и добавил уже с насмешкой, поглядев на нее сверху: — Ты и сама-то… Метр с кепкой. Я, вроде, понял, чего ты от меня хочешь. Чтобы я заглянул к твоему дедушке? Проверил территорию?

— Точно, — Лилька посмотрела на него с уважением. — А ты как догадался?

— Ох, уж задача! Ты снимешь когда-нибудь мою майку? Кроссовки можешь потом себе оставить, мне они все равно не пригодятся.

Лилька метнулась к дому:

— Подожди здесь! Я сейчас.

Все белье, даже ее майка, пахло утренним ветром. Проскользнув в нее, Лилька с удовольствием прижала к ребрам ладони: "Родненькая…"

А следом почему-то подумала о Сашке: "Вот бы такого брата! У нас в школе таких нет. И во дворе тоже. Или нет… Даже лучше, что не брат".

Продолжая разглаживать ткань, она вскользь оглядела комнату. Здесь тоже все было не как у всех: какой-то совсем старинный диван с изогнутой спинкой и неяркой цветной обивкой (она от дедушки знала, что такие цвета называют пастельными), высокий сервант с округлыми боками, в стеклах которого были вытянуты острые блики солнца, а внутри — золотая посуда, и поставленные на ребро тарелочки с картинками.

Лильке стало жаль, что некогда рассмотреть каждую. Наверняка там нарисовано что-то необычное! Может быть, та самая Латвия, откуда был родом таинственный Сашкин дядя, рисующий по памяти. Ее взгляд опять вернулся к пейзажу над фортепиано…

А еще в комнате стоял большой круглый стол, и на нем лампа с абажуром, про какие она только читала. Ей представилось, как Сашка садится вечером с книжкой поближе к этой лампе, и захотелось увидеть это не в воображении, а на самом деле.

"А в башенке что?" — от любопытства Лильку так и распирало, но ей самой было противно, что сейчас думается о чем-то, кроме дедушки. Она и о нем думала, конечно, только почему-то, кроме этой, в ее голову просачивались и какие-то другие мысли. А это было совсем ни к чему.

Стараясь ни на что больше не смотреть, чтобы не застрять тут еще на час, она выскочила из дома и обнаружила Сашу уже возле калитки: "Надо же… Не подглядывал!" У него тоже могло родиться подозрение, что Лилька там рассматривает все, разинув рот, только спрашивать он не стал.

"Точно не болтун!" — ей сразу же захотелось рассказать ему главное об органе, чего, наверное, никто не должен был знать. Только разве человеку захочется искать "то, не знаю что"? Так ведь только в сказках бывает, да и там это делают не по своей воле. Лильке почему-то хотелось, чтобы Саша сам захотел помогать ей и дальше.

— Ты давно учишься? — спросила она, не потрудившись уточнить — чему?

Но Саша понял:

— Пять лет. Это с подготовительным классом считается. Я поздно пошел… Мама не очень хотела, чтоб я учился, у нас ведь все музыканты. Но я ее уговорил… А в обычной школе я уже в седьмой перешел.

— А я только в шестой, — огорчилась Лилька. Ее испугало, что он сейчас же задерет нос.

Только он этой разницы будто и не заметил:

— Я бы вообще не ходил в ту школу, если б можно было. Хоть она и гимназия… Мне одной только музыкой нравится заниматься.

— У тебя талант, — Лилька уважительно кивнула, подтвердив свои слова.

Саша рассмеялся, опустив глаза:

— Много ты в этом понимаешь!

— Я же узнала Баха, когда ты играл! А если б таланта не было, ты бы его так изуродовал, что и не узнать!

— Дело не в том, чтоб все правильно сыграть… Это еще не талант. Каждый должен в Бахе что-то свое открыть. В любом композиторе.

Лильке стало не по себе:

— Ты говоришь, прямо как взрослый.

— Я же о музыке говорю, — не совсем понятно ответил Саша.

— Значит, ты сам захотел учиться? Надо же… А я думала, что тех, кто музыкой занимается, родители заставляют. А ты еще и уговаривал? Ну, ты даешь! Значит, это действительно талант требовал. Я, правда, лыжами тоже сама стала заниматься. Дедушка против был. Он говорил, что это не для девочек…

— Интересно, зачем тем типам понадобился орган? — опять первым вспомнил Сашка. — Его же не украдешь, он ведь огромный!

— А черт их знает! — она никак не могла побороть возникшее смущение. Ей стало казаться, что Саша считает ее какой-то дурочкой, ведь она почти ничего не смыслила в музыке…

Неожиданно он остановился и так прищурился на нее, что черные ресницы почти сцепились:

— Значит так… Дурака ты из меня не сделаешь, поняла? И не пытайся.

— Да я и не…

— Это ты, между прочим, забралась к нам в дом…

— Не в дом…

— …стащила мою майку…

— Я же ее вернула!

— И почему-то я все равно тебе поверил! Потащился с тобой неизвестно куда… А может, ты из шайки какой-нибудь? Запрете меня в подвале и будете требовать с мамы выкуп? Сейчас о таком все газеты пишут.

Лилька заинтересовалась;

— А у твоей мамы много денег? Ну да… Домик у вас не слабый!

— Он нам в наследство достался, — Саша мотнул головой и быстро пошел, не дожидаясь ее. — А денег у нас вечно в обрез. Она музыкальным работником в детском саду устроилась. Знаешь, сколько там платят?

Забежав вперед, Лилька пошла, отступая:

— Она тоже на пианино играет?

— Тоже, — он ответил как-то неохотно.

— Точно — сплошные музыканты! А вот на органе она… или ты… смогли бы?

Взгляд у него снова заискрился:

— Ага! Сама к органу вернулась.

— Так ты смог бы? — нетерпеливо повторила Лилька.

— Нет. Это же совсем другое.

— А что там другого? Те же клавиши.

— Дурочка, — снисходительно процедил Саша. — Орган — это как целый оркестр. Там же труб всяких несколько тысяч может быть. И пульт управления есть.

Лилька заворожено повторила:

— Несколько тысяч? И пульт управления? Как у космического корабля? Ты не врешь?

— Нет. Я знаю.

— Откуда, если не играл?

Он ответил не сразу:

— Мы же изучаем разные инструменты. И потом у меня книжки есть. Еще мамины… Слушай, ты свалишься, если будешь так пятиться! Так что там особенного в этом органе? В нем что-то спрятано?

— Спрятано? — эта мысль как-то не приходила ей в голову.

— Золотые слитки в трубах?

— Ты издеваешься?! — она резко толкнула его в плечо и отскочила, чтоб Саша не дотянулся.

Но он лишь рассмеялся:

— Вот дурочка! Я не издеваюсь. Поприкалываться нельзя? Ты сама виновата: не говоришь, что там на самом деле, вот мне и приходится версии выдвигать.

Изобразив улыбку, которая вышла такой кривой, будто Лильку перекосило после страшной болезни, она умоляюще забормотала:

— Саш, я только у дедушки спрошу: можно тебе сказать или нет. Ладно? Ты не злись, пожалуйста.

— Да я не злюсь, — удивился он.

— Да я бы тоже разозлилась. Но вдруг эта какая-то особая тайна? Что если о ней вообще никому говорить нельзя?

— Как это — никому, когда о ней уже целая толпа знает? Вот интересно!

— Ну… Может, они неправильно знают!

"Тогда и я неправильно знаю, — сообразила она. — Я же только их слова слышала. Дедушка вообще ничего не говорил".

Она мрачно вздохнула:

— Дедушка никогда не рассказывал мне об этом органе. Выходит, даже мне нельзя было знать.

Сашка прищурился:

— А почему, интересно, они именно у него выпытывали про этот орган? Он что — музыкант?

— Настройщик, — с гордостью сообщила Лилька. — Ты вот знаешь, что чехи — самые лучшие настройщики? А мой дедушка, как раз — чех. Его зовут, как писателя Гашека — Ярослав.

— Я еще не читал, — у него недовольно съехались брови. — У нас есть книжка про солдата Швейка, но мама говорит, что нужно подрасти, чтобы оценить его юмор.

Лилька беззаботно махнула рукой:

— Я тоже не читала. Она такая толстенная! Я все боюсь, что начну, а вдруг неинтересная окажется? И мучиться над ней три года!

— А ты все равно дочитываешь, даже если книга неинтересная?

Лильке показалось, что он посмотрел на нее испытующе, но все равно решилась на правду:

— Только не смейся… Мне, знаешь, как-то жалко писателя становится.

— За что жалко?

— Ну, как же! Я не дочитаю, ему же обидно будет. Мне всегда кажется, как будто писатель меня видит. Или чувствует.

Сашка слегка улыбнулся:

— Ты — фантазерка. Совсем, как моя мама.

— А она что такого нафантазировала?

Но ему почему-то уже расхотелось рассказывать. Он нервно дернул щекой:

— Да это тоже не моя тайна…

"Ладно, — смирилась Лилька. — Он скажет, когда я скажу…"

А через несколько шагов уже и думать забыла про Сашкину маму, потому что между тополями проглянул их деревянный дом. Его и соседние часто называли просто "бараками", и тогда Лилька распалялась в одну секунду и начинала кричать, что никакой это вам не барак, а самый настоящий дом. И если он сделан из дерева, так еще и лучше, потому что это самый полезный материал, а значит, ее дедушка в таком доме двести лет проживет! А то, что у них печки вместо газовых плит, так это тоже одно сплошное удовольствие. Что за радость сидеть вечером перед газовой плитой?!

У нее так застучало сердце, что она покосилась на Сашку: слышит? Лилька еще не сказала ему, что это их с дедушкой дом старым корабликом выплывает из темной вчерашней ночи, а Сашка, вроде, сам догадался: замолчал и огляделся пристально, как шпион, замаскированный под мальчишку.

Но ничего подозрительного вокруг не было: соседку тетю Аню, развешивавшую белье на веревке, натянутой между тополями, Лилька знала чуть ли не с рождения. И старика Голубева, который заводил свой мотоцикл с коляской, называвшейся смешно — "люлькой", тоже можно было не опасаться. Он, конечно, не раз гонял Лильку, когда она с мальчишками скакала зимой по скользким крышам металлических гаражей, но это единственное время, когда его следует опасаться. Летом ведь на гаражах нечего делать — горячо.

— Давай сначала в окно заглянем, — предложила она почему-то шепотом.

— У вас первый этаж?

— А ты думал, я со второго выпрыгнула?

Лилька подкралась к окну дедушкиной комнаты и встала на завалинку чуть правее рамы. Замерев у другой стороны окна, Саша смотрел на нее такими глазами, точно Лилька собиралась выбить стекло ногой и перестрелять всех бандитов, ввалившись в комнату с тяжеленным "калашниковым". Ей сделалось так смешно, что она даже бояться перестала.

Задержав дыхание, в котором прорывался непрошеный смех, Лилька осторожно посмотрела сквозь пыльное стекло и разочарованно обмякла. В комнате никого не было. И дедушки не было.

— Мое на другой стороне! — она спрыгнула вниз и побежала за угол; не сомневаясь, что Сашка от нее не отстанет.

С этого бока дом еще глубже просел в землю, и уже не нужно было забираться на завалинку. Схватившись за раму, Лилька заглянула внутрь, почти не таясь, и молча перешла к кухонному окну.

— Пусто, — за нее сказал Саша. — Может, он тебя ищет? Ключей у тебя нет? Вдруг он на столе записку оставил? Мы с мамой всегда так делаем.

— Мы тоже. Ключа нет.

Она обнаружила, что у нее плохо слушаются губы, и поняла, что может разреветься прямо на глазах у этого мальчишки, если сейчас же не замолчит.

— Пойдем-ка…

Саша сжал ее ладонь, и Лилька на миг отвлеклась от той горечи, что разлилась в ней, удивившись: какая у него, оказывается, сильная и твердая рука! Она думала, у пианистов очень нежные, тонкие руки…

У нее самой на ладонях вечно были мозоли от лыжных палок, потому что настоящих спортивных перчаток дедушка ей пока не купил. Он еле осилил ранец, который Лильке захотелось еще прежде лыжных перчаток.

В подъезде Саша сам вычислил ее дверь и, ни на секунду не усомнившись, толкнул ее.

— Заперто… — он посмотрел на нее с сомнением. — Если это они увели твоего дедушку, стал бы он закрывать дверь? Или они специально заставили, чтобы никто из соседей не заподозрил?

Лилька пожала плечами и тоже потрогала дверь, как будто она могла открыться, узнав ее прикосновение. Ручка показалась ей ледяной, а ведь в подъезде было тепло. Не так, как летом в кирпичных домах.

Отдернув руку, Лилька медленно спустилась с трех ступенек и оглянулась:

— Что нам делать?

Она даже не обратила внимания на то, что сказала "нам", хотя Сашка и не клялся помогать ей до скончания века. Но возражать он не стал.

— Может, в милицию пойти?

Уверенности в его голосе что-то не слышалось, и Лилька хорошо понимала — почему. Когда в их переулке случалось какое-нибудь неприятное событие, даже самое ужасное — грабили кого-нибудь или избивали, — то бежали к соседям, звонили друзьям или родственникам, но в милицию обращались в последнюю очередь. Видно, и на Сашкиной улице тоже…

Старательно припоминая, Лилька сказала, следя за тем, чтоб не дрогнул голос:

— В том году у нас тут один мальчишка потерялся… На самом деле он в Москву сбежал, на Ленина посмотреть, пока не убрали из Мавзолея. Вот чокнутый, да? Так его родителям в милиции сказали, что только через… сколько-то там дней искать начнут. Через десять, что ли. Я не собираюсь десять дней ждать! Они же запросто убьют его за десять дней!

— Тихо! — Широкая ладошка зажала ей рот. — Не кричи, а то соседи повыскакивают.

Лилька вырвалась и зашептала:

— Ну, и пусть выскакивают! А вдруг кто-то видел, как он ушел? Или хоть что-нибудь!

— Они все равно ничего не скажут, — угрюмо заметил Саша.

— Почему? Если видели…

— Им дела нет. Я знаю. Они всегда молчат. Знают что-нибудь, а не говорят.

"А вот сейчас он готов расплакаться", — она торопливо потащила его из подъезда. На солнце всегда как-то легче. И слезы сами собой высыхают.

Не выпуская его руки, Лилька пересекла двор наискосок, перепрыгнув через совсем развалившуюся песочницу. Когда ей было года три, дедушка фотографировал ее здесь, и на снимке Лилька вышла похожей на толстенького птенца с разинутым клювом.

Сейчас малышей в их дворе совсем не было, и песочница развалилась за ненадобностью. Дедушка говорил, что женщины боятся рожать в такое нестабильное время. Лилька запомнила это слово — нестабильное. Про себя она решила, что это значит — страшное, ведь всех кругом грабили всякие "МММ", а нескольких мальчишек из их школы почти сразу после выпускного отправили воевать в Таджикистан… Лилька нашла его на карте и долго смотрела, сама не очень хорошо понимая, зачем это делает.

— Ну, и куда мы?

Лилька удивленно обернулась, потом сообразила: "Он же не знает!"

— Здесь за гаражами такое тайное место есть. Мы там только в самых важных случаях собираемся. Пойдем, я расскажу тебе…

Глава 3

Когда Лилька выложила то немногое, что подслушала ночью, он вдруг сказал, очень внимательно разглядывая что-то на своем ногте:

— Странно все это… Понятно, что ты убежала. Ты ведь не мальчишка…

— А ты не сбежал бы? — обиделась она.

Ей и так все это время было стыдно, что она бросила дедушку одного с этими бандитами. Только ведь ему было бы еще хуже, если б они поймали ее и начали мучить у него на глазах.

— Подожди, не в этом дело, — поморщился Сашка. — Скажи, почему ты именно к нам пришла?

— А что? — не поняла она.

— Странно, — Саша поднял глаза, и она едва не вскрикнула: такими они были несчастными.

— Да что — странно?

— Да всё… То, что именно орган. Мой отец был органистом.

От изумления Лилька громко втянула воздух раскрытым ртом:

— A-а… Правда? Вот это да… Бывают же совпадения! Что ж ты сразу-то не сказал?! А почему — был? Он больше не играет?

— Он умер, — сухо ответил Саша и опять перевел взгляд на ноготь. — Я думаю, что умер. А мама верит, что он жив. Я же говорил, что она — фантазерка…

— А как это вы так по-разному думаете об одном и том же?

Лильке было страшновато расспрашивать о таком, но с другой стороны, он ведь сам заговорил. Она и не заикалась о его отце.

— Мы его не хоронили. Вообще мертвым не видели. Он просто исчез. Как раз в тот день, когда получил премию. И никаких следов… Я думаю, его кто-то выследил и решил ограбить. Наверное, его затолкали в машину и увезли, — теперь Сашка шумно втянул воздух. — Я знаю, кто-нибудь из соседей видел! Не могли не видеть. Но я же говорю, они всегда молчат!

Съежившись от жалости и желания погладить его по голове, Лилька тихонько спросила:

— Если его хотели ограбить, зачем же с собой увезли? Забрали бы только деньги… А что если это тоже из-за этого органа?! Чтоб твой папа сыграл им…

Несколько секунд Саша смотрел на нее, совсем не видя, потом качнулся, будто возвращаясь в себя.

— А… Нет. Это же не здесь было. Мы тогда в Латвии жили.

— Так ты латыш? — не поверила Лилька. — А говоришь совсем, как русский.

— Я и есть русский, потому что мама у меня русская. Только папа — латыш. Пейзаж видела? Я тебе говорил, это его дядя рисовал. В этом доме, где мы сейчас, он жил. Дядя Валдис. Их сослали сюда… Ну, ты знаешь, при Сталине. Почему-то он тут и остался. И папу сюда все звал, писал ему. Тогда уже русских из Латвии гнать стали, а мы ведь с мамой русские…

— Что-то я такое слышала, — пробормотала Лилька, которой впервые стало стыдно за то, что она так плохо представляет, что творится за пределами их района. Сашка ведь все это не из "Новостей" узнал…

— Папа почему-то сам не свой становился от этих писем от дяди.

"Сам не свой", — повторила про себя Лилька, надеясь запомнить это выражение. Она уже встречала его в книгах, но никогда не произносила. Тем более так естественно, как это вышло у Сашки.

— Я так и не понял: хотелось ему уехать или нет. А когда он… пропал, дядя уже нам писать начал, чтоб приезжали. Написал, что тяжело болен.

Покусав губу, он смущенно пояснил:

— Я оказался его единственным наследником. Ну, дом этот… Теперь мой.

— Вот это да! — ахнула Лилька. — Как в кино. Наследство, дом такой шикарный…

— В Латвии и получше были.

— Так то чужие! Мне дедушка всегда говорит, что надо свое ценить, а не на чужое облизываться, — она заерзала, снова вспомнив о дедушке. — Что ж нам придумать? Где его искать?

Сашка уныло отозвался:

— Читаешь какой-нибудь детский детектив, так там всякие шпендрики такие дела раскручивают! А тут, как назло, ничего в голову не приходит… Но я, знаешь, что думаю? Искать надо не дедушку, а орган. Он же огромный, его легче найти. А если он тем козлам нужен, так они все равно до него доберутся. Там мы их и…

— Сцапаем! — фыркнула Лилька.

— Ну, хотя бы выследим. А через них и дедушку твоего найдем.

С наслаждением почесав вчерашний комариный укус. Лилька пробормотала:

— А что остается? Только как мы будем орган искать? Если они к дедушке заявились, значит, кроме него никто и не знает.

— Ну, конечно! Это же не скрипка, как его можно спрятать? Ему ведь большой зал нужен. Хотя бы, как в филармонии.

— Хотя бы? А что с ним не так?

— Маленький просто…

— Да? А твой папа в огромных играл? — Лилька вовсе не считала бестактным напоминать ему об отце, ведь сама ничего не имела против, чтобы ее спрашивали о родителях. Правда, ей и рассказать-то было нечего. Хотя иногда и хотелось…

Сашка, вроде, и не шевельнулся, а ей почудилось, будто он, как за инструментом, выпрямился и приподнял голову. И низкий голос его опять зазвучал, как у какого-нибудь сказочного принца:

— Мой папа играл и в концертных залах, и в больших соборах. Католических, конечно.

Почему-то Лильке сразу представился Папа Римский, каким его показывали по телевизору — в маленькой смешной шапочке, но она не решилась даже заговорить о нем, чтобы не выдать своей дремучести. Может, этот Папа был совсем и не католическим…

— В церквях всегда играли только лучшие музыканты. А сочиняли лучшие композиторы.

— Бах? — жалобно спросила Лилька, надеясь, хоть тут не попасть впросак.

— Больше всех, наверное. Папа любил его "Токкату". Ее еще называют "фантастической".

Она мечтательно вздохнула:

— Послушать бы! А может, у тебя получится на том органе? Если мы его найдем, конечно… А как мы будем искать?

— Слушай, а давай спросим у моей учительницы, — оживился Саша. — Она уже… В общем, не очень молодая. Хотя и не старуха! Но вдруг она что-то слышала? Если это старая история…

— Наверное, старая, — задумчиво отозвалась Лилька и сдула серые пушинки одуванчика. — Мой дедушка тоже старый.

Сашка грубовато тряхнул ее за плечо:

— Эй, ты давай не раскисай! Нам действовать надо. Пойдем.

Вскочив первым, он протянул руку, и Лилька на миг застыла в ошеломлении: никто никогда не подавал ей руки. Неуверенно улыбнувшись, она вложила свою в его ладонь, впервые в жизни заметив, что ногти у нее обкусанные, неровные, хотя пальцы тоже длинные, почти как у него. Хотя ей это, вроде бы, и ни к чему.

Не заметив ее замешательства, Сашка весело посоветовал:

— Ты пока заучи ее имя, а то спутаешь. Ты такого наверняка не слышала! Ее зовут Иоланта Сигизмундовна. Классно, да?

— Ого! — вырвалось у Лильки. В этот момент она перепрыгнула через пыльное металлическое ограждение возле шоссе, и "го" вышло сдавленным, как будто девочка подавилась им.

Сашка рассмеялся:

— Я тоже в первый раз подумал: "Ого! В жизни не запомню". Ничего, привык. Она знаешь… такая светская дама. Маме кажется, что в молодости Иоланта была красавицей. Только сейчас как поймешь? Она седая вся и в морщинах.

— По глазам, — вспомнила Лилька. — Дедушка говорил, что у красавиц и в старости взгляд совсем не такой, как у всех.

И сама же усомнилась:

— Правда, у меня дедушка тоже фантазер.

— Меня к Иоланте дядя Валдис отправил, — сказал Саша. — У них тоже какая-то старая история. Он говорил, что сто лет ее знает, но просил не называть при ней его имени. Я так думаю, он когда-то хотел на ней жениться, а она не захотела. И он ведь так и не женился, представляешь?

— Я тоже никогда не женюсь, — гордо сообщила Лилька, покосившись на него.

Сашка же, не скрываясь, бросил на нее внимательный взгляд:

— А я вот женюсь. Мама говорит, что если у человека нет детей, значит, жизнь его не имеет смысла. Я так не хочу.

"Какой он!" — подумала Лилька с удивлением. Правда, так и не смогла решить — какой. Но ей и без этой ясности было радостно, что она встретила такого мальчишку именно сегодня.

Лильке даже захотелось подпрыгнуть и выкрикнуть что-нибудь, как она делала, если ее переполняло ликование. Но при Сашке это почему-то казалось невозможным. Может, потому, что он был пианистом… Или потому, что родился в Латвии, которая была для Лильки настоящим заморским царством… Или это его отец, игравший на больших органах немного смущал ее… Она ограничилась тем, что улыбнулась Сашке во весь рот и пошла быстрее.

С другой стороны от шоссе за тополями дома тоже были двухэтажные, но кирпичные, белые. Дедушка называл их "сталинскими", а Лилька не любила, когда он так говорил, потому что в этом слове было что-то отталкивающее, а сами дома ей нравились.

Перед подъездами здесь были сделаны полуарки с одной колонной-кубом, верх которой оборачивался балконом второго этажа. А высокие узкие окна обрамляли завитушки, казавшиеся Лильке очень симпатичными. Она нисколько не удивилась, что женщина с таким чудным именем, как Иоланта Сигизмундовна, живет именно здесь. Наверное, она тоже такая же — немного старомодная и потому особенно приятная.

— Шикарные домики, — она внимательно оглядела окна, слегка обидевшись на то, что Сашка насмешливо фыркнул. — Которые ее?

Он взмахнул рукой, показав на балкон слева, а Лильке вдруг почудилось, да так ясно, будто она заглянула в щелку между годами, будто Саша подал знак огромному оркестру: "Начали! Все за мной!"

— Ты будешь дирижером!

Слова уже вырвались, и Лилька не успела их поймать. Хотя произносить это вслух было совсем ни к чему: мало ли что кому мерещится, другим-то зачем голову морочить? Остановившись, Саша посмотрел на нее без улыбки. Когда у него были такие глаза, Лильке начинало казаться, что на самом деле он очень даже взрослый, только прячется в мальчишеском теле.

У нее осталось ощущение, что он смотрел так целую вечность, и под этим испытующим взглядом ей было совсем неуютно. Наверное, он пытался понять: то ли она так издевается над ним, то ли…

— Иоланта тоже хочет, чтобы я стал дирижером, — наконец сказал Саша.

А затем добавил то, от чего у Лильки в груди заволновалась радость. Она была легкая-легкая, как пух тополя.

— Можешь не объяснять, почему ты так сказала.

Уже позднее Лильке пришло в голову, что, может, он просто испугался, что сейчас она отречется от своих слов, посмеется над ними и всё, совсем всё испортит, ведь Сашке, похоже, и впрямь хотелось стать дирижером. Раз он так сразу поверил…

— Нам придется рассказать ей об органе? — торопливо спросила Лилька о том, о чем сейчас говорить было уже значительно легче.

— Сначала просто спросим, — решил Саша.

Он пропустил ее в подъезд, придержав дверь, и это вышло у него так естественно, что Лильке сразу вспомнилось: "Дедушка говорил, что рыцарями рождаются… Он обещал, что я встречу своего рыцаря, когда вырасту. А если я еще не успела вырасти, а уже встретила? Интересно, а рыцари играли на фортепиано? Или как там это тогда называлось?"

— Вот ее квартира, четвертая…

Голос у него стих до шепота, и Лилька с недоумением взглянула на него через плечо: "Боится ее? А вдруг она его лупит? Имя у нее такое… старорежимное…"

— Она злая? — запоздало поинтересовалась девочка, остановившись. До верхней площадки оставалось каких-то две ступеньки, но все равно еще вполне можно было убежать.

— Иоланта Сигизмундовна? — произнес он теперь уже полностью. — Нет, не злая, что ты! Но она… очень требовательная.

"Это разве не то же самое?" — Лилька продолжила допытываться:

— Она кричит на тебя?

Его взгляд сразу ускользнул, и она догадалась, что Сашке неприятно рассказывать:

— Бывает. Зато мы результаты выдаем.

— Это что значит?

— На школьном конкурсе я уже второй год первое место занимаю, — он сделал движение бровями, которое должно было означать "знай наших".

Лилька с уважением протянула:

— Молодец! Не зря же я сразу поняла, что ты классно играешь.

— Я знаю, — ответил Саша, как и в первый раз, чем сейчас уже насмешил ее.

— А ты вообще не особенно скромный, да? — спросила она, посмеиваясь.

— Нет, — спокойно согласился он. — Не особенно.

Она почувствовала, что может признаться:

— Да я тоже. Знаешь, как я на лыжах бегаю? У меня уже второй взрослый разряд!

— Ну? Здорово.

У Лильки разочарованно дрогнул рот: Сашку ее успехи не поразили.

"Он просто не соображает в этом, — сердито подумала она и наконец поднялась на площадку. — Музыкант! Что он знает о спорте?"

Но Сашка вдруг сказал ей в спину:

— Я тоже люблю на лыжах бегать, только у меня времени все не хватает. У нас в гимназии почти каждый день по шесть уроков, а у меня еще музыкальная… Не еще, конечно! Это — главное.

Лилька обрадованно зашептала:

— Но выходные же у тебя когда-нибудь бывают? Давай зимой вместе кататься? Когда у меня своих тренировок не будет.

— Давай, — согласился он, все медля и не нажимая на звонок. Уже поднятая рука стала совсем белой. — Только у меня… лыжи деревянные.

— А мы у нас на базе пластиковые возьмем! У нас есть прокат. А я попрошу, и бесплатно дадут. Я же у них — ценный кадр! Как ты в музыкальной.

"Почему это, когда он улыбается, сразу как-то весело становится?" — Лилька и сама постаралась улыбнуться как можно шире: дедушка часто повторял, что у нее красивые зубы. В этом он не фантазировал…

— Ну? — Сашка решительно вдавил кнопку звонка, вызвав короткий перезвон. И усмехнулся: — Терция.

Это слово Лилька уже слышала. Наверное, тоже от дедушки, ведь оно было музыкальным. Только вот значения его не помнила. Но и спрашивать у Саши она не собиралась. Почему-то она и без того рядом с ним чувствовала себя какой-то малограмотной. Ни с дедушкой, ни с учителями этого ощущений не возникало.

Со знанием дела кивнув, она незаметно скосила глаза и едва не расхохоталась: Сашка сделал такое независимое лицо, как будто пришел не к учительнице, а на свидание. Точно с таким же выражением Лешка Михайлов приглашал ее в прошлом месяце в кино. Лилька сходила. А что? Разве дедушка дал бы ей столько денег на билет?

"Ты только найдись! — мысленно попросила она дедушку. — Я никогда в жизни больше ничего не буду клянчить. И в кино никогда не пойду, если ты будешь против. Если что, мне и телевизора хватит. Только найдись, пожалуйста…"

Глава 4

Дверь открылась так мягко, что потом Лилька никак не могла вспомнить: замок хоть щелкнул или нет? Как будто Сашкина учительница с диковинным именем повернула его заранее и все ждала за дверью, когда они наговорятся про свои детские глупости.

Из квартиры на них пролилось солнце. Прямо вытекло в подъезд, не больно ослепив, и Лилька удивилась тому, что до этой минуты вообще не замечала, были на небе хоть какие-нибудь тучки или нет.

А еще почувствовала, что есть хочется просто зверски, потому что вслед за солнцем выплыл запах какой-то сдобы. Тоже солнечной — так Лильке представилось. Саша уже здоровался и что-то не очень связно объяснял, а их приглашали пройти, а она думала только о том, что никак не ожидала встретиться с таким вкусным запахом в квартире учительницы музыки. Здесь должно было пахнуть чем-то совсем другим… Хотя чем? Старыми нотами, что ли? Канифолью пианисты не пользуются.

За столом Лилька очутилась так быстро, будто все произошло по щучьему веленью, по ее хотенью. Она кусала черничный пирог, какого никогда не пробовала, изо всех сил заставляя себя не торопиться, и гадала: откуда взялась черника, которая в Сибири никогда не росла. А еще украдкой разглядывала Иоланту Сигизмундовну — Лилька все же успела заучить ее имя.

Она сразу пришла к выводу, что Сашка был абсолютно прав: его учительница — настоящая дама. Таких в книжках еще называют "львицами". И наверняка в прошлом красавица, это и сейчас было видно не только по глазам. Хотя они оставались молодыми и блестящими, как камешки черного агата.

Один такой хранился у дедушки в ящике… Почему-то он никогда не рассказывал, откуда взялся этот камень, и потому Лильке казалось, что с этим камнем связана какая-то трагическая любовная история. Она ведь была не маленькой и понимала, что хоть сейчас дедушка и мало похож на мужчину, который может влюбиться, но когда-то он же был таким! Правда, на фотографиях он выглядел очень смешным в широких мешковатых штанах и большой шляпе. Но дедушка говорил, что тогда все так ходили.

Интересно было бы посмотреть, как одевалась в те годы Иоланта. Пока у Лильки не получалось представить, чтобы та хоть в какой одежде выглядела смешно при таких удлиненных, выразительных скулах, как у кинозвезды их времен — Любови Орловой.

Еще у нее был очень прямой тонкий нос, и высокие, точно удивленные брови, какие Лилька видела только на старинных портретах. Вот только возле рта, уже неяркого, было много заметных морщинок, и шея успела состариться. Наверное, поэтому Иоланта Сигизмундовна даже дома повязывала сиреневую газовую косыночку. Лилька решила, что этот цвет учительнице к лицу.

Ее длинные волосы, хоть и были совсем седыми, но уложены оказались так красиво, открывая высокий лоб, что позавидовать можно было. Лилька горько вздохнула, представив свои легкие стриженые волосишки, и поскорее закусила сладким пирогом.

Про орган Сашка еще ничего не спросил, они говорили о какой-то сонате, которую он "загонял", так что у Лильки пока было время спокойно поесть. Она нисколько не смущалась, потому что Иоланта Сигизмундовна не смотрела на нее и не суетилась, как некоторые хозяйки: "Деточка, попробуй того, попробуй этого!"

Сама она вообще ничего не ела, только изредка подносила к губам фарфоровую чашечку с кофе. Им же был предложен чай. Лильке почему-то казалось, что хозяйка даже не отпивала из чашки, и ее все время тянуло туда заглянуть.

Не забывая про пирог, она незаметно осмотрела комнату, в которой тоже было пианино, только не такое, как у Сашки. Крышка была поднята, и Лилька разглядела немецкие буквы: "Хорошее, наверное".

Прозрачный тюль, сквозь который легко проходило солнце, тихонько колыхался рядом с коричневой стенкой инструмента, и казалось, что это дышит сама комната. Здесь еще был узкий диван, покрытый светло-коричневым пледом в квадратиках. Лильке представилось, как старая учительница сидит на нем, выпрямив спину, и слушает, как Сашка играет сонату…

А он вдруг безо всякой подготовки спросил:

— А вы не знаете, орган в филармонии один на весь город?

Успев во время проглотить последний кусочек, Лилька замерла, упершись ребрами в стол. Иоланта Сигизмундовна почему-то сразу взглянула именно на нее, потом снова на Сашу:

— Тебя тоже привлекает орган? С каких пор?

"Значит, ей он рассказывал про отца, — подумала Лилька. — Я бы никому из своих учителей сроду не рассказала! Некоторые даже не знают, что у меня нет родителей. Наверное, она все же хорошая…"

Но на этот раз Сашка не стал отвечать:

— Не может ведь быть, что на такой большой город всего один орган!

— И тот появился лет семь тому назад, — голос у Иоланты Сигизмундовны был низкий. Лилька решила, что только такой и может быть у настоящей дамы.

— А раньше? Других не было? — нетерпеливо расспрашивал Саша.

Она издала вздох изнеможения:

— Это же Сибирь, мои милые! Здесь совершенно иная музыкальная культура, чем, скажем, в той же Латвии. Это там органы… И вера здесь другая. Вам, дети мои, пора бы знать, что в православных церквях никогда не звучали органы. Даже ходила такая шутка, что это, мол, потому, что орган можно пропить, а церковный хор уже никак…

Наспех улыбнувшись, Лилька отметила: "А ведь не сказала, что тот, в филармонии — единственный. Почему мне кажется, что она все-таки что-то знает?" Покосившись на Сашку, который, вроде, ни о чем больше не собирался спрашивать, она решилась:

— Должен быть еще один орган. Я знаю, что он есть. Только вот где — не знаю.

Теперь уже Иоланта Сигизмундовна смотрела на нее, не скрываясь. И Лильке увиделось в ее взгляде одобрение, хотя ничего хорошего она пока не сделала. Только слопала половину пирога с черникой. Наверное, теперь у нее все зубы черные. Лилька никогда раньше не пробовала эту ягоду и не знала: красится ли она так же, как черемуха, которой объедалась каждое лето?

"Надо будет напроситься в Сашин сад, — решила она. — Без спросу к ним теперь не полезешь… Конечно, после того, как мы найдем дедушку".

— Ты говоришь так, будто действительно знаешь… — заметила учительница.

Стараясь не разжимать губы, чтобы никто не заметил черноту на зубах, Лилька выдавила:

— Знаю.

— Но я ничего об этом не слышала.

Наклонившись к чашке, Лилька набрала побольше воздуха. Чтобы слезы не просочились наружу, им надо чем-то перекрыть путь.

— Кроме легенды, — неохотно продолжила Иоланта Сигизмундовна.

Шумно выдохнув, Лилька с надеждой спросила, мгновенно забыв о следах ягоды:

— А какая легенда?

— Расскажите, пожалуйста! — подхватил Саша.

"Он с ней такой вежливый!" — наспех усмехнулась Лилька. Учительница неспешно повела плечами, и девочка постаралась запомнить это движение, чтобы повторить его при случае.

— Не ручаюсь за точность… Я слышала ее уже много лет назад. Якобы существует орган, обладающий особой чудодейственной силой.

— Волшебный! — шепнула Лилька.

— Рассказывали, что его звуки образуют некое поле, оказываясь внутри которого человек начинает видеть свою жизнь такой, о какой он мечтал. Но этого не может быть, вы же понимаете.

Саша упрямо возразил:

— А как же путешествия тонких тел? Я читал о таком. Может, этот орган образует какую-то звуковую волну, и они переносятся на ней? Ну, или как-нибудь еще…

Протяжно вздохнув, Иоланта Сигизмундовна пожаловалась Лильке:

— Он такой умный мальчик! Такой начитанный… Он то и дело загоняет меня в тупик.

Сразу смутившись, Сашка пробормотал:

— Ничего я вас не загоняю.

— Да-да, это Гайдна ты загоняешь, я забыла.

— Мой дедушка тоже доказывал, что это только легенда, — голос у Лильки прозвучал жалобно, хотя она вовсе не собиралась плакаться. — А ему не поверили. Вот я и подумала: а вдруг это правда? Только о ней говорить нельзя…

Округлые брови учительницы напряженно изогнулись, переломившись почти у самой переносицы:

— Дедушка? А кто твой дедушка?

— А может, вы его знаете? — вскинулась Лилька. — Ой, ну конечно, знаете! Он же настройщик. Его зовут Ярослав Бражек. А отчество он никогда не называет. У чехов не принято.

Иоланта Сигизмундовна повторила с отсутствующим видом:

— Ярослав Бражек.

И вдруг прижала ко лбу два вытянутых пальца, словно молилась:

— Бог ты мой… Ярослав Бражек! Что ты говоришь? Если б ты сказала, что ты — внучка Юрия Гагарина, я удивилась бы куда меньше!

— Вы его знаете, — завороженно разглядывая учительницу, проговорил Саша.

Она не отвечала, и они тоже замолчали, испуганно переглядываясь. Лилька никак не могла решить: хорошо или плохо то, что эта женщина знает ее дедушку. Может быть, много лет знает… А вдруг даже с тех самых пор, когда Иоланта была красавицей? Лилька еще раз быстро оглядела комнату: фотографий нигде не было.

— Кто расспрашивал об органе? — Она уже отняла от лица руку и посмотрела на Лильку тем же внимательным взглядом.

— Я не знаю. Я их даже не видела! Какие-то мужчины… Они угрожали дедушке, и я… я сбежала… А потом дедушка пропал.

— Сколько ему сейчас? — Темный взгляд опять стал отсутствующим.

— Дедушке? Шестьдесят… два.

— Уже? Да-да, он был старше нас всех.

— Вас всех? — не утерпел Сашка. — А вас было много?

Наконец она увидела его:

— Нас? Семеро. Это число казалось нам счастливым… Какая самонадеянность! Разве кто-то мог быть счастлив в те годы?! Вы слышали эти стихи: "Мы живем, под собою не чуя страны…"? Мандельштам. Даже гений не мог чувствовать себя в безопасности. А уж мы-то с нашим происхождением…

Стремительно повернувшись к Лильке, которой еле удалось спасти чашечку, она спросила, понизив голос, от чего всем стало как-то не по себе:

— Ты ведь уже догадалась, что я родом из Польши? А твой дедушка — чех. Был еще один поляк, его звали Януш Ольховский. Эстонку — Тийу… А! Уже не помню фамилию… Литовец — Гедиминас, и Валдис — латыш… Тоже одни имена остались.

"Валдис?" — Лилька быстро взглянула на Сашу, но он сидел с таким видом, будто и не о его дяде шла речь. Это показалось неправдоподобным: "Неужели до сих пор ей не сказал? Ведь этот самый дядя уже умер! Вот это выдержка…"

Между тем Иоланта Сигизмундовна произнесла изменившимся, почти торжественным тоном:

— А главным среди нас был отец Генрих. Наш духовный наставник. Немец. Лютеранин. Несмотря на то, что остальные были католиками.

— Вы все были… иностранцами? — Лилька сама поморщилась, проговаривая это слово, но как еще можно было назвать их?

Когда Сашкина учительница улыбалась, ее легче было вообразить молодой.

— Скорее, мы были иноверцами. Страна-то у нас была одна. Эта самая. Только корни наши были в других землях. И нас всех сослали в Сибирь — подальше от этих корней. Но мы каким-то чудом и здесь выжили. Постой, разве дедушка тебе ничего не рассказывал?

— Почти ничего, — созналась Лилька. — Я только знаю, что его сюда… выслали. Или сослали? Он очень не любит об этом говорить.

Иоланта Сигизмундовна медленно склонила седую голову, и Лилька снова с восхищением подумала: "Настоящая дама. Я никогда так не научусь!"

— Не любит… — повторила Иоланта Сигизмундовна. — Что ж, это понятно. Я ведь тоже стараюсь пореже заглядывать во вчера. Там слишком черно.

Саша поторопил ее:

— Так вы семеро там какой-то подпольный кружок организовали?

Морщинистая шея оскорбленно вытянулась:

— Кружок?! Милые мои, мы создали церковь! Христианскую церковь. Но ты прав, подпольную. И даже не православную, как вы понимаете. Если бы о ней узнали, нас всех отправили бы в лагерь. Это было куда страшнее, чем поселение.

— А мама говорила, что раньше все были атеистами…

Усмехнувшись, она то ли погладила, то ли просто потрогала его короткие волосы:

— Твоя мама тогда еще не родилась…

— А зачем вам так нужна была церковь, если вас за нее еще дальше могли сослать? — потеряв надежду понять без подсказки, спросила Лилька.

— Как зачем?! Милая ты моя, разве можно было пережить то время без Бога в душе?

— А те? Ну, все другие… Атеисты! Они же как-то пережили.

Сухие пальцы учительницы задумчиво побарабанили по столу:

— Не знаю. Боюсь, их душами владел дьявол. Он ведь тоже дает силы. Еще какие…

— Что-то случилось, да? — навалившись на стол, Саша жадно всматривался в ее лицо. — С вами со всеми что-то случилось?

Лицо у нее сделалось бесстрастным, как будто она говорила не о себе:

— Случилось. Пожалуй, со всеми… Хотя фактически — только с ним.

У Лильки вырвалось испуганное:

— С дедушкой?

— Что? Нет, не с дедушкой. Не с Ярославом. Я говорю о Генрихе.

— О вашем священнике?

— Кто-то предал его…

Она так побледнела, что Саша вскочил:

— Вам плохо?

— Теперь уже нет, — Иоланта Сигизмундовна даже улыбнулась. — Долго было плохо. Так плохо, что я думала и не выживу.

Сморщившись от жалости, Лилька спросила:

— Его отправили на рудники?

— Не знаю. Никто не знает. Вернее, один из нас все-таки знал, только, конечно, ничего не сказал нам…

— Тот, кто предал, — прошептала Лилька.

— А Генрих просто исчез. В те годы именно так и происходило, мои милые, — голос у нее будто дал трещину. — Ночью к дому подходила черная машина…

— "Черный ворон", — шепотом подсказал всезнающий Сашка.

— …и человек исчезал. Больше мы о нем даже не слышали.

— А остальные?

Иоланта Сигизмундовна ответила с гордостью, которую Лилька поняла:

— Генрих никого из нас не выдал.

— А его кто предал? Вы узнали? — Саша снова опустился на стул, только на самый краешек, готовый вскочить в любую секунду.

Уголки маленького бледного рта печально опустились:

— Нет. Поэтому мы не могли больше оставаться вместе. Вы же понимаете: каждый подозревал каждого. Это было так унизительно!

Лилька задохнулась:

— Вы и моего дедушку подозревали? Он никогда бы такого не сделал!

Рука старой учительницы двинулась к ней по столу, но не дотянулась.

— Внуки любого из нас руку бы дали на отсечение, что это не в их роду был Иуда… Но вы ведь не жили в то время, вот в чем дело. Тогда все было по-другому. Не многие это выдерживали. Этот чудовищный прессинг.

— Мой дедушка делает чудеса, — Лилька угрожающе засопела. — Если б он был предателем, они ни за что у него не получались!

Во взгляде Иоланты Сигизмундовны возник какой-то новый интерес:

— Вот замечательная мысль! А ты совсем даже неглупая девочка.

"А до сих пор я казалась ей дурочкой?" — это не возмутило, а рассмешило Лильку. Она сразу вспомнила, зачем они собственно явились.

— А орган? Он у вас был?

Черные глаза учительницы опять подернулись усталостью, словно кто-то подышал на блестящий агат. Она нехотя проговорила:

— Что уж теперь… Был орган. Только никакой он не волшебный, раз не защитил Генриха.

Лилька даже приподнялась от нетерпения:

— А где он?

— Наверное, все там же. В скале.

— В скале?! Ого!

— В пещере. Это совсем небольшой орган. Даже меньше, чем у нас в малом зале.

Сашка забрался на стул коленями:

— А откуда он взялся в скале?

Негромкий смех старой женщины оказался похож на покашливание.

— О, вот это по-настоящему фантастическая история! Еще полтора века назад губернатором в этих краях был большой чудак. Кажется, поляк, точно не помню, но знаю, что католик. Большой был любитель органной музыки! Говорили, что дома у него был орган — портатив, но ему приспичило иметь настоящий. Самодур, похоже, еще тот был, раз придумал его в пещере поставить. Генрих рассказывал, что лет десять на это ушло, но своего губернатор дождался.

— А кто мог в Сибири построить орган? — Сашка ерзал локтями по столу, комкая скатерть. — Разве тут были свои мастера?

— Вот именно! Говорили, что он обращался к самому Аристиду Кавайе-Коллю, — взглянув на Лильку, она пояснила: — Это был знаменитый строитель органов, француз. Не знаю, действительно он создал этот орган или нет, но, судя по всему, эта затея до того разбередила скалы, что они вдруг начали рушиться.

В голос ахнув, Лилька с Сашей быстро переглянулись, но учительница уже продолжила саркастическим тоном:

— Все поселения из тех мест перенесли на равнину, чтобы никто не пострадал. А нас прямо у подножия поселили — ссыльных-то не жалко!

— И вы нашли орган?

— Генрих нашел. Уж не знаю, мои милые, кто ему рассказал об этом загадочном инструменте, он об этом ни разу и словом не обмолвился. Года два он искал, никак не меньше, ведь уже и вход был завален в ту пещеру! Но, видимо, его Бог вел, подсказал разобрать кучу камней. Потом… после того, как Генрих исчез, мы снова собрали все камни…

Лилька в отчаянии вскрикнула:

— Ну, зачем?!

Строго посмотрев на нее, Иоланта Сигизмундовна произнесла размеренным голосом:

— Этот орган был свидетелем. Или доказательством, как вам угодно.

— Доказательством? — спросили они снова в голос, но не засмеялись этому.

— Доказательством того, что наша церковь действительно существовала. Думаете, мы не боялись ареста? Да я полгода спать не могла, все прислушивалась…

Нахмурившись, Саша сжал чайную ложечку с тонкой витой ручкой:

— А нельзя было сказать, что это просто… орган? Что это для концертов.

— Милый ты мой! — она всплеснула руками. — Какие концерты без разрешения властей? Тем более и орган при царе был создан, и сам он инструмент не советский. И не светский.

— То есть церковный, — шепотом пояснил Саша, наклонившись к Лильке.

— До сих пор не светский, хоть на нем теперь даже джаз исполняют. Но нам в то время никто не поверил бы, что это никак не связано с религией. Заметьте: с буржуазной религией!

У Сашки вдруг повеселели глаза:

— Значит, я тоже играю буржуазную музыку? Католическую. Ну, я про Баха.

Изумленно расширив глаза, Иоланта Сигизмундовна суеверно взмахнула рукой:

— Да Бог с тобой! Бах был лютеранином. Но его музыка была выше церковных дележей, ее исполняют во всех соборах, где есть орган. Бах ведь писал это для самого Бога. Ты это чувствуешь?

"Интересно, а Бог его слышал?" — Лилька незаметно отщипнула еще кусочек от пирога, но едва не уронила его на скатерть, потому что в этот момент Иоланта Сигизмундовна торжественно произнесла:

— И Бог слышал его.

Саша с серьезным видом склонил голову. Проследив за ним, Лилька подумала, что он не просто делает вид, что соглашается, но действительно верит в это. Ей даже стало страшновато: "А вдруг он тоже чувствует что-то такое, когда играет?"

До сих пор вера в Бога была для Лильки чем-то естественным, на что не требуется обращать особое внимание. Как дыхание, например. Она знала, что Бог есть, и когда ей бывало стыдно за себя, она сразу вспоминала о Нем. Но в другие моменты она больше думала о себе самой или о людях, которые были рядом. И никогда не пыталась понять: плохо это или хорошо? Лилька просто не представляла, что с таким простым чувством могут быть связаны и арест, и тюрьма, и предательство…

Ей стало обидно, что дедушка до сих пор не рассказал эту сногсшибательную историю. Разве она проболталась бы, если б он предупредил? Лилька всегда была уверена, что между ними нет никаких секретов, а оказалось, что целых двенадцать лет между ними громоздилась целая огромная тайна. Хотя разве теперь это все еще тайна? Разве сейчас за ним могут приехать ночью на черной машине?

Она вскочила, толкнув стол так, что все чашки испуганно звякнули. Слова спутались и перемешались в одну кучу, и Лильке пришлось вытаскивать по одному:

— Вдруг… те… они… Генриха… дедушку…

Даже ни о чем не переспросив, Иоланта Сигизмундовна уверенно качнула головой, на солнце похожей на крону цветущей черемухи:

— Что ты, милая! Это никак не могут быть те же люди. Те уже давно на пенсии. Греются на своих дачах и пользуются льготами за то, что издевались над нами. Это называется особыми заслугами перед государством…

Сашка во время вспомнил:

— Ты же говорила, они сами от тюрьмы хотели скрыться. Это просто какие-то бандиты.

— Просто? — возмутилась Лилька и тотчас заговорила связно: — Тебе хорошо говорить! А если они его убьют? Если действительно бандиты.

— Тогда они вообще не узнают, где орган!

Спокойный голос Иоланты Сигизмундовны заставил замолчать обоих:

— Остаюсь ведь еще я. И, возможно, не только я. Это мне не хочется отыскивать следы остальных, но если те люди нашли Ярослава, то могут выйти и на любого из нас. Если кто-то еще жив.

— Валдис умер, — неожиданно признался Саша.

Она взглянула на него со страхом:

— Что? Откуда ты знаешь?

— Он был моим дядей. Это он посоветовал мне учиться у вас… Только я не знаю, он недавно вас отыскал, или всегда знал, что вы тоже здесь.

Закрыв глаза, Иоланта Сигизмундовна с силой потерла виски:

— День откровений… Стоило заговорить об органе, и начались чудеса. Он действительно был твоим дядей? Почему ты молчал до сих пор?

— Он просил меня не говорить, — Саша неловко усмехнулся. — Я не знаю почему… Думаете, это он был предателем? Но ведь он уже умер, а кто-то до сих пор предает.

— Никто не предает, — мрачно сказала Лилька. — Те люди говорили, что им рассказал об органе какой-то ясновидящий. Такое может быть?

Подперев рукой подбородок, Иоланта Сигизмундовна в изнеможении простонала:

— Я уже не знаю, что может быть, а что — нет. Скорее всего, это все-таки кто-то из наших проговорился…

— А что ж он их к дедушке отправил? Сам бы и показал, где орган!

— Забыл! — она сделала "страшные" глаза. — Думаете, я, например, смогла бы спустя столько лет отыскать ту злополучную скалу?

Лилька ужаснулась:

— Вы не помните?! Совсем не помните? А как же мы найдем дедушку?

— Никак. И не будете вы ничего искать. Это же безумная опасность! К тому же это не в двух шагах, туда ехать надо. Только не говорите, что собираетесь отправиться в эти горы вдвоем!

У Сашки решительно сдвинулись широкие брови:

— Я маму уговорю.

— О да! — Иоланта Сигизмундовна так и задохнулась от смеха. — Тогда другое дело! Твоя мама — это такая защита… Дети мои, не валяйте дурака. Что вы сможете сделать с целой бандой, даже если с вами будет сама непобедимая Наталья Викторовна?

"Это так его маму зовут", — догадалась Лилька и заставила себя запомнить. Так, на всякий случай…

Вообще-то она старалась как можно реже сталкиваться с родителями своих друзей: как только они выясняли, что Лилька — сирота, в их вопросах и взглядах появлялась какая-то подозрительность, как будто из этого напрямую следовало, что надо подать бедной девочке милостыню. А у кого сейчас найдутся лишние деньги? Лилька все время чувствовала, что они выжидают: попросит она или нет? Кажется, некоторые из них уже не выносили ее.

Внезапно у нее словно какая-то дверца открылась в голове, и то, чего Лилька никак не могла понять, увиделось ею так ясно, словно это прямо сейчас показывали по телевизору.

"А все потому, что я о другом подумала!" — возликовала девочка, потупив глаза, чтоб они не выдали ее раньше времени, ведь Сашка как раз отвечал, как поживает мама, нет ли у нее чего-нибудь почитать, и перебивать его не стоило.

Лилька и раньше пользовалась этой хитростью — подумать о другом, когда не решается задача или что-то никак не вспоминается. Этому научил ее дедушка так же, как и всему остальному в жизни. Хорошему, конечно. Залеплять жвачку в волосы самым вредным девчонкам, обзывавшим ее дворняжкой, и натирать мелом стол, чтоб учительница измазалась, он ее не учил.

Уже ерзая от нетерпения, она все-таки дождалась, когда Саша дорасскажет о том, как они с мамой закручивали банки с компотом и вареньем: "Кому это интересно после того?!" Но Иоланта Сигизмундовна расспрашивала его с таким видом, будто ей крайне необходимо было это узнать. Когда Саша засмеялся от радости, сообщив, что до сих пор еще ни одна не взорвалась, Лилька решила, что уж это — всё, и торопливо спросила, тронув учительницу за руку, чтоб та наконец заметила ее:

— А почему вы не верите, что орган на самом деле волшебный? А что если ваш отец Генрих исчез совсем не потому, что его на рудники забрали?

— То есть? — когда речь заходила о чем-то особенно важном, у Иоланты Сигизмундовны, совсем как у Сашки, сразу выпрямлялась спина. Может, так держались все пианисты?

— Те, которые к дедушке приходили, они же сказали, что этот орган может перенести в такую жизнь, о которой ты мечтал. А вдруг это и случилось? О чем мечтал отец Генрих?

"Разве она помнит? — тут же усомнилась Лилька, взглянув на сморщенную, в коричневых пятнах, руку учительницы. — Это же сто лет назад было!"

Но та с неожиданной уверенностью сказала:

— Он мечтал жить в Германии. В маленьком городке, среди верующих людей. Там, где не нужно скрывать свою веру и свою национальность.

— А у меня вообще-то две национальности, — вдруг произнес Саша с такой обидой, что Лилька виновато улыбнулась ему, постаравшись заглянуть в глаза. Все же она затеяла этот разговор.

Правда, ей и в голову не приходило, что он сведется к каким-то национальностям. Она и сама точно не знала, кем была по крови. Правда, теперь, когда Советский Союз распался, об этом говорили все чаще. Ее дедушку это раздражало…

Ее отвлекла Иоланта Сигизмундовна, которая спросила, не скрывая насмешки:

— По-твоему, моя милая, орган взял и катапультировал Генриха куда-нибудь в Цюрих? Такое действительно не приходило мне на ум.

На секунду зажмурившись, Лилька рывком поднялась, больше не опасаясь потревожить тонкую посуду.

— Все ясно. Вы не верите. Ну и ладно, не верьте. Вы только скажите нам, где искать. Сашина мама поедет с нами и поможет.

— Ты полагаешь, она настолько безрассудна?

"Что значит — безрассудна? — растерялась Лилька и снова села. — Рассудка нет, выходит — почти что дурочка?" Она запротестовала:

— Нет! Я же не это хотела сказать. Просто Сашина мама верит в чудеса, раз…

Она заметила краем глаза, как напряглось Сашино лицо, и все же закончила:

— …раз до сих пор считает, что Сашин папа жив!

Иоланта Сигизмундовна умела выражать сомнение одним движением губ. К этому она добавила непонятное:

— Слава тебе, безысходная боль!

У Лильки от этих слов почему-то сжалось сердце, и опустились плечи. Заметив, что она затихла, учительница печально добавила:

— Это из стихов Ахматовой о сероглазом короле.

— Он умер, — мрачно добавил Саша. — Мама читала вслух эти стихи.

— Умер. Ты ведь уже привык к этой мысли? Правда, мой милый? Ко всему, как выяснилось, можно привыкнуть. Или почти ко всему…

Лилька повторила про себя: "Мой милый… Как она его называет! Я и не думала, что учителя могут так говорить". Не поднимая глаз, Саша нехотя отозвался:

— Не знаю. Вчера я был уверен.

— А сегодня?

— А сегодня я подумал: а вдруг чудеса все-таки случаются? Лилька же верит! Никто ведь его не видел мертвым.

Тихий вздох показался Лильке совсем старческим, хотя она ни разу, даже про себя, не назвала Иоланту Сигизмундовну старухой. Не из вежливости, а потому, что слово к ней нисколько не подходило.

— Порой ложная надежда только мешает жить. Наташа… твоя мама держит себя в плену у прошлого. Разве это разумно? Она заставляет себя верить, будто ее душа умрет, если он уйдет из нее… Так думают все любящие, но на самом деле этого не происходит. Нужно, чтобы она в конце концов поняла это.

"Разозлился!" — испугалась Лилька, заметив, как вспыхнуло у Сашки лицо.

— Она не заставляет себя верить! — выкрикнул он, заставив Лильку съежиться. — Зачем вы так говорите? Мама просто верит и все!

— Между прочим, Генриха тоже никто не видел мертвым, — неспешно, словно припоминая, проговорила Иоланта Сигизмундовна.

Ахнув про себя от неожиданной догадки, Лилька спросила шепотом:

— Вы его любили, да?

— О да, — просто ответила она и улыбнулась с такой нежностью, словно перед ней возникло его лицо. — Генрих — это был свет. Божественный свет. Как можно было не любить его?

— А он?

— Он…

Рассмеявшись, она сдавленно закашлялась, прижав ладонь к горлу. Желтый янтарь перстня поймал солнечную искру и заставил Лильку мигнуть. Она с уважением отметила, какие у старой учительницы ухоженные ногти и незаметно спрятала пальцы в ладонях.

— Генрих любил Бога. И только Бога, — смогла Иоланта Сигизмундовна выговорить, прокашлявшись. — И нас, конечно, тоже, он ведь был священником. Их призвание требует любить всех и каждого… Но это была отраженная любовь.

— Как жалко, — вздохнула Лилька. — А что священники вообще никогда не влюбляются? По-настоящему.

— Почему же? В лютеранстве нет целибата, — она едва заметно улыбнулась и пояснила: — То есть обета безбрачия. Но Генрих был цельной личностью. Понимаете, что это значит? Он отдавался чувству целиком. Он не мог полюбить человека, потому что принадлежал Богу всей душой. Иначе он просто не мог.

Иоланта Сигизмундовна точным жестом поправила волосы и весело закончила:

— Но скажу вам безо всякого кокетства, я не была обделена мужским вниманием. В меня были влюблены остальные четверо. Как вам? Бедняжка Тийу была совсем некрасива…

"И дедушка тоже, — быстро подсчитала Лилька. — Вот это новость! И он никогда мне об этом не рассказывал! Неужели он до сих пор… переживает?"

— У вас были агатовые бусы? — спросила она наугад. — Из такого черного блестящего агата? Или не бусы, что-нибудь другое…

Иоланта Сигизмундовна уставилась на нее с изумлением:

— Были. Откуда ты… О боже! — вскричала она, всплеснув руками. — Неужели он хранит этот камешек до сих пор? Это невероятно.

— Так он ваш?!

В ее голосе зазвучало торжество:

— Выходит, Ярослав действительно любил меня. Приятно узнать это на старости лет… У меня действительно были агатовые бусы, но они порвались, когда мы заваливали пещеру. И большая часть камешков разлетелась, а оставшиеся я раздала всем на память. Даже Тийу дала, хотя она, возможно, меня ненавидела.

— А вам совсем неинтересно посмотреть, что там сейчас? Вдруг вы найдете остальные камешки?

Саша улыбался так ласково, что даже Лильку потянуло погладить его по голове.

— Где — там? — с подозрением спросила Иоланта Сигизмундовна. — На месте нашего поселения? Ты опять об этом немыслимом походе? Да вы с ума сошли! В мои-то годы лезть в скалы?

— А когда еще?

— Когда еще, — повторила она и задумалась. — А действительно… Других приключений ожидать не приходится. Чем, скажите на милость, лучше умереть в больнице или в собственной постели, нежели во время путешествия в свою юность?

Пропустив мимо ушей неприятное слово "умереть", Лилька опять вскочила:

— Так вы согласны? Вы поедете?

Иоланта Сигизмундовна предупреждающе вскинула руку и произнесла ледяным тоном:

— Только при условии, что Наташа едет с нами. Я не могу доверить свою персону каким-то… детишкам.

"Да пускай обзывается! — радостно разрешила Лилька. — Главное, что мы ее уговорили, а то сами сто лет бы искали! Или двести…"

— Мама согласится, — заверил Саша. — Разве она упустит случай взглянуть на такой орган?

Глава 5

Саша понимал, что уговорить маму будет не так просто, как он пытался представить. Но Лилька так ликовала и уже так ясно видела себя в этих неведомых скалах, что он не решился хоть слегка разочаровать ее. Теперь он ломал голову над тем, как бы ненадолго от нее отделаться, чтобы поговорить с мамой с глазу на глаз. Ему казалось, что так она его быстрее поймет, ведь им привычнее было находиться наедине друг с другом.

Как-то она объяснила ему, что про такие беседы еще говорят: "Tet-a-tet", и Сашка запомнил, но не произносил этого вслух. Ему казалось, что сказанное мальчишкой это выражение станет вычурным, а он сам будет выглядеть глуповатым. Ведь ему всегда казались совсем даже не умными те из его ровесников, кто изо всех сил пыжился, чтоб выглядеть взрослым, и говорил со взрослыми интонациями, и употреблял выражения, которые звучат, как написанные. Это было смешно, только почему-то некоторые ребята этого не понимали.

Сашку же вполне устраивали его двенадцать лет, и он еще ни разу, ни дома, ни в школе не заявлял, что он уже взрослый. Наоборот, когда на новогоднем вечере пожилая завуч ласково спросила, почему такой симпатичный мальчик никого из девочек не приглашает танцевать, он неподдельно удивился:

— Какие танцы? Я еще маленький.

Девчонки вокруг визгливо захихикали, но это его ничуть не задело, ведь он-то знал, что любой из них хочется танцевать именно с ним. По классу постоянно ходили записки, в которых Саша мог бы найти свое имя, если б это его интересовало. И ни один день рождения, хоть это и тяжело давалось маме, уже не обходился без его присутствия.

А школьный психолог, еще в середине года проанализировав тесты его одноклассников, объявила маме, что ее сын — "звезда". Об этом она просила не рассказывать Саше, но мама объявила обо всем уже с порога. Он считал, что она сделала правильно, хотя эта внутренняя уверенность в себе позволяла ему изредка устраивать перед мамой сеанс безболезненного самобичевания:

— Вот что я за урод? Лысый, ушастый, беззубый, весь в шрамах…

Мама незамедлительно отзывалась:

— Зубы вырастут, уши прижмутся, волосы можно отрастить — сам не желаешь! А шрамы в честных боях заработал, вот и гордись ими. Тем более, они ведь не на лице…

Не все были заработаны в честных боях, но маме ни к чему было об этом знать. Самые огромные и страшные, на коленях, появились у Сашки в тот день, когда он, слишком разогнавшись на велосипеде, не успел затормозить у невысокого обрывчика и вылетел прямо на загородное шоссе. Велосипед отбросило в сторону, а Саша остался на асфальте, оглушенный болью настолько, что даже перестал ее чувствовать.

И слышать звуки тоже, видимо, перестал: не мог же тот самосвал лететь на него молча! Наверняка шофер гудел изо всех сил и жал на тормоз, только этого Сашка не помнил. Какое-то время он неподвижно лежал на дороге и смотрел на огромную оранжевую машину, что неслась на него. И ощущал только то, как пыль поскрипывает на зубах. Это было противно.

Никакого страха он не испытывал, даже во сне пугаешься больше, хотя в тот момент у него и возникло ощущение сна. Но мысль, что нужно хотя бы попытаться уйти с дороги, все же пробилась к его сознанию, и Сашка с трудом заставил себя откатиться в сторону.

Самосвал промчался, так и не остановившись, и тогда он подумал, что мог умереть сейчас, и мама осталась бы совсем одна. Она не заслужила такого… Она была доброй и старалась быть веселой, хотя Иоланта Сигизмундовна и утверждала, что его мама похоронила себя заживо вместе с мужем.

Сашка не мог с этим согласиться. Во-первых, они никого не хоронили, кроме дяди Валдиса, а во-вторых, мама вовсе не была похожа на живой труп. И если иногда она и включала "Реквием" Моцарта или "Адажио" Альбинони, это еще ни о чем не говорило. На земле можно было насчитать миллионы людей, любивших эту музыку. Сашке и самому нравились эти пронзительные вещи, хотя от них и становилось трудно дышать.

Как раз из-за того, что предстоящий поход в скалы грозил каким-то (Сашка пока плохо представлял — каким) риском, он и побаивался, что маму не так просто будет уговорить. Ведь она в первую очередь подумает: все, что может случиться, конечно же, произойдет именно с ним, с Сашкой.

За остальных она, может, и будет беспокоиться, но не так. Хотя и он сам, и мама знали, что у Саши есть голова на плечах, и его не понесет на какой-нибудь Чертов Палец, откуда невозможно будет спуститься.

Ему не пришлось долго искать предлог, под которым спровадить Лильку. Как только они вышли от его учительницы, она сама хмуро сказала:

— Мне надо как-то домой попасть… Как ты думаешь, я влезу через форточку? В моей комнате должна быть открыта, я с закрытой не сплю.

"А я зимой не открываю", — Сашке стало неловко за себя, хотя он вовсе не был тепличным растением. Но эта девчонка, по-взрослому бегающая на лыжах и лазающая в форточки, в сравнении с ним была просто спартанкой. Интересно, она хоть знает что-нибудь о спартанцах?

Незаметно скосив глаза, Саша осмотрел ее загорелое скуластое лицо, одновременно решительное и несчастное. Волосы у Лильки, как у мальчишки, торчали вихрами, и на одной из них устроилась крошечная мушка. Наверное, ей было уютно во встрепанных волосах.

Заметив его взгляд, Лилька заявила:

— А мне понравилась твоя Иоланта!

Сашка посмотрел на нее с недоверием. Но тут же подумал, что про такое лицо, как у Лильки, его мама сказала бы: Такое чистое". Так она говорила про своих любимцев из детского сада.

"Ясно же, что она умеет врать, — подумал он о Лильке. — Кто не умеет? А глаза у нее такие, будто в жизни никого не обманула".

— А чего ж ты орала на нее?

— Я? Орала?! — поразилась Лилька. — Когда это?

— Нельзя с ней так разговаривать. Она же…

Не подобрав слова, Саша взмахнул рукой, помогая себе, и заметил, что Лилька посмотрела на него как-то странно.

— Что?

— Ты все-таки будешь дирижером, — она вздохнула. — А я вот неизвестно кем буду…

— А лыжи?

— Ну, лыжи! — Лилька вздохнула. — До старости же не будешь бегать.

— Почему? А вдруг ты сможешь?

Она вся так и просияла:

— Ты, правда, так думаешь? А что? Не обязательно же в сорок лет развалиной быть!

— Совсем не обязательно, — Сашка подумал о своей матери. Ей, конечно, еще далеко до сорока, но неужели она развалится за какие-нибудь десять лет?

Быстро оглядев лысоватый двор, Лилька доверчиво потянулась к Саше:

— Этой зимой олимпиада будет. Я и на следующую, конечно, не попадаю… Но вот когда мне будет лет двадцать! Думаешь, не получится? Я, знаешь, как выкладываюсь на тренировках!

— Я за тебя поболею, — серьезно пообещал он.

Внезапно остановившись, она посмотрела на него совсем по-другому:

— А вдруг мы потеряемся через столько лет?

— Как это мы потеряемся? Хотя ты же уедешь отсюда, если тебя в сборную возьмут…

— Но ты же будешь учиться на дирижера! — сообразила Лилька и засмеялась от радости. — Это же тоже в Москве, да? Мы там снова найдемся, вот увидишь! А сейчас нам главное дедушку найти. Ну что, я полезла? Ты скажи, если кто появится, а то как-то неудобно…

"Все это какая-то фантастика — орган в скале. Никогда о таком не слышал, — думал он, пока Лилька забиралась в форточку, все время норовя выбить коленкой стекло. — Может, Иоланта все это придумала? Или у нее от всяких страхов галлюцинации начались? Такое бывает. Привидится человеку что-то, а он потом верит в это. И другим рассказывает…"

Спрыгнув в комнату, Лилька быстро огляделась, а потом прижалась к стеклу ладонями и кончиком носа, сразу побелевшего. Глаза у нее вдруг стали печальными, как последние капли дождя, и даже каким-то образом вытянулись вдоль лица Сашка улыбнулся, чтоб подбодрить ее. И еще потому, что вдруг представил, как эти глаза сейчас капнут на подоконник.

— Собирайся и приходи ко мне, слышишь? — сказал он погромче, хотя форточка была открыта. — Минут через… сорок. Я пока к маме зайду, она еще в садике.

Лилька кивнула, пробороздив носом по стеклу, и снова замерла. У Сашки в душе возникло такое свербящее чувство, будто он оставлял ее в больнице или в тюрьме, где она обязана была провести остаток жизни. Не дав себе опомниться, он крикнул:

— А, может, вместе сходим?

Она отпрянула от окна и, тотчас разулыбавшись, быстро-быстро закивала. И глаза у нее сразу заискрились изнутри, снова сузившись.

"Хотел же отделаться от нее", — напомнил себе Саша и сказал:

— Бери все, что надо и выходи. Я подожду. Только через дверь выходи. Да! И ключ свой возьми.

Ее уже не было видно. До Саши донеслось, как что-то упало в комнате, или же Лилька бросила это впопыхах. Он представил, как она носится из угла в угол, то и дело спотыкаясь о свои же вещи, беззвучно рассмеялся и поежился, ощутив, как внутри него нарастает незнакомое, теплое чувство.

За месяц до того, как отец… пропал, Сашка просил у матери маленькую сестренку… Ему так надоело быть одновременно и единственным, и младшим ребенком в семье! Лилька, конечно, была не такой уж и маленькой, но ведь сестра может быть младше всего на год. К тому же, она нуждалась в помощи.

Отвернувшись к тополю, чтобы соседям не почудилось, будто он подглядывает, Саша провел рукой по его гладкой прохладной коже и подумал, что еще хорошо бы завести собаку. Ее можно было бы вот так гладить и разговаривать с ней. Даже плавать можно было бы! И гулять стало бы не скучно, даже если забираться все дальше и дальше… Только маминой зарплаты не хватит на то, чтоб прокормить собаку. Она предлагала взять кошку, но Саша не представлял, как можно гулять с кошкой.

— Я готова!

Лилька надела джинсовые шорты и другую майку, цветом напоминающую апельсинку с темным ромбиком наклейки на груди. На шее у нее, как амулет, висел ключ, а на спине был увесистый рюкзачок, тоже оранжевый с черным. Сашка незаметно вздохнул: у него таких модных вещей больше не было. Он давно вырос из той одежды, что покупалась в Латвии. Теперь приходилось носить "китайское тряпьё", как говорила мама, которой это тоже не нравилось. Но в Сибири, чтобы одеваться по-человечески, как оказалось, нужно быть очень богатым человеком.

— Я тут набрала всяких носков и свитер взяла, — озабоченно проговорила она. — Вдруг ночью будет холодно? Нам знаешь что нужно? Палатку. Только у нас дома нет. Где взять?

— Ты собираешься поселиться в этих скалах? — Саша попытался вообразить свою маму в палатке и понял, что ему не уговорить ее до конца жизни.

Лилька бодро подкинула ранец:

— Нет, конечно. Но хоть несколько дней нам придется там пожить. Вдруг те… ну, те! не сразу найдут эту скалу. Дедушка ведь тоже мог забыть.

"Если он вообще скажет им, — с сомнением подумал Саша. — Ведь упирался же, она слышала… Что, если мы туда притащимся и никого не дождемся?"

Пнув попавшуюся под ногу пробку, он вяло проговорил, стараясь не встречаться с Лилькой взглядом:

— Я тут подумал… У мамы может денег не оказаться. На проезд ведь надо, раз туда своим ходом не доберешься. Особенно с Иолантой… А у мамы зарплата совсем маленькая, все на еду уходит и за школу. Я даже не знаю, сейчас у нее хоть что-нибудь осталось…

У Лильки так жалобно, клювиком, приоткрылся рот, что ему сразу же захотелось заверить: "Но я что-нибудь придумаю!" Только она опередила его:

— А я знаю, как можно денег достать! Я сейчас как раз книжку читаю, старая такая — "Динка" называется…

— Я читал! — обрадовался Саша.

— Помнишь, как она пела с шарманщиком, и ей деньги давали? Ну, он-то, сволочь, обманул ее там, но мы же друг друга не обманем!

Саше стало смешно:

— А где мы шарманку возьмем?

— Негде, — Лилька с досадой щелкнула языком. — Но ты же на чем-нибудь можешь сыграть?

— На чем? Я — пианист. Не потащим же мы рояль на улицу. А ты петь-то умеешь?

Она совсем скуксилась:

— Нет, не умею. Дедушка смеется, когда я пою… А что же нам делать?

И вдруг скорчилась от смеха:

— Слушай, а давай я буду шаговую имитацию под музыку делать!

— Это еще что такое?

— Это наши лыжные упражнения.

Он представил и фыркнул:

— Тогда мне только на пиле играть. Знаешь, так играют, честное слово. Я сам видел: у нас сторож в музыкальной такой скрип выдавал!

— У тебя, наверное, уши сворачивались?

— Еле развернул!

Лильку уже подтрясывало от новой идеи:

— А можно продать что-нибудь!

— Что? Твой рюкзак?

— Ага! Разбежался…

Закатив глаза, Лилька ненадолго задумалась, потом вскрикнула:

— Книги! В "Букинист" сдать. Там сразу деньги дают. Дедушка меня задушит потом, но это же для него! У нас есть, знаешь что? Диккенса целых тридцать томов. Сколько за него дадут?

Сашка с опаской сказал:

— Еще подумают, что мы украли.

— Разве мы похожи на воров? — возмутилась Лилька. — Ведь сразу же видно, что мы с тобой дети из приличных семей!

— Ты такая смешная, — сказал он.

— Я — смешная?!

— Мы лучше попросим мою маму сдать книги. Если у нее денег не хватит.

Лилька старательно повторила вслух:

— Наталья Викторовна, — и с облегчением прижала руку к груди: — Запомнила!

— Это тебе не Иоланта Сигизмундовна…

— А меня, знаешь, почему так назвали? — она хвастливо повела вверх подбородком. — Я когда родилась, мама в записке написала папе, что я похожа на цветок. И они с дедушкой придумали назвать меня Лилией. Розой им не захотелось, а как еще?

Сашка с серьезным видом предложил:

— Настурцией, например.

— Смеешься? — взвилась Лилька.

— Или Бегонией. А что? Классно! Уменьшительное было бы — Гоня.

— Сам ты Гоня! — Она замахнулась и хмыкнула. — А ведь бывают же дурацкие имена… У нас в школе одна учительница есть, ее зовут Вия Алексеевна. Это как Вий, смотрел? Ужас, да?

Он предположил:

— Это какое-нибудь составное имя. После революции такие придумывали.

— Какие?

— Ну… А, вот! Ким. Это значит "Коммунистический интернационал молодежи". А Вия — это, наверное, "Всемирный интернационал… ябед".

Лилька даже хрюкнула от смеха:

— Ой, классно! Надо будет в школе рассказать.

— А она вредная?

— Кто?

— Эта Вия…

— Да нет, — беспечно отозвалась Лилька. — Я не знаю. Она же у нас не ведет.

Саша посмотрел на нее с тем взрослым выражением, которое слегка пугало Лильку:

— Тогда не говори никому. Может, она нормальная, а ее задразнят из-за тебя.

Виновато заморгав, она пробормотала:

— Ну да, я и не подумала. Наши такие… Ладно, я не скажу никому.

— Рюкзак не тяжелый?

— Что?

— Давай понесу?

Ему хотелось бы пройтись по городу с таким шикарным рюкзачком, но Лилька не поняла этого.

— Да не, я сама.

Подавив разочарование, Саша весело сказал:

— Вон уже мамин садик. У него такое название дурацкое — "Паучок". Как будто там одни паучки копошатся, как в банке. Даже противно! У тебя часы есть? И у меня нет. Надеюсь, у нее уже все занятия закончились. Они вообще-то больше с утра…

— Что-то у меня в животе совсем похолодело, — пискнула Лилька.

— У тебя и глаза круглые стали. Боишься, что ли? Да ты что?! Мою маму никто не боится, она не такая. Ты только… Не говори при ней, что папа умер, ладно? Она и слышать об этом не хочет.

— Что ж я — дура совсем?! — возмутилась Лилька. — А твоя мама какая? Ты похож на нее?

Сашка с сомнением пожал плечами:

— Похож. Все так говорят. Наверное, похож.

Но Лильке показалось: не очень. Сашка был насквозь мальчишкой, а его маму она увидела и ахнула: "Фея из сказки… Как же она называлась?"

Где-то на полке у Лильки еще лежала эта книга с такими потрясающими иллюстрациями, что девочка перестала их рассматривать: разве ей когда-нибудь стать такой красавицей? А Сашкина мама была точь-в-точь, как нарисованная фея. У нее были такие же длинные темные волосы, только не черные, а напоминающие по цвету вечерний дождь. И такие же прямые, как струи. А глаза наоборот были солнечные, янтарные.

Лилька помнила, что именно это ей и понравилось, когда книжку только подарили: везде феи обязательно были золотоволосыми и синеглазыми. Одинаковыми. А эта была особенной и потому запомнилась.

"Ох, а я ведь и представляла, что в их доме живет точно такая женщина! — Лильке стало жарко. — Откуда я это узнала? Я же не видела ее. Ни разу. Точно-точно! Ее я запомнила бы… А с Сашкой они вообще-то похожи, только не поймешь — чем?"

— Это Лилька, — небрежно бросил он, кивнув в ее сторону. — Мам, у нас к тебе разговор есть… Ты скоро?

— Ничего не случилось? — глаза у нее сразу стали тревожными.

"Ей бы и платье пошло, какое на той фее было — такое сиреневое, длинное, с пышными рукавами", — решила Лилька, стараясь все же особенно не рассматривать Наталью Викторовну.

Сашка не стал врать:

— Случилось. Не со мной, не бойся. Мы об этом и хотели поговорить.

Совсем по-девчоночьи поозиравшись, Наталья Викторовна шепнула:

— Я сейчас узнаю, где заведующая. Вообще-то можно и удрать, я свои занятия отвела.

Она быстро пошла по коридору прочь от них, легко покачиваясь на тонких каблуках. Спускавшиеся по спине волосы чуть вздрагивали от каждого шага. Наверное, они были очень мягкими на ощупь. Лилька восхищенно прищелкнула языком:

— Вот это мама! Она у тебя прямо, как актриса… Очень красивая.

Оттопыренные Сашкины уши стали темными в полумраке. Он произнес с таким равнодушием, что в это невозможно было поверить:

— Я уже привык, что она такая. А в первый раз кто увидит, всегда так говорит.

Лилька всмотрелась в его лицо:

— Ты, правда, привык? Значит, можно перестать видеть, да? Знаешь, у дедушки наборы открыток есть… Ну там, "Петергоф", "Воронцовский дворец", "Царское село" — всякие! Я когда их смотрю, все думаю: эти цари и царицы не сходили с ума от радости, что в такой красоте живут? Даже не верится, что они там точно так же, как мы жили! Ели, спали…

— Не совсем так.

— Все равно. Я, наверное, никогда бы не привыкла, — она сама тихонько засмеялась. — Бегала бы по дворцу, как дурочка, и визжала от радости.

Сашка вспомнил, как говорила мама:

— Считается, что к хорошему быстро привыкаешь. Ты тоже привыкла бы.

— Твоя мама с сумочкой вышла, — заметила Лилька и снова напряглась. Впервые она так явно чувствовала себя жалким невзрачным лягушонком, которого по ошибке приняли за цветок. Однажды все должно было проясниться…

"Но имя-то у меня не отберут", — это утешение показалось Лильке горьким.

Налетев на них, Наталья Викторовна ловко схватила обоих за руки:

— Пошли скорее! Я сбежала. Заведующая вернется минут через пятнадцать.

— Мы уже далеко будем, — заверил Сашка и распорядился: — Лилька, глянь: никого во дворе нет?

И не подумав ослушаться, она забежала вперед и, слегка приоткрыв дверь, высунула голову. Во дворе было пусто, если не считать застывших в покорном ожидании металлических горок и качелей, которыми пока забавлялся ветер. Лилька отметила, что здесь песочницы еще не разрушились от безделья.

— Чисто! — отрывисто произнесла она, сама не вспомнив, кому подражает.

Легкий смех скользнул по Лилькиной макушке, и она почувствовала, как ее приобняли за плечи. Не Сашка, конечно…

— Тогда бегом!

Лилька и впрямь рванулась вперед, не сообразив, что это шутка, но Саша успел поймать ее за рюкзак:

— Да стой ты! От кого бежать-то?

Внутренне сжавшись, она растерянно обернулась, готовая к тому, что сейчас над ней будут смеяться, как часто бывало в школе, когда Лилька попадала впросак. Девчонки почему-то рады были, если это случалось…

Но Саша уже расспрашивал маму, не обращая на Лильку никакого внимания:

— Ты можешь отпроситься на несколько дней? Это очень важно! Иоланта Сигизмундовна тоже с нами поедет, если ты поедешь. А ты поедешь?

"Что ж он так — на ходу? — заволновалась Лилька. — Надо же было как-то подготовить ее. Сейчас она сразу откажется и все. Она ведь ничего еще не знает!"

— Скажи, пожалуйста, куда это вы собрались? — никак не могла понять Наталья Викторовна.

— Искать волшебный орган! — выпалила Лилька, решив, что это заинтересует ее больше, чем пропавший дедушка. — Он существует. Правда-правда!

Ей показалось, что у Сашиной мамы побледнело лицо. Она смотрела на Лильку так потрясенно, что та испугалась: "Еще решит, что я над ней издеваюсь! Зря я про орган сболтнула…"

Сашка просто ворвался в разговор:

— Мам, нам про этот орган Иоланта Сигизмундовна рассказала! Ты знала, что она из ссыльных? Они играли на этом органе, когда были на поселении. Вместе с нашим дядей Валдисом.

— И с моим дедушкой, — пискнула Лилька и подумала, что Сашка прикрылся своей учительницей, как щитом.

— Вот как, — с непонятным выражением проговорила Наталья Викторовна. — Я ничего об этом не слышала. Интересно… Прости, пожалуйста, а зачем он вам понадобился этот орган?

Лилька посмотрела на нее с упреком:

— Он же волшебный! И еще… еще… там должен быть мой дедушка. Его украли…

— Украли дедушку? — она остановилась и взяла Лильку за плечи. Пальцы у нее оказались теплыми и крепкими, как у Сашки.

Лилька поспешно заверила:

— Я не вру.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — опустив руки, она беспомощно посмотрела на сына.

— Мы тебе все объясним, — серьезно заверил Сашка. — Ты все поймешь. Если уж я понял…

Глава 6

Такого желания у него раньше не возникало. Саша прислушивался к себе, сомневаясь, но снова и снова убеждался, как нестерпимо хочется ему немедленно выбраться из постели и сесть за фортепиано. Сыграть при свете луны… Ему казалось, он услышит совсем другую музыку. Волшебную…

"На том органе нужно играть ночью", — почему-то решил он и сразу же так поверил себе, как будто это непреложное правило было написано на стене над органом золотыми буквами.

И вспомнил: "Там же не стена, а скала. Неужели это все-таки правда? Как такое взбрело в голову тому губернатору? Вот отморозок… И почему об этом до сих пор никто не знает, кроме Иоланты? Дядя Валдис знал. Лилькин дедушка знает. Они так берегли эту тайну, точно там сундук с золотом в этих горах! А может, он никакой еще и не волшебный, этот орган…"

Лильку его мама уложила в соседней комнате, где обычно спала сама, и поднялась наверх. Можно было и наоборот, но она решила, что девочке будет жутковато на втором этаже. Вдруг ей почудятся привидения? Сашка, правда, не удержался и буркнул, что эта девочка одна ночами бегает и никакая нечистая сила ее не берет, но мама не захотела его услышать. Лильке удалось чем-то ей понравиться…

— Она смешная, — украдкой шепнула мама ему после ужина, и Саша сразу вспомнил, что сам говорил Лильке эти слова.

Но сейчас они показались ему обидными, хотя он не думал, что мама тайком посмеивается над его подружкой. И уж тем более, она не станет выставлять Лильку на посмешище! И все же ему было бы приятней, если б его маме понравилось бы в ней что-то другое. Ведь это другое было в Лильке, не почудилось же ему…

С вечера она все крутилась возле запертой двери в башенку и делала умоляющие глаза:

— А там что? Как это ключа нет? А взломать не пробовали?

Саша ответил со всей твердостью, на какую только был способен:

— Дядя Валдис просил никогда не ходить туда. Он перед смертью просил, понимаешь, что это значит?

От удивления у Лильки каждый раз непомерно вырастали глаза:

— Так ведь он же не узнает! Вы ему пообещали? Ну вот, он и умер спокойно. Правильно сделали. А сейчас-то почему нельзя?

Подражая маме, о чем Лилька не могла догадаться, он строго сказал:

— Есть обещания, которые нельзя нарушать ни при каких обстоятельствах.

Она никогда не должна была узнать, что Сашка и сам приставал к матери с этой же просьбой. Кажется, и слова говорил почти те же… Чтобы устрашить Лильку, он произнес зловещим голосом, исподлобья заглядывая ей в глаза:

— А помнишь сказку о Синей Бороде? Он ведь просил жену не ходить в запертую комнату. А вдруг там тоже чьи-нибудь трупы? Как мы потом сможем жить в этом доме? Тебе-то ничего…

Лилька так и взвизгнула от смеха:

— Трупы воняли бы!

— Дурочка, — почему-то вырвалось у него, хотя она была абсолютно права.

Ничуть не обидевшись, девочка простонала, притоптывая ногой, как жеребенок:

— Ой, ну что там может быть? Я теперь ни есть, ни спать не смогу!

Но уснула она быстрее, чем Саша как следует устроился на подушке. Он узнал об этом, потому что мама заглянула пожелать Лильке спокойной ночи и сразу же закрыла дверь. Все лицо у нее смеялось.

— Вот так спит, — мама раскинула руки и разинула рот. — Умора, а не девчонка. Она тебе нравится?

— Ничего, — безразлично отозвался Саша и скосил глаз: убедительно вышло?

Рассматривая что-то на Сашкином одеяле, она провела по нему рукой и задумчиво проговорила:

— Глаза у нее удивительные. В них все просто светится — и радость, и печаль.

— Разве печаль может светиться? — усомнился он.

— Печаль — не горе. "Печаль моя светла…", помнишь? Она ведь еще не верит, что это уже горе. Она надеется найти своего дедушку.

"В точности, как ты", — подумал Саша, и ему стало понятнее, почему он ни с того, ни с сего взялся помогать этой девчонке.

— Так что мы решили? — напористо спросил он. — Ты же ничего так и не ответила!

— Прости, пожалуйста, а что можно ответить, послушав сказку?

Сашка искренне удивился:

— А ты не веришь в сказки? Вот не подумал бы…

— Это уж чересчур сказочно даже для меня, — ее руки нарисовали в воздухе какие-то круги. — Но если тебе хочется устроить поход в горы, то почему бы и нет? Недельку я выпрошу, компания недурная…

Он подскочил на постели:

— Ты согласна?

Протестующе замахав руками, Наталья Викторовна горячо зашептала:

— Разумеется, никаких бандитов я ловить не собираюсь! Как вам вообще могло такое прийти в голову? Вы бы еще вдвоем собрались! Я соглашаюсь только потому, что тебе, конечно, нужны какие-то приключения. И Лилю это отвлечет…

Саша покорно вздохнул:

— Пусть будет просто поход. Мы только проверим, сможет Иоланта что-нибудь вспомнить или нет. Воздухом подышим…

Она прищурилась, разглядывая сына, потом вдруг чмокнула его в лоб:

— Ты — хитрюга! И в кого, интересно знать, ты такой хитрый?

— Не знаю. А совсем не в кого?

— У твоего папы, — ее голос зазвучал мягче, — никогда не было от меня тайн.

Внезапно вспомнив что-то, она судорожно дернула головой, отгоняя. И нервным движением собрала длинные волосы, как делала, если начинала волноваться. Саша опять приподнялся:

— Ты что, мам?

— Да ничего! — отозвалась она уже сердито, и все же продолжила: — Мне все те письма от дяди Валдиса покоя не дают. Сколько их было этих писем… Что он такого писал Яну? И почему он мне не давал читать эти письма? Ты ведь это еще помнишь?

— Папа чернее тучи ходил после этих писем…

— Точно. Чернее тучи. И так ведь ни одного мне и не показал… А я не так уж и волновалась, я уверена была, что рано или поздно Ян все мне расскажет.

Сашку качнуло на постели оттого, что мама поднялась так порывисто, словно готова была броситься бежать. Он соскочил за ней следом:

— Мам, да не думай ты об этих письмах! Наверное, он просто уговаривал папу переехать из Латвии, как нас потом, а папе не хотелось. Вот он и не говорил тебе…

Притянув, она несколько раз несильно качнула его из стороны в сторону, как делала, когда Сашка был совсем маленьким:

— Тихо-тихо… Я больше не буду о них думать. Давай спать? Вам приспичило отправиться прямо с утра? Нужно ведь собраться!

— А что голому собираться? — баском отозвался Сашка. — Подпоясался да пошел.

Когда мама рассмеялась, по привычке откинув голову так, что волосы спустились ниже пояса, он поверил, что она действительно сможет уснуть.

Каким образом то же самое произошло с ним самим, Саша не уловил, а вот пробуждался он с таким трудом, что не сразу и понял, где находится и что происходит. Лилька трясла его так остервенело, будто пыталась убить, не приводя в сознание.

— Ты что делаешь? — Саша оттолкнул ее и сел на кровати, схватившись за голову. — Все мозги мне стрясла… Туалет, что ли, не можешь найти?

— Да тише ты! — прошипела она и яростно замахала рукой: — Пошли скорее!

— Куда опять? Я же усну на ходу!

— Сейчас проснешься, как миленький… Пошли, я тебе что-то покажу.

Сашка нехотя выбрался из постели и натянул шорты. Майку пришлось надевать уже на ходу, потому что Лилька не собиралась ждать. Просунув голову в прорезь, он шепотом спросил:

— Далеко идти-то?

— На край света! Уже пришли, — она остановилась перед дверью в башенку.

— Ты опять за свое? — Разочарованно протянул Саша. — Я же тебе сто пятьдесят раз говорил, что ключа нет!

Держась за ручку двери, Лилька стояла к нему вполоборота, не поднимая глаз.

— И не надо, — тихо сказала она и быстро взглянула на Сашу. — Я уже открыла.

Он сразу проснулся:

— Что?! Как ты открыла?

— Безо всякого ключа. Изнутри. Я туда через окно залезла, — она шкодливо улыбнулась, вскользь взглянув на Сашу. — Ну, что ты так смотришь?! Я же ничего не обещала твоему дяде перед смертью!

— Да как ты могла!

Не правильно поняв его, Лилька живо принялась объяснять:

— Я еще с утра заметила, что там по дереву можно перебраться прямо к окну. Сначала на сарай залезть, а потом… Я только боялась, что окно открыть не смогу. Но оно, знаешь, само — раз! — и открылось. Как будто меня и дожидалось.

Не скрывая злости, Саша процедил:

— Знаешь что, ты ничем не лучше тех бандитов! Они к вам в дом забрались, а ты к нашему дяде залезла. По-моему, так это то же самое.

Лилька вся так и ощетинилась:

— Что ты гонишь?! Совсем это не то же самое! Знал бы только, что я там нашла, так не говорил бы, что я — бандитка…

— Я и знать не хочу!

Сейчас ему и в самом деле хотелось лишь одного: стукнуть Лильку как следует, чтобы раз и навсегда отбить охоту совать нос в чужие дела. Валдис ведь был не ее дядей, она просто не имела права… Саша уже почти дошел до своей комнаты, когда услышал:

— Там на картине нарисована та самая скала.

Он обернулся:

— С чего ты взяла, что это та же самая?

— А ты сам посмотри, — хмуро предложила Лилька. — Сразу поймешь, что это та самая.

"Что же теперь делать? — Сашке так захотелось войти в запретную башенку, что под коленками заныло. Нельзя же… Нехорошо. Я ведь обещал не открывать эту дверь… Но я и не открывал ее! Она уже открыта".

— Посмотрим только на картину, ясно? — сказал он таким тоном, что у Лильки должна была пропасть охота спорить. — Не шарить там!

— Ну, ясное дело! — согласилась она так поспешно, что у Саши зародилось подозрение, что все в башенке уже обшарено ею.

Прислушавшись, не спускается ли мама, он неохотно вернулся к двери в башенку и с опаской взялся за большую бронзовую ручку. В мыслях промелькнуло: "Я — преступник. Мне нельзя верить". Его нисколько не радовало, что сейчас откроется хоть одна из тайн, в которых он так неожиданно запутался, а за ней, возможно, и другая, если скала окажется той самой.

Саша толкнул дверь и, как и ожидал, оказался на крошечной площадке перед винтовой лестницей, уходившей в темноту. Ничего не сказав Лильке, которая и без приглашения последовала за ним, Саша осторожно поднялся по едва различимым металлическим ступенькам. Приходилось одной рукой держаться за холодный поручень, а другая то и дело норовила схватиться за стену. На одном повороте он все же не удержался и уперся ладонью в гладкий камень.

"Это и есть вход в ту пещеру, — проскользнула жутковатая мысль. — А что там?"

— Здесь выключатель есть, — сообщила Лилька его спине. — Где-то я его нашарила… Потом снова выключила, чтобы свет не просачивался. Сейчас… А, вот он.

Саша непроизвольно зажмурился, ожидая, что вспыхнет яркий свет. Но включились только четыре бра на стенах, в которых горели совсем слабенькие лампочки. "Точно — пещера!" — у него захватило дух еще до того, как он увидел…

Так и есть. Это была она. Та скала. Правда, не настоящая, а изображенная на большом холсте, натянутом на подрамник, стоявший посреди комнаты. Ни разу не видя ее, Сашка узнал сразу. Только она могла быть такого красноватого цвета, а из пещеры, находившейся почти у вершины и совсем еще не заваленной камнями, исходило золотистое сияние.

— Там орган, — прошептала Лилька возле его плеча. — Это он светится.

Можно было поспорить с ней, что инструменты не светятся сами по себе, даже если изготовлены золотыми руками. Только Сашке сейчас не хотелось спорить. Он смотрел на скалу, которая была с него ростом, и думал о том, что теперь просто обязан ее найти. Раз она действительно существует…

И только потом он заметил на картине человека, взбирающегося к пещере. В том, как дядя Валдис нарисовал его, было заметное несоответствие: дерево внизу и редкие кустарники оставались неподвижными, а человека так и сносило ветром. Просторная белая рубашка трепетала, а длинные светлые волосы…

Задохнувшись, он бросился к картине, не слушая, что говорит Лилька. Полумрак комнаты лежал на холсте густой тенью, и Саша с силой провел по нему ладонью, как будто мог убрать ее.

— Свет! — приглушенно крикнул он, сразу вспомнив о матери. — Еще есть? Какая-нибудь лампа?

— Вон, на столе!

Лилька метнулась мимо него и, подтащив лампу с изогнутой шеей, включила ее в розетку.

— Направь сюда, — попросил Саша, хотя уже точно знал, что увидит. Вернее, кого.

Круглое пятно вспыхнуло на холсте, высветив лицо человека, обращенное к сиянию, лившемуся из пещеры. Сашка быстро закрыл его ладонью, потом спохватился, что не один и убрал руку.

— Это мой отец, — произнес он жестко, чтобы Лилька не догадалась, как близко подступили слезы.

У нее вырвался какой-то возглас. Переспрашивать Саша не стал. Что она могла сказать? Что вообще можно сказать на это?

Он сам заговорил первым:

— Значит, он пошел туда. Чтобы сыграть на этом органе. Дядя об этом ему писал…

Ему захотелось со всей силы ударить по картине кулаком:

— И даже ничего нам не сказал! Даже маме! Просто сбежал и все. А она… Почему он так?

— Мы не скажем ей, — Лилька проскользнула между ним и картиной. — Если он там… Ну, тогда она сама его увидит. А вдруг это просто картина?

Глаза у нее стали такими огромными, что Сашке почудилось: темнота забралась в Лильку и пытается поглотить ее изнутри. Если сейчас эта девчонка исчезнет, он останется совсем один…

— Ой! — испуганно вскрикнула Лилька, когда он схватился за ее твердое плечико. — Тебе плохо, да? Держись, держись… Со мной тоже такое было, когда я на качелях перекачалась. Саш, я же не знала, что это твой папа! Я хотела скалу показать… Посмотри хорошенько! Тут же видно, как к ней пройти. Нужно только запомнить, как это выглядит, и мы ее сразу отыщем.

Она бормотала так жалобно, что Сашке стало смешно. Еще и оттого, что он думал такие глупости про темноту… Хорошо хоть вслух не сказал! Что им может угрожать? Видно же, что в той пещере свет, значит, там не страшно… Золотой свет… Неужели его отцу было так темно с ними, что он ушел к этому свету?

— Я должен во всем разобраться, — он упрямо наклонил голову, готовый защищать свое право, которое, вообще-то, никто и не отбирал.

Заглядывая ему в лицо, Лилька заговорила, глотая окончания слов, — так была взбудоражена:

— Давай просить твою маму, чтоб прямо с утра и пойти? А то я умру просто! Мы ведь только там все узнаем. И ты, и я. Надо же, как совпало! Думаешь, это случайно? Так не бывает. Я знаю, меня кто-то прямиком привел к вашему дому.

— Кто? — машинально переспросил Саша, продолжая думать о своем.

Она посмотрела на него очень серьезно:

— А ты как думаешь? Немножко страшно об этом думать, да?

— Ничего страшного, что ты выдумываешь? Все ведь люди встречаются не просто так, а для чего-то… Мама говорит, что насчет каждого из нас уже при рождении есть Божий замысел.

— Да? — озадаченно проронила Лилька. — Твоя мама еще умнее тебя.

Этого Саша уже не выдержал. Она быстро зажала его смех рукой.

— Ты что?! Вдруг внизу все слышно?

— Надо убрать куда-нибудь эту картину, — решительно сказал Саша, освободившись от ее руки. — А то вдруг мама тоже сюда заберется?

— А давай мы ее сожжем! — глаза у Лильки так и вспыхнули.

Но Саша одернул:

— Ну, конечно! Чтобы весь дом загорелся? Где нам потом жить?

— А мы во дворе…

— Мама может увидеть. Попробуй потом объясни, что такое мы жгли… Да еще среди ночи! Давай мы лучше… разрежем ее!

У Лильки болезненно дернулось личико:

— Вообще-то жалко. Красивая все-таки.

— Ничего, — сухо отозвался Саша, прищурившись на холст. — Маму мне больше жалко.

Лилька замялась:

— Саш… Но если мы найдем пещеру, она же все равно увидит…

— Что увидит?

— Ну, его. Твоего папу. Если он еще там.

Сашка зло рассмеялся, но уже без звука:

— Ага! Думаешь, он так и сидит там?

— А куда же он делся? Ой… А вдруг он тоже, как отец Генрих? Отправился в ту жизнь, о которой мечтал. Ты не знаешь, о чем он мечтал?

— Не знаю. Откуда я знаю?

Громко шмыгнув, Лилька еще раз оглядела картину и вздохнула:

— Ладно, режь. Я там ножницы видела…

Сашка подошел к столу, на котором до сих пор стояли незакрытые баночки с давно высохшими красками, валялись кисти и карандаши, куски картона и старая палитра. Взяв большие ножницы с зелеными кольцами, он пощелкал ими, испытывая, и заодно проверил взглядом: нет ли где-нибудь записки или… прощального письма. Но дядя Валдис, похоже, говорил особые слова только его отцу. Умирая, он точно знал, что племянник не вернется в этот дом. Почему он ничего не сказал им?!

Вернувшись на середину комнаты, Саша обвел ее взглядом, будто спрашивал разрешения у этого замкнутого, страшноватого мира. Полусфера башни смотрела на него маленькими лицами Латвии, ее песками, ее небом, ее каменными улочками.

"Прожил тут сто лет, а рисовал только ту свою родину, — удивленно отметил Саша. — Почему же он туда не вернулся? Орган держал? Играть он не умел, это точно… А что происходит, когда его слушаешь? Шесть человек слушали, а исчез только отец Генрих. Тот, который играл…"

Его толкнуло изнутри: дядя Валдис звал его отца за тем, чтоб тот научил его играть на органе! Он надеялся убежать от своей болезни. Что же случилось? Почему отец пошел сам? Неужели он просто бросил старика возле скалы? Саша еще раз пристально всмотрелся в полотно: да, так и есть. Художник смотрел снизу. Может, отец пообещал ему проверить, что там в пещере и вернуться?

— Ты не вернулся, — Саша поднял ножницы и примерился. — Ты ведь мог вернуться…

Он размахнулся, но удар вышел не слишком сильным, и холст устоял. У Саши возникло мгновенное ощущение, будто он пытался вонзить нож в настоящую скалу, и та, конечно же, выдержала. Не позволив себе запаниковать, он замахнулся снова и ударил резче. Треск ткани оглушил его, как грохот горного камнепада.

Отшатнувшись, он вопросительно взглянул на Лильку, стоявшую чуть позади. Лицо у нее было мрачным и решительным.

— Теперь режь, — сказала она.

Раскрыв ножницы, Саша просунул одно лезвие в рваную дыру в скале и с усилием сжал кольца. Но оказалось, что холст режется безо всякого труда, словно картина сдалась после первого же — главного — удара. Он раскроил каменную глыбу с такой легкостью, словно был Гераклом, соскучившимся по подвигам. Потом поделил на неравные части небо и повернул ножницы острием книзу. Помедлив только секунду, Саша решительно отрезал своего отца от заветной пещеры и мстительно сказал про себя: "Теперь ты не доберешься…"

— Дай мне, — попросила Лилька, нетерпеливо потряхивая рукой.

И он уступил, потому что главное уже было сделано. Саша даже не смотрел, как она кромсает остатки полотна. После мига радости, когда холст поддался, уступил его силе, не возникло вообще никаких ощущений, будто пустота, возникшая на месте картины, каким-то образом проникла и в него самого.

Лилька подала голос:

— Ну, все…

Обернувшись, Саша увидел, что она прижимает к животу ворох лоскутков, топорщившихся от краски.

— Брось их, — сказал он. — Кому они нужны?

— А вдруг твоя мама…

— Она терпеть не может собирать картинки из кусочков. Ей кажется, что она зря тратит время.

Лилька виновато улыбнулась:

— А я люблю.

— Я тоже, — Саша сказал так не для того, чтобы поддержать ее, а потому что так и было. Хотя, если б даже ему не нравилось это занятие, он все равно сейчас ответил бы также.

Разжав руки, Лилька проследила, как тряпичный ворох мягко опал на дощатый пол, и выразительно отряхнула майку и ладони.

— Главное, мы теперь знаем, где эта скала, — произнесла она чуточку вопросительно, и Саша понял, что Лилька не до конца уверена, что именно это сейчас главное.

Он предупредил:

— Только надо делать вид, будто мы понятия не имеем, где она находится.

— Ну, ясно!

— Пусть Иоланта повспоминает… А если она вообще не туда пойдет, тогда ты скажешь, что тебе почему-то кажется, что надо идти совсем в другую сторону. Это называется интуицией.

Лилька с достоинством отозвалась:

— Я знаю, как это называется.

Правда подумала при этом, что сама она вряд ли вспомнила бы, как называется это слово. Глядя на остатки картины, Саша хмуро напомнил:

— Ты же ни с того, ни с сего сказала, что я буду дирижером…

— Я увидела, — призналась она, не зная, доказывает ли это что-нибудь.

Саша поднял глаза:

— На самом деле, увидела?

— Ну да…

— А может, ты…

— Ясновидящая?! — Лилька даже испугалась. Ой, а вдруг, правда? Я ведь еще, знаешь что… Когда до вашего дома добежала, сразу увидела твою маму. Не по-настоящему увидела, а также… Я еще не знала, что это твоя мама, просто — какая-то женщина. Я откуда-то узнала, что она тут живет. Ох, думаешь, я — настоящая ясновидящая?

Задумчиво оглядев ее с ног до головы, Сашка спросил тоном лечащего врача:

— А раньше у тебя такое было?

— Я не помню, — Лилька беспомощно поджала плечики. — Может, и было, но я же не запоминала специально. А надо было, да?

— Да ладно… Здорово! И тебе ведь даже прикасаться не надо, как в "Мертвой зоне".

— Не надо, — она поежилась и посмотрела на него умоляюще. — Только страшно почему-то…

Саша пообещал, наклонившись к ней:

— А мы никому ничего не скажем. А то тебя еще затаскают, как Джонни. Пусть у меня язык отсохнет, если я кому-нибудь проболтаюсь! А ты, если еще что увидишь, сразу говори мне, слышишь? Даже если глупость какая… Вдруг это все как-то связано? Уже вон, видишь, сколько всего перемешалось!

Несколько раз послушно кивнув, как маленькая, Лилька спросила:

— А теперь что будем делать?

— Спать, — приказал Саша. — Если, конечно, завтра ты действительно собираешься куда-то идти.

Направившись к лестнице, он наступил на обрывки холста, и вдруг ему самому стало больно от этого.

"А если я зря так о нем подумал? — Саше стало жарко от стыда. — Вдруг это все-таки просто картина? Дядя наверняка хотел, чтобы папа добрался до этого органа… Можно же нарисовать не то, что есть, а то, чего хочешь! И спросить не у кого…"

Если б было можно, если б мама не напугалась, Саша отправился в этот странный поход прямо сейчас. Даже один. Ему не верилось, что после всего этого он сможет уснуть или хотя бы дождаться утра… Какое-то время, уже в постели, он рывком переворачивался с боку на бок, и то садился, то снова падал на подушку.

А потом просто упал глубже и не заметил этого. Во сне он вовсе не лез на скалу, а играл Баха. По клавишам растекался свет луны, который проникал в музыку, и она становилась совсем другой. Наверное, такой ее и слышал сам Иоган Себастьян…

Глава 7

С утра Лилька оказалась зареванной. И веки, и нос у нее распухли, а губы все еще жалобно подрагивали, хотя она уже не плакала. Ни о чем не спрашивая, Наталья Викторовна усадила ее за стол и сама намазала подтаявшим маслом ломоть батона.

— Хочешь, съешь с кашей, а хочешь, к чаю оставь, — сказала она и пригладила темные Лилькины волосы, как всегда торчавшие во все стороны. — Но еще печенье есть. Остатки, наверное, с собой возьмем?

— Картошки надо взять, — враз посолидневшим баском подхватил Саша.

Ему нравилось, когда они на равных обсуждали хозяйственные дела, в которых оба мало что соображали, и от этого возникало ощущение игры. Мама, конечно, была намного старше и должна была разбираться в таких вещах получше, но Саше часто казалось, что она до сих пор чувствует себя маленькой девочкой, которая смеха ради взялась изображать взрослую женщину. И это не всегда получалось правильно…

Она оживленно предложила, то и дело заправляя за ухо волосы, как обычно делала, когда была возбуждена или выбита из колеи:

— Сосиски купим. Их можно жарить на костре, нанизав на веточку.

— Это я тебе говорил, — снисходительно напомнил Саша. — Мы на турслете так делали.

— Иоланта утверждает, что туда ехать на электричке часа три, — она размешивала кашу, постукивая ложкой и надеясь заразить своей энергией и Лильку. — Так что завтра к вечеру мы уже сможем вернуться домой. На такой срок у нас продуктов хватит.

Лилька сразу очнулась:

— Завтра? Уже завтра? А если те… с дедушкой еще не доберутся до завтра?

— Ага! Они, конечно, пешком идут с рюкзаками!

Ему вовсе не хотелось насмешничать, но Лильку срочно нужно было привести в чувство. Если сейчас она разозлится или хотя бы начнет спорить, значит, все в порядке. То, какой она была, только усаживаясь за стол, пугало Сашу. Он даже не знал, как с ней разговаривать.

— Да?! — выкрикнула она, быстро переводя взгляд с него на маму. — А если дедушка не сразу сказал им, куда идти? Или путает их специально? Разве они дойдут до завтра? Что ты смеешься?!

— Ничего-ничего, — Сашка махнул рукой, пытаясь сглотнуть смех. — Давай дальше…

— Что — дальше? Я уже все сказала. Нам нужно подождать там хотя дня два. Я одна останусь, если вы не хотите! И безо всяких продуктов. Ягод каких-нибудь найду.

Словно ничего не услышав, Наталья Викторовна задумчиво проговорила, одной рукой небрежно собирая длинные волосы:

— Придется косу заплести. Или две?

И заметив, что оба уставились на нее в изумлении, тряхнула головой и уверенно проговорила:

— Конечно, мы сможем пожить там пару дней. Палатку я у знакомой возьму, она не откажет, я с ее дочкой занимаюсь. Только провизии придется подкупить.

— Мы решили Диккенса сдать, — сообщила Лилька, мгновенно повеселев.

Наталья Викторовна подавилась смешком:

— Кому сдать? Властям?

— Мам! В "Букинист" сдать. У Лильки целых тридцать томов! Она в жизни столько не прочитает, — он вскрикнул, получив под столом по ноге.

— Прости, пожалуйста, это не у Лильки, а у ее дедушки. Не думаю, что он обрадуется, когда выяснится, что мы тут без него распродали все книги.

— Не все, — встряла Лилька. — У нас еще знаете сколько других! Еще Тургенев есть, тоже можно продать. И "Всемирную литературу". Знаете, она такая красивая — разноцветная. Ее сразу купят.

Откинувшись на стуле, Наталья Викторовна отклонила назад голову и в изнеможении простонала:

— Господи… О чем я думаю? А если твой дедушка просто попал в больницу? После того, что приключилось с ним ночью, это вполне естественно. Да еще ты куда-то подевалась! Почему, интересно знать, мы до сих пор не обзвонили больницы?

— Потому что у нас до сих пор телефона нет, — напомнил Сашка, которому это всегда не давало покоя, ведь все его одноклассники звонили друг другу. Хотя с другой стороны, тогда бы ему не было покоя от девчонок…

Она решительно поднялась:

— Я позвоню из садика. Мне все равно нужно там показаться. А Диккенса не трогайте! "Всемирку" тем более… Я займу денег.

"Она терпеть не может занимать деньги, — подумал Саша с сочувствием. — А что делать-то? Вдруг Лилькин дедушка рассердится за Диккенса?"

Когда его мама выбежала, чмокнув его на ходу и снова взъерошив короткие Лилькины волосы, девочка печально вздохнула:

— Дедушка никогда не варит манную кашу. Я ее только по школьной столовке знаю. Там она, знаешь какая? Застывшая, как лепешка. Как ты думаешь, мама, наверное, варила мне?

— Конечно, варила! — с жаром подтвердил Саша.

— А я ничего не помню. Обидно.

— Они… твои родители на машине разбились?

Лилька удивленно округлила глаза:

— Разве я говорила про какую-нибудь машину? Нет, они на лодке перевернулись. По горной речке сплавлялись… Еще один мужик с ними был, так он выплыл. Он говорил, что их лодкой оглушило. Обоих. Разве так бывает? Хоть бы кто-то один выплыл… А то от меня почему-то другие родители шарахаются, как будто это я своих убила. Твоя мама первая не испугалась.

— Это она не только потому, что у меня отец… — Саша запнулся, не зная, какое слово произнести.

Лилька подхватила:

— Я так и поняла. Она у тебя вообще классная. И пойти с нами сразу согласилась… А почему ты говорил, что она не захочет? Думал, забоится?

— Да не забоится… Просто моя мама… Она — совсем городская, понимаешь? Я пока ее даже представить не могу в горах…

— А я могу, — заявила Лилька. — Что здесь такого?

— Ну, как? Это же не для всех.

Оглянувшись, как будто Наталья Викторовна могла подслушать, она навалилась на стол и таинственно понизила голос:

— А я знаешь, что думаю? Твоя мама все-все сделает, о чем ты только попросишь.

У него в груди тепло заволновалось:

— С чего ты взяла?

— Так видно же! — она опять погрустнела. — Может, моя мама тоже так на меня смотрела…

"Еще вообразит не то!" — с опаской подумал Саша, но все же потянулся и погладил растрепанные Лилькины волосы. И сразу отдернул руку. Но Лилька ничего такого не вообразила, только невесело спросила:

— Тебе жалко меня стало? Да я обычно о таком даже не думаю. Это я на твою маму насмотрелась. Она у тебя не такая, как все.

— Я знаю, — сдержанно отозвался Саша.

— Может, она и городская, но все равно мне как-то спокойней, что она с нами будет.

Он улыбнулся:

— А еще Иоланта. Интересно, каким макаром мы ее в горы потащим?

— А мы ее внизу оставим, — вполне серьезно сказала Лилька. — Еще помрет, пока лезет.

— Внизу? Одну, что ли? А если с ней там что-то случится?

— Что? Там же нет никого! Она сама говорила, что всех оттуда сто лет назад переселили. Посидит, позагорает. Ей понравится!

— Да? А те бандиты? Вдруг они как раз в это время и объявятся?

Но Лильку не смутило и это:

— А мы ее спрячем!

— Куда спрячем?

— Ну, куда-нибудь… Найдется же там какая-нибудь маленькая пещерка!

— А если не найдется?

Она все же рассердилась:

— Перестань ты гадать! Придем туда и увидим. Иди лучше вещи собирай, пока мамы нет. А потом сразу и поедем.

"Ее, наверное, просто убивает, что мы так копаемся. Завтракаем, собираемся… Нет, чтоб все бросили и туда!" — он оглянулся на пороге комнаты: Лилька убирала со стола не спеша, словно тоже никуда не рвалась. Но Саша понял эту неторопливость — нужно же чем-то занять себя, чтобы не свихнуться от ожидания.

Ему захотелось предложить ей что-нибудь еще, но как на зло ничего не придумывалось. Он попытался хоть как-то утешить себя и — мысленно — Лильку: "Ничего, уже скоро". И успокоившись, скрылся в своей комнате.

Такого рюкзачка, как у Лильки у него не было даже в Латвии. Саша достал со шкафа пыльный прошлогодний ранец с надорванной "молнией", отер его ладонью и запихал туда самый теплый свитер с прибалтийским узором на груди, темно-синие спортивные штаны и две пары носков — одни хлопчатобумажные, другие из шерсти.

Что еще могло ему понадобиться, он понятия не имел, потому что никогда не ходил в походы. Разве что со своим новым классом на турслет, но это нельзя было даже с натяжкой считать настоящим походом, ведь они добирались только до ближайшей рощицы, здесь, как умели, разводили костер, перекусывали, ссорились с девчонками, и этим все ограничивалось. А его отец был не из тех, кто любит выбираться на природу…

"А что он вообще любил?" — Саша попытался вспомнить хоть что-нибудь, но то ли отец скрывал это от него, то ли ничего, кроме органа в его жизни просто не было, но на ум ничего не приходило. Они прожили вместе десять лет и не успели узнать друг друга. Странно, если встретиться им предстоит в Сибири…

Внезапно Сашу посетила странная мысль: "А что, если я больше не вернусь сюда? В этот дом…"

Медленно переводя взгляд, он внимательно осмотрел свою комнату как бы заново. Она стала Сашиной всего несколько месяцев назад, но он уже успел прижиться в ней и чувствовал себя здесь — дома. Может, даже с самого начала, как только вошел. По крайней мере, он совсем не помнил того, как осваивался.

Висевший над его кроватью старинный барометр, на котором вместо цифр были надписи "Дождливо" и "Ясно", обещал сухую, теплую погоду. Саша всегда думал, что этот прибор старше дяди Валдиса, но спросить у него не успел… Он даже не догадывался, как много можно узнать от этого молчаливого старика, похожего на сморщенного мышонка с большими, сероватого цвета ушами. Саше так и не удалось понять, как дядя относился к нему: тот ни разу его даже по голове не погладил. Но, с другой стороны, дома ведь не завещают тем, кого терпеть не могут…

"И он тоже влюбился в Иоланту, — удивился Саша уже не в первый раз. — Она же красавицей была! Разве ей мог понравиться такой, как он? Жалко, что он не нарисовал возле пещеры еще и Генриха. Интересно бы посмотреть, каким он был… Священник. Надо же! Я и не знал, что в священника можно влюбиться".

Точно и в самом деле прощаясь, Саша подержал в руке твердую сосновую шишку, привезенную из Латвии. И осторожно пошуршал песочными часами. Только мама знала, что он взломал их перед отъездом и заменил песок балтийским…

"Лильке тоже можно сказать об этом, — решил Саша. — Она поймет…"

Вообще-то, он не особенно тосковал по той стране, которая никак не могла стать для него ни чужой, ни до конца родной. Лишь изредка ему снилась квартира, которую они снимали, потому что своей у них никогда не было. Квартирка была маленькой — две смежные комнаты. Там Саша спал в проходной, а здесь у него появилась своя, и это ему, конечно, нравилось больше.

Он только все подначивал маму переклеить обои: Что это за комната для мальчика? Все стены в каких-то розочках! Уже несколько раз поклявшись, что возьмется за это, она с самого начала лета собиралась затеять ремонт, но Саша подозревал, что до дела так и не дойдет. С повседневной работой по дому его мама справлялась без стонов, но даже мысль о чем-то более грандиозном повергала ее в уныние.

Сашке было жалко ее, и он уже перестал заговаривать о чудовищных стенах в своей комнате. По возможности он залепил их плакатами и гигантским генеалогическим древом царского рода, которое перевесил из дядиной комнаты. Когда Саша снял его со стены, оказалось, что обои под ним насыщенного золотистого цвета, а не блеклые, как на других стенах. На секунду ему почудилось, что в стене открылась дверь, и оттуда хлынул поток солнечного света. Но только сейчас, припомнив, Саша понял, что это смахивало на тот вход в пещеру, который нарисовал дядя.

"Этого не может быть, — подумал он убежденно. — В пещере всегда темнее, чем снаружи. Там же не может быть электричества! И орган тот не из золота сделан… Трубы у него блестят, конечно, но не так же! Тем более, он уже такой старый…"

Кто-то шепнул прямо над его ухом: "А что если он и вправду волшебный?" Или это просто подумалось, но как будто кем-то другим… Сашка даже оглянулся, хотя и понимал, что за спиной никого не окажется. Только воробей весело прыгал по подоконнику, то и дело склевывая что-то невидимое.

— Это ты сказал? — спросил Саша шепотом, сам себе криво усмехнулся и вдруг понял, что сделал это потому, что допустил эту дикую мысль: воробей услышит его. Не просто услышит звук и шарахнется, а услышит, как человек. И поймет.

Он даже потряс головой, в которую лез всякий бред. Вся эта история, в которую Саша ввязался по Лилькиной милости, и безо всяких говорящих воробьев здорово смахивала на сказку. И они ведь собирались войти в эту сказку. Даже мама… Даже Иоланта…

"А если мы оттуда не выйдем?"

Сашка в испуге вскочил и забегал по комнате, то и дело спотыкаясь о валявшийся в самой середине ранец. Ему никак не удавалось решить: можно ли поговорить об этом с мамой или лучше не стоит пугать ее? Если эта мысль станет ее собственной, она запросто может вообще отменить весь поход, и что тогда будет с Лилькой? Она отправится в горы одна и…

— Лилька! — закричал он и выскочил из комнаты, перепрыгнув через собранный ранец.

Ее не оказалось ни на кухне, ни в спальне у мамы, где она сегодня ночевала. Саша похолодел: "Ушла. Догадалась, что я могу струсить".

Беспомощно озираясь, он топтался на лестнице, когда услышал:

— Саш, я здесь! Во дворе.

— Фу!

Его потянуло присесть на ступеньку и отдышаться, потому что сердце скакало, как сумасшедшее, но вместо этого он сбежал по лестнице и уже неторопливо, с равнодушным видом вышел на крыльцо.

— Что делаешь? — спросил Саша безразличным тоном, хотя уже увидел: Лилька надергала с грядки морковки и бродит между грядками, держа пучок за хвостики и звонко похрустывая одной.

Увидев его, она помахала огрызком:

— Возьмем с собой?

— Да пожалуйста! Сколько угодно, — ему стало весело оттого, что Лилька никуда не делась и ничего плохого о нем не подумала.

— Твоя мама не заругается, что я без разрешения выдернула?

— Ну, чем-то же надо запастись… У нас продуктов вечно в обрез. Пойдем поищем?

Первым делом вместо продуктов на кухне нашлось несколько прозрачных пакетиков, смятых, как использованные носовые платки. Ловко встряхнув, Лилька сунула морковку в один из них. А в самый большой Саша насыпал картошки, брезгливо отпрянув от взметнувшейся вверх пыли:

— Будем в золе запекать. Знаешь, как вкусно? Мы с ребятами так делали.

— Ты говорил! На турслете, да? А нас вечно гоняют, когда дождь льет, — пожаловалась она. — Хорошая погода стоит-стоит, а никто никуда нас не ведет. А как дождь, так… Ты соль взял? И чая надо такого — в пакетиках. Знаешь, который — "дерни за веревочку"…

Саша усмехнулся:

— Только пещера все равно сама не откроется, она же камнями завалена.

Быстрый Лилькин взгляд заставил его насторожиться, хотя спросила она тем же беспечным тоном:

— А если кто-то уже отвалил эти камни?

— Кто?

— Ну, кто-то! На картине же пещера открыта…

Про его отца она ничего говорить не стала, но Саша и сам догадался, кто имеется в виду.

— Это же просто картина! — он постарался, чтобы это прозвучало уверенно. — И потом дядя нарисовал так, что мой отец еще только поднимается туда. Значит, освободить вход он никак не мог. И, знаешь что? Если на самом деле пещера была завалена камнями… А к чему Иоланте врать? Значит все, что дядя нарисовал — просто выдумка. И мой отец вообще не ходил туда! Он просто это вообразил. Как Латвию свою воображал.

— Наверное, — сразу же согласилась Лилька. — Ведь твой папа уже сто раз вернулся бы оттуда, правда? Это же не так далеко, даже если идти, а не на электричке ехать.

"Вернулся бы… Если б захотел", — Саша отошел к высокому старому буфету и достал с нижней полки уже начатую пачку рафинада.

— Возьмем?

— Весь? — оживилась Лилька.

— Нет, кусочек, — съязвил он. — Хотя и весь — куда? Отсыплем немножко. Попробовать хочешь?

Она воровато улыбнулась и проворно схватила с его ладони белый кубик. Щека у Лильки сразу же раздулась, всю физиономию перекосило на бок.

— Вот такой флюс и вырастет, если будешь много сладкого есть, — зловеще посулил Саша.

Хлюпнув слюной, Лилька виновато призналась, смешно шепелявя:

— А я люблю. Но у меня все равно только в одном зубе дырочка есть. Была то есть… Там, сзади. Дедушка говорит, что у моей мамы зубы такие же хорошие были. Он — мамин папа, я не говорила?

— Нет, — Саша протянул ей всю коробку. — Будешь еще? Бери, сколько хочешь.

Лилька выскребла из плотного ряда еще пару кусочков и положила на стол. Посмотрев на жалкий остаток, Саша мужественно сказал:

— А я вообще без сахара чай люблю. Ты там можешь съесть мою долю.

Перестав жевать, она с усилием сглотнула и уставилась на него с подозрением:

— Ты разве утром без сахара пил? Я же помню, ты ложкой звенел! Я еще подумала, какая она красивая. Я когда вырасту, тоже красивой посуды накуплю. Как у вас или у Иоланты… А ты все-таки с сахаром пил, теперь я точно вспомнила.

— Это я так, за компанию, — отмахнулся Саша. — Я же не девчонка, чтоб за сладким гоняться.

Это ее ничуть не обидело. Лилька никогда не сердилась на природу за то, что создана девочкой. В этом даже были свои преимущества, которые она уже обнаружила. Например, если у кого-то из соседей вдребезги разлетается окно, подозрение всегда падает на кого-нибудь из мальчишек, и начинают приставать к их родителям. Правда, если в таких случаях дело доходило до порки, Лилька все равно сознавалась. Дедушка ведь никогда ее не порол. Только вздыхал: "А следовало бы…"

— Он ведь жив, правда? — со страхом прошептала Лилька, начисто забыв о сахаре.

Сашка помрачнел:

— Маму никто не переубедит. Она даже слышать не хочет о том, что он умер. А я уже и не знаю…

— Ты о своем папе? — не сразу догадалась она. — А я о дедушке.

Темные брови мальчика тотчас разъехались, потом приподнялись, и он рассмеялся:

— Да твой-то дедушка, конечно, жив! Идиоты они, что ли, убивать его?

— Почему-то я его не вижу, — Лилька вздохнула. — Так, как я тебе говорила. Тебя вот видела, маму твою, а дедушку никак не могу.

— Это потому, что ты слишком стараешься. Нас же ты не пыталась увидеть! Это само собой произошло. А о нем ты все время думаешь, это тебе и мешает.

Она совсем погрустнела:

— Да вот я как раз не все время о нем думаю, даже самой стыдно…

— Думаешь-думаешь, — заспорил Саша. — Это тебе только кажется, что ты на что-то переключилась. А он все равно у тебя в голове. Я знаю такое…

Она вздохнула с легкой завистью:

— Ты вообще много знаешь…

— Думаешь, намного больше тебя? — ему захотелось, чтобы Лилька немедленно подтвердила это. Но в этот момент она вскрикнула:

— Мама пришла! — и тут же виновато исправилась: — Твоя мама.

Едва не сбив девочку, Сашка бросился к двери и, распахнув ее, прокричал:

— Ну что? Едем?

— Ни в одной больнице его нет, — у нее был взгляд провинившейся.

Бросив у порога мешок с палаткой, она быстро приблизилась и притянула Лильку, оцепеневшую в ожидании.

— Ничего, мы его найдем.

"Обнимаются, — с незнакомой обидой подумал Саша. — Прямо подружками стали…"

— Мы едем или нет?!

Оглянувшись через плечо, Наталья Викторовна мягко отстранила девочку и удивленно сказала:

— Конечно. Я же об этом и говорю.

— Я не слышу, что ты там говоришь! — огрызнулся Саша. — Вы же шепчетесь.

— Прости, пожалуйста, но мы вовсе не шепчемся. А ты предлагаешь орать на всю улицу? Сейчас зайдем за Иолантой и — на вокзал.

Лилька прямо задохнулась от радости и затрясла сжатыми кулачками:

— Я готова!

Сашке уже сделалось неловко за то, что он выставил себя таким дураком. Даже если Лилька и в самом деле на минутку вообразила, что это их общая мама, разве его это как-то обкрадывает? Разве мама способна хоть вполовину кого-то полюбить так же, как его? А Лилька, может, впервые лет за десять такое почувствовала…

Взвесив в руке палатку, Саша снова положил ее у порога и спросил, боясь взглянуть на маму:

— Так я одеваюсь?

— Давай, — она улыбнулась ему. — Знаешь, что мне сказали? Что в тех местах совсем нет комаров! Здорово, правда? Вот чего я больше всего боялась!

Глава 8

Она боялась еще и того, что в электричке будут деревянные сиденья, от которых разболится поясница, и какой тогда уж поход!. А оказались — мягкие, правда, слегка ободранные по углам, как в любом общественном транспорте. Но после трех часов пути все четверо все равно еле сползли с них.

Лилька заметила, что Наташа (она с самого начала называла про себя Сашкину маму только так), уже через полчаса после отправления начала заметно ерзать и почему-то все предлагала сыну поменяться местами. Но Сашка вцепился в окно так, что не оторвать, хотя оно было мутным от пыли. А напротив у окна сидела Лилька. Она с радостью уступила бы Наташе свое место, только той хотелось именно на Сашкино.

В чем было дело Лилька догадалась только, когда сидевшая рядом с учеником Иоланта повернула голову и, посмотрев на что-то позади, загадочно улыбнулась. Вытянув шею, Лилька попыталась разглядеть, что там такого особенного и увидела, что какой-то человек, не отрываясь, смотрит на Сашину маму. Лильке он показался совсем старым, у него даже седые волоски были на висках. Интересно, зачем ему смотреть на Наташу?

"Наверное, это ее уже бесит", — подумала Лилька с сочувствием. У них в классе тоже был мальчишка, который все уроки сидел, уставившись на нее. Однажды Лилька не выдержала, пнула его со злости и попала прямо по чирию. Мальчишка взвыл и, упав на парту, пролежал так полчаса, чтобы не разреветься у всех на глазах. Лильке было жаль его, но откуда она могла знать, что у него болячка в этом месте? Зато с тех пор он больше не надоедал ей своими собачьими взглядами…

— Эй! — Лилька легонько, совсем не как того мальчишку, толкнула Сашу ногой. — Иди на мое место, если ты без окна жить не можешь. А вы на Сашкино садитесь, — обратилась она к Наташе. — Я уже до того насмотрелась на эти деревья, что тошнит.

Ей показалось, что Иоланта взглянула на нее неодобрительно, только Лилька не поняла из-за чего. Может, неприлично говорить вслух, что тебя тошнит? Особенно, если на самом деле ничего такого не чувствуешь… Или это из-за того, что она помогла Наташе пересесть? Наверное, для Иоланты тот человек не был таким уж старым. Или она не заметила, как он раздражает Наташу своими непонятными взглядами?

С двумя косами, лежавшими на груди, Наташа выглядела совсем, как старшеклассница, и не один раз за дорогу Лилька с завистью подумала о Саше: "Вот же кому-то везет с мамами!" Она уже знала от Сашки, что Наташа родила его чуть ли не сразу после школы и потому, конечно, не успела состариться. Наверное, Лилькина мама не казалась бы такой юной. Но Лилька согласна была бы и на старушку… Особенно такую, как Иоланта.

Перебравшись на место сына, Наташа сразу повеселела и заговорила о том, как давно не ходила в кроссовках и как же это, оказывается удобно. А потом вдруг взяла и оглянулась. Лилька чуть не всплеснула руками: "Вот что делает! Он ведь все смотрит…"

Она увидела, как мгновенно покраснела мочка Наташиного уха и край щеки и перепугалась за нее: "Это от страха? Или она так разозлилась? Еще стукнет его, а он ведь здоровый. Спортсмен, наверное, — костюм спортивный. Ничего костюм… И сумка…"

— Не сладко нам придется одним в горах, — между тем сказала Иоланта Сигизмундовна, ни к кому не обращаясь. В джинсах и в старых кедах, с каким-то диковинным баулом под боком она казалась Лильке забавной, совсем не похожей ни на учительницу музыки вообще, ни на ту Иоланту, у которой они пили чай из таких тоненьких чашек, что Лилька опасалась нечаянно проткнуть фарфор пальцем.

Кажется, Наташа ничего не услышала. Быстро заморгав, словно только проснулась, она спросила:

— Что?

— Я говорю, что было бы куда спокойней, если с нами был… еще один мужчина, кроме Саши.

Лильку так и передернуло:

— Вот найдем дедушку, будет еще мужчина!

Сразу оторвавшись от окна, Саша спросил с нервным смешком:

— А там что, волки водятся?

— Не припомню… Но мало ли опасностей, кроме волков? К тому же, если вы, конечно, найдете пещеру, придется разбирать камни. Справитесь? Тогда ведь работали взрослые люди.

Постаравшись придать лицу безмятежное выражение, Лилька проговорила:

— А если эти камни кто-нибудь уже разобрал?

— Маловероятно, — откликнулась Иоланта. — Пятеро, оставшихся из нас, — уже старики. Если б вы не заморочили мне голову, разве я полезла бы надрываться?

— Но кто-нибудь из ваших мог же рассказать… Ну, кому-нибудь, — от волнения Лилька начала путаться. — Сыну там… Или еще кому-нибудь…

— И это маловероятно. Если хотите знать, мои милые, в свое время мы дали клятву.

Она сделала нетерпеливый жест, пресекающий Лилькины сомнения:

— Я не хуже тебя понимаю, что любую клятву можно нарушить. Но если б эта пещера с органом была обнаружена, о таком событии раструбили бы все… Как их теперь называют? СМИ. Телевидение, газеты. Нынешнее поколение не склонно хранить тайны.

Явно боясь обидеть ее, Наташа все же мягко возразила, поддержки ради ухватившись за собственную косу:

— Простите, пожалуйста, но не стоит так говорить обо всем поколении. В вашем тоже не было такого уж единства: одни сажали, другие сидели.

Иоланта хрипло рассмеялась. Лилька подумала, что зубы у нее, наверное, ненастоящие. Не могут быть в старости такие же белые, как у нее самой. У дедушки осталось всего несколько. И они были совсем желтыми. Но Лильке все равно нравилось, как он смеется.

— Многие из тех, что сажали, потом сами сидели. Так что мы были не так уж далеки друг другу.

— Вы чувствовали единство с теми, кто вас посадил? — Наташа все еще держалась за кончик косы. — Ни за что не поверю! А с тем, кто предал Генриха?

Иоланта устало вздохнула:

— Не слушайте этот старческий бред. Не было никакого единства, и быть не могло. Даже во время войны… Одни голодали, другие жирели.

— Не вы, да? — Саша взглянул на нее с надеждой.

Вытянув сухую, сморщенную руку Иоланта с гордостью сказала:

— Я, мои милые, полнее и не была.

Приняв их молчаливое уважение, она какое-то время, морща лоб, смотрела в окно, потом с отчаянием воскликнула:

— Бессмысленное предприятие! Я ничего этого не помню. Будто впервые вижу эти места.

— Мы еще не добрались до главного места, — попыталась успокоить ее Наташа. — Вы же не ездили этой дорогой! А там вы, может быть, вспомните.

— А если не вспомните, мы сами найдем! — выпалила Лилька, дав себе зарок не упоминать о картине.

У Иоланты весело подскочили брови:

— Это каким же образом, позвольте вас спросить?

— Сердце подскажет!

— Ах, сердце!

Неожиданно она протянула руку и погладила Лильку по голове. Саша сдержанно поправил:

— Интуиция, а не сердце.

— Боюсь, она тоже не особенно вам поможет.

Но этого он уже не услышал.

— Мам, мороженое несут!

Наташа невольно оглянулась и опять покраснела. На этот раз ее голос зазвучал сердито:

— Саша, имей совесть! У нас же денег в обрез, какое мороженое?

— Но это же, как ужин будет.

— Нет уж! Ужин будет настоящим. По крайней мере, горячим. А то ночью концы отдашь.

— Я-то?!

— И ты тоже.

Иоланта Сигизмундовна полезла в свой смешной баул за кошельком:

— Позвольте, я угощу.

Но достать его она не успела, потому что продавец мороженого протянул им всем по брикету:

— Держите.

— Мы… — растерянно начала Наташа, но тот не дал ей договорить:

— Вас угощают. Берите же, мне некогда.

Наташино лицо стало холодным, как тот кирпичик, что она держала в руке.

— Мы должны немедленно это вернуть, — произнесла она таким тоном, что Саша только открыл рот, но ничего не решился сказать.

— А, по-моему, не стоит этого делать, — беспечно возразила учительница.

Она первой без стеснения распечатала брикет. Слегка надкусив шоколадную мякоть, Иоланта Сигизмундовна сделала одобрительное движение головой, и только потом обернулась и, приподняв мороженое, как бокал, кивком поблагодарила их соседа.

Он улыбнулся в ответ, но как-то вскользь, продолжая смотреть на Наташин затылок, и все же Лилька успела увидеть его улыбку. И она ей понравилась.

"Не такой уж он и старый, — снисходительно решила она. — Иоланта вон на сто лет старше, но все равно ведь она — классная!"

Сашка мрачно спросил:

— А с чего это он нас угощает?

— Да ладно тебе! Сам же хотел, — зашептала Лилька, торопливо разворачивая мороженое. Она уже почувствовала, что Саша способен отобрать и ее порцию.

Откусив сразу побольше, она блаженно расслабилась: "Все. Теперь уже не отдашь…"

Но свое мороженое Сашка протянул матери:

— Я не буду.

— Я тоже, — ответила она с непонятным Лильке вызовом. — Иди, отдай ему.

— Я?

— А ты хочешь, чтобы я отнесла?

— Нет. Ладно…

Он нехотя поднялся и, обогнув Иоланту, которая неодобрительно хмыкнула, подошел к угостившему их человеку. Тот уже не улыбался и смотрел на Сашку снизу вверх с каким-то умоляющим выражением. У Лильки даже сердце сжалось. До сих пор ей как-то не приходилось жалеть взрослых, разве что дедушку…

— Благодарим вас, — надменно произнес Саша и положил оба брикета на скамью, не обращая внимания на то, что другие пассажиры смотрят на него с удивлением. — Но мы с мамой вообще не едим мороженого и вынуждены отказаться от угощения.

Лилька даже перестала жевать: "Вот это да! А со мной разговаривает, как обычный мальчишка…" Когда Саша вернулся, она прошептала:

— У тебя такое лицо было…

— Какое? — отрывисто спросил он и, не дожидаясь ответа, отвернулся к окну.

Она попыталась изобразить, но Сашка не смотрел на нее, и пришлось сказать:

— Презрительное, что ли… Вроде этого.

Он ничего не ответил, и только когда Наташа заговорила с Иолантой, едва слышно сказал:

— Это точно. Я их презираю.

С трудом оторвавшись от мороженого, Лилька облизнулась и с тревогой уточнила:

— Кого?

— Всех этих… Они лезут к ней со всех сторон. Из машин вечно смотрят, прямо высовываются. На улицах оглядываются… Как будто кто-то из них сможет заменить папу! Они воображают, что смогут. Идиоты.

Сашка говорил сквозь зубы, а ощущение было, будто он кричит — так покраснело у него лицо, и затряслись губы. Наскоро утеревшись рукой, Лилька испуганно похлопала его по колену:

— Тише ты! Чего разошелся? Что ей теперь делать, если твой папа… пропал?

— А если он вернется? — Сашка упрямо наклонил голову, изредка исподлобья поглядывая на мать.

— Ты же сам не верил!

— Ну… Всякое ведь бывает.

Немного подумав, Лилька нашла только один убедительный аргумент:

— А если нет?

— Тогда — пусть.

— А когда это — тогда? Через десять лет? Она уже старой будет!

— Не через десять лет… Не знаю когда!

Расслышав последние слова, Наташа переспросила:

— Когда выходим? Через одну. Не ссорьтесь только, а то весь наш поход насмарку.

— Мы не ссоримся, — Лилька обворожительно, как ей показалось, улыбнулась и, громко хлюпнув, втянула подтаявшую шоколадную жижку.

Немного выждав, она как бы невзначай сместилась вправо и увидела, что мороженое, отданное Сашкой, все еще лежит на сиденье.

"Даже не притронулся! — поразилась она. — И не жалко? Растает ведь. Духота такая… Кому-нибудь еще отдал бы, если сам не хочет…"

Но Турист, как про себя окрестила его Лилька, ни на кого больше не смотрел и вообще отвернулся к окну. Ей почему-то подумалось, что он и там ничего не видит. В профиль его лицо было таким напряженным, точно ему приходилось терпеть боль.

"Обиделся, — догадалась Лилька. — Ну, еще бы… Подумаешь, мороженым угостил! Что в этом такого? А Сашка с ним, как с преступником каким-то… Нет, чтоб спасибо сказать!"

— Оно тает, — жалобно произнесла она вслух, ни к кому не обращаясь.

Наташа замолчала, и Лилька почувствовала, как ей хочется обернуться. На этот раз она и про себя не вскрикнула бы: "Не надо!" Наоборот, теперь Лилька уже ничего не имела против, чтобы Сашкина мама немножко пожалела этого странного человека. Каким-то чутьем Лилька угадывала, что ему станет легче, если Наташа хотя бы посмотрит на него.

"Почему у него такое лицо? — пыталась понять девочка. — Я также сильно обижалась, когда мне какую-нибудь гадость подстраивали… Как на первое апреля письмо прислали, как будто из училища олимпийского резерва. Я думала, что меня и вправду приглашают… А потом все ржали надо мной… Тоже мне, друзья — по самому больному! Но ведь Наташа этому Туристу не друг. И Сашка тоже. Что ж он так распереживался?"

— Это его забота, — отрезал Сашка. — Сам купил, сам пускай и ест.

— Сам он не хочет, ты же видишь. Он же именно нас хотел угостить.

— А ты и угостилась! Вот и ешь себе спокойно.

Она тоже обиделась:

— Я и ем.

Про себя она продолжила: "Вот пересяду к Туристу и съем сама все мороженое. Потом еще жалеть будете, что даже не попробовали… Вкуснотища такая!"

— Скоро выходим…

Наташин голос показался ей тоскливым, будто она вовсе не собиралась идти в этот непонятный поход, а ее тащили насильно. Наверное, незнакомые горы пугали ее еще сильнее, чем Иоланту. Та была, по крайней мере, связана с ними прошлым…

"Это ведь только мне и надо, — забыв о картине, подумала Лилька. — А я Наташе тоже еще не друг… Почему она это делает?"

Подавшись к окну, Иоланта Сигизмундовна со страхом воскликнула:

— Ох, ничего не выйдет из нашей затеи!

— Увидим, — жестко произнес Саша. С каждой минутой он мрачнел все больше.

— В конце концов, мы просто подышим воздухом, — рассудительно проговорила Наташа, которой этого воздуха хотелось меньше всех.

Лилька жадно вбирала каждое произнесенное слово. А когда все молчали, ей приходилось отыскивать какие-то новые мысли, которые на недолгое время заполняли голову и не давали думать о самом страшном. Хотя все эти мысли тоже были связаны с дедушкой, но не напрямую, и от этого казались не такими горькими. А шоколадное мороженое еще и подсластило их. Сашка не хотел понять этого. Мог бы, но не хотел.

— Кажется, уже на следующей, — сказала Наташа и судорожно сжала теперь уже обе косички, будто цеплялась за спасательные тросы.

Она нервничала все заметней, и Лильке подумалось, что, может, Сашина мама просто боится не уследить за ними или с чем-то не справиться. Ведь Сашка говорил, что в Латвии они никогда не ходили в походы. Интересно, почему? Там ведь были красивые леса, если верить картинам дяди Валдиса. Хоть он и рисовал по памяти, что-нибудь должно же было остаться!

Девочка уже хотела потихоньку пообещать Наташе, что они все время будут вместе, а значит опасаться нечего, но тут ее внимание опять отвлек Турист, который вытащил из кармана пакет и одним движением свалил в него раскисшее мороженое. В другую руку он взял синюю спортивную сумку ("Такую бы мне — на сборы ездить!" — несколько раз за поездку подумала Лилька) и пошел к выходу, даже не посмотрев на Наташу.

— Ой! — вырвалось у Лильки, которая так и подскочила. — А он тоже выходит.

Тут уж Наташа не выдержала и оглянулась. Лицо у нее стало таким растерянным, что Лилька тихонько прыснула. Посмотрев на учительницу, Наташа полувопросительно проговорила:

— Но мы же не можем проехать свою остановку, только чтобы с ним не встречаться!

— Разумеется, нет! — возмутилась Иоланта Сигизмундовна. — Я вовсе не собираюсь преодолевать лишние километры только из-за того, что вы, моя милая, шарахаетесь от каждого мужчины!

Сашка буркнул:

— А что ей с каждым знакомиться?

Вытянув шею, Лилька следила за Туристом, который уже с кем-то разговаривал в тамбуре. Ей не было видно, кто стоит рядом с ним, но почему-то захотелось, чтобы это оказалась не женщина.

— Берите свой ранец, молодой человек, — распорядилась Иоланта, наставительно вытянув сухой палец. — И, слёзно прошу вас, поменьше рассуждайте о том, чего еще понять не можете.

"Его сейчас разорвет от злости! — Лилька наклонила голову, чтоб Сашка не заметил, как у нее расплывается рот. — А все равно ведь не спорит с ней… Наверное, он ее немножко боится", — подумала она уже сочувственно. Ей было бы интересно посмотреть, как они занимаются, когда остаются один на один. Может, Иоланта только кажется такой дамой, а сама все-таки орет на него? Или даже бьет по пальцам? Ужас!

Одним броском нацепив свой рюкзачок, который (она заметила!) так понравился Сашке, Лилька первой рванулась к тамбуру, но Наташа цепко схватила ее за руку:

— Не туда! Выйдем с другой стороны.

— Как вам будет угодно, — церемонно отозвалась Иоланта Сигизмундовна, всем своим видом выражая крайнее неудовольствие.

Пристроившись за Лилькой следом, Саша проворчал, пихая ее скаткой с одеялами:

— Иоланта прямо, как сваха какая-нибудь допотопная… И ты туда же!

— Я не туда же, — огрызнулась она через плечо. — А ты из мухи мамонта раздуваешь.

Он рассмеялся:

— Слона! Так говорят.

— А ты — мамонта! Как будто твоя мама замуж обязана была выйти, если мороженое съест! Столько добра пропало… Тебе не жалко?

Уже в тамбуре Сашка быстро проговорил, пока не подошла мать:

— Она сама мне говорила, что нельзя поощрять человека, если на самом деле он тебе не нужен.

— А это вообще неправильно! — Только и успела возразить Лилька.

Их вагон остановился возле одинокой зеленой скамейки без спинки. На ней, задумчиво шевеля крылышками, ждала кого-то одинокая "лимонница".

— Сроду бы не подумала, что тут остановка, — удивилась Лилька и, спрыгнув на гравийную насыпь, завертела головой. — Хоть бы табличку…

И, не договорив, заметила вывернутый указатель со словом "Скалистое". Та самая желтая бабочка пролетела перед ним.

— Скалистое — что? — спросила она, но ей никто не ответил.

"Ладно, увидим", — решила Лилька и, чтобы не стоять без дела, разгребла ногой крошечный холмик гравия. Пыльные, серые камешки угловато покатились вниз и спрятались в траве. Она тихонько рассмеялась, подумав, что с ее приездом для них началось новая жизнь.

Не замечая, чем она занимается, Саша помог спуститься матери, а потом они вместе стащили Иоланту, которая уже на ступеньках начала охать и твердить, что ей все здесь абсолютно незнакомо.

— Поезд отойдет, тогда осмотритесь, как следует, — терпеливо заверила ее Наташа.

Она хотела взять мешок с палаткой, но сын уже подхватил его, всучив одеяла Лильке, которая слегка просела под их тяжестью.

— Ты, мам, продукты неси.

— Я могу вам помочь?

Они все подскочили так, будто делили в этот момент награбленное добро, а их застукали. Только Иоланта Сигизмундовна, не участвовавшая в этом, не дрогнула. Она видела, как Турист подходил.

— Я никого из вас не пытался ни обидеть, ни отравить тем мороженым, — сказал он, глядя на Наташу, и не замечая Лильку, которая все пыталась перехватить его взгляд, чтобы рассмотреть: правда, у него зеленые глаза, или ей показалось?

— Мы и не обиделись, — холодно ответила Наташа. — Дело в том, что я учу сына не принимать подарки от незнакомых. Это дурной тон.

"Ой-ой-ой! — Лильке захотелось скорчить рожицу. — Какая она сразу важная стала… Сейчас он опять обидится, и мне придется тащить эти одеяла".

Но Турист отнесся к услышанному неожиданно легко, даже улыбнулся, отчего Лилька тоже сразу расцвела, хотя он и не смотрел на нее:

— Так давайте познакомимся, если дело лишь за этим.

Лилька только и успела подумать: "Вообще не за этим", как Иоланта Сигизмундовна уже протянула руку и отчетливо произнесла свое диковинное имя.

— Со мной все гораздо проще: Игорь, — ответил он, слегка наклонив голову.

Лильке понравилось, как он это сделал, и она повторила его жест, выкрикнув, как ее зовут. Все, кроме Сашки, почему-то рассмеялись. Она сконфуженно пробормотала, чувствуя, как разгорелись уши:

— А что? Нормальное имя.

— Красивое, — подтвердил Игорь, по-прежнему глядя только на Наташу.

"Ну, что ж она-то молчит? Нужно же ответить!" — не утерпев, Лилька выпалила, тронув ее рукой, как в "пятнашках":

— А это Наталья Викторовна! Сашина мама.

В следующую секунду, когда уже неудобно было исправиться, она пожалела, что не назвала Наташу просто по имени: "Он-то без отчества назвался… Еще подумает, что она — старуха какая-нибудь! Или выпендрёжница. Как бы ему объяснить?"

По тону Игоря ей не удалось разгадать, что ему на самом деле подумалось, слова же он произнес ничего не значащие, Лилька такие не любила:

— Очень приятно.

— Вот и познакомились, — с облегчением объявила Иоланта Сигизмундовна.

— Вы тоже в поход? — спросила Наташа, не ответив, что ей тоже приятно, и выразительно поглядела на его спортивную сумку.

Лилька осталась недовольна Сашкиной мамой. Самой себе она позволяла быть невежливой, за что дедушка часто и строго выговаривал ей, но в других почему-то всегда замечала такое.

Не обратив на ее промах внимания или, может, сделав вид, Игорь усмехнулся как-то смущенно:

— Да нет… Я здесь живу. Не постоянно, конечно. Вообще-то я — городской житель, а сюда выбираюсь только летом. За вдохновением.

— Вы — художник? — сцепив на груди руки, Иоланта с благоговением затаила дыхание.

В его лице промелькнуло что-то настолько проказливое, что Лилька сразу решила: "Нет, он совсем даже не старый!" И обрадовалась этому.

— Я не художник. Я клоун. Коверный.

— Клоун?! — восторженно взвизгнула девочка. — Ой, правда? Никогда не знакомилась с клоунами!

— Клоун? — Наташа перевела полный недоумения взгляд на Иоланту: "Это он так шутит?"

— Вы разочарованы?

Глаза у него опять стали печальными. А Лильке представлялось, что клоуны всегда смеются. Она не видела Енгибарова и даже не слышала о нем.

— Скажите, пожалуйста, а для чего клоуну вдохновляться на природе?

"Зачем она ехидничает? — Лилька даже брови сдвинула, только Наташа ничего не заметила. — Ей же это ни капельки не идет!"

Эту фразу частенько произносил дедушка. Правда, обычно он адресовал это ей самой: "Не капризничай, тебе это не идет".

Наташе все-таки удалось вывести нового знакомого ("Клоуна!") из себя, и отозвался он слегка раздраженно, чего Лилька никак не ожидала:

— Чтобы стать по-настоящему смешным, нужно многое понять. Здесь тихо… Ничто не отвлекает.

— У вас, вероятно, неподалеку дом? — поспешно вмешалась Иоланта Сигизмундовна, заподозрив, что сейчас разыграется первая драма.

— Крохотный. Но в нем будет теплее, чем в палатке, — Игорь немного выждал и добавил: — Вы и не представляете, как сейчас холодно по ночам. Над вами так и сияют слова: "Неопытные туристы".

Лилька фыркнула, вспомнив, что это его она все время звала про себя Туристом. Так лыжники-профессионалы обычно обзывают любителей, которые только мешаются на лыжне.

— У вас ведь с собой ни матрацев, ни спальных мешков. Одними одеялами вы не спасетесь. Вы собирались заворачивать в них друг друга, как младенцев?

Уловив щекой обжигающий Сашкин взгляд, Лилька чуть подалась вперед и загородила от него мать. "Конечно, в домике будет лучше, — сразу же согласилась она. — Вот охота мерзнуть!"

— Мои кости уже тревожно ноют в предвкушении ночной встречи с землей, — невинно пожаловалась Иоланта Сигизмундовна.

Девочка посмотрела на нее с благодарностью. Еще вчера она и подумать не могла, что они станут союзницами, а Сашка будет с ними бороться. Ну, зачем он так уперся и все портит?!

— Это не совсем удобно, — начала Наташа, потом тряхнула головой, отгоняя неуверенность и, как делал Сашка, задрала подбородок. — Вернее, совсем не удобно.

— Уверяю, вам ничто не грозит.

— Дело в том, — Наташа помедлила, — что нам нечем платить за ночлег.

— Разве я что-то говорил о плате? — теперь у Игоря лицо стало похожим на Сашкино, каким оно было в тот момент, когда он возвращал мороженое.

— А разве это не подразумевается само собой? Теперь принято говорить, что бесплатным бывает только сыр в мышеловке. Простите, пожалуйста, но ни у кого из нас нет желания угодить в мышеловку.

"Вот сейчас он точно уйдет, — вздохнула Лилька. — И одеяла сама потащу, и всю ночь от холода трястись придется…"

Но вместо этого Игорь улыбнулся и совершенно бесцеремонно тронул Наташину косичку:

— Даже не верится, что у вас такой сын… Вы больше похожи на школьницу, чем на маму. На строптивую старшеклассницу.

Она откинула обе косы:

— И тем не менее, у меня такой сын… Если я и приму ваше приглашение, так только ради него.

Сашка процедил сквозь зубы:

— Чтобы это я угодил в мышеловку? Вот спасибо! Я лучше в палатке посплю.

У Игоря опять болезненно напряглись губы. Лилька внимательно всмотрелась в его рот и подумала, что у клоуна должен быть намного больше. Интересно, он смешной клоун или нет? Так, по виду, вообще не смешной. Но по Сашке тоже не скажешь, что он — пианист.

— Ну, не надо так-то! — взмолился Игорь, на этот раз больше обращаясь к Сашке. — Я уже чувствую себя каким-то тюремным надзирателем, которому вы от беспомощности вынуждены подчиняться.

— Никто из вас и в глаза не видел тюремных надзирателей, — медленно проговорила Иоланта Сигизмундовна, глядя мимо всех. — И не дай вам Бог! Никто из вас ничем не напоминает тех… людей. Все-таки людей, конечно. Только проклятых…

Лильке стало как-то жутковато от ее тона. Ей представились черные демоны, каких показывали в фильмах ужасов, только в форме милиционеров. Хотя в те года, наверное, и форма была другая.

Пристально всмотревшись в изменившееся лицо старой учительницы, Игорь спросил:

— Скажите, а вы не из ссыльных?

— А что, у меня проступает номер на лбу? — она попыталась усмехнуться и демонстративно потерла над бровями. — Нам, мои милые, такого клейма не ставили. Тогда что же заставило вас подумать так… верно?

— Ваш тон. Ваш выговор. Я слышал, что здесь было немецкое поселение.

— О, далеко не только немецкое! Кого здесь только не было, — она разволновалась. — А вы не знаете это место? Вы можете показать, где располагался наш поселок?

Игорь невесело усмехнулся:

— Еще бы не могу… Я там и живу.

— Там?! — вырвалось у Лильки. Она и не заметила, что схватила Игоря за локоть.

Он только скосил на девочку повеселевший глаз, но не высвободил руку:

— Точнее, чуть поодаль. Говорят, что в том месте опасно. Бывают камнепады.

Глава 9

"Позвать ее с собой или не звать?" — Сашка мучился этой мыслью все то время пока они заваривали на костре вечерний чай с сушеной малиной, хотя в доме имелась плитка, потом долго пили его и укладывались спать. Уснули, кажется, все, кроме него, хотя путаные впечатления должны были, если не совсем вытеснить сон, то хотя бы на время оттеснить его.

Уж по крайней мере, у Иоланты Сигизмундовны, которая несколько часов провела в полуобморочном состоянии от того, что ей то и дело чудилось: вот она узнает какое-то дерево или уступ скалы, а через минуту они уже казались ей никогда прежде не виденными.

— Оно мне совершенно не знакомо! — возмущалась она так, словно дерево было до корней виновато в том, что они не встречались раньше.

Не прошло и четверти часа, как Саша перестал надеяться на память своей учительницы и решил проверить собственную. А еще вернее, сравнить свое воображение с дядиным, ведь он не раз слышал, что нарисованное на картине может очень мало походить на то, что есть на самом деле.

Отойдя ото всех настолько, чтобы его не отвлекали не относящимися к делу вопросами, но и не теряли из виду, Саша начал пристально оглядывать все скалы, одну за другой. Хотя все они были такого же, как на картине красноватого цвета, все же казались не похожими друг на друга. Правда, и с той, что изобразил дядя Валдис, ни одна из них не совпадала.

Сашке же в эти часы хотелось найти волшебный орган даже больше, чем накануне вечером или, тем более, утром. Именно сейчас, когда чужой человек так опасно приблизился к его матери…

Опасность была во всем: и в том, что Игорь так здорово пел под гитару совсем незнакомые Сашке песни, но мама их знала, это чувствовалось, хотя она и не вторила ему. И в том, что печеная картошка, которой занимался Игорь вышла такой вкусной, а жареные сосиски шипели так, что желудок сводило. И особенно в тех взглядах, которые проникали через пламя костра, и Сашка угадывал, что его маме все труднее их выдерживать.

В ней нарастало незнакомое ему беспокойство, и Сашке это тоже не давало покоя. Хотя он и понимал, до чего это невероятно, все же подумал об отце: "Если он там, самое время ему выбираться оттуда".

Правда, ему даже себе было трудно объяснить, что мог его отец до сих пор делать в пещере. Не на органе же играть столько месяцев! Он, конечно, обожает орган, но не до такой же степени… Самому Сашке было не под силу усидеть за инструментом дольше часа. Если только Иоланта за ним не наблюдала…

— Я же все сыграл! Ты сама слышала, — возмущенно отвергал он упреки матери. — И все трудные места повторил. Что еще?!

Иногда она печально говорила:

— Знаешь, настоящий музыкант проводит наедине с инструментом все свободное время. Он просто не хочет иного…

— Так то свободное! — подхватывал Сашка. — А у меня еще целая куча всего.

Он знал: мама понимала, что просто необходимо еще собрать до конца парусник из картонной мозаики; и сыграть с самим собой в "Золото инков", где на каждом шагу подстерегают ловушки и гремучие змеи; и сбегать с соседским пацаном к военной части, — а вдруг хоть на этот раз найдется гильза?

И потом ведь всегда ждала какая-нибудь из книг, которые Сашка не мог растягивать надолго. Маму беспокоило, что он ничего не запоминает из прочитанного, потому что просто "проглатывает" их. И это действительно было так, вот только насытиться хорошими книгами было невозможно. Но Сашка знал, что мама понимает и это, ведь она также прочитывала за ночь то, что ее захватывало. В такие минуты прервать чтение значило остановить саму жизнь…

Так что, хоть музыка и была для него главным, она все же не заполняла всей жизни. А теперь появилась еще и Лилька. И она не просто отняла часть его времени, а так и захапала все целиком.

…Сейчас Сашка лежал в темноте и решал, стоит ли брать ее с собой на ту скалу, которая показалась ему похожей на дядину картину. Или, в качестве наказания, оставить ее в этом доме, куда она так рвалась?

Он разозлился на Лильку еще днем, когда она, как беспризорная, вцепилась в мороженое. А вечером обиделся еще больше, потому что она так и вилась вокруг этого Игоря. И даже подпевала те самые доисторические песни, которые тот взялся исполнять под гитару. Ладно мама, но откуда Лилька могла их знать?

"Гусара тут изображает! А сам, между прочим, на манеже дурака валяет", — Сашка раздраженно пинал в огонь сучья и придирчиво следил за матерью. Она, вроде, и не улыбалась, и не пела, но почему-то Сашке казалось, что ей хорошо. И это уже само по себе было опасно, ведь до сих пор он слышал от нее:

— Мне хорошо только с вами.

Вторым был Сашкин отец, которого теперь он особенно надеялся найти.

Перестав дышать, он приподнялся на диване, где они с матерью спали вдвоем. Сашка предусмотрительно лег с краю, солгав ей, что всегда встает по ночам: "Ну, ты понимаешь…" Ее губы прижались к его щеке, без слов убеждая, что она все понимает, и в этот миг, когда мама была так близко, он особенно остро почувствовал необходимость защитить ее от того неизвестного, что Игорь пытался внести в их жизнь.

Прислушавшись, Саша убедился, что мама не собирается просыпаться, и на цыпочках подобрался к смешно раскинувшейся во сне Лильке, которую уложили на маленькой — прямо по ее рост — раскладушке. Откуда она взялась, Игорь объяснил смущенной скороговоркой, ни на кого не глядя:

— Иногда мой сын сюда приезжает. Когда бывшая жена отпускает его.

— Он младше меня? — не поверил Саша. Его родители выглядели куда моложе этого Игоря.

— Нет, старше. Года на два. Просто он здесь не был уже… давно. Очень давно.

Что-то сочувственно дрогнуло у Сашки в груди от этих слов, но это ему совсем не понравилось. Как и то, что Игорь то и дело посматривал на него у костра и все зачем-то пытался улыбнуться ему, а Сашка отворачивался, чтобы не видеть этой улыбки.

Вообще-то, когда тревога за маму ненадолго отступала, ему тоже становилось хорошо оттого, что они так тихо сидели все вместе, и ночь уже шепталась у них за спиной. А мама не гнала его в постель, как будто вблизи от вековых скал они сравнялись возрастом. Иоланта же то и дело неразборчиво бормотала:

— Боже, я словно вернулась в свою молодость. Только нас тогда было семеро. Да, семеро…

"Если мы найдем и папу, и Лилькиного дедушку, нас тоже станет семеро", — мысленно успокоил ее Саша.

То, что его учительница, которой он всегда немного стеснялся и считал совершенно ни на кого не похожей, сейчас была с ними, и они даже собирались спать в одной комнате, казалось ему диковинным и как-то не до конца укладывалось в голове.

До сих пор Сашка не видел, чтобы она сидела на земле (правда, подстелив одеяльце, но все же!). И не слышал, чтобы она что-нибудь пела, кроме: "Ля — до — ля…" А здесь выяснилось, что она умеет резать хлеб и знает, как печь картошку, хотя занялся этим все равно Игорь. Это были, конечно, естественные вещи, которые, наверное, умел каждый взрослый человек, просто Сашка никогда не связывал с ними Иоланту.

Она давно жила в этом мире, но казалось, что ей удается парить над ним, как людям на картинах Шагала. Эти картины ей нравились, и она даже демонстрировала Сашке альбом. Люди показались ему некрасивыми, но, в общем, он понял, чем они нравятся Иоланте. Они были особенными. Как и она сама.

Он присел возле раскладушки и, тронув Лильку за плечо, сразу приложил палец к губам. Но она и не подумала орать со сна, как вечно показывают в фильмах, которые его мама презрительно называла "дешевыми". Сашка понимал, что речь идет не только о цене производства.

Открыв глаза, Лилька секунду серьезно смотрела на него, потом кивнула и осторожно сползла на пол. Не переговариваясь, они собрали одежду в охапку и, ступая друг за другом, вышли из домика. Ночь нахлынула новыми звуками, которые не были различимы, пока потрескивал костер, а теперь словно очистились и зазвучали с особой силой. Сашка пожалел, что нет времени просто постоять здесь, почти не дыша, и послушать этот диковинный ночной концерт.

Но они не остановились, хотя, может, и Лильке хотелось того же, и не сказали ни слова. Даже не обувшись, оба сбежали с крыльца и, только отойдя на десяток метров, начали одеваться. Друг на друга они старались не смотреть, хотя и так почти ничего не было видно.

— Уже холодно, — наконец выдохнула Лилька, и обоим стало тоскливо — скоро в школу.

— Слушай, а переводись к нам, — предложил Сашка, уверенный в том, что и она подумала о том же. — У нас, в общем-то, хорошая школа. Гимназия. Хоть с наркотиками никто не бегает.

Она проворчала, завязывая шнурки:

— У меня мозгов на вашу гимназию не хватит.

— Ну, уж конечно! — возмутился Саша. — Можно подумать, ты — дура какая-нибудь!

Лилька лукаво взглянула на него снизу:

— Нет?

— Думаешь, я стал бы с дурой разговаривать?

— А вдруг ты сразу не понял бы? — поддела она.

Но Сашка серьезно заверил:

— Нет, дураков сразу видно. Они же изо всех сил стараются доказать, что умнее тебя. У нас в гимназии, если честно, таких полно.

Выпрямившись, Лилька вздохнула:

— Не знаю. Я никогда ни в какие гимназии не рвалась. Что там веселого? Только учись да учись!

Не скромничая, Саша напомнил:

— Я же там буду.

— Ну да, — ее это даже не рассмешило. — Надо подумать. Вообще-то у меня всего две четверки за год. Правда, одна — по математике. Не возьмут?

— А ты меня попроси! Если будешь хорошо себя вести, я замолвлю за тебя словечко.

Лилька вспомнила:

— Ты же сам говорил, что терпеть ее не можешь! Только музыкальную любишь.

— Я не говорил: терпеть не могу. Ну, а если и так? Зато меня там любят.

— Тебя все любят, — Лилька вздохнула. — Ладно, черт с ней, с вашей гимназией! Мы куда идем? Ты нашел ту самую скалу, да?

Неуверенно поозиравшись, Сашка озабоченно пробормотал:

— Темень такая… Днем я ее, вроде, увидел… Они, оказывается, все красноватые.

— В какой стороне? — деловито осведомилась Лилька и завертела головой, хотя разглядеть ей все равно вряд ли удалось бы.

— От крыльца нужно пойти направо, — припомнил он. — Ты держись рядом, не отставай. Тут где-то такой куст должен быть растрепанный… Ага, вот он! За ним по тропинке вверх. Ты что-нибудь видишь?

Она пискнула сзади:

— Тебя.

— Ну и хватит. Тут пока не очень круто. И кусты кругом. Ты держись за них на всякий случай.

— Ты Большую Медведицу видишь?

— Какую еще Медведицу?! Ты лучше под ноги смотри! Рухнешь еще…

— А под ногами я ничего не вижу.

— Да все видно! Луна же.

— Ну да, теперь вижу.

— Ты просто головой все время вертела, вот ничего и не видела.

Лилька тихонько рассмеялась:

— Ты ворчишь, прямо как мой дедушка.

— Ничего я не ворчу! Я же тебя не вижу сзади, может, ты уже улетела… Давай, ты впереди пойдешь?

— А куда? — растерялась она. — Я же ту скалу даже не видела.

Не сразу решившись, Сашка все же признался:

— Да я тоже, может, не ее видел. Чем-то похожа была… Только они, наверное, все похожи, как деревья. Так ты пойдешь впереди или нет?

Он остановился, чтобы пропустить ее. Со страхом вглядевшись в темноту, что была перед ними, Лилька вдруг вскрикнула:

— Смотри! Да вон там, наверху. Видишь?

— Свет, — сердце у него упало во что-то холодное.

Лилькины пальцы впились в его локоть:

— Это она? Пещера, да?

— Кто-то разобрал камни…

Саша никак не мог заставить себя говорить громче. Сейчас можно было только шептать, хотя сердце стучало так громко, что вполне могло заглушить его.

Округлившиеся Лилькины глаза оказались так близко, что он напугался еще больше:

— Как на картине, да? В точности. Там ведь тоже был свет. Значит, твой дядя нашел ее раньше нас?

— Не знаю. Есть ведь такие люди… Да вот, хоть ты! У тебя же бывают всякие видения. Вот, может, и он просто увидел, а здесь и не был…

— Ну да! — не согласилась она. — А кто же тогда вход освободил?

"Он, — подумал Сашка и съежился от этой холодной мысли. — Отец. Дядя ведь старый был и больной совсем, у него и сил не хватило бы…"

Он хмуро позвал:

— Пойдем. Чего мы тут спорим?

— А вдруг там кто-нибудь есть?

У нее срывалось дыхание, и Сашка сперва заставил себя подниматься медленнее, потом вспомнил, что Лилька — лыжница, и задыхается она, скорее всего, от страха, а не от усталости. Тогда он взял ее за руку.

— Хорошо, если есть. Мы же для того и приехали, чтобы кого-нибудь найти.

— Но мы… потихонечку, да? Заглянем сначала…

Он усмехнулся:

— Нет! Мы ворвемся с автоматами наперевес.

Лилька тихонько проскулила:

— Страшно…

— Эй, ну ты что? — Саша остановился и подтянул ее. — Мы же вместе, чего ты боишься? Мы не полезем, если там кто-то чужой будет. Я просто хочу посмотреть. А теперь — всё. Молчи, а то нас услышат.

Взбираясь по скале, он старался подражать большой кошке, какому-нибудь ягуару или тигру, про которых любил смотреть документальные фильмы даже больше, чем читать. И все надеялся, что очередной прыжок выйдет мягче. Но получалось не очень-то… Если это и был тигр, то какой-то подстреленный, и камни под его неуклюжими лапами осыпались сухими ручьями.

Это создавало шума не меньше, чем если б они разговаривали в голос, но Сашке почему-то казалось, что на такие — природные — звуки можно и не обратить внимания. Если в пещере было кому обращать…

Когда осталось всего несколько метров, он остановился, чтобы собраться с духом. Ему пока было не до того, чтобы обдумывать, как поступить, если внутри окажутся похитители Лилькиного дедушки. Но Сашке нужно было внушить себе, что ни за что нельзя кричать даже, если там он увидит своего отца. Он вполне допускал это.

Что-то было в этой пещере… странное, диковинное… Ей нельзя было верить… Что если его отец (если он окажется там!) это и не отец вовсе, а только мираж? Такой особый пещерный мираж. Кажется, он никогда не читал о таких, но это еще не значило, что их не бывает. О волшебных органах Сашка тоже до сих пор не слышал.

Он взглянул на Лильку и попытался изобразить улыбку, только она на нее не ответила. И Сашу это неожиданно подбодрило: рядом был человек, перед которым не нужно делать вид, что тебе все нипочем. Не издав ни звука, они наскоро переговорили взглядами: "Ну что, идем?" — "Конечно! Не убегать же…"

Ночь вокруг шуршала, пугая змеями, и одновременно убаюкивала цикадами. Хотелось сесть на камень и долго слушать их песню, посматривая на звезды. А змей не слушать вообще… Тем более, может, это и не они вовсе. Может, это в ушах шевелится страх.

Подкравшись первым, Саша заглянул в пещеру, цепляясь за камни, которые показались ему ни холодными, ни теплыми — никакими. Или у него разом отказала чувствительность всех органов, кроме сердца. Уж оно-то колотилось и замирало, как никогда в жизни. Сашке чудилось, что оно даже в деснах пульсирует, и он испугался, как бы не разболелся какой-нибудь зуб. Стоматологов он не боялся, хотя слегка и замирал перед кабинетом, но ведь ради визита к врачу пришлось бы возвращаться в город, а это сейчас было совсем не кстати.

Внутри свет оказался желтоватым и тусклым, похожим на блеск латуни.

"Трубы органа не могут так сиять в полумраке, — усомнился Саша. — От чего тогда этот свет?"

На первый взгляд в пещере никого не было, но от входа можно было разглядеть только ее часть, причем малую, ведь орган еще даже не показался.

"Или он вообще не здесь…"

Саша сделал несколько шагов и прислушался, но услышал только, как позади по-прежнему задыхается Лилька. Не оглядываясь на нее, он прошел немного вперед, туда, где пещера уходила вправо, и остановился так внезапно, что Лилька ткнулась ему в спину. Но Саша не почувствовал этого. Он смотрел на возникший перед ним орган и обмирал от восторга и разочарования.

В мрачной красоте этого инструмента, слившегося с гранитными стенами, было что-то дикое и мощное, мгновенно покоряющее, и Саша чувствовал, что готов отдать десять лет жизни, лишь бы сыграть на этом старом органе. Но как раз это оказалось невозможным: орган был механическим, и требовались по крайней мере несколько человек, чтобы накачивать воздух.

— Как же Генрих играл на нем?

С этой минуты ему то и дело приходилось поворачиваться к Лильке спиной, чтобы она не заметила, как его тянет заплакать оттого, что эта древняя красота ни за что не подчинится ему.

Можно было, конечно, дождаться утра и позвать на помощь маму и… этого Игоря… Даже Иоланту на худой конец. Орган за это время никуда не денется. Но тогда… если б у Саши ничего не получилось… это увидели бы все… Услышали бы. Отец, вообще-то, давал ему несколько уроков, и он был хорошим учителем, но чему Саша успел научиться? К тому же, это было давно.

— А что он — сломанный? — простодушно поинтересовалась Лилька.

Она и не делала попыток заглянуть Саше в лицо, а тоже рассматривала орган. Без того замирания, что испытывал он, но с любопытством.

— Не сломанный. На вид все нормально. Только он очень старый. Теперь органы работают на электромоторах. Чтобы воздух поступал, понимаешь? Это же трубы, в них дуть нужно. А если мотора нет, вот как здесь, то надо вручную качать. Кто будет качать?

Она тотчас вызвалась:

— Я!

Сашка даже смог улыбнуться, хотя ему было совсем не до смеха:

— Ты здоровая, конечно. Только здесь несколько человек нужно…

— Красивый, — Лилька с сожалением вздохнула и, осторожно приблизившись, прошлась вдоль таинственно поблескивающего проспекта органа.

Саша сказал ей, что это называется именно так, и она удивленно воскликнула:

— Правда? А я всегда думала, что "проспект" — это только улица такая.

"Я всего лишь потрогаю его, — решился Саша. — Понятно, что он не заиграет… Я только понажимаю. Нельзя же вот так взять и уйти отсюда!"

— Наверное, они еще не дошли…

— Что?

Он уже подошел к клавиатурному столу и теперь не мог думать ни о чем, кроме четырех октав каждого мануала, как называл клавиатуры отец.

Лилькин голос прозвучал где-то совсем далеко, Саша едва узнал его:

— Дедушка с теми гадами. Наверное, они тоже где-нибудь заночевали.

— А-а…

Сашка опустил руку на клавиши и, нервно улыбнувшись, взял доминантный аккорд. Хлынувшие сверху звуки обрушились на него сорвавшимся со скалы водным потоком — мощным и неудержимым.

— О! — вырвалось у Саши.

Отдернув руку, он забормотал:

— Этого же не может быть… Как? Он же…

Оглянувшись, он увидел, что Лилька замерла, подавшись к нему, точно не успела закончить шаг. На ее лице было такое потрясение, что Сашке показалось: он увидел себя в зеркале.

— Он волшебный, — запинаясь, пробормотала она. — Точно сказали… Волшебный.

— Я смогу!

Он не собирался произносить эти слова, потому что еще минуту назад нисколько не верил, что сможет. Они прозвучали сами собой, и Саша даже не был уверен, что это он проговорил их. Выпрямившись, Лилька судорожно вздохнула, как будто именно она готовилась совершить нечто сумасшедшее.

— Давай, — сказала она. — Только скажи, что ты будешь играть? Я же не разбираюсь.

— Что? — он посмотрел на нее с изумлением. — Впервые на органе? И ты еще спрашиваешь?

— Баха?

Не ответив, Саша отвернулся к кафедре и зажмурился. И почему-то подумал: "Я готов".

Глава 10

— Мама!

Всё тело содрогнулось, принимая невидимую волну, которая омыла его память, и уже в следующую секунду он вспомнил, что его добрая мать умерла уже около двух лет назад. Ему стало так больно, так одиноко, будто он узнал эту страшную весть только что. А следом за ней уже грозно надвигалась другая: "И отец ведь тоже…"

Захотелось зажать уши, чтобы неведомые злые голоса не нашептали чего-нибудь еще. А в голове уже само собой — непрошеное! — рождалось знание о том, что ему уже не вернуться в их веселый чистенький домик с черепичной крышей. И не спрятаться в наполненном светом саду, где поют не только не различимые глазом птицы и блестящие упругие листья, но и стволы деревьев издают особые чарующие звуки.

Странно, что кроме него их почему-то никто не слышал, он убеждался в этом не раз и уже опасался говорить об этом вслух. Хотя мать ему, кажется, верила… Ей нравилось думать, что он — необыкновенный… Из высокого окна его маленькой комнаты на втором этаже можно было смотреть часами, и это ничуть не надоедало — такая гармония и красота была в перетекающих друг в друга холмах, и в диких лесистых горах.

Такое упоительное многоголосье разливалось по их склонам… И это уже были вовсе не птичьи трели, и не отзвуки песен тех девушек, что собирали лесные ягоды. Он был уверен, что пела сама земля, и в этом не было ничего странного, ведь ей было так хорошо под их добрым, никогда не опалявшим до боли солнцем.

И воздух был пронизан солнечными нитями звуков, которые сплетались так тонко, что один невозможно было отличить от другого. И лишь он один слышал каждый в отдельности и восторгался природной полифонией, исходившей от их земли. Почему-то даже отцу, который тоже был потомственным музыкантом, эти голоса были слышны не так отчетливо.

Вот только никогда не удавалось насладиться вдоволь: ему вечно нужно было спешить, то на репетицию школьного хора, то на выступление в доме какого-нибудь богача. Это не всегда бывало приятно и весело, даже если выступали на свадьбе, потому что гости быстро напивались и начинали грубо подшучивать над маленькими певцами. Зато он никогда не возвращался домой с пустыми руками, и мама так радовалась тому, что в их семье появился еще один кормилец…

А к шуточкам подобного рода он приучился еще на ежегодных семейных торжествах, когда съезжались родственники, чуть ли не со всего света. Они тоже сперва так красиво, так проникновенно запевали хором… А поговорив с Богом, принимались дурачиться, кто во что горазд, и заводили такие народные песенки, от которых у мальчика горели уши.

— Себастьян!

Он испуганно вскинулся и быстро прикрыл ладонями листы, исписанные нотными значками. И лишь тогда с некоторым замешательством подумал: "Я — Себастьян? Ну да… Почему я…"

— Изволь объяснить, чем ты тут занимаешься?

Иоган Кристоф навис над его столом и, без сомнения, уже заметил украденные ноты, но почему-то все еще ничего не предпринимал. От его темно-зеленого шлафрока, как всегда пахло пылью, а может, это лишь мерещилось Себастьяну. Старший брат всегда представлялся ему извлеченным из шкафа, ссохшимся фолиантом, в котором много правильного, но еще больше скучного.

Их отец был совсем другим… В его темных глазах обычно поблескивал кураж, а хохот, скорее, напоминал звук барабана, чем шелест бумаги. Он научил Себастьяна играть на скрипке…

"Оба — музыканты, а какие разные", — у мальчика тоскливо заныло в груди. Поначалу, когда он вместе со средним из братьев, только переселился к Иогану Кристофу, эта холодная воронка под сердцем ощущалась им постоянно. Теперь — все реже.

Но и забыть о себе не давала. Когда становилось совсем невмоготу, как сейчас, он зажмуривался покрепче и представлял, что ему удалось вернуться к маме. Наверняка она уже ищет его, лазит по скалам, захлебываясь страхом, и в отчаянии ругает Лильку…

Он вздрогнул и открыл глаза: "Стоп! Разве я — Себастьян? Да нет же! Меня зовут…"

— Себастьян, ты меня слышишь? Не притворяйся, что ты спишь с открытыми глазами, или оглох на оба уха! Как ты посмел украсть у меня эти ноты? Я ведь запретил тебе брать их.

Переписанные Себастьяном тетрадные листы жалобно зашуршали в холодных руках брата. "Порвет!" — Себастьян весь так и сжался, зажмурившись, но не посмел бороться за свои ноты.

— Когда ты успел столько переписать? — с раздражением поинтересовался Иоган Кристоф, потряхивая кончиком ночного колпака. — Позволь спросить, давно ли ты этим занимаешься?

— Давно, — сипло выдавил мальчик и отрывисто кашлянул. — Уже несколько месяцев… Я мог бы переписать быстрее, но когда нет луны, ничего не видно.

Скрестив на груди длинные руки, брат зловеще произнес, выделяя чуть ли не каждое слово:

— Ты грешишь уже много месяцев подряд и даже не испытываешь раскаяния? И это мой младший брат… Иоган Себастьян, ты — позор славного рода Бахов!

— Я — не позор! — вспыхнул Себастьян. — Что я такого сделал? Почему ты запрещаешь брать эти ноты? Что в них дурного? Это же музыка! Самая прекрасная музыка, какую я только слышал!

— Но ты еще не дорос до нее! Твой поступок лишний раз доказал, насколько ты еще ничтожен и грешен. Подумать только: выкрасть тетради из моего шкафа! Как ты это сделал? Я же всякий раз запираю его.

Себастьян попытался сдержать смешок, но губы его выдали:

— У меня рука пролазит через решетку. Я сверну тетрадь трубочкой, вытащу ее, перепишу немножко, а потом кладу на место. Я же не украл их совсем! В чем грех?

— Ты нарушил запрет!

— Но почему ты запрещаешь мне играть такую музыку? Я уже выучил все пьесы, которые ты мне задал. Они же совсем простые!

От беспомощности Себастьяну захотелось ударить брата по руке, которой тот опирался о стол. Тогда Иоган Кристоф не смог бы завтра сыграть на органе. Прихожане церкви в Ордруфе немного потеряли бы: они уже тысячу раз слышали те единственные хорал и прелюдию, которые их органист исполнял каждое воскресенье. У них, наверное, уже оскомина возникает при первых же звуках…

Словно почувствовав закипевший в мальчике гнев, Иоган Кристоф убрал руку. И тогда Себастьян, запрокинув голову, умоляюще прошептал:

— Ты же сам любишь эту музыку… Тебе же хочется играть Букстехуде и Фробергера, думаешь, я не понимаю? Почему ты позволяешь себе это лишь по большим праздникам и только дома?

Неспешно закрыв нотную тетрадь и сложив листы, исписанные рукой младшего брата, Иоган Кристоф сухо ответил:

— Такая музыка — это наслаждение. А человек приходит в этот мир не наслаждаться, а работать. Ты должен получше выполнять свои упражнения, а не искать удовольствий. Так хочет Бог.

— Откуда ты знаешь, чего хочет Бог? — вырвалось у Себастьяна. — Ты же сам говорил, что Божий промысел неведом человеку! Если Богу неугодна такая музыка, зачем Он вдохновил этих людей? Неужели мои скучные упражнения нравятся Богу больше, чем эти прекрасные пьесы? Разве упражнения можно любить?

Серые в темноте губы брата дрогнули усмешкой. Себастьяну она показалась горькой.

— Ты еще слишком мал, чтобы рассуждать о любви. Бог дал тебе слух, отец познакомил тебя с нотной грамотой, а я научил игре на клавире, так будь добр, трудись, как следует, чтобы оправдать затраченные на тебя усилия! Любовь не имеет к этому никакого отношения.

— Ты просто не любишь музыку! — выкрикнул мальчик и тут же сильно получил по голове свернутыми в трубочку нотами.

Увернувшись, он пригнул голову и закрылся руками, но не замолчал:

— Наш отец любил ее! И дядя, в честь которого тебя назвали. И все в роду Бахов любили… Один ты ее не любишь! Ты играешь, как… мертвец!

В комнате мальчика стало так тихо, что он расслышал, как под окном пробежала собака, и отвлеченно подумал: "А ей чего не спится? До утра еще далеко…"

— Ты никогда не получишь эту тетрадь.

— Никогда? — потерянным голосом повторил Себастьян. — Зачем же мне тогда вообще играть на клавире? Чтобы повторять одни и те же упражнения? Когда я их играю, то ничего не вижу…

Брат удивился:

— А что ты должен видеть?

— А ты разве не видишь? — недоверчиво спросил Себастьян. — Когда ты играл мне пьесы из этой тетради, ты совсем ничего не видел? Ты даже не видел, как из дымки над нашими тюрингенскими лесами вылетают прозрачные эльфы? Как они кружат над лугами и танцуют, а голоса у них такие звонкие-звонкие! Когда хоть один эльф рассмеется, олень поднимает уши и ждет: вдруг этот волшебный звук раздастся снова? — Он и сам рассмеялся от радости, вспомнив, как это звучит. — И мама тоже их слышит. Они ведь до сих пор ищут меня с Лилькой, и мама то и дело хватает ее за руку: "Слышишь?"

— Себастьян, ты заговариваешься! — испуганно прервал его брат и приложил холодную, сухую ладонь ко лбу мальчика. — Вот и результат бессонных ночей! У тебя горячка. Немедленно ложись в постель, утром я приглашу доктора.

— Но они же ищут меня! Я должен… Я должен вернуться! Отпусти меня!

— Не вырывайся, глупый ты мальчишка… Ложись. Вот так. Я укрою тебя. Видишь, к чему приводит непослушание? Запомни это.

— Да-да, — пробормотал мальчик и снова попытался встать. — Но я должен вернуться домой, разве ты не понимаешь? Мама там с ума сходит!

Рука Иогана Кристофа придавила его к постели, потом смягчилась и похлопала:

— У тебя нет другого дома, кроме этого. И у тебя больше нет матери, Себастьян. Примирись с этим. Ничего другого не остается.

— Но я же не Себастьян…

Ему снилось, что орган, как хищное животное, втянул его самой широкой из своих труб, и от желтого, манящего света он полетел в темноту. Знакомый девчоночий голос надрывно кричал: "Он просто исчез! Был здесь, начал играть, и вдруг какая-то волна прошла…"

Его опять несло куда-то вниз, потом вверх, а вокруг стоял чудовищный гул, ничем не похожий на музыку. И хоть ему было страшно, в мыслях мелькнуло язвительное: "Это Иоган Кристоф играет. Учился у самого Пахельбеля, а научился только технике. Ему бы на кастрюлях играть!"

В ответ труба прогудела еще страшнее: "Ты никогда не получишь эту тетрадь!"

— Тогда я сам сочиню музыку! Вот увидишь, еще лучше сочиню!

Проснувшись от своего крика, он со стоном прижал ладони к глазам, по которым безжалостно резануло солнце. "Уже день?" — он попытался приоткрыть один глаз и от удивления подскочил на постели. Рядом с кроватью на темном стуле с высокой спинкой сидел седовласый священник, одетый в черное. У него был длинный узкий нос, чем-то похожий на белую клавишу, и необычно яркие для старика глаза, хотя он сидел спиной к окну, и небо в них не отражалось.

— А… — мальчик обнаружил, что понятия не имеет, как здороваться со священником. "А почему он здесь? Я что — умираю?"

— Так ты хочешь сочинять музыку? — святой отец улыбался так мягко, что Себастьян сразу расслабился. Хотя и уловил в этой улыбке скрытую грусть.

— Я? Н-не… Не знаю, — он обнаружил, что и впрямь не уверен в ответе.

Священник медленно склонил голову:

— Конечно, ты еще не знаешь. Но тебе придется хорошенько подумать, сын мой, потому что время не ждет. Надо выбирать.

— Что? Что выбирать?

— Время. Ты еще не понял? Впрочем, как это может понять человек… Я послан тебе в помощь, чтобы ты, как можно быстрее осознал происходящее. Некогда мне самому понадобилось несколько дней, прежде, чем я понял, что же со мной произошло. Но для меня выбор был проще: я выбрал тот век, в котором еще была жива вера в Бога. Наш к тому времени совсем ее потерял… И я выбрал свою родину. У тебя совсем другой выбор.

Не решаясь признаться, что ровным счетом ничего не понимает, мальчик жалобно спросил:

— Какой выбор?

— Между обычным человеком и Божьим даром, — торжественно ответил тот и тотчас ласково улыбнулся: — Вижу, вместо помощи я совсем запутал тебя. А ты ведь еще и с собой-то не разобрался. Бедный мой мальчик! И зачем ты только прикоснулся к этому органу? Впрочем, ты должен был это сделать… Все уже давно было предопределено свыше.

— К органу? Так вы знаете про орган?!

— О да! — священник удивленно приподнял седые брови. — Разумеется. Я многое знаю. А вот ты знаешь ли хотя бы свое имя?

— Имя? Се… Ой! — он схватился за голову, в которой вдруг заметались огненные смерчи.

Священник осторожно помог ему:

— Ты хочешь сказать: Себастьян? Иоган Себастьян Бах? Ты готов принять это имя, мой мальчик?

— Но меня… Меня же не так зовут!

— Я не знаю твоего настоящего имени.

— Саша, — прошептал он, и ему стало тепло от радости, что это имя вспомнилось.

Согласно качнув головой, священник сказал:

— А ты можешь называть меня отцом Генрихом.

Сашка так и застыл, услышав это. Ему хотелось как-нибудь избавиться от шума в голове и уговорить сердце не стучать так сильно, только с этим вряд ли можно было справиться.

— Вы — отец Генрих? А вы случайно не тот… Это не вы нашли орган в скале?

Седая голова степенно качнулась:

— У меня и сомнений не возникло, что ты тоже отыскал дорогу к нему. Как же иначе? Этой ночью у меня было видение. Я увидел тебя, Себастьян. Вернее, Иоган Себастьян Бах прибыл в Ордруф несколько раньше тебя, сразу после смерти его отца. Но сегодня я понял, что могу принять участие в его жизни. Потому что сама его жизнь отныне станет иной.

— Так вы не погибли, — прошептал Саша, пытаясь отыскать в этом высушенном до белизны лице того Генриха, которого любила Иоланта.

Торжественный взгляд голубых глаз устремился в потолок:

— Я оказался нужен Господу здесь, на Земле.

— Но как же вы…

— А как ты сам оказался здесь? В доме Иогана Кристофа Баха? Подумай.

— Орган…

— Да, орган. Я много размышлял о его силе, и пришел к выводу, — он смущенно уточнил: — С позиции века двадцатого… Я подумал, что, возможно, орган породил особую звуковую волну, которая проредила время.

Сашке вдруг стало смешно:

— Сверхзвуковую!

Не заметив его усмешки, отец Генрих продолжил в прежнем пафосном тоне:

— Однако все эти измышления человека абсолютно беспомощны перед тем Божьим чудом, с которым мы оба соприкоснулись. Я могу только догадываться, что был послан сюда с единственной целью: однажды встретить тебя, двенадцатилетнего мальчика, которому предстоит заново пройти жизненный путь великого Баха, с тем, чтобы исправить некоторые его ошибки. Кстати, современники называли великим не Иогана Себастьяна, а одного из его сыновей. Ты это знаешь?

Сашка рассеянно кивнул:

— Мне папа рассказывал.

Его тут же пронзила внезапная догадка:

— А мой папа? Он случайно не здесь? Если он добрался до этого органа, значит, тоже должен был попасть сюда! Вы его не видели? Его зовут Ян. Он — органист, как и Иоган Кристоф.

Так сжав сплетенные пальцы, что кончики ногтей побелели, отец Генрих терпеливо заметил:

— Ты, видимо, не понимаешь всего величия произошедшего с тобой. Мы говорили о том, что тебе предстоит стать самим Бахом, и при этом освободить его жизнь от того ненужного, о чем мы — благодарение Господу! — уже знаем. А ты беспокоишься о человеке, который больше и не является твоим отцом. По сути дела, у всех людей только один Отец.

— Постойте! — вскинулся Сашка. — Разве я сказал, что хочу стать Себастьяном? То есть Бахом… Ну, в общем… Вы же говорили, что есть выбор!

Тот серьезно подтвердил:

— Думаю, есть. Хотя и не полностью уверен в этом. Но я помню, что когда сам только оказался здесь, на третью ночь мне был задан вопрос: готов ли я остаться? Или же хочу вернуться?

От испуга у Сашки пересохло в горле:

— Ночью? А вдруг это вам только приснилось? А если никто и не спросит?!

Лицо отца Генриха просветлело:

— Тогда отныне ты будешь носить великое имя — Иоган Себастьян Бах.

— Но как же… А мама? — мальчик заплакал бы, если б здесь не было этого человека, который вроде бы и разговаривал ласково, и улыбался, а все равно наводил на Сашку ужас.

В ответ он услышал эхо страшных слов Иогана Кристофа:

— Увы, у тебя больше нет матери, мой бедный мальчик. Но за эту утрату Господь вознаградил тебя гораздо большей — гением.

— Но это же не мой гений! — рискуя перейти на крик, заспорил Саша. — При чем тут я? Бах — он и есть Бах! Он же был и без меня, зачем мне вселяться в него?

Священник заговорил строже:

— Это великий дар. Еще вчера ты был обречен на заурядную жизнь в неблагополучной стране, а сегодня тебе дается шанс стать одним из величайших людей этого мира. Уж не знаю, почему выбор пал именно на тебя…

— И я не знаю! Я этого не хотел.

— Не хотел? — в глубине синих глаз блеснула недоверчивость. — Когда ты играл его музыку… Ты ведь играл, раз прикоснулся к органу? И что же? Когда ты играл Баха, у тебя даже не возникало желание стать подобным ему? Написать нечто настолько же великое?

— Ну да… — вынужденно признался Сашка. — Написать, конечно… Но не им же самим стать!

— Признайся, сын мой, ты просто помыслить о подобном не смел!

Саша в отчаянии стиснул одеяло: его не желали услышать!

— Да не в том же дело! Это же… Это как украсть! Чужую жизнь. Разве так можно? В заповедях же сказано: не укради. Разве не так?

Взгляд отца Генриха стал отрешенным:

— Если Господь привел тебя сюда, выходит, такова Его воля. И не нам оспаривать Его решения.

— Да? — с сомнением проронил Саша. — А как же насчет выбора? Вы обещали.

— Я? — священник высокомерно поднял брови. — Что я могу обещать? Все в руках Божьих.

Мальчик нетерпеливо подтвердил:

— Это я знаю. А если я все же не захочу стать Бахом? Что тогда? Я вернусь?

— Это великая честь!

— Да-да, я понимаю. А как же мама? Можно мне и ее забрать сюда, если меня не отпустят?

Отец Генрих сокрушенно вздохнул:

— Ты еще слаб духом, сын мой. Ты должен любить Господа твоего, а не ту женщину, которая однажды просто выполнила Его волю. Если Он призывает тебя…

— А если это совсем даже не Он? — внезапно осенило Сашу, и он сам слегка испугался этой мысли.

Отшатнувшись, священник вскинул руку, словно пытался осенить его знамением, но мальчик не позволил перебить себя.

— Зачем это нужно Богу? Бах же всю жизнь писал в его честь, и он написал уже все, что… написал. Я-то что могу сделать?

— Я уже говорил, — понизив голос, доверительно произнес старик. — Ты можешь слегка подправить его судьбу. То, какой он сам ее сделал. Великий композитор мог еще больше создать во славу Господа, если б не тратил столько времени на то, что мы называем земной суетой. На своих двух жен, на детей…

— Как это? Он должен был стать монахом? Но ни один монах еще не написал такую музыку!

Негодующе поджав бледные губы, отец Генрих смерил его пронзительным взглядом, потом с презрением проговорил:

— Ты знаешь, сколько у него было детей? Двадцать! И каждого необходимо было кормить и одевать. Он был вынужден зарабатывать на хлеб насущный вместо того, чтобы творить во имя Отца Небесного.

— Ну, не знаю, — с опаской начал Саша, — если б Богу были не нужны дети Баха, то они и не родились бы. Разве не так? Вы, конечно, лучше во всем этом разбираетесь, но… Ведь Бах был счастливым человеком? Значит, ему нужна была такая семья.

Остановив его жестом, Генрих грозно произнес:

— Замолчи! Ты — еще совсем ребенок. Не тебе рассуждать об этом.

— А кому же? — удивился Саша. — Вы же мне предлагаете жить вместо него. Вы, наверное, не согласитесь, но моя мама часто говорит, что одинокий человек не знает настоящего счастья.

Он вспомнил о своей состарившейся в одиночестве учительнице и с упреком сказал:

— Вот из-за того, что вы так внезапно исчезли и не вернулись, Иоланта Сигизмундовна тоже не стала счастливой. Вы ее хоть помните? Тогда вы ее, конечно, без отчества звали.

В лице Генриха ничто даже не дрогнуло. Он проговорил безразличным тоном:

— Была Иоланта в нашей общине поселенцев. Но каким образом мое исчезновение повлияло на ее счастье или несчастье?

— Она же, — Саша как всегда запнулся перед этим словом, — любила вас. Вы разве не знали?

— Нет, — он смотрел на мальчика все так же холодно. — Я никогда не думал об этом. И никогда не предавался мирской любви. Я знаю лишь одну любовь. И в этом мире я могу не скрывать ее, как приходилось делать в вашем.

Почувствовав себя виноватым, Сашка пробормотал:

— Ну, я тоже люблю Его… Как же не любить? Но ведь Он рад, наверное, когда мы счастливы? Ведь мы же все Его дети. Так ведь?

Морщины на сухом лице стали еще заметнее:

— Наше земное счастье — мгновенно. Страшись потерять вечное блаженство ради этой иллюзии.

— Я не очень хорошо представляю вечное блаженство, — сознался Сашка. — А вот моя мама говорила, что не сможет жить, если со мной что-нибудь случится. Вот это я могу представить.

Раздраженно отодвинув тяжелый стул, отец Генрих поднялся и прошелся по маленькой комнате. Зачем-то потрогал белые кружевные занавески и повернулся к мальчику:

— При чем тут, скажи на милость, твоя мама? Разве это она стала Избранницей? Подумай об этом. У тебя на размышление два дня.

— Почему два?! Вы же…

— Если не меньше. Одна ночь уже позади. Если тебе понадобится найти меня, твой брат покажет дорогу в нашу церковь.

— Он мне не брат, — отрезал мальчик. — Нужен такой брат! Урод какой-то… Ноты ему жалко.

— Подумай, — настойчиво повторил священник, не поинтересовавшись, о каких нотах идет речь. — Уж если ты сам заговорил о счастье, то подумай, какое это великое счастье ощущать в себе талант. Сознавать, что ты делаешь то, что не под силу миллионам людей. Что Бог выбрал именно тебя.

"Не меня, а Себастьяна, — с горечью подумал Саша, но промолчал. — Я не отказался бы, конечно, от такого таланта. Только чтоб это был мой талант! Разве я почувствую это счастье, если захапаю чужой? Я же буду считать себя вором! Или как это называется? Самозванцем!"

— Через некоторое время ты забудешь, что когда-то тебя звали Сашей, — пообещал отец Генрих, уже взявшись за тусклую ручку двери. — Себастьян полностью вытеснит твое второе "я", он слишком велик. Ты и сейчас уже наполовину Себастьян. У тебя появились его воспоминания. Его мысли. Его желания. Ты уже не тот мальчик, что жил в Советском Союзе.

— В России, — машинально исправил Саша. — Теперь она снова называется, как раньше.

На это отец Генрих лишь сдержанно кивнул, медленным жестом поправил свесившуюся серебряную прядь и вышел, не попрощавшись. Он был уверен, что расстаются они не надолго.

Саша вскочил и, подбежав к двери, подпер ее тяжелым стулом, чтобы не пожаловал кто-нибудь еще. У него больше не осталось сил на споры о том, что он и сам почти не понимал.

Поскорее закутавшись в одеяло, потому что его опять начало трясти, Сашка яростно подышал внутрь, подтянув ноги. Потом высунулся и прошептал, глядя на чужую стену в незнакомых желтых цветочках:

— Ему, конечно, плевать было, он же никого не любил. Разве я могу вдруг взять и забыть маму? Он врет. Все врет. А где мой отец он так и не сказал…

Глава 11

Кажется, он опять забылся сном. Или просто на минутку слишком крепко закрыл глаза, чтобы в воздухе успел растаять след от присутствия священника. Он напугал Себастьяна… Чего он хотел? Почему-то, когда мальчик пытался это вспомнить, мысли его начинали путаться. Наверное, отец Генрих приходил исповедовать его… Неужели он умирает?

Себастьян резво подскочил на постели и, стоя на коленях, несколько раз взмахнул руками. Он ощутил в себе столько веселой силы, что захотелось немедленно выбраться из комнаты и выбежать на улицу, где камни мостовой ласково поблескивали на солнце. Колокола в церкви, похоже, давно отзвонили, и сейчас Иоган Кристоф уже затянул свой единственный хорал…

Прыснув, Себастьян лихо стянул ночную рубашку и, скомкав, попрыгал на ней. Матери так и не удалось приучить его аккуратно складывать вещи… Замотав головой, Себастьян отогнал мысли о ней, от которых в комнате темнело на глазах.

Сегодня ему почему-то не хотелось петь в хоре, даже солировать не хотелось, а ведь в последний месяц ему доверяли это все чаще. И мальчик всякий раз трепетал от гордости, когда его звонкий голос звучал, не заглушаемый остальными.

"Не сегодня, ладно? — посмеиваясь от предвкушения целого дня безделья, мысленно попросил Себастьян. — Я же болею!"

Не зная наверняка, кто остался в доме, мальчик зажал пантуфли под мышкой и спустился по деревянной лестнице в одних чулках. Мысли вертелись шальной каруселью, предлагая то одно, то другое, но где-то сбоку продолжала маячить темная фигура священника, и это несколько омрачало еще не полученную радость.

"Чего же он хотел от меня?" — Себастьян напрягал лоб, но никак не мог вспомнить.

Наспех обувшись у порога, он оглянулся и выскочил на улицу, встретившую ласковым воздухом августа. С облегчением переведя дух, Себастьян с легкостью решил: "Наверное, я и вправду тяжело болел, вот его и позвали. А потом у меня случился… кризис. Кажется, это так называется? Вот. И теперь я совсем здоров".

Заприметив тощую белобрысую девчонку, которая куда-то тащила большущую, на удивление смирную утку с зеленоватой шеей, Себастьян неслышно подкрался сзади и, выскочив прямо перед ней, рывком натянул белый чепец на ее вздернутый нос.

Девчонка громко заверещала, некрасиво разинув рот, беспомощно завертела головой, не решаясь выпустить утку, чтобы поправить чепец. Себастьян же так и зашелся хохотом, перегнувшись вдвое. Но в следующий миг ему уже стало жаль ее — так нелепо топталась она на месте, пытаясь помочь себе плечом.

— Да ладно тебе, не вертись, — добродушно сказал он, и сам вернул ее простенький убор на место. — Продавать несешь?

Но девчонка оказалась не расположена к беседе с таким задирой. Тяжело топая, хотя и была совсем худой, она отбежала от Себастьяна на десяток шагов, показала ему язык и пустилась во всю прыть, то и дело вскидывая тяжелую ношу.

— Вот глупая утка, — проворчал он, проводив ее взглядом. — Уж и пошутить нельзя!

Ему сразу вспомнилась Мария Барбара, его кузина: "Вот с ней весело!" И Себастьян с ходу решил: "Если я когда-нибудь женюсь, так только на Марии Барбаре. И пусть у нас будет много-много детей! Чтоб было с кем поиграть… Уж я не стану прятать от них ноты".

Ночная обида снова взбаламученным осадком закружилась в душе. "Его назвали в честь дяди, который был точь-в-точь таким же, как наш отец, — недовольно подумал мальчик о своем старшем брате. — А он совсем другим уродился. Ни в мать, ни в отца… Отец еще и сам бы мне эту тетрадь дал!"

Внезапно его качнуло уже знакомой волной, которую, кажется, кроме него никто и не чувствовал. На этот раз она исходила от человека, вопреки моде не носившего парика. Из-под треуголки, которую тот надел, а не держал в руке, как остальные, на плечи спускались прямые светлые волосы. Он обернулся. Себастьян поймал рассеянный взгляд его серых глаз, и у него подкосились колени.

— Папа!

— Что ты орешь, как простолюдин?

Иоган Кристоф шипел ему в ухо и так больно тискал плечо, что мальчик даже присел.

— Простите великодушно, господин Бём, — Иоган Кристоф почтительно склонился. — Мой маленький брат болен. Я не позволял ему вставать с постели, но он, как видите, ослушался. Прошу прощения, если он потревожил вас. Поверьте, он будет наказан.

Знаменитый композитор и органист смотрел только на мальчика и, казалось, не слышал ничего из того, что говорил его брат. Затем, очнувшись, он порывисто спросил:

— Я могу поговорить с…

— Себастьян, господин Бём, — учтиво подсказал старший Бах. — Его зовут Иоган Себастьян.

— Конечно… Мне ли этого не знать?

От изумления Иоган Кристоф начал заикаться:

— Зна… знаете? Но… но откуда?

Испугавшись, что отец выдаст себя, Саша бросился на выручку:

— Я уже имел честь встречаться с господином Бёмом. Он побывал на репетиции нашего хора. Я солировал…

— Все верно. У этого мальчика — абсолютный слух, — впервые вскользь взглянув на Иогана Кристофа, сказал тот, кого здесь звали Георгом Бёмом. — И необычайно красивый дискант.

— О, это…

— Это дар Божий, — снова переведя взгляд на Сашу, с непонятной, но заметной горечью сказал отец. — Никто из людей не вправе приписать эту заслугу себе. Ни брат, ни… отец.

— Я не смею, — начал было Иоган Кристоф, но его оборвали:

— Так вы позволите нам поговорить?

Крепкая рука отца, которую Саша так хорошо помнил, ухватила его ладонь, и они торопливо отошли в сторону, поближе к полусонному уличному шарманщику, чтобы никто не слышал их разговора.

— Папа! — задыхаясь от радости, зашептал Сашка, приподнимаясь на цыпочках. — Я так и знал, что ты жив! И что ты здесь, я тоже догадался…

— Наверное, и я должен был догадаться, что рано или поздно, и ты окажешься здесь. Почему это не приходило мне в голову? Я недооценил тебя.

В отцовском голосе не слышалось того ликования, которое переполняло мальчика. Виновато улыбнувшись, хоть никакой вины он за собой и не чувствовал, Саша тихо спросил:

— Это плохо, что я здесь? Ты не хотел этого?

Серый взгляд скользнул поверх его головы, словно отец пытался увидеть то, от чего они оба ушли. Что-то ему там не понравилось, потому что лицо его неприязненно сморщилось. Тщательно взвешивая каждое слово, он холодно проговорил:

— Как я могу сказать "плохо", если ты стал самим Бахом? Я сам надеялся на это…

Сашка так и обмер:

— Стать Бахом?

— Да что там — надеялся! Я с ума сходил от желания слиться с ним в одно. Когда я узнал об этом необыкновенном органе…

— А как дядя Валдис все узнал?

Отец не услышал его. У него уже тряслись губы:

— …то больше ни о чем не мог думать. Изменить судьбу… В одно мгновение вырасти в миллион раз… Познать в себе гений!

Он пристально посмотрел на сына:

— Все это досталось тебе. Его озарения и находки, его восторг и боль. Его высота. Тебе…

— Я не хотел этого, — выдавил мальчик. — Мне только одного хотелось: тебя найти.

И понял, что его не понимают.

— При чем тут я? Я, — отец едко усмехнулся. — Я всего лишь Георг Бём. Середнячок.

— Но я… То есть Себастьян заслушивался музыкой Бёма, — поспешно вступился Саша.

— Когда еще не писал своей. Не подозревал даже, что это будет за музыка…

Он вдруг погладил сына по голове:

— Ты не бойся. Я не держу на тебя зла. Ты ни при чем. Это я оказался недостаточно талантлив, чтоб раствориться в Бахе, не навредив ему.

— Но я не собираюсь становиться Бахом!

Рука отдернулась, и на лице, которое Сашка уже начинал забывать, возникло знакомое брезгливое выражение. Так отец смотрел на него раньше, когда Саша приносил из музыкальной "четверки".

— Это еще что значит?

Оглянувшись на Иогана Кристофа, который караулил их, держась поодаль и недоверчиво улыбаясь, Саша быстро заговорил:

— Пап, мы обязательно должны вернуться, мама же там с ума сходит!

Он вдруг вспомнил, что уже произносил эти слова в разговоре с отцом Генрихом, и на того они не произвели никакого впечатления. И все же мальчик продолжил с прежним напором:

— Что здесь делать, если Бахом ты не стал, а Бёмом тебе не нравится быть?

— А что мне делать там?

— Что?

Сашка улыбнулся через силу, чувствуя себя совсем глупым ребенком, который никак не может понять того, что очевидно для взрослого.

Отец медленно повторил:

— Что мне делать там?

— Там… мы с мамой…

— Вы, — он неприятно усмехнулся. — О, конечно! Семья. Ради которой я почему-то должен вечно зарабатывать деньги и без конца идти на компромиссы, отказываясь при этом от собственного "я".

"Так он сбежал от нас", — на какое-то мгновенье Саша даже перестал дышать.

— Семья сжирала Баха, — в отцовском голосе уже звенела злость. — Все эти его жены — Мария Барбара, Анна Магдалина… Вся эта уйма детей! Господи, зачем?! Он даже по-настоящему не прославился при жизни! Он мог заставить весь мир поклоняться своему гению, а вместо этого он то бился за место капельмейстера, то возился с чесоточными мальчишками из хора… И все это лишь для того, чтобы прокормить эту ненасытную прорву, которая так важно зовется семьей!

Саша в ужасе прошептал:

— Ты говоришь в точности, как отец Генрих. Только он все время говорил о Боге, а ты о славе.

— Отец Генрих? Кто это?

— Ты его не знаешь? — не поверил мальчик. — Надо же… Ну и ладно… Это просто один священник. Получается, ты сбежал от нас — сюда?

Заметно передернувшись, отец резко ответил:

— Я не сбежал! Выбирай выражения. Я пустился в путь к самому себе.

Мальчик мстительно отозвался:

— А нашел Бёма.

Заметив, что он содрогнулся, Саша пожалел, что ударил слишком сильно. Но ему необходимо было сообщить отцу то, что он сам успел узнать:

— Себастьяну сейчас так одиноко, ты даже не представляешь! Брат у него холодный, как лягушка, а родители умерли. Думаешь, он написал бы столько, если б так и остался один? Он же, хоть и гений, но тоже человек… Ему хотелось быть счастливым! Чтобы его любили… Самому… тоже… А зачем вообще писать, если никто рядом с тобой не радуется тому, что ты написал?

Ему было немного неловко, что он говорит отцу такие слова. И все отчетливее казалось, будто это произносит за него Себастьян. Тот мальчишка, который ночами воровал ноты и задирал девчонок, чтобы никто не заподозрил, как ему страшно оставаться один на один с этим непонятным миром, в котором почему-то умирают именно те, кого любишь больше всего этого мира. Тот Себастьян, который еще и не догадывался, что он — гений, и хотел не всемирной славы и не посмертной памяти, а только тепла и ласковых слов, которых ему почти не досталось.

И Саша уже знал, что всего этого Иоган Себастьян Бах не переставал желать до самых последних своих дней. Может, потому-то ему и был дарован такой талант, что он любил людей, для которых писал?

Отец выслушал его, ни разу даже не попытавшись перебить, но что-то подсказывало Саше, что его слов он не принимает. Уже наверняка зная ответ, мальчик все же спросил:

— Ты совсем не хочешь вернуться?

— Куда? — В его голосе послышалась безнадежность. — В этом мире есть Бах. Можешь это понять? Что значит быть современником Баха, уже зная ему цену?

— А он…

— Он не исчезнет, если ты… Когда ты уйдешь. Ты мог слегка исправить его судьбу…

— Мне уже говорили это. Но я ни за что не стану лезть в его жизнь!

— Но, может, мне и самому удастся это сделать.

Испуганно уставившись на него, Саша прошептал, хватая его за руку:

— Не надо, пап! Пожалуйста, не надо. Тогда ведь он напишет совсем другую музыку. Если вообще что-нибудь напишет…

— Эта музыка может оказаться еще лучше.

— Лучше, чем написал Бах?!

Почему-то посмотрев на остро устремленный в ослепительно яркое небо острый купол лютеранской церкви, отец неохотно согласился:

— Это трудно представить. Но ведь, как любят говорить у вас: нет предела совершенству.

— А если она станет хуже?

По бесцветным губам скользнула усмешка:

— Ты можешь узнать это, только оставшись.

В голове у Сашки опять закрутились смерчи: "Что он может сделать с Себастьяном? Я должен забрать отца с собой… И священника тоже. Тот не собирался вмешиваться, но кто его знает? Как это сделать? Как?" Он пытался поймать взгляд отца, внезапно сделавшийся отсутствующим, чтобы попытаться в нем прочесть подсказку, намек на возможную слабость, но серые глаза рассеянно смотрели куда-то мимо.

Отвернувшись от знаменитого органиста, который больше его не удерживал, Сашка побрел сквозь влажный туман, неизвестно откуда взявшийся, и очнулся только перед порогом церкви. Той самой, в которой Иоган Кристоф играл на органе. Прихожане давно разошлись, с каждым шагом все больше погружаясь в земную суету, от которой ненадолго отрешились за этими высокими стенами. Даже Иоган Кристоф устал ждать брата, положившись на порядочность Георга Бёма.

Быстро оглянувшись на пороге, мальчик решился войти в сумрачную тишину. Как ему и хотелось, здесь оказалось совсем пусто. Но не безжизненно — Саше все время слышалось чье-то дыхание. Или это легкое марево свечей создавало движение воздуха? Затаив дыхание, Саша обвел взглядом иконы и трижды неумело перекрестился. Потом спрятался в самый уголок и, отвернувшись к стене, тихо проговорил:

— Господи, подскажи, пожалуйста, что я должен сделать? Если я не вернусь, что же будет с мамой? А если вернусь, то они тут вдвоем навалятся на Себастьяна, и всю жизнь ему искалечат… Я же не могу его так бросить! — он подавил готовый вырваться всхлип. — Вдруг и в нашем времени все изменится, если он здесь заживет по-другому? И музыки его не будет… Это как у Брэдбери… Ну, Ты знаешь, Господи! Это же Ты всех вдохновляешь. Может быть, Ты и мне немножко поможешь?

Он подождал немного, прислушиваясь и надеясь, что вот-вот раздастся Голос. Потом вздернул плечи, мысленно извинившись за то, что побеспокоил, и быстро пошел к выходу, спиной ощущая на себе чей-то внимательный взгляд. Его тянуло оглянуться, но почему-то боязно было сделать это.

"Надо куда-то уйти. Спрятаться. Подумать…" — Саша выглянул из-за темной массивной двери и увидел, что господин Бём разговаривает с отцом Генрихом. Ему показалось, что они выглядят, как заговорщики.

"А наврал, что не знает его!" — присев, он прополз вдоль стены, пачкая белые чулки и ладони, а, повернув за угол, бросился бежать вниз по узкой улице. Шаги разлетались по мостовой стремительной дробью, и на этот ритм сами собой стали наслаиваться звуки, из которых складывалась взволнованная мелодия.

Сперва он воспринимал ее, как нечто естественное, как уже становившийся привычным шум крови в голове, как стук испуганного сердца. Потом внезапно остановился, неловко поскользнувшись на гладких камнях и отчаянно взмахнув руками: "Я что — сочиняю?!"

И ладонь, и щека оказались совсем мокрыми. Он провел рукой по лицу и перепугался еще больше: "Чье оно? Кто я вообще? Саша или Себастьян? Разве я до этого сочинял музыку?"

Заставив себя идти дальше, чтобы никто не догнал, он вскоре обнаружил, что маленький Ордруф уже кончился, и река весело улыбнулась ему навстречу. Его собственная улыбка вышла измученной. Он, конечно, не увидел этого, просто на нее едва достало сил. Тем более их не было на то, чтоб идти дальше.

Остановившись, он стащил туфли и, усевшись на траву, стянул перепачканные чулки. Через босые ступни в его тело вошла беззаботная легкость. Это показалось Сашке настоящей загадкой, ведь сама-то Земля была такой тяжеленной!

Спрятав обувь под лохматый куст, мальчик подпрыгнул на месте и бросился к блестящей воде, заранее ликуя оттого, что сейчас окунется в нее и наконец-то умоется, ведь удрал он прямо из постели.

"Здесь вода еще не отравленная!" — вспомнил Сашка и взвизгнул, ворвавшись в реку. Она оказалась не жгуче холодная и не противно теплая, а как раз такая, в какую приятно нырнуть.

Но пока он только проверил ее и, выскочив на берег, быстро стянул с себя всю одежду, даже панталоны с кружавчиками, которые сейчас казались Саше настоящим издевательством, хотя, одеваясь в доме Иогана Кристофа, он и внимания на них не обратил.

«Я — то один, то другой, — почему — то больше не паникуя от этой мысли, Сашка набрал воздуха и окунулся с головой. — Если даже я вернусь к себе… в свое время, разве во мне совсем ничего не останется от Себастьяна? Но ведь тогда и в нем должно остаться что-то от меня! Точно! И это "что-то" будет его охранять. Как предчувствие! Бывают же у людей предчувствия! Вон, у Лильки, например. И если теперь… кто-нибудь… попробует задурить ему голову, Себастьян будет знать, как для него лучше».

Он засмеялся от радости, сразу приняв свою догадку за истину: "Ведь я же точно знаю, что он любил свою семью. И он никогда не бросил бы их только ради того, чтобы стать знаменитым. Ни за что! Всё, он не пропадет без меня, Господи! Ты ведь не дашь ему пропасть? Пусть он только держится подальше от Бёма. Он — предатель… Не настоящий Бём, конечно, его я не знаю. А вот этот, который влез в него. Не повезло бедняге. Но с Себастьяном этого больше не произойдет. А мне нужно вернуться".

У самой поверхности он почувствовал, как его сильно качнуло волной.

"Лодка, что ли?" — Сашка отплевываясь завертел головой и снова едва не ушел под воду. Это было совсем не то место, где он только что вошел в реку. Вокруг не было ни мягких, округлых холмов, ни городских стен неподалеку… Только высокие угловатые скалы, отсвечивающие красноватым, и огромные серые камни у самой воды.

— Х-холодная! — он бросился к берегу и только там заметил на себе ту одежду, в которой прошлой ночью отправился с Лилькой в пещеру.

— Я…

У него сухо перехватило горло, и куда-то пропал голос. В следующую секунду зубы у Сашки застучали так сильно, что он испугался, как бы не раскрошить их. Сорвав с себя мокрую одежду, он запрыгал, размахивая руками и высоко поднимая колени. Потом старательно отжал мокрые футболку и джинсы и подул на ладони, которые сразу начали гореть.

"Я вернулся?!" — он почти уже не сомневался в этом, но было страшновато произнести это вслух. Хотя ему хотелось закричать во весь голос. Решив, что пока не стоит одеваться, чтоб не окоченеть снова, Саша повесил одежду на руку и побежал вдоль берега.

Несколько раз он оглянулся, пытаясь хорошенько запомнить то место, где вынырнул, ведь не было никакой уверенности в том, что пошел он в нужную сторону. Когда они только пришли сюда, Саша был занят лишь тем, что отыскивал скалу, похожую на ту, что видел на дядиной картине, и потому не обращал внимания на все остальное. Теперь же ему никак не удавалось сообразить, где он находится. Каменистый с редкими пучками травы берег казался ему одинаковым.

Задрав голову, Саша попытался найти ту скалу, внутри которой был ход в другой мир. "Отец так и не сказал мне, откуда дядя Валдис узнал, как действует этот орган. Не мог же он просто догадаться? Или мог? Наверное, Бог посылает художникам не только вдохновение, но и такие вот догадки…" — он с сожалением вздохнул о том, что с ним такого прозрения не случилось. Вместо одной тайны в его жизни возникла другая…

Неожиданно до него донеслись еще не различимые голоса. Едва не вскрикнув от радости, Саша мгновенно справился с собой и решил сделать сюрприз, выскочив внезапно. А для этого нужно было подкрасться как можно тише. К тому же, ему жутко захотелось послушать, что они там говорят о нем. А о чем же еще им говорить, если он пропал?!

Он быстро натянул еще непросохшую одежду, потому что показалось нелепым выскочить почти голым. Передернувшись от холода, Саша напряг все мышцы, пытаясь согреться и только потом почти бесшумно подошел к краю скалы.

Но голос, который он различил первым, оказался совсем незнакомым. Он звучал отрывисто и неприятно, как лай шакала.

— Ну? Так и не вспомнил? Думаешь, нам охота по всем горам лазить? Да я из тебя всю душу вытрясу! Мало, что ли? Давай, дед, шевели мозгами!

"Дед? Лилькин дедушка!" — Сашка прижался к скале, не обращая внимания на то, что острый уступ вонзился почти в позвоночник.

Не решаясь высунуться, он ловил доносившиеся до него слова и лихорадочно соображал, что делать. Старик еще не сказал им… Или, правда, не помнит? Но сюда-то он их привел. Заставили. Они били его, это ясно, вот он и не выдержал… Значит, и пещеру он рано или поздно покажет. Вспомнит. И что тогда?

— Я обещал тебе, Себастьян, — отступая, шепнул Саша, как будто голос маленький Бах мог лучше расслышать. — Если я уж взялся тебе помогать, так можешь на меня рассчитывать. Я тебя спасу. Может, нескромно так говорить… Но я, знаешь, вообще не слишком скромный… Одна девчонка так говорила. Ты ее не знаешь…

Глава 12

Осыпающиеся из-под ног песочные струйки грохотали, как настоящий камнепад. Или так ему только казалось? Всего несколько минут назад Сашку трясло от холода, теперь же волосы на шее увлажнились испариной, а губы совсем пересохли.

Он карабкался по странной скале: по ней словно провели гигантским скребком — наискосок. И теперь все камни напоминали приготовленные к бою ракеты. Особенно не рассматривая, Сашка набирался от них боевого духа и бормотал под нос:

— Ну, уж нет! Мы им покажем…

У него не было уверенности, что пробирается он в нужном направлении. Саша вообще не очень хорошо представлял, где находится. Но раз Лилькин дедушка ("Ярослав!" — вспомнилось ему наконец) оказался поблизости, значит Сашка не слишком промахнулся, ныряя сквозь время.

"Или это не сквозь время? — наспех усомнился он. — Может, время тут вообще ни при чем! А это просто был какой-то параллельный мир. Я читал. Там все старое может происходить прямо сейчас. Как там Себастьян? Никто его не тронул?"

У Саши коротко заныло сердце, как теперь происходило каждый раз, когда он вспоминал об оставленном там мальчишке. Ужасно было то, что была только одна возможность узнать, что происходит с маленьким Бахом, и для этого необходимо было вернуться туда. А как раз этого Саша не хотел.

"Была бы какая-нибудь щелочка, — тоскливо подумал он, не забывая цепко хвататься за острые камни. — Чтоб поглядывать, как он там… Почему они так не хотят, чтоб он жил, как человек? Какую-то музыкальную машину решили из него сделать! Очень здорово всю жизнь только сочинять и сочинять! А вдруг это еще и не гениально окажется? И что тогда останется?"

Он подумал о еще не рожденных там детях Баха и следом — о своем отце. Пока Саша не представлял, как скажет маме о его предательстве… И другого слова подобрать не мог.

Из памяти выпали печальные строчки, которые не раз повторяла мама: "Слава тебе, безысходная боль! Умер вчера сероглазый король…"

Застыв на одном из уступов, он попытался принять мысль, тотчас обернувшуюся твердым решением: "Точно. Вот так я ей и скажу. Его же нет… в этом мире. Значит, он все равно, что умер. Хотел быть Бахом — ничего себе! А стал… Бём тоже был хорошим композитором. Нам рассказывали о нем. Но только потому, что он повлиял на Баха, когда тот еще начинал. А без Баха, кто бы его помнил? Так отцу и надо!"

Разозлившись, Саша не смог рассчитать следующее движение, и, оступившись, столкнул ногой большой камень. Мальчику показалось, что и его сердце улетело следом. По крайней мере, оно точно куда-то рухнуло. Распластавшись на камнях, Сашка тяжело перевел дух и осторожно посмотрел вниз. Вроде бы никто его не преследовал. Может, они и внимания не обратили. Разве в горах камни не падают сами по себе?

Когда он добрался до вершины, сил хватило только на то, чтоб растянуться на ее плешивой макушке. Но залезть сюда было необходимо, чтоб разглядеть домик Игоря сверху, и рассчитать, где же находится та самая пещера. Без этого Сашка мог бы искать ее три года…

Заставив себя подняться и не прислушиваться к дрожи в ногах, Сашка пошел по краю, всматриваясь в то, что теперь оказалось внизу. Круживший неподалеку хищник поглядывал на него с неодобрением: мало того, что какой-то мальчишка забрался на обжитую им высоту, он был, к тому же, слишком велик, чтобы послужить добычей. Сашка явно не нравился птице.

Первым делом ему удалось заметить тех, с кем был Лилькин дедушка, и почему-то сразу же он увидел ту скалу, которую все они искали. Похитители были ближе к пещере, чем он, только они пока не знали, что скала рядом. Если, конечно, это была та самая скала, ведь Саша мог ошибиться, потому что видел ее сейчас с другой стороны. Не с обратной, но сбоку.

"Они совсем близко к домику Игоря! — испугался он. — А если мама выйдет прямо на них?"

Он побежал вниз, на ходу сглатывая поднявшуюся вновь обиду на отца: "Как он мог? Мама все ждет его… И мне придется ей сказать. Сам не мог, что ли?!"

И все же эта, сегодняшняя, боль была не настолько сильной, какой она могла быть, если б Саша узнал все это несколько месяцев назад. Он хорошо помнил, каково было тогда… Наверное, он просто успел отвыкнуть от отца за это время.

Ему начало казаться: он вспоминает, как отец говорил то, что могло подготовить к его исчезновению и жену, и сына — о необходимости полной свободы для творческой личности, о независимости от быта… Тогда эти рассуждения казались Сашке скучными и малопонятными, и он слушал их вполуха, занимаясь конструктором или читая. Ему и в голову не приходило, что это может быть так важно. Теперь же он со злостью думал, как же долго, оказывается, отец вынашивал это свое предательство, а они с мамой ни о чем и не подозревали. Или же только он один?

Спускаться было, вроде, и легче, но гораздо страшнее. Земля внизу покачивалась, норовила вообще ускользнуть куда-то, и Сашка то и дело взмахивал руками, пытаясь удержаться, хотя и не падал. Несколько раз он стыдливо подумал: "Хоть не видит никто…"

А потом вдруг вспомнил, что нет — видит. Постоянно смотрит. И, может быть, думает: "Того ли мальчика я отправил на помощь Себастьяну? Он ведь так ничего и не сделал. Только придумал для себя утешение".

— Да я и сам все время теперь буду о нем думать, — задыхаясь от бега и страха, сконфуженно пробормотал Саша, коротко взглядывая на небо. — Я же тоже беспокоюсь… Только это совсем даже не отговорка! Знаешь, я уверен, что теперь Себастьян точно будет знать, что дети не помешают ему стать великим. Некоторым отцам мешают, — он судорожно втянул воздух и громко выдохнул. — Ну, и ладно! Без него обойдемся.

Только обида не собиралась сдаваться так легко. Она больно цепляла за сердце вопросами: «Чем же я так мешал ему? Я-то думал, ему тоже было хорошо, когда он учил меня играть. Когда водил в Домский собор и показал, как управляться с органом. Вот там орган! Сто семнадцать регистров. Правда, отец называл его "тихоходом". Ему не нравилось, что виртуозно на нем не сыграешь. Но там был такой звук!»

Он и не заметил, как с мыслей об отце перескочил на воспоминания о тех немногих органах, какие ему доводилось слышать. И следом вспомнил о том, что был совсем рядом. С ним нужно было что-то делать, пока до него не добрались те, которых к нему и близко нельзя было подпускать.

"Сыграть бы на нем по-настоящему! — мелькнула шальная мысль. — Я же и не понял, как он звучит".

Над его головой опять возник стервятник, и на этот раз Сашке показалось, что хищник примеривается: а что, если все же удастся утащить?

— Облезешь! — крикнул ему Сашка, больше не опасаясь, что кто-нибудь услышит.

Слева охотно отозвалось эхо, и мальчик подхватил само это слово:

— Эхо!

Ему захотелось посмотреть, откуда оно доносится, как будто в горах мог оказаться отражающий звуки экран. Осторожно перешагивая с уступа на уступ, Сашка обогнул скалу и неожиданно увидел пещеру. Это была та самая пещера, он сразу ее узнал. И этим был ошарашен, ведь ему-то казалось, что она совсем в другом месте. Он туда и направлялся, и только сейчас вдруг понял, что выбросить из того, другого, мира его могло только у подножия той самой скалы. Если уж не внутри нее…

"А они ведь тоже прямо здесь! — спохватился он, вспомнив о тех, что притащили сюда дедушку Ярослава. — Вдруг кому-нибудь из них взбредет в голову залезть на вершину? Просто так! Интересно же. А потом он возьмет и спустится с другой стороны. И как раз — в пещеру. Вот черт!"

Сашка бросился к темному проему, наскоро убедившись, что за ним никто не следит. Сегодня трубы органа отливали каким-то малахитовым светом. Сашка подумал, что это синева неба сливается с солнечными лучами и просачивается через какую-то щелку. Неужели в скале не найдется ни одной щели?

"Природоведение надо было получше учить, тогда знал бы: есть в скалах щели или нет!" — язвительно упрекнул он себя и вспомнил, что надо поскорее отделаться от всех посторонних мыслей, чтобы решить, как же спасти орган. Вернее, Себастьяна…

Можно было позвать своих на подмогу и снова завалить вход камнями. Но им в любую минуту могут помешать, ведь это дело долгое, а действовать нужно было быстро… К тому же, своих еще нужно было найти. Саша, конечно, и мысли не допускал, что они уехали отсюда, не найдя его, но ведь до сих пор он не обнаружил даже их следов. Правда, какие в скалах следы…

Ступая на цыпочках, хотя рядом никого не было, Саша приблизился к органу, улыбнулся ему, глядя снизу вверх, и сам почувствовал, что это вышло так, будто он заранее просит прощения.

"Да я же не смогу! — взмолился он про себя. — Разве можно?! Это же… Это варварство какое-то!"

У него было достаточно оправданий тому, что сделать было необходимо, но все они разбивались о то убеждение, которое само родилось у Сашки в душе: музыкант не вправе поднимать руку на инструмент. Конечно, он помнил, как сам не раз ударял ладонью по клавишам, когда никак не получалось какое-то трудное место. Но это же было так… в сердцах. Не всерьез. А сейчас все предстояло сделать всерьез.

Он печально сказал органу:

— Я уже никогда на тебе не сыграю. Они же услышат, если я начну, и прибегут. Что тогда? А что сейчас? Ну, почему именно я все время должен принимать какие-то важные решения?!

Услышав в своем голосе слезы, Сашка сердито шмыгнул и отвернулся от инструмента. Пытаясь разозлить себя, бросил через плечо:

— Отец ради тебя от нас ушел. Он всегда говорил, что если быть органистом, так лучшим. Конечно, куда уж лучше Баха! Только ничего у него не вышло. А мне так просто нравится играть. Я совсем не собираюсь становиться самым великим. Но у меня получилось. Могло получиться… Если б я захотел. Интересно, почему?

Он помнил, что с минуты на минуту может кто-нибудь появиться, но не мог заставить себя поторопиться. Собственно говоря, Саша еще и не был до конца уверен, что сумеет поднять на орган руку, и знал: это вовсе не слабохарактерность. Опустив пальцы на клавиши, он, не нажимая, взял простой аккорд и представил, что трезвучие прозвучало. Мощное и глубокое трио разных труб.

"Что будет, если эти уроды тоже попадут туда, к Баху? — Сашка замер, вообразив это. — Если до них дойдет — кто он… Да они запросто выкрадут его и начнут шантажировать! Только разве Иоган Кристоф за него заплатит? Да у него и денег-то нет… А если б были? Нет, все равно не заплатил бы. Тогда они разозлятся и…"

Он весь содрогнулся, подумав о том, что может случиться с Себастьяном. С их миром без Себастьяна.

Ему вспомнилось, как Иоланта Сигизмундовна однажды сказала, когда он плохо подготовился к уроку: "На земле тысячи людей, никогда не слышавших Баха, Моцарта, Чайковского… А может быть, миллионы… Это несчастные люди. Ущербные. Но у любого из них есть шанс однажды услышать эту музыку. Хотя бы случайно! Но если он услышит то, как это играешь ты, и это будет звучать, как сейчас, тот человек так и останется без Баха в душе. Понимаешь, в чем трагедия? Он услышит, но не полюбит. Милый мой, ты должен играть так, чтобы каждый, кто слышит, влюблялся бы в эту музыку. Ты не имеешь права вредить Баху своей ленью!"

— И своей трусостью…

Он скрипнул зубами и поднял крепкий металлический прут, который заприметил сразу же, как пришел. Ему еще подумалось, что эту железяку точно кто-то специально приготовил для него. А может, так и было?

Стараясь не смотреть на клавиши, Саша произнес в полный голос:

— Я делаю это для Себастьяна. Чтобы ему никто не навредил.

Поддев "ре" на верхнем мануале, он с силой рванул клавишу вверх и зажмурился, будто могли полететь брызги крови. Но клавиша отлетела и упала почти беззвучно. Саша поднял ее и сунул в карман джинсов — на память. И снова нацелил прут…

Когда он выбрался из пещеры с последней охапкой труб, который складывал на самом краю, оказалось, что солнце уже уселось на макушку соседней скалы. Отсюда не было заметно течения реки, казалось, просто блестящая лента брошена между камнями. Потеряна девчонкой, слишком торопившейся навстречу кому-то… Как ее звали? Мария Барбара или, может, Лилька? Неважно. Это ее голос стекает по скалам в реку.

"Я слышу музыку! — у Сашки внезапно навернулись слезы, и защипало в носу. — Разве я когда-то слышал ее просто так? Это Себастьян остался во мне… Даже в этом мире остался. Разве это не доказательство? Все получилось! Я тоже остался в нем".

— Себастьян! — бесстрашно закричал он, надеясь, что та самая волна, что вытворяла с ним такие чудеса, уж как-нибудь донесет и эти звуки. — Тебя больше никто не тронет, слышишь?

Стремительно скатившись вниз, его голос нырнул в реку, и Саша улыбнулся: "Он услышит".

Приложив к глазу одну из маленьких труб, он огляделся и рассмеялся, напомнив себе того безобидного дурачка, который с похожей трубочкой целые дни напролет дежурил на перекрестке возле музыкальной школы, следя за машинами. Когда он долго не появлялся, Саша даже начинал беспокоиться и успокаивался, только заметив знакомую грузную фигуру в бесформенной куртке.

Ему показалось, что кто-то есть на берегу. Он прикинул: "Они как раз в ту сторону и покатятся. Если эти гады поймут, что орган сломан, то отпустят Лилькиного дедушку. Зачем он им теперь? Это не он сломал, это же ясно! А сделать его тут никто не сможет. Так что — фигу им с маслом!"

Подтолкнув ногой металлическую поленницу, Сашка засмеялся, проследив, как трубы с шумом катятся вниз, подпрыгивая на камнях. Скрежет и грохот тут же заглушил его смех, но это развеселило Сашу еще больше. Он закричал, склонившись над обрывом:

— Эй, кто там искал волшебный орган? Он катится к вам прямо в руки!

— Саша!

От неожиданности у него знакомо провалилось сердце, но в ту же секунду он узнал голос, который ему совсем не нравился.

— Это вы, — промямлил он, избегая обращаться к Игорю просто по имени. — А я тут…

Но тот ничего не услышал. Запыхавшийся и до смешного красный, с капельками пота на узких крыльях носа, он подскочил к Сашке и подхватил его на руки быстрее, чем тот успел запротестовать.

— Сашка, Сашка! — Он как-то странно смеялся и не больно тискал его.

Мальчик подумал, что этот человек, почти ему не знакомый, наверное, тоже искал его всю ночь и весь день. И, может быть, по-настоящему волновался. Но эта мысль только скользнула по поверхности, никак не отозвавшись в душе. У Саши возникло странное чувство, будто это сейчас он очутился в незнакомой реальности, где этот человек уже занимает какое-то место в его жизни. И все это даже более странно, чем то, что случилось в Ордруфе.

Он настойчиво высвободился, но Игоря это, кажется, не задело.

— Так ты был здесь? В этой пещере? Все это время? Но ведь мы же всю ее обыскали!

— Нет, я не здесь… То есть…

— Как же Лилька потеряла тебя? Ты спрятался?

"Зачем он спрашивает? Разве я могу ему рассказать? Спрятался… Он считает меня каким-то идиотом?" — он резко ответил:

— Я не прятался. Вот еще! А где мама?

— У реки… — ликование, от которого лицо Игоря уже лоснилось, сразу угасло. — У нас ведь, знаешь, уже всякие недобрые мысли в голову лезли.

— Вы решили, что я утонул?

У него едва не вырвалось: "Вы надеялись…", но Саша и сам понимал, что это было бы чересчур даже для Игоря. "Может, он и не плохой, — подумал он вяло. — Только зачем он вертится рядом?"

Игорь произнес слишком убедительно, и Сашке показалось, будто это он сам придумал:

— Твоя мама в это не верит.

— Она не верит и в то, что мой отец погиб.

Он посмотрел на Игоря испытующе, но тот кивнул с таким видом, будто принимал это, как нечто естественное. "Или все же прикидывается?" — Сашке самому уже было тошно от этих мыслей. А еще больше оттого, что вообще приходится думать о чем-то плохом, хотя всего час назад ему казалось: вот он вернется к маме, и все будет так замечательно, как только может быть.

Неожиданно Игорь лукаво, а Сашке показалось — зловеще — подмигнул ему:

— А знаешь, мне, кажется, удастся уговорить ее все же в это поверить!

— Что? — его охватила обида на, как все, оказывается, изменилось без него. Выходит, он вернулся совсем не в тот мир, который покинул и куда так рвался.

Внезапно его обожгло: мама у реки!

— Там же эти! — выкрикнул он и бросился к краю площадки. — Те, которые Лилькиного дедушку… Они уже здесь, я слышал!

Не произнеся ни слова, Игорь подскочил к нему, схватил за руку и, потянув за собой, начал спускаться. У Сашки захватило дух: он не решился бы так прыгать по камням в одиночку. Но рука у Игоря была крепкая, и, хоть мальчику было это неприятно, он опирался на нее, как на посох, который не может подвести. В висках у него пульсировал совсем другой страх: "Мама!" Что там с мамой?

Они молчком добрались до берега, и только здесь Игорь выпустил его руку и поднял большой камень с острыми углами. Сашка тут же нашел похожий, только поменьше, но Игорь отрывисто бросил:

— Сиди здесь. Еще не дай Бог…

— Это моя мама, — процедил Сашка, глядя ему в глаза. — Я не собираюсь тут прятаться.

— Ладно, — не сразу ответил тот. — Пойдем вместе. Где ты их видел?

— За тем уступом. Если еще не ушли…

Шаг у Игоря стал каким-то кошачьим. Сашке сразу вспомнилось, как, взбираясь на скалу ночью, он пытался двигаться так же. Сейчас он почувствовал себя ограбленным оттого, что у Игоря это получилось лучше. Может, он научился этому в цирке? Почти бесшумно Игорь подкрался к гранитной преграде и осторожно заглянул туда. Потом обернулся:

— Никого.

— Да? — растерялся Сашка. — Может, я ошибся?

— Остается одно: искать. И тех, и других, — он усмехнулся. — Кажется, это становится делом моей жизни. Есть такая профессия — искатель?

Нервничая все сильнее, Сашка отозвался отрывисто:

— Понятия не имею. Собаки есть — ищейки. Наверное, и люди бывают.

Ему совсем не хотелось разговаривать. Просто болтать о пустяках сейчас казалось ему почти предательством. К тому же, в тишине они сразу могли бы расслышать голоса — и своих, и чужих.

Не выпуская из рук камней, они направились в обратную сторону. Сашка то и дело вытягивал шею и замирал, но берег словно вымер. Наконец он не выдержал:

— Где же мама?

— Я не должен был отпускать ее.

У Сашки мороз по коже пробежал от того, как прозвучал голос Игоря. Если б ему не был настолько неприятен этот человек, он решил бы, что должен подбодрить его, хотя минуту назад сам нуждался в утешении. Забежав вперед, он повернулся к Игорю и сказал, изобразив абсолютную уверенность:

— Не беспокойтесь, мама найдется. Она никогда не исчезнет. Как некоторые…

Спохватившись, что сболтнул лишнее, он с подозрением уставился на Игоря, но тот даже не поинтересовался, кого это Сашка имеет в виду. Только серьезно кивнул, подкинул в руке камень и проговорил с насмешившим Сашку мальчишеским выражением:

— Мы отобьем ее, если что.

— Еще бы! — откликнулся Сашка басовито, и, будто впервые услышав свой голос, изумленно подумал: "Неужели я запел бы дискантом, если б остался Себастьяном? Да я сроду не пищал!"

— Стой!

Игорь схватил его за локоть и поднял камень к плечу. Теперь Сашка тоже расслышал, что за кустами ивы кто-то бежит им навстречу, отчаянно хрустя камнями. У него ёкнуло сердце, но в мыслях родилось решительное: "Да я ему сейчас!"

Кусты громко, возмущенно зашуршали, не принимая присутствия человека. Сашка весь напрягся, но не сделал назад ни шагу. А в следующую секунду уже рассмеялся от радости, опустив камень:

— Лилька!

— Сашка! — завопила она так, что Игорь выронил свое оружие. — Я так и знала! Когда с горы что-то посыпалось, я сразу подумала, что это ты там! Ой, это вправду ты!

Она прыгала возле него и повизгивала:

— Сашка, ты нашелся, нашелся! Ты где был? У меня чуть крыша не съехала, когда ты пропал!

— Твой дедушка здесь! — выпалил Саша, решив, что с этим нельзя медлить.

У нее мгновенно вытянулось лицо:

— Здесь? Где?

Сашка замялся:

— Вообще-то, я его самого не видел. Только голос слышал одного из тех…

— Но дедушка с ними был?

— Тот про пещеру выпытывал. У кого еще он мог спрашивать? А мама где?

Быстро глянув через плечо, Лилька махнула рукой:

— Они там с Иолантой тащутся. Идут, то есть. Сейчас дойдут. А ты где этот голос слышал?

Сашка смутился:

— Да мне показалось, что здесь. Вон там! Но там никого уже нет. Я, наверное, перепутал.

У Лильки вдруг остановился взгляд:

— А что там с горы падало?

— Да нет! — заторопился он. — Это трубы. От органа. Вот грохот был, да?

— От органа? А он что, сломался?

— Ну да. Совсем, — Сашка подскочил. — Слушайте, эти придурки, наверное, побежали посмотреть, что там свалилось! Надо было нам там ждать. Я же на это и рассчитывал: что они увидят и поймут, что органа больше нет. Они ведь отпустили бы твоего дедушку, если б все поняли?

Игорь, который все это время молча слушал их, отрывисто бросил:

— Пойдемте. Надеюсь, мы успеем. Хотя… Может, лучше вам все же остаться здесь?

— Нет! — выкрикнули они почти в голос.

— Ну, ладно. Только держитесь за мной. И знаете что? Не надо геройствовать. Если там будет действительно опасно, лучше убегайте. Вы все равно с ними не справитесь.

Лилька посмотрела на него сердито:

— Я уже один раз убежала. Ну, и что вышло? Теперь ищем его. Может, еще и драться придется.

"Тебе!" — Сашка насмешливо скосил на нее глаза, но Лилька не заметила. Решив, что ему придется следить за ней, Сашка пошел рядом, не пытаясь догнать Игоря. Когда впереди блеснула первая из слетевших со скалы труб, он тихонько вскрикнул:

— Вот! Они где-то рядом.

Лилькина рука сама нашла его ладонь, и Сашка не стал сопротивляться. В конце концов, никто на них не смотрел, а если ей так легче… Сам он лет с пяти не держался ни за чью руку, но девчонка есть девчонка.

— Моторка! — вдруг вскрикнула она, а Игорь так пронзительно свистнул в два пальца, что девочка посмотрела на него с уважением. — О, вот это да!

"Подумаешь! — Сашка высвободил ее руку. — Этому каждый дурак может научиться".

— Это они удрали? — не заметив, как он отделился от нее, возбужденно кричала Лилька. — Мы победили, да? Они ведь не увезли дедушку, правда? Зачем он им теперь? Побежали! Он где-то здесь.

Они перепрыгивали через побитые трубы и запинались о них, но что впереди по-прежнему не было видно, потому что берег огромным гребнем динозавра преграждал целый ряд больших камней. Добравшись до них первым, Игорь с разбегу заскочил на средний и застыл в неестественной позе, разведя руки.

"Там что-то…" — только успел подумать Саша, а тот уже спрыгнул назад и бросился к Лильке, то ли пытаясь удержать ее, то ли спрятать. Но, не сделав ни того, ни другого, Игорь только тяжело перевел дух и положил руку ей на плечо.

Сашка со страхом подумал, что еще не видел у Лильки такого лица. Это было не ее лицо.

— Что? — И голос тоже был совсем чужим.

— Я не знаю, — Игорь судорожно откашлялся, — твой ли это дедушка… Я не видел его… раньше.

Не вырываясь, она подошла вместе с ним к каменной преграде. Догнав их, Саша тоже заскочил на камень и едва не вскрикнул, хотя Лилька и не кричала. Голова, лежавшего на берегу старика, была вся в крови и лица почти не было видно, а рядом валялся влажно поблескивавший острый камень.

"Это ее дедушка", — подумал Саша, хотя тоже не видел его раньше.

Лилька спрыгнула вниз и медленно подошла к старику. Не оглянувшись на них, она села рядом, обхватив голые колени. Боясь приблизиться к ней, Саша весь сжался от того же острого чувства жалости, которое впервые испытал, когда Лилька смотрела на него через окно, а он пытался уйти от нее.

Наконец он решился и заглянул ей в лицо. Оно оказалось мокрым, хотя Лилька ни разу не всхлипнула.

— Это ты виноват! — Вдруг сказала она сквозь зубы. — Ты сломал орган, и они разозлились. Кто тебя просил его ломать?

"Я защищал Себастьяна," — ответил он про себя, но вслух этого не произнес. Лилька все равно не услышала бы его.

— Зачем ты только вернулся?! — Добавила она, поглядев на него с ненавистью.

Саше стало так больно от этих слов, как если бы она ударила его. Лучше бы ударила. Он стерпел это, но подумал: "Может, мне действительно не стоило возвращаться? Никто меня тут не ждал. Даже мама… Раз этот Игорь так мне подмигивает…"

Быстрый Лилькин взгляд полоснул его:

— Беги! Радуйся! Вон твоя мама…

Саша обернулся так резко, что едва зародившаяся обида на мать вылетела от этого движения. Еще не видя тела старика, мама бежала к ним с противоположной стороны и, задыхаясь, что-то выкрикивала на ходу. Саша рванулся к ней, мгновенно забыв о Лильке, уже чувствуя, что все-таки нужен этому миру, который выбрал сам.

— Мам!

Он с разбегу уткнулся ей в грудь, и сам едва не расплакался оттого, что она рыдала так громко, и никого не стесняясь. До сих пор Сашка даже не подозревал, что она может плакать навзрыд, точно так, как показывают в кино. Ее руки то судорожно стискивали, то гладили, то вжимались в колючий ёжик его волос.

— Солнышко мое! Любимый мой мальчик…

В ее глазах не было неправды, и Сашка прочел в них то, чего ему хотелось больше всего: ни один мужчина на свете не будет значить для нее больше, чем он, Сашка. Его потянуло победоносно посмотреть на Игоря, и тут он вспомнил, что сзади Лилька. Обхватив маму за шею, Сашка быстро нашептал ей о том, что произошло. Она тихо ахнула, но не выпустила его.

— Пойдем к ней, — позвала она. — Мы должны быть с ней рядом. Теперь уже не может быть иначе.

Но Саша не двинулся с места:

— Она злится на меня.

— За что? — удивилась мама.

"Попробуй объясни", — вздохнул он.

— За то, что я потерялся, а теперь нашелся, — сказал он, хотя правильной была только вторая часть фразы.

— Просто ей больно, — мама опять прижала руку к его колючкам. — И она пытается сделать больно другим, чтобы самой стало легче. Лилька еще совсем маленькая. Но ты ведь уже взрослый! Пойдем.

Саша покорно сделал несколько шагов, издали пытаясь расслышать, что говорит девочке Игорь. Он присел с ней рядом и опять зачем-то обнимал за плечи. Кажется, Лилька не протестовала, а Сашку всегда раздражало, когда до него пытались дотронуться.

— Ты не останешься одна, — сказала его мама, опустив слова соболезнования, которые обычно ничего не значат.

Лилька взглянула на нее исподлобья.

— Ты будешь жить с нами, — словно не заметив этого взгляда, продолжила мама. — Если ты, конечно, не против. Дом у нас большой.

— Это Сашкин дом, — выдавила она сипло и отрывисто кашлянула. — Он говорил мне, что это его…

— Прости, пожалуйста, а что это меняет?

— Может, он не захочет…

Удержав в себе желание сказать гадость, Сашка равнодушно произнес:

— Да пожалуйста!

Опустив голову, Лилька немного помолчала, потом начала подниматься. Игорь поддержал ее, но она отдернула руку.

— Саш, — неуверенно позвала она. — Иди сюда… На минутку.

Наверное, он и так не стал бы сопротивляться, но Наташа легонько подтолкнула его. Дернув плечом, Саша неохотно пошел за девочкой к реке.

— Ну, что?

Теперь глаза у Лильки были совсем другими, виноватыми. Опередив ее, Саша сказал:

— Можешь не извиняться. Я сам терпеть не могу извиняться. Если только перед мамой…

— Она, правда, разрешит мне жить с вами?

— Она же сказала!

— А она… не передумаете? Нет?

— Нет! — Рассердился он. — Думаешь, она из тех, кто только треплется?

Лилька испуганно замахала руками:

— Ой, нет! Я совсем так про нее не думала! — Она вздохнула. — И я совсем не хотела сказать, что лучше б ты не возвращался. Знаешь, как я перепугалась, когда ты исчез! Взял и в воздухе растворился… Он весь так дрогнул, как будто волна прошла. И тебя нет! — У нее даже губы искривились оттого, как отчетливо все вспомнилось. — Я как заорала… Не смейся! Я тебя так искала!

— Вот я и нашелся, — он улыбнулся краешком рта. — Ладно, брось. Я не злюсь. Хорошо бы и ты больше не злилась.

Она совсем по-детски заверила:

— Я больше не буду. Я пойду скажу ей, что мы обо всем договорились? Ой, а вон Иоланта твоя! Сейчас она тебе задаст! — Лилька шкодливо хмыкнула, потом вспомнив, вся сморщилась и бросилась к Наташе.

— Я и не сомневалась, что ты найдешься, — невозмутимо сообщила учительница, извлекая из седых волос запутавшийся листик ивы, похожий на крылышко лесного эльфа, о котором рассказывал брату Себастьян. — Такие мальчишки, как ты, бесследно не теряются.

"Она еще не заметила, — понял он. — Лилькин дедушка, может быть, был последним из них, кроме нее. В этом мире. Она должна хотя бы главное знать".

— Никто из ваших не был предателем, — обойдясь без прелюдии, сказал Саша. — Генриха… То есть, отца Генриха не расстреляли. И на рудники его не ссылали. Сто процентов. Он просто не… не мог к вам вернуться. Зря вы столько лет никого из них не хотели видеть.

Взгляд у нее задумчиво ускользнул, и Сашка не понял: поверила она ему или нет.

— Там… — начал Саша, но не подобрал слов и только указал рукой.

— Это Ярослав? — Оглянувшись, спросила она тем же ровным голосом, каким приветствовала ученика.

— Они убили его. И все из-за этого проклятого органа. Я… Я разломал его.

Иоланта Сигизмундовна посмотрела поверх его головы и зачем-то старательно пригладила волосы, которые речной ветер тут же растрепал.

— Это вандализм, — без возмущения заметила она. — Но в данном случае я не могу тебя осуждать. Не вини себя, милый мой! Мне и самой когда-то хотелось его уничтожить. Жаль, что я этого не сделала… Оказалось, что я могла спасти Ярослава.

— Вы тоже не виноваты! — заспорил Саша. — Откуда вы тогда могли знать, что так получится?

Бесстрастно выслушав его, Иоланта Сигизмундовна сказала:

— Я столько лет не желала здороваться с ним. Но я должна хотя бы проститься.

Саша проводил ее взглядом, впервые подумав: "Вот ей досталось…" Потом отошел к воде, исходившей голубыми бликами и едва слышными звуками.

"Они теперь везде, — отметил он и мысленно заговорил с Себастьяном. — Ты тоже их слышишь? Ты, наверное, в миллион раз больше слышишь! А я только сейчас начал… Я, конечно, никогда не стану таким, как ты. А зачем? Ты уже был, а меня еще не было. Я уж постараюсь, чтоб после меня тоже что-нибудь осталось… И дети, и еще что-нибудь большое. Ты ведь поможешь мне? А, Себастьян?"

ЧАСТЬ 2

Глава 1

— Без меня ничего не предпринимай, слышишь, я уже лечу.

Сам он и не заметил, в какой момент начал разговаривать с матерью, как старший. Наверное, в том самом году, когда Саша поступил в консерваторию и стал, хоть и не без помощи, но жить самостоятельно. И оба они восприняли это, как нечто естественное. А вот сейчас он уловил, что делает это как-то неправильно… Что это за слово — "предпринимать"? Разве такие слова говорят человеку, убитому горем? В мыслях у Саши мелькнуло, что это казенное слово явилось своего рода защитой, внушением: "Ты вовсе не убита горем, иначе я разговаривал бы с тобой по-другому".

Впрочем, наверняка он не знал, что сейчас творится с его матерью. Ее голос по телефону звучал так ровно, что эта ровность пугала: "Прости, что я говорю с тобой об этом… Но с кем еще? Я… прости, пожалуйста! Я застала их с Лилей… Это было отвратительно. Игорь заплакал… Ужасно! Я ни о чем не догадывалась".

В тот миг Саше почудилось: что-то забарахлило на линии, и он услышал обрывок чужого разговора. И речь шла о какой-то другой, не его Лильке… А потом заставил себя поверить.

Чужие люди, не знавшие Лильку, наверняка уже нашептали его матери: "Пригрела змею на груди!" Все это было не о Лильке. Не о той Лильке, у которой всего три месяца назад, когда он приехал на Новый год, глаза были каплями чистого счастья. А потом горя — в день Сашиного отъезда.

— Почему я не забрал ее с собой?

Он очнулся и не смог понять: произнес ли эти слова вслух или только подумал. Готовившиеся к отлету люди выглядели одной скучающей массой. Их нисколько не волновало то, что небо уже их ждет, и солнце согласно подпустить поближе. Разве такое лицо было у Икара, когда Дедал рассказывал ему о том же?

"О чем я думаю?!" — Саша сжал зубы и уставился в пол. Чтобы ярость смогла закипеть, нельзя было даже поглядывать на других людей, способных растащить ее пригоршнями раздражения. А ему хотелось ярости, ее силы, чтобы не просто встать с этого узкого пластмассового кресла, а вскочить, броситься к самолету, и этой своей новой силой заставить его взлететь раньше положенного срока — хоть на минуту. А потом гнать и гнать его навстречу солнцу, за сумасшедшей мечтой о том, чтоб растопить свои искусственные крылья вместе с той болью, что, оказывается, холодна настолько, что способна остудить любую ярость. Только поэтому он еще жив, и все внутри и не выжжено, и не оледенело до бесчувствия.

Прямого рейса из Питера до сих пор не существовало, и Саше пришлось на поезде тащиться до Москвы, чтобы целый день провести в городе, который сейчас был ему не нужен и не интересен, как и любой другой. Даже Петербург, который, как искалеченный человек, был закован реставраторами в деревянный корсет. Оказалось, что именно так готовятся к празднику, обрекая себя на временное уродство. Великий город ждал своего трехсотлетия… Строительные работы были неизбежны, и нелепо было выказывать неудовольствие тем, что невозможно пройти по Невскому, рычащему десятком дорожных машин. Просто Сашу сейчас раздражало абсолютно все: то, что закрыт Троицкий мост, на котором он впервые захлебнулся мощью Невы, и то, что не попасть в Петропавловку, и часть Зимнего в "лесах"…

Саша ловил себя на неосознанной боязни уже не вернуться в этот город, ведь он улетал в полную неизвестность. И потому-то ему особенно хотелось увидеть всё, что он успел полюбить. Вобрать в себя напоследок и этим держаться, когда станет совсем невмоготу. А он знал, что станет…

Перед тем, как отправиться на Московский вокзал, Саша зашел к Спасу-на-Крови, зеленовато, таинственно мерцающему в сумерках. Это было немножко наивно — прийти сюда в надежде спастись не столько этим чарующим сиянием, сколько самим духом этого собора, вознесшегося из трагедии и над ней.

"Я переживу", — Саша повторял это про себя уже не в первый раз, потому что именно этого — пережить — ему хотелось меньше всего.

Он обнаружил, что уже минут пять рассматривает рекламный плакатик с пошлейшей надписью: "Жалюзи меня нежно…" Весь вагон метро был увешан подобными: один демонстрировал длиннопалые женские ступни, якобы вылеченные от грибка, другой грубовато расхваливал прелести пластической хирургии… Ни что из этого не было нужно Саше, кроме отсрочки от армии, которую открыто гарантировала некая юридическая фирма.

"А может, как раз пойти? — безразлично подумал он, продолжая разглядывать рекламки. — Завербоваться в Чечню… Уж это меня отвлечет!" Всерьез он не собирался этого даже обдумывать. Ведь кроме них с Лилькой, и не существующей больше их жизни, была мама…

Столица встретила Сашу перекосившимся от побоев лицом бомжа, сидевшего на асфальте возле Ленинградского вокзала. Задрав штанину и обнажив ногу в багровых расчесах, он лениво вылавливал донимавших его вшей. Саша с отвращением отвернулся и чуть не натолкнулся на другого бродягу, показавшегося ему родным братом первого. Ему подумалось, что в Петербурге даже нищие выглядят более интеллигентно.

Он не стал искать ни храмов, ни хрестоматийно знакомых улиц, и вообще взглядывал на таблички только мельком, просто шагая и шагая по городу, как герой старого фильма о Москве. Саша надеялся утомить себя до того, чтобы сон избавил его от главной муки — четырех часов полета. Четырех часов беспомощности кутенка, не способного ни взвыть, ни укусить.

Что еще может случиться дома за эти четыре часа? Наверняка Лилька уже ушла. Вернулась в свою квартирку, откуда его мама сама увела ее, двенадцатилетнюю, когда убили Лилькиного дедушку. Как водится, убийц так и не нашли… С тех пор они жили вместе до того лета, когда Саша уехал поступать в Петербургскую консерваторию. Он выбрал ее в память о своей учительнице, учившейся именно там, и почему-то почти не сомневался, что поступит… Лилька всегда говорила, что он не слишком скромный.

Он и сейчас ясно видел, как жалобно у нее дергался подбородок, когда она говорила:

— А мы с тобой думали, что это я первой уеду, помнишь? Что я буду в Сборной, а потом ты приедешь в Москву. А ты собрался в Питер… А я вообще никуда.

"Она осталась ни с чем, — Саша сам с трудом верил, что где-то внутри все еще подрагивает жалость к Лильке. — Олимпийское золото для нее так и не вспыхнуло, а я фактически бросил ее в этой беде. Не принял это, как беду. Поэтому все и произошло… Я должен был позвать ее с собой".

Ни сейчас, ни раньше Саша не принимал всерьез ее решение стать клоунессой. Ему и в голову не приходило, что главное в ее желании — работать с Игорем в паре. Саша воспринимал манеж, как временное пристанище, пока не нашлось что-то настоящее. Или как очередную Лилькину игру, с помощью которой она цеплялась за детство, ведь взрослая жизнь никак не вырисовывалась. Даже теперь, когда все увиделось, как бы с другого угла, Саша не допускал, что цирк может стать для Лильки делом жизни. Она выставила себя на посмешище ради Игоря… Как они с матерью могли не понять этого?!

Ему хотелось застонать в голос, до того больно было вскрывать застарелый обман и чувствовать себя идиотом, не желавшим замечать того, что творилось у него на глазах. Красное пятно арены вспыхивало, ослепляя, и вместе с тем отчетливо проявляя маленькую Лилькину фигурку в мужском костюме и с усиками, какой Саша видел ее во время того единственного представления, на которое решился прийти.

Он тоже любил цирк и обожал клоунов, но, уже принимая Игоря во всем остальном, всегда подсознательно сохранял дистанцию, когда дело касалось его работы. Саша знал, что и мама тоже… Ей нравилось, что Игорь смешит ее дома, но ужасала даже мысль о том, что она будет смотреть на то, как над ним смеются десятки людей. Похоже, только Лилька не испытывала неловкости, расспрашивая Игоря о работе. Саша объяснял это все той же ее детскостью…

Еще раз представив, как она потешно топчется на манеже с виноватым видом, а Игорь, переодетый грузной дамой, что-то сварливо ей выговаривает, веселя публику, Саша зажмурился от жалости, будто сам в этот момент стал этой девочкой, на все готовой, чтобы только быть рядом с мужчиной, однажды поразившим ее воображение тем, что был "живым клоуном". Вырядиться каким-то убожеством, упасть в опилки у всех на глазах, получить пинка… Разве он пошел бы на такое ради нее?

Возникло отвратительное ощущение, будто он предает мать этой своей жалостью не к ней. О собственной гордости, голос которой всегда звучно выделялся в хоре других чувств, Саша сейчас не помнил. Он больше думал о том, что не может просто выбросить Лильку из своей жизни, не увидев ее, не поговорив с нею, и мучился этим. Он уже забыл, как жил без Лильки…

— Это на какой рейс?

Человек за его плечом подслеповато щурился на табло. Саша сперва ответил ему, а потом сообразил, что стоит в очереди на регистрацию. И не сумел вспомнить, как оказался здесь.

Он нервно дернул ртом: "Мой автопилот уже включен". Наверное, со стороны это походило на усмешку, хотя ему казалось, что способность к смеху иссякла в нем. Не навсегда, разумеется, Саша не делал таких глобальных прогнозов. Разве бывает, чтобы человек ни разу не рассмеялся за остаток своей жизни? Смотря, конечно, каков этот остаток…

"Если наш самолет рухнет, мне уже не придется разбираться во всем, что случилось", — Саша обвел взглядом лица стоявших с ним рядом и устыдился своей готовности пожертвовать этими людьми. Он смиренно потоптался вместе с ними перед выходом на летное поле, все реже сглатывая ярость, которая стала жиже и прохладней. По крайней мере, ощущения, будто все внутренности сжирает изжога, больше не было.

Зато в подобии автобуса, который вез их к самолету, некстати вспомнилось, что, по сути дела, билет куплен на деньги Игоря, хотя тот сейчас был меньше всех заинтересован в том, чтобы Саша вернулся. Игорь перечислял ему каждый месяц, а Саша понемногу откладывал, отказывая себе то в одном, то в другом, и частенько ужиная в гостях, потому что его охотно приглашали. Этих сбережений как раз хватило на самолет…

"Противно, — подумал Саша, устраиваясь у окна в седьмом ряду экономического класса. — Как будто он заранее откупился. Было у него это в мыслях? Как вообще такое произошло?"

Если б Саша хоть на секунду мог поверить, что Игорь изнасиловал ее, заставил, ему сразу стало бы легче дышать. Но если б это в самом деле было так, мама вообще не позвонила бы ему. Если б дело было в одном Игоре… Она уберегла бы своего сына от всего, что касалось бы его не напрямую, но могло расстроить. Саша знал это.

Почему-то он ни разу не подумал о том гигантском возрастном разрыве между Игорем и Лилькой, который всегда казался ему непреодолимым. То есть он вообще не допускал такой возможности… Он, уже трижды перечитавший "Лолиту"… А Лилька, к тому же, и не была больше двенадцатилетней девочкой.

О том, что она тоже взрослеет, Саша догадался из ее февральского письма. В нем было: "Сон всегда наплывает лицами. За ними нет людей, это лишь проекции возможных личностей, пока существующих только в моем воображении. И все же, как бы они ни были условны, в их власти увлечь меня в забытье, где я беспомощна и безвольна. Там все происходит помимо моих желаний и не желаний. И мне никогда не удается понять, что это — сон.

Среди лиц мелькают и знакомые: так в моих снах пересекаются разные миры. Только твое лицо никогда не снится мне. Почему? Ты уже не в моем мире?

Моя жизнь сейчас, как иллюстрация к рассказу Паустовского: большой, по-зимнему трескучий дом, молчаливый рояль, оставленные тобой ноты Грига. Ни я, ни Наташа так и не решились убрать эту иллюзию твоего присутствия. Когда ты вернешься… Если ты вернешься, то застанешь все в доме в том состоянии, в каком оставил три года назад. Это приятно?

Если б ты был здесь, я попросила бы тебя сыграть Гайдна, чтобы хоть отчасти пропитаться его жизнерадостностью. Но тебя нет, и я слушаю записи Стинга, от которых становится еще тоскливее, читаю модные сейчас мемуарные сплетни, ведь все книги в доме уже перечитаны, и ем вареную сгущенку прямо из банки. Так проще.

Ты ведь знаешь, я во всем попроще, чем ты. Я никогда не ощущала себя Бахом и не сочиняла музыки. А для тебя это естественно. Ты так живешь. Между Бахом и собственным великим будущим".

Ни он, ни она старались не вспоминать то связанное с Бахом лето, когда они встретились еще совсем детьми и сразу угодили в приключение, которое для обоих обернулось трагедией: Саша убедился, что отец отказался от них с матерью ради музыки, а Лилька потеряла дедушку.

"Что если она так и продолжала все эти годы считать меня виновным в этом? — не в первый раз спросил он себя. — Это ведь я сломал орган… Нельзя сказать, что я совсем не беспокоился об ее дедушке, но все же я больше думал о Себастьяне. Может, как раз это Лилька и держала в памяти? А Игорь не был виноват перед ней…"

Иллюминатор показывал только кусочек мира, а сидевший перед Сашей в этот момент видел совсем другое. И это было как бы наглядной иллюстрацией к тому, о чем он только что думал: каждый видит свое, хотя мир един. Каждый смотрит через свое окошко, и только единицам удается раздвинуть его рамки до границ горизонта.

Когда самолет поднялся над унылой пеленой облаков, Саша увидел яркую, веселую полосу бирюзы. Она казалась отсветом надежды, которой у него не было. Обещанием, которому нельзя было верить. Саша почувствовал, что его начало знобить: то ли потому, что от окна действительно тянуло холодом, то ли от обиды на этот новый, никому не нужный обман.

Он твердил себе: "Давай-ка, спи. А то с ума сойдешь за эти четыре часа". Но сон, едва приближаясь, опрокидывал его на воображаемую постель, и Саша содрогался всем телом, пугая соседку. Постель — Лилька. Он отталкивался обеими руками и просыпался, но продолжал видеть, что кожа у нее золотится даже зимой… А коленки и локти сбиты, как у мальчишки… А мочка уха прикрывает красную родинку… Когда Лилька загоняла его на лыжах, он кричал на весь бор: "Думаете, это человек? Это же биоробот! У нее за ухом кнопка управления!"

На какой-то момент Саша все же уснул и успел увидеть совсем другую Лильку — прижавшуюся к стеклу девчонку с пронзительным сиротским взглядом. Такой она была в день их знакомства… Тогда он пытался хоть ненадолго отделаться от нее, чтобы поговорить с матерью. Может, Лилька и этого не может ему простить? Всего девять лет прошло, забывать еще не время…

Стюардесса улыбнулась ему одними губами:

— Водички не желаете?

"Не водички", — ответил он про себя, только качнув головой. Ее это не огорчило. Кого может расстроить отсутствие желания в постороннем человеке? Саша оглянулся стюардессе вслед: если он заявится с такой, то уже не будет выглядеть раздавленным червяком, которого Лилька не заметила в спешке.

Откинувшись на спинку, он закрыл глаза. Это слишком избитый прием. И слишком глупый. Он и без того унижен достаточно, чтоб еще и выставлять себя дураком. Надо просто пройти через это…

Через что именно, Саша представлял смутно. О чем он должен спросить? Что он может сказать? Наверняка Саша знал только одно: ему необходимо быть рядом с матерью, потому что ей сейчас хуже всех. Ради Игоря она отказалась от прошлого, которое так берегла, а он лишил ее еще и будущего. У нее осталось настоящее, жить в котором было невыносимо.

"И мне тоже", — подумал Саша, когда обнаружил, что стюардессы, раздававшие подносы с завтраком, забыли вручить ему пакетик с пластмассовыми приборами. А он заметил это не сразу, успел распаковать курицу с рисом, и пока дозвался девушку в форме, все уже остыло. Холодный рис стал безвкусным… От досады защипало в носу: "Почему именно мне?" Это была глупая, совсем детская обида, но ее тоже нужно было пережить.

После завтрака Саша уснул, измотанный той тяжестью, которую носил в себе уже несколько дней. И тем напряжением, которое пережил, досрочно сдавая экзамены, чтобы его отпустили на каникулы пораньше. Преподаватели не были довольны, но все же пошли на это, потому что любили Сашу. Он знал это и воспринимал как нечто естественное. Какую-то неделю назад ему казалось, что его любят все…

Разбудили его перед самой посадкой. Спросонья он не слишком вежливо уставился на соседку, силясь сообразить: кто это? И тут же понял, что ее обидел этот его не узнающий взгляд, и пробормотал:

— Спасибо.

На то, что дом совсем близко, сердце успело среагировать раньше разума. Оно будто натянуло какие-то вожжи, и в груди возникло болезненное напряжение, уходящее вниз. "Ну, и что это? Я боюсь? — придирчиво прислушался он к себе. — Нет, это что-то другое… Отвращение? Малодушие? Нет, все это не то".

Город изо всех сил уговаривал его встряхнуться, блестя всеми окнами сразу, что-то нашептывая едва проклюнувшимися листьями, зазывая убогими, тряскими дорогами. Саша вылетел из Москвы утром, а здесь уже был закат, ведь ко времени пути приплюсовывалась разница часовых поясов. И закат этот был пестрым, как наряд танцовщицы, которой и неба мало.

Саша смотрел на розово-малиновые стрелы над горизонтом и никак не мог разбавить их светом черноту пульсации в голове: "Лилька. Лилька". Теперь он уже не скрывал от себя, как ему страшно и как хочется что-то сделать со временем, сломать какую-нибудь стрелку, чтобы оказаться в том дне, когда еще ничего не случилось. Или хотя бы в том, когда он ничего не знал…

"Я был слишком уверен в том, что она — моя Мария-Барбара, — упрекнул он себя. — Что моя жизнь и впрямь может стать созвучной жизни Баха. Если не в музыке (разве такое возможно?!), то хоть в этом. Она умерла, его Мария-Барбара. Себастьян уехал, и она умерла… Какого черта я не забрал ее с собой?!"

Три месяца назад, когда Саша приезжал домой в последний раз, он не учуял даже легкого запашка беды. Возвращаясь в Петербург на поезде, он счастливо смаковал Лилькины взгляды и шуточки, ее фантазии, ее легкие постанывания, которых — тогда Саша верил в это — никто, кроме него не слышал. Так и было, или он уже тогда видел все через свой иллюминатор?

Выпрыгнув из "маршрутки" на своей остановке, он невольно замешкался: сперва домой или сразу к Лильке? И гневно оборвал себя: "Домой, конечно! Мама ждет". В первый раз за все это время Сашу горячо обдало ужасом: а дождалась ли? Выдержала ли это "сейчас" без прошлого и будущего?

Он бросился бежать еще в детстве исследованными задворками, машинально отмечая: вот "пожарка"… поворот к музыкальной школе… трансформаторная будка, с которой прыгали в сугробы… канава с водой, куда Лильку кто-то столкнул, когда она шла на его, Сашин, выпускной бал в музыкальном училище. Они так и не выяснили, кто это был… Неужели и эта обида осталась в ней?

Серый мазок штакетника тянулся и тянулся. Уже казалось, что дыхание вот-вот сорвется, обрушится на сердце, и вся эта тяжесть стечет в ноги. Но Саша добежал и остановился только у самой калитки, зачем-то перебросил сумку на другое плечо и, закинув руку, снял крючок. Не дав себе времени отдышаться ("Мама поймет!"), он взбежал на крыльцо их дома, похожего на маленький замок, и, замерев только на секунду, толкнул дверь. Почему-то Саша был уверен, что окажется не заперто…

Но дверь не поддалась, и это испугало его до того, что крик вырвался сам собой.

— Мама!

Он и в детстве так не кричал, чтоб не пугать ее. Даже если возвращался с разбитым носом или губами, что случалось нередко. Мама тихонько шептала, промакивая кровь ватой:

— Сашка, ты же пианист! Разве пианисты дерутся? Надо же беречь руки…

— Но он же…

Всегда выходило так, что не подраться было совершенно невозможно. А самым поразительным было то, что ему и маму удавалось убедить в этой невозможности. Она всегда ему верила. А он ей. Если она скажет, что Лилька виновата, значит, так и есть.

Она распахнула дверь, но не вскрикнула и не заплакала, а беспомощно заскулила и прижалась к нему лицом.

— Мама, — прошептал он, прижав ее голову. — Ну, все. Я здесь.

Обоим было понятно, что это далеко не "все", что ничего еще не кончается. Но и то, что теперь станет хоть чуточку легче, тоже было ясно. Теперь обоим было за кого держаться, когда сил совсем не станет.

Продолжая прижимать к себе, Саша провел ее в комнату, и усадил на старый диван, доставшийся им в наследство. Кабинетный рояль, купленный Игорем с рук после годового контракта с Германией, блестящим орехом отражал оранжевое солнце.

"Сожгу его к чертовой матери!" — подумал Саша, подхватив разлившийся по полированной крышке огонь, и, наконец, ощутил в себе ту самую ярость, которую никак не мог распалить.

— Где он? — почему-то в этот момент он думал только об Игоре.

Она мотнула головой:

— Не знаю. Ушел.

Не трудно было догадаться, куда ушел Игорь, но трудно было проговорить это вслух. "Лилька приняла его, раз он не вернулся сюда. Значит, это — не случайность", — Саша продолжал поглаживать гладкие волосы матери и неожиданно вспомнил, как Лилька сравнивала их со струями дождя. Ее столько было в их жизни, что выкорчевывать придется годами.

— Я схожу к ним, — сказал Саша.

Не поднимая головы, мама спросила:

— Зачем? Прости, пожалуйста, но неужели ты думаешь, что я хочу его вернуть?

— Не думаю, — прислушавшись к себе, отозвался Саша. — Но я же должен хотя бы в морду ему дать!

— Не надо.

— Что значит — не надо?! Меня же разорвет от злости!

Оторвавшись от его груди, она посмотрела на него умоляюще:

— Он ведь тоже может тебя ударить…

— Со мной он ничего не сделает.

Уже произнеся эти слова, Саша понял, что так — не по правилам. Нельзя затевать драку, заранее зная, чья возьмет. "Но я просто обязан, хотя бы раз ему врезать!" — он уговаривал сам себя и просил разрешения, но пока не давал его.

— Как получится, — он сглотнул кипящую слюну. — Когда… Когда это… случилось? Ты ведь не сразу мне позвонила?

Она виновато улыбнулась:

— На другой день. Прости, пожалуйста, дольше я не выдержала.

— И не надо было.

Кончиками указательных пальцев Саша разгладил темную тяжесть у нее под глазами. Три месяца назад его мать была совсем молодой, мужчины шеи сворачивали, оглядываясь ей вслед. И поглядывали на Сашу с завистью, принимая его совсем не за сына…

Сволочь! — подумал он об Игоре. — Чего ему не хватало? Я прекраснее женщины и не видел".

— Все пройдет, — Саша улыбнулся, надеясь, что это вышло натурально. — Ну, его к черту! И ее тоже… Я уже все разузнал: если мы продадим этот дом, точно хватит на однокомнатную в Питере. Не в центре, конечно, но там же метро. Я и сейчас на окраине снимаю, ничего…

Она встрепенулась, и глаза у нее стали испуганными:

— Ты собираешься продать дом?

— А что нам здесь делать? — он напрягся, предугадав ее сопротивление.

Взгляд ее растерянно заметался:

— Но ведь… Но если он вернется… Ведь только сюда. Он не найдет нас!

Саша вскочил:

— Ты же только что сказала, что не собираешься возвращать его!

Несколько секунд мать смотрела на него, не понимая, потом прижала к лицу узкую руку:

— Господи… Да я не о нем. Я о твоем отце.

— Об отце? — теперь растерялся он и не сразу подобрал слова. — Мам, но это уже… Да ты о чем вообще говоришь?! Столько лет прошло! Сколько?

Голос ее затвердел:

— Я не считала.

— Мам… Он не вернется. Поверь мне. Этого не будет.

Она посмотрела на него отстраненно:

— Прости, пожалуйста, но этого ты не знаешь.

— Может, и знаю.

Перед глазами у него промелькнула площадь перед церковью в Ордруфе, и холодные глаза того, кто предпочел быть господином Бёмом…

— Он давно вернулся бы, если б хотел.

— Если б мог, — произнесла она с нажимом.

— Всегда можно добиться того, чего по-настоящему хочешь! Ты сама мне так говорила.

Длинные волосы слабо качнулись:

— Не всегда. Как оказалось…

Лилька промелькнула между ними последним лучом, и в комнате сразу потемнело.

— Не всегда, — согласился Саша. — Знаешь, что мы сделаем? Мы сообщим новым хозяевам наш питерский адрес, когда он у нас появится. На случай, если…. Если чудеса случаются.

Она с облегчением улыбнулась:

— Хорошо.

Демонстративно переведя дух, Саша спросил:

— Что сегодня на ужин? Ты ведь ждала меня?

— Ну, конечно! — мать живо поднялась. — У меня картофельные ватрушки с рыбой.

— Обожаю! — Саша немного помедлил. — Я и не знал, что ты все еще ждешь его…

— Я ведь еще жива, — отозвалась она.

Шагнув к двери, он быстро проговорил:

— Ты разогревай пока. Я все же схожу к ней. К ним. А то я спокойно есть не смогу.

Ей удалось рассмеяться:

— А драться на голодный желудок сможешь?

Этот деланный смех отозвался в нем пронзительной жалостью: "Бедная моя…" Саша попытался удержать в себе эту жалость, из которой, как ни странно, сочилась та сила, что была необходима ему сейчас.

Вечер уже набросил на их дворик сумерки, и Саша не стал вглядываться в детали, которые лучше помнил, чем видел, сказав себе, сможет по-настоящему все рассмотреть только, когда в голове перестанет мутиться от возбуждения. Утром. Только бы оно выдалось солнечным…

Глава 2

Он не мог не сказать:

— Здравствуй.

Этого он не переставал ей желать. Гнев мог вынудить его обидеть Лильку грубостью или даже оттолкнуть ее физически, но желания уничтожить ее, хотя бы мысленно, Саша в себе не находил. Это не радовало его и не разочаровывало. Просто так было.

Лилька показалась ему совсем маленькой, и голос ее прозвучал как-то детски:

— Здравствуй.

— Позови его, — сухо сказал Саша, стараясь особенно не вглядываться в ее осунувшееся, потемневшее лицо. Может, оно казалось таким только потому, что Лилька не включила в коридоре свет?

Она ответила не испуганно, не защищая, а почти безразлично:

— Его здесь нет.

— А где же он? — Саша угадывал, что она не лжет, и уже предчувствовал неожиданные осложнения.

— Он… — Лилька тяжело перевела дух. — Он уехал. В тот свой домик в горах. Помнишь?

Не позволив ей втянуть себя в общие воспоминания, Саша требовательно спросил:

— Почему?

— Почему? — повторила она и будто впервые над этим задумалась. — А где ему жить? Он же сдает свою квартиру. Там люди живут.

— Не морочь мне голову! — ему хотелось быть резким с нею, и он, сам того не замечая, помогал себе движениями головы.

— Я не морочу. Если ты думал, что он у меня… Мы и не собирались… Это было совсем не то…

Мне хочется ее ударить", — подумал Саша огорченно, ведь он собирался сделать это вовсе не с ней. На всякий случай, одной рукой взявшись за скобу двери в ванную, а другой упершись в стену узкого коридора, он спросил, не обращая внимания на то, что нависает над Лилькой, как разгневанный Титан:

— Думаешь, мне интересно знать, что это было? Ты еще расскажи — как!

Она смотрела на него как-то особенно печально, а глаза у нее стали такими большими, что на миг Саше показалось, будто он увидел в них свое отражение — обозленного, обиженного мальчишки, который ничего не желает слышать.

"А что я должен выслушивать? Как внезапно взыграла кровь? Разве я должен это слушать?" — каждая мысль была горячей до того, что на лбу у него уже выступили капли пота. Но отереть их при Лильке казалось ему невозможным. Все равно, что промокнуть глаза…

— Я так и знала, что ты не захочешь со мной разговаривать…

— Вот, умница какая! Все-то она знает. Я вообще не приехал бы, если б не мама.

Упреки так и рвались из него наружу: "Как ты могла так обойтись с ней? Именно с ней? Она была тебе лучше матери, потому что не обязана была любить тебя и заботиться о тебе. А она и любила, и заботилась. Как ты могла? Но как Саша ни был зол, он помнил, что все эти злые вопросы Лилька уже задала себе. Не могла не задать. Когда очнулась…

Она спросила, как ему показалось, испуганно:

— Ты надолго?

— Не знаю.

— Не хочешь говорить…

— А я должен? — Саша давно не слышал свой голос таким злым и упивался этим.

По-птичьи дернув головой, Лилька обронила:

— Нет.

"Все, — понял Саша. — Надо уходить. Если я действительно не собираюсь ничего выяснять. Почему он уехал?"

— Ладно, — неопределенно произнес он и, разжав руки, которые уже болели, отступил к двери. — Прощаться не будем.

— Нет?

В ее голосе ему послышался пробудившийся к жизни отзвук надежды. Саша ответил так, будто захлопнул крышку рояля:

— Увы! Мне нечего сказать тебе на прощанье.

Эта ирония была лишней: все произошедшее ни у кого не вызывало смеха. Но так уж сказалось… Без Лилькиной помощи защелкнув дверной замок, Саша вдохнул так глубоко, насколько хватило легких. И съежился, уличив себя в том, что сделал это не для того, чтобы успокоиться, а пытаясь вобрать в себя воздух Лилькиного мира, из которого уходил.

Цепляясь за перила, Саша спустился и тщательно затворил за собой дверь подъезда, точно это могло помешать Лильке выскочить за ним, догнать… Если б она захотела догнать…

Кажется, лишь сейчас он ощутил, что дело было не только в матери, что бы там он не доказывал самому себе. И не одну болезненную жалость к ней носил он в себе все эти дни… Саше уже казалось, что он просто раздувал ее, чтобы не разрослось главное, связанное с Лилькой, и без того огромное настолько, что могло разорвать ему сердце.

— Что ты наделала…

Весь ужас его беспомощности был в невозможности что-либо изменить. Все уже случилось… Когда Саша еще мог спасти ее ("Или себя? Да какая разница!"), его просто не было здесь. Он не предполагал, что расстояние сделает его не существующим.

Уже отойдя от ее дома, Саша оглянулся, и едва не вскрикнул, увидев слепок многолетней давности: Лилькино лицо, прижатое к мутному стеклу, ее тоскливый, сиротский взгляд. "Тогда я взял ее с собой, — вспомнилось ему. — Не нужно было!" Он отвернулся, уговаривая себя идти ровно и не слишком спешить, как будто этот плач брошенного ребенка и не тянется за ним.

Саше не нужно было объяснять, как это бывает, когда желание выжигает мозг, и нет иного выхода, кроме как выплеснуть его из себя в другое тело, о котором потом и вспоминать не захочется. Все это бывало и с ним… А потом липкий, душный туман рассеивался, и Саша с облегчением переводил дух: Лилькино лицо светило ему, как прежде… А что, если и с ней это не в первый раз? Только с Игорем? Или не только?

"Не знать! Не хочу!" — он замотал головой, забыв, что за ним могут наблюдать из окон. Сейчас человечество состояло из четверых людей, одним из которых был он сам. Об отце Саша не мог думать, как о человеке. Он и сам точно не знал, кем был в том мире, куда его увел орган… Игорь сейчас там… У подножия той красноватой скалы с пещерой для органа…

Нужно было вернуться домой… И не только потому, что уже был разогрет ужин. Но Саша незаметно забрал влево, будто плутал по тайге. Он шел, глядя только под ноги, серый асфальт покачивал перед ним трещинами, и от этого слегка кружилась голова. Когда перед ним возникла тысячи раз виденная, надтреснутая крышка канализационного люка, в цвете которой смешались краска и ржавчина, Саша вскинул голову, и нашел знакомые окна. Теперь на них были другие занавески…

Те люди, что жили здесь уже три года, скорее всего и не слышали имени Иоланты Сигизмундовны. Наверное, им было известно лишь то, что до них тут проживала какая-то ненормальная старушенция, которая в последние недели не запирала дверь в квартире, чтобы ее не пришлось ломать, если соседи учуют трупный запах. И почему-то никто ее не ограбил… Чудеса!

"Я уехал, и она умерла, — Саша сглотнул возникшую во рту горечь. — Что же такое происходит вокруг меня? И почему мне кажется, что если б она была жива, ничего этого не случилось бы с нами?"

Он знал, что, вряд ли, заставит себя пойти на ее могилу: перед любым кладбищем Саша испытывал суеверный ужас. И не стыдился этого, ведь никто не мог поколебать в нем уверенность в том, важнее помнить об умершем, и думать о нем, чем отмечаться посещениями на Троицу.

— Я думаю о вас, — шепнул он, не заметив, что это прозвучало строчкой романса.

Пора было уходить, а Саша продолжал смотреть на то окно, возле которого когда-то стояло фортепиано, и вечно открытая форточка выпускала в мир звуки Грига, Бетховена, Гайдна…

"Баха", — он произнес это имя как бы отдельно от других, поставил особняком, хотя уже решил для себя, что не собирается быть органистом. Не только из-за отца… Детская жалостливая влюбленность в однокрылый рояль, чем-то схожий со стойким оловянным солдатиком, давно окрепла в Сашиной душе настолько, что никакие сказки собственного прошлого не могли увлечь его чем-то другим. Слава Богу, уже были созданы аранжировки Баха для фортепиано, например, обработка, сделанная Бузони. Сейчас Саша играл его Токкату, Адажио и Фугу. Ему казалось, что на рояле это звучит не менее мощно и пронзительно, чем на органе.

Мысль об органе оказалась острой и больно кольнула, напомнив об Игоре, который сейчас ближе всех был к разбитому Сашей инструменту. Все говорило за то, что она так и будет сидеть в нем занозой до тех пор, пока он не приблизится к Игорю настолько, что ненависть, возникшая между ними, не выдавит ее.

Правда, это немного глупо выглядело даже в Сашиных глазах: ехать черт знает куда, только ради того, чтобы ударить другого человека по лицу. Но зачем еще ему нужно увидеть Игоря, он не представлял. Вот только это "нужно" было несокрушимым.

В последний раз скользнув взглядом по бывшим окнам бывшей учительницы, Саша пошел к дому, теперь уже следя за тем, куда идет. Его дом накатывал волной успокоения. Все в Саше как-то незаметно затихло, перестало трястись и проваливаться. А мысли упорядочились, и первой из них оказалась: "Только мы с мамой. Так было и до Лильки. До Игоря. Так и теперь будет. Спираль".

Вторично войдя в свой дворик, Саша смог заметить, что на тех листьях, которые были у самой земли, застыли темные капли. Видимо, с утра прошел дождь, которого он не застал. Или это было еще вчера?

Это "вчера" состоялось без него, но Саше придется разбираться, почему оно вышло именно таким. Себе он мог признаться, до чего ему хотелось расспросить Лильку обо всем, выведать подробности: "Почему? Как?" Он подозревал, что получил бы от этого мучительное удовольствие, к которому подсознательно стремится каждый русский: хоть однажды в жизни уничтожить себя до такой степени, чтоб осталась одна пыль, которая легко превращается в грязь. А уж из этой грязи вновь возродить человека — вот торжество победителя!

Формально Саша был русским только наполовину, но они с матерью так давно уехали из Латвии, и его связь с отцом была настолько призрачна, что много лет он чувствовал себя русским, и никем иным. Хотя сам их дом, из которого натерпевшийся от властей дядя Валдис пытался создать свою крепость, не имел ничего общего ни с одним из строений на их улице.

Правда, те дома, что строили себе нынче внезапно разбогатевшие и не до конца осознавшие это люди, тоже больше походили на крепости и примитивные готические замки, чем на русские терема. Таким образом, их хозяева пытались придать своей скудной жизни оттенок рыцарского благородства, не подозревая того, что большинство героев средневековья были настоящими разбойниками, грабившими и соседей, и случайных путников.

Возле старой черемухи Саша остановился. Сорока, усевшаяся на корявый, черный в сумерках ствол, издавала смешные звуки, будто давилась чем-то.

— Ш-ш! Не воруй! — он похлопал по холодной коре и засмеялся, потому что птица даже не шелохнулась. — А ты еще и глухая…

Его взгляд соскользнул на стоявший позади черемухи сарайчик, в котором много лет назад заночевала Лилька, забредя ночью в их двор: "Нечего было пускать ее дальше этого сарая!"

Иногда она говорила Саше, что он выглядит надменным аристократом, когда разговаривает с людьми, которые не нравятся ему. И он знал, что в нем действительно есть это умение отторгать ненужное, но не находил в этом ничего противоестественного: с какой стати самому быть приятным с тем, кто неприятен? Для Лильки же просто не существовало людей, которых она не принимала. До сих пор Саше казалось, что она вообще не способна кого-либо обидеть…

— Мам, это я! — крикнул Саша с порога, и она сразу выбежала навстречу с такой радостью, будто они и не виделись полчаса назад.

Угадав, что она не решится спросить, Саша сразу же сказал сам:

— Его там нет. Она говорит, что он уехал в свой домик в горах. Я почему-то думал, он давно его продал…

— Он уехал… — повторила она.

Ее голос прозвучал так ровно, что Саша даже не понял: довольна она этим или огорчена.

— Вроде бы, они и не собирались жить вместе, — ему самому было трудно передавать матери все это, но Саша допускал, что ей может полегчать. Хотя ему самому легче не стало.

— Почему? — спросила она точно так же, как недавно он сам.

Раздражение все же вырвалось наружу, он шагами разметал его по комнате:

— Что значит — почему?! Переспать это одно, а жить вместе совсем другое. Можно подумать, ты этого не понимаешь!

Прохладные ладони поймали его щеки и прижались к ним:

— Ну что ты, солнышко! Прости, пожалуйста… Давай не будем говорить об этом, если тебе так…

"Больно" она не произнесла. Ведь до сих пор Саша ничем не проявил того, что все случившееся, хоть как-то задевает его самого. Выходило так, что он приехал лишь для того, чтобы помочь матери…

"Может, она и не догадывается, что было у нас с Лилькой?" — с недоумением спросил он себя. Ему-то казалось, что все шито белыми нитками: их столько раз заставали едва одетыми. Но иногда именно родители не замечают очевидного с упорством полных дебилов. Понимал ли Игорь, что происходит? Уж он-то ни одному из них не был отцом…

Саше внезапно вспомнился пыльный вагон электрички, на котором Игорь въехал в их жизнь: "Лилька тогда взяла у него мороженое. Иоланта, правда, тоже, но она не в счет. Она из кожи вон лезла, чтобы пробудить маму к жизни. Знала бы, чем это обернулось… Лилька — другое дело. Разве Игорь не понимал, что рано или поздно она вырастет? Она приняла его подношение вместо мамы, и это установило между ним и Лилькой особую связь".

Ему самому стало смешно: эти рассуждения превращали Игоря в коварное чудовище, способное годами вынашивать гнусный план, готовить почву для преступления. Ничего этого, конечно же, не было. Только одна женщина тогда существовала для Игоря, и чтобы задобрить ее, он готов был накормить мороженым весь свет.

— Я нашла последние газеты, — сказала мама и поставила перед ним тарелку с тремя картофельными ватрушками. — Там есть несколько объявлений: "Куплю дом". Позвонить? Или ты сам?

— Конечно, — отозвался Саша, не сразу переключившись на другую реальность. И уточнил: — Позвони, конечно.

— Или лучше связаться с каким-нибудь агентством? Они знают расценки. Нас ведь с тобой обдурят в два счета…

— Ладно. Давай так. Для мебели надо будет заказать контейнер. Я позвоню ребятам в Питер, когда мы точно будем знать, за сколько можно продать дом, они подыщут квартирку.

Сев напротив, она посмотрела на него печально:

— Всего лишь однокомнатную… А куда же мы поставим твой рояль?

— Это не мой рояль! Он мне не нужен, — это вышло обиженно, и Саша недовольно поморщился. — Мы его тоже продадим. И еще что-то из мебели придется продать, ее слишком много для одной комнаты.

Неловко звякнула вилка.

— Не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Стоит ли игра свеч. Скажи, пожалуйста, как мы будем жить в одной комнате?

Усомнившись, что это ее успокоит, Саша все же сказал:

— Я буду там только ночевать. Я же учусь целый день! А теперь придется еще и подрабатывать.

Она встрепенулась:

— Я нашла деньги. Он оставил в шкафу, а я их как-то не заметила. Там много…

— У него еще что-то осталось после Германии? — удивился Саша. Он до сих пор не мог привыкнуть к тому, что клоун может заработать столько, чтобы купить рояль.

— Мы возьмем эти деньги?

Справившись с мгновенным отчаянием, Саша отрывисто произнес:

— Нет. Я поеду и верну их ему.

"Вот и повод нашелся!" — поездка в горы оказалась делом решенным так внезапно, что Саша не успел ни обрадоваться этому, ни испугаться.

— Утром же и съезжу.

Глаза у нее стали тревожными:

— Я боюсь тебя отпускать.

— Он не убьет меня.

— А ты его?

— Надеюсь, тоже.

Но это ее не успокоило:

— В тот раз ты потерялся там, помнишь?

"Я не потерялся, — возразил Саша про себя, но уверенность в этом внезапно сделалась зыбкой. — Или все же потерялся? До сих пор я думал, что сохранил себя. Что понял, какой будет моя жизнь… А теперь от всего этого ничего не осталось".

Он вспомнил о том, как прекрасно в детстве мечтать о будущей взрослой жизни, а когда входишь в нее на равных со всеми правах, оказывается, что ничего не состоялось. Да и мечтать больше не о чем… Как остальные люди живут с этим?

Заставив себя проглотить последний остывший кусок, Саша улыбнулся:

— Спасибо. Ты готовишь лучше всех.

— Скажи, пожалуйста, может, мне открыть в Петербурге свой ресторан? — наконец-то глаза у нее заблестели знакомой насмешкой.

Он подхватил:

— А я буду в нем лабухом! Мы сколотим с тобой умопомрачительное состояние.

С незнакомой деловитостью она поинтересовалась:

— Сколько собираешься требовать за песню?

— А в чем дело? — заносчиво выкрикнул Саша, вскочив из-за стола. — Уже контролируешь мои доходы?

Рассмеявшись, мама кивнула на закипевший чайник:

— Чай? Кофе?

"Уснуть бы сегодня", — вздохнул он и выбрал чай, хотя никогда не различал вкуса разных сортов. Лилька с детства любила какао.

— Третий год третьего тысячелетия, — мама водила пальцем по тонким ребрышкам чашки, словно заряжала чай своей же силой.

— Это должно что-то значить?

— Симметрия цифр этого года? Разве она может ничего не значить?

— То есть ты считаешь, все, что произошло, могло произойти только в этом году?

— Я не уверена… Но ведь случилось это именно сейчас, а не в прошлом году, скажем.

Саша поднялся с чашкой в руке и прошелся по комнате, старательно обходя рояль:

— А, по-моему, люди ссылаются то на високосный год, то еще черт знает на что, только бы оправдать свое очередное безумие. Подумай сама, что внутри нас может зависеть от каких-то чисел?

Она заспорила, обернувшись к нему и обняв спинку стула:

— Это не просто числа! Вернее, числа — это уже следствие. Это как бы зафиксированные перемены состояния солнца, планет. Прости, пожалуйста, но это ведь не может не сказываться на нас!

— Ну да, да, — он подумал: "Лилька вечно слушала гороскопы. Интересно, что ей предсказали в тот день? Или все же этот день был не единственным?"

Вернувшись к столу, Саша поцеловал гладкие волосы матери, и прижался щекой к ее макушке:

— Давай спать?

— Но у вас же… Я хотела сказать: в Петербурге еще рано.

— Я знаю. Но я собираюсь встать по этому времени. Я все-таки съезжу… туда. А потом уж разверну тут бурную деятельность!

Она запрокинула голову, не больно упершись ему в живот:

— Какую деятельность?

— Обзвоню агентства. Ну, сделаю все, что положено. Зачем тебе с этим возиться? Ты не должна даже вникать в такое…

В голосе матери послышалось сожаление:

— Когда ты стал взрослым?

Саша рассмеялся:

— Разве я уже стал? Я не заметил.

Глава 3

За те месяцы, когда Саша не бывал дома, он успевал забыть, что по утрам его комнату заполняет солнце. Беззастенчиво вселившись, оно теплом пощекотало Сашины веки, невесомым "зайчиком" качнулось на ресницах, зависло в воздухе, с детской назойливостью заставив ленивые пылинки пуститься в пляс, и длинной полосой растянулось на ковре.

"Шторы не закрыл", — он понял, что уже не уснет, но еще не мог себя заставить проснуться до конца. В отдельные минуты Саше даже казалось, что солнце снится ему, а потом он ощущал, как потеплела щека, и бессвязно думал: "Оно есть… Мама спит? Сколько времени? Неужели мне никуда не надо бежать?"

Наконец сон окончательно размяк и растаял, как воск, из которого ночь лепила легко превращающиеся друг в друга образы. Сев на постели, Саша усмехнулся тому, как восторженно замерло сердце: "Я дома!" Ступая по солнечной полосе, он подошел к окну, и прерывисто вздохнул: увидевшееся, было так хорошо, что будь Саша чуточку сентиментальней, у него навернулись бы слезы.

Их крошечный сад был сейчас так спокоен, так прозрачен, что ему тоже захотелось стоять, не шевелясь и еле дыша. Там солнце не веселилось так нахально, как в комнате, а разливалось застенчивой радостью в мелких каплях, зависших на листьях ранета и черемухи. И спрятавшаяся в темной кроне птица тоже была смущена тишиной рассвета и позволяла себе лишь редко, тоненько попискивать. Ветра совсем не было, и все же листья едва заметно подрагивали, будто деревья ежились, привыкая к утреннему теплу.

И потому, что все вокруг было так гармонично, так прекрасно, Сашу насквозь прошило болью: "А ее здесь больше нет…" Еще вчера он держался на злости и на решимости увидеть, обидеть, оттолкнуть. А сегодня всего этого уже не нужно было делать, все было позади, по крайней мере, в отношении Лильки. И оттого, что Саше удалось одним рывком выбросить ее из своего мира, тот внезапно стал пустым, как Космос, который тоже великолепен, только дышать там нечем.

"Я вернусь в Питер. Окончу консерваторию. Говорят, из меня что-то получается… Зачем? Это все — зачем?" — он внимательно посмотрел на свои крепкие руки с длинными пальцами. Уже в одиннадцать лет Саша легко брал полторы октавы… Эти руки были всего лишь инструментом, который сам по себе, конечно, ценен, однако музыка зарождается вовсе не в нем. Он уже узнал — где. Он успел это прочувствовать.

Не проверяя, спит ли мама, Саша, натянув свитер и джинсы, потихоньку выбрался из дома, и, стараясь больше не озираться, быстро прошел через сад. Задание себе он уже придумал: сбегать на вокзал и выяснить, когда отходит нужная ему электричка? Его тревожило то, что справочная сейчас, скорее всего, не работает, но ведь должно же быть какое-нибудь табло с расписанием!

Местные собаки еще спали, и ни одна не подала голоса, пока Саша петлял давно не хоженными переулками, в которых помнил все, вплоть до цвета почтовых ящиков. У одного из домов он замедлил шаг: здесь Лилька всегда припадала к забору и долго смотрела на цветы, занимавшие добрую половину огорода. Они просились на полотно импрессиониста, играя лиловыми, розовыми, желтыми красками, то перетекая одна в другую, то расходясь.

"Ее назвали Лилькой потому, что она похожа на цветок", — он вспомнил это и зажмурился, хотя сейчас цветов еще не было, одни только луковицы в земле. И Лильки тоже не было. Но в отличие от ирисов и гладиолусов, она даже не обещала прорасти в его жизни…

— Сашка!

Его застал врасплох этот оклик, и он вздрогнул слишком заметно. А в следующую секунду удивился тому, что, не обернувшись, узнал голос, хотя они не виделись с Андреем Шиловским с тех пор, как оба окончили музыкальное училище. Андрей — по классу баяна. Пианисты относились к их отделению снисходительно, ведь они сами считались "белой костью". Но Саша никогда не делал подобных намеков. Это было глупо, а он с детства избегал казаться глупым. К тому же, они жили с Андреем в двух шагах друг от друга и часто возвращались вместе. К чему было обижать его?

Он уже обрадованно шагнул навстречу, но внезапно замер, будто по ошибке очутился в незнакомом мире, где сразу обнаружил чудовищное несоответствие правде.

"У него гипс?" — Саша еще пытался как-то свести две реальности, хотя своими глазами видел, что ничего из этого не выйдет. Другим несоответствием было то, что вытянутое от природы лицо Андрея так и светилось от радости. В чем он мог найти ее, если…

— Сашка! — он с чувством хлопнул его по плечу и приподнял пустой рукав джинсовой куртки. — Ты не знал? Неужели не знал? Лилька не говорила? Мы с ней встречались, когда я вернулся.

Саша заставил себя спросить:

— Откуда?

— Из Чечни, — Андрей с недоверием прищурился. — Ты и этого не знал? Вот тебе и птичье название… Не помнишь? Ты говорил, что Чечня звучит как-то по-птичьи. Мы с тобой и не думали, что там все всерьез.

— Так тебя забрали? Ты же… — Саше самому стало противно, что он так бормочет. — Ты же собирался в "культуру" поступать…

— Провалил. Это ж ты такой талант, тебя вон в консерваторию взяли, — наверное, он почувствовал, что эти слова прозвучали издевкой, и примирительно улыбнулся. — А, между прочим, тогда никто не верил, что ты поступишь! В Питер… Я так высоко даже не замахивался.

— Что же… теперь? — спросил Саша и подумал: "У него и улыбка стала другой".

Андрей необъяснимо просиял.

— Теперь? — он захохотал, разбудив здоровенного пса, который с ошалелым видом выскочил из будки. — А теперь, Сашка, я женюсь! Прямо сегодня! Суббота же. Вот в парикмахерскую побежал с утречка… Приходи, а? Очень прошу.

— Женишься? — Саша все еще не мог прийти в себя. — Вот это да… А на ком?

— На Вальке, конечно! Помнишь, Вальку? У нас с ней стаж почти, как у вас с Лилькой. Мы Лильку-то одну пригласили, не знали, что ты приедешь. Но вы же вместе придете?

Саша посмотрел на захлебывающегося злостью пса:

— Давай отойдем, а то он свихнется… Я знаешь… Я не смогу прийти. Я уезжаю сегодня.

Лицо Андрея вытянулось еще сильнее, и губы обиженно дрогнули:

— Как это сегодня? Ты же только приехал!

— Я пока не в Питер. Так, надо по одному делу.

— А это дело нельзя чуток отложить? Может, в понедельник съездишь? Ну, я тебя очень прошу! Это… Это важно для меня. Понимаешь?

На какой-то миг Андрей выпустил повод, не удержал одной рукой, и тоска вырвалась наружу, промелькнула во взгляде. Саше не потребовалось много времени, чтобы разглядеть ее: "Я для него — связь с тем будущим, которого его лишили, и с прошлым, обещавшим совсем другое…"

— Если честно, — с неожиданной злостью произнес Андрей, так щурясь на него, что хотелось отвернуться, — если б не Валька… И не рука эта! Я бы лучше туда вернулся.

Саше показалось, что он не совсем понял его:

— В Чечню?

— Ну да. Подписался бы на сверхсрочную. Что ты так смотришь? Тебе это дикостью кажется? А у меня вот, знаешь, многое из того, что тут происходит, в голове не укладывается.

— У меня тоже, — признался Саша, сразу ощутив в себе то, что давило все эти дни. — Но о Чечне я как-то не думал… Вернее, думал! — вспомнил он электричку. — Но не всерьез.

— Это потому, что ты там не был… Ладно! — Андрей оскалился, отгоняя подкравшуюся тоску. — Тебе это и не нужно. У тебя другое… предназначение.

— Думаешь, другое? — он почувствовал, что может сказать об этом Андрею. — А я вот не всегда так уверен, что делаю все правильно… Что я вообще нужен музыке.

— Но она-то нужна тебе…

— Она — да. Но я не лучший среди лучших, понимаешь?

Андрей с сомнением качнул головой:

— Главное, что ты это понимаешь. Вернее, тебе так кажется. Наверное, так и должно быть. Иначе — все! Закостенел. Всегда ведь говорят, что невозможно не сомневаться… Так ты придешь на свадьбу?

— Вы где празднуете? — спросил Саша, уклонившись от прямого ответа.

— Валька здорово придумала! — снова ожил Андрей. — Знаешь, как в кино сейчас показывают: прямо на улице столы ставят. Она сериалов насмотрелась… А у нас ведь дом прямо у луга! Туда и приходи. А что? Теплынь какая… Колонки из дома вытащим, танцы на траве. Баян тоже будет, — он коротко усмехнулся, показав свой новый оскал. — Только я не сыграю. Так ты с Лилькой придешь?

— Нет, — на этот раз ответил Саша и почувствовал, что нужны объяснения. — Мы с Лилькой… Ну, словом, больше не вместе.

Голос Андрея вновь стал чужим:

— Ты кого-то нашел в Питере?

— Нет. Неважно. Давай не будем об этом говорить.

— Нет, так нет. Но ты же придешь? Все, договорились! Подгребай к двум. В час у нас регистрация…

"Он лишился музыки и все равно способен радоваться жизни, — Саша не смог не оглянуться вслед, и пустой рукав опять больно хлестнул его. — А я лишился Лильки, и на стены лезу. Что было бы, если б я потерял руку? А Лильку не потерял бы…"

Он передернулся от отвращения к себе, допустившему мысль о подобном перевертыше. И подумал, что невозможно правдиво вообразить то, что могло бы случиться да не случилось, ведь и ты в таком случае был бы уже другим человеком. В двенадцать лет Саше казалось, что он наверняка знает, каким должен быть выбор. Но его отец сделал наоборот… Ему тогда было за тридцать.

Забежав в открывшуюся "Булочную", полную теплого запаха, Саша купил свежих бубликов, которые любил основательно мазать маслом. Его тревожило, что мама уже проснулась и могла испугаться, не обнаружив его в постели. С утра у нее было такое ясное, совсем девическое лицо… "Как он мог не полюбить такую женщину? — с обидой подумал Саша об отце и следом вспомнил об Игоре. — Как он мог…"

Внезапно его осенило: "Я подарю его деньги на свадьбу! Брать их я не собираюсь, но раз уж он их отдал… Андрею они нужней, чем нам всем. Вот чертова война! Когда она только кончится?!"

До сих пор все происходившее и в Чечне, и в Югославии было для Саши не более, чем сводками новостей. Они вызывали досаду на правительство, но не откликались настоящей болью. Теперь — Саша уже предчувствовал это — слово "Чечня" будет пугать пустотой рукава, куда провалились и одиннадцать лет учебы, и скромные Андреевы мечты, и длинная цепь привычек, от которых теперь он вынужден отказаться.

Саше ни разу не пришло в голову упрекнуть себя за то, что он преспокойно учился, когда другу ампутировали руку. Эту войну никто из его знакомых не считал справедливой, и участие в ней не воспринималось, как доблесть. А уж ввязываться в нее по доброй воле и вовсе казалось идиотизмом. Вот только теперь никуда не деться оттого, что Андрей там был… И почему-то хотел вернуться.

В дом он вошел осторожно и сразу понял, что мама не спит. Все здесь уже ожило: натужно кряхтел старый чайник, радио весело захлебывалось голосами ди-джеев, а в соседней комнате что-то шуршало.

— Мам! Я купил бубликов.

И опять ее радость окатила его с головы до ног, смывая тяжесть, которую Саша принес с собой. Мать порывисто обхватила его шею:

— Солнышко мое! Где ты был?

— Бублики покупал, — легко солгал он. — Масло есть? Я люблю с маслом.

— Я знаю! Еще есть немножко. Чайник уже закипает.

— Он пыхтит на весь дом. Ты там что-то убирала? Я заварю.

Она весело согласилась:

— У тебя вкуснее получается.

— Я знаю.

— Как я люблю, когда ты задаешься! Ты… — взгляд у нее стал умоляющим. — Ты не сыграешь мне после завтрака? Я всю ночь об этом мечтала.

Саша посмотрел на небольшой, теплого цвета рояль, от которого отрекся еще вчера. "Как глупо, — подумалось ему сейчас. — Из-за какой-то идиотской принципиальности, о которой он ведь даже не узнает! Лишать ее радости… Это не по-мужски".

— Опять уговорила, — ответил он фразой из анекдота и рассмеялся, когда мать по-девчоночьи подпрыгнула на месте, ударив в ладоши. — Ты ведь еще мою новую программу не слышала.

— Опять новая? Господи, когда ты успеваешь?

— А как иначе? К экзамену я гнал ее, как сумасшедший, чтобы меня отпустили пораньше. Думал, провалюсь.

Она произнесла с достоинством:

— Ты не можешь провалиться.

— Так уж и не могу?

И тут вспомнил:

— Между прочим, меня с утра пораньше пригласили на свадьбу. Можешь себе представить? Андрей Шиловский. Ты еще помнишь такого?

У нее дернулись к переносице брови:

— Мне говорили… Кажется, Лиля говорила… Он действительно лишился руки?

— А я вот не знал! — ему вновь сделалось досадно на себя. — И уставился, как идиот на пустой рукав… Почему вы мне не написали? Это что — так незначительно? Воображаю, как ему приятно объясняться с каждым встречным!

Она посмотрела на него строго:

— Ты для него — не каждый встречный. Я думаю, тебе нужно пойти на эту свадьбу.

— А я и собираюсь!

— Но меня ты туда не затащишь!

— Думаешь, все уже в курсе? — насторожился Саша. Он не сказал, что и не собирался приглашать ее с собой.

Обеими руками отведя назад длинные волосы, она спокойно проговорили:

— Прости, пожалуйста, но разве могло остаться не замеченным то, что Лиля вернулась к себе? Нашу окраину называют большой деревней… Никогда не думала, что буду жить в деревне!

— Ты и не будешь здесь жить, — напомнил он. — Мы ведь уже все решили!

— Решили, — она как-то погрустнела.

Залив заварку кипятком, Саша размеренно произнес, подражая ей:

— Прости, пожалуйста, но у меня уже складывается ощущение, что я тащу тебя в Питер против силы…

Он ожидал, что мать запротестует, но в ее голосе была только безликая усталость:

— Какая сила? Сейчас я вообще ее не чувствую. И голова у меня с трудом соображает. Я знаю только, что одной мне оставаться не хочется… Скажи, пожалуйста, я приживусь в Петербурге? Я так давно не жила в столице…

— Ты приживешься даже в Париже, — ему захотелось взять ее узенькую руку и поцеловать, но такое не было у них принято и казалось слишком театральным. Он подавил это желание, но осталось сожаление о нем.

И оно неожиданно подсказало Саше, что сыграть нужно совсем не то, что он собирался, а фортепианную фантазию Шуберта, написанную им в год смерти. Ему вспомнилось, как он читал у Кристофера Рюгера, что эта музыка лучше любой другой учит тому, что страдание человека может стать источником его силы. Разве не это было сейчас необходимо его матери?

Он так заторопился, глотая чай, будто она, как кровью, истекала этой самой силой у него на глазах. Наспех разогрев руки, которые все еще оставались прохладными после прогулки, Саша, преодолев неприязнь, подошел к роялю. И попытался мыслить отстраненно, не касаясь его дарителя: "Классный рояль… Просто классный. Иметь такой дома — это мечта. Консерватория нищает… Скоро и для нее такой станет роскошью".

Тронув босой ступней педаль, Саша усмехнулся, подумав, что походит сейчас на крепостного музыканта, капризом барыни допущенного в хозяйские покои. А следом почему-то вспомнилось, как при первой встрече он заставил Лильку вымыть во дворе ноги…

— Ну, готова получить удовольствие? — через плечо спросил он мать, которая уже замерла, вжавшись в кресло. И засмеялся: — Не умри от восторга! Ты уже похожа на гимназистку.

— В сравнении с тобой я и есть гимназистка…

— Ладно, перестань…

Особенно спорить он не стал, ведь студент консерватории для музыкального работника детского сада действительно почти маэстро. Но думать так было неприятно, и Саша отогнал эту мысль, чтобы Шуберту стало просторнее в нем. И услышал, как чужая (чужая?!) душа застонала, возвращенная в мир Сашиными пальцами: "Я же еще так молод, мне всего тридцать один, почему же я умираю? В безвестности, в страданиях… Чем я заслужил их? Жизнь обещала так много. Она манила солнечными мечтами, но стоило мне приблизиться к ним хоть на шаг, солнце тотчас оборачивалось собственным отражением от чужого окна, всегда закрытого наглухо… Мне тридцать один. Я совсем не хочу умирать. Я собирался так много сказать этому миру, и почти ничего не успел. Я мог подарить ему столько красоты и страсти, столько любви и муки, заключенных в звуках, а он отнимает у меня саму эту возможность… Но то, что я говорю вам сейчас, разве может кануть в небытие? Разве я недостаточно выжимаю крови из своего сердца, чтобы эта музыка могла жить и после меня? Я уже знаю, что умру… Но она — останется".

Стараясь не поглядывать на маму, Саша чувствовал, что она плачет, но боится отереть слезы, чтобы он не заметил движения руки. Это не сбило бы его, ведь Саша уже не раз прошел испытание сценой и приучил себя не слышать того, что в зале всегда кто-то кашляет и двигает ногами. Только ведь мама не была обычным зрителем, думающим прежде всего о себе и об удовольствии, которое пришел получить. Исполнитель тут как бы и ни при чем.

"Пусть выплачется, — у него самого было так тяжело на сердце, что впору заплакать. — Говорят, от этого становится легче. Правда? Или кто-то придумал это, чтобы убедить самого себя? Как бы там ни было, чем я еще могу ей помочь?"

Последние диссонансные аккорды крикнули им обоим в лицо, что случившегося не изменить. Судьба сложилась именно так. Нужно принять это и выдержать.

— Мы выживем, — негромко сказал Саша, все еще не решаясь взглянуть на нее, ведь в этот момент она была обнажена перед ним.

Но мама вдруг выкрикнула преломившимся слезами голосом:

— Кто там? Под окном. Там кто-то есть!

Теперь и Саша услышал, что вдоль стены пробежал человек. Он подскочил к окну, но не сумел быстро справиться со шпингалетом и бросился к двери, как был — босиком. Музыка еще не ушла из него, и первым откликом был ужас: "Это мой вестник. Мой Черный Человек. Так рано?"

Бесшумно оббежав дом, Саша заметил, как взбудоражены кусты сирени в самом углу сада. За ними был лаз: две дощечки штакетника были прикреплены только сверху и легко сдвигались.

— Лилька! — отрывисто крикнул он, остановившись. — Выходи. Кроме тебя, туда никто не побежал бы.

Она выбралась не сразу, хотя могла бы и ускользнуть. В дешевеньких джинсах и сером пуловере с задранными до локтей рукавами она опять напомнила Саше сироту-беспризорницу, которую невозможно не пожалеть. Не поднимая, головы Лилька сказала:

— Я только хотела послушать, как ты играешь. Я знала, что ты будешь играть. Но я не ожидала, что расплачусь! А Наташа услышала…

— Наталья Викторовна, — сухо поправил он. — Теперь она для тебя — Наталья Викторовна.

Коротко взглянув на него исподлобья (Саша успел заметить, что глаза у нее и вправду заплаканные), она покорно согласилась:

— Хорошо. Я привыкну.

Его жаром окатило раздражение:

— Только не изображай из себя бедную родственницу, которую выставили из дома за разбитую вазу! Ты сама знаешь, что разбила.

Она промолчала, и эта ее готовность принять от Саши любые упреки, разозлила его еще больше. Только держа в памяти, что мама может услышать, он удержался и не перешел на крик:

— И не устраивай больше этих спектаклей: послушать она хотела! Ты же Стинга любишь, вот его и слушай! Магнитофон у тебя есть.

— Нет.

— Что?

— Это твой магнитофон.

— Ты его не забрала? — на это ему некогда было обратить внимание. — Ладно. Жди здесь, я его вынесу.

Лилька шарахнулась к уже успокоившимся кустам:

— Не надо!

— Почему это не надо, если тебе так не хватает музыки?

С заметным усилием моргнув, она посмотрела Саше в глаза:

— Мне совсем не музыки не хватает.

— Да? — у него сорвалось дыхание, и он испугался, что Лилька заметила это. — Чего же тогда? Тепла и нежности? Ты знаешь, где их искать. Или тебе дать денег на дорогу?

Она повернулась и пошла к забору, переставляя ноги как-то странно, будто они стали ватными. «Тем, что злюсь, я только убеждаю ее, что мне не все равно, — теперь Саша злился уже на себя. — Нужно было просто поболтать с ней и сказать: "Пока!" Но я же не могу так!»

Он молча проследил, как Лилька пролезла сквозь кусты, а потом все стихло, кроме его крови, от которой так и шумело в ушах.

— Черт с ней, скоро мы уедем, — губы у него тряслись, а крыльцо было совсем близко и нужно было успокоиться. — Питер такой город, где быстро все забывается… Все, что не связано с ним.

В мыслях предательски мелькнуло: "Но ты ведь не забыл ее за три года. Уж сколько всякого было, а ведь не забыл. С чего ты взял, что теперь сможешь?"

Это по-настоящему ужаснуло его. Саша много читал о том, как Брамсу, Берлиозу или Чайковскому удалось превратить свои страдания в источник вдохновения и без участия любимого человека, но ему никогда не хотелось пройти через такое. Саше представлялось, что музыку можно воспринимать и не разбитым сердцем. Разве до сих пор он играл хуже?

— Ты играл сегодня, как никогда, — глаза матери до сих пор выражали потрясение.

Он отозвался уныло:

— Правда?

— А кто это был?

— Никого. Я просто обошел все… Никого не было.

Она легко приняла его ложь:

— Мне показалось. Расскажи мне, знаешь что? Какой последний концерт ты слушал? Где?

Присев напротив нее на старый, оставшийся еще от дяди Валдиса диван, Саша припомнил:

— В "Эрмитаже". Да, там.

— В театре "Эрмитаж", — повторила мама завороженно, будто уже услышала музыку. — А кто играл?

— Их же оркестр и играл.

— Из тебя слова не вытянешь! — от досады она даже порозовела. — Ну, расскажи, наконец, как там вообще! Я ведь не была в Петербурге с детства. Что исполняли?

— Там… — он оборвал себя и решил начать с музыки. — Исполняли симфонию Гайдна, Первый концерт Бетховена, "Пульчинеллу" Стравинского… Солировал Антон Лопушанский, — и вскользь отметил: — Мой ровесник. Примерно. Лауреат международных конкурсов.

Ревность делала лицо матери острым.

— Прости, пожалуйста, но это еще ничего не значит! — резко сказала она.

— А что же тогда значит? Да ладно, я так… Хотел тебя предупредить, чтоб ты особенно не рассчитывала на мою всемирную славу. Еще не хватало, чтоб ты разочаровалась во мне.

— Я ни на что и не рассчитываю. Я, между прочим, тебя любила, когда ты еще ни играть, ни говорить не умел. И какал под себя.

— Спасибо, что напомнила! — Саша снова вернулся к концерту. — Что мне в "Эрмитаже" нравится, этот театр как бы домашний. Музыканты приводят родственников, в перерыве выходят к ним в зал, болтают…

— Может, разговаривают? — насмешливо уточнила она.

Саша невозмутимо согласился:

— Может, и разговаривают. Я не подслушивал.

— А зал? — жадно спросила мама. — Красивый?

Всмотревшись в то, что уже несколько потускнело в памяти, он принялся перечислять:

— Перила цвета слоновой кости, и тонкие балясины… Нимфы такие суровые. Но с обнаженной грудью! Занавес с двуглавым орлом. Он смахивает на цыпленка табака. Очень демократичная публика — туда ходят в свитерах и джинсах. Иностранцев куча! Дирижер у них классный, — сглотнув латышскую фамилию, Саша улыбнулся. — Он с музыкантами обращается, как с детьми. У него все жесты такие… убаюкивающие… Сам уже седой. Не ослепительная седина, это был бы уже перебор театральности. Сероватая.

Она улыбнулась, как девочка, отпрашивающаяся на праздник:

— А я его увижу?

— Ну, разумеется! — он побоялся переборщить с убежденностью. — Мы ведь уже все решили…

Глава 4

Другого своего решения он не стал обсуждать с мамой. Скорее всего, она сочла бы глупым его желание подарить деньги Андрею, ведь у них и самих не было средств. Одно дело — швырнуть их Игорю в лицо! Но при чем здесь Андрей? И потом эта сумма была куда больше той, что принято дарить на свадьбу…

Запечатывая деньги в белый, без полосок, конверт, Саша мрачно думал о том, что изо всей этой грязи должно прорасти хоть что-то доброе, иначе они все утонут в холодной липкой жиже. Андрей тут ни при чем, это верно. Только ведь ему труднее, чем любому из них, и он совсем не виноват в своем несчастье. А за любым из них наверняка найдется хоть крошечная вина…

"Главное то, что мы несправедливо обошлись со временем, — Саша рылся в столе, пытаясь отыскать ручку, чтобы подписать конверт, и никак не мог найти. — Все слишком затянулось: я безвылазно торчал в Питере, мама тайком ждала отца… Вот тоже… Что если Игорь чувствовал это в ней? Ужасно. Я смог бы жить с женщиной на таких условиях? Они были вместе почти десять лет… Если он действительно все угадывал, то ему памятник нужно ставить за долготерпение. Или я все придумываю? Может, он ни о чем и не догадывался… Зачем мне понадобилась ручка? — Саша задвинул ящик. — Если уж делать такой подарок, то не подписываясь…"

— А мой серый костюм жив? — крикнул он, не выходя из комнаты, наверняка зная, что мама услышит из своей.

Она отозвалась с удивленной интонацией:

— Шкаф ведь у тебя!

— Ну да…

Саша распахнул сразу обе дверцы и вдруг увидел Лилькино платье. Оно висело у него потому, что здесь было больше места, ведь часть одежды он увез с собой, а это платье Лилька все равно не надевала. Его сшили к выпускному балу, и все сошлись на том, что голубые искры материи делали Лилькины глаза ярче. Они так и горели, когда она бежала к нему через зал… Почему он тогда опоздал? Саша качнул головой: "Не помню". А вот это помнилось: как она бежала через зал. И хотя все здорово смахивало на сцену из какого-нибудь наивного советского фильма, он не спешил избавляться от этого воспоминания.

Сдвинув ее платье вместе с другими, не интересующими его вещами, Саша достал костюм и положил на кровать. Для весеннего вечера цвет подходящий — не слишком уж торжественный и строгий. В черном он смотрелся бы, как на похоронах. Хотя это больше соответствовало бы его настроению…

Он взглянул на часы: Андрей просил прийти к двум, а уже была половина третьего. Саша знал за собой эту дурную тягу приходить уже в разгар веселья, когда встречают особенно радостно. И каждый раз это выходило само собой, как сейчас: кто бы мог подумать, что разбирая бумаги в столе, он затратит столько времени?

Почти все пришлось выбросить, правда, кое-что с сожалением: старые морские карты, которые он то ли срисовывал откуда-то, то ли придумывал сам; листки с раскладами "морских боев"; первые нотные тетради и школьные, почему-то только по русскому языку: "По математике я, наверное, на кусочки рвал!"

Много попадалось фишек и кубиков, а сами игры куда-то запропастились, но некоторые Саша помнил. Была записка от какой-то девочки с красивым почерком: "Саша, приходи ко мне на День рождения". Случайно он сохранил ее, или эта девочка что-то значила для него? Если и так, то это могло быть только до Лильки: "После тебя — пустыня…"

— Ну-ка, прекрати! — шепнул он себе. — Кажется, ты все же собирался на свадьбу, а не на похороны. На свадьбе не положено думать о каких-то пустынях…

…Запомнилось, что он брел до свадебного луга сорок лет, не понимая — зачем, ведь знал же, что если там и найдется кусочек обетованной земли, то не для него. "Наверное, даже в раю не так веселились бы", — подумал Саша, остановившись перед тем, как слиться с пестрым, подвижным людским облаком, из которого то и дело устремлялся к небу воздушный шарик или новый запев. Ему так хотелось не просто присоединиться к веселью, но пропитаться им, наполниться и стать легким, как эти шарики и ничего не значащим, словно бездумные звуки.

— У меня другая музыка, — шепнул он без заносчивости. Так было. К чему кривить душой? Андрей знал это, приглашая его.

Саша поискал жениха взглядом и улыбнулся ему издали. Тот махал своей единственной рукой, настаивая, чтобы Саша подошел поближе, и он кивнул несколько раз, сделав вид, что пробирается сквозь толпу. Он не сомневался, что через полминуты Андрей и не вспомнит о нем. В конце концов, сегодня же не вечер встречи старых друзей.

Тут он вспомнил о конверте с деньгами, который бумажной броней защищал сердце на случай, если встретится Лилька, а она не могла не встретиться ему в пустыне. Его смущало лишь то, что в те часы, когда она лазила в старых джинсах через дырку в заборе возле их дома, все порядочные гостьи, приглашенные на свадьбу, давно сидели в парикмахерских. Но Саша еще помнил: для того, чтобы выглядеть принцессой, Лильке достаточно просто надеть платье и распушить щеткой короткие волосы. Ну, еще чуточку розовой помады…

— Подарки уже вручили? — спросил он у свидетеля жениха, который уже в третий раз, ступая, как по болоту, пробирался мимо него к дощатой конурке туалета.

— О, Санек! — завопил тот так радостно, что Саша сразу поверил: до сих пор он даже не замечал его. — Ты заблудился, что ли? Андрюха только о тебе и спрашивает. Как будто, слышь, ты — невеста!

Кисло улыбнувшись в ответ на его хохот, Саша пробормотал:

— Тогда я подойду к нему.

На каждый шаг он судорожно придумывал очередное слово поздравления, но, приблизившись, только и смог выпалить:

— Я так рад за вас!

— Сашка, — Андрей притянул его, нетрезво дохнув в лицо. — Пришел все-таки…

— Я тут… — он почувствовал, что краснеет, вытаскивая конверт, как будто деньги были украдены у матери. Отчасти так и было, ведь Саша не сказал ей, что именно собирается с ними сделать.

Быстро передав подарок, он испытал странное облегчение, будто в конверте мог находиться порошок с вирусом сибирской язвы, один из тех, что сейчас рассылались террористами по Соединенным Штатам. В глазах Андрея мелькнула мгновенная сосредоточенность: он оценил толщину конверта. Но открывать его при всех он не стал, только тихо пропел:

— Ну, Сашка…

— Давай выпьем! — вырвалось у Саши, которому еще минуту назад не хотелось этого. И не захотелось бы, если б он не увидел Лильку.

"Она, как цветок", — от этой мысли водка стала горчить еще больше, но Саша не закричал "горько". Не только потому, что вообще не любил кричать, и не потому, что это делали все остальные… Главным было то, что Лилька могла разгадать это "горько"…

Она накапливалась, эта горечь, а Саше никак не удавалось уйти, потому что Андрей призвал весь свой нереализованный талант и сделал из свадьбы грандиозное зрелище, и все время что-то хотелось досмотреть, а следом уже возникало другое. В глазах уже слегка рябило ото всех этих клоунов ("Что же Игоря не пригласили?"), петард, гигантских кукол и прочего, но Саша все смотрел, удерживаемый предчувствием чего-то и вовсе необыкновенного. Оно пока не появлялось, но Саша его ждал, не позволяя себе даже думать о том, что остается здесь из-за Лильки…

— Слушай, нужно умыкнуть Вальку…

Саша слегка отпрянул от горячего шепота и, оглянувшись, опять увидел свидетеля, имени которого так и не вспомнил. Может, и не знал?

— Что? — он сам ощутил, как на лицо наползает то выражение, которое Лилька называла "принцевским".

Различив его сквозь хмельное марево, свидетель отрывисто кашлянул:

— Ну, это… Ты же местный. Может, знаешь, куда невесту можно спрятать? Так положено.

Саша сжалился:

— Ты укради ее сначала… Андрей ни на шаг не отходит.

Тот радостно обнажил огромные зубы.

— А это уже, слышь, моя забота!

"Куда же ее спрятать?" — Саша огляделся, пытаясь припомнить, есть ли поблизости место, где они укрывались в детстве. И ахнул от радости: "Испаньола!" Маленькая сухая полянка среди ивовых зарослей, та самая обетованная земля, которую он бессознательно искал сегодня, и куда никто не знал хода, кроме них с Лилькой. Если она догадается и подскажет Андрею… Что ж, ничего страшного. Жених ведь и должен найти невесту, иначе какой смысл похищать ее?

Он попытался найти Лильку взглядом, но ее что-то не было видно. "Ушла?" — вроде бы он хотел этого, но теперь вместо радости возле сердца зашевелился какой-то отвратительный кровосос. Саша быстро прошелся вдоль столов, высматривая Лилькину голову, слегка похожую на пушистый одуванчик, и не нашел ее.

Но продолжал машинально искать, уже уводя чужую невесту, аккуратно сжимая ее кружевную руку и помогая вытаскивать каблучки из рыхлой земли. Его больно дергало за сердце: "Это место было только нашим. Сейчас я его рассекречу… Да какая теперь разница!"

Подгоняемый пульсирующим ритмом свадебной музыки ("Она только такой и может быть?"), Саша все ускорял шаг, подтаскивая бедную невесту, потом не выдержал и подхватил ее на руки, чтобы Валя перестала жаловаться на свои "шпильки". Она прерывисто вздохнула от неожиданности и восторга, и затихла у него в руках, как зверюшка, доверившаяся человеку. "Андрей не смог сегодня сделать этого для нее, — сообразил Саша. — Но ведь она знала, что это невозможно…"

Пригнув голову, он пробрался под длинной аркой, сплетенной из ивовых ветвей, и опустил Валю на землю.

— Ну, вот…

И едва не вскрикнул в голос, встретив изумленный Лилькин взгляд. Обхватив колени, она сидела прямо на земле, подстелив только пластиковый пакет. И на секунду Саше почудилось, что это все та же бесстрашная девчонка дожидается его в укрытом от чужих глаз пиратском раю.

— Ой! — Валя засмеялась, переводя взгляд с него на нее. — Вы договорились? Это ваша полянка любви, да? Вы тут это делали в первый раз?

Жар обжег и щеки, и глаза. Саше пришлось нагнуться, якобы для того, чтобы затянуть шнурок, но на самом деле просто необходимо было спрятать лицо, которое выдавало его. И все же он успел заметить, как и Лилька опустила голову, и от этого движения ему неожиданно стало спокойней.

— Не здесь, — сказал он. — Я уже не помню — где.

Лилька так и не подняла головы, показывая, что принимает и это. Блестящий от счастья Валин взгляд замутился тревогой:

— Ребята, вы поссорились? В такой день?! Ну-ка, быстренько миритесь! — она сердито топнула, забыв, что каблук может увязнуть в земле.

— Мы не сегодня поссорились, — заметил Саша, рассчитывая как-то успокоить ее. Новобрачные — люди суеверные…

Но Валя забавно упрямилась:

— А помириться вы все равно должны сегодня!

— Почему? — подала голос Лилька. Она так сильно щурилась, глядя против солнца, что Саше никак не удавалось ухватить выражение ее глаз.

Зачем-то подхватив пальцами свое платье, похожее на воздушную сахарную вату, невеста растерянно засмеялась:

— Ну, как — почему? Чтоб нам подарок сделать.

— Я уже сделал вам подарок, — напомнил Саша, хотя понимал, что в конверты она еще не заглядывала.

Лилька равнодушно отозвалась:

— Я тоже.

"А она что подарила?" — почему-то ему стало тревожно от этой мысли.

У Вали уже дрожал голос:

— Ребята, вы же сто лет вместе! Ну, что вы придумали?

— Да все нормально, — Саша осторожно приобнял ее, опасаясь что-нибудь измять или испачкать. — Понимаешь, не все ведь, как вы с Андреем, выдерживают испытание временем. Я рад за вас.

— Я тоже, — заученно произнесла Лилька.

— А что такого в этом испытании? — Валя никак не могла успокоиться. — Если ты любишь человека, так какая разница, сколько лет прошло?

— Если любишь, — отстраненно повторил Саша, и никто ничего не возразил ему.

Занимая неприятную паузу, он посмотрел на часы, и вспомнил, что их тоже подарил Игорь: "А с ними что делать?"

— Наверное, пора, — предположил он. — А то Андрей там разнесет все к чертовой матери!

Лилька встрепенулась:

— Давай лучше я выведу ее отсюда! Не ты.

— Действительно лучше, — согласился он. — Только пакет оставь, если не жалко. Я посижу здесь. Там… шумно.

Валин взгляд, уже сквозь листву, показался настолько печальным, что Саше стало стыдно: что им стоило немного подыграть ей, изобразить мнимое примирение? Они уперлись, как дети. Может, они и оставались детьми? Нет. Тогда они и понятия не имели о предательстве.

Усевшись на теплый пакет, Саша подумал, что будь он чуточку безумней, воображение нагромоздило вокруг этого кусочка пластика черт знает что. Близость посредством обертки… Почему-то ему не стало смешно, хотя уже не перед кем было хмурить брови.

"Вернется? — загадал он. — Или нет? А я чего хочу? Сам не знаю. Нет, она не вернется. Я ведь уже прогнал ее сегодня… Сколько же можно?"

Только сейчас ему увиделось, что их Испаньола — это печальное место. Поляна грусти, обрамленная бессильными листьями ивы. В детстве это не замечалось, хотя и его нельзя было назвать временем сплошного веселья, это Саша помнил. А что за поводы находились для грусти, уже забыл. Когда он только приехал в Сибирь, наверное, было тоскливо… В то первое лето, когда Саша исследовал эти заросли в одиночку, воображая себя то Чингачгуком, то гардемарином, скрывающимся от властей. Все его игры были мальчишескими, и потому, когда появилась Лилька, он не сразу доверил ей свой мир целиком. Но она быстро убедила его, что такая девчонка понимает абсолютно все и не боится ободрать коленки…

"Не придет, — Саша уже понял это, но все еще не спешил возвращаться на свадьбу. — А что я сказал бы, если б она пришла? О чем вообще теперь говорить? Я думал: у нас с ней целый мир. А оказалось, у каждого был свой…"

Уговорив себя напоследок подойти к свадебному столу ("Андрей не поймет, если я уйду по-английски!"), он выбрался из лиственного убежища, и пошел на смешанные звуки музыки и голосов, отслеживая вмятинки от Валиных "шпилек". Лилькины следы должны были впечататься рядом, но их не было. То ли потому, что она была слишком легка, то ли на ней были туфли без каблуков… Он не заметил.

Веселье шло уже самотеком, все заготовки были использованы. Похоже, никто и не помнил, как исчезла и вновь появилась невеста, которая сейчас медленно кружилась со своим женихом, не слыша музыки, призывающей к быстрому танцу. Гости не обращали на них внимания.

"Вот и хорошо, — решил Саша. — Может, для того человек и женится? Чтобы все остальные его оставили в покое".

Он поискал взглядом Лильку и на этот раз легко обнаружил ее в другом кругу танцующих. От того, как она остервенело отплясывала, незнакомо взвизгивая и притоптывая, у Саши озноб пробежал по коже. "Когда успела? — лихорадочно соображал он, пробираясь к ней и машинально выхватывая взглядом знакомые лица. — Она же только что была совсем трезвая!"

Их разделяло не более пяти метров, когда Лилька вдруг замерла и, обмякнув, рухнула на колени. Его крик полоснул слух. Заглушая убогую музыку и чужой смех, этот крик рвался куда-то, и вместе с тем проникал внутрь, где все уже дрожало от него.

— Лилька! — надеясь, что она опомнится, крикнул Саша, пробиваясь к ней.

Она даже не услышала. Она кричала и плакала, то запрокидывая голову, то утыкаясь в колени, а вокруг нее расступались: кто-то неуверенно посмеиваясь и озираясь, ища поддержки, кто-то испуганно нашептывая соседям о том, о чем никто из них и представления не имел. Ворвавшись в круг, Саша подхватил ее и, как совсем недавно Валю, на руках понес прочь от чужого пира. Не в сторону Испаньолы, но здесь тоже оказалось пусто, и почти не слышна была музыка.

Посадив Лильку на траву, он хотел присесть рядом на корточках, не желая пачкать брюки, но она повалилась на землю, и пришлось сесть по-настоящему, чтобы поддержать ее. Поглаживая растрепанные волосы и замирая от жалости, Саша бормотал:

— Ну, тихо, тихо… Я здесь. Слышишь? Я здесь.

"Если я не смогу уйти от нее… Если решу остаться… Совсем остаться. То все должно быть по-настоящему, никакой достоевщины. Никаких подлых размышлений о падшей девушке и собственном благородстве. Как будто все этого просто не было… Я смогу так? Только она и я".

— Я с тобой, — шепнул он.

Лилька простонала, от боли сжимая кулаки:

— Что толку? Я так люблю… ты просто не понимаешь…

— Я понимаю.

— Так люблю его. Так люблю…

— Его? — у него внезапно пересохло в горле. — Ты… ты говоришь… О ком?

Она опять захлебнулась и яростным движением растерла по лицу слезы:

— Игоря. Кого же еще?

Глава 5

Что заставило его не просто остаться с ней и довести до дому, но и просидеть всю ночь — не возле постели, конечно, не сиделка все-таки! — в соседней комнате, куда беспрепятственно проникали ее стоны? Ей было откровенно плохо, но Саше не становилось от этого легче. Он нарочито пытался вызвать в себе злорадство, ухмыльнуться над бесконечностью хмельных Лилькиных мук, но у него ничего не выходило. В груди так болело, что все силы уходили на борьбу с этой болью, незнакомой ему.

Сашу не беспокоило, что мама будет тревожиться о нем: с хорошей свадьбы не грех вернуться и утром. Наверное, она только порадуется, что сын решил немного забыться и пожалеет, что сама не способна на это. Разве она когда-нибудь позволяла себе напиться так, как это сделала Лилька?

Стон разбудил его, и только тогда Саша понял, что спал, и что стон этот был его собственным. А ведь ему ничего не снилось… Внезапно вспомнилось, как Лилька писала, что никогда не видит его во сне. Почему же он сразу не догадался, что это значит?

На диване, который Саша занял на эту ночь, когда-то спал Лилькин дедушка, почти мифический персонаж, так и не увиденный им живым. Лилька уверяла, что у старого настройщика был абсолютный слух, и Саша ей верил, хотя до сих пор помнил, как его впервые поразило то, что, оказывается, Чайковский таким сокровищем не владел. Когда потрясение прошло, неожиданно стало легче от обнаружившегося несовершенства гения. Это значило, что к нему можно, по крайней мере, приблизиться…

А потом он как-то услышал реплику, что абсолютным слухом только настройщики и обладают. Но ни одного из них это не сделало великим музыкантом. Тогда Саше открылось, что секрет гения не в ушах и даже не в пальцах. Он в душе, которая должна быть наполнена чуть больше, чем у обычного человека. Чтоб было, что отдать.

Саша поймал себя на том, как легко соскользнул с мыслей о Лильке на музыку, и решил, что в этом нет ничего странного. Для него. Обе они переплелись в нем настолько, что не отделить. Саша никогда не спрашивал себя: любит ли он Лильку, и ей не говорил ничего подобного. Разве признаются в любви воздуху, которым дышат?

Его снова настиг ее ломкий от боли голос: "Я так люблю его. Так люблю…" Саша стиснул уши, хотя и знал, что это не поможет, ведь крик звучал уже внутри него. Он смотрел в потолок, на котором густо топорщились широкие мазки белил, и зачем-то повторял, и повторял эти слова, не имевшие к нему никакого отношения.

Лилька проснулась часа в четыре, и он сразу угадал это по тому, что стон прозвучал более осознанно. Кажется, она уже села на кровати.

— Я здесь, — громко сказал Саша на случай, если это не отложилось у нее в памяти.

Она испуганно повторила:

— Ты здесь?

— Принести таз?

— Нет. Я… Я ничего. А ты как?

— Просто прекрасно. Как твой дед спал на этом диване? Тут же пружины, как сталагмиты… Ты все помнишь?

Это напугало ее еще больше:

— А что такого я должна помнить?

— Да, в общем-то, ничего особенного, — Саша тоже сел. — Если ты выжила, я, пожалуй, пойду.

— Еще ведь ночь!

Лилька невидимо зашуршала и возникла в дверях комнаты в том же платье, в котором была на свадьбе. Раздеть ее Саше не пришло в голову. Взглянув на нее только мельком, он спросил:

— Голова болит? Может, аспирин поискать? Хотя если он тут и есть, то наверняка просроченный…

— Я что-то натворила, — произнесла она с ужасом. — Да? Поэтому ты спросил, что я помню?

— Да ничего ты не натворила, — Саша уже твердо решил стоять на этом. — Всего лишь призналась мне в своей великой любви. К Игорю.

Лилька то ли ахнула, то ли подавилась этим вернувшимся к ней признанием. Потом пробормотала:

— Я так сказала?

— Только не говори, что это — такая шутка!

Что она не сказала бы сейчас, Саша знал, что правдой было то, ночное признание. Именно потому, что в тот момент оно показалось ему невероятным. "Самовлюбленный дурак, — с презрением подумал он о самом себе. — Почему ты и мысли не допускал, что для нее это нечто большее, чем банальный зов плоти?"

Но Лилька ответила:

— Нет, это правда.

— Ага, — выдохнул Саша, никогда так не говоривший.

— Неужели ты думал, что я это просто так… Мне кажется, я влюбилась в него еще тогда, в электричке. Ну, ты помнишь!

— Тебе было одиннадцать лет.

— Ну, и что?

— Ничего. Это действительно ни при чем, — Саша подвинулся. — Садись. Ты ведь настроена поговорить?

Не шевельнувшись, она неуверенно спросила:

— А ты настроен выслушать?

— Если не я, то кто же? — он даже не потрудился замаскировать издевку, но Лилька не обиделась.

Саша показалось, что стало теплее, когда она села рядом. "Мне нравилось думать о ней, как о сестре, — вспомнил он без особой радости. — Кажется, как раз тогда, в электричке. Я смогу вернуть это?"

— Чем же он так поразил тебя? — Саше действительно хотелось выяснить это. — Он умеет рассмешить. Этим?

— Нет! Это совсем не из-за того, что он — клоун. А может, и это тоже… Но он… Помнишь? Он выглядел таким несчастным. Он и был несчастным. Все эти годы. Ты знал? Наташа ведь не любила его… То есть Наталья Викторовна.

Он поморщился:

— Да ладно. Зови ее, как привыкла. С чего ты взяла, что…

— Сашка! Это же так заметно!

— Правда? Значит, я — слепой музыкант, — Саша усмехнулся, представив вдохновенное лицо Ливанова. — Ты смотрела фильм? Похож?

— Нет.

— И мне так кажется.

— Ты красивее.

— А! — он вернул разговор к тому, что волновало его куда больше. — Выходит, у вас классический вариант… Она его за муки полюбила, а он ее…

Лилька выпрямилась, толкнув его плечом:

— Нет. Он меня не полюбил.

— Быть не может! — вырвалось у Саши.

"Идиот! — спохватился он. — Выдал себя…"

Но ей это, видимо, не показалось откровенным признанием.

— Как раз может, — проговорила Лилька тем безучастным тоном, каким говорят о болезни, с которой давно примирились. — Для него Наташа — это все. Жизнь, мир, свет. Они столько лет вместе, а он все еще с ума по ней сходит.

Саша с силой растер лицо, но в голове от этого не прояснилось.

— Какого ж он черта…

— Сама не знаю. Меня пожалел? Он же видел, что со мной творится…

"Один я ничего не видел!"

— И ему плохо было. В тот день Наташа опять пошла в церковь. Больше никогда не ходит, только в этот день.

— И что это за день? — спросил Саша не сразу, сперва попробовав догадаться.

Лилька не стала делать больших глаз.

— Это день рождения твоего отца. По-моему, она каждый раз просила Бога, чтоб Он вернул Яна… Из года в год просила, понимаешь? Каково было Игорю, как ты думаешь?

— Это всего лишь ваши домыслы, — резко сказал Саша, надеясь, что она не услышит фальши. — Разве кто-то из вас спрашивал у нее? Миллионы людей молятся за души усопших.

Слегка повернув голову, Лилька тихо сказала:

— Так то усопших…

— Вот уж не думал, что придется пожалеть о том, что я рассказал тебе о Бёме! — шепот вышел свистящим.

— А о чем жалеть? Я ведь никому не сказала.

— Никто и не поверит.

— Ну да. Только мы с тобой еще верим в такие вещи.

Саша поднялся, пытаясь оторваться от этого "мы с тобой", которым Лилька бессознательно приковывала его. Или сознательно? Зачем? Разве она — обычная женщина, чтобы ее просто пугало одиночество?

Чтобы отгородиться еще больше, он спросил:

— Это было… не однажды?

Она сперва даже не поняла:

— Что?

И следом вскочила:

— Да ты что?! Ты действительно так думаешь? Да он же не из-за того уехал, что Наташа… вошла… Он все равно ушел бы… Он себя предателем чувствовал. Я знаю, это ужасно несовременно! Только он… Такой.

За окном уже прорисовывались тополя, совсем тихие, сонные. Опершись о подоконник, Саша смотрел на них, и думал, что эти деревья живут, наверное, уже раза в два дольше, чем они с Лилькой, и все их время было наполнено одной лишь любовью. К человеку. К миру вообще. К самой жизни. Никакой ненависти.

Он обернулся:

— Я собираюсь завтра… То есть, сегодня уже… поехать к нему. Поедешь?

Лилька сделала неуверенный шаг:

— А зачем? Зачем ты едешь?

— Я?

У Саши мелькнуло растерянное: "А, в самом деле, зачем теперь? За что его бить? А деньги я подарил…"

— Чтобы тебя отвезти, — ответил он.

— Нет, правда?

— Не знаю. Мне нужно его увидеть, — про деньги Саша решил не говорить ей. Этот жест был хорош, только пока о нем никто не знал.

Молча приняв это, она спросила:

— А мне зачем?

— Не знаю, — повторил Саша. — Я думал, тебе тоже нужно его увидеть.

Лилька вдруг протянула так жалобно, что у него невольно дрогнуло сердце:

— Саш, ты совсем меня больше не любишь?

— При чем тут я? Кого это интересует? — он ответил так зло, потому что наружу просилось совсем другое.

— Меня.

— Лилька! Очнись! Ты же не из тех, кто готов потешить свое самолюбие, унизив другого.

Она сделала еще шаг:

— Какое же в этом унижение? Разве любовь может унизить?

— Хватит уже говорить о любви! — закричал Саша и, почти не разбирая, куда идет, пошел в ее комнату, где было свежее, ведь он заранее открыл форточку, чтобы у Лильки не разболелась голова.

Не приближаясь, она крикнула вслед:

— Почему — хватит? Потому что ты, как твоя мама? Ты тоже никогда меня не любил!

Он даже остановился:

— Ах, вот как?

— Ты не уехал бы, если б любил! Или позвал бы меня с собой.

— Я занимаюсь целыми днями, — проговорил Саша сквозь зубы. — Ты даже представить не можешь — сколько! Я прихожу к себе только переночевать. Тебе это понравилось бы?

— Но ведь ты все равно возвращался бы…

Глядя в стену, за которой была Лилька, он с обидой проговорил:

— Что мы вообще обсуждаем? Если, как выяснилось, ты, чуть ли не с пеленок, влюблена в…

— Это совсем другое! — перебила она.

— То есть? — Саша и вправду не понял, о чем она говорит.

Лилька быстро вошла в комнату, и его поразило, каким свежим, совсем утренним стало ее лицо. Пытаясь удержать в себе то неприятие, которое до сих пор помогало оставаться на плаву, Саша насмешливо подумал: "Вот же здоровый организм! Никакого тебе похмелья…"

— Мы ведь были с тобой счастливы, — голос ее прозвучал диссонансом с тем свечением, что исходило от лица. Если б Саша только что не слышал ее признаний, уничтоживших его, то мог подумать, будто она страдает. Из-за него.

Он ответил неприятным голосом:

— Какая фальшивая фраза. И не только фраза.

— Неправда! — теперь она закричала первой. — Никакой фальши и в помине не было! Нам же было так хорошо вместе, так весело!

"Убью!" — задохнулся Саша и заорал в ответ:

— Потому что я представления не имел, что для тебя значит Игорь! Весело ей со мной было! Это не я — клоун! Думаешь, я прикоснулся бы к тебе хоть пальцем, если б знал, что в этот момент ты представляешь его?!

Лилька взвизгнула:

— Неправда!

Сверху резко постучали по стояку, и она испуганно понизила голос:

— Никогда такого не было. Я тебе клянусь!

— Ненавижу клятвы, — Саша все еще не мог отдышаться. — Мы даже в детстве друг другу не клялись.

— Не клялись…

Он опустился на ее скомканное одеяло. Простыня под рукой оказалась уже холодной, и это ощущение отозвалось в нем ознобом.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он, разглядывая смятый подол ее платья. — Я уже предложил отвезти тебя к нему. Что я еще могу для тебя сделать?

Ее губы шевельнулись, но Саша не разобрал.

— Что?

Кашлянув, Лилька повторила:

— Простить меня. Ты можешь простить меня.

— Ступай с Богом, дочь моя. Все?

— Я же серьезно!

— Зачем тебе понадобилось мое прощение? Надеюсь, ты не скажешь, что мы можем остаться друзьями… И вообще, мы с мамой скоро уедем, так что вряд ли когда и увидимся…

Она встрепенулась от этих слов, как птица, услышавшая выстрел:

— Уедете? Совсем? А… А я как же?

— А ты здесь при чем?

Прижав ко рту руку, Лилька смотрела на него с таким ужасом, будто он бросал ее в пустыне. И вспомнилось, как он сам ощутил то же самое: "После тебя — пустыня…" Только ведь она не могла такого чувствовать.

Его так и подбросило, когда Лилька внезапно осела и оказалась перед ним на коленях.

— Сашка… Не бросай меня… Ну, пожалуйста!

Забыв, как старательно выстраивал преграды, которые могли спасти его от Лильки, он рванулся к ней, схватил за плечи, попытался поднять, потом сам рухнул коленями на дощатый пол. Все лицо у нее уже стало мокрым, а губы судорожно хватали воздух и не могли поймать.

— Ты что? Ну, ты что? Дурочка… Не надо так. Разве это я бросаю тебя? Ты же сама… Сама…

— Я не смогу без тебя, — протянула она совсем тоненько. — Ты же моя жизнь, Сашка… Как я без тебя?

Он зажмурился от отчаяния:

— Но ты же не любишь меня!

У нее вырвался стон, похожий на безнадежный собачий вой:

— Да я жить без тебя не могу!

— А Игорь? Господи, что ты… Как же Игорь? Ты же говорила…

— Я не знаю! — Лилька цеплялась за него, тычась в шею. — Может, я придумала все? Зачем-то… Чтобы какая-то тайна была… Боль. Мы ведь с тобой даже не ссорились.

Хотя они говорили совсем о другом, Саше внезапно открылся выход:

— Лилька, тебе нужно попробовать писать прозу! Вот и будешь придумывать, что угодно. У тебя получится. Твои письма похожи на отрывки из… Повести? Рассказа? Попробуй, а? В тебе слишком много… всего… для обычной жизни. Это надо переливать куда-то, а то захлебнешься. Или натворишь… еще больше.

Громко шмыгая, она внимательно слушала и то часто моргала, то хмурила брови. И, наконец, недоверчиво улыбнулась:

— Ты не смеешься? Они, правда, были похожи на прозу?

— Я их перечитывал… Знаешь, что в них есть? Музыка. Это я всегда слышу в прозе. Лилька, я серьезно! Это ведь такое дело, которым можно заполнить всю жизнь без остатка. Это тебе и нужно.

Ему вспомнились лыжные гонки, в которых у нее не вышло ничего грандиозного, но Лилька поняла его по-своему. Отпрянув, она шепнула, некрасиво сморщив лицо:

— А ты? Тебя не будет в моей жизни? Совсем?

Саша сел прямо на пол, забыв, что на нем брюки от парадного костюма. На колене оказалась зацепка, которую он покрутил, послюнив пальцы, и сказал:

— Я уже не поверю, что ты не сможешь жить без меня.

— Скажи лучше, что ты не сможешь жить со мной!

— Может, и так. Пока я как-то не представляю, что это вообще возможно — все забыть.

Без его помощи поднявшись, Лилька отошла к окну, за которым тоже были тополя. Солнце оживило даже нижние ветви, которые только и были видны.

— Ладно, — голос ее прозвучал уже по-другому, — извини, за истерику. Тебе, наверное, было противно?

— Тебе было бы противно?

— Если б это с тобой… Если б мы поменялись ролями? — у Лильки дернулись плечи, но она не повернулась. — Я не хочу даже представлять такое!

Саша пробормотал:

— Вот как?

— Я, наверное, умерла бы…

— Ну, уж!

— Но если б ты сказал, что хочешь остаться со мной…

— Ты, конечно, с радостью распахнула бы объятья! Чушь… Все дело ведь в том, чтобы забыть, понимаешь? Как это можно забыть? Не думать об этом? Если б я хотя бы не знал его…

Лилька быстро обернулась:

— День будет солнечным! Когда мы с тобой только встретились, — помнишь? — мне еще казалось, в такой день невозможно не чувствовать себя счастливой. В детстве вся жизнь представляется солнечной.

— Ты не была счастлива в тот день…

— Но осталось ощущение солнечности…

Ничуть не насмешничая, Саша предложил:

— Напиши об этом. У нас с тобой было такое детство, о котором стоит написать.

В ее взгляде ему почудилась профессиональная цепкость.

— А ты не будешь против? Это ведь твоя история. Твой орган.

"Ага! — усмехнулся он, не выдав этого губами. — Все-таки попалась…"

— Я буду только "за", — он постарался сделать вид, что загорелся тоже: — Слушай, а что если мне написать на этот сюжет оперу? Что-нибудь вроде "Волшебного органа"? Нет, это смахивает на "Волшебную флейту"… Была еще и "Волшебная арфа" Шуберта, — Саша подавился смешком: — И "Волшебный рог мальчика" — вот, что мне подходит! Ты напишешь либретто?

— Не издевайся.

— Ладно. Я вполне серьезно. Тебе не хочется увековечить наше приключение?

— Разве для детей пишут оперы?

— О детях еще не значит для детей. Для них это слишком грустная сказка.

Лилька поежилась:

— Разве она никогда не была веселой?

«Что мне делать? — подумал Саша с тоской. — Если я сейчас скажу "никогда" и уйду, то — все. Уже нельзя будет вернуться. Но разве я смогу без нее? Как она говорила? Жизнь, мир, свет. Все для меня. Как существовать в темноте? Но с другой стороны, как жить, каждую секунду помня, что делишь ее с другим?!»

Он сказал:

— Грустные сказки дольше помнятся…

Глава 6

Вернувшись, он нашел мать немного осунувшейся, но при этом спокойной настолько, что это слегка пугало. Она даже не спросила, где Саша провел ночь. В том, как она сидела, прямая до неестественности, будто диван был без спинки, ему почудилась демонстрация непреклонности. И он не ошибся.

— Я решила, что мне нельзя уезжать отсюда, — голос ее прозвучал уверенно. Было похоже, что над этим она думала всю ночь.

— Начинается! — бросил Саша и прошел в свою комнату. Ему не терпелось сбросить одежду и ополоснуться, а потом надеть все чистое. Без этого он не мог вернуть себе присутствие духа.

Через дверь в ванную донеслось:

— Можешь считать, что у меня размягчение мозга, но для меня этот отъезд будет означать утрату веры.

— При чем здесь вера? — Саша уже держал душ в руке, но не включал воду, чтобы мать не обиделась.

— Я имею в виду веру… — она помедлила, — в свое будущее. Ты же знаешь, что, кроме тебя, оно связано только с одним человеком. И с этим домом. Здесь живо прошлое.

— Здравствуйте! — он даже взмахнул душем, хотя она не могла видеть. — Разве мы в этом доме жили все вместе? Ты уже все перепутала!

— Я помню, где мы жили! Но этот дом был последним, где Ян побывал.

На секунду перестав дышать, Саша медленно вобрал воздух и спросил:

— С чего ты взяла, что он здесь был?

— Я нашла его перчатки, — к ней опять вернулось это пугающее спокойствие.

— Когда?

— В первый же год. Он ушел из нашего дома в Латвии в этих перчатках. А здесь их забыл… Ян зачем-то приезжал к дяде. Почему старик ничего нам не сказал?

Присев на холодный бортик ванны, Саша уставился на рукоятку крана, похожую на маленький штурвал: "Так вот почему она продолжает ждать… Сказать? О господи, нет, конечно! Сейчас? Нет!"

— Почему ты ничего мне не говорила?

Ответ показался ему обдуманным давным-давно:

— Чтобы ты тоже изводился ожиданием? О, нет! Ты ведь принял то, что он погиб. И для тебя это не стало трагедией всей жизни.

Саша поднял голову:

— Оно… Это ожидание… изводит тебя?

— Изводило. Но, знаешь, оно уже так давно стало самой жизнью! Что мне останется, если я перестану ждать?

Беззвучно похлопав по ладони металлической головкой душа, он спросил:

— А тебе не приходило в голову, что если отец жив и не возвращается, значит, просто не хочет этого?

— Приходило, — невозмутимо подтвердила она. — Только ведь людские желания так… переменчивы. Завтра он может захотеть вернуться. А меня не окажется здесь.

— Это похоже на болезнь, — пробормотал Саша и встал. — Я все же приму душ, если ты не против. А ты пока еще немножко подумай. Может, твое желание тоже изменится?

"А мое?" — ему увиделись тоскливые глаза Лильки, которая опять смотрела из окна ему вслед, точно это было у них в обычае, и все равно каждый раз причиняло ей боль. Он прибавил горячей воды, потом еще немного. Он не знал, как по-другому заставить себя не думать…

Если б он вдруг все решил иначе, и вместо матери увез с собой Лильку, разве ему удалось бы убежать от мыслей об Игоре? Они достанут его где угодно… Они будут прятаться в любом изгибе ее тела. Он прочтет их в ее умоляющих глазах, даже если она будет смеяться. Каждый новый год будет доказывать: ничего не забывается. Ничего. Как это можно вынести?!

Выключив воду, Саша снова услышал голос матери:

— Я не передумаю. Пожалуйста, не уговаривай меня!

— Ты что так и стояла под дверью? — ему хотелось закричать на нее, может, это подействовало бы лучше горячей воды. Но Саша успел замолчать.

Она ответила обиженно:

— Нет, конечно! Я накрыла на стол. Ты ведь не завтракал?

Это видно по глазам.

— Волчьи? — он опять подумал о Лильке: "У нее есть хоть какая-нибудь еда?"

— Мам, — позвал Саша, чувствуя, что она еще не ушла, — ты не знаешь, Лилька еще ведет шейпинг? Ей там хоть что-нибудь платят?

Ответ прозвучал не сразу, будто их связывал телемост:

— Две недели назад она работала. И ей платили.

"Не хочу даже слышать о ней!" — перевел Саша. Если б они с Лилькой опять слились в одно, как было раньше… Это, конечно, невозможно… И все же, если бы… Мама приняла бы это?

Пока он успокоился тем, что Лилька хотя бы не сидит голодом. Ему самому почти не хотелось есть, но чтобы не вызывать вопросов, Саша сжевал два толстых бутерброда с сыром и выпил большущую чашку чаю. Лилька называла ее: "Твое ведрышко". Проскользнувшая мыслишка показалась гнусной даже ему самому: "Только эта чашка мне одному и принадлежала. Остальным пользовался, кто попало…"

— Ты что передергиваешься? — встревоженно спросила мама. Остановившись у него за спиной, она нежно провела пальцами по шее сына сверху вниз, и задержала руки на плечах. — Успокойся, пожалуйста.

— Ты видел Лилю? — просила она после паузы. Ему показалось, что голос прозвучал сдавленно.

— Не будем говорить о ней, если тебе неприятно, — предложил он. — Думаешь, я не понимаю?

— Прости, пожалуйста, я знаю, что понимаешь. Я… Не могу сказать, что мне неприятно. Я ведь воспринимала ее, как дочь. На дочь можно обидеться, правда? Но нельзя же сердиться вечно. Так ты ее видел?

— Она тоже была на свадьбе. Это тебя не удивляет, правда?

Обойдя стол, мама села напротив и пальцем смела в кучку невидимые крошки.

— Я и не сомневалась, что она там будет.

— А я вот надеялся, что нет. Глупо! Я ведь знал, что ее пригласили. С чего бы ей отказываться?

— Вы разговаривали?

Он быстро выбрал главное для матери:

— Лилька уверена, что со стороны Игоря это было сплошное отчаяние. Она считает, что он годами не мог пробиться к тебе, вот и…

Медленно поведя плечами, она проговорила, с заметным презрением кривя губы:

— Что это значит: не мог пробиться ко мне? Я была с ним.

— Разве?

— Фактически — да.

— А по-настоящему? — он опять задохнулся обидой: когда он целовал голубую жилку на Лилькиной груди, разве его губы она представляла?

Снова по балетному выпрямив спину, мать резко сказала:

— Из того, что произошло, следует, что он и не заслуживал настоящего!

— Или наоборот? Все это как раз потому и произошло, что ты не давала ему этого настоящего? — выкрикнул Саша. Его злость внезапно изменила вектор: вот кто во всем виноват! Если б Лилька с самого начала убедилась, что жалеть Игоря не за что, она и не раздула бы в себе этот истовый огонь сестры милосердия.

На секунду мать вздрогнула и напряглась от его крика, затем произнесла почти равнодушно:

— Странно, что мы говорим с тобой о любви, ты всегда избегал этой темы. Слышать не хотел… Надо было раньше объяснить тебе, что невозможно заставить себя полюбить кого-то.

— Когда ты звонила в Питер, мне показалось, что ты… несчастна.

— Налить еще чаю? — она щелчком стряхнула собранные крошки.

— Ты не ответила.

— Прости, пожалуйста, но ты ничего и не спрашивал. Я была оскорблена. И растеряна. Я никак не ожидала, что такое может случиться… Это было как-то… подло… с их стороны. Но я не была несчастна. Это совсем другое.

Саша едва удержался, чтобы не крикнуть: "Так какого же черта я мчался за пять тысяч километров, если ты не была несчастна?!" Пристальный взгляд матери остановился на его лице:

— Наверное, тебе и не стоило прилетать. Экзамены скомкал…

— Наверное, все же стоило! — раздражение так и кипело в нем, и было страшно оказаться грубым. — Чтобы сказать тебе, наконец, если ты сама не видишь. Игорь — живой человек. А мой отец… — Саша наспех поискал слово. — Это уже миф. Твой миф. Я, например, не уверен, что он был таким, как ты себе навыдумывала.

И про себя договорил: "Оказывается, женщины вообще склонны создавать фантомы. Я не знал…"

Продолжая что-то стряхивать с пальца, мать приподняла брови, и без того высокие, как у кинозвезды тридцатых годов.

— Ты заступаешься за Игоря?

— Он мне нравился, — через силу признался Саша. — Идиотизм, конечно, говорить об этом сейчас… Но я ведь знаю, что если б тогда, в детстве, не принял его, ты бы тоже ему отказала. Думаешь, я не ценю, что обо мне ты всегда думала больше? Но Игорь же мог хоть бочком втиснуться в твои мысли?

Словно прислушавшись из другой комнаты, он с недоумением подумал: "Я, в самом деле, заступаюсь за него? Зачем? Он ведь не смог освободить ее от отца".

— Может, я что-то путаю, но, кажется, ты сама говорила мне, что человек должен дорожить любовью, на него обращенной.

— Но не любого человека! Прости, пожалуйста, если б ты лучше помнил своего отца, то…

Он не собирался этого говорить. Никогда. Но опомнился, когда уже кричал матери в лицо, наслаждаясь тем, как оно испуганно кривится, комкая красоту, не тронутую годами:

— Да он же бросил тебя, как ты не понимаешь?! И тебя, и меня. Променял на пустоту! Он думал, что обретет свободу, но без творчества она оборачивается пустотой. Это он и получил, потому что он — средний музыкант. Таких тысячи! Но ты, видно, внушила ему, что он исключительный. И он поверил… А про себя забыла сказать, что ты сама исключительная. Он решил, что ты… что мы с тобой ему не подстать.

— Не смей!

Уткнувшись взглядом в ее сжавшийся кулачок, костяшки на котором стали цвета слоновой кости, Саша стиснул зубы, чтобы ни слова больше не вырвалось. У него так стучало в голове, что казалось из носа вот-вот хлынет кровь: "Зачем я лишаю ее этого? Каждый чем-то держится… Она — этим своим ожиданием. Не мной. Не Игорем. Что-то действительно было в отце, чего я не помню…"

Выцветшей хроникой промелькнула последняя встреча с ним, уже чужим, пугающим своей решимостью признавать в человеке только дар. Сам человек его не интересовал. "Что он сказал бы, если б услышал меня сегодня? Подошел бы ему такой сын или не дотягиваю?" — Саша давно перестал мучиться этим, но сейчас все всплыло и оказалось столь же болезненным, как и десять лет назад.

Мать не знала, не могла знать того, что происходит в нем, но дыхание, взгляд выдавали, каких усилий стоит загнать это внутрь. Так глубоко, чтоб оно выбиралось еще лет десять… Легко отодвинув стул, она подошла и прижала к себе Сашину голову. Руки у нее были мягкие, тонкие, даже не верилось, что минуту назад они были сжаты в кулаки. Она произнесла совсем тихо:

— Солнышко, все это не должно нас поссорить. Только не нас с тобой.

— Мы не поссоримся, — выдавил он.

— Нет? Правда?

Ее длинные волосы щекотали ему щеки, и Саша жмурился и вертелся, как в детстве. Она, шутя, надавила на кончик его носа:

— Ты мой маленький… Наверное, я тоже виновата, что все так… сложилось. Меньше всего я хотела, чтоб это хоть как-то коснулось тебя. А вот коснулось. Да еще как!

— Да.

— Разве тебе может полегчать, если ты заставишь меня позвать назад Игоря?

— Я хотел, чтобы тебе полегчало. На мне это никак не скажется.

— А мне такого не нужно…

Он запрокинул голову, и мать заботливо поддержала ее.

— Зачем же ты прожила с ним столько лет?

— По инерции, — усмешка вышла злой. — Ты же знаешь, я вообще не любитель что-либо менять. Мне как-то уютнее, когда все происходит само собой.

— Вот и произошло.

— Ну, уж такого я не хотела! — она уточнила: — По крайней мере, не с Лилькой.

"И вчера, и сегодня, она называла ее только Лилей, как чужую, — отметил Саша. — Просто вырвалось? Впрочем, какая разница?"

— Мам! — вдруг осенило его. — А что, если тебе ребенка родить? Ну, подожди, что ты смеешься? На Западе в сорок лет только первенца рожают.

— Мне еще тридцать восемь, — она улыбнулась застенчиво, как девственница.

— Я помню, что ты меня чуть ли не за партой родила…

— Прости, пожалуйста, от кого мне рожать? И зачем? Я не хочу другого ребенка. У меня ты есть…

Разочарованно выдохнув в голос, Саша протянул:

— Жаль. Это… встряхнуло бы тебя.

— Солнышко, ты знаешь, сколько я получаю? На это ребенка не прокормишь.

— Меня же ты прокормила. И потом я ведь не предлагаю тебе становиться матерью-одиночкой…

— Нет!

Это прозвучало так резко, что Саша отклонился, как от щелчка кнутом. Чтобы захлопнувшаяся раковина открылась, он жалобно спросил:

— Можно мне пойти вздремнуть?

— О господи, ну конечно!

Она, казалось, была готова подхватить сына на руки и отнести его в постель, как бывало, нашептывая в самое ухо: "Все, мое солнышко, все прошло…" Темные глаза увлажнились этим желанием, которому уже не суждено было осуществиться, и Саша легко прочел в них: "О каком другом ребенке ты говоришь? Разве я смогу любить кого-то, как тебя? А нелюбимый — зачем?"

— Посидишь со мной? — попросил он, чувствуя, что не может оставить этот детский тон.

Конечно, она присела рядом. На самый краешек. Ей, такой тоненькой, легко было примоститься где угодно… Подоткнула плед, который почему-то пах сеном, и начала тихонько похлопывать, напевая что-то без слов.

"Когда же так было в последний раз? — Саша зажмурился покрепче, потому что ей и своих слез уже хватило. — Мы так давно не оставались с ней вдвоем… Вот оно счастье: тебя любят, тебя нянчат, и впереди вся жизнь, в которой просто не может быть ничего плохого. И Лилька еще не прибежала к нам среди ночи…"

Внезапно он увидел лицо Иоланты Сигизмундовны и успел догадаться, что засыпает. А в следующий момент она уже исчезла, и Саша забыл о том, что встретил ее на пороге того мира, который ни в какую не подчинялся его желаниям. Во сне ему всегда являлось что-то тяжелое, мучительное: то он бил кого-то, то наоборот, прятался. И всегда было скопление людей, очереди, в которых обязательно нужно было отстоять, а Саша ненавидел это. Если они отправлялись с Лилькой за продуктами, то в очереди стояла она, а Саша слонялся поблизости, чтобы потом донести сумки. Лилька? Нет, Лилька ему не снилась.

Рядом зазвучала музыка, совсем незнакомая, но чем-то волнующая особо, не так, как любая другая. Саша ахнул во сне: "Это же увертюра к моей опере! К нашей печальной сказке…" Это должно было означать, что Лилька написала либретто, и что сама она тоже где-то здесь, только Саша не видел ее.

— Я не вижу тебя! — крикнул он, еще улыбаясь, и тут же почувствовал страх оттого, что ответа не было. И тогда он закричал, не жалея связок: — Я не вижу тебя!

Замелькали окна, острые верхушки заборов… "Куда я бегу? От нее или к ней?" — Саша метался в путанице переулков, которые кончались быстрее, чем он успевал осмотреться. Его нисколько не поразило, что как-то вдруг он перестал быть собой, а превратился в маленькую, босую девочку, убегающую от собственного страха. Он стал Лилькой так естественно, что не испытал ни малейшей неловкости, и принял ее сбивчивые, детские мысли: "Как это все спят? Такое творится, а они спят!" И, уже будучи ею, он выбрал их дом, раз и навсегда решив, что здесь смогут защитить. Ведь этот дом похож на маленький замок…

Саша проспал не дольше часа, но ему показалось, что он прожил всю Лилькину жизнь с того момента, когда она вбежала в их двор. И подумал, что этот сон возник из маминой колыбельной, как пар от дыхания. Вернее, из того ощущения полной защищенности, которое он испытал, когда она напевала, похлопывая его.

"Лилька ведь боготворила мою маму, — подумал Саша, не открывая глаз. — Как же она позволила этой тяге к Игорю разрастись в ней? Ведь можно же было превратить его в… родственное чувство… Чушь, какая! Что же я сам так и не смог полюбить ее, как сестру?"

Мамы не оказалось дома, и Саше показалось странным, что в этом рухнувшем мире ей все равно приходится ходить на работу, играть детям веселые песенки. Наверное, даже в тот день… Или тогда она уже вернулась из садика?

Неотступно преследовавшая его Лилька напомнила, что для нее сейчас время вести занятие шейпингом, и если Саша хочет… Ну, хоть немножко хочет ее увидеть, то следует поторопиться!

Наспех выпив растворимого кофе, он запер дом и вышел на пустую улицу. Огляделся с удивлением и сообразил, что сегодня воскресенье, а значит, у мамы не может быть никаких занятий. Но у Лильки была воскресная группа. На всякий случай, Саша прошел мимо ее дома и заглянул в каждое из трех окон. Комнатки показались ему испуганными, как дети, дожидавшиеся матери. А на кухне взгляд зацепился за брошенную на столе масленку: "Растает же!" Он посмотрел на форточку, через которую Лилька лазила много раз, но не решился и убедил себя, что масло не успеет испортиться, ведь в ее квартире даже летом холодновато и сыро. Наверное, Лильке не хотелось сюда возвращаться…

"А если она у Андрея? Второй день свадьбы…" — Саша тут же отверг это. Как-то не верилось, что после их ночного разговора, Лильке захочется бросать монетки "на мусор" и кричать свидетелям: "Сладко!" Ему самому этого нисколько не хотелось.

Ветер с удовольствием разносил запах майских цветов и свежих листьев. Можно было добежать до бора, нарвать "огоньков" и принести Лильке кусочек безобидного лесного пожара. Она обрадовалась бы этим цветам, ведь Саша всегда набирал для нее лесные…

"А что, если она только делала вид?" — он вспомнил, как Восьмого марта Игорь и ей, и маме подарил по орхидее в коробочке с прозрачной стенкой. Лилька тогда только тихо ахнула и унесла цветок к себе, даже ничего не сказав. Теперь Саша не удивился бы, если б оказалось, что она прячет его до сих пор.

Перегнувшись через перила высокого крыльца Дома творчества, Саша заглянул в то окно, за которым был зал, и сразу увидел Лильку. Других женщин он не заметил, хотя обычно обращал внимание на всех, наверняка зная, что и его выделяет каждая. Иоланта Сигизмундовна однажды сказала его маме со смехом, который прозвучал неестественно: "Не будь между мной и вашим сыном доброй половины века, каюсь, этот мальчишка мог бы вскружить мне голову. А ведь после Генриха это никому всерьез не удавалось". Но Саша и тогда не рассказал ей, что виделся с Генрихом. Никто не знал об этом, кроме Лильки.

Он немного понаблюдал, как она двигается под едва слышную ему музыку, и уже хотел спуститься с крыльца, как Лилька, что-то крикнув группе, быстро вышла в раздевалку. Почти выбежала, и Саше показалось, что сейчас ее стошнит, поэтому она так торопится. "Все-таки не обошлось без похмелья, — спрыгнув на землю, Саша оббежал здание, отыскивая нужное окно. — Она жива там?" Даже с его ростом приходилось подпрыгивать, но ему все же удалось заметить светлую Лилькину голову, которая тут же куда-то пропала.

Схватив стоявшую возле скамейки металлическую урну, Саша пересыпал бумажки в другую, а эту, перевернув, установил под окном. Придерживаясь за ржавый подоконник, он забрался на урну, и увидел, что Лилька сидит на длинной низкой скамеечке, уткнувшись в колени лицом.

— Сволочь! — вырвалось у него. — Он не может так поступать с ней!

Саша вернул урну на место и решительно вошел внутрь. Дежурная подняла глаза, оторвавшись от детектива, — на обложке была женщина в такой уродливой позе, которую могла допустить только мертвая.

— Убийцу уже вычислили? — спросил он вместо приветствия.

— Нет еще, — машинально ответила она и спохватилась, затвердела. — А вы к кому?

Не дрогнув, Саша сообщил:

— Я на шейпинг. Пора талию в порядок привести, а то уже наросло черт знает что!

"Вот тебе загадка в придачу к книжной: вправду я такой чокнутый или издевался?" — он уже шел к Лилькиной комнате. На всякий случай, стукнув в дверь, Саша прислушался, и вошел, не дождавшись отклика. И почти натолкнулся на Лильку, которая уже не сидела и не плакала. Она тихонько вскрикнула и внезапно обхватила его за шею так крепко, что Саша задохнулся.

— Поехали к нему, — сумел сказать он. — Он не имеет права так обойтись с тобой! Ты этого не заслуживаешь…

"И я тоже", — Саша силком загнал эти слова внутрь.

— Если понадобится, я пинками его пригоню.

Лилька разжала руки:

— Не понадобится.

— А что, если он боится вернуться? — Саша с недоверием прислушался к себе: "Как я выдерживаю эту роль старого доброго друга?" — Может, он опасается, что я могу выкинуть что-нибудь… идиотское?

— А тебе не хочется такое выкинуть?

Он усмехнулся:

— Хочется. Но я не буду.

— Не будешь?

— А надо, чтоб я привязал его за ногу к лошади и протащил миль десять?

Лилька с готовностью рассмеялась:

— А где ты возьмешь лошадь?

— Угоню с конезавода. Хочешь?

— Я хочу прокатиться на лошади.

"Это уж чересчур, — остановил себя Саша. — Я уже просто, как Папа Римский…" Ему удалось изменить тон:

— Вот Игорь тебя и прокатит, когда я отвяжу его. Я позабочусь, чтоб он остался жив.

Отступив, Лилька испытующе поглядела на него исподлобья:

— Ты так этого хочешь?

— Ты этого хочешь! — отрывисто произнес он. — Распускай свою группу, поехали.

Она попятилась:

— Я… Я не собираюсь никуда ехать.

— А я не собираюсь наблюдать, как ты умираешь с тоски! Давай переодевайся.

У нее беспомощно затряслись губы:

— Зачем ты это делаешь? А Наташа?

— Вот кого он совершенно не интересует, так это мою маму! Он нужен только тебе, значит он должен…

— Что? — выкрикнула она, взмахнув руками, как делала в детстве. — Пожертвовать собой должен? Мне это тоже не нужно.

— Прекрасно! — завопил Саша. — Никому ничего не нужно. Благодать! Что я вообще тут делаю? Ты едешь или нет?

Сдвинув брови, Лилька несколько раз взглянула на него прежде, чем спросить:

— А ты?

— Я должен его увидеть, — твердо сказал Саша.

— Тогда я с тобой. Я хочу знать, что… случится.

— Ничего особенного не случится. Мы поговорим.

— И все?

— Может, подеремся. Не из-за тебя, конечно… В общем, ничего неожиданного.

Она сердито предупредила:

— Ты не можешь драться!

— Почему это?

— А руки?

— Я буду драться ногами, — Саша демонстративно махнул правой.

Лилька вскрикнула:

— Классно! Нет, мне необходимо на это посмотреть!

— В прошлой жизни ты опускала большой палец, сидя в Колизее?

— Может быть, — равнодушно отозвалась она. — Мы прямо сейчас едем?

"Неужели?" — темная тень страха скользнула совсем рядом, но Саша оттолкнул ее.

— Конечно. Прямо сейчас.

Глава 7

"Только на мотоцикле, — повторял Саша ее слова, прозвучавшие, как условие. — Почему так? Потому что его подарил Игорь? Он увидит меня в седле и решит, что я не совсем отрекся от него… Этого ей хочется?"

Сидевшую позади Лильку он не спрашивал. Разве она ответит правду? Во всем, что она говорила в эти дни, Саша находил незнакомую двусмысленность, будто каждое слово отдавало эхом. Раньше он такого не замечал… Он печально подумал: "Оказывается, любовь может сделать человека хуже. Она учит его врать. Разве я не врал, когда был с Наташей?"

У нее было одно имя с его матерью, и она была — не совсем, конечно! — и все же близкого к ней возраста. Ближе к его маме, чем к нему самому. Сначала она была только Натальей Геннадьевной, преподавателем по классу виолончели, и Саша едва здоровался с ней, потому что учился на другом отделении. Но однажды она предложила ему выступить с ней в качестве концертмейстера. Саша согласился сразу же, потому что использовал любую возможность выйти на сцену. Не для того, чтобы "засветиться" лишний раз. Просто ни от чего другого он не испытывал даже похожего восторга.

Спустя время, ему стало казаться, что в том, как все получилось, была некая подстроенность: поздние репетиции вдвоем в полутемном зале, пронзительно красивая музыка, бутерброды и апельсины, которые Наташа раскладывала прямо на рояле… Конечно, им пришлось учиться врать, — или она уже умела? — ведь Наташа была замужем за профессором-теоретиком, которого Саша невольно стал избегать.

Менялись квартиры ее знакомых, но постоянным оставался страх, что кто-то из них проболтается: богема — не надежный народ! А Саша вовсе не был настроен отвечать за Наташину жизнь, в том случае, если профессор воспримет все слишком болезненно. Ни разу Саша не сказал ей, что любит, и считал, что честность в этом — главное.

Но все это не было ни честно, ни искренне, ведь речь шла не только о профессоре, на чувства которого еще можно было наплевать, но и о Лильке, которой Саша писал, вернувшись в арендованную комнату: "Маленькая моя, я живу только тем, что ты есть". И это тоже было полуправдой, ведь выходило, что живет он не только этим.

Саша помнил, что ощущение мучительности возникло уже при первом свидании, хотя он ожидал, что мало-мальский риск развеселит его: чужая квартира, полузнакомая женщина, и ни на той, ни на другой нельзя оставить следов. Радио подсказывало песню дня: "Мы могли бы служить в разведке…" И хотя там тоже шла речь об отношениях, которые приходится скрывать, Саша чувствовал: то, что происходило между ним и Наташей не дотягивало даже до песенного уровня.

С Лилькой ему хотелось создать оперу. И не только в музыкальном смысле. Теперь, как никогда прежде, ведь необходимый трагизм, наконец, возник. Раньше его подменяла временная разлука, сейчас грозившая перерасти в настоящую.

"Я везу ее, чтобы отдать другому мужчине. Чем не сюжет для русской оперы?" — Саша глотал горький ветер, и все пытался поймать взглядом: растет ли вдоль дороги полынь?

— Давай остановимся! — крикнула Лилька.

Он не стал спрашивать: зачем, и свернул с дороги в солнечные владения мать-и-мачехи. Эти цветы всегда держались вместе, потому что были совсем маленькие. Лилька тоже маленькая, нельзя оставлять ее одну. Разве она выживет? Игорь должен понять это…

Подождав, пока она слезет с мотоцикла, Саша перекинул ногу. За его спиной легко вздохнул смех.

— Что?

— Пианист, который гоняет, как рокер… Где это видано? — она продолжала смеяться, но в этих звуках уже слышалось нечто умоляющее и совсем не веселое.

Он заставил себя улыбнуться:

— Как будто ты впервые это видишь.

— Нет, я просто привыкнуть не успеваю. В тебе столько всего… И потом, ты же все время исчезаешь!

— Ты всегда знала, что я поеду учиться.

— Я знала, — подтвердила она и, присев, погладила пушистые цветки. Потом показала пожелтевшую ладонь и засмеялась.

Быстро нагнувшись, Саша сорвал цветочную головку и ткнул Лильке в нос. Она взвизгнула и опрокинулась на траву, мотая головой и задыхаясь от смеха. Придавив одной рукой, Саша уверенными мазками раскрашивал ей лицо. Куда попадал, потому что Лилька все время уворачивалась.

— Ты — солнечная клоунесса! — крикнул он, отдавшись тому восторженному веселью, которое возникало раньше, когда они оставались вдвоем.

— Я… Я… — она так и захлебывалась. — Чем я отмоюсь?

— Я поплюю на тебя.

— Только попробуй! Ой, у меня уже слезы текут.

Он едва не сказал: "Вот и умоешься слезами", но успел услышать, как зловеще звучат эти, еще не произнесенные, слова. Вывернувшись, Лилька подскочила, стиснула его шею и потерлась о щеку разгоряченным лицом. Потом отстранилась и жалобно улыбнулась:

— Вот… Теперь ты тоже…

— Зачем ты это делаешь? — Саша сел на траву, даже не попытавшись стереть пыльцу.

— Что я делаю?

— Пытаешься доказать, что ничего не потеряно.

— А все потеряно?

Она села в стороне, так, что ему был виден только ее профиль. Кончик носа золотился на солнце, а от ресниц спускались печальные стрелки.

— А ты сама этого не чувствуешь? — у него опять так сдавило сердце, что он повысил голос, чтобы заглушить эту боль. — Знаешь, это даже как-то… нечестно с твоей стороны… Только вчера ты кричала, как любишь его…

Быстро повернувшись к нему, и встав на колени, будто молила о пощаде, Лилька, путаясь, проговорила:

— Я же сказала… Я, наверное, все придумала… Просто придумала…

— Просто!

— Я не понимаю, почему так кричала… Ничего особенного у нас и не было.

— Ну да, секс — это такая ерунда!

Поморщившись, она заговорила еще быстрее:

— Я, наверное, слишком по тебе соскучилась. Я же писала! А он тоже был таким несчастным… И я…

— Ясно, — Саша лег на траву, чувствуя, что больше не может смотреть на Лильку. Облака над ним вытянулись белесыми травинками, которые хотелось собрать рукой.

— Что — ясно?

— Вы утешали друг друга по полной программе. Просто утешали.

— Тебе хочется поиздеваться?

— Не все же тебе… А что будем делать с твоими душераздирающими признаниями, что ты влюбилась в него еще в одиннадцать лет?

Она протяжно вздохнула и придвинулась поближе:

— Может, и влюбилась. Но это, как… Ой, я знаю, ты терпеть не можешь Фрейда, но меня тянуло к нему, скорее, как к отцу, понимаешь?

— К Фрейду?

— Может, если бы у меня были бы родители, ничего этого не случилось бы…

— Бы-бы-бы… Думаешь, все девочки спят со своими отцами?

— Ну, перестань! — Лилька вытянулась рядом на животе. — На самом же деле он мне не отец.

"Что она делает? — Саша даже через джинсы чувствовал упругость ее бедра, уже подзабытую его ладонью. — Неужели она думает, что если сейчас ей все удастся, то я сразу же забуду, как мы здесь оказались? И все станет, как прежде… Она ведь должна понимать, что у меня были близкие женщины, но это не изменило моей жизни. Ее никто не потеснил. Сказать ей?"

— Не пытайся меня соблазнить, — он постарался, чтобы голос прозвучал сухо. — Я знаю все эти приемчики.

Лилька приподнялась:

— Знаешь?

— А ты думала, я жил в Питере монахом?

"Как пошло! — теперь ему захотелось перевернуться на живот, чтобы уйти от Лилькиного взгляда, но Саша его выдержал. — Да плевать! Теперь она хотя бы не будет считать меня половой тряпкой, о которую они на пару вытерли ноги".

Вытащив платок, Лилька принялась судорожно тереть лицо, но желтые разводья все равно оставались. Саша наблюдал за ней, не пытаясь помочь. Наконец, она опустила руку и скомкала платок.

— Ты правду сказал? Или это, чтобы отомстить мне?

— А что изменила бы эта месть? Теперь просто не зачем скрывать. Раз уж мы достигли такой степени откровенности…

— Значит… — она схватилась за горло и откашлялась. — Значит, я уже давно для тебя… никто?

— Этого я не говорил.

— А что же тогда?

— Отстань! — резко выкрикнул Саша и вскочил. — Какого черта теперь выяснять, кто и что для кого значил?! Все уже в прошедшем времени. Пусть там и остается. Я не собираюсь разрушать твою великую любовь! Давай, садись. Подожди… Дай, я вытру тебя.

Отобрав платок, Саша по-свойски послюнил кончик и потер ее гладкую, почти детскую кожу. "Маленькая моя, — в горле возник неприятный комок. — Как же я не уберег тебя?" Ее опущенные ресницы подрагивали, и Саша вдруг физически почувствовал, как ей больно взглянуть на него.

У него замерла рука.

— Лилька…

— А? — она упорно смотрела вниз, а ему хотелось увидеть ее глаза. Раньше ему казалось, что они не умеют обманывать. Ошибался он или редко всматривался по-настоящему?

— Вот так уходит первая любовь, — он усмехнулся, и пальцем погладил ее натертую щеку. — Ничего. Все через это проходят.

— Я думала, мы — не как все…

— А оказалось…

— Нет! Мы все равно не как все.

Саша опасался ее слез, но Лилька не заплакала. Но и ни разу не посмотрела на него.

— Может, ты зря думаешь, что он не ждет тебя, — предположил Саша, не особенно веря в это, но надеясь взбодрить Лильку.

— Не зря. Ты же знаешь.

— Ничего я не знаю! Как выяснилось, я вообще не разбираюсь в чужих чувствах.

— А в своих? — ее взгляд скользнул по его лицу и вернулся к земле.

Это почему-то насмешило его:

— А в своих еще меньше! Ладно, поехали.

Поймав его руку, Лилька требовательно спросила, по-прежнему глядя в сторону:

— Зачем это ты так рвешься туда? Не из-за Игоря ведь… Там этот орган… Он тебе нужен?

— Он же сломан, — удивился Саша. — Я же его и сломал. Забыла?

— Ты был маленьким. Может, ты только чуть-чуть повредил его?

— К чему ты клонишь?

— Ты говорил… И те, что приходили к моему деду, тоже говорили, что этот орган дает ту жизнь, о какой ты мечтаешь. Это ведь правда?

Свернутая в трубку нотная тетрадь, равнодушная ночная тишина чужого дома, забывающий ласку мальчик… Саша помнил это так хорошо, будто все только-только случилось. Но разве он когда-то мечтал о такой жизни? Нет, здесь дело не в том, чего хочешь ты…

Лилька, наконец, отважилась поднять глаза:

— Скажи честно, чего ты хотел бы от органа сейчас?

Он рассмеялся:

— Научиться играть на нем. Но я не собираюсь становиться органистом. Я люблю рояль, ты же знаешь. Так что… Я даже в пещеру лезть не собираюсь. Не люблю обозревать руины.

От ее необычно долгого взгляда внутри дрогнуло.

— Что ты задумала?

— Ничего. Ты не перехотел ехать?

— Я выполню свой священный долг до конца. Сегодня я играю Серого Волка. Царевич получит свою красавицу. Посторонний взгляд, конечно, найдет его староватым для царевича, но, опять же, есть еще принц Чарльз, который тоже не мальчик! Так что…

— Перестань! — взмолилась Лилька. — Если хочешь, поехали, только перестань надо мной издеваться!

Оседлав старую "Яву", перекрашенную им в черный цвет, Саша заставил ее взреветь, как следует и, прочувствовав, как входит в тело мощная дрожь нетерпения, крикнул:

— Запрыгивай, Василиса Прекрасная!

— Не такая уж я и прекрасная, — вяло отозвалась она, устраиваясь сзади.

"Прекрасная, — возразил он про себя. — Только ты сама этого не видишь. И твой Иван-дурак тоже…"

Выбравшись на шоссе, он прибавил скорости, чтобы Лилька помалкивала, и можно было подумать о том, почему от него самого она тоже никогда не слышал, что прекрасна? Несовершенством своего лица с коротким носом и слишком узким подбородком… Скромностью роста… Мальчишескими вихрами…

Сашей воспринималось, как нечто естественное, что это он — талантливый и красивый ("Так ведь и есть!"), а Лилька… Это просто Лилька. Он никогда не помыкал ею и не подавлял, с первого дня установив, что они — на равных, но про себя-то не забывал об истинном раскладе. И гордился собой за то, что допустил это равенство при неравных условиях.

"Подло это, — перед самим собой, зная, что Лилька не услышит, Саша мог признать все, что угодно. — А что, если она чувствовала, какую роль я ей отвел? Не говоря уже об этой истории с Бахом… Я — Бах. Это не могло не подавить ее. Может, не сразу, тогда она еще маленькая была. Но потом она ведь наверняка задумывалась над тем, что я хоть один день, но был с ним вровень. Был им. Зря я рассказал ей… Кто сможет с таким сжиться? Я смог. Потому что я — чертовски тщеславная сволочь! Я ни во что не ставил ее все эти годы. Модная игра в демократичность — вот, что было. Лилька права: я ведь мог взять ее с собой. Но не взял. Потому что она слишком… простенькая для Петербурга. А я — в самый раз!"

— Сашка! — закричала Лилька так страшно, что он разом очнулся, и попытался увернуться от выскочившей на обгон машины. Но не смог.

Его ударило, и шея больно дернулась от того, что голова резко запрокинулась. Эту боль Саша не успел прочувствовать до конца, потому что его тут же отбросило, и вмяло в землю на обочине. Воздух внезапно стал тяжелым и таким плотным, что невозможно было вдохнуть. Он давил на грудь с такой силой, что Саше слышалось, как трещат кости… Или это что-то лопалось в голове?

Почти не понимая, что делает, он сел и начал стаскивать шлем, чтобы проверить голову. "Руки целы", — эта мысль прошла стороной, и все же от нее он будто протрезвел. И ощупал череп уже осознанно. На ладони осталась кровь, но боли почти не было, и Саша решил, что это всего лишь ссадина.

Повернув голову, — шея тоже, вроде, работала — он попытался найти взглядом Лильку, но увидел только мотоцикл. Колеса уже не вращались. "Сколько же я так сижу?" — поразился он и вспомнил, что обычно у попавших в аварию бывает шок. Как выйти из этого состояния Саша представлял смутно, но почему-то решил, что главное — встать на ноги, и начал подниматься, старательно отталкиваясь от земли. А когда выпрямился, сразу увидел Лильку. И ее шлем, который валялся в стороне.

— Почему?

Он оглянулся на шепот и только тогда понял, что сам произнес это. Почему шлем слетел? Она не застегнула? Как же он не проследил? Не до того было… Он ведь так спешил выполнить свой придуманный долг.

На каждом шагу Саша будто проваливался в вату, но все же добрался до Лильки и медленно, стараясь не потерять равновесие, опустился на колени. Глаза у нее были закрыты, и он сразу подумал: "Жива", хотя само по себе это еще ничего не значило. Не замечая машин, обдававших лицо горячими порывами дурного воздуха, Саша взял ее руку и долго нащупывал пульс. Но пальцы были онемевшими, и ему ничего не удавалось ощутить. Тогда он попытался губами уловить ее дыхание. Что-то легонько щекотнуло нижнюю, и Саша застонал от радости.

— Сейчас, — прошептал он. — Не шевелись.

Ему показалось хорошим признаком, что нигде не видно крови, но что-нибудь все равно могло оказаться сломанным, и лучше было не трогать Лильку до приезда "скорой". Если только ее уже вызвал тот… Или кто-нибудь… Сколько их уже промчалось мимо…

Саша попытался остановить очередную машину и громко выругался вслед. Но когда пронеслась и следующая, он испугался всерьез и закричал:

— Вы что, охренели? Она же…

И сам оборвал себя, запретив даже произносить это слово.

— Пусть попробует не остановиться, — процедил Саша сквозь зубы и вышел прямо перед летевшим на него автомобилем.

Тормоза завизжали так, что впору было зажать уши, но Саша не шелохнулся. Замерев в каком-то метре от него, синяя "Тойота" содрогнулась от облегчения и исторгла матерившегося водителя.

— Заткнись, — бросил Саша, не заметив, что этот не из тех, кому можно грубить. — У меня девушка… без сознания. Позвони в "Скорую".

Быстро сменив тон, тот деловито предложил:

— Давай тащи ее на заднее сиденье. Этих друзей ждать, легче сдохнуть! Я вас до сельской доброшу… Она мне сиденье не обкровянит?

Он наспех расстелил плед, пока Саша переносил Лильку, все пытаясь еще хоть раз поймать ее дыхание. Но его собственное мешало.

— А мотор свой так бросишь? Он, вроде как, цел…

— Я сзади поеду, — решил Саша, хотя еще плохо соображал.

Но ему казалось: стоит только взяться за руль, который Игорь помог ему сменить на спортивный, и он сразу придет в себя. Чуда не произошло. Саша двигался в полусне, удивляясь тому, как еще держится, хотя его так и кренит в бок.

"Лилька, — повторял он про себя, как пароль, пропускавший сквозь этот горячий, плотный воздух. — Лилька… Только не вздумай умереть".

"Тойота" мигнула, и Саша догадался, что грязного цвета двухэтажное здание и есть сельская больница. Его охватил ужас, от которого прояснилось в голове: "Да разве здесь ее вылечат?!" Одновременно он почувствовал беспомощность человека, у которого нет выбора. Здесь хотя бы могли оказать первую помощь… Заставить Лильку очнуться… Потом он перевезет ее в нормальную больницу… Не сейчас.

Бросив "Яву", он подскочил к машине и вытащил Лильку, подхватив под мышки. Свитер у нее задрался, и бессознательное целомудрие заставило Сашу одернуть его, хотя у Лильки было такое тело, которого не стоит стыдиться. Кто-то поддержал ее и помог ему взяться удобнее, но Саша даже не заметил — кто это. Выпрямившись, он сделал несколько торопливых шагов к той двери, что была ближе, и только тогда со страхом подумал: "А что, если мы в последний раз вместе?"

Глава 8

Главное выяснилось сразу: она жива. И позвоночник цел — это было вторым в очереди страхов, не отпускавших его.

— А что же с ней? — свой голос показался ему чужим. Саше все время хотелось прочистить уши, потому что все голоса доносились, как через подушку. — У нее что-нибудь сломано?

— Сейчас обследуем, — вяло отозвался травматолог.

Это полное отсутствие энтузиазма заставило Сашу собраться, и он заговорил требовательно, хотя не был уверен, что имеет на это право. Кто вылетел на встречную полосу: он или тот на "Волге"?

— А у вас тут есть необходимая аппаратура?

Врач огрызнулся:

— Какая есть, той и обследуем. Пройдите к медсестре в приемный покой, она запишет данные больной.

"Лилька — больная", — соединил он и услышал в этих словах фальшь. На его памяти Лилька болела всего один раз, и то отравилась арбузом, которым ее угостил какой-то кавказец. Тогда ей было лет четырнадцать, а торговец с ходу начал сватать ее за своего сына. "Этому сыну уже двадцать шесть лет, представляешь? — возмущалась Лилька, уплетая арбуз, от которого Саша отказался из ревности. — Такого старика мне подсовывал!" Она ничего не знала тогда о себе будущей…

— Я должен его привезти.

Саша едва не сказал этого медсестре, но успел услышать первые, уже вырвавшиеся слова. Не ее к нему, так наоборот. Чтобы Лильке захотелось вернуться… сюда, она должна услышать тот голос, который хочет услышать. Тогда она не сможет уйти.

— Куда это вы? — сестра с подозрением проследила, как Саша направился к выходу, поглаживая прижатый локтем шлем.

— Я… Мне нужно уехать… А что я должен здесь остаться?

— Да ты же едва на ногах держишься, — неожиданно расчувствовалась она. — Давай-ка, я тебе укольчик поставлю, пока врачей не видать. И лоб вон весь ободрал…

— Давайте, — он действительно не чувствовал в себе сил добраться до Игоря. Наверное, он все же доехал бы на одной только злости, но лучше было подстраховаться.

Укол не особенно помог. По крайней мере, Саша не ощутил его действия мгновенно, как рассчитывал. "Это же не наркотик, — попытался он взбодрить себя. — Сейчас растечется…"

Мотоцикл тоже показался ему слегка оглушенным, не способным выжать из себя максимальную скорость. Или это у него самого ни на что не хватало сил? Только сжимать зубы: "Я доеду. Доеду".

Было трудно ориентироваться, ведь автомобильная дорога шла не вдоль железнодорожного полотна, а Саша и станцию-то уже еле помнил. Но знал, что горы должны приблизиться вплотную. Игорь говорил, что весной они становятся разноцветными, как свадебные гирлянды. Почему бы ему не принести одну такую Лильке?

Он зарычал, перекрывая голос мотора, и попытался прибавить скорости. Ветер уже не казался горячим, и Саша подумал, что приходит в себя. "Мне не нужно лишних сил, — вспомнил он об уколе. — Свои бы вернуть".

Наконец он свернул в сторону от леса, ограничивавшего пространство, и увидел, как вздымается к небу земля, поросшая луговыми травами и редкими деревьями. А над округлой линией горизонта серыми пирамидами громоздились скалы, от подножия которых вниз срывалась та самая речка, на берегу которой он встретился с Лилькой по возвращении из…

На ходу переведя дух, Саша погнал мотоцикл по выцветшим камням вверх вдоль реки. Ярко-розовые фитильки Иван-чая цеплялись за ноги, уговаривая остановиться, набрать Лильке букет, чтобы, очнувшись, она увидела цветы и поняла, что жива. Пусть даже думает, что они от Игоря…

"Что я корчу из себя святого мученика?! — мотоцикл так и взревел, проникнувшись его яростью. — Как будто мне действительно хочется, чтоб она так думала! Черта с два! То, что мне противно с ним соперничать — это одно. Только с какой стати еще и помогать ему?"

Он вылетел навстречу скалам и затормозил, увидев дом Игоря. Ему показалось, что избушка осела за эти годы. Почему он ни разу так и не съездил сюда с Игорем и с матерью? Лилька бывала здесь… Кажется, они даже ездили вдвоем с Игорем…

Оставив мотоцикл, Саша пошел к дому, пытаясь угадать: тут ли Игорь? Кроме природных, не было никаких звуков, уж Сашин слух различил бы их. На миг задержав дыхание, он в который раз произнес про себя: "Лилька…", и открыл дверь.

— Черт!

Запнувшись о порог, он едва не упал к кровати, прямо в ту черноту, что уже натекла с руки Игоря. Эта свесившаяся рука была такой белой, что ее первой Саша и различил, заглянув в дом. А лица Игоря не увидел, потому что голова оказалась запрокинута. Саша приподнял ее слишком резко, даже не допустив, что может причинить боль. Какая уж тут другая боль…

— Он еще и напился! — скривившись от запаха, Саша пнул бутылку из-под водки, попавшую под ногу.

Не прикасаясь к запястьям, он попытался нащупать пульс на шее ("Где-то сбоку… Прямо под подбородком…"), и что-то живое младенчески ткнулось ему в палец.

— Черт бы тебя побрал, идиот! — пробормотал Саша, не сознавая, что действует так энергично, будто и не он минуту назад едва переставлял ноги.

Разорвав пододеяльник на несколько полос, он туго замотал окровавленные руки Игоря и, взвалив его на спину, вытащил из дома, где уже приторно пахло смертью. Или это был запах крови? Он опустил Игоря на траву и бросился к "жигуленку", стоявшему под навесом. Лет пять назад Игорь купил его "с рук", но ездил редко, потому что машина ломалась чаще, чем он мог позволить себе ремонт.

— Господи, только бы завелась! — Саша глубоко вдохнул прежде, чем повернуть ключ зажигания, на его счастье оставленный в машине.

"Он знал, что уже не уедет отсюда, потому и не боялся, что ее угонят. Хотя кому тут угонять…" — Саша услышал, как ожил мотор, и даже рассмеялся от облегчения. Теперь тяготило то, что придется возвращаться сюда за "Явой".

Подогнав машину поближе к Игорю, он открыл заднюю дверцу, и затащил его на сиденье, внутренне передернувшись от ощущения дежа вю. Бескровное лицо Игоря с неприятно открытым ртом уткнулось в спинку сиденья, и Саше пришлось повернуть его голову, чтоб тот не задохнулся по дороге.

— Что же вы все с собой делаете?! — кричал он и давил на педаль газа. — Почему я не вскрыл себе вены? Это меня, между прочим, бросили, а не тебя! Ты сам сотворил все это. И ты сейчас должен был спасти ее. Вот что мне теперь делать?

На этот раз дорога показалась Саше короче, а когда проступили унылые стены больницы, его разобрал смех: "Встречайте! Прибыл собиратель полудохлых влюбленных". Он пытался заставить себя даже не улыбаться, но из горла вырывались истерические похохатывания: "Двоих за час… Это уже перебор". Ему потребовалось столько усилий, чтобы успокоиться, что остальное прошло мимо него, и очнулся Саша, только разобрав обращенные к нему слова:

— Ему срочно нужна кровь.

У него вырвалось:

— Я не дам ему свою кровь!

— Что? — лицо врача на миг будто парализовало.

— Он у меня уже все забрал, — это Саша выдохнул еле слышно и снова выкрикнул: — Я не дам ему свою кровь!

— Да у вас хоть группа-то какая?

"Какая?" — он с трудом вспомнил:

— Третья.

— А ему нужна вторая. Из-за чего весь сыр-бор?

"Из-за того, что я не собираюсь становиться героем какой-то дешевой мелодрамы, — Саша ожесточенно сжимал в ладони ключи, но боли не чувствовал. — Роскошный сюжет! Я отдаю ему свою кровь, свою девушку, и мы плачем от счастья, называя друг друга братьями. Просто индийское кино! Или какое сейчас смотрят? Бразильское?"

Раскрыв ладонь, усеянную глубокими вмятинами, он прочел в налившихся кровью иероглифах: "Никуда бы ты не делся, спас бы его и на этот раз. А чего ради тогда вообще тащил его сюда? Можно ведь было просто уйти. И Лильку уже ни с кем не пришлось бы делить…"

— У вас что, совсем нет запасов крови?

Медсестра, ставившая ему укол, теперь смотрела, как на чужого.

— Не беспокойтесь, уже везут со станции. Он немного потерял.

— Он-то немного…

— Что вы сказали?

— Этот человек — предатель.

Ушам стало жарко: "Зачем я это сказал?" В ее бесстрастном взгляде затеплился интерес:

— Да вы что? И кого это он предал?

— В первую очередь себя самого. Но не только.

"Зачем я это говорю? Ей же плевать!"

— Он был в Чечне? — у нее "домиком" приподнялись брови.

— Почему — в Чечне? — опешил Саша. — Нет, это не такое предательство. Но тоже… Сами же видели, из-за него можно погибнуть!

Медсестра ахнула:

— Она?!

Отвернувшись к плакату, на котором был изображен в тысячи раз увеличенный энцефалитный клещ, Саша с презрением сказал себе: "Молодец! Все растрепал первой встречной, лишь бы оправдаться. Какая разница, что она думала обо мне три минуты назад? Трус — не трус, все это такая ерунда!"

И то, что произошло с Лилькой, тоже можно было бы считать ерундой, — всего-то сотрясение мозга! — если б она хотя бы пришла в себя.

"Никакая это не кома! — с раздражением доказывал себе Саша. — Это тоже было бы уж чересчур по-киношному".

Ему хотелось думать, что кому и придумали-то где-нибудь в Голливуде, а на самом деле такого с людьми не случается. Но Саша подозревал, что иногда кино все же пересекается с действительностью. Только жизнь, как правило, бывает обделена счастливым финалом…

Он мысленно опроверг это: "Смотря, что считать счастливым финалом. Может, он — там. За жизнью. Чем сейчас занимаются их души, если так упорно не желают возвращаться? Наверное, они счастливы". Его качнуло от этой мысли, и все в нем горестно застонало. Лилькина душа отказывалась вернуться к нему. Ей легче было расстаться с телом.

То, что вдруг вспомнилось, заставило его поежиться: "Бах ведь тоже потерял свою Марию Барбару… Нет, незачем притягивать, у них все было совсем не так. Она родила ему кучу детей… Что я все ношусь, как маленький с этой фантазией о Бахе?! Может, все это мне померещилось со страху? Я — не он. Он даже не разглядел бы меня. Она тоже… не разглядела. Или наоборот? Слишком отчетливо видела, чтобы полюбить?"

— Молодой человек! — хрипловато окликнула его все та же медсестра. — Ваша девушка пришла в сознание. Доктор разрешил вам зайти на минуточку.

— Пришла в сознание? — Саша едва не выкрикнул: "Вернулась?!"

— А с вашим… знакомым… тоже все будет в порядке. Но к нему пока нельзя. Вы в курсе, что мы обязаны потом перевести его в психиатрию?

— Да-да, — вспомнил Саша. — Я слышал… Это необходимо? Он ведь не сумасшедший. У него… кое-что случилось в жизни…

— Вот там и разберутся, что случилось, — строго заметила она. — А вы проходите пока, она в третьей палате.

"Как моя группа крови", — подумал Саша. Ему нравилось находить занятные совпадения.

Нездорового цвета коридор после розоватого холла сразу подавил его, но Саша использовал эти несколько метров, чтобы отрепетировать радость. Почему ее не было на самом деле, ведь все это время он молился лишь о том, чтобы Лилька осталась жива? Только вот хотела ли этого она?

Приоткрыв дверь, Саша улыбнулся во весь рот, и, будто в живую, услышал завороженный Лилькин шепот: "Сашка, знаешь, у тебя самая обалденная улыбка!" Сколько ей тогда было? Лет пятнадцать. Но ведь Игорь уже вошел в их жизнь. Зачем же она…

— Привет! — все так же улыбаясь и все так же не чувствуя радости, он устроился на ободранном стуле возле ее кровати.

Тот гнусаво скрипнул, и у Лильки тоже улыбкой дрогнули губы:

— Вот это мы прокатились…

— Убей меня, — попросил Саша. — Никогда больше не посажу тебя на мотоцикл. На мне ведь ни царапины, вот живучая скотина!

— У тебя весь лоб ободран.

— Подумаешь… Ну, рассказывай! Ты видела какой-нибудь коридор? Неземной свет?

Блеснувшие влажные зубы показались ему самыми живыми в ее лице.

— Ничего я не видела. Или забыла уже. Я как очнулась, так и вцепилась в медсестру, чтоб мне сказали, где ты. А ты, оказывается, в коридоре.

— Я не погиб. Ты разочарована?

— Дурак. Я чуть с ума не сошла, когда глаза открыла, а тебя нет. Потолок какой-то вместо тебя…

"Сейчас сказать или пусть оклимается?" — Саша взял ее руку, похожую на истаявшую льдинку и такую же холодную.

— Тебе придется полежать здесь.

— А ты? — глаза у нее стали испуганными. — Ты все еще собираешься к нему? Но ты ведь вернешься?

— Я не поеду.

— Ну и правильно! — Лилька обрадовано заторопилась. — В чем тут разбираться? Пока за тобой ходили, я лежала и думала: как же это страшно! На самом деле страшно. Мы ведь могли погибнуть с тобой, даже не помирившись. И уже ничего бы не было. Ничего, о чем мы мечтали. Это так глупо — то, что случилось! — разволновавшись, она стала сжимать его руку. — Не авария, а то, что раньше… Ну, ты понимаешь… Это было не что-то настоящее. Одна только глупость. И из-за нее мы все могли потерять. Все наше будущее. Сашка, что мы делаем?

Он другой ладонью накрыл ее беспокойную руку.

— Игорь здесь.

— Что?

Движение в его ладонях замерло, будто голый птенец все же замерз.

— Он здесь. Я уже съездил к нему, — Саша помолчал, разглядывая часы у себя на запястье. Высвечивавшиеся цифры ни о чем не говорили.

Лилька громко сглотнула:

— Ну, и зачем он приехал?

— Это я его привез. Он… — Саша продохнул. — Он вены себе вскрыл. Слава Богу, что я успел. Его сейчас тоже отхаживают. Говорят, опасности нет. Он выживет.

Ее голос показался ему чужим:

— Зачем ты это сделал?

От изумления Саша даже решился посмотреть ей в глаза. Они стали узкими и холодными.

— Если б он умер, на этом все и кончилось бы. Он же сам этого хотел! Зачем ты ему помешал?

— Вот это да! — он все еще не мог поверить, что Лилька говорит всерьез. — Это ты о человеке, в которого влюблена с одиннадцати лет?

— Да! — выкрикнула она и задохнулась болью.

Саша испуганно зашептал:

— Тише! Тебе нельзя так кричать. Да и меня сейчас выгонят.

— Ты так помог бы мне, — проговорила она уже бесстрастно.

— Это не помогает! — он оттолкнул ее руку. — Как будто ты не видела, как живет моя мама! Пятнадцать лет прошло, а для нее все также никого, кроме отца, не существует. Ты забыла? "Слава тебе, безысходная боль!" Безысходная. Если у тебя это также, мне лучше вообще уйти. Какое еще будущее? Я уже насмотрелся на одну такую пару… Хочешь, чтобы я тоже однажды вскрыл себе вены?

До подбородка натянув застиранный пододеяльник, Лилька глухо сказала:

— Уходи. Правда, так будет лучше. У тебя в любом случае оно есть, это будущее. Я вижу… И без меня оно еще скорее настанет.

— Я уезжаю, — Саша встал. — Вообще — в Питер.

— У тебя же каникулы.

— Весело будет провести их здесь!

— Действительно. Уезжай.

Он стиснул кулак и опомнился:

— Вот ключи от его машины. Кого попросить заехать к тебе?

Пододеяльник пополз еще выше:

— Никого не надо. Какое кому дело?

— Кто-то же должен забрать тебя отсюда.

— Сама доберусь. У меня всего лишь мозги стряхнулись.

— Они и раньше у тебя не на месте были… Ладно, поправляйся.

Выкрикнутое Лилькой его имя заставило Сашу остановиться.

— Что еще?

— Ты так и уйдешь? — она высунула голову и растерянно моргала. — Ты же навсегда уходишь!

— И что я должен сделать? Произнести какую-нибудь эпохальную фразу? Не надо ничего придумывать. Мы уже столько наговорили…

У нее задергался подбородок:

— Мы же были лучшими друзьями…

Вскинув руку, Саша с пафосом произнес:

— Так сохраним же светлую память об этих днях!

— Годах, — поправила Лилька. — Да стой ты! Не можешь ты просто так уйти! Ты же всегда был главным человеком в моей жизни.

Он опустил руку:

— В твоем детстве. Это немного разные вещи.

— Не знаю. Разве детство — не самое главное в жизни?

— Может, и так. Но у него есть один чудовищный недостаток: оно заканчивается.

В палату заглянула еще незнакомая ему медсестра с белой трубой на голове:

— Вы уже уходите?

Он улыбнулся Лильке:

— Видишь? Наше время истекло. Ничего не попишешь.

И подумал: "Господи, у меня сейчас сердце разорвется. А я думал, это всего лишь фраза…"

— У Баха было две жены, — неожиданно сказала Лилька, глядя на него испытующе.

— Я помню. К чему ты это?

— Ты понимаешь.

— У нас все не так.

— Но в тебе тоже есть это, — она покрутила рукой. — Способность к новой любви.

"Я не хочу никакой новой любви, — Саша смотрел на ее лицо серое от боли, и не верил, что когда-то сможет забыть его. — Лилька, дурочка, что же ты натворила!" Взявшись за ручку двери, он весело сказал:

— Конечно. А в ком ее нет?

Глава 9

— У него могучий организм, — доверительно сообщила ей дежурная врач. — Только, вроде как, трупом привезли, а гляди-ка! уже на ногах. А ты, девочка, что-то все киснешь. Так я запущу его?

— Запускайте, — согласилась Лилька и опять расслышала в себе то, что в последние дни звучало все отчетливее: "Я не хочу его видеть". И это был вовсе не страх вновь потерять голову и ощущать лишь то, как внутри все стягивается желанием. Перекрутится чуть больше и лопнет… Сейчас этого не было.

Противным, как у сварливой служанки голосом, дверь возвестила, что к ней пришли. Упершись руками, Лилька поднялась повыше, чтобы хотя бы не лежать перед ним: "И так в постели встречаю!" Несколько дней, много часов подряд, Лилька представляла этот момент ("Встречи или не встречи?"), и с каждым разом краски становились все тусклее, а слова банальнее. Теперь она уже и не знала, что сказать ему.

Первым делом она увидела перебинтованную руку и перевела взгляд на вторую — такую же. На Игоре была вылинявшая больничная пижама, и от этого он показался ей похожим на арестанта: "Пытался вырваться на свободу, а его опять загнали на каторгу". Лилька молча осмотрела его осунувшееся, покрытое светлой щетиной лицо, тяжелую складку, следующую за подбородком, редкие волосы между отворотами пижамы: "Это и есть тот человек, ради которого я все разрушила?"

— Это всего лишь я, — сказал Игорь так, будто она произнесла свое разочарование вслух.

— Как вы себя чувствуете? — вежливо спросила Лилька, начисто забыв все заготовленные фразы.

— Еще чувствую. Как твоя голова?

— На месте.

Ей хотелось спросить, не приезжала ли Наташа, но было страшно снова причинить ему боль. Он сам сказал:

— Похоже, мы друг у друга единственные посетители. Жаль, "передачки" у меня с собой нет. Кормежка здесь — полное барахло.

"Особенно в сравнении с Наташиными обедами", — Лилька неловким жестом указала на стул:

— Вы садитесь. Когда вас выписывают?

— Меня не выписывают, — Игорь опустил голову, не стесняясь показать, как мало осталось на ней волос. — Ты не знала? Суицидников переводят в психиатрию. Теперь пожизненно буду у них на крючке.

— Но вы же не… больной!

Игорь только взглянул на нее и ничего не ответил. От него сильно пахло лекарствами и табаком. Ее это удивило:

— Вам разрешают курить?

— Никотином меня не убьешь. Не знаю, разрешат ли в психушке…

Подавшись к нему, Лилька спросила шепотом:

— Вы боитесь? Там ведь ужас, наверное… А нельзя как-нибудь… сбежать?

— Как сбежать? — оторопел он.

Поерзав, Лилька устроилась поудобнее и торопливо заговорила, то и дело поглядывая на дверь:

— Да так, сбежать и все! Думаете, им больше делать нечего, как искать вас?

— Не знаю… Саша сказал им адрес. Они потребовали.

— Но это же их… Наташин адрес!

Игорь невесело поддержал:

— А там меня уж точно не будет.

— Вот видите!

— Нет, Лилё, ничего не выйдет. Положение барахлянское… Они обязаны сообщить на работу. Меня обложили, как того волка.

"Какого волка?" — не поняла Лилька, но спросила о другом:

— А если сменить работу?

— Ты смеешься? — он неуверенно улыбнулся.

Но ее уже понесло:

— Все сменить! Работу, дом, город. Уйти куда глаза глядят. Начать все заново. Вот, что вам сейчас нужно!

— А тебе?

Она сразу притихла:

— Мне?

— Ты тоже готова все поменять?

— Я… Мне-то зачем?

Игорь опустил голову на руку, упиравшуюся в колено:

— Единственное, чего я хочу, это все вернуть. А не менять.

— Только ничего уже не вернется, — жестко сказала Лилька.

— Я знаю. Тогда какая разница — психушка или что-то другое?

Выпрямившись, она потребовала:

— Поднимите голову!

Равнодушие в его взгляде дало тонкую трещину:

— Что?

— Там вас будут… унижать. Вам все равно?

— Нет, — не сразу ответил Игорь. — Вот этого мне не хочется. Хоть я и шут…

— Вы сами учили меня, что быть шутом — это не унизительно! Это значит: быть выше гордыни.

Разговор получался совсем не таким, какой Лилька воображала, и это ее взбудоражило. Потому что тот, придуманный разговор выходил слезливым и тягостным, а это было совсем не то, что сейчас могло вытянуть обоих.

Игорь вдруг рассмеялся:

— Что я выслушиваю? Бежать. Просто бред какой-то! В сорок три года стать бродягой?

— Слабо? Если хотите, я могу составить вам компанию. Меня тоже ничто тут не держит… Создадим такой крошечный цирк Шапито. Я научилась жонглировать пятью шариками. И потом, не обязательно ведь отправляться на край света! Вы же можете просто пожить в том домике в горах. Хотя бы лето, а потом все забудут. Думаете, цирковые от вас отступятся? Вы же лучший!

— О, да!

— Если только за границу больше не выпустят… Ну, и подумаешь! Мы еще и здесь не все дыры объехали.

Даже не улыбнувшись этому, Игорь спросил, как ей показалось, с неприязнью:

— Тебе так хочется спасти меня? Зачем?

— Ну, — Лилька смутилась и потерлась щекой о плечо в больничной сорочке. — Вы же… Послушайте, я не преследую никакой цели! Я просто хочу вам помочь. Вы меня в чем-то подозреваете?

На этот раз его губы смягчились:

— Ну, что ты… Видимо, мой барахлянский мозг отказывается верить, что я еще кому-то нужен.

— Если хотите… чтоб было легче… я могу пожить там с вами, — предложила она и поспешно уточнила: — Просто пожить. Как дачница.

Его смех слегка обнадежил, но Лилька предупредила себя, что еще рано праздновать победу.

— Дачница, — повторил Игорь с таким удовольствием, будто впервые слышал это слово. — Я никогда еще не пускал в свою хибару дачников.

— Надо же когда-то начинать! — с оптимизмом заявила Лилька, поражаясь тому, как ей удается выдавливать из себя эту бодрость. Разве перед ней тот человек, которого ей хотелось бы спасать от всего на свете? Последние десять лет Лилька думала, что это он самый… А теперь, если внутри нее что-то и откликалось, то совсем глухо, как на дне глубокой ямы. Она подумала: "Эта яма образовалась от того, что ушел Сашка. Я продолжаю ребячиться и храбриться, чтобы не видеть ее. Только ведь однажды придется".

Заметив, что она притихла, Игорь похлопал по одеялу:

— Нам обоим придется начинать сначала, — он сморщился. — Я все же надеялся, что она хоть заедет. Нет. Отрезала. Поделила мир надвое.

"И оставила сына на своей половине", — договорила Лилька про себя.

— Я всегда думала, что влюблена в вас, — внезапно вырвалось у нее.

— Я знаю, что ты так думала. Это… откликалось во мне.

— Они никогда не поймут, почему мы… почему это произошло. Они не захотят понять!

— А это можно понять? Я и сам не понимаю.

"Я помню, как пахнет его кожа", — обнаружила Лилька, и это воскресшее ощущение отдалось в сердце холодком испуга. У Игоря остановился взгляд ("Все-таки зеленый!"), но он с усилием моргнул и отвел глаза.

— Теперь ты так больше не думаешь?

— Не знаю. Я сама уже не знаю, что думать!

Скрестив перебинтованные руки так, будто защищался от нее, Игорь внятно, чтоб она хорошо расслышала, произнес:

— А я думаю, что мы с тобой вряд ли сможем помочь друг другу.

Это кольнуло, но не настолько сильно, как Лилька могла предположить. Она ответила так спокойно, что самой понравилось:

— Я тоже так думаю.

А вот он удивился, а приготовиться, чтобы скрыть это получше, не успел. Не дав ему опомниться, Лилька продолжила:

— Я ведь не о будущем говорила, а о настоящем. Нам обоим надо выкарабкаться.

— И тебе?

"Кажется, он принял меня за кошку: встряхнулась и пошла", — она обиженно замолчала. Но Игорь уже с виноватым видом потер лоб:

— Ты прости… У меня тоже, кажется, мозги не на месте.

— Да ничего. Я думала, вы вообще ко мне не зайдете.

У него заметно набухли губы, точно Игорь собирался заплакать. Лилька не дала ему заговорить:

— Чего вы боитесь? Работу потерять? Вы ведь с жизнью собирались расстаться, а теперь пугаетесь какой-то ерунды!

— Это все кажется ерундой только, когда не хочешь жить, — рассудительно заметил он. — Но если жизнь продолжается, все становится не таким уж не важным.

Откинувшись на подушку, Лилька холодно сказала:

— Как хотите. Почему я вас уговариваю? Это ведь не меня упекут…

— Подожди! — перебил Игорь и опять принялся тереть лоб с видом мученика. — Как же мы отсюда сбежим? Разве это возможно?

Ей стало смешно. Этот человек прожил на свете в два раза дольше, чем она, и работал в цирке, а так до сих пор и не понял, что невозможного не бывает. Надо было рассказать ему про орган и про Себастьяна, тогда у него не родился бы этот детский вопрос. Впрочем, как раз не детский. Это взрослые уже ни во что не верят. Скоро и она разучится…

— Это проще простого! — заявила Лилька, на всякий случай вновь покосившись на дверь. — Думаете, они следят за нами? Да им и дела нет. Выйдем отсюда и все! А там…

Она пошарила под матрацем и достала ключи.

— Там ваша машина!

— Саша привез меня на ней?

— А как еще? Не на мотоцикле же…

— Действительно. И что? Мы просто сядем и уедем?

— Ну да, — Лилька почувствовала себя уставшей от этих бесконечных объяснений и уговоров. — Решайтесь. Завтра можем и рвануть.

Игорь повторил как-то испуганно:

— Завтра.

"Сашка уже тащил бы меня к машине", — это мгновенное сожаление показалось ей нечестным. Хотя она знала, что Игорь тоже, каждую секунду сравнивает ее с Наташей. Как будто они все еще были вчетвером, только двое других помалкивали.

— Действительно, — снова сказал он. — Так завтра?

Он вышел с таким задумчивым видом, что Лилька забеспокоилась, как бы его не разоблачили раньше времени. Спрятав ключи, она вытянулась на постели и закрыла глаза. От напряжения и духоты голову сдавливало металлическими кольцами. Ее счастье, что в палату до сих пор никого не подселили. Вернее, на одну ночь положили старушку в смешном самодельном чепчике, но утром та уже исчезла. Лилька может и не вспомнила бы о ней, если б перед самым рассветом не проснулась от того, что старушка в полной темноте громко жевала колбасу. Это Лилька определила по запаху. Ей пришлось перевернуться на живот и уткнуться в подушку, чтобы не расхохотаться на всю палату.

Стараясь снова не стряхнуть голову, Лилька сползла с кровати и, придерживаясь, добралась до окна. Шпингалет, похоже, не поднимали с самой зимы, и она с ним не справилась. Встав на пустую койку, Лилька дотянулась до форточки и открыла ее настежь. В лицо пахнуло свежим дыханием весны и запахом черемухи, которая уже отцветала, а холода так и не наступили.

Держась за перекладину окна, Лилька жадно глотала воздух, и жмурилась, разглядывая его прозрачное, дрожащее марево. Бесцеремонный треск мотоцикла разбил тишину, похожую на зависшую каплю росы. Лилька высунулась в форточку и едва не потеряла равновесие.

— Сашка!

Капля качнулась, и Лилька рухнула на кровать.

— Сашка…

В голове катался раскаленный шар, без труда расплющивая короткие вопросы: "Это был он? Почему мимо? Всё — мимо?" Она зашлась плачем, корчась на чужой кровати, еще помнившей другие слезы. В горле клокотало и хрипело: это были звуки, которых Лилька не слышала раньше. И все вокруг тоже было не из ее жизни. А тот единственный мальчик, который был самой этой жизнью, промчался мимо, даже не притормозив…

Лилька вскочила и вскрикнула, схватившись за голову, но сумела дойти до кровати и вытащить из-под матраца ключи. Зажав их в кулаке, она кое-как напялила больничный халат, и выглянула в полутемный коридор. В конце его мелькнула медсестра и повернула в последнюю палату. На всякий случай держась поближе к стене, Лилька дошла до лестницы и спустилась на первый этаж.

"Он трусит, — подумала она об Игоре почти с презрением. — Ну, и черт с ним! Пускай остается. Он просто уже слишком старый, чтобы на что-то решиться".

Саша учил ее водить машину еще прошлым летом, но Лилька была уверена, что все вспомнит. Нужно было вспомнить. Стараясь не потерять шлепанцы, отчего заболели большие пальцы, она почти бегом пересекла двор и прижалась к синей дверце:

— Открывайся! Открывайся же…

— Садись назад.

Она вскрикнула от неожиданности.

— Вы… Вы откуда взялись?

— Заметил тебя из окна, — мрачно сказал Игорь. — Пять минут назад ты, помнится, предлагала бежать вместе.

— Я не бегу… Да поехали уже! — Лилька тряхнула спинку его сиденья. — Я догоняю.

Машина радостно рванула с места, заглушив голос Игоря.

— Что? — крикнула Лилька.

— Кого догоняешь?

— Сашку. Нет, не туда! Направо. Он только что проехал.

Игорь поймал ее взгляд в зеркале:

— Это был не он.

Полы халата оказались стиснутыми в ее кулаках:

— Откуда вы знаете?

— Я видел парня на мотоцикле. Мотоцикл, кстати, полное барахло!

— У вас все барахло…

— Он болтал с медсестрой. Это был не Саша. Шлем такой же, — он помолчал и сухо добавил: — Мне жаль.

Осторожно откинув голову, Лилька закрыла глаза. Конечно. Его не догнать. Наверное, он уже улетел. Или продает дом? Это быстро делается? Она ничего не знала о нем… Как жить, ничего не зная о нем? Она посмотрела на круглый затылок Игоря, на мясистые складки у него на шее. Месяц назад ее сердце путалось в этих складках и замирало от нежности, тихонько нашептывая имя, казавшееся самым красивым. Сейчас она видела только стареющего мужчину, не слишком сильного, не слишком надежного, не слишком…

Как это произошло? В какой момент? Когда его лицо против Сашиного показалось чересчур большим для ее ладоней? И возникло ощущение неправильности. Несовпадения. Его запах тоже был совсем другим, и Лилька не обрадовалась ему. Почему так? Ведь ей же хотелось узнать этот запах, собрать его со всего тела… Когда же он стал слишком отчетливым, Лилька едва не задохнулась.

Или это случилось, когда она заметила, что он старается не смотреть ей в лицо, будто видеть не может, а входит в нее, только чтобы задавить то мешающее ему и тревожащее, что поселилось внутри Лильки?

"И это ему удалось", — она еще плотнее сжала веки. Словоохотливые дамочки из ее группы по шейпингу формулировали это проще: "Чтобы разлюбить мужика, надо с ним переспать". Оказалось, в такой пошлости тоже может таиться правда. В ее случае это сработало. Вот только не с Сашей.

Нужно было отказаться от жизни прежде, чем она вздумала отказаться от Саши, ведь он и составлял ее жизнь. Он делился с ней книгами и водил на концерты, учил играть, чтобы они с Игорем могли сделать музыкальный номер, и выслушивал все ее новости, которыми Лильке больше не с кем было поделиться. Он сделал ее той женщиной, которую Игорь наконец-то смог заметить даже рядом с Наташей… А Лилька тогда хотела только этого, не задумываясь над тем, что может получить Игоря только в обмен на свою жизнь.

Все еще не открывая глаз, она стала мысленно набрасывать письмо Саше, которое не собиралась отправлять: "Ты превращаешься для меня в фантом, в иллюзию, которую я ловлю с истовостью безумной. Еще немного, и я научусь распознавать твои следы на дорогах, которыми ты ходил много недель назад. Чтобы научиться всему этому, захотеть этого, необходимо было потерять тебя. И понять, что потеряла саму себя. Ту единственную жизнь, какой хотела и которую любила. Любопытство подтолкнуло меня к чужой жизни, и я бесстыдно заглянула под полог, скрывавший не мою постель. Я задержалась там лишь на минуту, но ты уже успел уйти. Пройти мимо. Я бросилась вдогонку, но оказалось, что это не ты…"

— Зачем ты хотела его догнать?

Она резко подняла больную голову. Сейчас Игорь смотрел на дорогу, но Лильке показалось, что он только что наблюдал за ней.

— Я хотела… Не знаю. Попытаться удержать.

— Что ж ты не удержала его, когда он был здесь? С тобой, в больнице?

— Дура потому что, — угрюмо отозвалась Лилька. — Он сказал мне, что вы… что с вами случилось. И что вы тоже… там. И все сразу испортилось. Вы здесь ни при чем! — спохватилась она. — Это я сама наговорила ему глупостей.

Игорь усмехнулся, слегка запрокинув голову:

— Спасибо и на этом. Как принято говорить в подобных случаях: я не просил меня спасать.

Не зная, что ответить на это, Лилька оглянулась назад и с натужной веселостью сообщила:

— Погони, вроде, нет.

— Именно это ты и обещала.

— Я надеялась. А здесь красиво. Розовое и зеленое. Камни почти белые.

Он отозвался как-то неодобрительно:

— Ты способна замечать все это?

— Сашка считает, что мне нужно попробовать писать…

— Что писать? Картины? Ты умеешь рисовать?

— Прозу. Ему нравятся мои письма.

— Ты что, плачешь?! — Игорь обернулся только на секунду, потому что дорога уже шла в гору.

Лилька громко втянула воздух:

— Нет, это… Ничего.

Помолчав, он сумрачно предложил:

— Если хочешь, поедем в город. Может, он и не улетел еще. Я поговорю с ним. Пусть ударит меня, если это поможет.

— Он спас вас! — выкрикнула Лилька, едва удержавшись, чтоб со всей силы не ударить по его крупному затылку. — Неужели вы ничего не поняли? Он же любит вас! Отец его предал, и вы тоже… Как он справится с этим?

— Заткнись, ради бога! — раздраженно бросил Игорь. — Можно подумать, это я был инициатором. Ты забыла уже, как все произошло?

Она с вызовом бросила:

— А как? Есть хоть, что вспомнить?

Лильке показалось, что в машине еще сильнее запахло бензином, будто она задымилась от злости хозяина. Дожидаясь, пока Игорь хоть что-нибудь ответит, Лилька с тоской подумала, что если они поселятся вместе, то через день один из них придушит другого. И будет прав.

— Барахлянские из нас любовники, — проговорил Игорь, когда она уже перестала ждать. — Знаешь, из-за чего мы так злимся? Я, по крайней мере… Потому что не знаю, какие нам с тобой установить отношения. Не думаю, что мы снова… сможем…

— Я тоже не думаю, — подхватила Лилька.

Даже через зеркало стало заметно, как он просиял.

— Правда? Наверное, так лучше.

— Лучше. Давайте вообще не вспоминать об этом? Может, это не так уж сложно?

— Я всегда знал, что ты — с головой, — одобрительно отозвался Игорь. — Наверное, и это тоже у тебя получится.

— Что — это? — не поняла Лилька.

Он удивился так, будто именно об этом они и говорили:

— Как это — что? Писать. Знаешь, а в моей хибаре найдется пачка бумаги…

Глава 10

"Я уже забыла, какой здесь воздух. Он отвлекает на себя внимание, и все время думаешь, как хорошо просто дышать. В городе этого ощущения нет", — зачерпнув ледяной воды, Лилька зачем-то смочила соседний камень, и тот из белесого стал темным. Как бы обыграть это в репризе? Белый человек превращается в темнокожего… Смешно? Нисколько. Придумывать номера получается только у Игоря. Что он будет делать, если его и вправду уволят из цирка? За это могут уволить? Лилька знала, что среди цирковых полно сумасшедших, только вот государство не уличило их в этом…

Незаметно повернув голову, она скосила глаза. Игорь все еще возился с посудой после завтрака. Он вызвался это сделать, потому что кашу варила Лилька, а ему так хотелось установить подчеркнуто партнерские отношения. Спустившись вниз по течению, Игорь тер тарелки песком, на ее взгляд — слишком уж старательно, ведь в каше даже не было масла. Хорошо хоть завалялись крупа и соль.

Он стоял на коленях, и в его согнутой спине было столько незнакомой Лильке покорности, что она решила: "Он не просто тарелки отскребает. Для него это, как эпитимия. Только разве этим искупишь?"

На секунду задумавшись, стоит ли сообщать ему, куда идет, Лилька поднялась и, перешагивая с валуна на валун, направилась к тем скалам, где однажды Сашка исчез прямо у нее на глазах. А потом вернулся… Ее с вечера будоражила мысль, что если она доберется до той пещеры, опять может произойти что-то необыкновенное. Вдруг… вдруг он вернется снова?

Игорь не окликнул, хотя не мог не услышать ее шагов. "Ему наплевать", — эта мысль оказалась горьковатой, как Лилька не убеждала себя, что ей тоже, в общем-то, наплевать. Так и было бы, если б ей удалось как-нибудь отфильтровать свою память, оставив только Сашку. Но пока она еще слишком хорошо помнила, как тряслась ее рука, потянувшаяся к лицу Игоря. И как захотелось стиснуть складку его кожи, как цепляются за одежду, норовя порвать. Что произошло с ним в тот день? Почему Лилька не ощутила того защитного экрана, которым Игорь всегда отгораживался от нее? И сразу стало страшно: сейчас все случится… Зачем?

В его движениях была пугающая жадность изголодавшегося. Лилька тогда потрясенно подумала: "Наташа хоть спит с ним?" Ей все время казалось, что в ее теле сломается какая-нибудь косточка, так он мял ее и крутил, словно они были гимнастами, а не клоунами. Было больно, и это быстро отрезвило Лильку, привыкшую к струящейся по телу Сашиной нежности. Все было не так…

Тряхнув головой Лилька заставила себя повнимательнее оглядеть скалы, которые сейчас казались одинаково не похожими на ту, где была пещера. "Я не вспомню! — она оглянулась на Игоря. — Может, он помнит? Он-то уже взрослым был. Правда, он не заходил внутрь…" Что-то помешало Лильке окликнуть его, замкнувшегося в своем страдании. Она только посмотрела на него и начала проворно взбираться вверх.

Похожие на прутики сухие травы щекотали и царапали голые ноги, обутые в старые Наташины кроссовки. Они были слегка большеваты, но Лилька потуже затянула шнурки. А шорты, тоже Наташины, оказались длинными, почти до колен, но ничего другого в домике не нашлось. Только Сашкина майка тех времен, когда он побывал тут в первый и последний раз. Может, даже та самая, которую Лилька ночью стянула с веревки… Сейчас она втиснулась в нее с трудом, и попыталась вообразить, что это Саша прижимается к ней так тесно.

"Неужели он никогда не сможет простить меня? — она хваталась за траву, и некоторые стебли оставались у нее в руках, легко выходя из сыпучей почвы. — Если б я только не ляпнула, что влюбилась в Игоря в одиннадцать лет… Вот этого он не простит. Ведь получается, что я врала ему целых десять лет. Но это же не так!"

Как — Лилька и сама не понимала. Она помнила, какой радостью было, когда Игорь возвращался с гастролей, и каким все в доме становилось солнечным, и разноголосый смех катался по перилам винтовой лестницы вверх-вниз! Но ведь еще большей радостью было, когда на каникулы приезжал Сашка…

Большей потому, что у нее, хоть ненадолго, вновь появлялся друг, и ему можно было рассказать обо всем на свете. Игоря не особенно интересовало, что с ней происходит в жизни. Только одного она не говорила Саше: как колотится сердце, когда Игорь только входит в дом, или дотрагивается до нее на репетиции, хотя он ей не друг, и с ним порой даже говорить трудно. Может, ему это и не заметно, но она-то знает.

Остановившись, Лилька села на большой, шероховатый валун и несколько раз глубоко вдохнула. Потом, вытянув шею, огляделась, но Игоря у реки уже не было. Ее охватила тревога: а что, если он опять выкинет что-нибудь ужасное, пока ее нет? Может, потому и не окликнул, не остановил, чтобы поскорее отделаться и от нее, и от всего остального. Разом…

— О, нет! — вскрикнула она и бросилась вниз по той же тропинке, теперь показавшейся еще более коварной. Из-за кроссовок не по размеру, у нее то и дело подворачивались ноги, и Лилька вспоминала об осторожности, ведь стоит ей упасть, и голова может отказать снова. И тогда она уже не остановит его…

— Нет! Нет!

Она выбежала на берег и едва не запнулась об Игоря, который загорал, растянувшись на зеленом покрывале, похожем на кусочек лужайки.

— Вы здесь, — Лилька судорожно втянула воздух и замолчала, не зная, что к этому добавить.

Не удивившись, Игорь протянул забинтованную руку:

— Иди сюда.

— Зачем? — она скользнула взглядом по его телу и убедилась, что он действительно хочет этого. "Но я-то разве хочу?!"

— Иди, — настойчиво повторил он.

Лилька растерянно улыбнулась и огляделась, точно кто-то мог появиться и спасти ее. Потом вложила руку в его ладонь, пугающе горячую. Он потянул, но Лилька не сразу легла рядом, а сперва встала на колени, сделав это безотчетно, а вышло, будто она умоляла его остановиться, хотя и знала, что это уже невозможно. Тогда Игорь сел, молча снял с нее прихваченную из детства майку и, усадив, рывком стянул Наташины шорты. Это было похоже на ритуал отторжения всего, что должно было остаться в прошлом, но от чего они оба никак не решались избавиться. Кроссовки Лилька сняла сама и отбросила их подальше.

— Мы ведь не хотели, — прошептала она умоляюще.

Игорь ответил так зло, что больше она ни о чем не заговаривала:

— Нет, мы хотели. И ты это знаешь. Ты не прибежала бы сейчас, если б не хотела.

Можно было попытаться объяснить, что она просто испугалась за его жизнь, ведь на ней тоже лежит ответственность, и напомнить, что они решили быть партнерами, а это значит: поддерживать друг друга и спасать. Но Лилька ничего этого не сказала. Желание, которого минуту назад она и не чувствовала в себе, стало таким острым, что легко прошло через все тело и заполнило даже мозг, разом изгнав все разумные мысли.

На этот раз Игорь был другим, и она чувствовала его по-другому, настолько глубже и сильнее, что стало страшно: "Теперь я не смогу без него!" Ни один из них не ложился на спину, ведь покрывало было тонким, и камни больно упирались бы в позвоночник. А в дом идти не хотелось: тот воздух, от которого волновалось сердце, был только здесь.

Игорь вдруг рассмеялся. В этом смехе не было той злости, что напугала Лильку, и ей подумалось, что сейчас он даже похож на человека, познавшего счастье.

— Нам с тобой мешаем только мы сами, слышишь? — проговорил он, касаясь губами ее уха. — Зачем мы это делаем? Ты ведь любишь меня? Знаю, что любишь.

— Люблю, — сейчас она не чувствовала в себе ничего, кроме этого.

— А больше нас с тобой никто не любит…

Лилька попыталась отклонить голову, чтобы увидеть его лицо после этих слов, но Игорь придержал ее ладонью.

— Это и не нужно, — отрывисто сказал он. — Нам с тобой хватит друг друга. Мы спасемся друг другом.

Покорно закрыв глаза, Лилька попыталась, как иногда ей удавалось, увидеть, что из этого выйдет, но ничего не увидела, кроме какой-то трубы, которая засасывала ее. Она так сжала шею Игоря, что он опять засмеялся:

— Глупый детенок… Ты боялась, что этого не будет?

"Я этого боялась? Я сама уже не знаю…" — Лилька разжала руки и потрогала губами его щетину.

— Тебе нужно побриться, — она впервые обратилась к нему на "ты" и не заметила этого. — Давай, я съезжу в город? У нас и продуктов нет.

— Мы вместе съездим, — взгляд у него стал испытующим.

Она сразу согласилась:

— Как хочешь. Я думала, тебе нужно прятаться.

— Не смеши меня! Думаешь, мои портреты уже развешаны на всех столбах? Сбежал и сбежал. Никто и не вспомнит.

— Тогда зачем нам сидеть здесь? Можно поехать ко мне. Там в любом случае не будут искать.

Не выпустив ее и не сменив тона, Игорь спросил:

— Ты надеешься, что он еще не улетел?

— Я ни на что не надеюсь.

Ей и самой показалось, что эта фраза прозвучала слишком безнадежно. И она поняла, что Игорь тоже это услышал.

— Очень мило, — произнес он неприязненным тоном и, подцепив свою рубашку, начал одеваться.

В его движениях проступила та неуклюжесть, которую Лилька замечала, когда он вызывался накрыть стол, а Наташа усаживалась в уголке дивана и, казалось бы, просто смотрела на него, но, чувствовалось, — оценивала. И как тогда у Лильки защемило сердце от жалости к этой его неловкости, незнакомой зрителям, потому что на манеже Игорь был уверен в себе.

Она обняла его сзади и прижалась щекой к лопатке. Затихнув, Игорь выждал, хотя ей не хотелось продолжать, просто посидеть так, потом спросил:

— Давай сразу: это возможно? Или я, как самый барахлянский психолог, насочинял за тебя?

Лильке опять захотелось сказать ему, что в мире не бывает невозможного, и жаль, если он этого не знает. Но без того, что знали они с Сашей, эти слова становились пустыми и хрупкими, как елочные шары. Они ничего не значили до тех пор, пока жизнь их не подтверждала.

— Это возможно, — просто сказала она и поцеловала бирюзовую рубашку, которую любила за то, что от нее глаза Игоря оживали.

— Никому… Почти никому не удается растянуть свою первую любовь на целую жизнь, — он, конечно, имел в виду Сашу, но Лилька подумала, что еще неизвестно, кого из них считать ее первой любовью. Если признать, что это, прежде всего, мечта…

Повернувшись, Игорь прижал ее и прошептал, скользя по волосам губами:

— В каком-то смысле, Наташа тоже была моей первой любовью…

Лилька отклонила голову:

— В каком смысле?

— До нее все, что я испытывал к женщинам, было… каким-то мелким. Понимаешь?

— Да.

"Если оценивать глубину, это он был моей первой любовью. Почему был? — ее саму это покоробило. — Все и есть, и будет. А что же тогда было с Сашкой?"

Эти вопросы ей самой показались детскими, будто Лилька все еще была девчонкой, заполняющей анкету в общей тетради. Наверное, такой ее делало то, что оба мужчины были связаны с ее детством, и Лилька привыкла ощущать себя ребенком рядом с любым из них.

"Я не почувствую себя взрослой, пока что-нибудь не напишу", — пришло ей в голову. Подумав, Лилька решила, что в этом есть правда: могущество литературы освободит ее от обязанности оберегать сложившийся стереотип Лильки-ребенка, которым они оба дорожили.

"Они оба — чудовища, если видят во мне ребенка и любят именно его", — об этом подумалось без возмущения, ведь уже поздно было оплакивать случившееся. Лилька не раз читала о том, что некоторые женщины до старости цепляют себе невидимые бантики, но сама не испытывала желания капризничать и надувать губки. От взрослых же ее отличало то, что она пока не разуверилась в чудесах…

— Я не понимаю другого, — сказала она, тоже спрятавшись под одежду. — Еще утром ты настаивал на том, что бы мы были… товарищами. Что вдруг изменилось?

Игорь развел руки, как фокусник, демонстрирующий, что в коробке ничего нет.

— В сущности, никаких перемен. Я смотрел на реку, когда отдраивал миски, и вспомнил избитую истину насчет одной и той же воды. Похоже, что наши отношения с Наташей — это вчерашняя вода. Она должна смениться новой, уже сменилась… В той же воде можно оставаться лишь до тех пор, пока не выйдешь на берег. Я вышел.

— Ты хочешь, чтоб теперь я вошла с тобой в эту реку?

Внимательно посмотрев на нее, Игорь усмехнулся:

— Ты хоть заметила, что теперь говоришь мне "ты"? Это так приятно… Некоторые и в супружестве остаются на "вы".

— Орлова с Александровым…

— Ты-то их откуда знаешь? Неважно. Хорошо, что знаешь. Но я об отношениях… По-моему, это значит лишь то, что обоим хочется сохранить дистанцию. Или только одному, но он и другому это навязывает.

— Дистанция может оставаться, и когда люди на "ты".

— Может. Я не хочу ее. Но она еще чувствуется, верно?

Лилька виновато улыбнулась, чтоб он не подумал, будто ей это нравится:

— Верно.

Игорь с серьезным видом принялся объяснять:

— Все дело в том, что мы еще не привыкли воспринимать друг друга в новом качестве. Между нами много лет были совершенно другие отношения.

"Зачем он это говорит? — ее охватила досада. — Ведь и так все понятно… С Сашкой мы ничего не раскладывали по полочкам". Ей не нравилось, что в тот момент, когда они с Игорем пытаются пропитаться друг другом, думается о Саше. Вроде бы, Игорь старается, чтобы все получилось, хотя нет никакой уверенности в том, что все эти нагоняющие скуку рассуждения, не оттого, что внутри него все еще бьется боль, и нужно попытаться усыпить ее, раз уж ничто другое не действует.

Лилька попыталась поймать его взгляд, который все время ускользал, будто пугался ее лица, каждый раз оказывавшегося не тем… Посмотрела на подергивавшиеся губы, которые с охотой выдавали, насколько напускным является его спокойствие… На руки, перекладывающие камешек из ладони в ладонь…

— Ничего не выйдет, — сказала она. — Я не смогу ее заменить. Ее слишком много в вас. Иначе и быть не может. Я против нее — всего лишь дворовая девчонка.

Замолчав, Игорь быстро взглянул ей в глаза и опустил голову. Его голос прозвучал удрученно:

— Опять "вы"?

— Так и должно быть.

— Мы же хотели попытаться, — глаза у него стали совсем тоскливыми, и Лилька испугалась того, что сейчас жалость опять затопит ее с головой.

— Мы можем попытаться. Но вы ведь тоже знаете, что ничего не получится?

— И как же нам быть?

Лилька предположила:

— Можно попробовать спастись работой. У нас ведь веселая работа… Я опять надену мужской костюм а-ля Чаплин…

— А я платье непомерного размера…

— И будем изображать других людей. Надо только вжиться в них, и тогда станет легче. Должно стать. У них ведь не болит здесь…

Отняв от груди ее руку и подкинув ее на ладони, Игорь хмуро сказал:

— Если мы будем работать вместе, нам не удастся… быть посторонними. Мы ведь оба живые люди. Желание будет давать знать о себе.

— Как сейчас?

Она имела в виду: "Как только что?", просто не точно выразилась, но Игорь услышал как раз то, что прозвучало, и прижал ее так сильно, что Лилька сдавленно крякнула и рассмеялась. Он оттолкнул ее:

— Что ты смеешься?! Это смешно, по-твоему? Это животное, которое ты разбудила во мне, растоптало всю мою жизнь! Это смешно?

— Нет! — крикнула она, почти не надеясь, что он услышит, но Игорь замолчал. Стараясь не замечать его ненавидящего взгляда, она тихо заговорила, сама не понимая, как это можно объяснять, ведь все же очевидно:

— Неужели вы думаете, что меня тянуло именно к этому животному? Разве я о нем мечтала с самого детства? Я к вашим шагам прислушивалась, когда вы просто ходили по дому. Вы не понимаете даже, какой это было радостью — слушать ваши шаги! Когда вы говорили что-нибудь в соседней комнате или наверху… я даже слов не разбирала, они были не важны! Я слушала ваш голос. И каждую ночь перед сном перебирала все, что накопилось за день. А потом фантазировала о том, что будет.

— Ты представляла все несколько иначе…

Теперь он сидел, уткнувшись лбом в ладони, и Лилька не могла понять, открыты ли у него глаза. Может быть, он пытался увидеть, как девочка стоит у двери своей комнаты, задерживая дыхание, чтобы оно не заглушало шагов… Проведя ладонями вниз по лицу, Игорь громко выдохнул и вскользь посмотрел на нее:

— В таких случаях предлагают начать все сначала… Попробуем? Хотя остается риск, что я не потяну роль сбывшейся мечты. Кому это под силу?

— Дело ведь не в этом. Вы же не сможете меня полюбить, — робко предположила Лилька.

Он взял ее за плечи и повернул к себе:

— А ты этого действительно хочешь? Не сочиняй только… Давай, положа руку на сердце… Кто тебе все-таки нужен: я или Саша?

Она вдруг увидела прямо перед его лицом саму себя, скорчившуюся под дверью их спальни, из-за которой доносились еле слышные Наташины стоны. Они звучали оглушительным похоронным маршем: "Надеяться не на что. Он никогда не будет твоим". И в мире не было ничего, способного заглушить эту страшную музыку. Ничего, что могло не дать Лильке умереть. Никого не было. И она умирала без него.

— Ты, — она закрыла и снова открыла глаза. И не заметила, что это прозвучало заимствованием из песни: — Только ты…

Глава 11

Когда он сказал: "Я разбил Лильку", Наташино воображение озарилось всполохом: искрящаяся крошечными радугами тонкая вазочка выскальзывает из рук… Она бросилась к выключателю, и зажгла свет. Ей удалось даже не вскрикнуть, как сделала бы любая женщина, хотя от вида кровоподтеков на лице сына, ее бросило в жар. Даже в такую секунду Наташа не могла забыть о непозволительности для нее быть похожей на "любую". И десять лет спустя, она оставалась (по крайней мере, в собственном сознании) возлюбленной гения, которая не может дать себе поблажку.

"Игорем я предала и себя, и Яна. И музыку. Променяла орган на шутовской колпак. Для чего? Чтобы клоун посмеялся надо мной, как и надо всем остальным?" — обида острой изжогой разливалась у горла, как бывало в те незабываемые времена, когда Наташа вынашивала сына. Своего единственного…

Труднее всего было перенести то, что по ее вине Саше досталось столько боли. Разбитое лицо и ободранные ладони отвлекали на себя лишь мизерную ее часть. Он так ничего и не сказал о том, как Лилька оказалась на мотоцикле вместе с ним, и куда они направлялись. Допытываться Наташа не стала. Только сказала:

— Тебе нужно прилечь. После шока требуется время, чтобы прийти в себя.

— Ты не спрашиваешь, жива ли она? — сын посмотрел на нее со злостью.

Наташа спокойно заметила:

— Если б она погибла, ты начал бы с этого.

Взгляд его ничуть не смягчился, и Наташа поняла: придется смириться с тем, что какое-то время Саша будет вымещать на ней свою злость на себя. В этом она охотно соглашалась походить на любую из матерей.

— У меня есть травяной чай, — предложила она. — Хочешь?

— Нет! Какой еще чай? Хотя… Ладно, давай. Он не противный?

— Пахнет мятой. Тебя осмотрел врач?

— Что осматривать? Все цело.

Наташа подумала о возможных внутренних повреждениях, но их ведь не могло быть без боли, а Саша сейчас выглядел носителем только одного вида боли. Она без труда угадала это, потому что сама носила в себе такую же много лет.

"Может ли склонность к страданию передаваться на генетическом уровне? — она впервые задумалась над этим только сейчас, расстилая сыну постель. — Случайно ли мы оба выбрали именно тех людей, которые, в конце концов, ушли от нас? Правда, в Яна невозможно было не влюбиться. Другое дело, Лилька…"

Ей припомнились слова Цветаевой о том, что жена Пушкина должна была оказаться абсолютным нулем, пустотой, в которую он мог бы выплеснуть свою переполненность. В паре "Саша — Лилька" это правило оправдывало себя. Но Наташе трудно было принять то, что, в таком случае, и Ян нашел в ней самой то же самое…

Чай уже заварился. Наташа наполнила любимый Сашин бокал с парусником и отнесла ему в постель. В первый момент ей показалось, что сын уже уснул, и она замерла на пороге комнаты, не решаясь позвать его даже шепотом. Но Саша открыл глаза и посмотрел на нее без улыбки.

— Готов, — сказала она о чае и ужаснулась, услышав, как это прозвучало.

Он рассмеялся и, закинув руку за голову, вытащил подушку и поставил ее так, чтобы можно было сесть. Наташа протянула бокал.

— Я пойду погуляю, чтобы тебе не мешать.

На самом деле ей совсем не хотелось выходить из дома. Деревья в их саду так и захлебывались ветром. Наташа подождала, надеясь, что сын остановит ее и убедит, что она ничуть не помешает ему, но Саша ничего не сказал.

— Хочешь, я немножко поглажу тебя по голове? — робко предложила Наташа, вспомнив, как он всегда любил это. — Легче станет.

— Не станет, — холодно отозвался он.

"Неужели случившееся все-таки поссорит нас?" — она оцепенела от страха. Кроме Саши, в ее жизни не было ничего реального. Наташа не была идиоткой и понимала, что ее бесконечное ожидание Яна — не что иное, как фантазия, некогда дававшая силы, но уже изжившая себя. И все же необходимая, как оправдание патологической боязни любви Игоря, на которую нечем было ответить. Все силы уходили на поддержание едва теплившейся жизни в той самой фантазии.

Уже спустившись с крыльца, она опять проговорила про себя те безжалостные слова сына, которые Саша прокричал ей в лицо, то ли не заботясь о том, как они отзовутся в ней, то ли, напротив, рассчитывая на то, чтобы они отозвались именно так, как это и случилось. "Ян — посредственность? — это оскорбило ее больше, чем Сашино предположение, что муж просто-напросто бросил ее. — О, нет! Я же слышала его. А Сашка был маленьким тогда, он совсем не помнит отца".

Ей увиделось, как Ян играет Паганини, и в аккордах, следующих друг за другом, напряжение достигает такой степени, что Наташа — его помощница по сцене — забывается и цепенеет. Его длинные светлые волосы кажутся наэлектризованными, словно звуки органа пронизывают все тело, и через тонкие антенны уходят в Космос. Та музыка, которую играл Ян, и сама была Космосом, но вся эта беспредельность каким-то образом умещалась в его душе… Сашка просто не представляет, о чем говорит!

На повороте Наташе встретился тот мальчик, к которому на днях Саша ходил на свадьбу. Почему-то его имя вспомнилось с трудом.

— Ну, как, Андрей, новая жизнь? — спросила она, ответив на приветствие.

— Отлично! — он просиял так, что невозможно было не поверить ему. — Вот уж не думал, что будет так… Зря Сашка боится.

— Боится? Чего, по-твоему, он боится?

Его улыбка ей показалась какой-то блудливой:

— Я, конечно, не особо в курсе их дел. Только мы-то думали, что Сашка с Лилькой еще вперед нас поженятся. Все равно же, считай, вместе жили.

— В одном доме, а не вместе, — уточнила Наташа и подумала, что наверняка их отношения были ближе, чем она предполагала. В общем-то, она допускала это и раньше, но ей казалось, что все дело в бунтующих гормонах, не более того.

Андрей сделал уступку ее наивности:

— Все равно же — семья.

— Мы тоже так думали…

— В Питере, конечно, девушки другие, — неодобрительно заметил он, — только Лилька была бы Сашке хорошей женой. Зря он так с ней.

Наташа повторила, проговорив слова по отдельности:

— Он с ней?

"Вот, значит, как это выглядит со стороны?"

— Прости, пожалуйста, Андрей, но у тебя нет никаких оснований обвинять Сашу в чем бы то ни было. Лиля… Лиля сама виновата в том, что все случилось так, а не иначе.

— Хотите сказать…

— Нет уж, уволь! Я ничего не хочу сказать. Если Саша найдет нужным с тобой поделиться, то сам и скажет.

"Это прозвучало слишком сухо, — поняла Наташа, уже распрощавшись. — Все-таки, он старый Сашкин друг… Но если он сам ничего не сказал ему, то я, тем более, не стану".

Она издали нашла взглядом тот дом, где раньше жила Иоланта Сигизмундовна. Из-за того, что старой учительнице не хотелось обременять себя хлопотами, связанными с приватизацией, после ее смерти квартира отошла чужим людям. Втайне Наташа надеялась, что она останется Саше, как любимому ученику, ведь у Иоланты не было ни детей, ни родственников. "Правда, вся эта нервотрепка со справками могла отнять у нее еще года два жизни. А Сашке она и без того много дала, — Наташа действительно не держала зла. — Он любит музыку — это главное. И он умеет жить в мире музыки. Он там свой".

Эти слова нагнали ее невидимым бумерангом, когда она, побродив по улицам, вернулась к своему дому и, еще издали, услышала, что Саша играет. Остановившись на крыльце, Наташа долго слушала, сжимая уже озябшие руки, и все пыталась угадать, чью же боль вызывает из небытия ее сын.

— Что ты играл? — спросила она шепотом, когда музыка оборвалась, позволив ей войти. — Я никак не могла вспомнить — чье это?

— Мое.

Он смотрел на нее без прежней злобы и холода. Наташа задохнулась внезапной радостью:

— Твое? Правда? О, господи… Я и не знала, что ты написал такую чудесную вещь!

— Чудесную?

Саша произнес это таким странным тоном, что она растерялась: "Я не то сказала?"

— Так много боли…

От этих слов его лицо заострилось еще больше.

— Мам, лучше уж не говори ничего, чем одни банальности. Ладно? Не обижайся!

— Боль — это банальность?

Она не обиделась, но ей стало страшно: сын разговаривал с ней не просто, как с чужой, но как с врагом. А ей показалось, что музыка вытянула его злость. Машинально попытавшись убрать волосы, прилипшие к щеке, Наташа опустила глаза, дожидаясь его ответных слов. У нее не хватило выдержки снести этот взгляд.

— Разве нет? — спросил он.

— Ты сам так не думаешь.

— Ты не знаешь, о чем я думаю. Эта фраза тоже сплошная банальность.

Она попыталась возразить, но успела только начать:

— По-моему, боль никогда не бывает…

Закончить ей не удалось, потому что Саша схватил стоявшую на подоконнике рядом с роялем тонкую хрустальную вазочку и швырнул ее в стену. Как раз в ту, возле которой остановилась Наташа. Звон осыпался за ее головой злым водопадом, заставив зажмуриться и зажать уши. Она не вскрикнула. Никогда не кричала. Хотя, может, сейчас Саше как раз этого и хотелось.

Ни один из осколков ее не задел, но она чувствовала себя обожженной хищными гнусами, сочащейся болью. Но ей хватило любви почувствовать: сыну сейчас еще больнее.

— Прости меня, маленький, — голос ее дрожал, но плаксивости в нем не было.

В побелевшем Сашином лице что-то дрогнуло и ожило, будто он сдернул верхний — чужой — слой. Карие глаза опять стали теплыми, какими были всегда. И теперь — виноватыми.

— Мама, — только и сказал он.

Ей этого было достаточно. Больше не испытывая боязни, Наташа подошла к сыну, все еще сидевшему за роялем, и прижала к груди его теплую, вытянутую голову. С самого детства Саша стригся очень коротко и больше походил на спортсмена, чем на пианиста. Наташа не раз вскользь упоминала, что его отец носил длинные волосы, и это больше пристало музыканту, но Саша не слышал ее.

— Ты сказал это просто со зла? — спросила она, не приняв в расчет того, что разговор о Яне состоялся уже пару дней назад, и сын мог просто не догадаться, о чем идет речь.

Но Саша догадался. Она поняла это потому, как напряглось плечо, на которое она опустила руку. И внутренне отпрянула: "Что он скажет? Разве я хочу знать правду?"

— Нет, — проронил Саша.

У нее сама собой отдернулась рука. Та, которой она гладила его по голове. Словно Наташа укололась обо что-то вырвавшееся из его мыслей.

— Не со зла, — она заставила себя произнести это. — Значит, ты всерьез считаешь, что Ян… бросил нас?

— Я это знаю.

Вторая рука сползла с его плеча и осиротело повисла.

— Он… что-то сказал тебе перед тем, как… Вы поговорили?

— Нет, — Саша так внимательно смотрел на клавиши, словно читал по ним.

— Откуда же ты знаешь?

Он поднял голову и обернулся:

— Это покажется тебе фантастикой. И даже не научной…

Ей показалось, что она догадалась:

— Ты занимался спиритизмом?

— Че-ем?! — он расхохотался. — Ну, ты сказала!

Оправдываясь, Наташа напомнила:

— Лилька ведь как-то устраивала сеанс. Хотя это, кажется, без тебя.

Саша перестал улыбаться:

— Без меня.

"Что я не сказала бы о прошлом, теперь все будет напоминать о ней", — Наташу охватило отчаяние. Но Саша уже продолжил:

— Я говорил с ним. Только не через блюдце. Наяву. Или как наяву…

Пока он рассказывал об органе и Георге Бёме, Наташа со страхом думала, какой же сильной должна быть боль, чтобы организм, защищаясь, породил такую фантазию. Ведь она видела, что сын верит во все, что говорит. И готова была сама принять это, лишь бы ему стало легче.

И вдруг Саша сказал:

— Только Лилька знает об этом.

Наташа вздрогнула. Уже сложившаяся конструкция разом осыпалась. Лилька не входила в число людей, живущих в мире грез. И даже ее многолетняя, как выяснилось, влюбленность в Игоря, была все-таки вполне земным чувством.

У Наташи против воли вырвалось:

— И она тебе верила?

Это прозвучало жалобно. И Саша не мог не догадаться, как мать надеется услышать обратное. Но его голос прозвучал так уверенно, что она сразу сдалась:

— Лилька верила. Она ведь сама видела, как я… как меня унесло. Вы же сами нигде не могли меня отыскать. Неужели ты забыла?

— Как я могу забыть?!

Она не выпустила то, что просилось наружу: "Как я могу забыть тот ужас, который вопил во мне, а пасть у него была черной, бездонной? И мне самой хотелось вопить в голос. Но это значило бы одно: я поверила, что тебя больше нет. Я душила в себе этот подлый крик, давила его, а он упорно рос и поднимался, как тесто, замешанное на кошмаре".

— Почему же тогда ты не веришь? Разве в мире мало такого, что человек не может объяснить? — Саша склонил голову на бок и смотрел на нее выжидающе.

— Я… — она беспомощно замолчала.

И тут ясно увидела по его не лгущим глазам, что он и сам понимает всю невозможность для нее принять его слова за правду. Ведь они перечеркивали все, чем Наташа жила столько лет, за что держалась. У нее даже промелькнуло предательское: "Уж лучше б он сказал, что видел Яна мертвым!"

Это было так низко, что Наташу передернуло от этой самовольной мысли. Но если б реальностью оказалось именно это, а не та история, которую рассказал Саша, то ее собственная жизнь не распалась бы настолько внезапно, что она еще и не осознала этого до конца.

Сын вдруг вскочил и обнял ее, чего Наташа тоже никак не ожидала, уже смирившись с его сегодняшним неприятием всего, что напрямую не касалось Лильки.

— Зря я тебе рассказал, — прошептал Саша с раскаянием, и она еще больше поверила, что все услышанное, — правда.

То, что история звучала, как пересказ фантастического рассказа, Наташу как раз не смущало. В ее жизни вообще было мало такого, что обычно происходило с другими людьми и называлось реальностью. У нее было настолько счастливое, праздничное детство, что этим даже неудобно было делиться с другими, лишенными той неизбывной родительской любви, в которой, как в материнском чреве, Наташа плавала лет до шестнадцати. Только в ее случае, чрево было и отцовским тоже.

А потом на нее обрушились звуки органа. Родители сами решили показать ей Ригу, и, конечно, девочку, едва окончившую музыкальную школу, водили на разные концерты. И один из них ничего не оставил от той Наташи, которая вошла в органный зал веселым и беспечным ребенком… Ее вообще больше не было, она превратилось в отражение светлых волос юноши, похожего на незнакомого ей прибалтийского бога, его рук, его лица — до невозможности правильного, чуточку высокомерного. Сразу было видно, что он знает себе цену, и овации воспринимает, как должное.

— Вот тебе живьем юный гений, — сказал отец, слегка наклонившись к ней.

Иронии Наташа не услышала, только слова. И они сохранялись в ней вплоть до сегодняшнего дня откровений. Вечно юный. Вечно гений.

Когда они с родителями вернулись в Москву, Наташа обнаружила, что ей больше нет места в просторной квартире, где воздух был свежим и легким, а она все равно задыхалась. Ее, внезапно открытое, место было рядом с тем светлоликим органистом по имени Ян. На сцене, за столом, в постели… Где он захочет.

Наташа исчезла из жизни родителей, не оставив даже записки. И только много лет спустя, когда сама искала сына, обдирая о скалы колени и ладони, поняла, в какую ледяную, бездонную тоску толкнула их обоих, даже не задумавшись. Ее счастье (или несчастье?), что Ян принял, принесенные Наташей ему в дар юность и бесконечную преданность. Хотя для родителей счастьем стало бы ее возвращение. Любой.

Но Наташа ни разу им даже не написала. Когда через несколько месяцев она немного пришла в себя, стало обжигающе стыдно, и несколько начатых писем так и остались неоконченными. К тому же, она побаивалась, что они немедленно прилетят и заберут ее домой — уже беременную, но все еще несовершеннолетнюю. Может быть, она уже тогда была не слишком уверена, что Ян станет ее удерживать? Если б так случилось (в этом Наташа не сомневалась и сейчас), ее жизнь кончилась бы. И жизнь ее ребенка тоже…

И она решила сохранить его, пожертвовав родителями. В данном случае, это вышло именно так, и Наташа ни минуты не жалела об этом.

Глава 12

Он смотрел, как девочка бродит по берегу, сунув руки в карманы шортов, и, то и дело, оглядываясь на него: "Ты не забыл про меня?" А может, она думала совсем другое: "Ты еще здесь? Неужели ты не видишь, насколько мне не по себе в твоем присутствии?"

Игорь видел. Или предчувствовал, что однажды увидит, даже если сейчас Лилька еще не думает этого. Доступность того, что долгие месяцы было мечтой, неизбежно оборачивается разочарованием. Игорь понимал это и раньше. Ведь в мире воображения все куда ярче и сладостнее. Ему нельзя было рассчитывать на эту девочку, в ней самой все слишком шатко сейчас, чтобы она могла стать ему опорой.

То поднимая плечики, то встряхивая головой, она вела с собой спор, не слышный Игорю, но ему и не любопытно было, в чем его предмет. Он так хорошо чувствовал, что ее мучило, точно это происходило в нем самом. Хотя ему-то приходилось выбирать не между двумя людьми, как ей, а между полной пустотой и какой — никакой заполненностью. Он был склонен выбрать Лильку, но не испытывал от этого радости.

Он убеждал себя, что это разумно, ведь от Наташи ему ждать нечего, раз уж он не дождался этого за десять лет. "Она не та королева, что способна влюбиться в шута", — невесело подшучивал он над собой, припоминая надрывные дворовые песенки. Сомнению не подлежало одно: она — королева. А он — шут. Тупой настолько, что не догадался ради нее расстаться со своим дурацким колпаком с бубенчиками.

Его работа поначалу вызывала у нее недоумение: "Как можно изо дня в день выставлять себя на посмешище?", потом стала раздражать. Наташа молчала, но это не делало ее раздражение менее заметным. И не было дня, чтобы Игорь не чувствовал, как ничтожно в сравнении с игрой на органе то, чем занимается он.

"Наташа из породы однолюбов, — Игорь пытался вызвать прилив уважения, но испытывал одну только горечь. — Тут уж ничего не поделаешь. Она старалась, но у нее не вышло. Он был одним-единственным…"

Именно этим Игорь склонен был объяснять их разрыв, а вовсе не тем, что произошло между ним и Лилькой. Восторженный взгляд девочки подтачивал его волю изо дня в день — годами. Сначала это веселило: "Вот девчонка! Ведь занимается с Сашкой черт знает чем… А стоит мне заговорить с ней, так и дрожит вся, как фитилек".

Было почти очевидно, что рано или поздно, он обожжется. И это произошло, когда Игорь всего лишь протянул руку, прикинувшись, что хочет отрепетировать новый трюк. Но раньше они никогда не делали этого дома, и Лилька сразу угадала, что все не так, это не репетиция, это… И ее уже невозможно было остановить. Да Игорь и не хотел останавливаться: "Разве я должен запрещать себе все, только потому, что Наташа не хочет вообще ничего?!"

Эта мысль возникла позднее, уже как оправдание. А в те минуты он вообще ни о чем не думал, только о том, как же внутри нее тепло и хорошо. Ему показалось, он нашел свое пристанище. И осиротел снова, как только отдалился — отделился — от нее. А здесь на берегу это ощущение возникло снова. И опять прошло…

— Лилё! — крикнул он, измучавшись видом ее неприкаянности. — Ты хочешь есть? Я могу сварить макароны с тушенкой.

Так называл ее он один. Это имя родилось на манеже и быстро закрепилось за ней. Так же быстро, как и сама Лилька вросла в цирк. Наташа к ее решению выступать вместе с Игорем отнеслась без видимого удивления. Только сказала:

— Она всегда казалась мне смешной. У нее получится.

А Сашка был откровенно обескуражен, хотя и пытался это скрыть. Даже взялся учить их обоих играть, когда у Игоря родился замысел музыкального номера. Кажется, тогда Игорю и стало ясно, что ребята недолго продержатся вместе. Они еще слишком молоды, чтобы научиться все друг в друге принимать с радостью. А может, просто не слишком любят…

Мгновенно воодушевившись, Лилька подбежала к нему, наконец, вынув руки из карманов:

— Будем варить на костре?

— А на чем же еще? — Игорь помнил, что сказал "я могу сварить", но не имел ничего против того, чтобы и она поучаствовала. — Набери водички, а я разведу костер.

Она прищурилась:

— А разве не женщина должна разводить огонь?

— Женщина должна его поддерживать. К тому же, я не могу обещать тебе мамонта, — он улыбался, потому что смешно было называть Лильку женщиной.

— Мамонта жалко. Ты знаешь песню мамонтенка? Я в детстве плакала, когда ее слышала. Мне тоже хотелось уплыть к маме. Хоть на льдине.

Игорь без труда догадался, что она так помрачнела, подумав и о Наташе тоже. Чтобы не происходило, Лилька не могла считать ее соперницей, она слишком любила Наташу.

— Иди ко мне, — позвал он, и когда она села рядом, поймал губами волоски, торчавшие в сторону от виска. — Все однажды расстаются с мамами. Ты, конечно, слишком рано… Сколько тебе было?

— Четыре года…

Он подумал, что, наверное, именно это и нужно им обоим: выплакаться друг другу, пожалеть. Это роднит людей. Вот только не помогает им любить… Игорь вытер Лилькины слезы ладонью, и лизнул ее, дурачась, как с маленькой. Только ответный смех показался ему "положенным" и не обрадовал.

— Надо бы нам уехать отсюда, — он поднялся, уже начиная раздражаться их общим бессилием.

— Куда? — спросила Лилька, перебирая и разглядывая камни.

— К черту на кулички! Не знаю. Но это необходимо.

Она подняла голову:

— Это ты хочешь уехать. Тебе это необходимо. Я здесь ни при чем.

— Разве мы уже не решили быть вместе? — Игорь смотрел на нее сверху и не находил в себе ни нежности, ни жалости. С какой стати ему жалеть ее? Разве это не она разрушила все, что и так еле держалось все эти годы? На одном его дыхании…

Наташина кожа откликалась на его дыхание, и все в ней тянулось к нему. В такие минуты Игорь видел это… Он прижимался ухом к ее мягкому животу и воображал, что там дремлет ребенок, которого на самом деле не было. Ей этого не хотелось. И еще она говорила, что ее время ушло, хотя когда они встретились, Наташе было всего тридцать два. Игорь понимал, что причина совсем в другом.

Но в ее животе что-то тихонько урчало и побулькивало, помогая ему ощущать этого несуществующего ребенка, безмятежно посасывающего палец. У Игоря уже был сын, почти Сашин… Лилькин ровесник, но Игорь не помнил, чтобы когда-то любил его мать. Не также, как Наташу, это было просто невозможно. Но вообще — любил… Его сын не должен был расплачиваться за это, и все же расплачивался, как любой ребенок, чьи родители разведены. Они виделись и гуляли вместе, из-за границы Игорь привозил ему подарки, но и сам воспринимал любой из них, как очередной "отступной" и мучился этим. Ему хотелось узнать, как отец любит своего сына…

Лилька тоже встала, но все равно смотрела на него снизу. В ее взгляде была доверчивость ребенка, на которую уже, казалось, не было оснований: "Ты ведь не обидишь меня?" Но Игорь не мог относиться к ней и по-отцовски тоже. Это казалось ему оскорбительным для отцовства, как такового.

— А ты хочешь, чтобы мы были вместе? — спросила она.

"Между пустотой и заполненностью", — вспомнилось ему то ли вовремя, то ли наоборот некстати.

— Хочу, — Игорь улыбнулся и подумал, что это, должно быть, вышло фальшиво. Клоуны всегда разговаривают фальшивыми голосами…

Лилька тоже попыталась выжать улыбку:

— Хорошо. Когда мы уезжаем?

— Сейчас, — вырвалось у него. — Вот только перекусим…

Она смотрела на него с печальным пониманием:

— Ты надеешься убежать от нее?

— Зачем об этом говорить? — его голос прозвучал грубо, но Игорь обижал ее уже столько раз, что новая обида ничего особенно не меняла.

— А зачем это делать?

— Но ведь что-то же надо делать!

— Не то, что мы сейчас делаем, — Лилька вздохнула и опять сунула руки в карманы. — Мы все делаем неправильно.

Заставив себя сменить тон, Игорь произнес почти спокойно:

— Никто не знает, как правильно в тот момент, когда делает это. Время покажет.

— Терпеть не могу это выражение! — взгляд у нее стал неприязненным, словно это ей Игорь предложил выжидать, когда пройдет это самое время.

Хотя ему и не было интересно узнать, он все же спросил:

— Почему?

— Оно — предательское! — заявила Лилька, развеселив его. — Что тут смешного? Разве это не предательство, когда человек перекладывает ответственность за то, что делает, на какое-то абстрактное время? Оно может показать лишь то, что вышло из того, что он наделал. И ничего другого.

Уже устав от этого разговора, но, не решаясь просто оборвать его, Игорь предложил:

— Давай, пройдемся?

Он надеялся, что на ходу все приобретет иной характер. Камни вразнобой захрустели у них под ногами, и это навело Игоря на мысль, что теперь им с Лилькой и не услышать другой музыки. Нельзя же всерьез считать музыкой ту какофонию, которую они сами создают на манеже. В их доме… если у них будет свой дом… никогда не зазвучит живая музыка, к которой оба привыкли. Они лишили себя еще и этого.

Лилька тряхнула головой, пытаясь отбросить волосы, слишком короткие, чтобы их можно было поправить таким движением. Подцепив ото лба, Игорь провел по ним растопыренной пятерней, и немного вспушил.

— У меня нет расчески, — она улыбнулась.

— Она тебе и не нужна. Мне нравится, когда ты лохматая.

Она сосредоточенно наморщила лоб:

— О чем мы говорили?

— Неважно. Все это только барахлянские слова, — он поймал ее за руку и поцеловал. — Вот это важнее…

— И приятнее.

— Коза ты! — он усмехнулся. — Маленькая козочка.

— Я кажусь тебе маленькой?

— Ты и есть маленькая…

— Ты за это сердишься на меня?

— Я вообще не сержусь. С чего ты взяла?

— Я это чувствую. Тебя все злит: и то, сколько мне лет, и мой рост, и то, что меня зовут… — Лилька громко сглотнула, — не Наташа.

В горле у нее пересохло до боли, Игорь это почувствовал. И ощутил отголосок плохо объяснимой вины за то, что не только лишил ее нужного глотка, но и злорадно наблюдал за тем, как девочка мучается.

— Не выдумывай, — сказал он, глядя поверх ее головы на ослепительные перекаты реки. На одном из них вздыбилось черное бревно, Игорь невольно подался к нему, увлеченный вспыхнувшим желанием: "Можно уцепиться за него и уплыть. Куда глаза глядят…"

Не сводившая с него глаз Лилька глухо сказала:

— На самом деле ты ведь не хочешь, чтобы я поехала с тобой.

Он с трудом отвлекся от манящего бревна:

— Разве мы уже не говорили об этом?

— Может быть. Я уже немножко запуталась, о чем мы на самом деле говорили, а что я за тебя сама себе отвечала.

— Так ты ведешь с собой внутренний спор? — Игорь понимал, что нельзя над ней смеяться, но очень уж она была смешной. Зрители именно за это ее и любили… А за что любил ее Сашка?

— Можно подумать, тебя это волнует!

— А это не должно меня волновать?

— Тебя сейчас одно волнует: как улизнуть от меня так, чтоб особенно не обидеть?

— Улизнуть? Нашкодил и тикать. Так ты обо мне думаешь? — его снова начал разбирать смех, от того, как это походило на правду.

Ее ответ прозвучал уклончиво:

— Я по-разному о тебе думаю.

— Это пугает…

— Правда? А разве бывают люди, о которых все думают только-только хорошее?

— Сашка…

Она дернулась и посмотрела на него сердито:

— На него я тоже иногда злилась, если хочешь знать.

— Да я не о том, — Игорь указал подбородком. — Сашка приехал.

Обернувшись так резко, что камни взвизгнули у нее под ногами, Лилька сцепила за спиной руки, и застыла, так и не издав ни звука. Игорю она показалась похожей на каторжницу, вот только трудно было разгадать, чего она дожидается: допроса или свидания.

И по Сашкиному лицу тоже невозможно было понять, что он приготовил для нее. Он шел очень быстро и не отводил взгляда, уже издали пристально рассматривая их обоих, как незнакомых. У Игоря внезапно провалилось сердце: "Наташа?"

— Что с ней? — крикнул он, рванувшись Сашке навстречу.

Даже не замедлив шага, Саша приблизился к нему вплотную и проговорил так же быстро, как шел:

— Если вы все еще хотите вернуться к ней, то сейчас самое время. Вы хотите?

— Да! — вырвалось у Игоря прежде, чем он вспомнил, что за спиной, оцепенев в нелепой позе, стоит Лилька.

Саша посмотрел мимо него:

— Я так и думал.

— Почему ты говоришь: самое время? Что это значит? — от волнения у Игоря начал заплетаться язык, и он испугался, как бы мальчик не подумал, что он пьян. Тогда его словам не было бы веры.

Но Саша не обратил на это внимания. Не скрывая неудовольствия, он сказал:

— Она ощутила пустоту.

— Без меня? — Игорь пытливо вгляделся в его лицо. — Что-то не верится…

— Ты рассказал ей, да? — раздался Лилькин голос.

Игорь обернулся, потом снова поглядел на Сашу:

— О чем ты ей рассказал?

— Это вас не касается, — отрезал Саша. — Вам я не собираюсь этого рассказывать.

— Но это как-то отразилось на мне…

— Не на вас. На ней.

Лилька неуверенно вышла вперед, наконец, расцепив руки:

— Это просто старая сказка…

— Не морочь мне голову! — Игорю захотелось оттолкнуть ее. — При чем здесь какая-то сказка?

Но Саша занял ее сторону:

— Вам не понять — при чем.

— Пусть так. Но эта… сказка… действительно изменила что-то? Для меня?

— Похоже на то, — отозвался Саша с прежним неудовольствием.

— Ты на мотоцикле? — спросила Лилька. — Я не слышала, как ты подъехал…

— Наверное, ты была слишком увлечена.

Она боязливо взглянула на Игоря:

— Да нет, не слишком. Ты отвезешь его?

— А ты его подталкиваешь?

— Он должен ехать, — твердо сказала она.

Саша посмотрел на него:

— На мотоцикле, как вы знаете, только два места. Я доберусь на электричке. Вы ведь умеете водить мотоцикл?

— Я не поеду! — испугалась Лилька. — Я-то зачем поеду?

— Ты останешься здесь одна?

Игорь выдавил смешок:

— Классическая задача про козу, волка и капусту… Никогда не мог с ней справиться.

— Пусть он едет один, — глаза у Лильки стали умоляющими. — А мы с тобой на…

Но Саша не дал ей договорить:

— Я не поеду с тобой.

— Нет? — она растерянно улыбнулась. — Ну, ладно… Езжайте вместе. Отвези его. Я выберусь. Можете не беспокоиться.

— На этом и порешим, — жестко сказал Саша. — Только маме не проболтайтесь, что я увез вас от нее, — он кивнул на Лильку, — и доставил к ней.

— Нет, конечно, — от закипевшей в нем радости, у Игоря уже тряслись руки. Ему плохо удалось изобразить беспокойство: — Ты точно доберешься одна?

— Что я — маленькая?!

"Маленькая, — вот теперь нежность к ней затопила его. — Хорошая моя…"

Саша отрывисто проговорил:

— Между прочим, я не заставляю вас ехать. Может, у вас… двоих были другие планы? Это ваши дела, меня они не касаются. Меня волнует только мама.

— Как обычно, — сказала Лилька. — Никто другой никогда тебя и не волновал.

— Ты еще будешь упрекать меня?! — взвился он.

Игорь шагнул между ними:

— Поехали. Я не хочу терять ни минуты.

Оторвав от Лилькиного лица тяжелый взгляд, Саша согласился:

— Поехали. Если вам необходима сцена прощания, это без меня. Прошу вас, не стесняйтесь!

Уходил он, кажется, еще быстрее. Игорь даже забеспокоился, как бы Саша не умчался без него, просто не справившись с этой потребностью в движении. Но необходимо было что-то сказать Лильке…

— Ты… — начал он и понял, что все слова уже обессмыслились.

— Я доберусь, — выпалила она и улыбнулась. — Ты не переживай! Я же всегда знала, что у нас ничего не получится.

Он криво усмехнулся:

— Наломал я дров.

Бодро тряхнув головой, Лилька заверила:

— Ничего. Дрова всегда могут пригодиться.

— Серьезно? Но это барахло, а не дрова… Что за сказку он ей рассказал?

Она сразу помрачнела:

— Я не могу… Это его сказка.

— Ладно, не говори. Ничего не говори, хорошо?

— А мне и нечего сказать. Ты все знаешь. Будь счастлив, ладно? Я попрошу за тебя.

— Кого? — не понял он, думая о Наташе.

— Как это кого?!

— И впрямь, больше некого. Я тоже попрошу за тебя. Ну…

Лилька засмеялась и легонько оттолкнула его обеими руками:

— Иди! И не глупи, ладно?

— Больше не буду, — у него так разболелось в груди, что легче, казалось, остаться, чем уйти. Но Игорь знал, что не простит ни себе, ни ей, если останется.

— Иди-иди, а то он еще уедет. Он злится. Знаешь, почему?

Сашка был уверен, что в этой сказке все закончится по-другому. Она должна была закончиться по-другому.

Глава 13

"А все уже закончилось?"

Ее собственные последние слова сами собой переродились вопросом, на который ни у одного из них не было ответа. Лилька подумала, что ничто в жизни не кончается до тех пор, пока не закончится сама эта жизнь. Даже разорванные отношения продолжаются в одном из двоих (троих? четверых?), в том, который не желал этого разрыва. Или думал, что желал только до того, как это случилось. И тогда началось внутреннее развитие связи, больше не существующей вовне. И кто знает, может, эта додуманная, нафантазированная жизнь оказалась куда увлекательнее и глубже той, что могла состояться.

— Я не хочу о нем думать, — сказала она вслух.

Голос прозвучал не твердо, а сама Лилька не очень поняла, о ком только что говорила. Как-то она читала, что психологи в таких ситуациях советуют больше думать о себе, но как раз этого она не умела. С тех давних лет, когда еще был жив дедушка, а потом появился Сашка, Наташа, Игорь, — все в Лильке было заполнено другими людьми. Ведь они оказались интереснее, талантливее, чем она, и было счастьем войти в их жизнь и разделить ее с тем, чтобы наполниться ими до краев.

Лильке совсем не хотелось отправляться на станцию немедленно. Это значило бы опять смешаться с людьми, подобными ей самой — не особенно интересными и талантливыми. А те трое, которые были необходимы ей, вновь отделились, вернув Лильку в то состояние сиротства, от которого сами же когда-то спасли. Теперь она не могла подступиться ни к одному из них. И дело было не в какой-нибудь дурацкой гордости отвергнутой! Если б ее позвали, она помчалась бы вприпрыжку. Но никто из них не хотел ее звать.

От реки уже тянуло сыростью, а Лилька и не заметила, как подкрался вечер. Очнувшись, она огляделась с испугом: "Не ночевать же здесь одной?!" Ей стало досадно за этот страх: "Я же когда-то была храброй…" И усомнилась: а, может, этого и не было, а страх просто забылся?

Она через силу поднялась, чувствуя себя постаревшей лет на тридцать. Будто за то время, пока Лилька сидела на берегу, река незаметно вымывала из нее остатки юности и уносила золотыми крупинками, которые где-нибудь должны были осесть на детские руки, еще не сотворившие зла.

"Пусть бы я стала старухой! — сжавшись от холода, молила она реку. — Пусть бы никто больше не видел во мне женщину… Но только, чтобы они все снова были со мной. Вернее, я с ними… Я не могу одна! Я не умею…"

У нее по-детски перекосился рот, и слезы вырвались с громким всхлипом. Раньше Лильке представлялось, что одинокие люди плачут совсем тихо, и потому никто их не слышит и не замечает. А сейчас она ревела в голос, пытаясь заполнить образовавшуюся тишину, и уже понимала, что это невозможно, невозможно…

В голове разлилась тяжесть, которой не хватало объема, и она пыталась выплеснуться через виски. Сдавив их пальцами, Лилька пошла по берегу, надеясь убежать от боли, как будто та могла быть связана с местом. Потом заметила, что идет не в ту сторону, и повернула назад.

— Они меня бросили, — она все еще захлебывалась обидой, и боль тоже не желала униматься. — Все меня бросили!

То и дело Лилька напоминала себе, что виновата сама, только это ничуть не утешало. Уже ничего нельзя исправить — эта мысль так давила, что она с трудом переставляла ноги.

"Похоже, я и на последнюю электричку не успею!" — вспомнила она и только тут сообразила, что у нее совсем нет денег. До того, как попасть в больницу, она ехала с Сашей на мотоцикле, и деньги ей были ни к чему. А попросить у Игоря ей не пришло в голову. И ему тоже… Это был не тот момент, когда думается о деньгах.

— Ладно… Кто-нибудь подвезет.

В этом она совсем не была уверена, ведь все вокруг только и твердили: "Бесплатным бывает только сыр в мышеловке…" Лилька и без того чувствовала себя слегка придушенной мышкой, чтобы совать голову еще глубже. Но ей необходимо было как-то выбраться отсюда, ведь за ней Сашка уже не вернется.

"Надо было ему все рассказать Наташе еще десять лет назад, — она вдруг заметила, что больше не плачет. — Тогда она не ждала бы полжизни своего органиста. И все сложилось бы по-другому. У всех нас… Надо было сказать ей".

Решив срезать дорогу, Лилька пошла через лес, чтобы выйти на шоссе ближе к городу. В крайнем случае, подумала она, если ни одна машина не остановится, можно добраться до города и пешком. Это будет вместо тренировки… Хотя зачем они ей теперь эти тренировки?!

Когда-то она всерьез мечтала стать олимпийской чемпионкой, но близость с талантливыми людьми ей самой таланта не прибавила. Или просто не хватило терпения? Чего-то не хватило, когда Лилька пыталась выстроить свою жизнь, и все пошло наперекосяк. А теперь это неуклюжее сооружение накренилось и зависло над пропастью, подобно Пизанской башне. Вот только никто им не восхищался…

Лес ее не пугал. Вряд ли поздно вечером здесь мог встретиться кто-нибудь из людей, а насчет зверей Лилька была уверена, что без повода они не нападают. Она же не собиралась давать им повод. В этом лесу они с Сашкой подглядывали за бурундуками. На одного из них Лилька чуть не наступила, когда пыталась первой добежать до земляничной полянки, которую накануне они обчистили не до конца. Бурундук сидел прямо на тропинке и с таким упоением обгладывал, какую-то семечку или шишку (это уже забылось), что даже не заметил несущуюся на него Лильку. Хотя в сравнении с этим зверьком, она была целым слоном. Она успела заметить полосатую шкурку в последний момент и, перепрыгнув, крикнула Сашке:

— Не задави!

"Это ведь было на следующий день после дедушкиной смерти, а я уже веселилась во всю… Как это возможно? Я так любила его, а успокоилась почти мгновенно. Нашла другую семью, и утешилась. Как животное… Он тоже давно умер, тот бурундук… Сколько они живут?" — любая мысль, связанная с утратой, сейчас вызывала у нее слезы. И Лилька уже готова была оплакать старого знакомого, но тут заметила, что тропинка, за которой она перестала следить, исчезла. Она остановилась и огляделась, стараясь не прислушиваться к тому, в какую лихорадку мгновенно впало ее сердце.

Сцепившись нижними ветвями, деревья плотно окружили ее, на время забыв о своих лиственно-хвойных различиях. Лилька обвела взглядом темные похожие силуэты и поняла, что так просто они ее не выпустят. Это был совсем не тот лес, который она видела днем, — полный воздуха и солнца. Сейчас промежутки между деревьями плотно забились фиолетовой тьмой, в которую страшно было войти.

— Не здесь же оставаться…

Она прислушалась: не откликнется ли кто на звук ее голоса. Но лес только злорадно поскрипывал и едва различимо ухал, давая понять, что здесь идет совсем другая жизнь, в которую Лильке незачем было вторгаться. У нее в мыслях даже родилось оправдание, которое некому было адресовать. Тогда она сказала сама себе: "Только не паникуй. Ничего еще не случилось. Я не заблудилась. Я…"

Добавить к этому было нечего. Лилька судорожно сглотнула подступивший к горлу страх и повернула назад, ругая себя за то, что поторопилась, и не осталась ночевать в домике Игоря. Куда она так спешила? Никто ведь ее не ждал…

"Хоть бы луна вышла! — взмолилась она, готовая отчаяться. — Ничего не видно… Где же эта тропинка? Я же шла по ней, куда она делась?!"

Сашка говорил ей, что человек, заблудившись, начинает "кружить" по лесу, одной ногой делая шаг больше и постепенно забирая в сторону. Только вот не удавалось вспомнить, о которой ноге там говорилось… Если б это вспомнилось, Лилька стала бы сознательно шагать пошире другой ногой.

"Наверное, там о левой говорилось, она же толчковая, — Лилька засомневалась. — Нет, наверное, ею как раз толкаешься, а шагаешь-то правой…"

Подлесок становился все гуще, и приходилось продираться, как сквозь джунгли. Лилька то подныривала под длинные узкие ветви-сети, то, высоко задирая ноги, перешагивала через поваленные сухие стволы. От каждого ее движения ломались не различимые глазом сучки, и Лилька подумала, что этот хруст слышен на весь лес. Если здесь водятся волки, то они уже бегут сюда… Она остановилась и посмотрела вверх: залезешь на дерево, волк не тронет. Только вряд ли удастся продержаться целую ночь и не уснуть. А уснешь, рухнешь вниз, и сообразить не успеешь, что падаешь.

Ее осенило: "Надо привязаться к стволу! Только чем?" Ремень в шортах был не таким уж длинным. Присев, Лилька быстро расшнуровала кроссовки и скрепила их с ремнем. Так страховка выходила не такой уж прочной, зато длинной. Обвязав ее вокруг пояса, чтобы не потерялась, Лилька выбрала не слишком старую сосну с низкими сучьями, и сняла кроссовки, которые и сами уже норовили свалиться.

Забираться наверх было не трудно, ведь она лазала по деревьям с детства.

В середине ствола, где ветви были еще достаточно прочными, Лилька уселась на одну из них лицом к стволу, расставив колени. Распустив узел, осторожно завела один конец страховки за ствол и, обмотав его, убедилась, что длины хватает на то, чтобы привязаться. Только изо всех сил затянув узел, Лилька позволила себе немного расслабиться, хотя все равно лучше было не засыпать.

Теперь ей стало смешно: "Вот это жизнь у меня теперь!" Смех был недолгим: Лилька опять почувствовала себя выброшенной из круга людей. Не только тех, кого любила, но и вообще всех, раз уж она торчит на этой сосне, как сова какая-нибудь…

"А что ты хотела? — со злостью спросила она себя. — Разрушила целых четыре жизни, и после этого еще надеешься, что кто-нибудь тебя близко подпустит?"

Лилька пыталась внушить себе, что так и придется жить: в полном одиночестве и темноте. В лучшем случае, в обнимку с корявой сосной или чем-то другим, не способным до конца заменить человека. Но почему-то в это трудно было поверить…

То и дело оказывалось, что она задремала, но тело, обмякнув, оседало в сторону, и Лилька в ужасе подхватывалась. Во сне успевало что-то привидеться, но ничего не удавалось запомнить. Оставалось только ощущение чего-то неприятного, тревожного, и все это, конечно, происходило с ней.

В одно из пробуждений она обнаружила, что темнота, сгустившаяся между деревьями, пустила в себя едва наметившиеся лучи солнца. Лилька запрокинула голову: туч больше не было, и это показалось ей странным, ведь никакого ветра она не чувствовала, как же их могло снести? Или там, на их высоте, шла совсем другая жизнь?

"Я ни разу никуда не летала", — эта горькая мысль явилась, как подтверждение того, что она и прежде была лишена многого. А теперь и вовсе осталась ни с чем…

Не давая себе снова уйти в отчаяние, Лилька развязала страховку и начала спускаться, едва чувствуя окоченевшие и затекшие ноги. Во всем теле звучала разноголосица боли, а уже на земле так закружилась голова, что ее качнуло и пришлось опять прижаться к надоевшей за ночь сосне. Ладони оказались перемазанными смолой, и щеки, наверное, тоже, потому что кожу неприятно стягивало. Вся майка была в трухе и в темных, липких пятнышках.

Лилька кое-как отряхнулась, зашнуровала никем не тронутые кроссовки и начала искать ягоду. Потом вспомнила, что еще только конец мая, и в лесу ничего не найти, кроме колбы, да и той не было видно. Нарвав заячьей капусты, похожей на нежные щенячьи ушки, Лилька пожевала кисленькую мякоть и, подумав, проглотила, хотя это и трудно было назвать едой.

«Животные же едят и траву, и листья, и ничего — не умирают! — решила она. — Мне бы хоть одну лошадиную силу сейчас… Наш спорт называют лошадиным… Сашка дразнил меня "зёброй"».

Ей показалось, что за все это время блуждания по лесу и ночевки на сосне, она ни разу не вспомнила про Игоря. Разве что в тот момент, когда пожалела о том, что не взяла у него денег. Правда, это, кажется, было еще на берегу… Зато о Саше думалось постоянно, и Лилька сделала из этого неожиданный вывод, что, значит, ей хочется жить, раз она думает о том, кто был ее жизнью, а не фантазией.

"Я все время боялась, что стану неинтересна ему, раз почти ничего не соображаю в музыке. Он, конечно, научил меня слушать, и все же… Но ведь он не отказался от меня, ради какой-нибудь из тех девушек… женщин, о которых я не догадывалась… Наверное, все они были связаны с музыкой. Но, может, музыканту вовсе и не хочется делить жизнь с другим музыкантом? А писателю с писателем… А я-то думала, что с Игорем мы ближе друг другу…"

Лес больше не казался сонмом враждебно настроенных существ, готовых наброситься, стоит лишь ей зазеваться. Теперь Лильку больше занимало, чего бы поесть, и как скорее выбраться отсюда. Следовало бы сосредоточиться на втором, и, если удастся выйти, то сама собой найдется и еда, но Лилька не могла заставить себя не шарить взглядом по кустам, в поисках какой-нибудь скороспелой ягодки.

Вдобавок захотелось пить, и она прислушивалась, надеясь различить бормотанье ручья, но проснувшиеся птицы радовались солнцу так громко, что из-за их песен ничего не было слышно. Встав на колени, Лилька собрала губами росу со свежего лопуха, и поползла к следующему. Нельзя сказать, что ей удалось напиться таким образом, но стало немного легче.

Снизу лес казался особенно солнечным: верхушки сосен размякли и распушились от тепла, а березы и осины светло поблескивали улыбками и взглядами, напоминая грустную историю лесной колдуньи. Засмотревшись, Лилька забыла, что торопится, а вспомнив, уже сознательно не захотела никуда бежать, и побрела поглаживая разные на ощупь стволы.

На одном из них она заметила темный мох, но это ей ничуть не помогло. Лилька помнила, что мох появляется на деревьях с северной стороны, но куда ей нужно идти по отношению к северу, она понятия не имела. А есть мох не хотелось, так что он ей не пригодился.

Время от времени Лилька поглядывала на солнце, которое двигалось по небу чересчур уж стремительно, и постепенно это стало тревожить ее. Приближающаяся ночь уже не казалась такой уж далекой, а следов близости человека ей до сих пор не встретилось. Она все время шла к темным уступам скал, что проглядывали над верхушками сосен, но те что-то совсем не приближались. Лилька уже решила, что это совсем не те скалы и готова была повернуть назад, но подумала, что в лучшем случае вернется к сосне, на которой ночевала, и ужаснулась.

Иногда она принималась кричать, но ни разу никто не отозвался. Даже эхо. "Надо выспаться, — внезапно пришло ей в голову. — Если ночью опять придется лезть на дерево, то уж точно не поспишь".

Выбрав полянку, Лилька улеглась прямо посередине, не только потому, что она была лучше прогрета, но и для того, чтобы случайный прохожий ("Это здесь-то?!") сразу ее заметил. Горше всего было смириться с тем, что ее никто до сих пор не хватился. Игорь? Если Наташа действительно решила сделать шаг в его сторону, про Лильку он и не вспомнит. Саша? Он сказал: "Я не поеду с тобой". Следовало понимать: "А за тобой — тем более".

Закрытые веки расцветились солнечными бликами острых трав, на которые Лилька только что смотрела. Она представляла себя совсем крошечной, как в известной книжке про Карика и Валю, заблудившейся среди этих гигантских стеблей. В общем-то, так и было. По крайней мере, так Лилька чувствовала. Травой была покрыта вся земля. Получалось, что выхода нет вообще.

"Это не новость, — она положила на лицо согнутую руку, чтобы закрыться от солнца. — Выхода и не может быть".

Слезы стекали к вискам и сползали на землю, которой и без того хватало влаги, ведь настоящей жары еще не было.

— Я никогда отсюда не выйду, — простонала Лилька, корчась на земле, не хотевшей помочь ей и предложить хоть одну из тропинок, которых наверняка было множество в этом лесу.

Ей даже не хотелось больше вставать, так она устала и обессилила. Если остаться здесь и не дать себе проснуться, все может кончиться довольно быстро… Главное, спать и баюкать себя мыслью, что никто ее не ищет. Ни один человек в мире. Дедушка Ярослав нашел бы ее, как она когда-то пыталась отыскать его. Но от него к ней пока не существует тропинок.

Уснуть она не успела. На секунду приоткрыла глаза, как часто делала, засыпая, и вскочила, задохнувшись:

— Стойте!

Двое людей, проходивших краем опушки (Лильке сразу подумалось: "Муж с женой"), даже не повернули головы. Она поднялась прыжком и бросилась за ними следом:

— Подождите! Вы что, не слышите?

Лилька успела сделать всего несколько шагов, когда они вдруг исчезли. Их просто не стало. Вскрикнув, она запнулась, и вся передернулась от страха. Присев, она оперлась о землю, которая перестала казаться надежной. Даже просто твердой. Лильку покачивало и подташнивало от близости безумия, которое впервые проступило так близко, что она едва не слилась с ним.

— Это дьявол меня путает! — суеверно прошептала она, на всякий случай перекрестилась и вдруг поняла, что если это действительно "нечистый балует", как говорил ее дедушка, то надо идти не в ту сторону, куда направились эти мнимые люди, а в противоположную.

Забыв о том, что собиралась поспать, Лилька уверенно зашагала, вспоминая все, что знала о галлюцинациях, но не могла сообразить, бывают ли они от голода. И опять вспомнила, что в детстве ей иногда удавалось видеть то, чего еще не происходило в действительности, но должно было случиться. Например, она увидела Наташу еще до того, как Сашка их познакомил. А он сам увиделся ей дирижером. Правда, Саша им пока не стал… Лильку бросило в жар при мысли, что она может и не узнать, сбудется ли это, если он навсегда прогонит ее из своей жизни.

— Я не хочу, не хочу, — забормотала она, отбиваясь от бесцеремонных ветвей, хватающих ее прямо за лицо. — Господи, что же я наделала!

Лес не собирался расступаться и выпускать ее к людям. Уже поняв это, Лилька упрямо продолжала идти в ту сторону, которую наметила, хотя уже и не так быстро. В верхушках сосен нарастал гул, похожий на пение церковного хора. Или он только прислышался ей, как недавно привиделись те двое? Мир вокруг менялся, миражи просачивались в него, и некоторые, возможно, оставались: Лилька уже не разбирала, что вокруг настоящее, а что иллюзия.

Она прислушивалась к голосам деревьев и говорила себе, что эти звуки не могут быть от дьявола, ведь они напоминают рождественские песнопения. До Рождества, конечно, еще далеко, но недавно прошла Троица, а музыка их наверняка едина.

— Господи, выведи меня, пожалуйста! — жалобно попросила Лилька, подняла лицо и тут увидела, что над верхушками больше нет солнца.

Она содрогнулась: еще одна ночь?! Опять на каком-нибудь дереве? У нее со стоном вырвалось:

— Не-ет! Пусть меня сожрут, если уж так должно быть… Какая теперь разница?

Больше она не сделала ни шагу. Трава оказалась холодной, не похожей на ту, что была на опушке, но Лилька не собиралась искать местечко потеплее. В ушах шумело, и в коленях была такая слабость, что ей под силу было только лежать, не шевелясь.

"Почему? Человек ведь может прожить без еды целый месяц", — она подумала об этом с безразличием. Ей было все равно: есть у нее этот месяц или нет.

Перед глазами беспорядочно метались муравьи, доказывая Лильке, что можно жить без любви и при этом не чувствовать апатии. Она следила за их непонятной работой, лишенной какой бы то ни было амбициозности, и вяло пыталась убедить себя в том, что это правильно, так и надо. Только у нее самой после того, как Лилька поняла, что в спорте ее ничего не ждет, пропал тот веселый азарт, с каким она начинала каждый день.

Она снова почувствовала вкус к работе, когда Игорь взял ее в номер, хотя в первое время выходить на публику было страшно до того, что ее тошнило. И ноги заплетались не понарошку, а зрители смеялись, думая, что она дурачится. Потом она познала эйфорию от того, что ей аплодируют и ждут ее выхода, и жизнь, казалось, снова наполнилась энергией и смыслом, но Лилька сама лишила себя этого…

Устав от неугомонности муравьев, она перевернулась на спину и без улыбки всмотрелась в тускнеющее небо: "С чем же я осталась?" Она не спрашивала: "За что?" Лилька знала, что наказана за дело, и нечего роптать, только одиночество казалось ей слишком суровой мерой.

Можно было, конечно, попытаться поспорить с небом, ведь в заповедях ничего не сказано насчет "мужа ближней своей". Но это было бы уже пределом дерзости, и Лилька на такое не отваживалась. Да и спорить ей совсем не хотелось…

— Спать, — шепнула она, как говорила себе, когда случалась бессонница. Убедить себя удавалось редко, но Лилька продолжала шептать это слово, больше уже по привычке.

Она заметила, что от сосен больше не исходит музыка, но момент, когда все стихло, уже был пропущен. "Или я просто перестала слышать?" — не встревожившись, Лилька закрыла глаза.

Уже потом, вспоминая, она так и не могла разобраться: на самом ли деле приходил к ней дедушка Ярослав, ведь вблизи органа все возможно, или ей приснились те слова: "Дочка, просыпайся! Земля холодная…" Только еще не открыв глаза, Лилька поняла, что умрет не в этот раз.

Глава 14

— Вот чего я боялся…

В двенадцать лет Саша мог только смутно угадывать, что этот момент однажды может наступить: он пожалеет, что не остался в Ордруфе. Теперь же он находился внутри этого предполагаемого времени… состояния… Все, ради чего Саша вернулся в этот мир, ускользнуло от него. С ним больше не было матери, потому что Саша сам привел ей другого мужчину, и своими глазами увидел, как она, не шевельнувшись, рванулась навстречу радости. Не было Лильки, которая сама захотела уйти к тому же мужчине, не доставившему радости ей. И не осталось его самого — мальчишки, верившего в свой талант настолько, что ему было под силу отказаться от гениальной, но чужой судьбы.

Из дома он ушел не потому, что ему не под силу было видеть, как изменился взгляд матери, вовсе нет. Просто в неподвижности трудно было расплескать хоть часть переполнившего его горя, главную тяжесть которого составляло ощущение несостоявшейся жизни.

То, что Саше было чуть больше двадцати, его не обнадеживало. Разве когда ему исполнится тридцать, в нем может проснуться гениальность? Или эти годы смогут вернуть ему Лильку? И уж точно ему не стать тем ребенком, в неокрепшем теле которого по-шекспировски заключался для матери весь мир. То в мире, что она любила.

Весь день был жарким, совсем летним, хотя деревья только-только неохотно позволили первым листьям высунуть наружу неокрепшие клювики. Саша на ходу втягивал их детский запах и поражался тому, какую, оказывается, раздельную жизнь ведут его душа и тело, которое продолжало участвовать в том, что происходило в мире.

Он понимал, что нужно цепляться за все, попадающееся под руку, запихивать в себя побольше, и тогда, возможно, удастся хотя бы отчасти засыпать всякой ерундой образовавшуюся пустоту, и вновь ощутить опору в себе самом. Об этом твердили психологи, и на этом же настаивали те писатели, к мнению которых Саша прислушивался. И он старательно цеплялся взглядом за любые мелочи: ажурные наличники, которых еще не было в прошлый его приезд; другой пес на старой цепи; разбросанные по огороду обуглившиеся бревна с обгрызанными пламенем краями. Все это были приметы чужой радости и чужого горя, которые наверняка были не менее остры, чем его собственные. Он заставлял себя так думать, хотя и не мог поверить, что кому-то было также больно.

"Нужно с кем-то увидеться, — без желания подумал он. — С Андреем? Или меня стошнит от вида чужого счастья?" Андрея легко оттеснила Лилька, которая и не уходила из его мыслей: "Она уже вернулась? Там еще ходят электрички? Игорь даже не побеспокоился, что с ней будет… А я сделал вид, что мне наплевать. Надеюсь, она вернулась".

Саша уже понял, что сейчас же отправится к Лилькиному дому, чтобы проверить это. В дорогу, которой он шел, были впечатаны тысячи его шагов. И столько же Лилькиных… Нет, еще больше, ведь она жила здесь с рождения.

"Как можно было столько лет не замечать, что она любит его?! — на который раз Саша проклинал эту свою слепоту, погрузившую его в самообман. — Мы с мамой, как два небожителя. Все ведь происходило под самым носом…"

В Лилькиных окнах не было света. Он остановился, забыв выдохнуть: "Она не приехала?!" Бросившись к кухонному окну, Саша заглянул внутрь, потом проверил комнаты, чувствуя, как в груди холодеет от ощущения, что их собственная история повторяется точно так же, как и мировая. Только на этот раз все было страшнее для него, чем когда они искали дедушку Ярослава.

Он беспомощно огляделся. За спиной уже тихо стояла ночь, беззвучно усмехаясь под вуалью: "Куда это ты собрался ехать? Ты и днем-то еле нашел то место…"

— Не найду ведь, — подтвердил он шепотом, и вдруг понял, что если сейчас откажется от этой мысли, подавит в себе желание найти Лильку и спасти ее от темного страха, надвигавшегося с востока, то другие желания могут и не возникнуть. Способность чего-то желать просто иссякнет в нем…

Оттолкнувшись от облупившейся стены ее дома, Саша сперва пошел, затем побежал к своему. Не дому — гаражу, почти сарайчику, где стоял мотоцикл. Его обрадовало то, что он еще не успел снять контактные линзы, и не нужно было тратить на это время, которого могло не быть вовсе.

Сомнения путались под ногами: "А что, если она шляется где-нибудь? С какой стати именно я должен мчаться ей на помощь? Она же не со мной туда уехала…" Но все отголоски обиды, которая сама по себе была нешуточной, не имели сейчас значения в сравнении с той бедой, что могла случиться. Могла и не случиться, но чтобы знать наверняка, нужно было найти Лильку.

Эти два слова "обида — беда" рвали его душу в разные стороны. Но все накопленное им и Лилькой за эти десять лет, оттягивало чашу с бедой, из которой только он мог помочь ей выпутаться. Саша продолжал спорить с собой, уже заведя мотоцикл и выехав, так и не сказав матери ни слова… И еще раз, на всякий случай, заехав к Лильке… И даже на выезде из города Саша не убедил себя до конца, что его ничуть не унижает то, что он, сломя голову, бросился выручать ее. Но, несмотря на все это, он мчался к ней и только прибавлял скорости.

"Я буду выглядеть полным идиотом, если выяснится, что она решила остаться там хоть на ночь из-за иллюзии его близости, — Саша терзал и себя, и мотоцикл, выжимая из него все, что в том было заложено. — Это его дом. Он всегда как бы там… А я примчусь среди ночи и насмешу ее".

Так действительно могло быть, и когда Саша представлял такую встречу с Лилькой, его передергивало. Он решил остановиться поодаль, как уже делал, и подобраться к домику без шума. Если у нее все… в порядке, он просто вернется той же дорогой, и тогда уж навсегда оставит ее в покое.

Он так и сделал, когда выяснилось, что ему не составило труда найти дорогу. Спрятав мотоцикл среди огромных камней, уже казавшихся черными, Саша бегом поднялся по тропинке, которую в последнее время так хорошо изучил. Теперь его даже удивляло то, что он опасался не найти это место, ведь оказалось, что ночи не сбить его с толку. Хоть она и пыталась отвлечь звуками, не похожими на городские, чтобы Саша задержался и потерял еще часть времени, принадлежащего Лильке. И запахи, и звезды, и шепот деревьев — все были в сговоре, и Саше приходилось в одиночку выступать против этого полчища. Но он знал, за что борется.

В мыслях пронеслось: "Если бороться, так до конца. Вернуть ее". Но в этом желании была примесь насилия, которое вообще-то Саша мог бы допустить, но не в отношении к Лильке. С самого детства она была для него, как музыка. И для той, и для другой Саша мог жить, но считал себя не вправе подчинить их.

Света в окнах дома не было, но это еще не значило, что там нет и Лильки тоже. Она могла сидеть и в темноте, ведь тоску электрическим светом не разбавишь. Или она уже уснула, наревевшись досыта. Или…

Саша подкрался к окошку, но ничего не смог разглядеть. "Надо войти!" — приказал он себе. Но ему понадобилось несколько минут, чтобы приготовиться к ее смеху…

— Ладно, — сказал Саша вполголоса и осторожно толкнул дверь, не сумев вспомнить: скрипит она или нет. Раздался звук, похожий на легкий вздох, но все же не настолько беззвучный, чтобы Лилька его не услышала.

В доме ее не оказалось. Саша быстро обошел единственную комнату, заглянул и под стол, и за спинку кровати. Его нисколько не удивило бы, если б Лилька, скрючившись, пряталась бы там от всего мира. Но ее не было. И темная пустота медленно вползла и поселилась в Сашиной душе тем холодом, который называется неживым.

— Ну, и где ты? — растерянно произнес он вслух, продолжая озираться, будто Лилька еще могла выползти из какого-нибудь угла.

Скорее всего, она была в городе, вернулась за ними следом, и так же бродила по улицам, как и он сам, надеясь растерять на ходу свою тоску. Зачем было мчаться сюда? Разве можно спасти ее от самой себя?

Саша вышел из домика и нашел взглядом скалу, где когда-то стоял орган. Выломанные им трубы, наверное, до сих пор валялись где-нибудь на берегу. Или кто-нибудь давно прибрал их для хозяйственных нужд. Это были хорошие трубы. Они умели излучать золотое сияние.

"Если б я остался Себастьяном, то сейчас прозябал бы в Мюльгаузене. И мучил бы фальшивый дряхлый орган, который никто не собирался ремонтировать. Тоже ничего хорошего… Зато на следующий год я женился бы на Марии Барбаре. А потом переехал бы в Веймар. Это уже совсем не то, что Мюльгаузен…" — Саша вынудил себя отвести взгляд от скалы, внутри которой до сих пор оставался ход в другое измерение. Уйди он сейчас, пожалуй, никто не опечалился бы настолько, чтоб это сделало жизнь невозможной… Но Саша не мог думать об этом всерьез, пока не убедился, что с Лилькой ничего не случилось. К тому же, орган был сломан.

Возвращаться в город немедленно не имело смысла, да и глаза от усталости закрывались уже сами собой. Саша вернулся в дом и лег на кровать, не раздеваясь, чтобы не соприкасаться кожей с остатками тепла тех двоих, что спали здесь в пред-идущую ночь. Не позволяя себе представлять, что происходило в этой постели до того, как оба уснули, он все же то и дело видел вырывающиеся из темноты фрагменты чужой жизни, и никак не мог увернуться от них, хотя то и дело рывком переворачивался на живот, потом опять на спину.

— Лилька! — вырвалось у него со стоном. — Ну, почему?!

Ангелы сжалились над ним и дохнули сном так дружно, что Саша выпал из реальности в одно мгновение. Ему опять привиделось что-то неприятное, о чем он забыл, проснувшись, но осадок остался. Он встал хмурым и не обнаружил в себе достаточно бодрости, чтобы продолжать ту борьбу за Лильку, на которую уже решился вчера.

— Кому это надо? — раздраженно спросил он вслух. — Только не ей. А я не собираюсь становиться для нее раком на безрыбье…

В умывальнике, прикрепленном к сосне, не оказалось воды. Саша несколько раз поддел ладонью железный язычок и разочарованно прищелкнул. Без всякой видимой связи с происходящим, его вдруг осенило: "Тогда орган отправил меня в Ордруф. Но сейчас я ведь уже не тот… И могу попасть совсем не туда. А что, если он действительно может дать жизнь, о которой мечтаешь? Вернуть мое прошлое до Игоря…"

Прикрывшись рукой, Саша опять высмотрел ту самую скалу. Отсюда пещера была не видна, но можно было не сомневаться, что она там. Куда ей деться? И камнями ее никто не станет заваливать, раз орган все равно сломан.

Словно перед кем-то оправдываясь, Саша быстро прошептал:

— Я только посмотрю на него. Я ничего не собираюсь делать.

Бегом вернувшись в дом, он запихал в рот остатки печенья, которое захватил из гаража для Лильки, и глотнул теплой воды из пластиковой бутылки. Это нельзя было назвать завтраком, но готовить было некогда, а кроме макарон, которые нужно было варить, и тушенки, найти ничего не удалось.

Его беспокоило, на месте ли "Ява", но орган звал к себе так мощно, что Саша не мог сопротивляться. Он бежал вверх, слегка задыхаясь с непривычки, и вспоминал, как когда-то, чуть ли не в прошлой жизни, также тяжело дышала за его спиной Лилька. Только не от усталости, а от возбуждения и страха…

"Я думал, после такого мы всегда будем вместе, — подумал Саша с горечью. — А она уже в ту самую ночь принадлежала Игорю. Сама еще не понимала, но это уже случилось".

Он оглянулся, хотя Лилька не могла возникнуть позади, чтобы опровергнуть его слова. Ее напомнили розовые всполохи Иван-чая, который всегда нравился обоим. Саша подумал, что теперь придется учиться любить мир в одиночку, не деля его с Лилькой, и это обилие разных вещей заранее подавило его. И еще сильнее захотелось убежать от всего этого, пусть даже в неизвестность.

"Это не сродни самоубийству, — решил он и снова начал подниматься. — Никто же не осудит меня, если я просто уеду. Я и собираюсь уехать, только немного дальше обычного. Хотя все равно ничего не получится… Разве я сумею его починить? На это годы уйдут, даже если я изучу, как это делается".

Оказалось, что это страшновато — опять войти в ту пещеру. Вход не был завален камнями, но никакого сияния изнутри не шло. Саша остановился, чтоб отдышаться как следует, ему не хотелось врываться туда взмыленным и с трудом соображающим от усталости. У него возникло ощущение, что сейчас он войдет… не в клетку, конечно, а в некий бокс, изолированный ото всего мира, где содержится пойманное землянами инопланетное существо. Разве этот орган был сродни хоть чему-то, имевшему место на их планете? И разве человеческий разум мог объяснить то, что происходило по воле этого инструмента?

Впервые Саша всерьез усомнился в истории о некоем сибирском губернаторе, повелевшем построить этот орган. Возможно, это не более, чем правдоподобная легенда. Попытка объяснить необъяснимое ("Как египетские пирамиды!" — сравнил он) с точки зрения обычного человека. Причуда царского ставленника-самодура — это понятно любому.

Взволнованным жестом, которого сам не заметил, Саша пригладил короткие волосы и сделал к пещере шаг, потом принудил себя ко второму. Внутри оказалось совсем темно, не как в первый раз, и как-то не по-живому тихо. Саша прислушался, в надежде различить хоть какой-нибудь звук, но ему только сдавило уши. С усилием сглотнув слюну, как делают в самолете, он подошел к органу поближе. Вместо труб зияли провалы, похожие на пустые глазницы. Ему стало жутковато и стыдно, будто он встретил изуродованного им человека.

— Я должен был защитить Себастьяна, — побормотал Саша, отдавая себе отчет, что это выглядит сумасшествием: оправдываться перед мертвым инструментом.

Проведя кончиками пальцев по одному из мануалов, Саша попытался вызвать в памяти звук, услышанный им много лет назад. Тогда хватило нескольких тактов прелюдии Баха, чтобы волна ожила. Откуда она вырвалась? Саша внимательно осмотрел руины, но нигде не увидел ничего похожего на лазейку в другой мир.

Он рассмеялся:

— Это была галлюцинация! На двоих с Лилькой. Разве это менее правдоподобно, чем проникновение в чужую жизнь?

Больше не чувствуя страха, Саша так же, как и девять лет назад, взял несложный аккорд. И, вскрикнув, отдернул руку, оглушенный прозвучавшим трезвучием. Сжимаясь от суеверного страха, он озирался и лепетал:

— Но — как?! Он же… Я ведь… Его невозможно сломать?!

Будто прикасаясь к раскаленному железу, он отрывисто ткнул пальцем в клавишу, и громкое "ля" заполнило пещеру. Саша застонал:

— О боже… Значит, все это время Себастьян не был защищен? А я-то успокоился… Или… — он со страхом огляделся и продолжил уже про себя: — Или это опять происходит потому, что я здесь? У нас какая-то связь?

Он сдавил голову, словно это могло помочь его мыслям собраться. "С ним все должно быть в порядке, раз в нашем мире ничего не изменилось. Та его жизнь, которую изучают школьники, другой не стала. Мой отец не тронул его. И священник тоже. Да и что они могли сделать? Его Мария Барбара сейчас с ним…"

Ему тотчас вспомнилось, зачем он здесь. До сих пор Саша уверял себя, что побег из этой жизни невозможен. А теперь, со страхом оглядывая клавиатурный стол, думал: "Вот оно — в двух шагах. Начни играть, и больше не будет ни боли, ни Лильки… Что, в общем-то, одно и то же. Так в чем же дело? Почему я еще здесь? На этот-то раз, что меня удерживает?"

Наверное, кто-то назвал бы малодушием ту тлеющую в его душе надежду на то, что Лилька внезапно очнется от своего многолетнего наваждения. Ведь она же сама говорила… Господи, зачем же она говорила, что это он, Саша, на самом деле ее жизнь?! Ему хотелось верить в это с такой силой, что остатков ее уже не хватало на то, чтобы заставить орган зазвучать во всю мощь.

Саша сел возле него, не думая о том, как легко простудиться на камнях. Ему не хотелось действовать сгоряча, потому что возвращаться сюда во второй раз он не собирался. Нужно было, как следует вслушаться в ту неразбериху, что звучала в нем, и понять главное: сумеет ли он жить здесь без Лильки? Там, куда Саша собирался уйти, ждала полная неизвестность. Но там должна была оказаться Лилька, ведь только такая жизнь была ему желанна…

Но все было не так просто. В таком единоличном выборе Саше виделось то же самое насилие по отношению к Лильке, от которого он уже отказался. Что-то похожее на любовный приворот, ведь все произошло бы помимо ее воли. Он изменил бы и Лилькину судьбу тоже, даже не узнав, чего теперь хочет она сама.

Обхватив согнутые колени, Саша уткнулся в них лицом, уже осознавая, что придется провести не один час в этой пещере, прежде чем он решится на что-либо. Ему уже не в первый раз пришло в голову, что если б у него был талант… Не такой, конечно, как у Себастьяна… И все же, был бы! То этот выбор стал бы не столь мучительным, ведь тогда ему было бы ради чего жить здесь и без Лильки.

Но пока Саша не мог с уверенностью назвать талантом то, что тревожно бродило в нем, лишь изредка выплескиваясь на нотные листы. Он никогда не считался вундеркиндом, и хотя собирался стать исполнителем (Лилька настаивала — дирижером!) и мечтал о сочинительстве, не был уверен в том, что это может сбыться в его жизни. Саша знал, что другим кажется достаточно самоуверенным человеком, на самом же деле все те годы, что занимался музыкой, он изводил себя сомнениями на счет того, имеет ли право хотя бы соприкасаться с тем божественным, что называлось этим словом. Пока он не дал себе ответа… Лилька безоговорочно верила в его великое будущее, но ее больше не было с ним…

Иногда ему чудилось, что орган издал какой-то звук: то ли вздох, то ли шепот. Саше приходилось оборачиваться, потому что он сознательно сел к нему спиной, однако все сразу стихало. И все же эта тишина больше не была настолько мертвой, как в ту минуту, когда Саша только вошел в пещеру.

"Он ждет, — подумалось ему. — Я нажал клавиши, и он вышел из спячки. Теперь дело за мной…"

Кажется, Саша сам задремал, привалившись боком к каменной стене. Или же впал в бессознательное состояние, похожее на сон без видений. Сквозь этот странный сон тянулось только одно — истончившееся в нить ожидание. Чего именно, этого Саша не мог понять, не проснувшись.

Глава 15

— Это тебя, видать, лукавый кружил… В трех соснах плутала, а выйти не могла.

Старик, похожий на маленького Деда Мороза, белоголовый и с бородой, не обидно посмеивался про себя, это выдавали морщинки у глаз. Тоже смешливых, блестевших совсем не по-стариковски.

Лилька слушала его и кивала, с наслаждением вытянувшись на лежаке в охотничьей сторожке, куда он ее притащил. Еще теплым был суп с потрохами, о каком раньше она только читала, а чай Петр Иванович заварил свежий — с сушеной малиной, чтоб Лильку "пот прошиб". И ей действительно стало легче, когда потеплело в желудке. И почему-то расхотелось спать.

— Вот какая закавыка, — озадаченно проговорил охотник, осмотрев Лильку. — Ни один клещ тебя не тронул. Их сейчас тучи в лесу, а ты, гляди, чистая! Заговоренная, что ли?

— Да нет, — она и сама не понимала, как это ей так повезло. — Невкусная, наверное.

Опустив последнее, Петр Иванович строго сказал:

— Тогда слушай сюда. Я тебе могу заговор открыть, поскольку я малость постарше буду. Только тем, кто тебя самой младше, можешь его передавать. Поняла? А то силу утратит.

К таким вещам Лилька относилась серьезно, ей ли было сомневаться, что "небывалое бывает"? Несколько раз повторив заговор про себя, она убедилась, что запомнила, и невесело усмехнулась про себя, что теперь, если ей случится ночевать на сосне еще раз, по крайней мере, клещей можно не опасаться. Правда, про них она как раз и не вспоминала.

Лильку радовало, что истомившийся молчанием охотник не требует от нее ни вопросов, ни ответов. Рассеянно слушая его, она незаметно осматривала домик. Ей нравилось, что здесь, как на поляне, пахло прогретым сухим деревом и сеном. Рядом с ее лежаком кудлато торчала седая пакля, зажатая бревнами, и Лилька то и дело украдкой трогала ее. Дедушка Ярослав мог бы соорудить из такого клочка паричок для очередной "волшебной" игрушки. Лилька так любила их, а вот делать не научилась.

"Почему же я не выведала все его секреты? — подумала она с тоской. — Я ведь была не такой уж и маленькой… Он поделился бы со мной волшебством, и во мне появилась бы, хоть заимствованная, но незаурядность. Что если я так и не обнаружу в себе ничего другого? На манеж я больше не выйду. Сашка говорил, что я могу стать писательницей… Но это лишь он один и говорил. Что, если никто больше не поверит в меня? А его я потеряла…"

— Ты чего это? — подивился Петр Иванович, оглянувшись. — Теперь-то чего реветь? Это у тебя от напряга, верно. Такое бывает.

Она возразила, не сразу справившись с губами:

— Нет, это… Знаете, мне нужно ехать. Срочно. А то я окончательно потеряю одного человека.

— Да что ж это вы все теряетесь? Жених твой?

— Бывший, — неуверенно сказала Лилька. — Или вообще не жених. Я уже и не знаю.

Ее внезапно охватила жажда исповеди:

— Знаете, мне показалось, что я люблю совсем другого человека. И Сашка узнал, конечно.

— А ты что же? — черные глаза продолжали посмеиваться, но это почему-то не обижало Лильку.

Она ответила ему серьезно:

— А я не представляю своей жизни без Сашки. Я это поняла… Без того, другого, представляю, я ведь всегда так жила. Правда, я и сейчас думаю, что все равно люблю его…

— Это пройдет, — он с невозмутимым видом отхлебнул чаю, который для себя заварил отдельно.

— Вы думаете?

— Я знаю. Не первый год живу.

— Я тоже не первый… Значит, пройдет?

— Если сама себя растравлять не будешь. У всех проходит.

Лилька спрыгнула с лежака больше не чувствуя в себе того бессилия, что уложило ее посреди леса на землю. Старенькие часы с маятником утверждали, что если она не будет мешкать, то успеет даже на предпоследнюю электричку. Она ласково улыбнулась охотнику:

— А вы не займете мне на билет? Я обязательно приеду и отдам, вы даже не сомневайтесь!

— Я тебе еще и подарок дам, — отставив чай, он полез на палатьи, заваленные всякой всячиной, необходимой любому охотнику.

Увидев, что он достал с верхней полки, Лилька едва не задохнулась от смеха:

— Рога?!

Она представила, как явится к Сашке с этими рогами, и тихонько взвизгнула от изнеможения.

— Хорошие рога, — оскорбленно заметил старик и придирчиво оглядел свой трофей. — Лосиные.

Ей удалось успокоиться:

— Очень хорошие рога! Только я их не возьму, ладно? Сашка не так меня поймет, если увидит с рогами. Сами понимаете, такая ситуация… А вы… убили этого лося?

— Этого нет. Нашел я их, — Петр Иванович все вертел рога, осматривая, точно мог бы что-то подправить. — А других случалось. Много кого убивал. Не сосчитать.

Лилька слегка съежилась от этих слов:

— А у вас… жалости никогда не возникало?

— Никогда! — ответил он с непонятной гордостью. — Никого не жалел.

"Игорь говорил, что раненый заяц кричит, как ребенок, — она вспомнила это и почувствовала, что ей расхотелось брать у старика не только рога, но и деньги. — Хотя меня-то он пожалел. Спас".

— Покажите мне дорогу, — попросила Лилька, больше не заговаривая о деньгах.

Недовольно крякнув, Петр Иванович отложил рога.

— А заночевать не хочешь? Солнце уже к закату.

— Я не могу, — сказала она искренне.

— Ну, коли, не можешь, неволить не стану.

Он первым вышел из домика и подпер дверь палкой. Пристроившись рядом, Лилька сказала:

— Вы мне только покажите, как выйти к тому месту, о котором я говорила. Где домик в горах. А там я сама дойду, больше уж сокращать не буду.

Что-то буркнув, охотник ускорил шаг, поразив ее тем, каким быстрым может быть человек даже в старости. Лильке, конечно, ничего не стоило обогнать его, но это сейчас. Она совсем не была уверена, что останется такой навсегда. Несколько лет назад они дурачились с Сашкой и рисовали друг друга в старости. Он изобразил ее скрюченной, зато на лыжах…

— Как близко! — не поверила Лилька, когда они вышли на край леса. — А я ходила вокруг да около. Вот же наш дом!

Ее саму задело, что она сказала "наш", хотя на самом деле даже ощущения такого не было. В этом доме они с Игорем прятались от судьбы, как беженцы, волей не волей вынужденные держаться друг друга. Но они не жили здесь… Шалаш у них был, а рая не получилось.

— Добежишь?

Петр Иванович остановился, и Лилька догадалась, что он ждет от нее каких-то слов.

— Вы спасли меня! — сказала она с чувством и мысленно добавила: "Хоть бы за это Бог простил вам всех этих животных…"

— Знаю, что спас, — в его голосе послышалось разочарование. Может, он ждал, что эти слова о Боге прозвучат вслух? Но, скорее всего, старик ждал совсем другого, вовсе не считая охоту грехом.

— Спасибо, — растерянно прибавила Лилька, в который раз чувствуя себя косноязычной дурочкой. Ей всегда было легче написать о том, что она думает.

Он качнул своей снежной головой:

— Ну, бывай!

И легко затерялся среди высоких деревьев — маленький, симпатичный старичок, который почему-то никогда не жалел тех, кого убивал. "Мой дедушка настраивал инструменты и делал игрушки, — как всегда при мысли о нем, у Лильки потеплело на душе. — Как Иоланта могла хотя бы заподозрить в нем предателя? Мы так мало понимаем тех, кто рядом… Совсем не понимаем".

Нет, конечно, она понимала, почему в тот день Игорь протянул к ней руку… И что это ничего не значило, тоже понимала. Но все равно сделала то, что вынашивала в своих мечтах дольше всех мыслимых сроков. И произвела на свет нечто мертворожденное, к тому же едва не погубившее и тех, кто оказался рядом.

Прыгая с камня на камень, Лилька приближалась к дому, не уставая удивляться тому, откуда в ней взялась эта веселая энергия, позволяющая так скакать. Ведь всего пару часов назад она готовилась умереть…

— Суп с потрошками! — пропела она вполголоса и подавилась последним звуком.

Среди серых валунов, за кустом боярышника стоял Сашин мотоцикл. Она узнала бы его из десятка похожих по спортивному рулю, купленному на "черном" рынке, и по сколотому уголку зеркала. Оно разбилось, когда Сашка подвозил одну девочку из музыкального училища, и вместе с ней улетел в кювет. Оба только исцарапались, и поэтому Лилька позволила себе позлорадствовать:

— Нечего было с ней раскатывать. Это тебя Бог наказал.

— Дурочка, — ответил он, и под глазами у него забавно отяжелело от сдерживаемого смеха. — За помощь Бог не наказывает. Это я сам слишком разогнался.

— Ты совсем не боишься скорости? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Сашка перестал улыбаться:

— Знаешь, я боюсь только одного…

В тот раз он не договорил, и Лилька так и не узнала: о ней он говорил или о музыке.

Она прижала руку к железному боку черного мотоцикла: он оказался холодным. "Зачем Сашка приехал снова? За мной?" — ей не очень-то верилось в это. И не думая подкрадываться, Лилька побежала к дому, заполнив небольшое расстояние скрежетом камней. И уже в нескольких шагах почувствовала, что там никого нет. Из открытой Лилькой двери, как холодом, потянуло пустотой. Она прислушалась к ней, но все же вошла внутрь, чтобы убедиться.

— Где же он?

У нее замерло сердце. Выскочив на воздух, Лилька лихорадочно поискала взглядом скалу: "Эта? Господи, которая?!" На днях она так и не поднялась до верху, испугавшись за Игоря, и теперь не знала наверняка. Все было так давно, совсем в другой жизни, которая звалась детством. Лилька помнила себя, помнила Сашку, но не то, что было вокруг. Ведь вокруг них двоих был целый мир.

— Саша! — закричала она так, что сама испугалась: а если на голос придет кто-то чужой?

Перестав дышать, Лилька вслушалась в то, как звук унесся в горы и там затих. Никто не откликнулся. "Если я полезу туда, то опять заблужусь", — она едва не заплакала от страха, уже взбираясь по камням. Сухие проволочные стебли трав колко цеплялись за руки, когда Лилька хваталась за уступы, и она заставляла себя думать о том, как потом будет гореть и чесаться кожа, чтобы мысли о самом страшном не лезли в голову. Но острая пульсация не подчинялась ей: "Он ушел. Он ушел".

Если это действительно случилось, его было уже не достать. И не только потому, что Лилька не умела играть… Она была уверена, что если б даже ее обучили музыкальной грамоте, орган все равно никого не пустил бы к Саше. А он на этот раз мог захотеть остаться там, куда ушел…

От усилий, которые приходилось прикладывать, чтобы добраться поскорее, у нее уже темнело в глазах, и то и дело срывались ноги, не попадая на камни. Когда она забралась на выбранную скалу, ей уже было больно дышать. Лилька выпрямилась, судорожно хватая воздух, и едва не закричала от отчаяния. Это было не то место. Никакой пещеры.

— Саша! — она заплакала в голос, прижав к подбородку стиснутые кулачки.

И вдруг боковым зрением заметила справа какое-то движение.

— Сашка?!

Он стоял на маленькой площадке соседней скалы, опираясь на уступ, за которым, наверное, и скрывалась пещера. Между ними не было никакого перешейка, по которому Лилька могла бы перебраться.

— Ты здесь…

— Где ты была? — спросил он.

— Я заблудилась. Хотела выйти на станцию, а забрела черт те куда.

Не поинтересовавшись, как же она оказалась тут, Саша сказал:

— Спускайся.

— А ты?

— А я никуда не тороплюсь.

— Я тоже. Я сейчас спущусь и залезу к тебе.

Он резко выкрикнул:

— Не надо!

— Нет, надо! — закричала она, шагнув к краю. — Думаешь, я тебя одного оставлю?

— Ты уже оставила меня одного.

Это он произнес совсем тихо, но Лилька расслышала.

— Ты вернулся только ради органа? — спросила она.

— Я так и знал, что ты заблудишься… Мы неправильно решили ту задачу про волка, козу и капусту.

Ей хотелось выяснить: кого из них он кем считает. Но сейчас Сашка был не в том настроении. Поэтому Лилька сказала:

— Мы все неправильно решили.

Он помолчал, то ли раздумывая, то ли не зная, что ответить. Потом опять сказал:

— Спускайся.

— Ты тоже.

— Зачем?

— А мне зачем?

— Только не делай вид, будто мы с тобой все еще одно! — сердито прокричал Саша и стукнул ладонью по уступу.

Понимая, что бессильна доказать ему что-либо, Лилька прошептала:

— А разве нет?

— Я тебя не слышу, — сказал он уже без гнева.

— Я знаю, что не слышишь.

— Не надо искать в моих словах двойной смысл!

"Кажется, я опять его рассердила", — удрученно признала Лилька. Продолжая разговор через пропасть, Саша сдержанно заметил:

— По-моему, тебе просто хочется захапать всех вокруг. Чтобы все принадлежали тебе. А ты уж со временем разберешься, кто тебе нужен больше, а кто меньше. Я не помню, может, существует какой-то комплекс сироты?

— Не существует, — отрезала Лилька. — И я вовсе не собираюсь захапать тебя. Я просто испугалась.

— Просто? Как всегда… Чего ты испугалась?

— Что ты уйдешь…

— Я уже ушел. Ты не заметила?

— Но не настолько!

— Как раз — настолько! Если между нами каких-то десять метров…

— Меньше…

— Это еще ничего не значит! На самом деле между нами гигантское расстояние.

— Нет! На самом деле, это как раз десять метров! Или меньше…

Они оба замолчали, и Лильке почудилось, что она слышит дыхание пропасти. Сделав шаг назад, она прижалась к сухим камням, от касаний которых стягивало ладони. Не придумав ничего лучшего, она сказала:

— Я видела твой мотоцикл. Никто его не стащил.

Саша отозвался с безразличием:

— Кто его мог тут стащить?

Внезапно ее осенило:

— А ты давно приехал?

— Давно. А что? Я не искал тебя в лесу, потому что решил, что ты уехала.

"Да я не про то!" — Лилька уже тихонько ликовала в душе.

— Ты давно здесь, но еще не ушел…

— Думаешь, это из-за тебя?

Лицо у него стало высокомерным и злым, каким делалось нечасто, но Лилька давно знала, что это всего лишь защитная маска. Выждав, Саша процедил:

— Думаешь, легко на это решиться?

— Ты не скажешь, что это из-за меня, я знаю.

— А у тебя зуд начнется, если я не дам тебе окончательно себя растоптать?

Это обидело ее всерьез.

— Ты считаешь, что я хотела всего лишь растоптать тебя?

Он отозвался насмешливо:

— Конечно же, нет, извини. Я совсем забыл о твоей неземной любви.

— Это так смешно?

— Смотря с чьей точки зрения.

"Он никогда не перестанет издеваться", — Лилька заставила себя проговорить ему в тон:

— Может, мы прекратим орать на всю планету и спустимся вниз? Мы с тобой похожи на двух взбесившихся орлов.

Он рассмеялся:

— Взбесившихся, это точно. Но не орлов.

Подумав, она решила спросить:

— А кого?

Саша отозвался так быстро, точно ответ уже был заготовлен:

— На двух посторонних, столкнувшихся в горах. Здесь море свободного места, а они что-то делят.

— Только не место…

— Нет? — он сделал изумленное лицо. — А похоже.

Лилька устало сообщила:

— Я спускаюсь. Если хочешь, чтоб я снова заблудилась, оставайся.

— Это нечестно, — холодно заметил он.

— А я не пионерка! Я не давала клятву быть честной.

— Это я уже понял.

Она ругнула себя: "Опять вляпалась! Что я не сказала бы, ему все удается перевернуть".

Не спросив, идет ли он вниз, Лилька начала спускаться, старательно глядя под ноги. Только сейчас она заметила, что до сих пор не встретилось ни одного горного жителя: ни ящерки, ни змеи… Если б ей удалось кого-нибудь поймать, это могло бы развеселить Сашу. Она печально возразила себе: "Вряд ли… Мне к нему уже не подобраться. Он опутал себя настоящей колючей проволокой. И пустил ток…"

Она не обрадовалась даже, когда заметила, как мелькнула Сашкина куртка — чуть позади, но все же поблизости. Оттого, что они спустятся вниз, уже ничего не изменится. В детстве они вместе поднимались, а теперь спускаются. Это совсем не то…

Спрыгнув с последнего камня, Лилька оглянулась, и встретила Сашин взгляд. Он показался ей не злым и не обиженным, но и нежности в нем не было. Ничего не было. У Лильки стало еще паршивее на душе: "Ему и вправду наплевать на меня?"

— Может, поедем ко мне? — неуверенно предложила она. — Заночуешь.

— На ни кем не оскверненном дедушкином диване? — спросил он без усмешки.

— Я просто подумала, что, может, тебе не стоит появляться там… какое-то время…

— Воображаешь, что они бегают по дому голыми и… — Саша оборвал себя и мрачно добавил: — Извини.

— Я знаю, что они… чем они…

Он заглянул ей в глаза и проговорил так серьезно, что Лильке захотелось зажать ему рот:

— Я никогда не смогу забыть этого, понимаешь? Я каждую секунду буду помнить, что ты принадлежишь ему.

— Я не принадлежу ему…

— Принадлежишь. Душой и телом. Кого ты пытаешься убедить, что это не так? Себя?

Она не ответила, и Саша продолжил:

— Поэтому не надо изображать желание вернуть то, что было у нас с тобой. Если ты для меня стараешься, то не надо. Ведь, как оказалось, ничего и не было. Другое дело, что я об этом не знал. И чувствую себя идиотом.

Резким жестом он остановил ее попытку возразить:

— Но я всегда помогу тебе, если надо будет. Собственно, поэтому я сюда и примчался. Ты ведь все равно не чужой мне человек.

— Это звучит просто ужасно, — со страхом прошептала Лилька. — Не чужой — это совсем не то, что родной.

Саша согласился:

— Не то. Но по-другому уже не может быть.

— Но ведь… — она запнулась и начала сначала: — Но ведь миллионы людей прощают друг другу измены… Ты не можешь? Нет? Почему? Это гордость мешает или что?

— Вот только не плачь! — раздраженно бросил он, и сам вытер ей ладонью лицо. — И не прикидывайся дурочкой. Речь ведь идет не о том, что бес в ребро… Или кто там в нашем возрасте? Это действительно можно простить. Заставить себя не думать. Но ты же любишь его! Зачем же тогда я? Заткнуть дыру в твоем пробитом сердце?

Лилька мотнула головой, жмурясь, чтобы удержать слезы, от которых все сильнее щипало в носу. Было так важно сейчас найти то слово, которое смогло бы войти в Сашину душу и остаться там, отогреть ее. И оно витало где-то рядом, Лилька ощущала его близость, но не могла ухватить.

— Я не смогу без тебя жить, — наконец проговорила она и сама услышала, что это совсем не то.

У него опять холодно заострилось лицо:

— Ты превосходно жила тут с ним!

— Откуда ты знаешь, как это было? — ей и самой эти часы с Игорем казались только бессильно попыткой убежать друг от друга.

— Только не вздумай мне рассказывать!

Саша повернулся и пошел к мотоциклу. Шаги у него были широкими, и Лильке всегда это нравилось. Не двигаясь, она смотрела ему вслед и все острее понимала, что в мире нет ничего такого, что может убедить Сашу вернуться. И еще Лилька чувствовало, что это стало единственным, чего ей хотелось.

Глава 16

"Я знаю, что ей сейчас нужно…"

Когда он свернул с привычной дороги, Лилька даже ни о чем не спросила. В ее молчании была готовность следовать за ним, куда угодно, только Сашу это нисколько не радовало. Эта была покорность побитого зверька, больше не способного передвигаться самостоятельно. За него Лилька цеплялась из боязни остаться одной, это он понимал. И не хотел этого.

Саша затормозил возле детского сада, где работала его мама. Нерешительно убрав руки с Сашиной куртки, Лилька тихо спросила:

— Все?

— Пойдем.

Закатив мотоцикл за ограду, он поставил его между кустами сирени. Старомодный запах напомнил ему об Иоланте Сигизмундовне, и Саша подумал, что она одобрила бы задуманное им.

— Сторож нас пустит, — заверил он, стараясь не смотреть на Лильку, которая выглядела совсем подавленной и казалась еще ниже ростом, чем обычно.

Не спросив: "Зачем?", она пошла за ним следом и молча дождалась, пока Саша дозвонится до сторожа, оказавшегося молоденькой девочкой, пока они договорятся вполголоса, хотя Лилька и не прислушивалась. Когда им разрешили войти, Саша обернулся и внимательно всмотрелся в ее лицо, будто что-то решал для себя. Потом еще раз сказал:

— Пойдем.

Они разулись у входа, как было принято в садике, и Саша чему-то рассмеялся, посмотрев на свои ноги.

— Что? — спросила Лилька.

— Никогда не делал этого в носках.

"Чего не делал?" — заволновалась она, уже зная, что согласится на что угодно, только бы он не ушел. Как тот…

Саша поймал себя на том, что чуть было не взял ее за руку, как часто делал раньше, и это всегда выходило естественно. Только сейчас об этом не стоило и помышлять. Он первым поднялся наверх, ловя беззвучные Лилькины шаги. Ему не хотелось, чтобы дежурившая в эту ночь Таня, дочь завхоза, пошла за ними следом, но как отказать ей, если… Эта Таня всегда так робко улыбалась при встречах, что Саша чувствовал себя в чем-то виноватым перед ней. Он надеялся, что сегодня не ее смена.

На верхней площадке он все-таки оглянулся и обрадовался: Тани не было. Поймав его взгляд, Лилька приняла эту радость на свой счет, и улыбнулась почти так же просительно, как Таня. Он отвернулся и быстро пошел к маленькому залу, где его мама проводила музыкальные занятия.

"Что я дергаюсь? — подумал он недовольно. — Если я назвался другом и взялся ее вытащить, так нечего каждую секунду напоминать ей, что она виновата".

Поймав холодную Лилькину руку, он завел ее в темный зал и усадил на маленький стульчик. Присев перед ней на корточках, Саша улыбнулся:

— Знаешь, что я вспомнил? Как в ту ночь, когда ты нашла картину дяди Валдиса, мне хотелось сыграть при свете луны. Почему-то запомнилось ощущение… Звучит глуповато, но мне и сейчас этого хочется. Тогда я ведь так и не сыграл.

— Я помешала…

— Нет. Тогда я еще стеснялся таких желаний… Которых сам не понимал.

Он вскочил и подошел к инструменту, за которым его мама тщательно следила, и не позволяла детям тыкать в клавиши. Звук все равно был не очень, но у Саши не было выбора. Не везти же Лильку к ним домой…

"Все развалилось, — подумал он об их семье. — И только потому, что она не смогла с собой справиться. А почему она должна была душить то, что родилось в ней? Если любовь посылается Богом, то никакого греха она и не совершила…"

Сыграть Саша решил что-нибудь простое и красивое, ведь у Лильки был непритязательный вкус. Краем глаза он проследил, как она вытянулась на низком стульчике, выпрямив спину и сжав колени. Ноги у нее были не слишком длинные, даже для ее роста, но стройные. Саша до сих пор помнил ощущение возникавшее, когда она сцепляла их у него на спине…

Он начал с бетховенской "К Элизе", точно зная, что она нравится Лильке. Наверное, когда-то она воображала, что однажды Саша напишет что-нибудь подобное и для нее. Или, как Чайковский своей Дезире, посвятит "Фортепианный романс", который Саша сыграл следом.

"Ну, и раз уж луна… Если вспомню", — он с опаской взялся за "Лунный свет" Дебюсси, но понял, что все вспоминается без труда. На Лильку он ни разу не взглянул, боясь уподобиться тем артистам, которые непременно выясняют у публики: "Ну, как?" Саша ждал, что она сама скажет — как.

В какой-то момент ему показалось, что она плачет, стараясь не издавать никаких звуков, и подумал, что, наверное, для того и затеял все это: чтобы Лилька выплакалась. Как до этого мама…

— Хватит! — неожиданно выкрикнула она, когда Саша оторвал руки от клавиш. — Я не могу больше! Во мне все разорвется сейчас…

Опрокинув стул, она бросилась к нему через зал, и Саша растерянно поднялся. Запнувшись о складку старого ковра, Лилька налетела на него, и обхватила обеими руками. Тычась ему в грудь мокрым лицом, Лилька выкрикивала, заходясь в рыданиях:

— Прости меня! Прости! Прости… Ты! Слышишь? Без тебя никак… Ты — свет, понимаешь? Мой свет… Без тебя одна темнота…

Вцепившись в шею, она заставила Сашу наклонить голову, и со стоном припала к его губам. На какое-то мгновенье ему почудилось, что они провалились во времени, и снова очутились там, где ее поцелуи были одной только радостью.

Но уже в следующее мгновенье он ощутил, что у Лилькиных губ совсем другой вкус… Наверное, Саша и раньше целовал ее, когда она плакала, но почему-то уже забыл это. Ему помнилось, что ее поцелуи похожи на березовый сок.

Не отталкивая Лильку, но и не чувствуя возбуждения, он со страхом подумал о том, что все нужно решить прямо сейчас, вот в этот миг. Он сам подвел к нему… И уже ничего нельзя будет изменить и найти другой путь. Если он примет этот ее поцелуй…

"А как я без нее? Так, как было в пещере? Как все эти дни? Разве я так выживу?" — Саша стиснул и приподнял ее, едва сдерживаясь, чтобы не закричать о том, что он все же решился принять и жить с этим. Ведь иначе совсем никак.

И Лилька мгновенно угадала это, обвилась вокруг так, что от Сашиной сдержанности ничего не осталось. Он уже хотел ее с такой силой, что было наплевать на то, где они находятся, и на то, что в любой момент может войти Таня, перед которой он и без того в чем-то виноват. Они раздевали друг друга, и раздевались сами с такой лихорадочной радостью, точно это было с ними впервые. И в определенном смысле это действительно был их первый раз, только освобожденный от детской неловкости и боли.

Опущенная крышка пианино поскрипывала, и это, наверное, было слышно на весь садик, как и их прорывающиеся голоса. Но об этом Саша подумал уже позднее. "Я жив!" — почему-то мелькнуло в его мыслях в момент того восторга, который он уже не надеялся испытать с Лилькой. С ней это было как ни с кем. Он любил ее.

Он так и сказал:

— Я тебя любил все эти годы. И, похоже, всегда буду любить. Ничего с этим не поделаешь.

— Я не хочу без тебя жить, — выдохнула она, продолжая с силой прижиматься к нему.

Ему подумалось: хорошо, что она ничего не сказала о любви, ведь он еще не забыл, сказанное Лилькой об Игоре. А эти слова предназначались только Саше.

— Поедешь со мной?

— Куда угодно, — ответила она, не промедлив ни секунды, и это значило, что Лилька уже отказалась от возможности хотя бы видеть Игоря.

— Не на край света, — прошептал Саша, тихо целуя лицо, которое больше не было мокрым. — В Питер. Нам придется скитаться по углам.

— Это все неважно… Я хочу быть с тобой.

Они разом рассмеялись, потому что это прозвучало строчкой из песни, с которой они росли. Оглянувшись на дверь, которая даже не была прикрыта, Саша сказал:

— Это ведь черт знает, какая наглость с нашей стороны!

— Да ладно, — отозвалась Лилька. — Думаешь, она не понимает? Она не зайдет. Я не зашла бы.

Ей все еще страшно было оторваться от него, хоть на секунду. Лилька не могла знать наверняка, что Саша все решил для себя в тот момент, когда поцеловал ее. Последние дни убедили ее в том, что близость может не значить ничего особенного. Для Игоря ведь так и было… Она зажмурилась, пытаясь заставить его лицо исчезнуть. Зачем оно появилось снова? Ведь Лилька на самом деле хотела того, о чем сказала Саше.

— Поедем к тебе? — спросил он, когда оба оделись. — Или уж здесь заночуем?

Лилька рассмеялась:

— Я-то еще могу, а ты как вместишься в детскую кроватку?

— Сдвину их и лягу поперек, — серьезно ответил Саша. — Нет, все-таки поедем лучше к тебе. Там душ.

Крикнув Тане, что уходят, они выскочили, не дожидаясь, пока она появится, и побежали к мотоциклу. Окунувшись в сиреневый запах, Лилька снова негромко засмеялась:

— Господи, хорошо-то как!

— И мне, — ответил Саша. — А будет еще лучше. Все лучше и лучше. Ты не представляешь, что такое Петербург!

— Это ты. Больше мне ничего от Питера не надо.

— А покататься на эскалаторе?

Поймав эту улыбку ладонями, Лилька поцеловала ее. Сашкин взгляд сразу стал серьезным.

— Давай уедем прямо завтра? Я попрошу… — Саша быстро перебрал всех в уме, — Андрея! Он продаст твою квартиру. Может хватить на комнату в "коммуналке". Не в центре, конечно.

У Лильки так засияли глаза, что он рассмотрел это даже в темноте.

— Пусть продаст! И у нас будет своя комната? О… Давай уедем завтра. Я с утра поувольняюсь везде и вещи соберу. Поезд ведь вечером уходит?

Саша сел за руль:

— Поехали скорей. Ты уже поняла, что я всю ночь не дам тебе спать? — он вспомнил: — А как твоя голова?

— Да ничего! — она уже уселась позади. — Иногда подташнивает, а так ничего не болит.

— Я тебя чуть не угробил…

— Нет. Это ты мне мозги вправил.

Напоминать о том, что после этого она еще поехала с Игорем в его домик, Саша не стал. Он мчался вперед, улыбаясь ветру, который ощущался только во время движения. С треском ворвавшись в тишину маленькой улочки, они по привычке спрятали мотоцикл за гаражом старика Голубева, который сам уже не ездил на своем "драндулете с люлькой", как говорила Лилька, но и не продавал. Саша посмеивался над ним: "Ждет, когда у обоих второе дыхание откроется".

На этот раз он спросил:

— Интересно, старик знает, что мы используем его, как прикрытие? Кстати, мотоцикл тоже надо продать.

— Продать?!

— Не потащу же я его с собой! Придется все-таки пожить здесь несколько дней. Не может ведь Андрей и с мотоциклом возиться…

Лилька зашептала, потому что они уже вошли в едва освещенный подъезд:

— Я как-то попробовала обходиться без руки. Чтобы понять, как он живет… Знаешь, это ужас! Ничего не получается.

— Ну, нет. Кое-что и с одной рукой вполне получится, — он уже представил, как погружает пальцы в горячее, влажное, Лилькино, и задохнулся от нетерпения. — Открывай скорее!

У нее счастливо блеснули глаза:

— Сейчас — сейчас!

Они чуть не свалились прямо в прихожей, запутавшись ногами, которые сами норовили сплестись. Задыхаясь от душного запаха старого пальто ее деда, которое все еще висело здесь, Саша рвался к радости, которая всегда и везде, в любых условиях была чистой, если ее дарила Лилька.

Потом они боролись со старым душем, который то норовил ошпарить, то вообще отказывался давать воду. И оба хохотали так, словно это было самое смешное развлечение на свете.

— В той питерской квартире, где я снимаю комнату, в ванной газовая колонка. Вот где кошмар! Я там не моюсь, а только регулирую эту проклятую рукоятку, чтобы не свариться или не окоченеть. Причем там счет идет на микроны…

— Ты есть хочешь? — Лилька вся так и сияла, смыв тяжесть последних дней.

— Яичницу? Я сам пожарю. Как обычно? Половину — глазуньи, половину — проткнутых?

— Да, да! — Лилька почти кричала, наспех обматываясь полотенцем.

Прошлепав до кухни, она распахнула холодильник, безжалостно стукнув дверцей о стол, и вытащила кастрюльку с яйцами. Ступая по ее мокрым следам, Саша подошел сзади и обнял. Лилька тотчас затихла, слегка запрокинув голову, и он осторожно поцеловал ее торчавшие от воды смешные волосишки.

— Иди ложись, — шепнул он. — Я принесу тебе ужин в постель. Или это уже завтрак?

— Не важно… Я лучше с тобой посижу. Знаешь, что я вспомнила? — присев возле ящика с кухонной утварью, она улыбнулась. — Как мы в первый раз варили яйца.

— И не знали, сколько минут варятся "вкрутую"…

— А хотели сделать салат. А потом ты плюнул на все и сел за пианино. А я слушала тебя и думала: "Зачем тебе возиться с каким-то салатом, если ты можешь играть Гайдна?

Саша сделал недоверчивую гримасу:

— Ты даже помнишь, что я играл Гайдна?

— Конечно, — Лилька убежденно кивнула. — Потом ты еще рассказывал, каким он был хулиганом.

— Сколько нам тогда было?

— Мы познакомились в тот год. Значит, тебе было двенадцать.

От души посыпав яичницу солью и перцем, Саша сдержанно заметил:

— Многие дети играют Гайдна уже в восемь.

— Ну, и что? — вспыхнула Лилька. — Зато, может, в тридцать они будут играть то же самое. У каждого свой ритм жизни. Музыка ведь тоже в разном ритме пишется, но это же не значит, что лучше именно та, что быстрее.

— Не значит, — согласился он. — Я просто не хочу, чтобы ты обманывалась. Я не гений. Я мог им стать, ты помнишь. Но я захотел быть самим собой. Так что, если ты рассчитываешь, что твой муж будет великим музыкантом, и, так сказать, останется в анналах…

— Мой муж? — Лилька замерла, не закрыв хлебницу.

— А ты думала я тебя удочерить собираюсь?

— Ты хочешь, чтобы мы… поженились?

— Ну, естественно! — Саша взмахнул ножом, которым то и дело поддевал яичный слой.

Лилька выпрямила спину:

— Это ты мне так делаешь предложение?

— А что? Кольца с бриллиантом у меня нет.

Вытащив из ящика тряпичную прихватку, Лилька переставила сковороду, и отобрала у него нож. Саша напрягся, опасаясь угадывать, к чему это она готовится.

— Мне не нужно кольцо, — серьезно сказала она, взяв его руки и внимательно осмотрев. — Если ты будешь играть мне, как сегодня, это будет в сто раз лучше, чем всякие бриллианты. О господи… Я совсем не умею говорить! Можно, я напишу тебе?

— Письмо? Но я же здесь.

— Ну, и что? Писать ведь легче, чем говорить.

— Это тебе.

— Ну да. Я сейчас уложу тебя спать, и все напишу, ладно? Только сначала мы поедим, наконец, а то у меня сил не хватит ручку держать.

Я действительно никогда не смогу сказать тебе этого, потому что надо обладать удивительно тонким слухом, как у тебя, чтобы все, что выпускаешь в мир, не содержало и намека на фальшь. Я боюсь произносить те слова, которые особенно важны для меня, чтобы не обесценить их своей бездарностью. Когда я пишу, то почему-то не страшусь этого.

Я хотела сказать тебе: все, что было у нас с тобой, дороже любого, даже волшебного кольца. Мы сами создавали волшебство и уносились на небеса, которые отличались ото всех других небес тем, что были теплыми. Я убедилась, что новое небо может оказаться совсем не таким, как представлялось с земли. В нем невозможно жить…

А я хочу жить, понимаешь?! Не сама по себе, продолжая безликое существование, а с тобой. Быть твоей женой, сестрой, другом, словом, тем, кто будет тебе нужнее. Если получится, — твоей Музой, хотя я, наверное, не слишком подхожу для этой роли. Но я верю в тебя, как никто другой. С той самой минуты, уже затерявшейся в прошлом, но не забытой мной, когда я, девчонкой, проснулась в вашем сарае и услышала, как ты играешь Баха. Все это время я знала, что твой талант так велик, что ты даже сам этого не понимаешь. Думаешь, случайно тот орган призвал именно тебя? Ты был единственным, кто мог претендовать… Ни твой отец, ни Генрих. Ты. Я верю, ты создашь такую музыку, какой, кроме тебя, никто не смог бы написать.

Наверное, из меня вышла никудышняя Мария Барбара, но ты ведь сам говорил, что лучше быть собой, чем кем-то, даже превосходящим тебя по всем статьям. Вот я. Моя жизнь, мои душа и тело — это все, что я могу предложить тебе в качестве приданого. Ты берешь меня в жены?"

Глава 17

— Ты так восхитительно врешь!

— Вовсе не вру! Говорю тебе, я видел страну, где солнце ночует прямо на пальме. Это ведь очень большая, очень старая пальма. А солнце, оно же маленькое… Неужели ты никогда не видела солнца?

Наташа перевела взгляд за окно: там уже светало. Конечно же, она видела солнце тысячи раз, откуда же взялось это ощущение, будто все с ней впервые? Первые семь ночей и рассветов. Сегодняшний расстелил по всему дому солнечные коврики…

— Надо завести кошку, — сказала она и протянула руку к одному из ковриков. — Смотри, какое местечко для нее! Я и раньше хотела взять котенка. А Сашка мечтал только о собаке…

Игорь легонько дунул ей в лицо, отгоняя тревогу, казавшуюся особенно темной таким утром.

— С ним все в порядке, — напомнил он. — Я только вчера их видел. Гоняют с Лилькой на мотоцикле.

— Я тоже их видела. Они так дурачились возле фонтана! Кажется, я никогда так не умела. Ну, может, лет до шестнадцати… Знаешь, как дети балуются? Зажимают пальцем часть дырочки и поливают всех водой.

— Я сам так делал. Неужели ты — нет?

— До того, как встретила Яна, — наверняка. С ним такое было невозможно… Он… казался выше этого. Я не представляю его ребенком. Вот тебя — представляю.

— Слава Богу!

— Я и не знала, что фонтан включили…

— Ты не подошла к ним?

Наташа помедлила, заново пережив наскоро вчерашнюю борьбу с собой.

— Они выглядели такими счастливыми. Я только все испортила бы…

— Себя ты счастливой не чувствуешь?

Ей стало смешно: когда Игорь обижался, у него смешно надувались губы. "Почему я так стеснялась того, что он — клоун? Ведь это уже незаурядность", — Наташа тронула эти набрякшие огорчением губы.

— Все так запуталось и переплелось… Я чувствую себя абсолютно счастливой, пока не вспоминаю о них.

— А вспоминаешь ты часто…

— Скажи, пожалуйста, а с этим можно как-то справиться? Игорь выдохнул с такой силой, что пылинки, лениво кружившиеся в полосе света, шарахнулись в сторону. Его голос прозвучал решительно:

— Мы должны с ними встретиться. Что мы бегаем друг от друга? Ты же понимаешь, что потом еще труднее будет найти общий язык. У нас с тобой общий? Ну-ка, покажи свой… Надо же! И у меня такой же!

— Не лижись! — вскрикнула Наташа, пытаясь увернуться. — Я уже вся в слюнях.

— Да ты что! Это не слюни. Это роса любви.

Она рассмеялась, жмурясь от солнца, которое теперь уже било прямо в глаза.

— Прости, пожалуйста, но ты рано раздвинул шторы.

— От такого утра грех прятаться!

— Даже если хочешь продлить ночь? — она покосилась на него, прикрывшись согнутой рукой.

Игорь прогнусавил голосом подпольного переводчика видеофильмов:

— Любовь — не вампир, детка. Ей совсем не обязательно дожидаться ночи. Чтоб вы знали!

— Еще не надо было бы ходить на работу…

— Кстати, Лилька уволилась из цирка, — вдруг сказал он.

"Совсем не кстати ты о ней вспомнил, — Наташу все еще передергивало от звука этого имени. — Но хорошо, что сказал".

— Чем же она собирается заниматься?

— Ты меня спрашиваешь? Уж наверное они что-то придумали.

— Я боюсь, как бы он не женился на ней…

— Боишься? — приподнявшись на локте, Игорь внимательно посмотрел на нее сверху.

Почувствовав себя неуютно, она сердито спросила:

— Скажи, пожалуйста, а ты считаешь ее надежным человеком?

— Вполне. Я и себя считаю надежным человеком. Хоть я и барахло, конечно…

Наташе припомнилось все, что колюче зашевелилось в ней после разговора с сыном, раня и заставляя изгибаться от боли. То, к чему она пришла, нужно было произнести вслух.

— Я понимаю, что происходило с тобой. Тут и моей вины предостаточно… А в чем был виноват перед ней Сашка?

— Может быть, в том же?

— Он-то как раз любил ее!

— Но ни разу не позвал с собой…

— Ее? В Петербург? Бог с тобой! Разве она совместима с этим городом?

Резко откинувшись на подушку, Игорь не сразу спросил:

— А что, она — из простых? Ты всегда так считала? Я думал, она тебе нравилась. Раньше…

— Она всегда была забавной, если ты об этом.

— Я не об этом. Между прочим, Питер давно перестал быть высшим светом России.

— Жаль. Я хотела для Сашки как раз этого. Он с легкостью вошел бы в высший свет…

— Но без нее, да? Из тебя надо выдавливать твой барахлянский снобизм, как из Чехова раба — по каплям.

Она села и нервным жестом собрала сзади волосы.

— Это не снобизм. И больше не говори так, пожалуйста! Ты же не станешь оспаривать то, что существует такая вещь, как совместимость?

— Они дружат тысячу лет! И все это время были абсолютно совместимы. Лилька — не домашнее животное. Ты взяла ее в дом вместо кошки? Если хочешь знать, она собирается писать прозу.

— Она? Прозу?

— Вот он — скрипучий голос сноба, — Игорь покачал перед ее лицом указательным пальцем.

Наташа оттолкнула его руку.

— Подожди, пожалуйста. Ты говоришь всерьез?

— Собирается, собирается! Возможно, из этого ничего и не выйдет. А, может, не выйдет у Сашки.

— Что ты сказал?!

— Ой, детеныша тронули! Я слышу рык разъяренной львицы…

Ее голос и впрямь прозвучал угрожающе:

— А ты не трогай его.

Игорь разом сменил тон:

— Сашка, безусловно, талантливый человек. Но никто ведь не застрахован от неудач. И если это, не дай Бог, конечно, случится, Лилька сможет его поддержать. Что ты не думала бы, она — по-настоящему надежный человек. И они — друзья.

"Но любит она тебя", — договорила Наташа за него и с удивлением обнаружила, как ощутимо закопошилось в ней презираемое раньше женское тщеславие: от этой юной любви Игорь отказался ради нее, почти сорокалетней.

— Давай позавтракаем во дворе, — предложила она неожиданно даже для себя самой.

Игорь уже подскочил, и взгляд у него позеленел от радости. Ей не доводилось встречать других людей, у которых так зримо менялся бы цвет глаз.

— Я вытащу столик! — засуетился он. — Поставим его под черемухой. Она заменит нам вино, и мы весь день будем пьяными от ее запаха.

Наташа вспомнила:

— А у нас есть вино. Бутылка "Шампанского". Боже, я собралась идти на работу пьяненькой!

Он переключился на голос Папанова:

— По утрам пьют "Шампанское" только аристократы и дегенераты, — и добавил уже от себя: — Мы кто?

— И те, и другие, наверное. Ты не против омлета?

— Я даже был бы не против вареной подошвы, если б ты ее предложила.

Одеваясь, Наташа ловила себя на том, что улыбается. Не какой-то определенной мысли, а всему сразу — этому утру, неугомонным пылинкам, Игорю, дожидавшейся во дворе черемухе, себе, начинающей оттаивать от прошлого…

"Это могло произойти несколько лет назад, если б я сразу впустила его в себя, — это сожаление тоже не было горьким, скорее — прозрачным. — Но я так оберегала то, что выстрадала к Яну… Это было сплошное страдание. Кто внушил мне, что любовь только такой и может быть? Русская литература?"

Она ловко взбила яйца с молоком, прислушиваясь то к голосам подневольных ди-джеев, которым не позволялось иметь плохое настроение, то к тому, как Игорь что-то напевает во дворе, заглушая себя шуршанием клеенчатой скатерти и постукиванием тарелок о стол. Ей представилось, что он тоже улыбается, скорее всего, не замечая этого. А черемуха уже набросала в его волосы белых крупинок, и он выглядит смешным, но еще не знает этого. И может не узнать, если Наташа не рассмеется…

Над Яном невозможно было смеяться. Даже такого желания не возникало. Он был слишком высоко, Наташе приходилось смотреть снизу. Попробуй посмейся, когда голова постоянна задрана! Может, еще и от этого она все время испытывала боль? Разве у них была та совместимость, о которой она твердила? И разве совместимость может ощущаться, как нечто мучительное, как постоянный стыд за себя — за свои слова, мысли, неловкие руки, неумелые поцелуи? Ян принимал все это, но не нуждался. Наташа всегда знала, хоть и не позволяла себе поверить, что он легко сможет обойтись без всего, что составляло ее. Игорь не смог…

"Как он почувствовал тот момент, когда можно вернуться? — уже не в первый раз удивленно подумала она. — Днем раньше я закрыла бы перед ним дверь. Днем позже даже не открыла бы ее… Словно что-то ему подсказало. Может, любящие отчасти ясновидцы?"

Ее затянувшаяся на годы слепота в отношении Яна, тут же опровергла это. Унесла ли его та звуковая волна, о которой рассказал Саша, или случилось что-то другое, но Наташа вдруг поверила, что Ян жив. И что его жизнь ни коим образом не подразумевает ее присутствия, поэтому он не вернется. В тот день, когда эта вера утвердилась в ней, пришел Игорь…

"Я никогда не полюблю его так мучительно, как было с Яном, — она улыбнулась Игорю через окно, и сняла омлет. — Но, может, пора уже получить от жизни немного радости? Ян не уйдет из меня… Если б это вообще было возможно, то уже произошло бы в эти дни. Он останется. Но больше не будет мешать мне жить. Я не позволю ему".

— Открывай, открывай! — весело заторопила она, раскладывая омлет по тарелкам. — Кто заедает "Шампанское" яйцами? У нас с тобой чудовищный вкус!

— У меня — нет, — наливая вино, Игорь смотрел на нее исподлобья, и Наташа почему-то заволновалась под этим взглядом. Она и раньше замечала, что его глаза становятся мутными от желания, только ему было не просочиться сквозь защитный панцирь, который Наташа отращивала долгие годы.

Он взял бокал, но так и не сел, хотя Наташа уже устроилась за столом.

— За тебя! — сказал он. — За единственную женщину…

Фраза показалась Наташе незаконченной, но именно это ей и понравилось.

— Я люблю тебя, — Игорь почему-то опустил глаза. От этого слова позвучали мольбой, и у нее перехватило дыхание.

— Я тоже, — прошептала она. — Ты знаешь, я тоже…

Одновременно перегнувшись через стол, они встретились губами, и тут же отпрянули, спугнутые скрипом калитки.

— Сашка! — она бросилась к сыну, едва не сбив пустой бокал.

— Привет! — сказал Саша через ее голову. — У вас тут маленькое торжество?

— Просто завтрак, — Игорь сходил за стулом. — Садись.

— Вы теперь завтракаете с "Шампанским"? Вы разбогатели?

Не стесняясь своей радости, Наташа улыбнулась обоим:

— Мы стали вдвое богаче.

— Здорово, — Саша сел к столу и снова встал. — Игорь, можно вас на пару слов? Это срочно.

Наташа погасила улыбку:

— Оставайтесь здесь. Я пойду в дом. Или наоборот?

— Лучше здесь, — Саша не спускал с нее глаз.

Губы у нее уже едва шевелились:

— Что-то случилось?

— Ничего неожиданного. Я хочу поговорить об этом с Игорем.

"Я не должна. Это же не порядочно!" — Наташа пыталась удержать себя на кухне, но тело уже проскользнуло в спальню, под окном которой росла та самая черемуха. Может, от этого она и чувствовала себя все эти дни захмелевшей?

Прижавшись к стене со стороны открытой форточки, она услышала, как Игорь спросил:

— Что с ней опять стряслось?

— Она беременна, — сказал Саша.

Задохнувшись этими словами, Наташа закрыла глаза. Зачем смотреть на мир, если солнца больше нет?

— Ты хочешь сказать… — начал Игорь чужим голосом.

— По срокам он не может быть моим. Она легко могла меня обмануть, но тогда это была бы не Лилька.

— Нет…

Игорь прошептал это, но Наташа услышала и открыла глаза. И тут же он закричал, ударив по столу:

— Нет! Нет!

— Мне тоже хотелось кричать: "Нет!", — тихо сказал Саша. — Но это ничего не изменит.

Что-то едва слышно упало в траву, потом скрипнул стул: кто-то из них наклонился поднять. Наташа ловила каждый звук, хотя любой звучал очередной нотой траурного марша. "Немного солнца в холодной воде, — почему-то вспомнилось ей. — Оказывается, это о моей жизни. Я не догадывалась…"

— А что изменит? — наконец спросил Игорь.

В Сашином голосе прозвучала незнакомая жесткость:

— Аборт. Она хочет сделать аборт. Но я решил, что вы должны узнать до того, как это случится. Это и ваш ребенок тоже.

— Я его не хотел.

Наташа вся сжалась. Это были те самые слова, которые двадцать два года она услышала от Яна. Но Сашка все равно родился. Разве была хоть секунда, когда она пожалела об этом?

Выждав, Саша уточнил:

— Значит, вы даете свое согласие?

— А врачи требуют моего согласия?

— Нет. Это мне оно необходимо. Черт! — вскрикнул он и вскочил. — Я же собираюсь убить вашего ребенка! И она тоже этого хочет. И вы. Какой-то маниакальный заговор взрослых против одного малыша!

На этот раз что-то звякнуло, Наташа не разобрала. Ей показалось, что Игорь тоже поднялся. Наверное, сейчас они стояли друг против друга.

"Это всего лишь расхожее выражение, — подумала она с горечью. — Никакие они не друзья".

Игорь выдавил:

— А ты… мог бы… оставить его?

— Нет. Не знаю. Мне страшно даже думать обо всем этом… Черт бы вас побрал, — процедил он с ненавистью. — У нас все уже было так здорово, и тут снова вы. Из-за вас мы вынуждены стать какими-то убийцами! Вы что, не знали, что нужно делать, если так не хотели ребенка?

— Миллионы женщин делают аборты…

— Да мне плевать на эти миллионы! Она — единственная.

Поймав едва не прорвавшийся всхлип, Наташа сползла на пол, и с силой сжала колени. "Я должна отпустить его, — она тянула пряди волос, чтобы отвлечь себя другой болью. — Прогнать, если потребуется. Он должен быть с ней. Кроме меня никто не спасет этого ребенка… Но я не хочу этого, так не хочу!"

Подолом платья промокнув лицо, Наташа встала и, больше не скрываясь, подошла к окну.

— Саша! — позвала она через форточку, и увидела ужас в расширенных глазах Игоря. — Сходи за Лилей. Позови ее к нам. Мы должны обсудить это вместе. Это не только ее дело.

— Ты все слышала…

Наташа не разобрала, кто из них произнес это. Оба выглядели одинаково потрясенными.

— Этот ребенок останется с нами, даже если мы убьем его. Тем более, останется.

— Если б он родился до того, как мы с Лилькой встретились, я принял бы его точно так же, как в свое время вы меня, — Саша смотрел на Игоря, а тот на нее. — Но так… Я не смогу. Мне кажется, я не смогу.

Заставив себя перевести взгляд, Игорь сказал:

— Никто и не говорит, что ты должен пойти на это. Я тебя прекрасно понимаю.

— Она тоже. Она все твердит, что ей не нужен ребенок не от меня. Но он ведь… он уже растет!

— Приведи ее! — громко повторила Наташа, не решаясь выйти к ним. Оставаясь в доме, она могла, по крайней мере, обманываться иллюзией защищенности.

Вопросительно посмотрев на Игоря, который неопределенно пожал плечами, Саша двинулся к калитке, то и дело оглядываясь. Не дождавшись, пока он выйдет, Игорь бросился в дом, и Наташе захотелось, как в детстве, спрятаться в шкафу от всего, что именно ей предстояло решать. Не позволив себе этого, она вышла навстречу. Ей показалось, что у Игоря не хватит сил дойти до нее.

В волосах у него все еще были белые пятнышки черемухи, но это уже не выглядело смешно. Наташа стряхнула эти крошечные лепестки, чтобы Игорь не выглядел нелепым перед Лилькой, и сказала:

— Своего сына ты уже сделал несчастным. Вы почти не видитесь. Может, хоть этому ребенку ты дашь счастливую жизнь?

— Каким образом? — умоляюще прошептал он и поймал ее руку.

Наташа не отняла ее, но произнесла то, что собиралась:

— Я думаю, он послан тебе, как искупление. Ты ведь согрешил… Этот ребенок спасет твою душу, если ты…

— Нет! — закричал он и резко отбросил Наташину руку. Потом снова схватил ее, стиснул и забормотал, путаясь в словах: — Ты что говоришь? Жить с ней… Да ни за что! Именно сегодня, надо же… Ты сказала: тоже… И тут!

— В общем-то, этого следовало ожидать, — у Наташи подрагивал голос, и приходилось часто вдыхать полной грудью. — Нельзя же было не предполагать последствий. Ты же не позаботился…

— Боже, что ты говоришь! Какими словами! — Игорь тискал ее руку, причиняя боль.

Она согласилась:

— Это не те слова, прости, пожалуйста. Но я сейчас не нахожу других. У меня в голове как-то темно.

Разжав пальцы, он тихо спросил:

— Что ты собираешься сделать? Прогнать меня? У тебя такой взгляд…

— Прогнать? Нет, конечно. Но ты должен уйти. И не делай вид, что это конец света! Наверное, она будет хорошей женой, ты ведь считаешь ее надежным человеком.

Игорь вывернул руки, и незажившие шрамы на запястьях уродливо ухмыльнулись ей в лицо:

— Ты все еще не веришь, что я не могу без тебя?

— Теперь все по-другому, — Наташу мучило то, что самые точные слова никак не находятся. — Мы столько неправильного сделали в жизни. Давай хоть теперь поступим правильно. По-божески.

— Неужели Богу угодно, чтобы заключались браки не по любви?!

— Бог послал вам этого ребенка.

— Бог послал мне тебя.

Тот всхлип, который Наташа так старательно душила, все же вырвался наружу. Она заговорила, пытаясь заглушить его:

— Мы все виноваты, понимаешь? А он — нет! Если мы убьем его, то стократно усилим свою вину!

— Я же не люблю ее! — Игорь запрокинул голову, будто обращался к самим небесам.

— Раньше надо было напомнить себе об этом!

— Ты же слышала: она тоже не хочет этого ребенка.

— Это она ему так сказала!

Негромкий скрип калитки проскользнул в комнату, заставив обоих замолчать. Глаза Игоря точно остекленели. Наташе пришлось тряхнуть его за плечо. Ей почудилось: он даже не узнал ее.

Саша первым вошел в дом, предусмотрительно потопав на пороге, хотя во дворе было сухо. Придержав дверь, он пропустил Лильку и указал на старый диван:

— Садись. Мам? Игорь?

Наташа подтолкнула Игоря, чтоб тот, наконец, решился выйти из спальни. На пороге она вскользь оглядела комнату: час назад здесь полно было солнца.

— Добрый день, — первой сказала она.

Лилька только жалко дернула ртом. Лицо у нее осунулось так, что она выглядела тяжелобольной.

— Все уже всё знают, — бросил Саша и отвернулся к окну.

Игорь хрипло спросил:

— Лиля, ты уверена в сроке?

Она подняла глаза на Наташу:

— Я не могла не сказать… Саша не заслужил такого. Так нельзя.

— Не оправдывайся! — оборвал ее Саша. — Человек не должен оправдываться в том, что сказал правду.

— Я знаю. Только всем сразу стало плохо от этой правды.

Наташа качнула головой:

— Прости, пожалуйста, но плохо стало не от этого. Беременность — это всегда следствие.

— Конечно, — Лилька снова опустила голову.

— У тебя токсикоз? — спросила Наташа. — Ты очень бледная. Может, нам всем выйти на воздух?

Она робко улыбнулась:

— Если можно.

— Не надо вести себя так, будто ты одна во всем виновата, — Саша протянул ей руку. — Мы все виноваты.

Игорь посмотрел на Наташу:

— Суд установил наличие вины. Теперь дело за приговором?

Он прихватил четвертый стул и вынес его к черемухе. Но, кроме Лильки, никто не спешил садиться. Наташа прижалась спиной к стволу, и морщилась от боли, следя за сыном, который не мог стоять на месте. Сверху на нее спускался сладкий аромат, который сейчас казался неуместным. Как и солнце, которое, оказывается, никуда не делось.

— Никто не помнит об аборте вечно, — сказал Игорь. — Скоро все забудется. А этот ребенок нас всех сделает несчастными.

— Мы уже несчастны, — обронила Наташа.

— Разве?

Он повернул к ней измученное лицо, и она увидела, что черемуха опять успела запятнать его. Но на этот раз Наташа не стряхнула лепестки. Наверное, в ее волосах были такие же, только этого сейчас никто не замечал.

— Зачем ты это делаешь со мной? — тихо спросил он.

Наташа отвернулась:

— Лиля, скажи, пожалуйста, разве тебе не хотелось бы оставить этого ребенка?

— Мама, не мучай ее! — крикнул Саша, остановившись возле столика. — Зачем ее об этом спрашивать?

— А зачем тогда мы здесь собрались?

— Чтобы зачитать приговор, — мрачно сказал Игорь и сорвал с ветки душистое соцветие. Едва заметно подавшись к нему, Лилька глубоко втянула медовый запах.

"Она будет любить его больше, чем я на это способна, — Наташе опять захотелось закрыть глаза, чтобы не видеть того, что она творит со своей жизнью. — А моему мальчику нужно учиться. Он загубит свою жизнь этим ребенком. Лилькой… "

— Игорь с Лилей должны пожениться…

— Мама, ты с ума сошла?! — снова закричал Саша.

Вскинув голову, Лилька попыталась поймать ее взгляд, но Наташа ей не давалась. Помахивая белой кисточкой черемухи, Игорь бесстрастно произнес:

— Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Так вы не против? — Сашин голос упал почти до шепота.

— Я — против. Но меня, похоже, никто не спрашивает. И Лилю тоже.

— А подсудимые не вправе сопротивляться решению суда, — Наташа никак не могла заставить себя посмотреть на него.

Лилька встала, и все обернулись к ней. Вытянув шею, она смотрела перед собой, будто обращалась к кому-то, кого никто из них не замечал.

— Вы не можете меня заставить, — голос у нее срывался, хотя Лилька не плакала. — Все зависит только от Саши. Как он решит, пусть все так и будет.

— Спасибо! — с обидой отозвался он. — А потом я останусь главным виновником.

Игорь сердито перебил:

— Я вообще не понимаю, в чем проблема! Лилька не против аборта, я — тем более. Саша, естественно, тоже. Только один человек развел тут какую-то достоевщину!

— Это не достоевщина, а христианство!

— Это дурость сплошная!

— Хватит! — выкрикнула Лилька. Теперь лицо у нее горело. — Я сама решу, что мне делать, раз так. Не вам отвечать перед Богом, а мне. Я решу.

Шагнув к ней, Игорь со злостью сказал:

— Знаешь, что? Ты тоже можешь определить только собственную судьбу! Думаешь, ты вправе решать за каждого из нас?

— А кто вправе? — поинтересовался Саша.

Его щеки тоже покрылись алыми пятнами, как будто мысленно он дрался с Игорем. Наташа подумала, что следует держаться к сыну поближе, на случай, если ему и впрямь вздумается ударить… кого-нибудь.

— Никто. Каждый пусть решает за себя. И давайте обойдемся без красивых жертвоприношений!

— Прости, пожалуйста, но в жертвоприношениях красота сомнительная…

— Тем более.

— Но в них есть смысл.

— Ну, безусловно! — Игорь воздел руки. — Ты сама-то видишь его в том, что предлагаешь?

Быстро взглянув на сына, Наташа улыбнулась краешком рта:

— Я вижу.

Игорь проследил ее взгляд. И сник так заметно, что даже плечи у него опустились.

— Кажется, я начинаю прозревать, — сказал он и шумно втянул сладкий воздух. — Господи! Почему все это происходит именно с нами?!

— Себя спроси, — заметила Наташа. — Если кто и виноват во всем этом, то никак не Господь.

Встав между ними, Саша хмуро сказал:

— Опять мы начинаем выяснять, кто виноват… А пора уже думать: что делать? Черт бы побрал эти идиотские вопросы! Кажется, нам никогда от них не избавиться.

Лилька скрестила руки на животе, будто защищала его.

— Я пошла, — объявила она, но не выдержала этого тона, и подбородок у нее дрогнул. — Вы все перегрызетесь сейчас… Я не хочу… А вы… Ни один из вас не хочет моего ребенка. Зачем ему нужен отец, который его уже ненавидит? Мы обойдемся. Нам ничего от вас не надо.

— Нам? — Саша весь сморщился, не решаясь поверить тому, что слышал. — Откуда этот пафос? Ты что, уже решила оставить его?

— А ты можешь мне запретить?

Он с яростью взглянул на Игоря, хотя обращался не к нему:

— И когда ты это решила?

— Только что, — Лилька беспомощно озиралась, но никто не спешил прийти ей на помощь.

— Только что? Думаешь, это именно так и решается? — вмешался Игорь, но Саша не дал ему продолжить:

— Это мамина теория жертвоприношения заставила тебя передумать?

Наташа возмутилась:

— Прости, пожалуйста, но не я первая заговорила о жертвоприношении!

Лилькин голос прозвучал безразлично:

— Нет, не это. А может, да. Не знаю. Я вдруг поняла, что не отдам своего ребенка. Он будет со мной. Я его вижу, понимаешь? — она умоляюще посмотрела на Сашу. — Ты же знаешь, как у меня это бывает… Я ведь могла потерять его в той аварии, но он остался. Значит, так и должно быть.

У Саши вырвался рычащий стон. Наташе показалось, что сейчас сын вцепится в Лильку и станет ее трясти, трясти, чтобы… Она шагнула вперед. Не заметив мать, он отрывисто сказал:

— Отлично! И что же теперь?

Решив приблизить Лильку к реальности, Игорь спросил:

— Какого черта ты уволилась из цирка? Кто теперь выплатит тебе декретные? Или ты куда-нибудь уже устроилась?

Вместо нее тихо отозвалась Наташа:

— Череда бессмысленных действий. Одно влечет за собой другое.

Лилька смотрела только на Сашу:

— Пока я никуда не устроилась.

— Ну, понятно! Все это время вы не вылезали из постели, а когда понадобилось…

Он ревнует! Наташа и сама не ожидала, что это так больно пройдется по ней. — До этой минуты… А, может, даже сейчас, он еще не отдает себе отчета в том, что ему нестерпима мысль о том, что Лилька с кем-то другим. Вот как… Что же еще решать?"

Саша рассвирепел:

— Не вам упрекать меня постелью! Можно подумать, это о моем ребенке идет речь!

— А если бы о твоем?

— Тогда этого разговора вообще не было бы.

Переведя взгляд на сына, Наташа мысленно согласилась: "Личный кодекс чести уже привел бы его в ЗАГС. Слава Богу, что это не его ребенок…"

— Хватит делить его! — пронзительно закричала Лилька. — Что вы пихаете его друг другу?! Мне никто из вас не нужен, раз вы так… Я и сама справлюсь!

— Не справится, — прошептала Наташа, проследив, как Лилька, норовя перейти на бег, быстро идет к калитке. — Она еще ни с чем в жизни не справилась в одиночку. Всегда искала, кто бы помог…

— Ты что-то сказала? — спросил Игорь.

В глазах у него дрожали растерянность и мольба. Наташа отрешенно подумала: "Вот она — плата за любовь. Он все свалил на нее, и считает это правильным. Разве такому человеку можно доверить свою душу? Ян все-таки не заставлял меня сделать аборт…"

— Ну, что же ты?

— Что — я? — испуганно переспросил он.

— Прости, пожалуйста. Но это же совершенно очевидно.

Даже Саша дрогнул от того, как холодно прозвучал ее голос. Игорь промямлил, как затюканный школьник:

— Я должен уйти?

— Мы уже поговорили об этом.

— Ты считаешь, достаточно?

— Почему девочка должна всю ответственность взять на себя? Вы ведь отвественны в равной степени.

— Разве в равной? — Игорь сел на освободившийся после Лильки стул и вдавил ладони в глаза. — Ты же прекрасно знаешь, что я никогда… ни минуты не любил ее.

Наташа спокойно возразила:

— Наверняка я знаю только то, что испытываю сама. Но теперь уже и не о любви речь. Не хочется произносить банальности, но у ребенка должен быть отец.

— Ерунда! — вдруг бросил Саша.

Она вздрогнула. Когда сын начинал говорить в таком тоне, ей казалось, что она теряет его навсегда. У нее увлажнились ладони, и Наташа принялась незаметно тереть их пальцами.

Саша мрачно повторил:

— Ерунда. Ребенку нужен только такой отец, который любит его мать и его самого. Другой только заставит его страдать. Я сам через это прошел…

— Саша… — начала она.

Он сделал резкий жест, заставив ее замолчать, и оглянулся на Игоря:

— И я не хочу, чтобы Лилькин ребенок… Я буду считать его только ее ребенком. Она хочет, чтобы с ней рядом был именно я.

— Она не хочет этого, — тихо сказала Наташа. — Прости, пожалуйста, но если б она действительно хотела этого, то обманула бы тебя… Она сказала правду вовсе не потому, что такая честная, а только ради того, чтобы состоялся вот этот разговор. И чтобы Игорь все узнал…

У Саши опять вспыхнуло лицо:

— Ты… Ты…

Игорь договорил за него:

— Этого ты тоже не можешь знать наверняка.

— Но я уверена, что не ошибаюсь, — Наташа внезапно ощутила такую успокоенность, будто все уже решилось и улеглось, только мужчины этого еще не поняли.

Стараясь не спугнуть сына малейшей неровностью тона, она проговорила:

— Лиля пришла сюда за Игорем, иначе к чему ей была эта нервотрепка? И я считаю, что единственно возможным выходом из этой ситуации будет, если он сейчас уйдет за ней следом.

— Ты просто боишься, что я женюсь на ней! — Сашины глаза стали черными от злости.

— А почему ты так торопишься жениться на ней? — негромко спросила мать. — Ты ведь еще в детстве отказался от того, чтобы строить жизнь по чужой схеме… Ты знаешь, о ком я говорю. Почему же ты спешишь уложиться в его срок в этом? Она — не Мария Барбара, не обманывай себя, она только твое детство, — на секунду Наташа остановилась и, глотнув воздуха, договорила: — И она любит не тебя.

Эпилог

Солнечная желтизна лиственниц создавала ощущение праздника, и Наташа уже настолько пропиталась им, что ей хотелось приплясывать на ходу и напевать какую-нибудь совершенно дурацкую песенку из тех, что звучали по радио. Все было сделано: деньги за дом, рояль и часть мебели переведены на Сашин счет в Петербурге, контейнер отправлен, билет куплен, чемоданы уложены… Сын позвонил и обрадовал, что им хватает даже на двухкомнатную квартирку. Не в центре, конечно.

Она весело восхищалась своей деловитостью: "Надо же, я это сделала!" Теперь, когда ее усталость рассеялась по желтому городу, последний месяц казался Наташе почти приключением. Ей впервые довелось пересчитывать доллары в банке, больше похожем на голливудскую декорацию, и не всерьез ужасаться про себя: "А если они фальшивые?!"

А потом было жутковато и смешно, когда она сидела в кабине грузовой машины, доставившей контейнер с ее мебелью на станцию, а сверху спускался гигантский магнит. Он подцепил пятитонный металлический ящик и легко поднял его в воздух, а Наташу разобрал истерический смех: "А что, если он сейчас рухнет на меня?" Она увидела себя красной жидкой лепешкой, растекающейся по железу…

Можно было, конечно, обратиться к Игорю, и он помог бы по старой памяти… Лилька не стала бы возражать… Но Наташа только усмехалась, думая о нем. Лишь одно утро не вызывало у нее усмешки, но о нем Наташа запретила себе думать сразу же, как Игорь вышел из двора ее дома, а они с Сашкой остались…

Сначала она боялась, что сын не простит ее: столько отчаяния было в его полубезумных глазах. Они с ним прятались друг от друга в разных комнатах, и это длилось, как показалось Наташе, целую черную вечность. Никто не приходил к ним, и оставалось только гадать, сложилось ли то, что она выстроила мысленно, и попыталась внушить всем, что только так и можно.

Однажды Наташа не выдержала и поздно вечером, когда в домах уже включали свет, крадучись подобралась к Лилькиным окнам. Точнее, просто прошла мимо, не сбавляя шага и только скосив глаза… Этого оказалось достаточно, чтобы заметить две тени. Обе они были знакомы Наташе.

А, вернувшись, она была поражена тем, что сын — необъяснимо! — все, словно бы, увидел ее глазами. И заставил себя принять это. Впервые за эти дни звучал рояль, на который Саша, не жалея его, выплескивал свою обиду и ярость, тоску и жажду мести.

"Первая музыка — флейта Пана — родилась от неразделенной любви, — сразу вспомнилось ей. — Лилька дала ему больше, чем, если б осталась с ним… Маленький мой, когда-нибудь ты поймешь это".

По-деревенски присев на крылечке, Наташа слушала его многоголосый крик, почти не похожий на музыку, и кусала костяшки пальцев, запрещая себе плакать. Бог простил ее. Он вернул ей возможность жить рядом с гением. Отдать ему всю себя, свою душу, свои силы, свою жизнь…

…Когда к началу занятий сын вернулся в Петербург, она встретила Лильку. Смешную, пузатенькую, весело торгующуюся с продавцом фруктов, который уже чуть ли не жонглировал рыжими апельсинами.

"Она и здесь устроила цирк… Все вернулось на свои места. Как она правильно ведет себя: ей действительно нужны фрукты, — Наташа поискала взглядом Игоря и увидела, что он покупает мясо. — И это необходимо, если хочешь, чтобы родился мальчик. Только бы она не назвала его Сашей… Надеюсь, у них достанет чуткости. А вообще-то, лучше бы родилась девочка".

Подходить к ним Наташа не стала: о чем было говорить? Она в который раз повторила про себя, что все сложилось по-божески, и не о чем жалеть. Все получили именно то, чего на самом деле и хотели. Даже Игорь: у него ведь могло и не быть того утра…

"Нам всем еще повезло, — Наташе хотелось перекреститься, думая об этом. — Симметрия этого года сулила куда более страшное… Сашка не верил".

Она и сама рада была бы ошибиться в своем мрачном предсказании. Но чуть ли каждый день приносил новости то об убийственных штормах на Черном море и селевых потоках, уносящих человеческие жизни и несбывшиеся мечты, то об авиакатастрофах, взрывах, лесных пожарах и неслыханных засухах… Лилька с Игорем были так невинны в сравнении со всем этим!

Теперь Наташа к тому же улетала от этих людей и общего с ними прошлого так далеко, что оно неизбежно должно было затеряться где-нибудь по пути. А если что-то и застрянет жгучим осколком, то ведь Петербург из тех городов, что способны обновить человека, если тот, конечно, восприимчив к красоте и улавливает дыхание вечности. Наташа ждала встречи с ним почти с тем же нетерпением, с каким хотела увидеть сына.

Мазнув взглядом по сбрасывающим штукатурку стенам старых домов, Наташа перешла через дорогу к таксофону, и сняла трубку. Механический голос объявил, что остаток на карточке — две минуты.

"Я освободилась даже от этого", — она улыбнулась и, поздоровавшись с диспетчером, сказала:

— Мне нужно уехать в аэропорт. Если можно, скорее!

2002 г.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ЮЛИЯ ЛАВРЯШИНА
НЕВОЗМОЖНАЯ МУЗЫКА

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог