Элисон Уэйр

Королева секретов. Роман об Анне Клевской

Alison Weir

Anna of Kleve. Queen of Secrets

© 2019 Alison Weir

© Е. Л. Бутенко, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

* * *

Джону и Джо с любовью, а также Энн с благодарностью за щедрую помощь

1539

Англия. Дом Тюдоров

Клебе. Дом Ламарков

Часть первая. Принцесса Клевская

Глава 1

1530 год

Анна смотрела из окна гейтхауса[1] на катившую внизу карету. Девушка радовалась, что на ней красивое новое шелковое платье, и понимала, чего ждут от нее родители. В четырнадцать лет она должна была знать все домашние премудрости и уметь произвести впечатление на гостей своими добродетелями.

Каждое лето отец, известный подданным как герцог Иоганн III, перебирался с женой и детьми сюда, в Шваненбург — огромный дворец, построенный на крутом каменистом холме, который возвышался над могучим Рейном и славным городом Клеве. Сегодня к ним ненадолго приехали погостить дядя Отто фон Вилих, добродушный владыка Геннепа, и тетя Элизабет, никому не позволявшая забывать, что она дочь герцога Иоганна I. Они наверняка везли с собой Отто, дядиного побочного сына. Хотя двор Клеве имел репутацию места, где строго блюдут правила морали, бастардам здесь не отказывали в милостях. Дед Анны со стороны матери, герцог Иоганн II, имел тридцать шесть незаконнорожденных детей; не зря его прозвали «делатель детей». Умер он, когда Анне было шесть лет, так что помнила она его весьма смутно, тем не менее живые подтверждения дедовской необузданной плодовитости встречались ей при дворе и в домах клевской знати на каждом шагу. Казалось, она в родстве почти со всеми в находившихся под властью отца объединенных герцогствах и графствах Клеве, Марк, Юлих, Берг, Равенсберг, Зютфен и Равенштайн.

Герцог Иоганн, как обычно, был одет роскошно, когда вышел приветствовать гостей, карета которых подкатила к гейтхаусу. Темные волосы коротко подстрижены, челка и борода аккуратно расчесаны, мощная фигура облачена в алый дамаст. Анна смотрела на отца с восторгом. Да, герцог любил покрасоваться, выставить напоказ свое великолепие. По распоряжению Иоганна его жена и дети надели дорогие шелка и украсили себя золотыми цепями. Анна стояла в одном ряду с младшими братом и сестрой, Вильгельмом и Амалией, которую в семье любовно называли Эмили.

Отцу и матери не пришлось напоминать детям, что нужно поклониться, так как придворные правила вежливости отпрыскам герцога внушали с колыбели. Не позволяли забывать и о том, что они были потомками королей Франции и Англии, а также кузенами великого императора Священной Римской империи Карла V, повелителя их отца. Сознание этого должно было проявляться во всех поступках детей.

Когда юный Отто фон Вилих ступил на землю, сердце Анны едва не остановилось. Ей этот внебрачный кузен, двумя годами старше ее, казался Божьим даром, снизошедшим на мостовую. О, как он был красив! Непослушные каштановые кудри и высокие скулы, точеный подбородок, полные губы и веселые глаза. Да, Отто был прелестен! Когда он приветствовал всех, выражая должное почтение хозяину и хозяйке, в нем почти не наблюдалось неуклюжести, свойственной молодым людям его возраста. Поклонившись Анне, он выпрямился, и улыбка его была такой милой, что сердце юной девы буквально разрывалось на части.

Анна была помолвлена, а значит, все равно что выдана замуж, в одиннадцать лет. Обращаясь к ней официально, люди называли ее мадам маркиза, потому что будущим супругом принцессы Клеве был Франциск, маркиз Понт-а-Муссон, старший сын Антуана, герцога Лоррейнского. Жених и невеста никогда не встречались. Анна не видела даже портрета своего суженого, и хотя ей постоянно напоминали о ее великом предназначении, перспектива замужества казалась почти нереальной. Часть приданого уже была выплачена, и Анна ожидала, что свадьба состоится в этом году, как только Франциск достигнет брачного возраста — четырнадцати лет.

Она была слишком юна, чтобы выражать свою волю в момент помолвки. Ее согласие подразумевалось контрактом, который подписал отец. Анна беспрекословно приняла выбранного для нее мужа, так как ей с детства внушали, в чем состоит долг дочери герцога. Но теперь, видя Отто фон Вилиха, Анна впервые пожалела, что желания были высказаны за нее старшими. Глаз от чарующей улыбки юноши было не оторвать.

Пока Анна боролась с собой, силясь не выдать нескромных чувств, хотя мир вокруг нее рушился, отец вел гостей через Рыцарский зал. Его серьезное грубоватое лицо оживлялось, когда он показывал дяде Отто скульптуры.

— Говорят, этот зал был создан Юлием Цезарем, — заявил герцог Иоганн.

— Ах, какие здесь устраивали церемонии! Я их прекрасно помню, — отозвалась тетя Элизабет.

Они медленно шествовали через парадные залы. Анна ничего не замечала, кроме Отто, который шел рядом и не сводил с нее глаз.

— Мы обставили эти апартаменты на манер великолепных французских замков Луары, — похвалялся отец, обводя унизанной кольцами рукой красивую мебель и гобелены.

Анна заметила, как дядя и тетя обменялись завистливыми взглядами. Мать выглядела безмятежной. Все это великолепие было для нее чем-то вполне естественным, ведь она богатая наследница и принесла отцу обширные земли и титулы. Герцогиня Мария украшала собой двор Клеве по-королевски, но со скромностью, проявляя почтительность к супругу, как и подобает женщине. И она, и отец — оба были строги в соблюдении сложного этикета, установленного для герцогов Клеве их бургундскими предками. Уже почти сотню лет в том, что касается придворных манер и стиля, двор Бургундии задавал тон в христианском мире. Мать и отец перенимали новые идеи от великолепного французского двора, находившегося неподалеку, к западу от Клеве, а также из Италии, откуда новшества проникали на север благодаря заезжим визитерам, путешествовавшим по Рейну. Иногда Анна чувствовала, что отцовский двор на вкус матери был слишком утонченным и свободомыслящим; он казался гораздо более либеральным, чем двор Юлиха. Но мать никогда не критиковала происходящее в Клеве.

Когда они достигли личных апартаментов, подали вино, игристый «Эльблинг», который отцу регулярно доставляли вверх по реке с виноградников на Мозеле. Дядя Отто и тетя Элизабет с готовностью приняли кубки. Благо вечер еще не наступил: правила при дворе были строгие, и все вино, даже герцогское, гофмейстер, очень серьезно относившийся к своим обязанностям, запирал на ключ в девять часов.

Потягивая напитки из кубков тончайшего венецианского стекла, взрослые вели беседу, сперва довольно скованно, потом постепенно расслабляясь, а дети молча слушали. Анна ни на миг не забывала, что рядом с ней сидит Отто.

— У вашего отца чудесный дворец, — сказал он.

— Надеюсь, вам удастся познакомиться с ним получше. — Она почувствовала жалость к своему кузену, поскольку у Отто не было никакой надежды унаследовать приличный дом, хотя не его вина, что он родился бастардом. — Но я уверена, вам живется хорошо в Геннепе.

— Не так, как вам здесь, Анна, — ответил он и снова одарил ее обворожительной улыбкой, а она затрепетала, услышав из его уст свое имя. — Но мне повезло. Мой отец и мачеха относятся ко мне как к своему законному сыну. Ведь других детей у них нет, понимаете?

— А друзья у вас есть?

— Да, к тому же я учусь, и у меня очень добродушный наставник. Ведь мне придется самому прокладывать себе путь в жизни, может быть, на службе Церкви.

— О нет! — воскликнула Анна, не успев удержаться. — То есть вы могли бы иметь более счастливую жизнь, занимаясь чем-нибудь другим.

— Вы думаете об удовольствиях, которых я буду лишен, — усмехнулся Отто, и Анна зарделась. — Поверьте, я тоже о них думаю. Но у меня нет наследства, Анна. После смерти отца все перейдет моему кузену. Что еще мне остается?

— Мой отец найдет вам место здесь или доктор Олислегер, его главный советник. Я уверена!

— Как вы добры, Анна, — пробормотал Отто. Глаза их встретились, и она прочла в его взгляде ответ на все свои надежды. — Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем возможность остаться при дворе Клеве. Тогда я смог бы чаще видеть вас.

От его слов у Анны перехватило дыхание.

— Значит, я попрошу за вас, — пообещала она и заметила, что ее мать наблюдает за ними, слегка хмурясь.

Отец переключился на свою любимую тему, и герцогиня не сомневалась: скоро прозвучит имя Эразма. Великий ученый-гуманист был кумиром отца; герцог восхищался им, как никем другим, и советовался с ним по религиозным вопросам.

— Эразм говорит, Церковь — это не папа, епископы и клир, — произнес герцог Иоганн. — Это весь христианский люд.

Тетя Элизабет выглядела озадаченной, герцогиня сохраняла непроницаемое выражение лица. Анна знала, что в отношении религии мать с отцом не согласна. Набожная, словно монахиня, она, вероятно, внутренне морщилась, слыша, как о Святом отце, сидевшем в Риме, отзываются уничижительно, будто он какая-то мелкая сошка.

— Эразм проповедует всеобщий мир и терпимость, — продолжил отец, ничего не замечая. — Нет и не может быть более высокого идеала. Он вдохновляет меня жить так, как я живу, как управляю своим герцогством и своим двором, как воспитываю своих детей.

— Это высокий идеал, но опасный, — заметил дядя Отто. — Даже если Эразм и не имел такого намерения, он исподволь подстрекает людей к нападкам на Церковь. Отсюда один шаг до ереси Мартина Лютера.

— Лютер во многом говорит разумные вещи, — возразил отец. — В Церкви действительно творятся ужасные вещи, и она нуждается в очищении.

— Милорд запретил труды Лютера, — быстро проговорила мать.

— Да, дважды, — подтвердил герцог. — Но некоторые обвинения, выдвинутые им против Церкви, справедливы. Никто не должен платить священникам за отпущение грехов и спасение от Чистилища; неправильно, что князья Церкви живут в роскоши, когда наш Господь был простым плотником. Но отрицание пяти таинств — это уже чистая ересь.

— Ваш зять не согласился бы с этим, — сказал дядя Отто.

— Курфюрст Саксонии держится радикальных взглядов, — с болью в голосе ответил отец, — и я боюсь, Сибилла заразилась ими, ведь жена обязана следовать за своим мужем. Курфюрст призывает меня вступить в его Шмалькальденскую лигу германских лютеранских принцев, но я никогда этого не сделаю.

— И тем не менее вы породнились с ним благодаря браку дочери, — не уступал дядя Отто. — Вы связаны с лигой, нравится вам это или нет.

Настал черед матери принять страдальческий вид: замужество дочери с протестантом шло вразрез со всеми ее убеждениями. Казалось, разгорается ссора, но тут колокол на вершине башни Йоханнистурм во внутреннем дворе пробил четыре раза, и герцогиня Мария ухватилась за открывшуюся возможность избежать дальнейших пререканий. Анна полагала, матери не хотелось, чтобы ее отпрыски слушали разговоры, направленные против Церкви и истинной веры, в которой она их взрастила.

— Дети, — бодро проговорила герцогиня, — почему бы вам не показать кузену Отто остальную часть замка?

Все повскакивали на ноги. Анна втайне возликовала.

— Мы с удовольствием сделаем это, — честно признался тринадцатилетний Вильгельм. Анна понимала, что скоро Отто прослушает лекцию об архитектуре Шваненбурга и славной истории Клеве, и не ошиблась. Пока они шли назад через парадные залы, Вильгельм, наделенный всеми добродетелями, кроме чувства юмора, гуманности и сочувствия к другим, разглагольствовал о том, что родился здесь, в Шваненбурге, и похвалялся богатством и процветанием герцогства Клеве.

— Нашего отца прозвали Иоганн Миролюбивый, потому что он правит весьма мудро, — хвастал Вильгельм. — Когда он женился на нашей матери, она принесла ему Юлих, Берг и земли, которые тянутся на четыре сотни миль. Став герцогом Клеве, я унаследую все это и буду таким же мудрым, как мой отец.

Анна увидела, что Отто подавляет улыбку.

— Отто приехал сюда не затем, чтобы выслушивать все это, Bruder[2]. Сегодня такой прекрасный день, и вас освободили от послеобеденных уроков. — Она повернулась к Отто и почувствовала, как ее бросило в жар. — Хотите подняться на Шванентурм? Оттуда открывается прелестный вид, и я расскажу вам легенду о Лоэнгрине.

— Слишком жарко ползти туда по всем этим ступенькам, — надув розовые губки, капризно проговорила Эмили.

— Какая же вы лентяйка, сестрица, — вздохнула Анна.

— Но я очень хотел бы полюбоваться видами, — сказал Отто, не сводя сверкающих глаз с Анны, — и физическая нагрузка пойдет нам на пользу.

— Думаю, Отто больше понравится осмотреть Шпигельтурм, — вмешался Вильгельм, как будто Отто ничего не говорил. — Архивы герцогства — это самое интересное.

— О Вильгельм, вы всегда настаиваете на своем! — воскликнула Эмили.

— Вы можете сводить туда Отто позже, — твердо сказала Анна. — Но сперва он хочет подняться на Шванентурм.

— Тогда ведите его сами, — начальственно заявил Вильгельм. — А я пойду и поищу то, что хочу показать ему.

— Я пойду с вами, — присоединилась к брату Эмили. — Помогу искать.

— Просто вам лень подниматься наверх, — хмуро пробурчал Вильгельм, вовсе не обрадовавшись тому, что двенадцатилетняя сестрица решила составить ему компанию.

— Пойдемте. — Анна протянула руку Отто. — Оставим их, пускай препираются.

И она решительно повела своего кузена к башне. Вильгельм не успел остановить ее. Вот повезло!

Вся жизнь Анны строилась вокруг правил, ритуалов, бесконечного шитья и проходила под строгим материнским надзором. Возможность провести немного времени наедине с прекрасным юношей превосходила любые ее самые буйные фантазии. Невероятно, что все сложилось так легко, без всяких усилий с ее стороны. Это была эскапада, которую мать наверняка не одобрила бы, ведь она неустанно твердила, что юная леди никогда не должна оставаться наедине с мужчиной, чтобы не скомпрометировать свою репутацию. Хотя ни разу не объяснила, что именно может произойти, впрочем, было ясно: речь шла о чем-то ужасающем. Но ведь Отто не в счет, правда? Он член семьи и ненамного старше Анны.

Могучая башня Шванентурм возвышалась над ними, на мощеный двор падала ее квадратная черная тень. Анна остро ощущала, что по пятам за ней идет Отто. Она радовалась, что надела новое красное шелковое платье с золотым лифом, расшитым петлями из жемчуга. В этом наряде и с распущенными по спине светлыми волосами Анна чувствовала себя красавицей. Сибилла, изображенная на портрете с раскосыми глазами и длинными золотистыми локонами, которые пленили курфюрста, считалась главной красоткой в семье, все соглашались с этим, но сегодня Анна упивалась мыслью, что тоже может выглядеть прелестно.

Стражники у дверей взяли на караул при их приближении.

— Эту башню построил мой предок, герцог Адольф, — сказала Анна, налегая на тяжелую дверь.

— Позвольте мне, — вмешался Отто и тоже приложил силу.

Анна пошла вперед, приподняв пышные юбки, чтобы удобнее было подниматься по ступенькам.

— Старая башня рухнула лет сто назад, — продолжила она, пытаясь спрятать свою нервозность за стеной фактов. — Герцог Адольф сделал ее выше прежней.

— Да, она и правда высокая! — поддакнул Отто. — Эти ступеньки, наверное, никогда не закончатся. Давайте немного передохнем.

Анна повернулась и поймала на себе восторженный взгляд юноши.

— Вы очень милы, — сказал Отто, — и это платье вам к лицу.

Глаза его совершили путешествие от ее стройной талии к выпуклостям груди под бархатным лифом.

Затрепетав от похвалы, Анна улыбнулась, просто не могла удержаться. Она знала: нельзя позволять ему говорить такие интимные вещи, а себе — принимать комплименты. Но ее так и распирало от радости; она не могла сдвинуться с места, уйти и испортить этот момент.

Оба они слегка запыхались, когда преодолели последний лестничный пролет, который вел к туррету[3] наверху башни, и вошли в узкую, почти ничем не обставленную комнату с окнами в каждом торце. Турецкий ковер в свое время, наверное, обошелся предкам Анны в целое состояние, но теперь был потертым. Девушка подошла к окну с видом на реку. Внизу перед ней простирался город Клеве — лоскутное одеяло из красных крыш и шпилей.

Отто остановился сбоку от нее.

— Прекрасный вид, — сказал он, глядя поверх ее плеча. Анна чувствовала его дыхание, оно нежно касалось уха. — Так поведайте же мне о Лоэнгрине. — Голос Отто был как ласка.

Анна попыталась сосредоточиться на легенде, которую обещала рассказать, но разум ее был переполнен этим странным, головокружительным чувством. Неужели это любовь? Она видела, как сильно любят друг друга ее родители, и знала, наслушавшись болтовни фрейлин и горничных, что любовь иногда бывает похожей на помешательство и толкает людей на глупые поступки, как будто они лишились рассудка. Любовь способна сделать человека невероятно счастливым или бесконечно несчастным. И теперь, стоя в этой пыльной комнатушке, впервые оказавшись наедине с молодым человеком, Анна поняла, что такое сильное влечение к кому-то. Чувство было восхитительное, но и пугающее, словно ее тянуло к чему-то грандиозному и опасному, и она не знала, как остановить себя.

Но она должна! Скоро ей предстоит стать замужней женщиной, и Анна научена хранить верность своему будущему супругу.

— Вы знаете, почему эту башню называют Лебединой?[4] — спросила она у Отто, заставив себя собраться с мыслями и продолжить разговор. — Не думаю, что в Лимбурге вы слышали легенды, которые известны в Клеве.

— Когда я был маленьким, мать рассказывала мне разные истории, но я почти все забыл.

— Над нами, наверху туррета, есть золоченый флюгер, — сказала Анна, слегка задыхаясь. — На нем сидит лебедь, которого в старину изображали на своих гербах графы Клеве в честь Рыцаря Лебедя, загадочного Лоэнгрина. Взгляните сюда. — Она повернулась и вытащила из-под лифа эмалевую подвеску. — Это моя личная эмблема. Два белых лебедя обозначают невинность и чистоту.

Отто взял руку Анны в свою и наклонился, чтобы рассмотреть, что лежит у нее на ладони. И вдруг легонько поцеловал ее запястье. Анна вздрогнула от удовольствия.

Она еще не обезумела — пока нет. Была научена, что добродетельная женщина не должна позволять мужчине целовать себя, пока не станет его нареченной невестой. Анна отдернула руку, и Отто выпрямился.

Слегка дрожащим голосом она продолжила рассказ:

— Два белых лебедя направляли лодку Лоэнгрина, когда он плыл по Рейну давным-давно, чтобы посетить графиню Клеве по имени Эльза. Она пребывала в большой печали, потому что ее супруг умер и какой-то деспот пытался занять его место, принудив несчастную вдову выйти за него замуж. Лоэнгрин пришел на помощь. Он сверг тирана и женился на Эльзе.

Отто во все глаза глядел на Анну.

— Если она была так же красива, как другая принцесса Клеве, которую я могу назвать, тогда я снимаю перед Лоэнгрином шляпу. — Голос его звучал немного хрипло.

Анна вдруг ощутила жар на щеках. Она понятия не имела, как реагировать на такой комплимент.

— Он был знаменитым героем, — вновь заговорила Анна, стараясь сохранить спокойствие. — Но на следующий день после свадьбы он взял с Эльзы обещание никогда не спрашивать, как его зовут и кто его предки. Неизвестный ей и никому другому, он был рыцарем Святого Грааля и часто отправлялся выполнять секретные поручения. Эльза согласилась, они жили счастливо, и у них родилось трое прекрасных сыновей, которые стали моими предками.

— Сейчас вы скажете, что все закончилось плохо, — высказал предположение Отто.

— Да. Эльзе очень хотелось узнать, получат ли ее сыновья большое наследство от отца. Она не смогла удержаться и задала ему вопрос, которого поклялась никогда не задавать. Когда она это сделала, Лоэнгрин испытал невыразимую муку. Вырвался из ее объятий и покинул замок — этот самый замок. И там, на реке, его ждали два лебедя с лодкой, на которой он прибыл в Клеве. Он уплыл на ней, и больше его никто не видел.

Отто качал головой, не отрывая глаз от Анны:

— И что стало с Эльзой?

— Ее охватила такая печаль от этой утраты, что она умерла. Ведь она очень любила Лоэнгрина.

Впервые Анне стало ясно, как ужасна была потеря Эльзы. Вероятно, на ее лице отразилась печаль, потому что Отто без всяких предисловий шагнул к ней и обнял ее, прижав к себе. Не успела Анна остановить его, как он прикоснулся губами к ее губам и лизнул ее язык своим. Это было чрезвычайно странно, приятно и вместе с тем отвратительно. Она и представить себе не могла, что поцелуи могут быть такими, но знала: так делать нельзя, это плохо. Что подумают о ней родители?

— Нет, — сказала Анна, отстраняясь.

Отто крепко держал ее в своих объятиях.

— Да! — выдохнул он. — Прошу вас, не лишайте нас этого удовольствия! В этом нет ничего дурного. Не нужно бояться.

— У меня может быть ребенок, — запротестовала Анна и удивилась, когда Отто засмеялся. — Может, — предостерегающим тоном повторила она. — Матушка Лёве говорила, что от поцелуев появляются дети.

— Кто такая матушка Лёве? — спросил Отто, а сам при этом терся носом о ее нос, пока она вполсилы пыталась высвободиться.

— Моя няня.

— Ничего-то она не знает! Ребенка от поцелуев у вас быть не может. Это безвредно. И вам понравилось, я точно знаю. — Он продолжал крепко держать ее и так соблазнительно улыбался, что у Анны стали подкашиваться колени.

Как же страшно говорить о таких вещах с мужчиной!

Отто снова поцеловал ее, на этот раз мягко и нежно, а потом потянул на ковер, целуя ее полузакрытые глаза и гладя по щекам. Руки его блуждали повсюду, и восхитительное ощущение, которое он пробуждал в ней, затмило звучавший в голове тревожный колокольчик. Он сказал, тут нечего бояться, и она ему поверила. Он был гостем в доме ее отца — благовоспитанный молодой человек, который, она могла на это рассчитывать, знал, как следует себя вести. И в нем нарастало захватывающее дух возбуждение, которое было таким заразительным.

— О Анна! — тихо воскликнул Отто, не отрывая от нее глаз и наматывая на пальцы локон ее волос; дыхание его становилось все более частым и прерывистым. — Позвольте мне любить вас! Я не причиню вам вреда.

Его губы вновь сомкнулись на ее губах с большей горячностью, а потом он протянул руку вниз, задрал ей юбку, сорочку и — к изумлению Анны — начал нежно трогать ее потайные места. Она не сопротивлялась: ее слишком сильно захватили чувства и ощущения, о которых Анна никогда даже не мечтала.

— Как у вас есть губы здесь, — прошептал он, нежно водя по ее рту языком, — так же есть они и здесь, для тех же целей.

Пальцы его двигались ритмично, исследовали ее все смелее, и Анна почувствовала нараставшее внутри исключительно приятное ощущение. Она не испугалась, но удивилась, как мало знала свое собственное тело, и никакого стыда не было. Вот оно, безумие, о котором шептались женщины! Жила ли она вообще до этого момента?

То, что случилось дальше, было невероятно прекрасно, и Анна отдалась этому, ни о чем больше не думая, потому что просто не могла мыслить разумно. Несильная боль, а потом она вознеслась на Небеса. Удовольствие нарастало, и она почувствовала, как тело Отто содрогается в спазмах. Он вскрикнул и стал медленно расслабляться, лежа поверх нее и внутри нее, прижимая ее к себе и бормоча бессвязные слова любви, а ее накрыло волной безудержного экстаза, который все усиливался и усиливался, пока она не подумала, что вот-вот потеряет сознание.

Она лежала, совершенно ошеломленная, а он повернул к ней голову и улыбнулся:

— Вам понравилось, как мы целовались, Анна?

Девушка кивнула, думая, какие же красивые у него глаза.

— О милая Анна, — проворковал Отто, снова касаясь ее губ губами, — вам понравилось, правда? Я вижу.

— Да. Я и не представляла, что бывают такие удовольствия. — Анна лежала в его объятиях, чувствуя себя невероятно счастливой, и ей хотелось, чтобы это мгновение длилось как можно дольше.

— Вот для чего Бог создал мужчину и женщину! — Отто улыбнулся.

— Так делать было нельзя, да?

Здравомыслие возвращалось к ней, и вместе с ним явилось осознание того, что она участвовала в чем-то запретном.

— Конечно нет. — Он отпустил ее и, сев, стал зашнуровывать рейтузы. — Но пусть это будет нашим секретом. Родители этого не поймут. Они считают, такие удовольствия доступны только в браке, но я не вижу ничего дурного в том, чтобы наслаждаться ими и раньше.

Анна ощутила чувство вины. Унесенная потоком безумия, она нарушила заповеди, внушенные ей матерью. Но это было так прекрасно! Почему же тогда она чувствует, как в нее заползает страх? Это был страх, что все откроется, — поняла Анна, — и ничего больше. Неужели она станет жалеть о том, что доставило ей такую радость?

— Мы можем пожениться, Анна? — спросил Отто, глядя на нее жадными глазами.

— Мне хотелось бы этого! — с жаром отозвалась она. — Но меня обещали сыну герцога Лоррейнского. — Слова застыли у нее в горле.

Отто молча уставился на нее:

— Я не знал.

Анна покачала головой:

— Я этого не хочу, но мой отец ищет союза с Лоррейном.

Слишком поздно поняла она: то, что сотворили они с Отто, должно было произойти после брака. Они похитили сокровище, по праву принадлежавшее Франциску.

— Помолвку можно расторгнуть, — сказал Отто.

— Сомневаюсь, — покачала головой Анна, почувствовала, как подступают к глазам слезы, и поняла, что на ее лице должно было отобразиться страдание.

Бедняжка встала, привела в порядок платье и направилась к двери.

— Куда вы, Liebling?[5] — с изумленным видом спросил Отто.

— Нам нужно возвращаться. Мы пробыли здесь слишком долго, — ответила Анна.

Он снова обнял ее и поцеловал, долго и страстно, не оставив в ней никаких сомнений по поводу его чувств. Теперь они принадлежали друг другу, и ничто не могло изменить этого: вот о чем говорили ей его губы. Анну захлестнули эмоции. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно, но она заставила себя отстраниться, не смея оставаться наедине с ним еще хоть на миг дольше.

— Я люблю вас, Анна, — услышала она шепот Отто.

Не обращая внимания на болезненное ощущение между ног, она стала торопливо спускаться по лестнице. Ей нужно поскорее добраться до своих покоев, где можно будет излить в слезах свою печаль. Там есть чистая вода, мыло и полотенце, чтобы смыть с себя следы греха, и она снимет платье, которым так гордилась, но которое теперь замарано пятнами ее морального падения. Отто прав. Произошедшее между ними нужно держать в секрете; к тому же у Анны просто не имелось в запасе слов для описания случившегося. Если родители узнают, ее станут винить. Начать с того, что она не должна была оставаться наедине с Отто, тем более позволять ему целовать себя и ложиться рядом с собой. Они скажут, что он обесчестил ее, принцессу Клеве, находясь гостем в доме ее отца. Но все же было не так! Она легла с ним по своей воле — и была в полном восторге. Отто сказал, что любит ее, и завел речь о браке, хотя никогда им не принадлежать друг другу. Глаза Анны вновь наполнились слезами. Она вышла из башни, молясь про себя, чтобы стражники не заметили ее отчаяния.

— Анна! — крикнул у нее за спиной Отто. — С вами все в порядке?

— Шпигельтурм там! — срывающимся голосом крикнула она в ответ. — Они будут ждать вас. Скажите им… скажите, что у меня разболелась голова и я пошла прилечь.

Оставив Отто стоять столбом, Анна быстро пошла в свои покои. К счастью, там никого не было. Матушка Лёве, по своему обыкновению, наслаждалась послеобеденным сном.

Заливаясь слезами, Анна расшнуровала лиф и рукава платья и сбросила его на пол, потом налила воды из кувшина в таз. Обмывая себя, она заметила кровь на батистовой сорочке. Были ли это месячные гости, о появлении которых предупреждала мать? Когда Анна спросила, почему у женщин должна течь кровь, мать просто ответила, что такова воля Божья и она узнает об этом больше ближе к свадьбе. Анна задумалась, имеет ли эта кровь отношение к тому, что случилось сегодня.

Она поменяла сорочку, а испачканную положила отмокать в таз с водой. А что делать с платьем? На его подкладке тоже была кровь. Анна взяла влажную тряпку, которой мыла себя, и принялась оттирать пятна. Вскоре они стали почти незаметными; если специально не искать, ничего и не увидишь. Сырое платье было засунуто в сундук, а надето другое, из кремового шелка с алой отделкой. Потом Анна посмотрела на себя в зеркало, чтобы проверить, не приметит ли кто, что она плакала. Глаза слегка покраснели, но объяснить это можно, сославшись на головную боль. А голова у нее и правда побаливала от груза любви, вины и отчаяния, который она теперь несла.

Когда башенный колокол позвал всех к ужину, Анна быстро спустилась по лестнице и прибыла в столовую вовремя. Отец терпеть не мог опозданий.

Отто уже был там с дядей Отто и тетей Элизабет. Анне хотелось броситься к нему в объятия, но вместо этого она заставила себя не смотреть на него, понимая, что он жадно ищет ее взгляда. Никто не должен догадаться, что у них есть тайна.

— Как ваша голова? Лучше? — спросила тетя Элизабет.

— Гораздо лучше, благодарю вас, — ответила Анна.

— Вы сменили платье, дитя мое, — заметила мать.

— В том было жарко. — Она молилась, чтобы Отто не выдал их каким-нибудь случайным словом или взглядом; мать иногда бывала очень наблюдательной.

Трапеза оказалась тяжелым испытанием. Анна старалась вести себя как обычно и съесть отборного карпа и жареную свинину, которые ей положили. Она не смела вспоминать о случившемся в башне, чтобы не залиться краской и не выдать себя. Это было нелегко, когда Отто, такой красивый, сидел в опасной близости от нее, и живот у Анны сжимался от любви и желания. Ей потребовалось собрать все внутренние силы, чтобы не подавать виду. Но, кажется, никто не заметил в ее поведении ничего необычного.

После ужина пришли музыканты с трубами, лютнями и арфами. Мать предпочла бы всегда слушать только арфу, свой любимый инструмент, если бы это было в ее власти. Когда отзвучала последняя нота, герцогиня одарила музыкантов улыбкой, что случалось с ней нечасто.

— Мне хотелось бы потанцевать, — задумчиво проговорила Эмили, — или спеть.

Мать нахмурилась:

— Мое дорогое дитя, вам известно, что женщине неприлично танцевать и петь на людях.

— Знаю, — мрачно буркнула Эмили, — но я так люблю музыку и танцы.

Тетя Элизабет неодобрительно посмотрела на нее.

— Она унаследовала от меня любовь к музыке, — объяснила мать.

Элизабет понимающе улыбнулась. Мужчины говорили о политике.

— Император амбициозен. Он хочет получить графство Гелдерн, — сказал отец. — Но оно отойдет жениху Анны. — Анна увидела, как помрачнел Отто, а герцог Иоганн продолжил как ни в чем не бывало: — Герцог Карл бездетен, и Франциск, как его внучатый племянник, станет наследником. У меня у самого есть виды на Гелдерн, но я отказался от них по условиям брачного контракта. Я удовлетворюсь тем, что моя дочь станет герцогиней Гелдерна.

Анна с трудом сохраняла спокойствие. Ей, разумеется, вовсе не улыбалась такая перспектива. В ее воображении Франциск превратился из обходительного, улыбчивого юноши во вздорного, подозрительного мужчину.

— Но у императора тоже есть притязания на Гелдерн, разве нет? — спросил дядя Отто.

— Да, через его мать, — ответил герцог Иоганн. — Но если он будет настаивать, мы готовы к этому. Клеве, может быть, и является частью Священной Римской империи, но, кроме того, это одно из мощнейших германских княжеств. Мы не позволим императору диктовать нам свои условия. Мы защитим свою независимость. У нас есть свои суды и собственная армия, и я контролирую нашу внешнюю политику.

Вильгельм жадно слушал отца.

— Но Карл очень силен. Возникнет распря, — заметил дядя Отто.

— Ах, но он будет занят войной с Англией, если король Генрих продолжит попытки развестись с теткой его императорского величества Екатериной, чтобы жениться на куртизанке. Я рассчитываю, что Карл, скорее, озаботится этим да еще турками, которые посягают на его восточные границы, так что ему будет не до Гелдерна. Я способен собрать сильную армию. — Герцог замолчал, ожидая, пока слуга заново наполнит вином его кубок. — Один раз я встречался с королем Генрихом, вы знаете. Восемь лет назад, когда посещал его королевство в свите императора.

— И каков он, отец? — спросил Вильгельм.

— Красив. Высокопарен. Горд своим новым титулом. Папа только что назвал его Защитником Веры за книгу, которую король написал против Мартина Лютера.

Беседа тянулась бесконечно. Никакой возможности перемолвиться с Отто хотя бы словечком, ведь между ними сидели Вильгельм и Эмили. Ровно в девять часов явился гофмейстер, чтобы убрать вино, и это был сигнал: пора расходиться. При дворе запрещалось засиживаться дольше за игрой в карты, выпивкой или просто разговорами, и отцу нравилось подавать в этом добрый пример.

Все пожелали друг другу спокойной ночи. Когда Анна покидала зал, то почувствовала, как кто-то сзади взял ее за руку и вложил что-то ей в ладонь. Она обернулась и увидела с тоской смотревшего на нее Отто. К счастью, кажется, никто ничего не заметил. Выходя из столовой, Анна получила родительское благословение и взбежала по лестнице в свою комнату.

Только там она раскрыла ладонь. На ней лежал крошечный сверток из кусочка дамаста, а внутри него — кольцо, украшенное красной эмалью. К нему была приложена записка: «Милая Анна, прошу вас, примите этот знак моего глубокого почтения. На фамильном гербе моей семьи изображено красное кольцо, так что это для меня особый символ. Надеюсь, вы будете носить его и вспоминать добрым словом своего верного слугу».

Он преподнес ей такую вещь! Ах, если бы это было обручальное кольцо! Но все равно, как бы там ни было, а оно символизировало вечную любовь.

Анна не посмела сохранить записку. С болью в сердце она разорвала ее на мелкие кусочки и выбросила в окно. А кольцо спрятала под неприколоченной доской в углу своей спальни.

Через два дня фон Вилихи уехали. Анна разрывалась между грустью оттого, что пришлось распрощаться с Отто, и облегчением. Больше не нужно защищаться от его настойчивых попыток тайком переговорить с ней. Раз он уехал, забрав с собой страх разоблачения, Анна могла расслабиться и сказать себе, что не должна больше о нем думать, чтобы не сойти с ума. Не смела она и попросить отца о месте для Отто, чтобы ее явный интерес к делам этого молодого человека не вызвал неудобных вопросов. И все же было невероятно трудно вернуться к обыденной жизни, а ведь они с Эмили бо́льшую часть времени проводили в апартаментах матери в кругу женщин и редко оставались одни, за исключением ночи, которую проводили вдвоем с сестрой в их общей спальне.

Вильгельму повезло больше. С семилетнего возраста он получал образование под руководством ученого советника отца герра Хересбаха, которого порекомендовал сам Эразм. Брат без конца хвастал, что Эразм посвятил ему, пятилетнему мальчику, книгу. Теперь он бегло изъяснялся на латыни и французском, тогда как Анна и Эмили говорили только по-немецки. Мать не верила в необходимость образования для женщин, помимо обучения их чтению и письму.

— Знатным дамам неприлично быть образованными, — часто говаривала она. — Вам, девочки, не нужно говорить ни на каком другом языке.

Анна не могла представить, чтобы ее мать когда-нибудь поддавалась такой страсти, какую испытала она сама. Матушка, внешнее сходство с которой Анны все отмечали, в других отношениях (с грустью понимала дочь) была слишком степенной, слишком спокойной, слишком набожной. Она следила за дочерьми почти непрерывно. Даже когда Анна и Эмили выходили на улицу немного погулять, мать была тут как тут — шла сзади вместе со своими дамами.

— Мы всегда у нее под рукой! — ворчала Эмили, видя, что мать следит за ними, пока они обходят сад.

Анна заметила, что стала еще больше раздражаться из-за этой постоянной материнской бдительности.

— Герцогиня — мудрая женщина, — с укоризной говорила им матушка Лёве, когда, вернувшись домой, сестры жаловались ей на заведенные матерью порядки. — Это редкость — встретить мать, которая так строго следила бы за своими детьми.

Няня тоже была дамой весьма достойной, несмотря на полноту, румяные щеки и туго закрученные вокруг ушей косицы. Анна и Эмили не сомневались в ее любви к ним, но она в один голос с матерью внушала им необходимость быть скромными, целомудренными и покорными. Все, чему они научились от матери и няни, было направлено на то, чтобы сделать из них добродетельных будущих жен для принцев; и если они отклонялись от намеченного для них узкого пути или начинали предаваться несбыточным мечтам, что ж, тогда мать и матушка Лёве быстро находили им занятие и отвлекали от глупостей молитвами или шитьем. «Не дай Бог, — думала Анна, — чтобы они когда-нибудь узнали, как далеко я уклонилась от их предписаний!»

— Вы должны быть как монахини, — снова завела речь о своем мать. Она имела склонность давать им наставления, пока они работали иглами. Прошла неделя после отъезда гостей, и Анна с легкой тревогой размышляла, заметила ли мать ее реакцию на Отто. — Вы должны научиться строго следить за своими глазами. Никогда не позволяйте им заглядываться туда, куда не нужно. Будьте скромны в жестах и выражении лица.

«Даже если заметила, то не могла знать всей правды», — заверила себя Анна, подавляя угрызения совести, которые не давали ей покоя. Ее продолжало удивлять, что она так беспечно отнеслась к наставлениям матери. Строго следить за глазами? Да она вообще ни за чем не уследила! «Я не достойна стать чьей-нибудь женой, — с горечью в душе твердила себе Анна. — Не достойна любви родных. Если бы они знали, какова я на самом деле, то отвергли бы меня, и поделом».

Она ничего никому не говорила о своих страданиях. Нужно было держать в секрете и радость, и печаль, и чувство вины. Это стало ее наказанием.

Теперь Анне хотелось иметь больше разных занятий, чтобы отвлечься. Дни тянулись томительно скучно, похожие один на другой: все тот же неизбывный круговорот из молитв, шитья, вязания, готовки и наставлений о том, как управлять большим хозяйством. Однако игры и пение были запрещены в Клеве как непристойные. Эмили хитро обходила этот запрет. Среди разных вещей, в беспорядке засунутых под ее кровать, имелась лютня, на которой она тихонько играла по ночам или в те редкие моменты свободы, которые ей удавалось улучить. И еще Эмили записывала слова песен, которые сочинила. Но Анне не хватало дерзости на такое безрассудство, к тому же она не умела играть ни на каком инструменте и петь тоже, конечно, даже не пробовала.

Казалось, ее мир вечно будет ограничен пределами замка и церкви, хотя иногда им с Эмили позволяли развлекать за ужином гостей вместе с герцогом и герцогиней, потому что в Клеве родители воспитывали своих дочерей так, чтобы те могли быть радушными хозяйками. Гости, которых специально подбирали, были неизменно или ученые-гуманисты, или церковники, или советники, которых хотел приветить отец. Они хвалили очарование и грацию Анны, а мать одобрительно взирала на это, убеждаясь, что сделала все очень хорошо, вырастив своих дочерей такими добродетельными.

Мать держала детей в строгости, но, несмотря на это, Анна любила ее. Она была камнем, на котором покоилось основание их мира, и становилась путеводной звездой, когда жизнь разлаживалась. От одного вида ее бесстрастного лица, звука ее спокойного голоса возникало ощущение благополучия и безопасности. А вера ее вдохновляла.

Как и отец, мать дружила с учеными-гуманистами, но те, которых принимали в ее круг и сажали за стол, держались с ней одного мнения в неприятии учения Мартина Лютера. Мать искала утешения у своего духовника отца Герехта, приора картезианского монастыря в Кантаве, неподалеку от ее родного Юлиха. Он был монахом ордена картезианцев, отличавшегося большой строгостью, и тем не менее, хотя вел затворническую аскетическую жизнь за монастырскими стенами, не утратил сострадания и любви к живущим в миру несчастным душам и каждую неделю приезжал ко двору. Он написал два трактата против Лютера, но не питал к нему ненависти. Анна любила слушать проповеди отца Герехта, потому что говорил он в них только о любви.

— Никогда не упускайте из виду любовь Господа к людям, — говорил монах, благосклонно улыбаясь ей и Эмили, сидевшим за столом с матерью. — Вы христианские принцессы и должны нести перед собой Святое Сердце Господне как объект особого почитания и подражания.

Анна пыталась следовать его советам, но по мере взросления обнаруживала, что мир предлагает слишком много вещей, отвлекающих от этого, и бо́льшая часть из них была для нее под запретом.

Мать, разумеется, не опускалась до мирских развлечений. Ее задачей было вырастить своих детей добрыми католиками.

— Я всегда напоминаю им семейный девиз: «Candida nostra fides» — «Наша вера чиста», — сказала она, делая небольшой глоток вина. — Так и должно быть. Двор моего супруга — школа этого Нового Учения. Верно, что мы можем многое узнать из этих заново открытых текстов Древней Греции и Рима, и все же я боюсь, они подвигнут людей на то, чтобы подвергать сомнению учения Церкви.

— Изучение античных трудов казалось замечательным делом несколько лет назад, — заявил отец Герехт, когда подали фрукты, — но ваша милость правы, это оказалось опасным, так как действительно привело к тому, что люди стали задаваться вопросами по поводу веры и религиозных доктрин. — Он выглядел расстроенным. — Некоторые считают, что Писание должно быть доступно для чтения всем.

Монах не упомянул Эразма, да это было и не нужно: все они знали, что Эразм — сторонник перевода Писания на язык народа и сам занимается этим. К тому же герцог Иоганн поддерживал идею реформатора.

Мать ни за что не стала бы критиковать супруга или открыто перечить ему. А так как герцог любил Эразма, она и его не подвергала критике.

Герцогиня Мария просто сидела и с задумчивым видом изящно резала еду.

Отец Герехт покачал головой:

— Если мирянам будет позволено читать Писание, они, того и гляди, начнут хвастаться, что разбираются в нем лучше церковников, которые обучены толковать его и рукоположением в сан наделены духовной силой для этого.

Вильгельм, с интересом слушавший разговор, вдруг заговорил:

— Простите меня, отец, но, говорят, не все священники достаточно образованны для толкования Святого Писания своей пастве, и некоторые объясняют его избирательно, сообразуясь со своими нуждами.

— Вильгельм! — воскликнула шокированная мать.

Старый монах улыбнулся:

— Ваша милость, в юном возрасте вполне естественно задавать вопросы, и если молодой человек слышал такое, значит ему нужно услышать и о том, что подобные случаи крайне редки. Продажные души есть везде, чем бы люди ни занимались, даже среди священников, к сожалению. Но большинство набожны и честны в своем призвании. Такой ответ удовлетворяет вас, мой юный господин?

— Да, отец. — Вильгельм не выглядел убежденным.

— Я надеюсь на это, — строго сказала мать.

Сын повесил голову.

Оставалось совсем немного времени до пятнадцатого дня рождения Анны. Он приходился на сентябрь, Эмили родилась в октябре, и отмечали оба праздника всегда вместе. Обычно устраивали небольшой торжественный ужин с родителями и несколькими приглашенными гостями, которые приезжали с поздравлениями и подарками. По крайне мере, это был повод нарядиться.

Анна стояла в сорочке посреди своей комнаты и рассматривала красивую одежду, разложенную на ее кровати. Эмили юлила вокруг, уже одетая в зеленое как мох платье с широким черным бархатным поясом и тщательно отделанными разрезами на узких рукавах.

— Черный бархат — это слишком мрачно, Анна.

— Да, но это мое самое дорогое платье. — Анна наклонилась над копной алого бархата. — Я надену это. И наверное, мой новый Stickelchen, из-под которого будут видны косы. — Она взяла в руки расшитый бусинами головной убор с декоративной золотистой вуалью.

— Весьма уместно, мадам маркиза, — прокомментировала матушка Лёве, деловито вошедшая в комнату со стопкой чистого белья, которое собиралась положить в сундук под кроватью. — Теперь, когда вы почти уже солидная леди пятнадцати лет, нужно и выглядеть соответственно! Но это алое не сочетается с вашим головным убором. Наденьте лучше красный шелк.

Анна заколебалась. Она не притрагивалась к этому наряду с июня, не хотелось ей делать этого и сейчас. На платье остались едва заметные пятна — напоминания о том, что произошло между ней и Отто, если кто-нибудь присмотрится хорошенько.

— Нет, я лучше надену черное, — быстро сказала она. — Золотой пояс с большой пряжкой хорошо будет смотреться с ним.

Матушка Лёве зашнуровала на ней платье.

— Хочу заметить вам, миледи, что вы поправились. В прошлый раз я затягивала его туже.

— Это потому, что она слишком налегает на Kuchen[6], — съехидничала Эмили.

Анна не засмеялась. Она вовсе не ела пирожных больше, чем обычно, и тем не менее замечала, что грудь у нее в последние недели увеличивается как-то слишком быстро и живот округлился. Все это означало, что она превращается в женщину. Анна это понимала, но ей не хотелось стать толстухой.

Она надела пояс. И правда: талия ее стала шире.

— Мне нужно последить за диетой.

— Для юных леди вашего возраста поправляться — это обычное дело, — утешила ее матушка Лёве. — Если вы будете меньше есть, все это уйдет, помяните мое слово.

Но ничего никуда не уходило. Через месяц, когда вокруг башен начал завывать ветер, камни на мостовой стали скользкими от прилипших к ним осенних листьев и все в замке занялись приготовлениями к отъезду в Дюссельдорф, как делали каждую зиму, Анне уже было не отмахнуться от того факта, что ее живот и груди определенно раздулись. Может, она больна, хотя чувствует себя прекрасно? И какое же заболевание проявляется таким образом?

Ужасная возможность открылась ей. Когда замужние женщины двора ее матери были enceinte[7], их животы увеличивались в размерах. Дамы эти отправлялись на несколько месяцев в свои поместья, потом снова появлялись при дворе стройные как тростинки и без конца трещали о своих младенцах. Но она не может быть enceinte. Начать с того, что она не замужем, и Отто уверял ее, что поцелуи, даже более интимного свойства, безвредны. Матушка Лёве говорила, что это не так, дабы отвратить своих воспитанниц от желания целоваться с любым молодым человеком, который им понравится.

Но что, если Отто ошибался? Что, если поцелуи вовсе не так безвредны, как он говорил?

Глава 2

1530–1531 годы

Наступивший ноябрь принес с собой туманы. Подготовка к отъезду почти завершилась. Завтра они покинут Шваненбург.

Ночью Анна лежала без сна, держа руки на животе. Он явно стал толще, и ей часто приходилось бегать в клозет. Она встала и опустилась на колени рядом с кроватью. Приподняв доску пола, вытащила кольцо Отто. Оно должно поехать с ней; она ни за что не оставит его здесь. Кроме этой драгоценности, у нее больше ничего не осталось от любимого.

Анна вернулась в постель, но сон ускользал от нее. Посмеет ли она посоветоваться с одним из отцовских врачей? Доктора дают клятву не разглашать тайны своих пациентов, но не посчитает ли доктор Шульц более обязывающим с точки зрения морали долг верности своему господину? И как Анна сможет подобрать слова, чтобы объяснить ему, чем они занимались с Отто?

Но ей нужно понять, что с ней происходит, иначе она могла умереть или, не дай Боже, заиметь ребенка, а это еще хуже. Держать в секрете симптомы «болезни» больше не представлялось возможным. Ей уже приходилось затягивать пояса так туго, как только она осмеливалась, и надевать на себя самые широкие сорочки до того, как утром приходила матушка Лёве, чтобы помочь ей одеться. Вскоре сама няня наверняка заметит неладное.

Анне не удалось обмануть матушку Лёве. На следующее утро эта уважаемая дама вплыла в комнату прежде, чем ее воспитанница успела встать с постели.

— Торопитесь, мадам маркиза! — сказала нянюшка. — Нас ждет путь в сотню миль, и ваш батюшка хочет выехать как можно скорее, чтобы успеть за день проехать как можно больше. Я сейчас налью вам теплой воды и положу сорочку поближе к печке, чтобы согрелась.

Анна выскользнула из постели. Еще недавно ее совсем не беспокоило раздевание и мытье на глазах у няни. Повернувшись к ней спиной, Анна спустила ночную рубашку до талии, взяла чистую тряпицу и стала намыливать лицо и руки, молясь, чтобы матушка Лёве не заметила, как изменилось ее тело.

— Анна, взгляните на меня! — Матушка Лёве назвала ее по имени, как в детстве, и строгость команды не оставила у воспитанницы никаких сомнений в том, что ее тайна раскрыта. На лице матушки Лёве изобразился такой ужас, что Анна похолодела. — Вы ничего не хотите мне сказать, дитя? — запинаясь, проговорила няня. — Mein Gott[8], я догадывалась, но сказала себе, нет, только не моя Анна, это невозможно. Она хорошая девочка и невинна в таких делах. Анна ничего подобного не сделает. Скажите мне, что вы не опозорили нас всех!

Анна бросилась в слезы.

— Я не знаю! — прорыдала она. — Он сказал, ничего плохого не будет.

Рука матушки Лёве подлетела ко рту.

— Он? Лучше расскажите мне все! — Няня силилась совладать с собой, но то, что она в шоке, было очевидно.

Анна повесила голову и приготовилась встретиться лицом к лицу с последствиями своего безумства, зная, что матушка Лёве тут ничем ей не поможет. И все же, по мере того как история вываливалась из нее отдельными кусками, с дрожью и использованием неуклюжих эвфемизмов, ей становилось легче, она будто снимала с плеч невыносимо тяжелую ношу.

Пока Анна говорила, матушка Лёве дрожащими руками одевала ее. «Эта история плохо скажется на няне», — поняла воспитанница. Мать решит, что та недостаточно хорошо следила за своей подопечной и не внушила ей должным образом правила приличия. Но это будет несправедливо, потому что мать сама предложила Анне, Эмили и Вильгельму показать Отто замок. Она не сказала, что они должны взять с собой матушку Лёве, так как знала, что та спит. И мать сама втолковывала Анне, что необходимо быть целомудренной, а значит, она тоже не преуспела в выполнении своего долга, потому что не объяснила Анне, от чего ей нужно защищать себя и воздерживаться.

— Он точно был внутри вас? — сурово спросила матушка Лёве, и щеки у нее порозовели.

— Да, — прошептала Анна. — Он сказал мне, что это поцелуй и он безвреден.

— Безвреден, как же! Этим мужчина и женщина занимаются, чтобы завести ребенка. И кажется, у вас он завелся, бедная овечка. — Няня тяжело вздохнула. — Что теперь делать, я даже не знаю. Нужно сказать вашей матушке.

— Нет! — крикнула Анна, вдруг разозлившись на Отто за обман — неужели он сделал это намеренно? — и страшась испуга матери, ее разочарования и гнева, который наверняка за этим последует.

— У меня нет выбора, — твердо заявила матушка Лёве. — Герцогиня должна знать и решить, что делать. Но предоставьте это мне, я скажу ей сама, по-своему, чтобы она поняла: хотя вы повели себя глупо и недостойно, вашей неопытностью воспользовался юный проходимец, которому следовало бы дважды подумать, прежде чем решаться на такое!

Анна дрожала. Она хотела возразить, что нет, все было не так! Но не посмела. Ей нужна была поддержка матушки Лёве.

— Как вы думаете, что она скажет? — прошептала бедняжка.

— То, что сказала бы любая мать, услышав такую новость! — отрезала няня. — И вы должны принять ее праведный гнев. Но думаю, я достаточно хорошо ее знаю: когда госпожа успокоится, она поступит по справедливости.

— Вы скажете ей прямо сейчас? — запинаясь, проговорила Анна.

— Нет, дитя. — Матушка Лёве сняла с крючка накидку Анны. — Нам нужно ехать. Лучше подождать, пока мы не доберемся до Дюссельдорфа.

— Но на дорогу уйдет три дня! — воскликнула Анна.

— И в пути трудно будет поговорить с глазу на глаз. Нет, мы должны подождать приезда, и мне нужно обдумать, как подступиться с этим к вашей почтенной матушке.

Никогда еще поездка не казалась Анне такой долгой. Прошла целая вечность, но вот наконец вдалеке показались окутанные туманом стены, шпили и купола столицы герцогства.

Анна родилась здесь, во дворце с видом на Рейн, и отсюда Сибилла уехала, чтобы выйти замуж за курфюрста Саксонии. Но сегодня возвращение домой, обычно такое приятное, не радовало Анну. Ее слишком сильно угнетал страх. Спустившись из кареты и ступив во двор, она думала только о том, что сегодня вечером решится ее судьба. Анна не могла представить, какой она будет. Расторгнут ли помолвку? Отправят ли ее саму в монастырь доживать дни в стыде? Или еще хуже, вдруг родители лишат ее наследства? Или — и она принялась лелеять в душе золотой огонек надежды — заставят Отто жениться на ней? Может быть, в конце концов все обернется к лучшему.

Отец слезал с коня, удовлетворенно окидывая взглядом две башни по бокам от выхода с просторного двора, каждая была увенчана куполом. Мать отдавала распоряжения фрейлинам, чтобы те занялись ее багажом.

— Девочки, идите в свои комнаты, — сказала она дочерям. — А вы, Анна, постарайтесь принять более веселый вид. Скоро Рождество.

— Да, миледи, — ответила Анна, вымученно улыбнулась и быстро отвела глаза, чтобы мать не заметила блеснувшие в них слезы. К Рождеству ее могут изгнать из семьи.

Анна пошла к лестнице, Эмили держалась следом, и они вместе поднялись в свои комнаты на втором этаже. Личные покои по приезде всегда заново поражали Анну роскошью, но сегодня не произвели на нее никакого впечатления. Она закрыла за собой дверь и, давясь слезами, опустилась на резной деревянный ларь. Горничная постучалась к ней, спрашивая, нужно ли разбирать вещи, но Анна отослала ее.

Она сильно нервничала и не могла взяться ни за чтение, ни за вышивку, а вместо этого встала у окна и устремила взор на крытые серой плиткой крыши галереи и лоджии, которые находились внизу и выходили на ту сторону, где располагалась пристань. В апартаментах под ней обустраивается мать, не подозревающая, что ее мир вот-вот рухнет. При мысли об этом Анна снова заплакала.

Ужин для детей герцога, как обычно, подали в их собственных покоях. Анна только взглянула на поставленную перед ней тарелку с Sauerbraten[9] и жареным шпинатом и отослала все это обратно на кухню. Ее тошнило.

— Я не голодна, — сказала она горничной.

Ее лихорадило от тревожного ожидания: поговорила матушка Лёве с матерью или еще нет? Только когда колокол пробил семь раз, няня пришла к ней в комнату с мрачным лицом.

Анна встала, вся дрожа, не в силах произнести ни слова. Горло у нее сжималось. Она пошла впереди матушки Лёве вниз по лестнице через общие комнаты к двери, которая вела в покои матери; ноги у нее подкашивались. Стражники взяли на караул, подняв скрещенные пики. Вперед выскочил церемониймейстер и открыл двери.

— Мадам маркиза де Понт-а-Муссон! — объявил он.

Анна прошла за ним. Делая реверанс, она тревожно вглядывалась в лицо матери.

Герцогиня была одна, сидела в своем привычном кресле. По ее кивку двери за Анной и матушкой Лёве закрылись. Анна пришла в ужас, увидев, что мать недавно плакала, чего не случалось с ней никогда. Она делилась своими тяготами с Господом, уверенная в Его помощи. Но, очевидно, в этом испытании, уготованном ей дочерью, на поддержку Всевышнего рассчитывать не приходилось.

— Садитесь, Анна, — произнесла мать, указывая на стул, и ее голос дрогнул. — Вы знаете, зачем вас сюда позвали. Повторять сказанное матушкой Лёве слишком тяжело, так что не будем на этом задерживаться. Вам нужно исповедаться, пройти покаяние и примириться с Господом. Меня тревожит то, что происходит сейчас… Матушка Лёве считает, вы где-то на пятом месяце… — Она невольно вздрогнула.

— Да, миледи, — прошептала Анна. — Мне так жаль.

— В этом я не сомневаюсь. — Голос матери был резким. — Думая о том, сколько раз я взывала к вашей добродетели, меня тянет к слезам. Если бы вы прислушивались к моим словам должным образом, мы сейчас не вели бы этот разговор. Но сделанного не исправишь, как бы это нас ни печалило. И матушка Лёве сообщила мне, как сильно огорчены вы тем, что вам придется жить с последствиями своего греха. Я держу в уме ваши юные годы и вашу невинность. Мне хочется думать, больше согрешили против вас, чем вы сами. Кажется, так и было.

Анна наклонила голову. Она не заслуживает такого понимания и будет вечно благодарна матушке Лёве за то, что та представила ее проступок в таком вызывающем сочувствие свете.

Настал момент молить о своем будущем.

— Миледи, — осмелилась подать голос Анна, — мы поступили очень плохо, но мы любим друг друга. Отто хочет жениться на мне!

Мать уставилась на нее:

— Вы в своем уме, девочка? Вы действительно думаете, что ваш господин и отец отдаст вас замуж за бастарда?

Анна никогда не слышала, чтобы мать говорила с такой горячностью.

— Но это позволит нам избежать позора, миледи, — прошептала она.

— Для этого есть другие способы! — Герцогиня покачала головой, как будто приходя в отчаяние. — Анна, послушайте меня. Никто не должен знать, что вы ждете ребенка. Вы кому-нибудь говорили?

— Нет, мадам. Но разве не нужно сообщить Отто?

Глаза матери округлились от удивления.

— Ни в коем случае! Его следовало бы выпороть за то, что он сделал с вами, но лучше ему пребывать в неведении относительно того, какие это имело последствия. И ваш отец тоже ничего не должен знать. Это разобьет ему сердце… как разбито мое. — Голос герцогини снова дрогнул.

Анну переполняло раскаяние — и негодование. Она причинила боль матери, и все же та вела себя очень неразумно.

— Итак, — мать снова заговорила оживленно, — мы скажем, что вы больны, у вас несварение желудка. Матушка Лёве обратила внимание, что в последнее время вы мало едите, может быть, и другие это заметили. Вы отправитесь в Шлоссбург, где воздух здоровый, и там к весне, по милости Божьей, полностью поправитесь. Матушка Лёве поедет с вами, она же пригласит повитуху, которая поможет в должное время. Когда… когда все закончится, вы сможете вернуться ко двору, как будто ничего не случилось, и никто ничего не узнает.

— Да, матушка, — безучастно ответила Анна.

Наказание оказалось не таким уж и строгим, мать могла вовсе отказаться от нее, лишить своей любви, но неужели она не способна проявить больше понимания и использовать свое заметное влияние на отца, чтобы убедить его: пусть позволит Анне выйти замуж за Отто! Какое это было бы счастье! А теперь…

— Что будет с ребенком? — спросила несчастная, разыгрывая свою последнюю карту. — Ему нужен отец.

Мать поджала губы:

— Вам следовало думать об этом раньше! Младенца отдадут кормилице и вырастят. Кто его родители — останется тайной. Матушка Лёве, вы организуете это, пока находитесь в Золингене.

— Да, мадам, — кивнула няня.

Герцогиня повернулась к Анне:

— Вам, вероятно, сейчас так не кажется, но все это к лучшему. Я рассчитываю на ваше содействие и благоразумие.

— Да, мадам, — прошептала Анна, не в силах больше сдерживать слезы. — Мне исповедаться отцу Герехту?

Ей стало дурно от такой перспективы, и она вдруг испугалась при мысли о том, что ее ждет, когда она лишится утешительного присутствия матери.

— Нет. Матушка Лёве устроит, чтобы в Шлоссбурге к вам пришел священник, который вас не знает, — ответила герцогиня.

Несмотря на возмущение, Анна понимала, что ей крупно повезло.

— Мадам, я не знаю, как благодарить вас за доброту ко мне, которой я не заслуживаю и знаю это, — проговорила она сквозь слезы. — Простите меня, что я так опечалила вас. И я буду скучать. — Анна встала на колени и уткнула лицо в ладони, вздрагивая от рыданий всем телом.

На плечо ей легла чья-то мягкая рука. Девушка подняла мокрое лицо и увидела склонившуюся над собой мать.

— Я тоже буду скучать по вам, моя Анна, — сказала герцогиня более мягким голосом.

Анне стало ясно, что сдержанность матери была вызвана скорее печалью, чем неодобрением. Она, как обычно, скрывала эмоции. Сама Анна пока еще не овладела этим искусством. Раскинув руки, она обхватила мать за талию и воскликнула:

— Не бросайте меня! Пожалуйста, не прогоняйте. Лучше я умру, чем потеряю вашу любовь.

Мать отцепила от себя ее руки и держала их в своих:

— Никто не гонит вас, Анна. Я делаю то, что в ваших интересах, из любви к вам. А теперь идите в свою комнату, лягте в постель и притворитесь больной. А когда вы уедете, мы станем писать друг другу, и вы будете сообщать мне, как идут дела. Даю вам свое благословение, и да хранит вас Господь.

Шлоссбург Анна всегда любила. Она провела здесь бо́льшую часть детства. Изолированный на скалистом плато высоко над рекой Вуппер и окруженный густыми лесами прекрасный замок, в былые времена главная твердыня предков герцогини Марии, графов Берга, был также и любимой резиденцией герцога. Окрестности его славились богатыми дичью охотничьими угодьями, к тому же это было прекрасное место для проведения придворных праздников, которые так любил отец Анны. В прежние времена Шлоссбург, занимавший выгодное положение на местности и способный выдержать осаду, был крепостью. Теперь он представлял собой скопление похожих на мельницы для перца башенок и прелестных черно-белых деревянных домов, окружавших донжон. Отец ценил Шлоссбург за красоту и безопасность, которую замок давал семье, и еще за то, что это было гораздо более здоровое место для детей, чем Дюссельдорф с его городским воздухом.

Опираясь на руку матушки Лёве, — горничная, которую выбрала няня, ждала их, чтобы поприветствовать, внутри мощных арочных ворот Цвингертор, — Анна медленно шла по двору, понимая, что за ней сочувственно наблюдают двое рыцарей из ее эскорта. Очевидно, она весьма убедительно разыгрывала болезнь, и мужчины, без сомнения, думали, что их юная госпожа приехала сюда в отчаянной надежде продлить свою жизнь. К счастью, была зима, и тяжелая меховая накидка скрывала выступавший живот «страдалицы».

По великолепной парадной лестнице Анна поднималась с трудом, перешагивая со ступеньки на ступеньку. Наконец они достигли общих комнат на первом этаже и вступили в просторный Рыцарский зал с боковыми галереями. Издавна его использовали для торжественных государственных церемоний, которые устраивали герцоги Клеве, а до них — графы Берга. Двадцать лет назад здесь состоялась свадьба отца с матерью, а потом была помолвка Сибиллы с курфюрстом. Сегодня к приезду гостей в двух элегантных каминах во французском стиле разожгли огонь, но зал все равно не прогрелся, словно ему было необходимо присутствие толпы людей, чтобы напитаться их теплом. Свечи не горели, что придавало залу мрачности, и, проходя мимо каменных колонн, на которых покоился высокий потолок с деревянными балками, Анна дрожала от холода и ощущения покинутости.

За Рыцарским залом располагались просторные личные покои членов семьи герцога. Много дней провела Анна в комнате фрейлин матери, Kemenate, где жили женщины семьи, когда отец отсутствовал. Из всех окон открывались прекрасные виды на живописные окрестные пейзажи. Позади Kemenate находилась часовня, где герцогиня, проживая в резиденции, каждый день участвовала в литургии Часов[10], сама произносила слова службы, а дети стояли рядом с ней на коленях.

Слуги приготовили спальню для Анны. Стоявшая в углу печь, отделанная зеленой плиткой, была затоплена, перина взбита, гобелены с изображением цветов повешены на стены. Матушка Лёве приказала молоденькой горничной Герде распаковать сундуки Анны, и вскоре комнаты приобрели жилой вид, за исключением того, что люди, которые делали Шлоссбург настоящим домом, отсутствовали.

Когда наступила зима, ребенок подрос и стал толкаться в утробе у Анны. Сама она превратилась в затворницу и почти не выходила из своей комнаты. За ней присматривали матушка Лёве и горничная Герда, которой сказали, что ее госпожа страдает тяжелой формой водянки. Догадывалась ли служанка, чем страдала Анна на самом деле, кто знает. Герда была неграмотной дочерью фермера, обладала живым воображением, была расторопна и очень добра к Анне. Оставалось надеяться, что она не вникает в подробности жизни своих господ и не задается лишними вопросами.

Когда ребенок впервые зашевелился, Анна с новой силой ощутила реальность того, что в ней растет новая жизнь. Она заплакала от мысли, что ее ребенку не суждено узнать ни материнской любви, ни отцовской. Об Отто она старалась не думать, чувствуя, что если погрузится в мысли о нем, то сойдет с ума от тоски и горя. Он должен был находиться здесь, рядом с ней. Как можно держать его в неведении? Какая жестокость — оставлять младенца сиротой.

Матушка Лёве осторожно расспросила местных жителей и нашла опытную повитуху, которой сплела историю об одной замужней фрейлине герцогини, оказавшейся в сложных обстоятельствах; сказала, что эта несчастная, получив разрешение укрыться в замке, нуждалась в помощи и сохранении ее истории в строгой тайне, и пообещала щедро заплатить и за то, и за другое. Обрадованная такой удачей, повитуха взялась, когда придет время, найти хорошую кормилицу для ребенка. Ее сестра была на сносях и могла оказаться полезной: молока у нее было много, когда она выкармливала своего последнего младенца. Матушка Лёве посетила дом повитухи и дом ее сестры и сообщила, что в обоих царила безупречная чистота. Еще лучше было то, что акушерка знала одну семью, где один за другим умерли шестеро новорожденных детей, и эти люди отчаянно хотели иметь ребенка. Муж, мастер Шмидт, был успешным и уважаемым кузнецом, изготавливал мечи, имел добротный дом из дерева и камня, а его жена отличалась набожностью. Монахини из расположенного в городе монастыря Грефрат возьмут на себя заботы о выхаживании малыша. Все было устроено.

Анна понимала, что у нее нет выбора. Мать говорила, мол, все делается ради ее же блага, но сама Анна не могла в это поверить.

Время тянулось медленно. Дни проходили за шитьем приданого для младенца, которое отправят вместе с ним в дом приемных родителей, в легких прогулках и молитвах. Каждую неделю Анна писала матери, но сообщать было особенно не о чем, кроме того, что она здорова и ест хорошо. Свежий воздух Шлоссбурга делал свое дело. Каждый день она гуляла вокруг замка — выходила через боковые ворота в разбитый на крутом холме сад, который заканчивался обрывом; далеко внизу блестели воды Вуппера.

В этой холмистой местности, окруженной лесами, легко было поверить в сказки о ведьмах, феях и призраках, которые Анна слышала в детстве. Герда верила, что в замке обитают привидения, но матушка Лёве сразу велела горничной замолчать и забыть эти глупости. «Беременным женщинам, — шепнула она на ухо Анне, — не нужно испытывать страх».

Но Анна, отчаянно нуждавшаяся в каком-нибудь отвлечении, обнаружила, что ей хочется узнать больше. Слышала ли Герда сама что-нибудь? Видела ли собственными глазами?

— Нет, мадам, — призналась девушка. — Но мой кузен здесь конюхом, и однажды он видел высокую фигуру в черном капюшоне, она стояла у окна в Rittersaal[11].

«Это могла быть я, — подумала Анна, — в своей темной накидке. Разве я не достаточно печальна, чтобы блуждать по замку призраком из настоящего?»

— Я здесь ничего странного не замечала, — сказала она, — но люблю истории о привидениях.

Герда знала их множество и могла заполнить рассказами томительные часы ожидания. Сведенные вместе судьбой, несмотря на разницу в ранге и положении, девушки крепко подружились. Матушка Лёве, строгая поборница соблюдения этикета, не препятствовала этому. Она понимала, как одинока Анна, как скучает по родным и как сильно нуждается в компании. А тут была Герда, примерно того же возраста, с льняными волосами, веселая и словоохотливая. Справившись со своими делами, она тут же появлялась в комнате Анны и развлекала ее болтовней. Последние недели беременности были скрашены бесконечными мрачными легендами и волшебными сказками.

Ребенок становился тяжелее, вечерние посиделки становились продолжительнее, начали раскрываться первые весенние бутоны. И однажды утром в середине марта Анна ощутила первые схватки.

Повитуха, обосновавшаяся в замке две недели назад со своим родильным креслом, объяснила Анне, чего ожидать. Потом она сказала, что роды были легкие. Но ничто не могло подготовить Анну к тому, с какой силой навалились на нее схватки и какую боль она испытала. Это продолжалось много часов. Однако она была молода, сильна и переносила родовые муки хорошо. Только в самом конце почувствовала, что больше терпеть не в силах, но тут, побужденная совершить последнее невероятное усилие, она ощутила, как ребенок выскользнул из нее в мир, и ее страдания закончились.

Матушка Лёве положила крошечного малыша ей на руки всего на несколько мгновений, чтобы он получил материнское благословение, прежде чем будет навечно разлучен с ней. Сердце Анны захолонуло, когда она его увидела. Он был совершенен, восхитителен, и она увидела в нем Отто. Никогда еще ей ничего не хотелось так сильно, как оставить его при себе, но она знала, что об этом не может быть и речи. Самый ужасный в ее жизни момент наступил, когда вернулась матушка Лёве, чтобы забрать у нее младенца. Анна храбро проглотила слезы, поцеловала крошечную головку и отдала ребенка.

— Его зовут Иоганн, — прошептала она, — в честь моего отца.

Оставшись одна, Анна лежала и заливалась слезами, чувствуя себя так, будто у нее вырвали сердце.

Матушка Лёве застала ее в таком состоянии.

— Перестаньте, овечка моя! Ну, ну. Все к лучшему, поверьте. Я договорилась, чтобы мне время от времени сообщали о нем, и вы будете знать, что он здоров и счастлив. А теперь вам нужно думать о будущем. Вы принцесса. У вас есть предназначение, которое нужно выполнить, и я уверена, вы сделаете это с гордостью. Роды у вас прошли легко, проблемы позади. Вам повезло.

— Повезло? — Анна горько заплакала. — Когда у меня ноют руки от желания подержать моего малыша, моего Liebling! Когда я так ужасно по нему тоскую. Если это удача, как тогда ощущается горе?

Телесные раны затянулись, молоко иссякло, но пустые руки продолжали болеть оттого, что на них не лежал потерянный ребенок. Анна вернулась в Дюссельдорф совершенно здоровой, но сердце ее обливалось кровью от сожалений: ах, что было бы, если б только… Возвращение к привычной жизни казалось невозможным, ей никогда не стать прежней. Но шли месяцы, ее тайная печаль превратилась в глухое оцепенение души, и Анна начала понимать мудрость, заключенную в словах матушки Лёве. Скандала избежать удалось, и в этом ей действительно повезло. Но тем не менее Анне хотелось плакать всякий раз, как она задумывалась, какой могла бы быть жизнь, если бы ей позволили разделить ее с любимым мужчиной и их ребенком.

Глава 3

1538–1539 годы

Отец умирал. Надежды не было. Последние четыре года у него медленно, но неуклонно угасал разум. Раньше люди называли его Миролюбивым, а теперь дали ему прозвище Простак.

Анна не знала, какой недуг его гнетет, и доктора, казалось, тоже. Началось это через три года после ее возвращения из Шлоссбурга. Отец стал забывать незначительные вещи, делал замечания невпопад или обращался к людям, называя их чужими именами. Иногда мать сомневалась, действительно ли у ее супруга какие-то проблемы, но потом он говорил или делал что-нибудь странное, и все его близкие снова впадали в беспокойство.

В октябре герцога Иоганна сразила новая болезнь — обычная простуда, что дало его личному врачу, доктору Сеферу, возможность внимательно осмотреть своего господина.

— У него все смешалось в голове, — сказал он матери, которая в нетерпении ждала за дверями спальни вместе с детьми, — но телесные рефлексы тоже нарушены. Это нечто новое, и я ничего не понимаю. Никогда такого не видел.

— Это может быть серьезно? — тревожно спросила мать.

— Увы, я не знаю, мадам. Нужно посмотреть, как пойдут дела дальше.

— Я буду молиться за него, — сказала герцогиня и повела дочерей в часовню, где они провели следующие несколько часов, умоляя Господа вернуть отцу здоровье.

В ноябре они с предельной ясностью осознали, что дела действительно идут плохо, когда отец вдруг ни с того ни с сего упал на пол вниз лицом. Он не поскользнулся и не споткнулся — просто потерял контроль над своими ногами. Врачи беспомощно стояли вокруг, хмурились и имели очень мрачный вид.

Болезнь неуклонно прогрессировала, пока не достигла стадии, когда отец начал временами не узнавать свою супругу. Иногда он называл ее Матильдой, именем собственной матери. К Рождеству герцог уже не вставал с постели и говорил с трудом. В один из редких дней, когда отец узнал мать, Анна видела, как он попытался взять ее за руку и посмотрел на жену полными любви глазами.

— Вы должно… быть… мучаетесь… как проклятые, — пробормотал он, с трудом подбирая нужные слова после долгих мучительных пауз.

Больше связных фраз Анна от отца не слышала.

Наступил январь, и состояние герцога еще ухудшилось. Доктора продолжали качать головами и говорить, что ничего не могут сделать. Мать ходила по дому тенью и пыталась убедить себя, что это Божья воля.

— Он ушел от меня, мой любимый мужчина. Осталась одна пустая оболочка. Как это больно, — как-то раз сказала она.

Сердце Анны обливалось кровью от жалости, когда она стояла у постели отца и смотрела на него. Герцог Иоганн то и дело погружался в забытье, нитка слюны сползала вниз по обросшему седой щетиной подбородку. Неужели эта пустая скорлупа — тот жизнерадостный рыцарь, который ослеплял своих подданных ярким атласом, бархатом и пышными перьями на шляпах?

— Осталось недолго, — тихо сказал доктор Сефер матери.

Та перекрестилась и послала за сыном.

Уже несколько месяцев Вильгельм был герцогом во всем, кроме собственно самого титула. Молодой человек двадцати двух лет от роду, среднего роста, приятной наружности, с крепким телом и густой каштановой бородой, по цвету такой же, как обстриженные до верха ушей волосы, Вильгельм оставался таким же серьезным и лишенным чувства юмора, как в детстве, но заслуживал похвал за добродетель и умение соблюдать этикет. Никто и никогда не встречал сына герцога Иоганна в таверне, не заставал в объятиях шлюхи, но иногда Анну раздражали ханжество брата и его непоколебимая уверенность в собственной правоте.

И все же, наблюдая за ним сейчас, — вот он, сидит у постели отца, угловатое лицо застыло, ясные глаза затуманены слезами, — она была вынуждена согласиться, что в нем есть задатки великого правителя. Вильгельм был прекрасно образован, говорил по-французски лучше всех германских принцев, так же блестяще овладел итальянскими манерами и был решительно намерен сделать Клеве уважаемым в христианском мире герцогством.

Скоро это будет его Клеве, со всеми графствами и подвластными землями. Анна уже давно относилась к брату настороженно. Если он раскроет ее секрет, ей несдобровать. Однажды — ей никогда этого не забыть, — услышав, что сестра одного из советников герцога Иоганна бросила мужа, Вильгельм буквально взорвался от ярости и сказал, что, будь это его сестра, он убил бы ее. Анна молилась, чтобы брат никогда не узнал о существовании у него безвестного племянника, который — по словам матушки Лёве, извещавшей ее о мальчике далеко не так часто, как хотелось бы, — прекрасно жил в Золингене и хотел ковать мечи, как его приемный отец. Внук герцога Клеве — кузнец! Тоска по сыну тупой болью сопровождала каждый прожитый Анной день.

Вильгельм с мучительной грустью смотрел на умирающего отца:

— Какая трагедия! Он был самым миролюбивым правителем своего времени.

Когда они покинули душную спальню и открыли окна в галерее, впуская в дом холодный чистый воздух, Анна, понизив голос, сказала брату:

— Мать считает, болезнь отца — это Божья кара за то, что он отказался признавать власть папы и Римской церкви. Она говорит, Господу не угодно, чтобы Церковь в Клеве становилась под контроль государства.

Погруженная в печаль, герцогиня была непривычно молчаливой.

— Матушка, конечно, так и думает, — ответил Вильгельм. — Она верная дочь Римской церкви. Но отец полагал, что поступает правильно. И в отличие от короля Англии, который порвал с папой просто потому, что ему вздумалось завести себе новую жену, отец действовал из принципа и позаботился о том, чтобы сохранить, насколько это возможно, дружеские отношения с Ватиканом. Я не стану ничего менять, что бы ни говорила мать. — И он надменно взглянул на Анну.

Она приподняла брови. Не было секретом, что Вильгельм — реформист, как отец, а также друг и покровитель своих подданных лютеран (он даже пригласил одного из них священником ко двору), но в сердце он оставался католиком и ортодоксом. Многие ожидали, что сын герцога прислушается к настояниям матери и вернется к покорности Риму. Вильгельм сам часто говорил, что не примет никакого решения без материнского совета, и Анна предчувствовала, что в отношении религии ее брат поступит так же. Но это будет чистая формальность. Какое бы решение он ни принял, мать не станет бросать ему вызов; так она вела себя с мужем, такую же линию поведения избрала и с сыном.

С тех пор как Вильгельм взял в свои руки власть, Анна ощутила, что отношения в семье стали более напряженными. Брат ревниво оберегал своих женщин и отличался гораздо более строгими взглядами на женскую благопристойность, чем отец. Мать была строга, но Вильгельм оказался еще более строгим. Он ясно дал понять, что Анна и Эмили, пока не выйдут замуж, останутся в уединении вместе с матерью в личных покоях, за исключением тех случаев, когда их появления на людях потребует государственная необходимость. При этом помолвку Анны расторгли четыре года назад, и близких перспектив замужества не предвиделось. Ей было двадцать три, и ни один другой принц не просил ее руки. Даже если бы такие нашлись, Вильгельм, вероятно, отказал бы им. Его казна была истощена. Как мог он раскошелиться на выплату приданого?

Сидя в покоях матери и перебирая вместе с Эмили шелковые нитки для вышивания, Анна размышляла, какой была бы ее жизнь, выйди она замуж за Франциска Лоррейнского. Она не расстроилась, когда отец сообщил, что предварительное соглашение о помолвке аннулировано. Сделать это было несложно, так как ни она, ни Франциск на момент его заключения еще не доросли до того возраста, когда требовалось их согласие на брак. Нет, Анна испытала одно лишь облегчение. Случись это пару лет назад, она снова воспылала бы надеждой, что ей позволят выйти замуж за Отто, но теперь — нет. Анна хранила его кольцо в маленькой шкатулке вместе с немногочисленными личными сокровищами. Даже узнав, что ее возлюбленный женился, она не нашла в себе сил избавиться от его подарка. После того злосчастного визита Анна больше не виделась с Отто; иногда она задумывалась, каков он сейчас из себя и вспоминает ли иногда о ней. Сама же, думая о нем, ощущала горечь обиды, смешанную с благодарностью за то, что Отто, по крайней мере, дал ей познать радость телесной любви, которой она, вполне вероятно, никогда больше не испытает.

Может быть, расторжение помолвки было частью Божественного плана, в соответствии с которым Анна должна находиться здесь, в Клеве, когда понадобится матери. Или таким образом Господь уберег ее от опасности быть вовлеченной в войну, так как, к бессильной ярости герцога Лоррейнского, бездетного герцога Гелдерна убедили, что его страна с бо́льшим успехом сохранит независимость, находясь в руках Вильгельма, чем Франциска, и тот объявил брата Анны своим наследником, вот почему причин выдавать Анну замуж за Франциска не осталось. И когда в прошлом году герцог Карл умер, Вильгельм унаследовал Гелдерн, увеличив территории, контролируемые Клеве.

Однако император пришел из-за этого в ярость и заявил, что Гелдерн по праву принадлежит ему. Все сходились во мнении, что он его получит, чего бы это ни стоило.

— Конечно, император зол, — говорил Вильгельм, сверкая глазами. — Он понимает, что обладание Гелдерном дает мне огромные стратегические преимущества. Теперь ему нужно пересекать мои владения, чтобы попасть в свою Бургундию. До сих пор Клеве было окружено со всех сторон чужими землями, но теперь у нас есть выход к Зёйдерзе и Северному морю, что повышает наш военный потенциал.

А значит, могла разгореться война. Даже если бы Анна вышла за Франциска и они вступили во владение Гелдерном в прошлом году, император все равно мог выразить недовольство этим и она оказалась бы втянутой в конфликт.

Анне хотелось, чтобы намечался какой-нибудь брак. Она невольно предавалась мечтам о том, как разделяет радости плоти с любимым мужем. Много раз у нее возникало искушение совершить то, что, согласно учению Церкви, считалось моральным грехом, который мог навлечь на нее вечное проклятие, если она не покается. Но Анна удерживалась от того, чтобы признаваться в таких помыслах отцу Герехту или любому другому священнику. Разве могли понять ее они, давшие обет безбрачия? Святые отцы, конечно, были бы шокированы тем, что женщина сознается в столь низких желаниях. Более того, покаяние потребует от нее обещания никогда больше не совершать подобного греха, а Анна опасалась, что такого испытания ей не вынести. Святой Павел утверждал, что лучше вступить в брак, чем гореть в аду, и она отчетливо понимала, о чем он говорил, но перспектив замужества не было, — и что ей оставалось? Только сгореть.

Анна была одна, когда на последней неделе января Вильгельм пришел в женские покои в Дюссельдорфе. Мать находилась в часовне, а Эмили сидела с отцом: была ее очередь.

Анна налила брату вина. Вильгельм кивнул, взял кубок и сел:

— У меня есть новости, которые касаются вас. Сибилла написала мне, что к саксонскому двору прибыли послы от короля Англии и осторожно завели разговоры с вице-канцлером курфюрста о возможности союза с Клеве. Известно, что здоровье отца ухудшилось, а курфюрст — мой верный союзник. В этом деле ему можно доверять, он меня не предаст, потому как желает моего вступления в Шмалькальденскую лигу. Вы должны помнить его вице-канцлера, он приезжал сюда с визитом два года назад, а кроме того, бывал в Англии и знает там кое-кого. Человек он хороший, трезво мыслящий и надежный. Мы можем рассчитывать на него, он уладит это дело как надо и без лишней огласки.

— А какое отношение это имеет ко мне? — поинтересовалась Анна и сделала глоток вина.

Вильгельм сел прямее. Было заметно, что он борется с волнением, а такое случалось с ним нечасто.

— Похоже, главный секретарь короля Генриха, лорд Кромвель, порекомендовал вас в качестве невесты для своего суверена, и король неявно проявил к этому интерес, отправив своих людей вести переговоры о союзе. Анна, вы можете стать королевой Англии!

На мгновение Анна онемела, потом обнаружила, что дрожит. Нет. Нет! Матримониальные проблемы Генриха Английского много лет давали пищу для сплетен всему христианскому миру. У него было три жены, и все умерли ужасной смертью. Первая, по слухам, была отравлена, вторая попала под меч, а третья умерла при родах в позапрошлом году. По отзывам, он был тиран как в спальне, так и вне ее.

— Вы, кажется, не слишком обрадованы, — заметил Вильгельм, слегка приуныв.

— Вас это удивляет? Какова цена короны, если этот человек — чудовище?

— Некоторые говорят, ему не повезло. Первые две жены не смогли родить ему наследника, а третья умерла, делая это.

— Но второй он отрубил голову! Вы хотите подвергнуть меня риску испытать такую же участь?

— Она была потаскухой, изменила ему с другим мужчиной. Вы, Анна, скроены иначе. Вас не коснулось дыхание ни одного скандала.

Анна почувствовала, как щеки у нее запылали от стыда.

— Надеюсь, что нет, — сказала она, внутренне содрогнувшись от мысли: вдруг ужасный Генрих Английский обнаружит, что она не девственница? А потом решительно заявила: — Я не хочу выходить замуж за этого короля.

— Но, сестра, союз с Англией принесет неизмеримую выгоду Клеве, — строго возразил Вильгельм. — Ваш долг — помочь герцогству, заключив удачный брак.

Было ясно, что он уже все решил. С упавшим сердцем Анна поняла, что от нее в этом деле мало что зависит.

— Но зачем Англии союз с Клеве?

— Давайте прогуляемся, и я вам все объясню.

Они надели накидки и перчатки, после чего Вильгельм повел Анну на галерею с лоджией, откуда была видна пристань. Там они остановились и некоторое время наблюдали за проходившими по Рейну лодками и за тем, как с судов выгружают на причалы разные товары.

— Недавно папа отлучил короля Генриха от Церкви, — сообщил сестре Вильгельм. — Вследствие этого два верных сына Церкви — император и король Франции — объединились, оставив Генриха в изоляции. Англия не так сильна, как Империя или Франция, но до недавних пор, вступая в альянсы то с одной, то с другой, ей удавалось сохранять баланс сил в христианском мире. Генрих уже давно ведет переговоры о браке с герцогиней Миланской, племянницей императора, но недавний пакт между Карлом и королем Франциском положил им конец. Король вне себя. Он готовится к войне и ищет себе новых друзей и другую невесту. Ему нужен союзник, который поддержит его борьбу с врагами; союзник, связанный с ним узами родства.

Анна неохотно приходила к пониманию того, зачем понадобился королю Генриху альянс с Клеве, одним из самых сильных герцогств Германии, способным собрать огромную армию.

— Союз между Англией, Клеве и нашими друзьями, владыками немецких протестантских герцогств, снова сместит баланс сил в Европе в пользу Англии, — сказал Вильгельм, показывая, что им нужно двигаться, так как ветер был холодный. Анна прошла за ним через дверь, которая вела в его личный сад. — Как вам известно, протестантские государства Германии — как занозы в боку у императора, они восстают против его попыток установить католическую веру по всей Империи; союз между ними и Англией отвратит Карла от любых намерений объединиться с Францией, чтобы пойти войной на Генриха. Теперь вы понимаете, почему король склонен к альянсу с нами и женитьбе на вас. Лорд Кромвель, главный советник его величества, настаивает на этом браке. Он реформист, как отец и я сам.

Анна остановилась у солнечных часов, водя пальцем по орнаменту на них. Казалось, король для себя уже тоже все решил. Какой смысл ей, женщине, протестовать?

— Вы задумались, Schwester[12], — сказал Вильгельм, подходя к ней. — Это прекрасный брак. Вы станете королевой.

— Я попаду в опасное положение.

Он вздохнул:

— Нет, пока есть я, чтобы защитить вас.

— Император, несмотря на всю свою мощь, мало что сделал для защиты своей тетки, королевы Екатерины, когда король Генрих оставил ее!

— Я не император. И сказать по правде, страх короля Генриха перед вторжением Карла в Англию удержал его от расправы над Екатериной. Анна, я всегда знал, что ваша добродетель и миловидность обеспечат вам хорошего мужа. Король полюбит вас, не сомневайтесь. Кроме того, ему нужна моя дружба; поэтому вы можете быть уверены, он не станет плохо обращаться с вами. Но важнее всего, что этот союз нужен нам. Для нас тоже представляет опасность недавний пакт между Францией и Империей. Если Франциск поддержит претензии Карла на Гелдерн, нам придется вести войну. С помощью Англии мы имеем шанс ее выиграть.

Что могла противопоставить Анна пылу Вильгельма, воле короля Генриха и упоминанию об опасности, грозившей ее родной стране? Ничего. Она была бессильна и понимала это, но все же предприняла последнюю попытку спастись от неминуемой участи:

— А не может король Генрих жениться на Эмили?

Лишь только слова были произнесены, Анна возненавидела себя за то, что сказала их. Как же низко она опустилась, пожелав сестре вступить в брак, который сама считала отвратительным!

— Выбор в невесты именно вас, Анна, вполне очевиден. Как моя старшая сестра, вы унаследуете Клеве, если оба мы — я и Сибилла — умрем бездетными. У Сибиллы, разумеется, есть три сына, но королю Генриху лучше других известно, что маленькие дети умирают по совершенно разным причинам.

Анна перекрестилась:

— Не дай Бог!

— Аминь! — с жаром произнес Вильгельм, взял сестру за руку и повел ее обратно к дверям. — Пока король Генрих думает, что у него есть шанс через вас заполучить Клеве, вы всегда будете для него на первом месте.

Анна повернулась к брату:

— А как поступил бы отец в этой ситуации?

— Так же, как я, — твердо ответил Вильгельм. — Он был бы за союз.

Анна дежурила у постели отца, молясь, чтобы он пришел в себя и стал таким, как прежде, хотя бы на несколько мгновений. Если бы отец знал, что принесенный им Клеве мир находился под угрозой, то пришел бы в ужас, но отдал ли бы он свою дочь тирану во избежание войны? Вопреки заверениям Вильгельма Анне хотелось верить, что нет.

Но отец не очнулся. Он больше не реагировал на окружающий мир, был уже почти с ангелами. Анна печально встала, поправила одеяло и налила отцу сердечных капель, которые, скорее всего, не будут выпиты. После этого она пошла искать мать.

Та все знала о переговорах, которые велись в Саксонии.

— Честно говоря, я не знаю, на что решиться, — сказала герцогиня Мария, когда они взялись за вышивание алтарной пелены с двух противоположных концов. — Это был бы важный союз для Клеве. Но я содрогаюсь при мысли, что мне придется отдать свою дочь человеку, отлученному от Церкви, которого должны осыпать бранью все верные католики за его отступничество и поругание моральных принципов. Когда его отвергла герцогиня Миланская, она сказала, что, будь у нее две головы, одну она могла бы отдать в распоряжение его милости! Как я ей аплодировала!

В душе Анны затеплилась надежда.

— Вы сказали об этом Вильгельму?

Брат всегда прислушивался к словам матери.

— Я сказала ему, что решение должен принять он. Хоть я и одобряю союз, но не стану поддерживать ваше замужество с этим человеком.

Значит, надежды нет.

Курфюрст написал Вильгельму. Король Генрих желает знать, сохраняют ли оба герцога Клеве, отец и сын, в каком-нибудь виде верность епископу Рима, как ему было угодно именовать папу; держатся ли они старой, папской веры и, если так, не склонны ли изменить свои взгляды?

— Думаю, мы спокойно можем удовлетворить короля в этом смысле. — Вильгельм улыбнулся Анне. — И в другом тоже, ведь его посол тайком расспрашивал о вашей внешности и личных качествах. Он хотел вызнать все о вашей фигуре, росте и цвете лица, образовании, какие занятия вам по душе и как вы себя ведете.

Анну бросило в жар.

— О моей фигуре? Это как-то неделикатно. Разве нет? Bruder, надеюсь, вы не стали отвечать на этот вопрос!

Вильгельм пожал плечами:

— Анна, когда принцы не могут встретиться со своими предполагаемыми невестами лично, они должны полагаться на описания, сделанные послами, и на портреты. Король попросил, чтобы ему прислали ваше изображение.

Анна кипела от негодования:

— Значит, этот жизненно важный альянс зависит от того, понравятся ли ему мое лицо, моя фигура и поведение! Разумеется, мои желания ничего не значат, не важно, есть ли у меня предпочтения относительно того, за какого мужчину я хотела бы выйти замуж. Я должна вступить в брак ради блага своей страны, и какая разница, что за мерзавец этот король! — Ее трясло от возмущения.

— Успокойтесь, Schwester, — сказал Вильгельм, вставая из-за стола и выдвигая для нее стул. — Решение пока не принято. На самом деле я думаю, что немного потяну время.

Она была изумлена.

— Зачем?

— Мне не нравится отношение англичан. Их посол обменивается с нами фехтовальными уколами. Курфюрст жалуется, что Генрих, видимо, не собирается напрямую просить вашей руки, скорее он намерен подтолкнуть нас к тому, чтобы мы сами вас ему предложили, чего не позволит моя гордость, так как разыгрывать из себя поклонника — это мужская роль. Его послы ведут себя так, будто замужество с королем — высочайшая честь, которой может удостоиться принцесса из дома Клеве. И мы должны рассматривать это как невероятное одолжение с его стороны.

— Тогда вы правы, что решили подождать, — прошипела Анна. — Никогда еще я не испытывала такого унижения!

Смерть отца на первой неделе февраля принесла всем облегчение, но, хотя ее давно ждали, сильно всех опечалила. Мать облачилась в глубокий траур и батистовый Stickelchen, похожий на монашеский вимпл, и удалилась в часовню молиться о душе супруга. Осиротевшие Анна и Эмили стояли на коленях рядом с ней и проливали обильные слезы.

Оставив женщин скорбеть в уединении, новый герцог Вильгельм V с горестным лицом, дрожа от озноба, сопроводил гроб с телом отца к месту упокоения в Клеве. Вернувшись домой, Вильгельм слег. Болезнь его была серьезной, и в течение нескольких недель над ним висела опасность отправиться вслед за герцогом Иоганном в могилу.

В случае смерти Вильгельма, сохрани его Господь, суверенной правительницей Клеве станет Сибилла. Будет ли она искать союза с Англией? Почти наверняка да, ведь ее супруг курфюрст был всей душой за это. Брат или сестра, судьба Анны от этого не изменится.

Ко всеобщему облегчению, Вильгельм медленно шел на поправку. К третьей неделе марта, худой и бледный, он уже мог сидеть в кресле и принимать посетителей. Из окна своей комнаты Анна увидела гонца в ливрее курфюрста, который галопом влетел во двор. Через час Вильгельм позвал ее в свою спальню и с ноткой ликования в голосе сообщил, что члены английской депутации расстроены медленным продвижением дела и король Генрих отправляет в Клеве специального посланника, дабы договориться о союзе. Англичане попросили курфюрста, чтобы тот убедил Вильгельма обдумать дело серьезно, ибо оно касается лично короля.

«А лично меня оно не касается?!» — про себя кипятилась Анна.

— Англичане в нетерпении! — продолжил Вильгельм. — Курфюрст пишет, что они неустанно твердят ему: положение протестантов заметно улучшится благодаря влиянию лютеранской королевы Англии; король Генрих так привязывается к своим супругам, что управлять им лучше всего через его жен.

— Но я не лютеранка! — возразила Анна. — Как они смеют предполагать такое!

— Они просто хотят ублажить курфюрста, Анна. Он уже обещал сделать все возможное для достижения этого союза и теперь уговаривает меня согласиться на брак. Он дал слово послать в Англию ваш портрет.

— Сперва он должен был посоветоваться с вами, — сказала Анна. — Он не имеет права действовать от имени Клеве.

— Schwester, — терпеливо проговорил Вильгельм, — он действует от моего имени. Ему пришлось, потому что я был болен. Но портрет не отправят, по крайней мере пока. Желая дать мне время все взвесить, курфюрст сказал послам, что его придворный художник мейстер Кранах заболел.

Как не порадоваться этой краткой отсрочке!

— Полагаю, о том, что я могу захотеть увидеть портрет короля, никто не подумал, — сказала Анна. — Так ли он красив, как о нем говорят? Никому не пришло в голову, что для меня это может иметь значение?

Вильгельм строго посмотрел на нее:

— Этого не требуется. Есть более важные мотивы, которые стоят на кону в этой игре с помолвкой. Вашим долгом будет любить своего супруга, и вы должны приложить к этому усилия, изучить его, чтобы знать, чем его порадовать.

— Разумеется, я надеюсь полюбить своего супруга! — воскликнула Анна. — Но есть огромная разница между любовью по обязанности, о которой вы говорите, и настоящей любовью, какая была между матерью и отцом и какую явно нашла Сибилла с курфюрстом. Обрести в браке именно ее я и рассчитываю.

— Тогда я буду молиться, чтобы вы ее обрели, Анна. И все же за браком с принцем стоит нечто большее. Королю Генриху уже рассказали о вашей красоте и добродетели. Сибилла и курфюрст восхваляли присущие вам совестливость, честность и серьезность.

— Надеюсь, они не создали впечатления, что я образец женского совершенства, ведь я всего лишь человек! Надеюсь, король не будет введен в заблуждение.

— Скажу вам как мужчина, Анна, многие джентльмены нашли бы вас весьма привлекательной. — Вильгельм редко делал комплименты, так как порицал грех тщеславия. Анна была тронута и поцеловала брата в щеку. — Так, значит, вы не станете переживать? — спросил он, приподняв одну бровь.

— Не стану, — со вздохом согласилась она. — Я буду с добрыми надеждами ждать прибытия английских послов.

Вернувшись в свою комнату, Анна утешилась мыслями о том, что все еще зыбко, переговоры о замужестве могут длиться долго, а помолвки нередко распадаются. Взяв зеркало, она вгляделась в отполированную серебряную поверхность и осталась довольна собой. Да, привлекательна, но красива ли? Нет. У нее было розовое лицо, по форме напоминавшее сердце, с милым ротиком и аккуратно изогнутыми бровями, но веки были слишком тяжелые, подбородок чересчур заостренный, а нос не в меру длинный и широкий у основания. Тем не менее она отличалась высоким ростом и грацией, имела ладную стройную фигуру и нежные руки. Достаточно ли этого, чтобы порадовать такого мужчину, как король Генрих, внимания которого, вероятно, всю жизнь доискивались прекрасные женщины? Или король, как и ее брат, ценил в дамах более глубокие качества, такие как скромность, смирение и благочестие? Она молилась, чтобы последнее оказалось правдой.

Ранней весной, вызвав множество кривотолков при дворе, доктор Хайнрих Олислегер, вице-канцлер, и другие сановники Клеве вернулись из Кёльна и поспешили с докладом к герцогу. Вильгельм потребовал, чтобы мать, Анна и Эмили присутствовали на аудиенции, и они скромно сидели в углу приемного зала.

Доктор Олислегер, крепкий мужчина лет сорока, с бородой как лопата и пушистыми усами, богач, бюргер по происхождению, был убежденным гуманистом и одним из ближайших советников отца.

— Ваша милость, — сказал Олислегер, — мы встретились с английскими послами и имели с ними предварительные беседы. Говорил за всех доктор Уоттон, он законник; герр Карне — ученый и дипломат, герр Берд — член королевского Тайного совета. Герра Барнса вы знаете как главного эмиссара короля у протестантских принцев. Его прислали в надежде, что он сумеет снискать ваше расположение. Все они хорошо изъясняются по-немецки.

Вильгельм кивнул:

— Послы рассказали вам, с какой целью их сюда отправили?

Доктор Олислегер позволил себе криво усмехнуться:

— Они явно имели намерение разузнать о внешности и характере леди Анны. — Он поклонился ей и продолжил: — Думаю, они остались довольны полученными от нас сведениями, так как сразу заявили, что король Генрих наделил их полномочиями предложить вашей милости его дружбу. Послы жаждут получить аудиенцию. Полагаю, им необходимо убедиться, что вы искренне заинтересованы в альянсе. Если это так, они хотели бы увидеть принцессу и отправить королю ее портрет. Если она ему понравится, король будет рад оказать честь дому и семье вашей милости, заключив союз.

Анна едва могла сдержать возмущение. Возмутительно, что король Генрих поставил столь важный альянс в зависимость от ее внешней привлекательности! Но постепенно ею стала овладевать мысль, что, вероятно, как и она, король желал заключить брак, в котором могла расцвести любовь. И кто посмел бы бросить ему упрек за то, что и в четвертый раз он не оставляет надежды обрести семейное счастье? Может быть, их супружество и не превзойдет пределов ее мечтаний, но вдруг, при взаимном стремлении наладить отношения, все-таки окажется успешным? Это было бы выгодно всем.

Вильгельм задумался:

— Мне не хотелось бы, чтобы со стороны это выглядело так, будто я бросаюсь в распростертые объятия короля Англии, ликуя по поводу выпавшего на долю моей сестры счастья. Если мы обнадежим его величество и какое-то время подержим в ожидании, это может дать нам большие преимущества. Но главное, я намерен убедиться, что с леди Анной будут хорошо обращаться в Англии и обеспечат ей статус и положение, которых она заслуживает. Его величеству нужно дать понять, что в доме нашей почтенной матушки ее воспитали добродетельной. Меня беспокоит, как она будет жить королевой при дворе, который славится развратом. Имея в виду случившееся с другими женами короля, я должен быть уверен, что моя сестра будет счастлива.

Анна ощутила жаркую благодарность к Вильгельму, но доктор Олислегер, похоже, испытывал сомнения.

— Ваша милость, король, вероятно, не расположен к ожиданию. Он может обидеться на любую задержку с нашей стороны, и тогда мы утратим все преимущества, которые имеем, потому что брак не состоится. По моему скромному мнению, переговоры нужно завершить как можно скорее.

— Очень хорошо, — сказал Вильгельм. — Скажите послам, чтобы они явились в Клеве через два дня, и я приму их.

Прошло два дня, а Вильгельм по-прежнему мешкал в Дюссельдорфе. Только вечером он отправился в Клеве.

— По-моему, это выглядит грубостью с его стороны — заставлять послов ждать, — сказала Анна Эмили. Одетые в ночные сорочки, они сидели на кровати Анны и все не ложились спать. — Ему нужен этот союз, как и королю Генриху. Лучше бы они уже перестали играть в игры и обо всем договорились.

— Вам, похоже, начинает нравиться идея выйти замуж за короля, — заметила Эмили, сплетая в косу свои длинные волосы.

— Я не уверена, — призналась Анна. — Сперва я испугалась, но теперь вижу преимущества этого союза и хочу быть полезной Клеве.

— Благородная дева приносит себя в жертву ради своего народа! — провозгласила Эмили, закидывая косу за плечо.

— Что-то вроде этого, — улыбнулась Анна.

— Я буду скучать по вам, — сказала сестра, и у нее на глазах заблестели слезы.

— Я еще не уехала, и пока нет уверенности, что это произойдет, — ответила Анна, чувствуя, как сжалось у нее горло при мысли о расставании, возможно навсегда, с Клеве, с сестрой и со всеми, кого она любила.

Ее вырастили в понимании того, что однажды это произойдет. У нее на глазах Сибилла уехала в Саксонию, Анне тогда было всего четырнадцать лет; она знала, что ей самой повезло задержаться дома так надолго, но перспектива расставания с семьей и родной страной разбивала ей сердце. Она была уверена, что будет ужасно скучать по дому.

— Мы станем писать друг другу, и может быть, вы приедете навестить меня в Англию, — сказала Анна, стараясь придать голосу столько живости, сколько могла.

— Мне бы понравилось отправиться в Англию и стать королевой, — вздохнула Эмили.

— И выйти замуж за человека, который похоронил трех несчастных жен?

— Может, это они сделали его несчастным.

Анна задумалась:

— Полагаю, это возможно.

— Подумайте сами, — продолжила Эмили, откидываясь на подушку и потягиваясь, словно кошка. — Королю был нужен сын, поэтому он пытался развестись со своей первой женой, которая не смогла родить ему наследника, а та упрямо отказывалась давать согласие. Понятно, почему он на нее разгневался. Потом вторая жена, Анна Болейн, тоже не смогла произвести на свет сына и была неверна королю. Это измена. Она получила по заслугам. С третьей женой он был счастлив, и не его вина, что она умерла при родах. Разве не так?

— Так, — вынужденно согласилась Анна. — Но он намного старше меня — больше чем в два раза. Боюсь, я ему не понравлюсь, и, если так случится, меня ждет ужасная участь.

— Глупости, Анна! Любой мужчина был бы счастлив получить вас в жены. Король полюбит вас, как только увидит.

— Надеюсь, вы правы. Если я обрету любовь, какая была между нашими родителями, то буду вполне удовлетворена.

Эмили ушла спать. Оставшись одна, Анна долго лежала без сна и размышляла: очевидно, король расположен к ней и ищет счастья в браке. Если она ему понравится, постарается ничем его не обижать и будет вести себя так, что ее никто ни в чем не сможет упрекнуть или обвинить, и король Генрих не заметит ничего неладного в брачную ночь, тогда с ней все будет хорошо. Вероятно, она и сама встретит счастье. Ох, но сколько же тут «если»!

Вильгельм вернулся из Клеве. Анна расстроилась, узнав от матери, что он не встретился с послами, хотя и заставил их прождать невероятно долго. Следом за ним приехал доктор Олислегер, который поговорил-таки с англичанами. Когда Вильгельм призвал Анну в свой кабинет, чтобы она послушала, как прошла встреча, Олислегер уже был там и ждал ее.

— Миледи Анна, — начал он, — я, доктор Хограве и другие советники герцога имели долгую беседу с англичанами.

— Вы сами не поговорили с ними?! — с вызовом спросила Анна у брата.

— Вице-канцлер Олислегер, следуя моим указаниям, объяснил английским послам мое отсутствие. — Вильгельм слабо улыбнулся. — Нам не годится демонстрировать излишнее нетерпение.

Анна бросила на него недовольный взгляд. Его медлительность могла стоить Клеве выгодного союза.

— Я заверил английских посланников, — начал Олислегер, — что с нашей стороны нет намеренного затягивания переговоров. Но, сир, они продолжают вести себя так, будто король делает нам большое одолжение, и выражают изумление, что вы не спешите принять выпавшее на долю вашей сестры счастье. Они полагают, вы тянете время, чтобы выжать наиболее выгодные условия контракта из их господина.

— И они правы, — сказал Вильгельм. — Я не уверен, что могу позволить себе снабдить леди Анну достойным приданым. И хочу знать больше об условиях, которые предлагает король Генрих, и какое содержание он выделит ей для обеспечения ее нужд. После этого я определюсь с ответом.

— То же самое сказал послам и я, сир. А также сообщил им, как вы приказали, что они получат портреты обеих леди в течение четырнадцати дней.

— Обеих леди? — удивленно переспросила Анна.

— Да, мадам. Об этом просил король.

Анна строго взглянула на Вильгельма:

— Но я думала, речь шла только обо мне как о старшей сестре?

— Мне тоже преподносили это так, — ответил ей брат, — но его величество желает сделать выбор.

Анна не вполне сознавала, что почувствовала. С одной стороны, она испытала облегчение, — может быть, ей не придется покидать Клеве; с другой — ее гордость была немного уязвлена. Вдруг король решит, что Эмили нравится ему больше? Как унизительно это будет для Анны, если он предпочтет ей младшую сестру и та первой выйдет замуж! Впредь ее всегда будут считать отвергнутой невестой.

Вильгельм продолжил беседу с Олислегером, не обращая внимания на смятение сестры.

— Они могут взять портреты, написанные шесть лет назад.

— Нет, только не мой, прошу вас! — запротестовала Анна.

Ее изобразили в профиль, да к тому же в выбранной матерью гадкой шапке. Она выглядела какой-то толстой крестьянкой, и подбородок был слишком тяжелый. Ей не хотелось, чтобы король Генрих или кто угодно другой видел ее такой. Эмили была гораздо больше похожа на себя и явно выигрывала. Не было сомнений, кого выберет король.

Вильгельм нахмурился.

— Если мне будет позволено высказать свое мнение, — вмешался Олислегер, — тот портрет леди Анны показывает ее не такой, какая она есть.

Анна благодарно улыбнулась ему.

— Тогда мы должны заказать другой, — решил герцог, — и найти для этого самого лучшего художника.

— Я позабочусь об этом, — пообещал Олислегер.

Послы без толку сидели в Клеве уже пять недель. Даже курфюрст Саксонии начал терять терпение и прислал вице-канцлера Бурхарда, дабы тот побудил Вильгельма к продолжению переговоров. Вильгельм настоял, чтобы Анна и Эмили присутствовали, когда он принимал этого весьма почтенного и влиятельного государственного мужа, и устроил все так, что английские послы тоже стали свидетелями встречи. Анна собиралась с духом, желая произвести хорошее впечатление на англичан, но потом Вильгельм обмолвился, что послов не будут представлять ни ей, ни Эмили.

— Вы не пойдете общаться с гостями, будете стоять за моим креслом и обе оденетесь, как велит вам мать. Я попросил ее, чтобы вас обеих одели скромно и неброско.

Это означало, что их облачат в закрытые платья длиной от шеи до пят и огромные, украшенные перьями шляпы, которые будут затенять лица. «Да уж, — с горечью размышляла Анна, — трудно придумать для предполагаемых невест более не подобающий случаю наряд!»

— Мы похожи на пугал! — пожаловалась Эмили, когда они степенно шествовали в приемный зал.

— Послы решат, что Вильгельм прячет нас, потому что мы калеки или уродины, — в сердцах бросила Анна.

— У вашего брата есть свои соображения, — твердо заявила мать, и ее было не переубедить.

Вице-канцлер Бурхард, одетый в торжественную черную мантию, поклонился Вильгельму. У него было лицо уставшего от жизни человека, хитрые глаза и тяжелый двойной подбородок. Анна украдкой разглядывала английских послов, которые стояли в некотором отдалении. Главный среди них, доктор Уоттон, имел вытянутое лицо и казался с виду добряком. Все англичане смотрели на Анну и Эмили с нескрываемым интересом.

Аудиенция состояла из простого обмена любезностями. Только после обеда, когда Бурхард удалился с Вильгельмом и Олислегером в личный кабинет герцога, они занялись тем, ради чего собрались сегодня. Анна, сидевшая с Эмили и матерью за столом, наблюдала, как Вильгельм отвергает все попытки Бурхарда подтолкнуть его к одобрению союза.

— Англичане устали от проволочек и надуманных извинений, — горячился саксонец. — Они говорят, что вам, господин Олислегер, это прекрасно известно.

Олислегер утер лоб.

— Так и есть. — Он в отчаянии поглядел на сверкавшего взглядом Вильгельма. — Больше всего их беспокоит, что они не видели юных леди или не смогли толком их рассмотреть. За обедом послы жаловались на то, как были одеты их милости сегодня утром. Они назвали наряды девушек чудовищными — простите, что говорю это при вас, миледи, — и сказали, что не имели возможности ни разглядеть их лиц, ни познакомиться с ними лично. Боюсь, я вспылил и позволил себе спросить, не хотят ли они лицезреть их голыми?!

— Действительно! — воскликнула мать.

Анна вся сжалась от стыда. Эмили хихикнула.

— Мои извинения, ваши милости. — Олислегер выглядел сконфуженным. — Послы ответили, что всего лишь хотели увидеть юных леди. Я пообещал, что вскоре организую это.

— Прошу вас, милорд герцог, — вмешался Бурхард, — пошлите послов к королю, чтобы предложить ему леди Анну. По крайней мере, в этом случае вы узнаете, каковы намерения англичан и какие условия предлагает король.

Олислегер согласно кивнул.

— Я никого не могу сейчас отправить, — раздраженно ответил Вильгельм. — Дипломаты нужны мне для встречи в Гелдерне.

Вице-канцлер Бурхард вздохнул:

— Милорд, это никуда нас не приведет. Может быть, вы снимете с себя груз и объясните настоящую причину, почему вас тревожит продвижение переговоров о браке, о чем я вынужден был конфиденциально сообщить английским послам.

Анна пристально взглянула на брата. Вильгельм на мгновение смешался, но потом пришел в себя и, обращаясь к ней, сказал:

— Меня беспокоит, Анна, что ваша помолвка с Франциском Лоррейнским все еще в силе и вы не свободны для замужества.

Анна оторопела:

— Но отец говорил, что предварительное соглашение не имеет силы, потому что обещания были даны друг другу отцами, так как Франциск и я были слишком маленькими, чтобы давать согласие. Он сказал мне, что мы свободны вступать в брак, когда и с кем захотим.

— Мне он говорил то же самое, — подтвердила мать.

— И это правда, как я не раз заверял его милость, — сказал Олислегер, — и послов.

— Тогда, сын мой, о чем тут беспокоиться? — спросила герцогиня.

Вильгельм вздохнул:

— Мадам, я знаю, мой отец считал предварительное соглашение аннулированным, но формально этого не было сделано.

— Этого и не нужно, — вмешался Бурхард. — Очевидно, герцог Лоррейнский не станет возражать, потому что хочет женить своего сына на дочери французского короля.

Олислегер повернулся к Вильгельму:

— Заверяю вашу милость, вам не стоит больше тревожиться об этом. Во имя любви Господа, позвольте нам приступить к переговорам.

Последовала долгая пауза.

— Хорошо, — сказал Вильгельм. — Я отправлю посла в Англию.

Анна напряглась. Похоже, она все-таки станет королевой англичан.

Глава 4

1539 год

В том году июль в Шваненбурге выдался жаркий. Заниматься чтением или вышивать было трудно. Но мешала Анне не только удушливая жара. Мать пришла к ней и сообщила, что король Генрих сам выразил озабоченность, действительно ли она свободна от прежде данных обещаний.

— Послы требуют письменного подтверждения того, что ее помолвка официально расторгнута, — сказала герцогиня. — Король желает, чтобы это дело разрешилось, потому как слышал о вашей добродетели, уме и прочих достоинствах. Если вы не свободны, он попросит руки Эмили, но предпочел бы вас, так как вы старшая. Он тревожится только о том, чтобы ничто не препятствовало вам выйти за него замуж. — Мать улыбнулась. — Думаю, доктор Олислегер сможет удовлетворить его в этом.

— Я уверена, тут не о чем беспокоиться, — сказала Анна.

Мать положила ладонь на ее руку:

— Надеюсь, вы довольны этим браком, дитя?

— Да, миледи. Признаюсь, сперва он был мне не по душе, но я понимаю, в чем мой долг, и постараюсь стать хорошей супругой для короля, чтобы вы и Клеве могли мной гордиться. — Анна осознала, что примирилась с ожидавшей ее участью, и даже испытывала радостный трепет в душе от предвкушения великой судьбы.

— Послы хотят встретиться с вами, и я думаю, сейчас самое время, раз вы скоро станете королевой англичан.

— Разумеется. Я буду рада принять их.

— Хорошо. Я организую встречу с ними в саду сегодня после обеда. Скажите вашим горничным, чтобы одели вас в алое бархатное платье. Оно вам очень идет, и вы будете выглядеть превосходно.

Анна согласилась. Алое платье — самое роскошное из всех, что у нее имелись. Из того красного шелкового, с предательскими пятнами, она выросла. Как дорого она заплатила за свое удовольствие… и, может быть, заплатит еще больше. Эта мысль не давала ей покоя и приходила в голову чаще и чаще, по мере того как ее брак с королем становился все более вероятным. Может ли мужчина узнать, что его жена не девственница? А еще страшнее, способен ли он определить, что она рожала?

Решительно отбросив в сторону неуместные страхи, Анна пошла переодеваться для встречи с послами.

Сидя на каменной скамье в саду между матерью и Эмили, Анна чувствовала, что выглядит принцессой до кончиков ногтей. Юбка платья, обшитая золотой тесьмой, мягкими складками лежала вокруг ее ног; длинные рукава, собранные над локтями узорными лентами, свисали почти до земли; поверх расшитого драгоценными камнями лифа лежали тяжелые цепи и крест, усыпанный самоцветами; на голове у нее был изящно отделанный Stickelchen из шелкового дамаста, надетый поверх крылатой батистовой шапочки и покрытый вуалью из золотистых нитей; пальцы унизаны кольцами.

Когда послы подошли и низко поклонились, Анна грациозно кивнула им. Доктор Уоттон, выступавший в роли главы делегации, вел себя с изысканной вежливостью; он явно имел большой опыт в искусстве дипломатии.

— Мне говорили, что красотой ваша милость превосходит герцогиню Миланскую, как золотое Солнце затмевает своим блеском серебряную Луну, — сказал он. — И теперь я сам вижу, что это правда. Его величество — счастливейший из мужчин. Говорят, вы наделены множеством прекрасных качеств.

— Леди Анне привили все добродетели и навыки, необходимые супруге, — сказала герцогиня Мария. — Она умеет читать и писать, готовить и весьма умела в обращении с иглой.

— Восхитительно, восхитительно! — воскликнул доктор Уоттон. — Вы музыкальны, миледи?

— Я не пою и не играю на музыкальных инструментах, сэр, но люблю музыку, — ответила Анна.

Ей показалось или в его добродушии просквозило легкое недовольство?

— На каких языках вы говорите?

— Только на немецком, сэр, — ответила она, чувствуя свою ущербность. Неужели посол ожидал, что она владеет английским? — Но я уверена, что быстро выучусь говорить по-английски.

— Очень хорошо, очень хорошо. — Уоттон повернулся к матери. — Ваша милость, удалось ли сделать что-то, чтобы его величество получил затребованные портреты?

— Увы, нет, — призналась мать. — Мы надеялись, что их напишет мейстер Вертингер, но он занят другими заказами. Мы послали за мейстером Кранахом в Саксонию, однако пока не получили ответа.

— Ничего, мадам. Его величество пришлет своего художника, мастера Гольбейна, если это приемлемо.

— Разумеется. — Герцогиня улыбнулась. — Я уверена, герцог Вильгельм даст разрешение. Мы все наслышаны о работах Ганса Гольбейна.

— Я также получил указания сказать вам, мадам, и герцогу, что, если имеются какие-либо затруднения с приданым, мой господин ставит добродетель и дружбу превыше денег.

«Генриху, похоже, не терпится», — подумала Анна. Все короли хотели денег.

— Он очень щедр, — с расширившимися от удивления глазами отозвалась мать.

В начале августа двор переехал в Дюрен, охотничий замок Вильгельма, расположенный в гористой части герцогства Юлих. Бо́льшую часть времени герцог проводил, запершись в кабинете с доктором Уоттоном и послами. Наконец он назначил доктора Олислегера и Вернера фон Гохштадена, великого магистра двора[13] Клеве, послами в Англию.

— Они будут обладать полномочиями для улаживания всех вопросов, — сказал Вильгельм Анне, когда семья собралась за столом на ужин. — И мы предложим приличную сумму в качестве приданого, несмотря на намек короля, что мы можем отказаться от выплаты.

— Спасибо вам, Bruder, — поблагодарила Анна.

Она не хотела ехать в Англию без приданого, чтобы не чувствовать себя ущербной.

Мать закончила трапезу и повернулась к ней:

— Кажется, мое дорогое дитя, вы скоро отправитесь в Англию.

— Если королю понравится мой портрет, — сказала Анна, чувствуя, как при мысли о расставании с родными в горле у нее встает ком.

— Он может предпочесть мой, — встряла Эмили.

— Тогда я порадуюсь за вас, — отозвалась Анна.

По правде говоря, она сама до сих пор не понимала, испытает в таком случае зависть к сестре или облегчение.

— Думаю, он попросит руки Анны, — сказал Вильгельм.

— Мне жаль будет разлучаться с любой из вас. — Мать выглядела печальной. — Но я знаю, в чем состоит мой долг, так же как вы знаете свой. Именно ради этого вас так старательно растили и воспитывали.

— Доктор Уоттон задал мне странный вопрос, Анна, — сказал Вильгельм. — Он поинтересовался, не имеете ли вы склонности к кое-каким увеселениям этой страны?

— Он имел в виду, не пьяница ли я?! — ужаснулась Анна.

Эмили фыркнула и, едва сдерживая смех, ткнулась носом в свой кубок, а мать возмутилась:

— Какая наглость! И это притом что вы, сын мой, известны своей воздержанностью. Эти англичане невозможны!

— Но вопрос вполне оправдан, ведь мы, немцы, славимся любовью к пиву и вину, в общем, говорю об этом с сожалением, — к пьянству. Лютер и тот называл нас запойными демонами. В Англии о нашей репутации, без сомнения, известно.

— Король опасается, как бы ему не подсунули вместо жены пивную бочку!

Эмили захохотала, Анна тоже прыснула со смеху.

— Надеюсь, что нет! — откликнулась мать, но даже ей с трудом удалось подавить улыбку.

В начале августа в Дюрен приехал Ганс Гольбейн.

— Художник приехал! — крикнула Эмили, высовываясь из красивого эркерного окна в башне Герцогини, возведенной отцом для своих женщин. Анна присоединилась к сестре, но успела заметить только спину Гольбейна, когда тот входил в дверь, расположенную внизу, под ними. Девушки наблюдали, как из повозки на двор выгружают мольберт и другие приспособления.

— Не позвать ли нам горничных? Пора подбирать наряды.

— Я надену алый бархат, — сказала Анна. — Это платье произвело хорошее впечатление на доктора Уоттона, надеюсь, оно понравится и королю.

Говоря это, она следила глазами за коренастой фигурой снова появившегося во дворе Гольбейна: лакей вел художника к отведенным ему апартаментам в гостевом доме из красного кирпича, стоявшем напротив башни.

— Он выглядит довольно брюзгливым, правда? — поделилась наблюдением Эмили.

И не ошиблась. Подтверждения не замедлили явиться во время первого же сеанса позирования. Гольбейн оказался человеком молчаливым; его квадратное лицо имело львиные черты и обрамлялось широкой, наподобие лопаты, бородой и коротко подрезанной челкой. К работе художник относился весьма серьезно, разговоров не поощрял и, хотя был способен поддержать беседу с Анной по-немецки, делал это, только когда был в настроении, а по большей части молчал.

— Пожалуйста, не шевелитесь, — скомандовал ей Гольбейн.

Несколько набросков уже были сделаны, и теперь он писал портрет на небольшом круглом куске пергамента, который сам вырезал.

— Это будет миниатюра? В Англию легче послать миниатюру, чем большую картину.

— Да, ваша милость. Большой портрет я напишу позже. А теперь, прошу вас, не разговаривайте.

— Можно мне посмотреть, как вы рисуете? — спросила Эмили, сидевшая у стены и ерзавшая от скуки.

— Нет, принцесса. — Художник взглянул на Анну. — Не двигайтесь, миледи, и не отворачивайтесь от меня. Положите правую руку поверх левой.

Утро заканчивалось, солнце поднялось высоко, и Анне в ее роскошном платье стало жарко, хотелось снять головной убор. Волосы под ним взмокли от пота и прилипли к голове. Она подняла руку, чтобы утереть лоб.

— Не шевелитесь! — одернул ее Гольбейн.

Время тянулось бесконечно. Тишина, как и жара, подавляла. Эмили зевала. Наконец мастер отложил кисть.

— На сегодня достаточно.

— Можно посмотреть?

— Не сейчас. Когда я закончу. Надеюсь, завтра. Доброго дня, ваши милости. — И он принялся вытирать кисти.

Анна поняла, что их отпускают. Слава Богу, портрет скоро будет готов. Она молилась, чтобы он был похож и она выглядела привлекательно. К счастью, Гольбейн пользовался хорошей репутацией.

Принцесса не разочаровалась. Когда на следующий день художник заявил, что закончил работу, Анна внутренне затрепетала, увидев себя на портрете скромно улыбающейся и написанной весьма изящно. Цвет лица был чистый, взгляд спокойный и лицо милое.

Доктор Уоттон, которого позвали посмотреть миниатюру, был доволен.

— Мастер Гольбейн, вы сделали портрет очень похожим.

Настала очередь Эмили. Пока Гольбейн делал первый набросок и резко командовал, чтобы она не шевелилась, Уоттон стоял за плечом художника, что того сильно раздражало.

— Это прелестно! — провозгласил Уоттон, беря в руки законченный рисунок. — Какое сходство! Не нужно писать миниатюру. Этот рисунок подойдет.

Гольбейн рассердился.

— Мне поручили написать две миниатюры, — резко возразил он. — Король лично дал такое распоряжение.

— Король хотел увидеть портреты как можно скорее, — отреагировал Уоттон. — Предпочтительно — еще вчера! Позвольте мне отправить этот рисунок и миниатюру сегодня. Уверяю вас, его величество будет доволен. Я ручаюсь.

Гольбейн закатил глаза и сказал:

— Очень хорошо, доктор Уоттон, — но по голосу было слышно, что он вовсе не рад.

Анна взглянула на портрет Эмили. Сестра выглядела необычно для себя мрачной. Ее красивое платье не попало на рисунок, но короля Генриха, несомненно, больше интересовало лицо. Предпочтет ли он ее Анне? Она так не думала, потому что этот портрет не показывал Эмили во всей красе. В нем не был схвачен ни ее солнечный характер, ни остроумие. Сделано ли это нарочно, чтобы выбор точно пал на Анну? Или Эмили выглядела бы иначе, если бы Гольбейну дали шанс написать миниатюру?

В любом случае теперь уже было поздно что-то менять; портреты отправят королю Генриху сегодня, и вскоре они узнают, которой из них суждено носить корону Англии.

Вильгельму, казалось, было все равно, которую из его сестер выберет король, если тот решился-таки взять одну из них в жены. Анна понимала, что по большому счету нет никакой разницы, имя какой принцессы впишут в брачный договор; целью стремлений обеих сторон являлся этот союз сам по себе.

— Его величество был очарован портретом леди Анны, — сияя улыбкой, сообщил доктор Уоттон, — и сразу заявил, что хочет жениться именно на ней. — Посланник поклонился Анне так почтительно, будто она уже была королевой.

Сцена эта происходила в кабинете Вильгельма, куда его сестры спешно явились по требованию Уоттона.

Обрадованная, что выбор пал на нее, но не вполне уверенная в своих чувствах касательно ставшего почти решенным брака, Анна улыбнулась послу.

— Король оказывает мне высочайшую честь, — сказала она, взглянув на Эмили, которая наверняка чувствовала себя уязвленной тем, что выбор пал не на нее, но хорошо это скрывала.

— Его величество с нетерпением ждет вашего прибытия в Англию, — сказал ей доктор Уоттон. — Уже наступил сентябрь. — Он повернулся к Вильгельму. — Вы готовы заключить контракт, сир?

— Конечно готов, доктор Уоттон, — с ликующим видом ответил тот.

Анна смотрела с помоста, как ее брат подписывает брачный договор: Вильгельм размашисто поставил подпись на глазах у всего двора. Потом, по его кивку, она встала, чувствуя на себе выжидательные взгляды всех, кто был в зале. Анна боялась этого момента, никогда прежде ей не приходилось выступать перед людьми, но было понятно: нужно привыкать, ведь у королевы Англии будет много публичных обязанностей. Анна набрала в грудь воздуха:

— Я хочу выразить сердечную благодарность его милости, моему брату, и людям Клеве за то, что выбрали меня для брачного союза, лучше которого я не могу и желать.

Ну вот, дело сделано, все, как просил Вильгельм, и голос ее ни разу не дрогнул. Анна сделала реверанс и села. Мать одобрительно смотрела на нее.

Вильгельм занял место рядом с ней, опустившись в огромное кресло, и подозвал своих послов. Им предстояло обсудить множество деталей контракта: приданое, которое Анна привезет с собой; содержание, которое выделит ей король Генрих; состав ее двора и как она доберется до Англии.

Обязанности посла Вильгельм возложил на доктора Олислегера; ему-то и был передан список поручений.

— Скажите его величеству о моем желании, чтобы он вел переговоры с вами, как со мной, если бы я присутствовал там лично. Да поможет вам Бог.

В тот вечер Анна попросила, чтобы матушка Лёве прислуживала ей в спальне.

— Кое-что сильно меня тревожит, — призналась она, стоя у окна и вглядываясь в ночь. — Скоро я уеду в Англию. И как буду тогда узнавать о житье малыша Иоганна в Золингене?

— Так же, как и сейчас, — заверила ее няня, — хотя новостей придется ждать чуть дольше. Ваша достопочтенная матушка уже сказала мне, что я отправлюсь с вами. Фрау Шмидт обещала по-прежнему сообщать мне о том, как идут дела у Иоганна.

Анна вздохнула с облегчением, но разум ее все равно не успокоился.

— Мы должны соблюдать осторожность. Риск теперь будет гораздо больше. Король считает меня девственницей. Что он со мной сделает, если узнает? Это не дает мне покоя.

Матушка Лёве положила руку ей на плечо, чтобы успокоить:

— Прошло восемь лет, Liebling, и за это время никто ничего не узнал. Мы были осторожны и предусмотрительны, будем поступать так и дальше. Если кто-нибудь спросит, я скажу, что у меня в Клеве есть любимый племянник и мне хочется знать, как он растет. Чему тут удивляться? Ни о какой связи с вами никто не заподозрит.

— Нет, конечно нет. Я тревожусь напрасно. — Анна помолчала. — Матушка Лёве, скоро я уеду из Клеве, может быть, навеки. Я всегда надеялась, что однажды, когда малыш подрастет, смогу увидеть своего сына, но теперь, боюсь, моя надежда была напрасной. Нельзя ли мне как-нибудь увидеть его?

Матушка Лёве с озабоченным видом покачала головой, что огорчило Анну:

— Нет. Это невозможно. Мы договорились, что вы больше никогда его не увидите. Для Иоганна его настоящие родители Шмидты. Они считают, что его мать — моя подруга, которая пришла к монахиням за помощью, когда оказалась в трудном положении. Liebling, вы не можете встретиться с мальчиком — это вызовет подозрения. Ваше имя теперь известно по всему христианскому миру, и визит будущей королевы Англии в скромный дом кузнеца в Золингене не останется незамеченным!

— Да, разумеется. Я это понимаю. Но нельзя ли увидеть его издали? Мне очень хочется узнать, какой он с виду, прежде чем я уеду. Другого шанса у меня, вероятно, не будет. — Глаза Анны наполнились слезами. Неутоленная жажда видеть сына терзала ее. — Пожалуйста!

Матушка Лёве хмуро расправляла постель:

— По правде говоря, я не знаю, как это устроить. Вы не можете поехать за тридцать миль в Шлоссбург, не имея на то основательной причины. Как вы объясните это?

— А они не могут приехать сюда, в Дюссельдорф?

— Но с какой стати?

— Сошлитесь на то, что я хочу купить хороший меч в подарок королю, и попросите мейстера Шмидта привезти мне несколько штук на выбор. Скажите, что мне хвалили его искусство.

Матушка Лёве по-прежнему сомневалась.

— А зачем он повезет с собой семью, если сам едет по делу?

— Придумала! — воскликнула Анна. — Намекните ему, мол, если Иоганн станет его учеником, а это наверняка вскоре случится, мальчику может быть полезен визит ко двору.

Няня покачала головой:

— Затея рискованная. Предлагать такое очень странно. Мейстер Шмидт может почуять неладное. Он и так все эти годы задавался вопросом: кто мать Иоганна? Желание увидеть сына для матери вполне естественно. Вдруг он догадается?

Анна сняла с шеи ожерелье и положила его в ларец.

— Теперь уже вы беспокоитесь напрасно.

— Нет, Анна. Я этого не сделаю. Ваша почтенная матушка полагается на меня в том, чтобы сохранить тайну, и я до сих пор не подводила ее. Она придет в ужас, если узнает, что вы затеваете, да к тому же ваш брак с королем Генрихом приближается. Liebling, я знаю, вам тяжело, но поймите, это невозможно.

Анна потерпела поражение. Пока матушка Лёве помогала ей готовиться ко сну, она боролась с волной эмоций, которые грозили поглотить ее целиком, но, когда дверь закрылась и свеча была потушена, Анна дала волю бурным слезам, и не в первый раз.

Однажды в октябре за ужином Вильгельм объявил, что получил письмо от доктора Олислегера.

— Поездка прошла хорошо. По приезде в Лондон сам лорд Кромвель пригласил их на обед и проявил сочувствие к нашей ситуации. Он сказал, что намерение императора отнять у меня Гелдерн бесчестно. Теперь я убежден, что этот договор окажется для нас выгодным.

Анна гордилась тем, что оказывает такую услугу своей стране.

— Послы уже встречались с королем?

— Да, они ездили в его замок Виндзор, потом вместе с его свитой отправились в Хэмптон-Корт. Он оказал им почести, развлекал охотой и пиром. Они сообщили, что король находится в радостном настроении, добром здравии и с нетерпением ждет окончания переговоров.

— Они займут много времени? — спросила Анна, передавая матери блюдо с едой.

— У обеих сторон есть немало вопросов, которые необходимо уладить. Нам нужно организовать для вас достойный эскорт, который демонстрировал бы великолепие Клеве. Мы должны отобрать в свиту людей, которые будут сопровождать вас, и решить, кто из них останется с вами в Англии, по крайней мере до тех пор, пока вы не свыкнетесь с тамошними обычаями. Запомните, Анна, пока вы принцесса Клеве, ваш долг — делать все, что в ваших силах, для блага родной страны, но как только выйдете замуж, станете англичанкой и должны вести себя соответственно. Король ждет от вас этого.

Анна осушила кубок доброго рейнского вина.

— Признаюсь, меня это немного страшит. Я постараюсь изучить английские обычаи и надеюсь, король будет терпелив со мной. Но было бы утешительно иметь рядом нескольких немцев. Я очень благодарна вам за то, что вы позволили мне взять с собой матушку Лёве.

Герцогиня улыбнулась:

— Она вам с детства будто вторая мать, и я доверяю ей, как никому другому. Матушка Лёве будет вашей доверенной помощницей и возьмет под начало ваших фрейлин. Надеюсь, король согласится, чтобы она осталась при вас и управляла вашими придворными дамами.

— Мне нужно взяться за изучение английского! — воскликнула Анна. — Иначе как я смогу общаться с королем?

— Я думал об этом, — отозвался Вильгельм. — Искать вам учителя здесь, вероятно, уже поздно. Я попрошу совета у доктора Уоттона.

— А когда, по-вашему, состоится свадьба? — осмелилась спросить Анна.

— До Рождества.

— Так скоро!

Трудно было поверить, что всего через несколько недель ее место за этим столом опустеет и она будет справлять Рождество на чужой стороне. Сердце разрывалось при мысли, что ей придется попрощаться с семьей и она, может быть, никогда больше не увидит лица любимой матери. Анна сжала лежавшие на коленях руки, костяшки пальцев побелели от напряжения.

— Срок придет, не успеем мы оглянуться, — живо сказала мать. — Нам так много всего нужно сделать.

Новости из Англии приходили в Клеве нерегулярно. Много времени ушло на обсуждение приданого Анны, но король Генрих проявил сговорчивость. Хотя в конце концов сошлись на сумме в сто тысяч золотых флоринов, он великодушно настоял на том, чтобы Вильгельм на самом деле не выплачивал эти деньги. И сам согласился на требование Вильгельма, чтобы Анна получала такое же содержание, как ее предшественницы, а оно составляло двадцать тысяч золотых флоринов.

— И если по смерти короля вы останетесь бездетной вдовой, — объяснил Вильгельм, — то будете получать пенсию в пятнадцать тысяч флоринов до конца дней, даже если захотите вернуться в Клеве. И буде у вас возникнет такое желание, вы можете забрать с собой всю вашу одежду, украшения и посуду. — Он одарил сестру улыбкой, что случалось нечасто. — Анна, если все пойдет по плану, вы заживете в роскоши и никогда ни в чем не будете нуждаться.

— И Клеве будет в безопасности, — отозвалась она, немного потеплев к королю Генриху.

Может быть, и правда, грешили больше против него, чем он сам. Ради них обоих ей хотелось думать о нем хорошо.

Вильгельм просматривал самый последний, детальнейший отчет доктора Олислегера.

— Решено, что вы доедете до Кале за мой счет. Кале — английский город, и король Генрих возьмет на себя все расходы по доставке вас оттуда к нему в Англию. — Он перевернул страницу. — Предусмотрены и действия на тот случай, если я умру бездетным. Сибилла, разумеется, унаследует Клеве, а вы с Эмили вместе получите сто шестьдесят тысяч флоринов и несколько замков с пятью тысячами флоринов дохода в год до конца жизни.

— Значит, теперь все устроено?

— Почти. Возникли споры о том, каким образом вы доберетесь до Англии. Так как скоро зима, я сказал доктору Олислегеру, что, по-моему, вам лучше ехать в Кале по суше, потому как, если вас повезут морем, — а вы никогда не были на корабле, Анна, и не знаете, каково это, — суровая погода может привести к вашей болезни или испортить вам цвет лица, а вы наверняка захотите выглядеть как можно лучше при встрече с королем.

— Значит, я должна ехать по суше.

— Это не так просто, как может показаться. — Вильгельм вздохнул. Порывшись в ящике, он достал оттуда карту. — Видите ли, путь до Кале лежит через Нидерланды, а это земли императора, управляемые его сестрой, королевой-регентом. Нет никаких гарантий, что император даст вам охранную грамоту для проезда через его владения. Единственный способ обойти это препятствие — ехать морем. Но даже если вы рискнете предпринять этот вояж, существует опасность нападения судов подданных императора. Что, если вы попадете в их руки без охранной грамоты?

— А каково мнение короля на этот счет?

— Король — глава английского морского флота, Анна. Говорят, море у него в крови, и он не видит причин, которые помешали бы его прекрасным кораблям доставить вас в его королевство. Он хочет, чтобы вы плыли морем из Хардервейка, что на побережье Гелдерна. Но тогда вам придется пересечь Зёйдерзе, а это опасно для кораблей: даже в хорошую погоду там сложно пробираться через плотины и дамбы. Король понимает это. Он отправил в Гелдерн двоих опытных капитанов для составления лоцманских карт, но они предупредили его, что ни один корабль не может подойти близко к побережью, иначе сядет на мель.

Анна совсем растерялась:

— И как же я попаду в Англию? Послы, кажется, ездят туда-сюда беспрепятственно, но у меня на пути сплошь непреодолимые преграды.

— Вы бесценный груз. — Вильгельм улыбнулся, скручивая карту. — Доктор Олислегер попросил короля, чтобы тот лично запросил охранную грамоту у королевы-регента в Брюсселе с разрешением вам следовать по суше через Брабант.

— И вы надеетесь, что королева-регент даст ее?

— У меня есть на то причины. Если разрешение будет получено, вы отправитесь вдоль северного побережья в Кале. До него примерно двести пятьдесят миль. Король договаривается с графом Саутгемптоном, своим лордом главным адмиралом, чтобы тот встретил вас там с эскортом и перевез через море в Англию. Доктор Олислегер пишет, что лорд Кромвель уже занимается снаряжением кораблей, которые доставят вас, и определяет место, где вы высадитесь, кто должен вас там встречать и в каком месте примет вас его величество.

— Я бы предпочла не вызывать такой суматохи!

— Анна, — строго сказал Вильгельм, — вам предстоит стать супругой короля Англии. Все, что касается вас, должно нести на себе отпечаток его величия. Отныне вы будете причиной всевозможных сует и хлопот, так что вам лучше к этому привыкнуть. Я тоже намерен сделать так, чтобы вы прибыли в Кале с почетом, я снабжу вас золотом, драгоценностями и всем прочим, что подобает иметь невесте такого могучего короля.

Анне хотелось, чтобы Вильгельм умерил помпезность своих речей.

— А что, если королева-регент не даст охранную грамоту?

— Тогда нам придется искать способ отправить вас морем под надежным корабельным конвоем. Но будем надеяться, этого не произойдет. Я обещал королю, что буду сообщать ему в письмах о своих планах относительно вашей поездки, чтобы он мог все подготовить к вашему приезду. — Вильгельм потянулся вперед, сидя в кресле, и взял руки Анны. — Schwester, это будет хороший брак для вас. Король проявил заботу о вашем комфорте и достойном приеме. Доктор Олислегер присовокупил к своему письму послание от него с благодарностью за доброжелательность, проявленную мной при обсуждении альянса. Он побуждает к скорейшему заключению контракта, так как приближается зима. Анна, он хочет жениться как можно скорее. У вас нетерпеливый жених!

Мать, занятая приготовлениями и то и дело справлявшаяся с бесконечным списком необходимых дел, очень обрадовалась, узнав, что лорд Кромвель также занят распоряжениями о подготовке апартаментов королевы в главном королевском дворце Уайтхолл и обустройством Сент-Джеймсского дворца, где Генрих и Анна проведут медовый месяц.

— Говорят, инициалы «Г» и «А» в королевских дворцах вырезали на всех каминах и потолках, вышили на занавесах и постельном белье, высекли на камне, где нужно, — сказала герцогиня Мария. Они сидели в комнате Анны, окруженные стопками нательного белья и полотенец: на всех нужно было вышить новый вензель «AR»[14]. — Мне говорили, что Сент-Джеймсский дворец расположен уединенно посреди парка.

Анна, увлеченно работавшая иглой, вдруг ощутила холодок. Медовый месяц. Брачная ночь приближалась, а вместе с ней рос страх разоблачения и его последствий.

Она не могла сдержаться и неожиданно выпалила:

— Mutter[15], мне боязно! Вдруг король догадается, что я… не девственница… и родила ребенка…

Мать поспешила успокоить ее:

— Нет, дочь моя, я так не думаю. И я уверена, вы понимаете, что, когда будете исполнять свой долг, как того потребует от вас супруг, должны вести себя так, будто все это для вас внове.

Несмотря на добрый совет матери, Анна понимала: ответа на свой вопрос она так и не получила. А был еще один, который она не решалась задать. Должна ли добродетельная женщина испытывать удовольствие на брачном ложе? Она не могла представить, что переживет с королем такой же экстаз, какой пробудил в ней Отто, и все же надеялась в супружеской спальне снова познать это восхитительное ощущение полноты чувств. Генрих наверняка умелый любовник, ведь у него было три жены — и, говорят, множество любовниц в свое время, — но ему уже к пятидесяти, и юношеский пыл, вероятно, давно в нем угас. Анна совершенно не представляла, чего от него ожидать; ясно было одно: король хочет, чтобы она родила ему сыновей, так как сейчас будущее династии зависело от одного маленького мальчика всего-то двух лет от роду. Дай Бог ей оказаться плодовитой!

— Я слышала, главные английские лорды накупили парчи и шелку к вашему приезду. — Голос матери вывел Анну из задумчивости. — Вас ожидает великолепный прием! — Герцогиня окинула дочь искательным взглядом. — Не нужно так волноваться, дитя мое. На брачном ложе совершенно нечего бояться.

Глава 5

1539 год

Король Генрих подписал договор! Английский двор, как сообщал доктор Уоттон, возликовал и окунулся в суматоху приготовлений.

Отныне к Анне следовало обращаться как к королеве Англии и вести себя в ее присутствии соответственно. Невесту английского короля немедленно обособили от всех, даже от матери, которую, как и Вильгельма, она теперь превосходила рангом и которая должна была кланяться ей. Обращаясь к Анне, следовало говорить «ваше величество» или «ваша милость» и соблюдать по отношению к ней всевозможные церемонии; за столом она сидела на высоком стуле. Прежняя жизнь уже не казалась ей ограниченной. Анна скорее скучала по ней: тогда она могла получать хотя бы немного удовольствия от дружеского общения.

А потом из Англии прибыла юная миссис Сюзанна Гилман. Представляя ее Анне, Вильгельм сообщил, что она дочь знаменитого фламандского художника Герарда Хоренбота и сама находится при дворе как весьма умелый художник и иллюстратор, но самое главное, эта англичанка говорила по-немецки.

— Я оставлю вас знакомиться, — завершил церемонию Вильгельм и закрыл за собой дверь покоев Анны.

— Рада принять вас, миссис Гилман.

— Его величество прислал меня служить вашей милости, — ответила гостья. — Он понимает, что вы почти не знаете Англию, и подумал, что я могла бы рассказать вам об обычаях, принятых при английском дворе.

— Ваш приезд — нежданная удача, — с улыбкой сказала Анна.

Ей сразу понравилось открытое, пышущее здоровьем лицо миссис Гилман и ее приятные манеры.

— Очень на это надеюсь. — Миссис Гилман улыбнулась. — Я хорошо знаю двор, потому что работаю там. Я служила покойной королеве Джейн как камеристка ее личных покоев. Мой отец — один из художников короля. Он научил меня моему ремеслу.

Анну это поразило.

— Я не знала, что женщины могут быть художниками! Никогда о таком не слышала.

— Ваша милость, при английском дворе не делают различий, так что у женщин есть разные возможности. Там вы найдете женщин-ученых, дам, которые сочиняют песни, стихи и музицируют.

— Это совсем не похоже на Клеве, — сказала Анна, слегка смутившись. — Здесь не одобряют такие занятия женщин. Боюсь, в Англии я окажусь в невыгодном положении, потому что ничего этого не умею.

— Не волнуйтесь, ваша милость, там есть также множество женщин, обладающих добродетелями и навыками, которыми вы особенно славитесь и которыми восхищается король.

— Значит, обо мне говорят при английском дворе?

— Мадам, — сказала миссис Гилман, — будьте уверены, каждое слово, приходящее отсюда, разносится по двору за пять минут!

— О Боже! — воскликнула Анна, и они обе засмеялись. — Ваш отец должен знать мейстера Гольбейна, — продолжила она.

— Конечно они знакомы. Мейстер Гольбейн был его учеником. Такой сложный человек!

— Верно, — согласилась Анна.

Женщины переглянулись, в глазах у обеих блеснули веселые заговорщицкие искры, и начало дружбе было положено.

— Я так благодарна вам, миссис Гилман, за то, что вы проделали столь длинный путь, — продолжила беседу Анна.

— Для меня это удовольствие, мадам. Король щедро снабдил меня деньгами на дорогу и выделил средства, чтобы меня сопровождал мой супруг. Мы поженились совсем недавно.

— Сколько лет вы прожили в Англии?

— Около восемнадцати, мадам. Я там вполне обжилась. Надеюсь, вы, ваша милость, тоже будете счастливы в этой стране. Король жаждет поскорее увидеть вас. При дворе все только об этом и говорят.

— Тогда, надеюсь, я их не разочарую! — Анна улыбнулась. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне все, что нужно знать, о придворных обычаях и о том, чем я могу порадовать короля.

— О, думаю, вы прекрасно с этим справитесь. Его милость попросил меня немного поучить вас английскому языку, чтобы вы могли соблюдать правила вежливости, когда прибудете.

Анну это обрадовало. Мать распорядилась, чтобы уроки миссис Гилман проходили в женской комнате, самой уютной в ее апартаментах, а сама на это время удалялась вместе со своими дамами в покои поменьше. Занятия шли хорошо, хотя, несмотря на желание учиться, Анна находила английский язык сложным. В чем-то он был похож на немецкий, но, казалось, не следовал никаким логичным правилам. Она овладевала им медленно.

Мать согласилась, чтобы Анна позвала мужа миссис Гилман на ужин вместе с женой. Супруги высоко оценили честь быть приглашенными за герцогский стол, и Анне понравился веселый мистер Гилман, успешный виноторговец, который явно очень любил свою жену.

— Мы познакомились, когда я доставлял вино во дворец Уайтхолл, — сказал он Анне. — На Сюзанну едва не опрокинулась бочка, и я ее спас. — Глаза его заблестели.

— Это было не самое элегантное начало ухаживаний, — заметила его жена.

Глядя на них, Анна впала в задумчивость. Они были так безусловно счастливы, так гармонировали друг с другом. Как было бы замечательно, если бы она сама могла найти такое легкое удовольствие в общении с королем Генрихом!

Сюзанна, а именно так вскоре стала называть ее Анна, без конца рассказывала о роскоши английских королевских дворцов, запланированных по случаю свадьбы торжествах и великолепии двора, который окружит Анну.

— Вашей милости будут служить самые знатные дамы королевства, — говорила она, — и у вас будет собственный совет и свои служители на разных должностях.

— Я не знаю, с чего мне нужно будет начать!

— Не стоит беспокоиться. Вас прекрасно обучили нормам придворного этикета, и там найдется немало людей, которые вам все подскажут.

— Включая вас, я надеюсь! — с горячностью произнесла Анна.

— Разумеется. Его величество дал мне место камеристки при вашей милости, прежде чем я покинула Англию.

— Это меня очень радует. — Анна улыбнулась. — Вы будете главной из моих камеристок.

— Вы оказываете мне большую честь, мадам, даже не зная какую, ведь за места при вашем дворе идет острая борьба, на каждый пост есть по меньшей мере дюжина претендентов, некоторые люди готовы пойти на подкуп. Разумеется, многие должности достанутся тем, кто служил прежним двум королевам и обладает опытом в исполнении своих обязанностей.

— Надеюсь, мне позволят оставить при себе некоторых из моих немецких слуг, — сказала Анна.

— Это дело короля, — ответила ей Сюзанна.

Хорошо бы это не оказалось пустой отговоркой.

Анна сидела за столом в покоях матери. Нужно было вышивать сорочки, которые поедут с ней в Англию, но она отлынивала от работы, завороженно наблюдая за тем, как Сюзанна рисует изящные миниатюры на темы библейских сцен.

— Это для часослова, — объяснила художница.

— Не представляю, как вам удается рисовать мелкие детали на таком маленьком пространстве! — восхитилась Анна.

Они подружились, хотя были знакомы всего несколько дней, и сейчас, когда за окном стемнело и горничные ушли, подбросив в очаг дров, Анна осмелилась задать вопрос, который долгое время не решалась произнести вслух и никогда не задала бы ни одному послу.

— Сюзанна, а король… какой он?

— Ваша милость имеет в виду его характер?

— Да. Прошу вас, скажите мне правду.

Художница отложила кисть:

— Я всегда находила его очаровательным. Конечно, не стоит забывать, что он король, но у него прекрасные манеры, он всегда дружелюбен и обходителен с дамами. Ему присуще качество, которое в Англии называют чувством локтя: его величество умеет одновременно быть накоротке с людьми и оставаться королем, если вы понимаете, о чем я. Ко мне он всегда был добр и щедр.

— Ко мне король тоже проявил доброту и щедрость. И все же я слышала, что он бывает грубым и безжалостным.

— Так говорят, — отозвалась Сюзанна, — но мне не довелось увидеть его с этой стороны.

— Но как же королева Анна? Он приказал отрубить ей голову. Своей жене!

Сюзанна покачала головой:

— Она была шлюхой. Платила музыканту за его услуги. Она даже спала со своим братом. И убила бы короля, если бы ее не остановил лорд Кромвель. Это он раскрыл ее козни.

— Правда? — с сомнением спросила Анна. — Большинство людей, с которыми я разговаривала здесь, считают, что лорд Кромвель просто использовал возможность избавиться от нее, потому что она не смогла родить королю сына.

— О мадам, все было совсем не так, — поспешила заверить ее Сюзанна. — Король простил ей то, что она не выносила последнего ребенка, и надеялся, что скоро она снова будет enceinte. Но потом открылись ее преступления… — Художница помолчала. — Мадам, имя этой женщины не произносят при дворе. Вы поступите правильно, если будете избегать упоминаний о ней при его величестве. Ее измена глубоко ранила короля как мужчину и как суверена.

— Можете быть уверены, я не заикнусь о ней, — пообещала Анна.

— Она заслужила смерть, — сказала Сюзанна с ноткой горячности в голосе. — Это из-за нее король так сурово обращался с королевой Екатериной. Королева Джейн говорила, что его милость по натуре хороший человек, но его сбила с пути Анна.

— Кому и знать, как не ей, — заметила Анна, чувствуя, что на сердце у нее потеплело. — Скажите, он сильно любил королеву Джейн?

— Да, он был предан ей и глубоко скорбел по ее кончине. Много недель не выходил из уединения.

Это тоже, как ни печально само по себе, внушало надежду. Значит, король мог быть хорошим, любящим мужем. Неудивительно, что он надеялся обрести счастье в новом браке.

— А какой была королева Джейн? — осторожно спросила Анна.

— Мягкой и довольно робкой, хотя и старалась преодолеть это. Всячески подчеркивала свой королевский статус, но была доброй и щедрой госпожой. Это трагедия, что она умерла, не увидев, как растет ее сын.

— Он еще так мал. Ему нужна мать.

— Мадам, у него есть воспитательница, которая в нем души не чает, и огромный штат слуг. Ни одного ребенка так не баловали и не суетились так вокруг него.

— Все равно я постараюсь стать ему матерью, — решительно заявила Анна, — и дочерям короля, хотя леди Мария почти одного со мной возраста!

— Мать нужна леди Елизавете, — сказала Сюзанна. — Она потеряла свою, когда была совсем крошкой, а ее воспитательницу перевели к принцу Эдуарду.

— Как, должно быть, ужасно — расти в сознании, что вашей матери отрубили голову, — задумчиво проговорила Анна. — Не могу представить, что она чувствует. Я особенно постараюсь подружиться с леди Елизаветой. Бедная девочка!

Если ей не дано заботиться о собственном ребенке, она изольет свои неудовлетворенные материнские чувства на детей Генриха.

Вильгельм позвал Анну в библиотеку, его святилище, где держал присланные Эразмом бесценные книги, карты и портреты предков. Анна расчувствовалась, увидев среди них портрет отца — такого здорового и словно живого, стоящего на коленях перед Благословенной Девой с Младенцем.

Они сели на скамью, где лежало несколько подушек с гербом Клеве.

— Анна, вы должны знать, что решение короля жениться на германской принцессе вызвало множество разных толков и ликования среди лютеран. Не один только курфюрст надеется, что этот брак поведет короля дальше по пути религиозных реформ. Некоторые даже предвкушают, что вы убедите его величество перейти в протестантскую веру.

— Но я католичка. Зачем мне это делать?

— Вот именно, Schwester, но это не так широко известно. Многие ошибочно полагают, что, раз Клеве порвало с Римом и сочувственно относится к реформам, мы должны быть лютеранами. Доктор Олислегер пишет, что английские реформаторы надеются увидеть в своей новой королеве вторую Анну Болейн, которая была другом протестантам, и рассчитывают, что вскоре обретут нового друга и защитника на троне.

— Тогда мне их жаль. Это напрасные надежды.

— И к тому же опасные. Хотя король симпатизировал реформистам, когда находился под влиянием королевы Анны, он отошел от этой позиции и теперь придерживается более консервативных взглядов. В этом году он заставил парламент принять акт, говорящий о возврате к старым доктринам. Сейчас опасно защищать реформы или проявлять симпатии к лютеранам. Я знаю, мы не всегда держались одной с вами точки зрения на религию, но теперь я думаю, хорошо, что вы верная католичка.

— И всегда ею буду. Боюсь, протестантам суждено разочароваться во мне.

— Не сближайтесь с ними, — посоветовал ей Вильгельм. — В Англии еретиков сжигают.

Мать была занята составлением для Анны нового, достойного будущей королевы гардероба. В ее покоях повсюду лежали рулоны дорогих тканей, доставленные на выбор дюссельдорфскими торговцами.

— Все должно быть по немецкой моде.

Анна не хотела перечить матери, но отметила про себя, что Сюзанна хмурится.

— Английская королева, конечно, должна носить английские платья, — осмелилась высказать свое мнение она.

— Нет! — отрезала мать. — Я слышала, что они нескромные. Пусть вас видят в приличных немецких платьях и головных уборах.

За спиной у Анны Сюзанна молча качала головой. Но вмешиваться она не могла.

Мать была крайне раздражена, когда король Генрих прислал в Клеве портного по имени Уильям Уилкинсон.

— Неужели король считает меня неспособной выбрать свадебный наряд для своей дочери? Этот мейстер Уилкинсон хочет сделать ваше платье в английском стиле. Я сказала ему «нет»!

— Если бы я оделась по английской моде, разве это не был бы комплимент моей новой стране?

Герцогиня покачала головой:

— Нет, дитя. Отставим в сторону скромность, вы отправляетесь в Англию как представительница Клеве, живое воплощение союза. Вы должны надеть лучшее из того, что может дать Клеве. Пусть ваш наряд соответствует нашим обычаям. Это послужит напоминанием о вашем положении в мире. Ваш отец хотел бы этого.

Мнению почившего и горько оплакиваемого отца Анне нечего было противопоставить. Однако мейстер Уилкинсон оказался непреклонным. Платья, которые он сошьет, будут в английском стиле. Так распорядился король. И вот в течение нескольких недель, пока он работал при дворе, Анне приходилось терпеть жалобы матери. Английские платья никуда не годятся; они некрасивые, и вырезы у них совершенно неприличные… Когда мать ушла, Анна подняла одно из платьев, чтобы показать его Эмили, и обе они прыснули со смеху.

— Вильгельм умер бы! — хохоча, проговорила Эмили.

В противоположность английским, наряды, сшитые немецкими портными под руководством матери, имели вырезы под самое горло, юбки с ровным краем без шлейфов, что заставило английского портного покачать головой. На примерку ушла целая вечность. Анна ощущала на себе тяжесть бархата и шелковистость дамаста. Платья были сшиты так, чтобы пояс застегивался выше талии, имели длинные свисающие рукава, отороченные мехом или расшитые по краю золотой нитью; многие были богато украшены золотом. К платьям сделали немало поясов с декоративными пряжками. Мать заказала киртлы из дамаста и шелка, чтобы они виднелись из-под раскрывающихся спереди юбок. Изготовили и новые Stickelchen, богато украшенные бисером и драгоценными камнями, несколько белых льняных, а также вуали и батистовые чепцы. Ларец для драгоценностей Анны — вещь сама по себе прекрасная, из чеканного серебра с накладками из слоновой кости, — был полон тяжелых серебряных гривен и цепочек, ожерелий и подвесок, а также колец и перстней.

Новый гардероб Анны пополнялся день ото дня. Мать никому не давала сидеть без дела. Времени терять было нельзя, так как скоро наступит зима, а до того Анна и вся ее свита должны быть собраны и готовы к отъезду в Англию.

Анну терзали опасения, что старания матери могут оказаться напрасными и король не позволит ей носить немецкие платья, раз уж он обеспечил ее новым гардеробом в английском стиле. Втайне она считала, что английские платья идут ей больше…

На третьей неделе октября послы Вильгельма вернулись в Дюссельдорф. Анна присутствовала, когда брат принимал их и доктора Уоттона в своем кабинете.

— Ваша милость, король Генрих желает, чтобы леди Анна приехала в Англию как можно скорее, — сказал доктор Олислегер. — Мы здесь для того, чтобы сопроводить ее в Кале.

— Господа, мы до сих пор ждем охранной грамоты от королевы-регента, — ответил Вильгельм. — Король сам просил этот документ у императора. Без него леди Анна не может ехать.

— Его величество уверен, что документ вскоре будет получен, — сказал Вернер фон Гохштаден, представительный мужчина, близкий к семье герцога и преданный ей.

— Лорд Кромвель прислал это вам, миледи, — сказал Олислегер, передавая Анне письмо. — Он желает поздравить вас с помолвкой.

«Обычно, — подумала Анна, — поздравляют счастливого жениха, который наконец-то получил выбранную им даму».

Доктор Олислегер вслух прочел письмо, переводя его на немецкий. Оно состояло из вежливых фраз в подобающем случаю почтительном тоне.

Анна улыбнулась:

— Я очень благодарна лорду Кромвелю за его добрые пожелания.

Из всех людей именно его она хотела бы иметь на своей стороне; он добился этого брака для нее, и она была обязана ему.

Доктор Уоттон обратился к ней:

— Лорд Кромвель поручил мне сказать, что шлет вам многочисленные поздравления, а также богатые дары в связи с помолвкой от его величества, как принято. Мне поручено передать это вам.

Он протянул Анне письмо с королевской печатью. Оно было от короля. Анна не стала его вскрывать, а поднесла к губам и поцеловала. Мужчины одобрительно взирали на то, как она кладет послание жениха в карман. Ей хотелось прочесть его в одиночестве.

— Мне также велено передать вам вот это, ваша милость, — добавил Олислегер, протягивая ей какой-то сверток. — Это вручила мне леди Лайл, супруга представителя короля в Кале, когда мы проезжали там по пути домой. Леди Лайл не терпится снискать ваше благоволение.

Анна вскрыла пакет. Там лежали изящно расшитые перчатки из испанской кожи.

— Какая прелесть!

— Дражайшая сестрица, вы должны помнить, ничто в этом мире не делается просто так, — предупредил ее Вильгельм. — Вы еще не знакомы с игрой в патронаж. Уверяю вас, леди Лайл надеется получить взамен какую-нибудь милость, когда вы приобретете влияние на короля.

— Может, и так, но я должна поблагодарить ее за такой продуманный подарок, — настояла на своем Анна. — Доктор Олислегер, будьте добры, сообщите леди Лайл, что мне очень понравился ее подарок и что он доставил мне большое удовольствие.

Вильгельм в легкой досаде качал головой:

— Дайте женщине палец…

— Она проявила щедрость…

— Так поступят и многие другие люди, когда корона окажется у вас на голове. Вице-канцлер Олислегер и великий магистр Гохштаден подтвердят это. Не так ли, господа?

— Разумеется, ваша милость. Патронаж — негодное, но соблазнительное занятие.

— Так что упражняйтесь в нем изредка и с умом, — посоветовал Вильгельм.

— Лорд и леди Лайл оказали нам радушный прием, — продолжил доктор Олислегер. — Король поручил лорду Лайлу подготовить все к приезду вашей милости в Кале. Милорд сказал мне, что он занят обновлением королевского дворца; они называют его Казначейским. Действительно, весь город приводится в образцовый порядок. Мы видели, что на главных воротах, ведущих в город, идут строительные работы; улицы мостят заново.

— Боже, сколько суеты, и все из-за меня! — воскликнула Анна.

— Нет, Schwester, из-за королевы Англии! — поправил ее Вильгельм. — Вы еще не до конца осознали, какой важной персоной стали.

Позже, когда они с матерью сидели у очага в женских покоях, Анна передала Сюзанне письмо короля и попросила перевести его. Та прочла вслух:

Моей дорогой и бесконечно любимой супруге леди Анне. В этих нескольких строках от Вашего преданного слуги я заверяю Вас в своих любовных намерениях, так как не могу лично поговорить с Вами. Надеюсь вскоре получить от Вас весточку, чтобы быть уверенным в добром здравии моей дорогой госпожи. С другим посланием шлю Вам украшение, которое выбрал для Вас в надежде, что Вы сохраните его при себе навечно в знак искренней любви ко мне. Кажется, ждать нашей встречи еще так долго. Буду считать дни до Вашего приезда. Надеюсь скоро заключить Вас в объятия, на сем пока заканчиваю, Ваш любящий слуга и суверен, Генрих R.[16]

«Никто, — подумала Анна, приложив письмо к груди рядом с сердцем, — никогда не получал более прекрасного послания». Вдруг она ощутила радость, что согласилась на этот брак, что поедет в Англию, что станет супругой человека, способного так выразительно писать о любви. Это не было письмо тирана, женоубийцы или человека без чувств. Слухи лгали, она больше не сомневалась. Все будет хорошо.

Мать заглядывала ей через плечо. Заметив это, Анна подняла глаза и улыбнулась, а герцогиня сказала:

— Весьма уместно и трогательно.

Послы привезли с собой копию подписанного договора. И на нем, в самом низу стояла личная подпись короля Генриха: «Генрих R.».

На следующий день Вильгельм устроил торжественный прием в главном зале в Дюссельдорфе, где собрались все придворные, чтобы стать свидетелями того, как он ратифицирует договор. Мать и Анна выражали одобрение изящными кивками головы.

Наутро пришло известие от королевы-регента.

— Анна, с разрешения императора она дала вам охранную грамоту! — триумфально объявил Вильгельм. — И позволяет вашей свите сопровождать вас через Фландрию в Кале.

Препятствий для поездки не осталось. Путь к замужеству был свободен. У Анны засосало под ложечкой.

Вскоре они узнали, что король очень обрадовался известию о получении охранной грамоты.

— Он принудил королеву-регента издать распоряжения для обеспечения вам и вашей свите комфортной поездки, — сказал Вильгельм Анне, показывая ей письмо от Генриха.

Снова у нее внутри все затрепетало. Это происходило на самом деле! Назад хода нет.

В тот вечер с ними ужинал доктор Уоттон. Он пришел с книгой для Анны, присланной в подарок королем. Это был свежеотпечатанный перевод работы немецкого реформатора Вольфганга Капито «Краткое изложение псалмов», выполненный Ричардом Тавернером[17].

— Его величество полагает, что вам будет приятно увидеть посвящение ему, — сказал Уоттон. — Я прочту его для вас по-немецки. Мистер Тавернер молит Господа, чтобы Тот послал королю Генриху то, что мудрый царь Соломон считал сладчайшей и наилучшей частью жизни мужчины и неоценимым сокровищем, — разумную и мудрую женщину в супруги. Следует надеяться, — продолжает он, — что она будет плодоносной лозой в доме его величества, и дети, как раскинувшиеся ветви оливы, усядутся вокруг отцовского стола. И глядь! Господь уже услышал горячие мольбы подданных короля, так как самая прекрасная леди была послана ему Всевышним и готова приехать в его королевство. Дальше мистер Тавернер молит Господа усмирить природу, чтобы погода во время поездки была мягкой и нареченная невеста благополучно прибыла к его милости во исполнение сердечных желаний короля, ожиданий его подданных и в утверждение славы Господней.

Слушая эти напыщенные, но горячие слова, Анна испугалась. Сколько же людей возлагают на нее надежды! Удастся ли ей оправдать их?

Она собралась с духом и ответила:

— Молюсь, чтобы у меня получилось доставить радость королю и его подданным.

— Не сомневаюсь, что у вас это получится, мадам, — лучась улыбкой, сказал Уоттон.

Он сообщил ей о том, что повсюду, где она будет проезжать по пути в Лондон, ведутся спешные приготовления.

— Каждый город стремится обставить ваш приезд с возможным великолепием, — радостно вещал посол. — Все подданные короля желают выразить свою радость по поводу того, что их королева воплощает в себе союз, который они считают весьма выгодным.

«Лишь бы мне оказаться достойной всего этого», — молилась про себя Анна.

После ужина доктор Уоттон извлек из кожаной сумы свиток и передал его Вильгельму:

— Это, ваша милость, копия королевской жалованной грамоты, которой леди Анне выделяется содержание.

Вильгельм просмотрел документ и показал его сестре. Это был длинный список поместий со странными английскими названиями.

— Мадам, по заключении брака все это становится вашим, — объяснил Уоттон. — Эти владения обеспечат вас доходами от арендной платы и налогов как королеву или, да не допустит этого Господь, как вдовствующую королеву в случае вашего вдовства. Если вы захотите совершить путешествие по Англии, то сможете использовать эти дома по своему усмотрению. Арендаторы ваших земель с радостью окажут вам гостеприимство.

Анна была потрясена.

— Их так много!

— Да. — Уоттон улыбнулся. — Они дают ежегодный доход, который составляет условленное в договоре содержание. Вам ничего не нужно делать. Ваши служащие, советники, управляющие и экономы будут вести все дела в отношении вашей собственности к вашей выгоде. Покойная королева Джейн получила такой же дар от короля. Это необходимо для вашей жизни в Англии в соответствии с условиями брачного контракта.

— Вы станете богатой женщиной, Анна, — сказал Вильгельм, в высшей степени удовлетворенный.

— Я понимаю, какая удача мне выпала, — ответила она.

— Теперь осталось только обвенчаться, — подытожил доктор Уоттон.

Все складывалось так удачно, что Анна, по всей видимости, могла оказаться в Англии к концу ноября.

В начале месяца доктор Уоттон попросил о встрече с ней. Вильгельм, разумеется, присутствовал, мать тоже. Посла распирало от желания поделиться новостями.

— Король приедет в Кентербери, чтобы встретить вас, ваша милость! — объявил он. — Его величество не в силах ждать дольше. Вы обвенчаетесь там, и оттуда король сам будет сопровождать вас в Лондон.

У Анны перехватило дыхание. Через несколько недель она увидит его — этого мужчину, образ которого преследовал ее и наяву, и во сне уже не один месяц.

— Его величество оказывает мне огромную честь.

— Вот именно! — отозвалась мать. — Я дам указания матушке Лёве, пусть проследит за тем, чтобы при въезде в Кентербери вы были одеты по-королевски.

— Восхитительно, восхитительно! — воскликнул доктор Уоттон.

— Где совершится обряд венчания? — спросил Вильгельм. — В соборе? Я слышал, это чудо света.

— Не могу сказать, ваша милость. Предыдущие браки его величества заключались в домашней обстановке.

— Мне все равно, где я вступлю в брак с королем, — сказала Анна. — Важно, что мы станем супругами и наши великие страны объединятся.

Доктор Уоттон с признательностью посмотрел на нее:

— Ваша милость, вы ухватили самую суть дела. Вам будет приятно услышать, что, пока мы здесь разговариваем, лорд главный адмирал Англии и многочисленная депутация лордов Тайного совета готовятся к отбытию в Кале. Они должны встретить там вашу милость и сопровождать при пересечении Английского канала.

— Я распорядился, чтобы мою сестру по пути туда эскортировали четыреста всадников, — сказал Вильгельм, не желая уступать англичанам.

Доктор Уоттон поклонился:

— Превосходно, сир. — Он снова повернулся к Анне. — В Дувре вашу милость встретят остальные лорды Совета и проводят в Кентербери, к королю, который отвезет вас в Лондон праздновать Рождество. Вам это понравится, мадам, потому что при дворе отмечают все двенадцать дней Юлетид, с пышными торжествами, которые в этом году в честь вашего брака будут ярче обычных. Король распорядился, чтобы ваш официальный въезд в Лондон состоялся в день наступления Нового года, а ваша коронация пройдет в Вестминстерском аббатстве на Сретение.

Все это звучало восхитительно и превосходило любые ожидания Анны. Встречали ли раньше какую-нибудь королеву с такой торжественностью?

Из Лондона прибыл курьер в красной ливрее, украшенной розой Тюдоров и забрызганной грязью от быстрой скачки. Гонца прислал сам король из дворца Хэмптон-Корт. Его величество жаждал узнать, когда ее милость отправится в путь.

— Немедленно, — ответил вестнику Вильгельм.

Часть вторая. Королева Англии

Глава 6

1539 год

Вильгельм отправился в Шваненбург, где 25 ноября должен был собраться эскорт Анны, подобающим образом одетый и снаряженный. И пусть никто не посмеет сказать, что Клеве отправило свою принцессу в Англию недостаточно почетно!

Кортеж тщательно продумывался много недель: кто поедет с ней до Кале, кто отправится в Англию, кто останется там, а кто вернется домой. Анну должны были сопровождать знатнейшие дворяне и сановники страны. Возглавит эскорт доктор Олислегер; доктор Уоттон и члены его свиты тоже включатся в него.

В Дюссельдорфе, занятая последними приготовлениями среди суматохи сборов, проходивших под руководством матери, которая, попеременно то подбадривая, то распекая, совершила чудеса за отведенное ей краткое время, Анна не имела возможности задумываться о том, что скоро ей придется говорить прощальные слова. Из Брюсселя пришли добрые вести; их доставил отправленный Вильгельмом гонец.

— Анна, — объявила мать, — королева-регент намерена прислать знатного человека, который проследит, чтобы с вами хорошо обращались во владениях императора, пока вы не проедете Гравлин, где вступите на территорию Англии. Это весьма дружелюбный и почетный жест. Очевидно, что, несмотря на распрю между Вильгельмом и императором по поводу Гелдерна, вы будете в безопасности и под защитой во Фландрии.

— Это огромное облегчение. — Анна улыбнулась. — Все так добры ко мне.

— А как же иначе! — сказала мать.

Она опытным взглядом окидывала женские покои, еще раз проверяя, на месте ли составленные один на другой, обитые железом сундуки, холщовые мешки, сумки и ящики, готовые к погрузке в повозки и на вьючных мулов, которые потянутся вслед за процессией Анны. Герцогиня не догадывалась, что среди личных вещей дочери спрятано кольцо, оставшееся для нее единственным напоминанием о том, какой прекрасной может быть любовь.

Делать больше было нечего, кроме как помочь Анне одеться. Настало утро отъезда в Шваненбург, где она распрощается с родными.

— Не могу выразить, как я вам благодарна за то, что вы так основательно собрали меня в путь, — сказала Анна, чувствуя, что к горлу подкатывает ком.

Ей хотелось обнять мать и никогда не отпускать, но герцогиня не поощряла открытого выражения привязанности и эмоций.

— Это был мой долг и мое удовольствие, — ответила мать. — Теперь я вполне удовлетворена: вы поедете в Англию, снабженная всем необходимым королеве.

Анна не могла уснуть. Ее подушка была мокра от слез. Это случалось уже много раз за последние недели. В ночные часы человек нередко оказывается под властью мрачных мыслей и впадает в отчаяние. Как она сможет поехать в Англию и оставить все, что было ей знакомо и привычно, может быть, навсегда? Зачем согласилась на это? Ей невыносимо было расставаться не только с матерью, Вильгельмом и Эмили, но еще и с тем маленьким мальчиком, который жил в Золингене и по которому она тосковала каждый день.

Она не поедет! Скажет, что совершила ужасную ошибку. Напишет письмо с извинениями королю и все объяснит. Он легко найдет себе другую невесту.

Но потом Анна ощущала укол совести. А как же союз, жизненно важный для безопасности Клеве? Какой позор падет на Вильгельма из-за того, что она позволила английскому королю увлечься собой и обманула его надежды, да и на самого Генриха тоже! Это будет расценено как величайшее оскорбление. Что скажет мать, которая всегда учила ее ставить долг превыше всего и так напряженно трудилась, чтобы обеспечить ей достойный отъезд? Что подумают доктор Олислегер, доктор Уоттон и лорд Кромвель, которые месяцами вели переговоры о браке? Как быть с ожидающими ее в Шваненбурге лордами и леди из эскорта? Как они отреагируют, если получат приказ разъезжаться по домам?

Анна не могла больше лежать в постели и терзаться этими тревожными мыслями. Она встала, осушила слезы, обула бархатные туфли и надела тяжелый ночной халат, подбитый мехом горностая. Спускаясь по лестнице в башне, она услышала отдаленный бой часов — полночь — и вдруг увидела матушку Лёве, которая шла ей навстречу, завернувшись в черную накидку.

— Миледи! Я как раз ищу вас, — громким шепотом сообщила няня. — Я привела кое-кого повидаться с вами. Он ждет внизу.

Сердце у Анны заколотилось. Нет, конечно, этого не может быть… Матушка Лёве сама сказала, что это невозможно.

— Там?.. — начала было она, но няня, показав ей широкую спину, уже быстро спускалась по лестнице, так что Анна поспешила вслед за ней во двор.

Мужчина в дорогой меховой накидке, с золотой цепью, аккуратно одетая женщина и маленький мальчик, закутанный от холода, стояли на мостовой. При виде Анны мужчина низко поклонился, а женщина сделала быстрый реверанс, толкнув локтем мальчика. Тот тоже поклонился.

— Золинген желает выразить уважение и пожелать вашей милости счастья, — сказала матушка Лёве. — Позвольте представить вам мэра города, фрау Шмидт и ее сына. Эти добрые люди собирались прибыть сюда раньше, но были застигнуты бурей и пережидали ее.

Мэр сделал шаг вперед, и Анна оторвала взгляд от ребенка.

— Ваша милость, примите уверения в верности и сердечные пожелания удачи от всех людей Золингена. Мы давно питаем добрые чувства к герцогскому дому, ведь вы сами и ваши родные часто гостите в Шлоссбурге, и мы понимаем, какое благо вы приносите Клеве, согласившись на этот брак. Мы хотим сделать вам подарок, чтобы выразить свои чувства и нашу благодарность. Мы решили, что преподнести его должен один из наших самых юных горожан. Выйдите вперед, мальчик.

Ребенок снял шапку и вынул из-под накидки маленький сундучок. Анна не могла оторвать глаз от лица малыша. В мерцающем свете стенных факелов оно выглядело красивым: голубые глаза, вишневые губы и светлые волосы, как у нее и Отто; нос немного длинноват, а в остальном — совершенство.

— Ваша милость, прошу, примите этот скромный дар, — произнес мальчик заученную фразу.

Анна наклонилась и взяла сундучок, упиваясь мгновением, когда ее рука коснулась нежной кожи ребенка. Внутри лежала красивая золотая подвеска в форме сердца, украшенная эмалевыми узлами вечной любви, синим и красным.

— Благодарю вас, — сказала Анна, а потом, поддавшись порыву, наклонилась и поцеловала мальчика в щеку. Ей хотелось обнять его, но она не посмела. Пусть изголодавшееся сердце довольствуется тем, что можно. Выпрямившись, Анна добавила: — Господин мэр, этот подарок и тот очаровательный способ, каким он был преподнесен, глубоко тронули меня. Это великолепное украшение я буду хранить как память о вас и обо всех добрых людях Золингена. — Голос ее дрогнул, и она испугалась, как бы не расплакаться, ведь, увидев всего на миг своего малютку-сына, она вновь теряла его, теперь уже навсегда. — Простите, — сказала Анна, — меня переполняют эмоции при мысли о расставании с Клеве и теми, кто здесь живет и так дорог мне. А этот подарок воплощает в себе все то, что я оставляю позади. Примите мою самую смиренную благодарность, я буду молиться, чтобы Господь благословил вас за вашу доброту.

Говоря это, Анна еще раз взглянула на милое лицо сына, после чего отвернулась, чтобы никто не увидел ее слез, и пошла к башне.

Матушка Лёве поравнялась с ней на ступенях лестницы. Она обняла Анну и держала ее в объятиях, пока та рыдала, говоря сквозь всхлипы:

— Спасибо вам, спасибо, что устроили эту встречу. Вы не представляете, как много она значит для меня.

— Но я представляю, — ответила няня; ее голос прозвучал глухо, потому что она говорила, уткнувшись в плечо Анны. — Давным-давно, до того как я овдовела, у меня был ребенок, маленький мальчик. Он умер вскоре после рождения. Так что, да, Анна, я знаю, что такое скорбь по своему малышу. Любая мать поймет это. И устроить все было нетрудно. Мэр — мой кузен. Когда я услышала, что он собирается преподнести вам подарок, шепнуть ему на ухо нужное словечко оказалось достаточно.

— Он красавец, мой сын. И так хорошо говорит. Шмидты прекрасно его воспитывают.

— Они в нем души не чают. Вы можете спокойно отправляться в Англию, зная, что дали ему все самое лучшее.

— Да, — неохотно согласилась Анна, утирая глаза.

— А теперь давайте ложиться спать, — сказала матушка Лёве. — Утром нам рано вставать.

Во дворе стояла карета, в которой Анна отправится в Англию, — закрытая, изящная, золоченая, украшенная резным орнаментом во французском стиле и разноцветными гербами Клеве, с козлами для возницы и золотой фигуркой гордо выступающего клевского льва, установленной спереди наподобие носовой фигуры корабля. Крыша была затянута золотой парчой, на окнах висели шторы из такого же материала. Их можно было крепко связать внизу для приватности или защиты от сквозняков. Четыре золоченых колеса доходили стоящему рядом человеку до уровня груди, внутри карета тоже имела роскошную отделку.

— Какой великолепный экипаж! — воскликнула Анна, выйдя из дому в новой дорожной накидке с широким капюшоном, отороченной соболиным мехом. — Он похож на тот, в котором уезжала на свою свадьбу Сибилла.

— Похож, — подтвердила мать, — и подвешен на цепях, так что вас ждет комфортная поездка, если не помешают погода и плохие дороги.

Двор был полон повозок, коней и людей. Весь багаж погрузили, хаос чудесным образом превратился в порядок, и они были готовы к отправке. Вскоре башни и шпили Дюссельдорфа заметно уменьшились в размерах. Анна задумчиво смотрела назад, а город постепенно таял вдали. Сидевшая рядом мать осторожно положила ладонь на ее руки и пожала их — редкий жест, выдававший чувства герцогини. Матушка Лёве, занимавшая место напротив, задорно глянула на них обеих.

— До Дуйсбурга отсюда меньше тридцати миль, ваши милости.

Ночь они собирались провести в тамошнем замке.

— А оттуда останется всего триста двадцать. — Анна улыбнулась. — Для меня, по крайней мере.

— Счастливица, — вздохнула Эмили, сидевшая сбоку от матушки Лёве. — Хотелось бы мне поехать в Англию.

«И вы наверняка поехали бы без тени сомнения», — подумала Анна. Она откинулась на спинку сиденья и предалась воспоминаниям о вечерней встрече, глядя на мать и сестру, как будто хотела, чтобы их лица навечно запечатлелись в ее памяти.

На следующий день они прибыли в Шваненбург, где их ожидал герцог. Во дворах замка толпились вооруженные мужчины, которые будут сопровождать Анну в Кале. Когда она вошла в Рыцарский зал, то обнаружила, что он полон более высокопоставленных членов эскорта, которые, увидев ее, возликовали. Анна подняла руку в приветственном жесте, а герцог призвал всех к тишине и проводил сестру на помост, где она, поблагодарив брата, села рядом с ним в резное кресло, стоявшее под балдахином, поскольку теперь Анна была фактически королевой.

В ожидании, когда начнется церемония представления, она рассматривала собравшуюся перед ней толпу и узнавала многих представителей семейств высшего дворянства Клеве. Впереди всех стояли доктор Олислегер и его дородный кузен Герман, граф фон Нойенар, второй человек в свите. Анна посочувствовала графу: тот оставлял дома больную жену, но его профессиональное владение латинским и французским было необходимо.

Мать, разодетая в узорчатый златотканый дамаст, приветствовала своего сводного брата, дядю Иоганна, бастарда из Юлиха, который мог бы позавидовать ее наследству, но был слишком добродушен и ленив, чтобы обижаться на нее. Анна увидела своих кузину и кузена — Анастасию Гунтеру Шварцбург и Франца фон Вальдека, которые обменивались шутками, как и подобает четырнадцатилетним подросткам. Красавец Франц был многообещающим сыном Анниной тетушки, другой Анны Клевской, и Филипа, графа фон Вальдека; Франц будет в числе восьми пажей, а Анастасия займет должность одной из пяти камеристок Анны. Другие ее будущие слуги толкались вокруг Сюзанны Гилман, которая улыбнулась и сделала реверанс, встретившись взглядом с Анной.

Вдруг зазвучали трубы, и герольды начали по очереди, в соответствии с рангом, выкрикивать имена собравшихся. Один за другим выходили вперед члены эскорта Анны, низко кланялись и нагибались поцеловать ей руку. Внезапно, до сих пор скрытый из виду, перед глазами у нее возник — нет, этого не могло быть… Анне захотелось отшатнуться и пришлось напрячь все силы, чтобы сохранить самообладание, потому что из поклона поднялся теперь уже взрослый, но сохранивший прелесть лица, приобретшего, однако, более зрелые черты, мужчина, который навязчиво являлся ей в воспоминаниях и наводил на мысли о том, что могло бы быть, если бы… Отто фон Вилих. Рядом с ним стояла миловидная, вся в украшениях молодая женщина. Отто поднял глаза на Анну, и она увидела в них знакомое тепло и память о тайне, которую они оба хранили.

Анна заставила себя улыбнуться паре, силясь не замечать, как застучало у нее в груди сердце. Прошлое всегда возвращалось к ней, чтобы упрекнуть за тот единственный отроческий грешок. И все же видеть Отто было приятно, хотя она и отпрянула от него, задержала дыхание, когда он вышел вперед; однако, наблюдая за ним, никто не заподозрил бы, что этот молодой мужчина с такими уважительными манерами знает Анну гораздо лучше, чем следовало бы. Теперь она занимала более высокое положение — сидела на троне королевой, но чувствовала чистый, беспримесный ужас оттого, что Отто находится в ее свите и вместе с ней отправляется в Англию.

Как такое могло случиться? Мать знала, что он сделал. Почему она не остановила Вильгельма, когда тот решил включить его в свиту?

Доктор Олислегер что-то тихо говорил ей на ухо.

— Мой племянник, ваша милость, Флоренц де Дьячето. Моя сестра вышла замуж за флорентийца, но он родился в Антверпене.

Анна поняла, что Отто и его жена отошли, а перед ней раскланивался остроносый молодой человек с длинными курчавыми волосами. Несмотря на разыгравшееся сердце, она заставила себя милостиво улыбнуться жизнерадостному Флоренцу, за ним — великому магистру Гохштадену, потом вице-канцлеру Бурхарду и маршалу Дульцику; обоих прислал курфюрст для демонстрации одобрения альянса.

Процессия казалась бесконечной. Голос герольда раздавался вновь и вновь:

— Милорд Иоганн фон Бюрен-Дроссар… Милорд Вернер фон Паллант, лорд Бредебент… — (Глаза Анны остекленели, улыбка застыла на лице.) — Леди Магдалена фон Нассау-Дилленбург… леди Кетелер… леди Александрина фон Тенгнагель…

Последняя оказалась согбенной, сморщенной старухой, которой, наверное, было лет сто от роду, и тем не менее, к изумлению Анны, она все равно ехала в Кале. Помнится, Вильгельм говорил ей, что эта старая женщина настаивала на поездке, утверждая, что это ее право. Может быть, Отто сказал то же самое…

Как только завершилась эта длительная церемония, Анна последовала за матерью в женские покои и быстро заперла за собой дверь, пока не вошли их приближенные.

— Mutter, как случилось, что Отто фон Вилих попал в мою свиту?

Мать беспомощно покачала головой:

— Он ваш кузен. У него есть право. Что я могла сказать, не возбудив подозрений Вильгельма?

— Вы могли сказать, что он вам не нравится. — Анна расхаживала взад-вперед по комнате, она была вне себя.

— Этого недостаточно для отказа.

— Но, Mutter, одно его присутствие подвергает меня опасности. Если появится хотя бы намек, что между нами что-то было, это может вызвать подозрения у короля. Вдруг он решит, будто я привезла с собой любовника.

— Анна, возьмите себя в руки! Отто теперь женат. Он любит свою супругу, и она любит его. Ваша тетя говорила мне. Он не станет подвергать опасности ни свой счастливый брак, ни надежды на продвижение по службе в Англии. Ему тоже есть что терять. Успокойтесь, и давайте готовиться к вечернему пиру.

Мать была права; она говорила разумно. Анна перестала расхаживать по комнате и постепенно ощутила, что внутреннее напряжение спало. И все же, как только представится возможность, Анна постарается найти повод, чтобы отправить Отто домой.

Карета ждала у гейтхауса. Двор был забит людьми и лошадьми. Вильгельм поцеловал Анну в обе щеки.

— Господь да пребудет с вами, Schwester. Пишите и сообщайте нам, как у вас идут дела в Англии. — Вильгельм остался верен себе и не смог удержаться от напыщенного наказа: — Помните, вы едете туда, чтобы поддержать честь Клеве.

— Сделаю все, что в моих силах, для поддержки интересов моей родной страны. Прощайте. Да хранит вас Господь в здравии! — Она взяла руку брата и сжала ее.

Искушение было велико, но Анна не обняла Вильгельма.

Эмили, напротив, распахнула крепкие объятия для сестры.

— Я буду сильно скучать по вам, — сквозь слезы произнесла она.

Анна начала всхлипывать, хотя строго наказала себе не плакать.

— Я тоже буду скучать по вам, Liebling, — пробормотала она. — Берегите себя. Может быть, в следующем году наступит ваш черед отправиться в свадебное путешествие. — Вдруг у Анны в голове промелькнуло видение: годы пролетели, они постарели, но в памяти остались такими же. — Приезжайте ко мне в Англию, если сможете.

— Я приеду, приеду! — воскликнула Эмили и энергично закивала; лицо ее было мокро, капюшон на голове сдвинулся набок.

Самое трудное прощание осталось напоследок. Анна встала на колени, чтобы в последний раз получить материнское благословение.

— Да хранит вас Господь, мое дорогое дитя, — ровным голосом произнесла мать. — Пусть Он благословляет каждый день вашей жизни, убережет вас во время поездки и сделает счастливой и плодовитой в браке.

Анна поднялась на ноги и обняла ее, вглядываясь в любимое лицо. Впервые она заметила, что мать стареет. Скоро ей исполнится пятьдесят. Увидятся ли они еще хотя бы раз? Дай-то Бог. Снова глаза Анны наполнились слезами. В ней как будто образовалась плотина, ждавшая момента, чтобы прорваться.

— Прощайте, Анна, — сказала герцогиня, проводя пальцами по щекам дочери. Это был самый нежный материнский жест, какой Анна могла припомнить. — Поезжайте и будьте хорошей королевой во славу Клеве.

— Я буду, дорогая мама, — нетвердым голосом дала слово Анна. — Прощайте.

Она забралась в карету и устроилась на алых бархатных подушках. Матушка Лёве сидела напротив с Сюзанной Гилман. Под сиденье Анны положили каменные бутыли с горячей водой, чтобы всем было тепло.

Анна отодвинула штору на окне и заставила себя улыбнуться родным. Она не хотела, чтобы в памяти у них запечатлелось на прощание ее заплаканное лицо. «Будут письма», — напомнила она себе, хотя мать сказала, что сама не станет писать, пока не дождется вестей от Анны о ее благополучном прибытии в Англию. Вероятно, подумалось Анне, мать просто не хочет в первые дни после разлуки расстраивать ее напоминаниями о доме.

Где-то впереди затрубили трубы, возница щелкнул кнутом, застучали по мостовой копыта, и огромная процессия тронулась в путь. Анна махала матери, Вильгельму и Эмили, чувствуя, что грудь у нее вот-вот разорвется от эмоционального накала, а потом карета, находившаяся в середине кавалькады, сопровождающей Анну в Кале и дальше в Англию, прогромыхала под аркой гейтхауса.

Спереди и сзади доносился топот двухсот двадцати восьми лошадей, которые везли ее свиту из двухсот шестидесяти трех человек, и маршевый шаг солдат эскорта. Вильгельм выделил ей сотню личных слуг. Среди них числились казначей, широкоплечий Яспер Брокгаузен с женой Герти (оба нравились Анне), и повар, мейстер Шуленбург, под пламенным руководством которого она провела много часов, постигая искусство кулинарии на дворцовых кухнях. По настоянию матери Вильгельм позволил Анне взять с собой хорошего врача — доктора Сефера. Были у нее личный священник, секретарь, грумы, пажи и ливрейные лакеи. Ее зять, курфюрст Саксонии, одолжил ей тридцать трубачей и двух барабанщиков, чтобы оповещать местных жителей о прибытии в каждое место, где она будет останавливаться по пути. Это они дали сигнал к отъезду.

Большинство членов ее немецкой свиты вернутся в Клеве после свадьбы. Анна про себя молилась, чтобы король Генрих позволил ей оставить при себе, по крайней мере, матушку Лёве и нескольких горничных, да еще доктора Сефера. Но только — прошу Тебя, Господи! — не Отто фон Вилиха.

К Фландрии они продвигались медленно. Первую ночь провели в принадлежавшем герцогу Вильгельму замке Вейнендале в Равенштайне. За второй день проехали всего три мили и остановились в замке Батенбург в Гелдерне на берегу Мааса. Анна сразу ушла в свои покои, избегая опасности столкнуться с Отто фон Вилихом.

На следующее утро во время завтрака доктор Уоттон попросил о встрече с ней.

— Ваша милость, я получил известие из Англии. Его величество решил не проводить ваше бракосочетание в Кентербери. Он считает, что вашей милости понадобится время на отдых после поездки, и он примет вас в своем дворце в Гринвиче, где вы и поженитесь.

— Я довольна любым решением его величества, которое он посчитает наилучшим, — сказала Анна, втайне радуясь краткой отсрочке, потому что в ней росло беспокойство при мысли о скорой встрече с будущим супругом.

Они проехали через Тилбург и Хогстратен и теперь направлялись к Антверпену. С каждой милей Анна удалялась от того, что было ей знакомо и любимо ею; тоска по дому грозила поглотить ее. В городах тосковать было некогда: невесту короля радостно встречали, устраивали пиры и праздники, но во время долгих дорожных переездов и по ночам у нее было слишком много свободного времени для грустных мыслей обо всем том, что она оставила позади.

— Эта поездка тянется невыносимо долго, — жаловалась Анна, поднимая шторку и глядя на очередное бесконечное пространство замерзших плоских полей. — Мы прибудем в Кале очень поздно. Уже декабрь. Король надеялся, что к этому моменту мы будем женаты.

— Тут ничего не поделаешь, — отвечала матушка Лёве.

— Но мне неприятно заставлять его ждать, — растравляла себе душу Анна.

— Мужчин нужно держать в ожидании, — заметила Сюзанна. — Это увеличивает их пыл. Они не ценят то, что достается без труда. К моменту, когда ваша милость доберется до Гринвича, король будет в лихорадочном нетерпении!

— Или в раздражении! — возразила Анна. — Я скажу доктору Олислегеру и доктору Уоттону, что не намерена оставаться в Антверпене больше чем на день. Если нам повезет, мы окажемся в Кале через шесть дней после этого.

Она поежилась. Каменные бутыли, которые наполняли горячей водой каждое утро, остыли, шторы были почти бесполезны для защиты от сквозняков, и все, кто сидел с ней в карете, кутались в накидки, надевали на головы капюшоны, укрывались одеялами и натягивали на руки толстые перчатки. Анна уже почти жалела, что не отправилась морем!

Когда они приближались к Антверпену, доктор Уоттон поехал рядом с каретой.

— Ваша милость, — окликнул он Анну, и Сюзанна отодвинула штору, — в четырех милях от города английские купцы из Компании торговцев-авантюристов встретят вас и проводят туда, где вы остановитесь.

— Это очень благородно с их стороны, — ответила Анна, — но я надеюсь, они поймут, если мы не задержимся здесь надолго. Время поджимает.

— Да, мадам, но мы зависим от погоды. Слабый ветер беспокоит меня.

— О Боже! — Анна совсем пала духом.

— Не беспокойтесь, ваша милость. Его величество — опытный мореход. Он понимает такие вещи. К тому же у меня есть и хорошие новости. Представители императора будут сопровождать вас из Антверпена в Гравлин. Они присоединятся к вашей свите в Антверпене.

— Говорят, это процветающий и богатый город, — сказала Анна.

— Один из крупнейших торговых центров христианского мира, там больше тысячи иностранных торговых домов, многие из них заведены англичанами. Милорд Кромвель и английские купцы вместе постарались устроить вам хороший прием. Смотрите, вот там вдалеке я уже вижу купцов!

Анна тоже заметила приближающуюся группу всадников, а позади них — мощные стены и бастионы Антверпена.

Саксонские трубачи сыграли фанфары, карета остановилась, шторы с окон были отдернуты. Анна спустилась на землю, а пятьдесят купцов-авантюристов, все в бархатных куртках и с золотыми цепями на шее, поклонились ей. Глава Компании мастер Воан преклонил колени, чтобы поцеловать Анне руку.

— Добро пожаловать в Антверпен, ваша милость! — провозгласил он, широко улыбаясь.

Хотя время было послеобеденное, купцы привели с собой процессию из восьмидесяти факельщиков, чтобы освещать путь в город. У Красных ворот Анну ждали представители императора граф Бюрен и Ферри де Мелен с великолепным имперским эскортом. Они должны были въехать в город с двух сторон от кареты Анны.

— Милорды, — сказала она, — я в долгу перед его императорским величеством за заботу, с которой он прислал вас обоих ко мне.

Мужчины поклонились.

— Для нас это удовольствие и большая честь, — сказал граф.

Анна удивилась и была тронута зрелищем огромной толпы, запрудившей широкие улицы города, радостно кричавшей и махавшей ей руками. Было ли это предвестием того, что ожидало ее в Англии, думала она, поднимая в приветствии одетую в перчатку руку и грациозно кивая головой направо и налево.

— Я никогда еще не видел, чтобы при въезде кого-нибудь в Антверпен, даже императора, собиралось столько людей! — воскликнул граф Бюрен. Пока они медленно ехали сквозь толпу к центру города, он указывал на интересные места. — Английский дом, где вы остановитесь, находится вон там.

Через мгновение Анна увидела впереди величественный фасад трехэтажного здания, протянувшийся не меньше чем на сотню ярдов. Его венчала крыша со ступенчатым коньком, какие были популярны во Фландрии.

Вперед вышел глава купцов Воан:

— Добро пожаловать в наше скромное жилище, мадам.

— Но это великолепный дом. — Анна улыбнулась, а Воан проводил ее в прекрасно обставленные комнаты. — Я благодарна вам за заботу обо мне.

Он поклонился и объявил, что Английский дом на день предоставлен в распоряжение Анны и ее свиты. Вечером будет устроен грандиозный пир в ее честь. Но, разумеется, почетной гостье нужно отдохнуть, перед тем как двери будут широко открыты для всех, кто хотел бы ей представиться.

Анна была слишком взволнована, чтобы отдыхать. Она приказала горничным, чтобы те помогли ей вымыться и переодеться, потом спустилась вниз и пожелала осмотреть сад позади дома, который краешком глаза увидела из своего окна. Воан и доктор Уоттон проводили ее туда и прогулялись с ней по крытой галерее, сооруженной по периметру сада. На ней разместилось множество лавок и ларьков, хозяева которых торопливо сворачивали торговлю.

— У нас тут больше сотни лавок, мадам, — сказал Анне мастер Воан. — Здесь мы продаем купцам со всей Европы прекрасные английские шерстяные ткани.

— Шерсть — источник богатства Англии, — добавил Уоттон. — На нее большой спрос повсюду.

Анне хотелось бы осмотреть сад, но ее попросили вернуться в дом, так как там встречи с ней ждали люди. После этого Анну увлекло в водоворот приветствий, любезностей и пиршества. Столько народу пришло встретиться с ней или просто поглазеть на нее с любопытством; скамьи вокруг уставленных яствами столов были забиты купцами — хозяевами Английского дома, знатью и официальными лицами — лучшими и славнейшими людьми Антверпена. Всем не терпелось познакомиться с будущей королевой. Анна едва успевала сунуть что-нибудь в рот. Сюзанна переводила, и ее царственная ученица постепенно овладевала искусством поддерживать ничего не значащие разговоры с незнакомцами, делая вид, что ей приятно их общество. Это давалось Анне нелегко.

В кровать она повалилась только после полуночи. Утром нужно было рано вставать, потому что двери дома останутся открытыми для всех до самого вечера, и им придется провести здесь еще не одну ночь, прежде чем они продолжат путь.

На следующий день посмотреть на Анну собралось столько же народу, сколько и накануне. Когда она наконец освободилась от желавших представиться ей, уже наступали сумерки, голова у нее шла кругом. Анна во главе свиты придворных поднялась по лестнице в свои покои. В трубе завывал огонь, ей стало жарко в роскошном черном с золотом наряде.

— Мне нужно немного подышать воздухом, — сказала она сильно раскрасневшейся матушке Лёве, которая сидела и занималась шитьем. — Тут очень душно! — Анна потянулась за накидкой.

Она спускалась вниз с Сюзанной, шедшей следом, и встретилась с доктором Уоттоном.

— Ваша милость! — приветствовал он ее с улыбкой, которая всегда была у него наготове. — Я как раз шел искать вас. Можем мы поговорить?

— Разумеется. Пойдемте со мной в сад.

— Я получил письмо от лорда Кромвеля, — сказал Уоттон, когда они медленно побрели по засыпанной гравием дорожке мимо затейливых цветников и декоративных деревьев в огромных горшках. — Его величество хочет узнать, какие немецкие обычаи ваша милость хотели бы соблюдать в Англии, чтобы помочь вам быстрее и легче привыкнуть к новой жизни. Он особенно интересуется одним, который называется breadstiks[18].

Сюзанна засмеялась.

— Он имеет в виду Brautstückes! — сказала она Анне. — Доктор Уоттон, это означает «невестины вещички». В Германии наутро после свадьбы знатный мужчина дарит своей жене подарок. Это могут быть деньги, земли или драгоценности. Он также раздает Brautstückes ее горничным, — обычно кольца, брошки или диадемы; а мужчинам, которые ей служат, — накидки, дублеты или куртки из шелка или бархата. Так поступил курфюрст Саксонский, когда женился на леди Сибилле.

— Вероятно, его величество подарит вашей милости Brautstückes наутро после свадьбы! — Доктор Уоттон улыбнулся.

— Это было бы очень приятно, — сказала Анна. — Я бесконечно ценю заботу его величества о моем счастье. Мне так же не терпится увидеть его, как ему — встретиться со мной. Надеюсь, завтра мы продолжим путь?

— Да, мадам, и я думаю, в субботу доберемся до Брюгге.

— Оттуда уже недалеко до Кале?

— Около семидесяти миль, мадам. Бо́льшая часть пути уже позади.

— Какое облегчение!

Доктор Уоттон раскланялся, и Анна с Сюзанной возобновили прогулку по саду. Они встретили Анастасию фон Шварцбург и Гербергу, еще одну юную камеристку Анны: девушки, хихикая, возвращались в дом. Увидев свою госпожу, они покраснели и торопливо сделали реверанс.

— Поспешите, — строго сказала Анна. — Если матушка Лёве увидит вас на улице без присмотра, вы получите нагоняй!

Юные леди поблагодарили ее и побежали в дом.

— Вы лучше пойдите за ними, как будто гуляли вместе, — сказала Анна Сюзанне. — Я подожду вас здесь.

Какое благословение — побыть одной, пусть даже совсем недолго. Анна стояла посреди сада, который освещался только светом, горевшим в окнах дома, откуда доносился звон посуды: шла подготовка к ужину, и еще кто-то играл на лютне.

Вдруг из тени вышел мужчина.

— Ваша милость, простите меня!

Перед Анной стоял на одном колене Отто фон Вилих. От неожиданности она растерялась и не знала, что сказать, а потому отозвалась эхом:

— Простить?

— За то, что напугал вас, миледи, и… за мои юношеские поступки. — Отто повесил свою прекрасную голову; волосы у него и теперь были длинные и буйные.

— О… Встаньте, прошу вас.

— Я хотел, чтобы ваша милость знали, я не искал места в вашей свите и не имел желания смущать вас своим присутствием. Это все мой родственник, эрбгофмейстер фон Вилих, он попросил за меня, и герцог согласился. Я бы принес вам извинения раньше, но не было никакой возможности приблизиться к вашей милости и… ну, признаюсь, мне не хотелось встречаться с вами. Я обязан принести вам глубочайшие извинения за то, что случилось, когда мы были юными. Сможете ли вы когда-нибудь отыскать в своем сердце прощение для меня?

Отто сильно изменился, но что-то от непослушного мальчика, каким он был тогда, чувствовалось в нем и сейчас. И хотя он согрешил больше, потому как знал, что делает, а она нет, Анна тоже была виновата. А теперь ее возлюбленный счастливо женат.

— Я охотно прощаю вас, — сказал она, протянула ему руку для поцелуя и, вздрогнув от прикосновения его губ, отдернула ее. — Но при одном условии: вы поклянетесь, что никогда и никому не скажете.

— Конечно, — сразу согласился Отто; его голубые глаза были исполнены понимания и чего-то еще. Ей показалось, или это нечто большее, чем почтительное восхищение? — Я торжественно обещаю никогда не говорить об этом. У меня есть свои причины желать, чтобы случившееся осталось в забвении. — Отто покаянно улыбнулся.

Анне захотелось сказать ему, что у него есть сын, но тут она увидела возвращавшуюся Сюзанну, и вообще, пусть лучше Отто живет в неведении. В горле у нее встал ком.

— Благодарю вас, сэр, — сказала Анна, когда ее компаньонка подошла ближе. — Я обдумаю вашу просьбу, но должна вас предупредить, что в настоящее время для вашей жены нет места среди моих дам.

Отто понял ее уловку и откланялся, сказав напоследок:

— Благодарю вас, мадам.

— Красивый молодой человек, — заметила Сюзанна, глядя ему вслед, и они продолжили обходить по кругу сад.

— Да, — согласилась Анна. — Он мой кузен.

Ее обуревали разные эмоции, но главной была одна — чувство облегчения. Отто не представлял для нее угрозы, и она больше его не боялась.

Глава 7

1539 год

В Брюгге Анна прибыла на день позже, продрогшая, вымокшая и упавшая духом из-за опоздания. Она удалилась в свои покои такая уставшая, что даже думать не могла об осмотре достопримечательностей этого славного города.

Доставка ящика вина от городских властей ее приободрила, и она с благодарностью выпила кубок, за ним другой и еще один. Первый помог ей расслабиться, второй согрел, а после третьего она определенно почувствовала себя счастливой. Вечер Анна провела весьма оживленно, со своими дамами; за ужином они рассказывали друг другу разные забавные истории.

Из Брюгге она отправилась в Ауденбюрг, Ньивпорт и Дюнкерк. В понедельник, 8 декабря, ее карету остановили гонцы из Кале. Они сообщили, что лорд-адмирал и его свита провели там уже какое-то время, а горожане развлекали их в меру сил в ожидании своей новой королевы. Доктор Уоттон, сидевший на лошади рядом с каретой, получил письмо от адмирала.

— Леди Лайл прислали много подарков для вашей милости, и она готовит для вас роскошный стол. Надеюсь, вы любите оленину и хряковину!

Анна улыбнулась:

— Уверена, меня порадует ее гостеприимство.

— Ее светлость — неугомонная женщина.

— Я не возражаю, если это будет означать, что я наконец-то на английской земле, — сказала Анна, и процессия тронулась. — Задержки в пути, должно быть, стоили моему брату гораздо больше, чем он рассчитывал.

— Мы прибудем в Кале в четверг, — заверил ее Уоттон и пришпорил коня. — И как только ваша милость вступит в пределы Англии, вы и вся ваша свита окажетесь на попечении короля. Если нам повезет, мы пересечем Канал в субботу.

На следующий день Анна была в Гравлине, где комендант города приказал устроить в ее честь пушечный салют. Здесь она проведет две ночи, чтобы отдохнуть и подготовиться к официальному приему в Кале. Осталось проехать всего шестнадцать миль…

Рано утром в четверг граф Бюрен и Ферри де Мелен попрощались с Анной, обеспечив ее благополучный переезд через владения императора. Она сердечно поблагодарила их и села в ожидавшую ее карету.

Еще не было восьми часов, когда, сразу за Гравлином, они достигли дорожной заставы. Здесь Анна, впереди которой двигались трубачи и барабанщики, пересекла границу Англии. Ее ожидала многочисленная группа всадников, лейб-гвардейцев в бархатных куртках и с золотыми цепями, а также состоявшая из лучников стража в ливреях самого короля.

Высокий мужчина средних лет с аристократическими чертами лица вышел вперед и поклонился Анне. Наверное, это был наместник короля, комендант Кале. Ей говорили, что Артур Плантагенет, виконт Лайл, побочный сын короля Эдуарда IV, приходился дядей его величеству.

— Ваша милость, примите мои сердечные приветствия и добро пожаловать в Кале! — сказал лорд Лайл — воплощение учтивости.

Когда с обменом любезностями было покончено, процессия перестроилась: каждый из королевских гвардейцев поехал рядом с одним из членов эскорта Анны.

До ворот Кале осталось меньше мили, и Анна увидела на открытом пространстве рядом с церковью лорда главного адмирала, графа Саутгемптона, ожидавшего ее во главе большой депутации, чтобы выразить свое почтение. Он выглядел впечатляюще в мундире из пурпурного бархата и золотой парчи, с украшенным драгоценными камнями свистком, который висел на цепочке у него на шее. Стоявшие рядом с ним лорды были одеты похоже, а в свите находились сотни джентльменов в мундирах из красного дамаста и синего бархата, цветов королевского герба Англии. Казалось, ради нее служилых людей облачили во все виды самого шикарного английского военного обмундирования.

Карета подъезжала к приветственной группе, и Анна занервничала. Все они — подданные ее мужа и наверняка станут оценивать и обсуждать свою новую королеву. Она должна вести себя так, чтобы заслужить их уважение и — желательно — любовь. Анна села прямо, приказав себе улыбаться и не терять грации. Матушка Лёве подала ей руку, как будто говоря: «Мужайтесь!»

Снова загремели трубы, и карета остановилась. Пока Анна спускалась и впервые ступала на английскую землю, все мужчины из свиты адмирала встали на колени. Сам он вышел вперед и низко поклонился. Величавый, похожий на быка, с крупными чертами лица, выступающим носом и проницательными глазами, он выглядел грозным; такому человеку никто не захотел бы попасться на пути, и тем не менее, когда Анна протянула ему руку, он тепло улыбнулся.

— Ваша милость, эти джентльмены — придворные короля, — сказал ей Саутгемптон.

Снова и снова она протягивала руку для поцелуев, примечая, что у сэра Томаса Сеймура красивое лицо и озорные глаза, у сэра Фрэнсиса Брайана распутная улыбка под повязкой на одном глазу, а в мистере Калпепере есть что-то неопределенное и отталкивающее. Мистер Кромвель, представительный молодой мужчина в прекрасно сшитом костюме, был, очевидно, сыном лорда Кромвеля.

После обеда они наконец увидели гавань Кале с массивными воротами, стоявшими, как часовые, при въезде на пристань. Множество кораблей и лодок стояли на якоре у морских ворот, где круглая башня защищала вход в гавань.

Анна залюбовалась морем, которое видела впервые. Она чувствовала соленый запах бурливой воды и слышала крики паривших над головой чаек. Очень скоро она окажется посреди этого холодного серого пространства, будет пересекать узкий пролив, отделявший материковую Европу от Англии. На горизонте виднелось английское побережье.

— Это, мадам, Лантерн-гейт[19], главный вход в город, — сказал ей комендант, указывая вперед, а Сюзанна наклонилась к Анне и перевела. — Городские стены тянутся до замка Ризебанк. Кале находится под властью Англии с тех пор, как его завоевал король Эдуард Третий около двухсот лет назад. К сожалению, это все, что осталось от английских владений во Франции.

— Я уверена, горожане рады быть англичанами, — сказала Анна.

Адмирал заулыбался:

— Так и есть, мадам. И Кале очень важен для его величества, поэтому он не жалеет средств на оборону города. У меня под началом сильный гарнизон, который насчитывает пятьсот отборных солдат, а также кавалерийский отряд в пятьдесят всадников.

Они были уже почти у Лантерн-гейт. Стоявшие в гавани королевские корабли вдруг грянули салютом, казалось, одновременно выстрелили из сотен пушек, а в ответ раздался залп из города, который длился дольше. Грохот стоял оглушительный.

— Какой восхитительный прием! — крикнула Анна матушке Лёве и Сюзанне. Высунувшись из окна кареты, она поблагодарила коменданта.

— Это сделано по личному распоряжению короля, мадам, — сказал он ей, — которое я выполнил с большим удовольствием.

— Ваша милость, вы видите корабль вон там? — спросил Анну адмирал. — Это «Лев», он отвезет вас в Англию.

Корабль был украшен множеством шелковых с золотом флажков, а три стоявших рядом на якоре судна увешаны вымпелами, большими и маленькими флагами, на концах рей встали матросы. Когда Анна проезжала через Лантерн-гейт, корабельные пушки выпустили еще один оглушительный залп салюта, а когда появилась с другой стороны, то все вокруг заволокло таким густым дымом, что ни один человек из ее свиты не мог разглядеть другого. Люди кашляли и были потрясены увиденным.

— С каждым шагом все чудеснее, милорд! — заметила Анна, как только смогла говорить.

— Вы позволите представить вам мою супругу, ваша милость? — спросил комендант, когда Анна спустилась на землю из кареты. Значит, вот она — амбициозная леди Лайл! Это была гордая матрона с изящной фигурой и длинным аристократическим носом.

— Добро пожаловать в Кале, ваша милость, — громко сказала леди Лайл.

Анна протянула ей руку в перчатке для поцелуя.

Лорд и леди Лайл повели шедшую во главе свиты и рядом с адмиралом Анну по узким улицам, забитым людьми, которые вытягивали шеи, чтобы хоть краешком глаза увидеть свою новую королеву. По обеим сторонам выстроились в шеренги и поддерживали порядок пятьсот солдат в королевских ливреях.

Анна заметила, что некоторые зеваки со смехом указывали на ее немецких фрейлин.

— Почему они смеются? — спросила она, стараясь не выдать, как это раздосадовало ее саму.

Адмирал заметно смутился и ответил:

— Просто не умеют себя вести. Прошу вас простить их. Мадам, вы скоро узнаете, что английский народ может быть ограниченным и недалеким. Они считают все чужое странным и, кажется, находят что-то чудно́е в нарядах ваших дам. Не обращайте на них внимания.

Анна оглянулась на своих фрейлин в строгих черных платьях и Stickelchen; их одежда походила на ее платье с той лишь разницей, что на ней был черный бархат с отделкой из золотой парчи. Разумеется, городской люд не осмелится насмехаться над ней! Однако Анна забеспокоилась, что роскошный гардероб, которым снабдила ее мать, не понравится англичанам.

Комендант показывал ей красивейшие здания Кале: прекрасную церковь Святой Марии, великолепную ратушу с башней, возвышавшейся над рыночной площадью, и здание купеческой гильдии «Степл инн». Перед ним выстроились купцы, которые преподнесли Анне толстый кошель с сотней золотых суверенов. Она от души поблагодарила их, и процессия двинулась дальше ко дворцу Казначейства, где ей предстояло остановиться. Там мэр Кале с низким поклоном вручил гостье еще один тяжелый кошелек с золотыми монетами и украшение в виде латинской буквы «С».

— Это означает Кале[20], ja?[21] — спросила Анна.

— Нет, мадам, — сказал переводчик, — это означает Клеве[22] в честь вашей милости.

Анна благодарно улыбнулась. Сейчас было не время указывать на ошибки в правописании.

Дворец Казначейства имел два внутренних двора и был красиво обставлен. Запах краски еще не выветрился, на полах лежала свежая подстилка из тростника. После того как лорды и мэр отвели Анну в покои королевы и пообещали быть к ее услугам все время подготовки к отплытию в Дувр, она в изнеможении опустилась на постель, а ее дамы засуетились вокруг, разбирая и раскладывая по местам вещи.

— Не нужно распаковывать много, — сказала им Анна. — Я надеюсь отправиться в Англию через день или два.

Доктор Уоттон предлагал ехать сегодня, но было уже слишком поздно, и она не могла разочаровать своих щедрых хозяев, покинув Кале так сразу.

Анна встала и осмотрела прекрасные апартаменты, состоявшие из четырнадцати комнат, соединенных галереей с видом на личный сад. Дверь, сейчас запертая, вела из ее спальни в покои короля. Повсюду были начертаны инициалы «А. R.», заявлявшие всему миру о ее королевском статусе, однако, приглядевшись внимательнее, Анна обнаружила, что позолота на некоторых потрескалась. Они совсем не были новыми. Эти комнаты принадлежали покойной королеве Анне. Останавливалась ли она в них когда-нибудь? Анна поежилась.

Вдруг она почувствовала себя очень одинокой и затосковала по дому. Вот бы рядом были мать и Эмили, они бы весело поболтали с сестрой, и она бы немного развеялась. Анна поймала себя даже на том, что скучает по суровым наставлениям Вильгельма. Как ужасно никогда больше не увидеть родных. Если это будет в ее власти, она с ними встретится, обязательно встретится.

Но нельзя ей погрязнуть в жалости к себе. Ее жизненный путь определен. Какой смысл предаваться печали?

— Давайте выпьем вина! — предложила она своим дамам. — Анастасия, налейте нам, пожалуйста.

Взяв наполненный кубок, Анна вернулась в галерею. Там висели картины, закрытые шторами для защиты от солнечного света, проникавшего внутрь сквозь решетчатые окна. Сегодня небо было серым, его затянули облака.

Отдернув занавески, Анна обнаружила вставленную в раму карту Кале, вычерченную с большим искусством. Глаза ее расширились, когда она раздвинула шторы на соседней картине и увидела портрет великолепно одетого красавца-мужчины с коротко подстриженными волосами, аккуратной бородкой, веселыми глазами и легкой улыбкой на устах. На золоченой раме внизу было вырезано: «Король Генрих Восьмой».

Анна глядела на портрет как завороженная. Перспектива замужества мгновенно стала казаться ей восхитительной. Она могла полюбить этого человека, сомнений у нее не было. Его доброта и забота о ее комфорте вполне совпадали с впечатлением от этого портрета. Вот если бы она увидела изображение короля Генриха раньше, то не колебалась бы… Анна быстро вернулась в спальню.

Скорее бы в Англию. Ждать больше не было сил.

Вечером повидаться с ней пришел адмирал. Она встретилась с ним в своем приемном зале.

— Надеюсь, ваша милость хорошо поужинали? — осведомился он.

— Оленина была вкуснейшая, милорд, — ответила Анна.

— Я написал его величеству о прибытии вашей милости, — продолжил адмирал. — И воспользовался случаем похвалить превосходные качества, которые нашел в вас. Молюсь, чтобы ваш союз был благословлен детьми и, если что-нибудь случится с моим господином, не дай Бог, мы имели бы отпрыска королевских кровей, который будет править нами.

— Я об этом тоже молюсь, — отозвалась Анна, тронутая и одновременно встревоженная его словами.

Как она перенесет беременность в этой чужой стране и со странным мужем? Но большинству принцесс приходилось справляться с такими проблемами, и король, конечно, будет рад, если молодая жена родит ему ребенка. Она и сама обрадуется не меньше и младенцу, и открытию заново тех радостей, которые испытала с Отто, занимаясь тем, что предначертано Господом для продолжения рода. На сердце у Анны потеплело от мыслей о том, какой будет любовь с ее прекрасным королем. И ее ждет еще одна радость. Потеряв одного ребенка, она обретет в другом утешение, которое было ей так нужно.

— Его величество ждет не дождется приезда вашей милости в Англию, — говорил меж тем адмирал.

— Я тоже жажду встречи с его величеством, — с улыбкой ответила Анна.

— Мне приказано сопроводить вас туда как можно скорее. У меня есть прогноз по приливам, составленный на ближайшую неделю. Вечерние приливы нам не годятся, потому что высаживаться на берег ночью непросто. Поэтому, с согласия вашей милости, нам нужно быть на борту готовыми к отплытию в четыре часа утром во вторник.

— Я буду готова, — пообещала Анна.

И да пошлет им Господь попутный ветер и хорошую погоду!

В понедельник вечером адмирал явился снова, вид у него был встревоженный.

— Ветра нет, мадам. Мы не сможем отплыть завтра. Мне очень жаль.

— Как вы думаете, получится у нас выйти в море на следующий день? — спросила она, досадуя на очередную отсрочку.

— Надеюсь. А я тем временем организую кое-какие развлечения для вашей милости, чтобы вы немного развеялись, пока задерживаетесь здесь.

— Вы очень добры, милорд.

После ужина адмирал повел Анну, леди и лордов из ее свиты смотреть корабли и устроил для нее банкет на борту «Льва», где подавали марципаны, желе, печенье и засахаренные фрукты. После этого в честь почетной гостьи были устроены поединки. Смотреть, как отважные конные рыцари, одетые в костюмы своих геральдических цветов, сшибаются друг с другом на турнирной площадке, было увлекательно и страшно, дух захватывало при звоне скрещиваемых копий. Английские лорды вызывали на поединки немецких. Анна увидела цвета Отто фон Вилиха и, когда он появился на поле, задержала дыхание; снова вдохнула она, только когда Отто вышел победителем. При дворе Клеве редко устраивали рыцарские турниры, но доктор Уоттон заверил Анну, что в Англии они очень популярны и вскоре она увидит новые.

— Его величество — один из величайших поклонников турниров.

Анну это впечатлило, ведь королю уже сорок девять, а все бойцы, которых она видела сегодня, — молодые люди. Приятно было узнать, что ее будущий супруг в хорошей форме.

К пущему разочарованию Анны, погода оставалась неблагоприятной во вторник, и адмирал демонстрировал все признаки беспокойства из-за своей неспособности выполнить приказания суверена.

— Я снова написал его величеству, — сообщил он Анне утром в среду. — Разумеется, он понимает, что людям не под силу управлять морем, но отсрочка расстраивает его. Я распорядился, чтобы семеро джентльменов следили за погодой и немедленно дали мне знать, как только сложатся подходящие для мореплавания условия. Надеюсь, погода и ветер позволят нам совершить переход в Англию завтра.

— Я тоже на это надеюсь, — отозвалась Анна.

— Как только погода наладится, я прикажу трубить в трубы. Ваша милость, вы можете быть готовой к отплытию, как только услышите сигнал?

— Я буду готова к отъезду немедленно. Мне не терпится попасть в Англию!

Их беседу прервал церемониймейстер, сообщивший о прибытии лорда и леди Лайл. Адмирал встал.

— Приветствую вас, ваша милость. У миледи имеется две просьбы к вам, — сказал комендант Кале.

Леди Лайл с надеждой смотрела на Анну:

— Мадам, у меня есть дочери от первого мужа, милые девушки, и обе так хотят поступить на службу. Старшей, Анне, повезло, ей дали место при дворе вашей милости, но мне не удалось обеспечить место для младшей, Кэтрин, а им так жаль разлучаться…

— Леди Лайл, — оборвала ее Анна, — я все понимаю, но такие вопросы должна обсуждать с его милостью королем.

— Бедняжка Кэтрин так расстроилась, — продолжила причитать леди Лайл, как будто не слышала сказанного.

— Я постараюсь, — твердо пообещала Анна. — Вам нужно что-нибудь еще, миледи?

— О да! — Ее светлость расплылась в улыбке. — Не окажет ли ваша милость нам честь отужинать с нами сегодня вечером?

Анне меньше всего хотелось этого. Взглянув на адмирала, она прочла в его глазах намек на сочувствие.

— Вы очень добры, и я благодарю вас обоих, — сказала Анна, не желая обижать лорда и леди еще одним отказом.

Адмирал и его джентльмены изо всех сил старались развлечь Анну. Они играли для нее на музыкальных инструментах, пели и вели долгие разговоры о великолепии английских королевских дворцов и приготовлениях, которые делались к ее приезду. Должна состояться впечатляющая церемония встречи, — сообщили они Анне, — на которой будет присутствовать вся знать и все самые состоятельные люди королевства.

— Все спешно кинулись шить новую одежду, так что портные не успевали справляться с заказами, — шутливо заметил сэр Фрэнсис Брайан, который всегда имел сардонический вид, и повязка на глазу усиливала это впечатление. — Мой костюм был готов буквально за пару часов до отъезда в Дувр.

Анне вновь стало неловко, что ее приезд вызвал такую суматоху. По совету доктора Уоттона она объявила, что будет держать открытый двор. Все желающие могли приходить к ней, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— Я хочу лучше узнать подданных милорда короля, — сказала она.

Ей хотелось порадовать Генриха, дать ему повод для любви к себе. Целыми днями Анна сидела с Сюзанной, пытаясь постичь сложности английского языка.

— Почему bough, cough и rough пишутся одинаково, кроме первой буквы, но произносите вы их по-разному? — спрашивала она, недоумевая.

— Вашей милости нужно просто запомнить это, — с улыбкой отвечала Сюзанна.

— Никогда мне не одолеть этот английский! — вздыхала Анна.

Но как же тогда она сможет общаться со своим супругом? Не могут же они всегда иметь при себе переводчика!

В свободное время Анна овладевала другими средствами порадовать короля. В тот вечер Анна подошла к доктору Олислегеру:

— Я слышала, его величество любит играть в карты, но меня никогда этому не учили. Пожалуйста, попросите адмирала показать мне несколько игр, которые нравятся королю.

Доктор Олислегер задумался. В Клеве не одобряли карты и другие азартные игры. Однако адмирал с радостью согласился. И вот Анна уже сидела за столом с ним и лордом Уильямом Говардом и осваивала игру в сент, а доктор Уоттон, Сюзанна и несколько английских джентльменов стояли рядом. Анне не потребовалось много времени, чтобы запомнить правила.

— Ваша милость, вы играете так же прекрасно, как любая другая благородная дама, какую я видел за этим занятием, — сделал ей комплимент адмирал.

Анна поймала себя на том, что ей очень нравится играть, особенно после того как на стол подали отличное французское вино. Вспоминая, как в Клеве она развлекала избранных гостей, Анна решила, что сегодня пригласит на ужин этих славных джентльменов, которые так скрасили ее день.

— Милорд, — обратилась она к адмиралу, — не доставите ли вы мне удовольствие отужинать со мной сегодня вечером, и приводите с собой каких-нибудь благородных джентльменов, чтобы они присоединились к нам. Я получу возможность больше узнать о правилах, которые вы, англичане, соблюдаете за столом.

Она что-то сказала не так. Анна поняла это по тишине, которая воцарилась среди веселого собрания, и по тому, как изменились лица мужчин, когда доктор Уоттон перевел ее слова. Сюзанна подавала ей тревожные сигналы глазами.

— Мадам, — помолчав, сказал адмирал, — прошу у вас прощения, но боюсь, это считается в Англии не подходящим для незамужней дамы, еще меньше — для королевы, приглашать джентльмена на ужин. Я не стал бы ни за что на свете вызывать гнев его величества, принимая ваше милостивое приглашение, не обижайтесь на мой отказ.

Анна смутилась и повернулась к доктору Уоттону:

— Думаю, возникло какое-то недопонимание. Пожалуйста, повторите мое приглашение и объясните милорду, что в Клеве принято, чтобы незамужняя дама приглашала джентльменов за стол, и что мои отец и мать поощряли это.

После того как Уоттон перевел, адмирал учтиво принял приглашение и привел с собой на ужин восемь других джентльменов. Анне нравилось исполнять роль хозяйки. До сих пор ей не доводилось принимать столько гостей и пытаться очаровать их. Еда была превосходная, и с помощью Сюзанны разговор, как и вино, тек рекой.

Позже, когда адмирал собрался уходить, Анна задержала его.

— Милорд, было ли в нашем милом ужине что-то такое, чего не одобрил бы его величество? — игриво спросила она.

— Мадам, ничего такого не было. Я сообщу его величеству, что ваша благосклонность к нам и ваше безупречное поведение достойны всяческих похвал.

Через два дня они все еще сидели в Кале. Ветер окреп, но приобрел такую силу, что теперь было опасно выходить в море.

— Нам остается только надеяться, что он утихнет, — сетовал адмирал. — Некоторые отчаянные капитаны решаются плыть в такую погоду на свой страх и риск. Я слышал, сегодня старый голландский корабль пропал в море недалеко от Булони.

— Какой ужас! — вздохнула Анна. — Если так пойдет, я не выйду замуж до Рождества. Надеюсь, король не рассердится.

— Вовсе нет, — заверил ее адмирал. — Он рассердится гораздо больше, если мы подвергнем опасности вашу жизнь, пустившись в плавание. К счастью, ветер благоприятствует тем, кто идет в обратном направлении, и гонец из Англии сумел добраться сюда, хотя это было опасно. Его величество получил мои письма. Хотя он жаждет скорейшего прибытия вашей милости, но воспринимает отсрочку спокойно и от души желает, чтобы я ободрил вас и вашу свиту.

Это было еще одно свидетельство заботы о ней короля.

— Я благодарю его величество, — сказала Анна, воспрянув духом. — И глубоко признательна ему за его доброту.

Адмирал и комендант охотно взялись выполнять пожелание короля. В дни, предшествовавшие Рождеству, устраивали пиры и турниры для утешения и развлечения Анны. В рождественскую ночь, когда ей и многочисленным гостям подали вино с пряностями и вафли, неожиданно появился ликующий адмирал.

— Ваша милость, — провозгласил он, — ветер меняется.

Наконец в полдень 27 декабря адмирал под звук фанфар проводил Анну на борт «Льва». Находиться на корабле было странно и немного боязно от сознания, что палуба качается под ногами и внизу — морская бездна, но Анна поборола страх. Через несколько часов она будет в Англии, где ее ждет король.

Капитан корабля почтительно приветствовал ее, и вместе с Сюзанной, шедшей следом в качестве переводчицы, важную пассажирку проводили в отведенную ей очень красиво отделанную каюту с дубовыми панелями на стенах и широким решетчатым окном с видом на море. Адмирал посоветовал Анне оставаться здесь во время перехода.

— Моряки суеверны относительно женщин на борту, — сказал он ей, но она махнула рукой.

— Я немного нервничаю в море, милорд. И предпочла бы находиться на палубе, чтобы наблюдать за происходящим.

Адмирал замялся.

— Хорошо, мадам. Но если возникнут сложности, капитан попросит, чтобы вы вернулись в каюту.

Он проводил ее и Сюзанну обратно на палубу, где некоторые члены ее свиты ждали, пока их отведут в каюты. Остальные плыли на других судах, сопровождавших «Льва» в Англию, а таких было пятьдесят. Анна стояла с Сюзанной у левого фальшборта и смотрела, как поднимают якорь. В нескольких футах от нее находилась женщина, закутанная в зеленую накидку, с ней был один из солдат эскорта. Видя, что Анна смотрит на нее, женщина сделал реверанс.

Анна улыбнулась ей и сказала:

— Вы были с леди Лайл у Лантерн-гейт, когда меня встречали в Кале, верно?

— Была, ваша милость, — ответила женщина; она была англичанкой лет около сорока, с темными волосами, узким лицом и заостренным подбородком.

— Вы были в ее свите?

— Нет, мадам. Мой муж — солдат в гарнизоне Кале, но теперь он получил должность при дворе в гвардии короля, поэтому мы возвращаемся в Англию.

— И вы?..

— Мистресс Стаффорд, мадам. — Женщина снова сделала реверанс.

Анна заметила, что Сюзанна, переводившая разговор, холодно смотрит на ее новую знакомую.

— Вы долго пробыли в Кале?

— Последние пять лет, и даже больше, мадам.

Корабль отчаливал. Ветер надул паруса, и судно грациозно отошло от пристани. К ним присоединился адмирал.

— Корабль двигается так мягко, — с надеждой произнесла Анна.

— Обычно это так, пока он в гавани, мадам.

Когда они вышли в море, плавание пошло уже не так гладко. «Лев» сразу начал раскачиваться на волнах. Анну затошнило, и она испугалась, не зная, как вынесет качку.

— Сколько нам идти до Англии? — спросила она.

— При таком хорошем ветре, как сейчас, мадам, к вечеру мы будем в Дувре.

Адмирал вовсе не казался озабоченным, из чего Анна заключила, что корабль идет нормально, и попыталась подавить нараставшую внутри панику. От качки она шаталась, спотыкалась, и ей приходилось хвататься за фальшборт, чтобы удержаться на ногах. Ах, но принцессе Клеве не годится терять лицо.

— Простите меня, мадам, но я лучше пойду в женскую каюту, — сказала мистресс Стаффорд и удалилась.

— Скоро ваши ноги привыкнут, — улыбнулся адмирал.

Анне верилось в это с трудом.

— Думаю, я тоже лучше отправлюсь к себе, — сказала она и пошла в каюту вместе с Сюзанной. Не успела посеревшая лицом матушка Лёве закрыть за ними дверь, как Сюзанна сказала:

— Вы знаете, кто эта женщина, мадам?

— Нет, — ответила Анна. — А я должна?

— Это Мэри Болейн, сестра почившей королевы. У нее дурная репутация. Она с позором покинула двор, после того как вышла замуж за солдата Стаффорда. Королева Анна не одобряла этот брак, потому что жених был намного ниже Мэри по статусу и без гроша. Она упросила короля прогнать их. Мэри никогда больше не видела королеву Анну.

— Тяжело ей, наверное, жить с воспоминаниями о том, что сделали с ее сестрой. Почему у нее дурная репутация?

Корабль снова накренился. Анна быстро села на кровать, а Сюзанна схватилась за дверную ручку, чтобы не упасть.

— Мэри свободно дарила свою благосклонность, — фыркнула она. — Лучше, чтобы вашу милость не видели в обществе этой женщины.

Матушка Лёве качала головой, неодобрительно поджав губы.

— Надеюсь, этого не произойдет, — сказала Анна. — Она ведь не появится при дворе?

— Нет, мадам. Для нее там нет места.

Вот и хорошо. Анна выглянула в окно, французский берег удалялся. Далеко за ним оставался Клеве и все те, кого она любила, но впереди ее ждал король Генрих.

Анна легла и стала молиться, чтобы море немного утихло. Как ужасно, когда вас швыряет из стороны в сторону без всякого ритма. Ей хотелось, чтобы время шло побыстрее, хотелось снова оказаться на твердой земле, а не быть отданной на милость безжалостной морской пучины. Адмирал сказал, что она привыкнет, но пока этого не произошло. Оставалось только лежать и молить Господа и Его Святую Матерь, чтобы они сохранили путешественников живыми и невредимыми.

Было темно, когда на пороге каюты появился адмирал и сообщил, что ветер отнес их к северу от Дувра, но скоро они высадятся на берег недалеко от города Дил. Более приятных слов Анна в жизни не слышала.

Она рассчитывала находиться на палубе, когда впервые увидит Англию, однако, посмотрев в окно, ничего не смогла разглядеть, кроме нескольких далеких огней во тьме.

— Давайте-ка лучше подготовим вашу милость к прибытию, — сказала матушка Лёве и подозвала Гербергу с Анастасией. Обе они выглядели зелеными и едва держались на ногах от слабости. Герберга расчесала Анне волосы и заново заплела косы, надела на нее Stickelchen и прошлась щеткой по черному бархатному платью своей госпожи. Анастасия, пошатываясь, зачерпнула воды из бочки и плеснула ее в серебряный таз, чтобы Анна умыла лицо и руки. Матушка Лёве принесла украшения и подбитую соболиным мехом накидку.

Снаружи доносились крики моряков. Качка постепенно утихла, что принесло долгожданное облегчение.

В дверь постучал адмирал.

— Мадам, мы достигли берегов Англии! — Он одобрительно взглянул на Анну. — Если мне будет позволено заметить, ваша милость, вы выглядите до кончиков ногтей королевой. Давайте поспешим, лодки уже готовы.

Лодки? Неужели, только что пройдя одно испытание, ей придется столкнуться с новым? Похоже, что да. Капитан ждал ее, чтобы помочь сесть в гребную шлюпку, которую потом через борт судна на веревках опустят на воду. Анна поблагодарила его за благополучную доставку в Англию, потом собралась с духом и залезла в утлый челн. К счастью, недолгая поездка оказалась спокойнее, чем она предполагала.

— Эти холмы называются Даунс, мадам, — объяснял по пути адмирал, — и они дают хорошее укрытие для якорной стоянки. А вон там, в море, расположены коварные Гудвиновы пески, где погибло много кораблей. Признаюсь, я немного волновался, когда нас отнесло ветром к северу, но капитану удалось привести нас сюда без происшествий.

Анна перекрестилась. А что, если бы не удалось?

Береговые огни стали заметно ближе.

— Где мы?

— Это Дил, мадам. — (Вдалеке церковный колокол пробил пять раз.) — Мы прибыли вовремя. — Адмирал улыбнулся.

Матросы подгребли к берегу и помогли Анне сойти на сушу. Какое облегчение — снова стоять на твердой земле. Пока мужчины подавали сигналы, к ним на полном скаку приближался всадник, а за ним мчался галопом еще один с факелом в руке. Подъехав, он буквально соскочил с седла.

— Это ее милость королева? — задыхаясь, спросил мужчина.

— Да, сэр. — Анна напрактиковалась приветствовать людей по-английски. — Я очень рада наконец оказаться в Англии.

Незнакомец припал на колено, поцеловал ей руку, после чего встал.

— Сэр Томас Чейни, лорд-хранитель Пяти портов[23], к вашим услугам. Добро пожаловать, мадам, от имени короля! Милорд адмирал. — Он снова поклонился. — Мы подумали, что вы пристанете здесь, когда не увидели вас в Дувре.

Следом за ним подъехала целая кавалькада всадников. Вскоре на берегу собралось множество людей, которые приехали встречать Анну.

— Мадам, здесь холодно, — сказал сэр Томас. — Давайте не будем задерживаться. Пойдемте, я провожу вас в замок.

Карету Анны сгрузили с корабля. Она забралась в нее вместе с Сюзанной и в сопровождении процессии проделала короткий путь вдоль берега к замку Дил.

Сэр Томас извинился за то, что замок не подготовлен к ее приезду.

— Это крепость, мадам, построенная его милостью для защиты королевства на случай вторжения французов. Но вы, по крайней мере, сможете освежиться здесь, прежде чем мы отправимся в Дувр.

Когда Анна вошла в приземистый, похожий на цветок с шестью полукруглыми лепестками форт, ее поразила суровая простота внутреннего убранства. Но в помещениях было чисто, а на кухне шла готовка. Для угощения нежданной гостьи на стол выставили разные сласти и засахаренные фрукты, и Анна, не евшая ничего с завтрака, с аппетитом принялась за них, запивая лакомства пряным вином, которое англичане называли гиппокрас.

Только она успела слегка перекусить, как доложили о прибытии герцога Саффолка. В комнату вошел дородный, роскошно одетый мужчина с белой бородой лопатой и крупным носом; он поклонился и поцеловал Анне руку.

— Добро пожаловать в Англию, ваша милость, — сказал герцог, окидывая ее взглядом знатока. — Надеюсь, переход через Канал прошел удачно. Я прибыл с епископом Чичестера, рыцарями и леди, чтобы сопровождать вас в Дуврский замок.

Анна улыбнулась. Снова надев накидку, она прошла следом за Саффолком через подъемный мост. Большинство членов ее свиты, включая доктора Олислегера, доктора Уоттона, матушку Лёве и Отто фон Вилиха, уже высадились на берег и ждали ее среди толпы английских придворных и солдат. Все смотрели на Анну.

Она снова села в карету. Закончится ли когда-нибудь эта поездка?

В темноте они проехали около девяти миль, и наконец Анна увидела выраставшую впереди могучую крепость на вершине высокой скалы у самого моря.

— Впереди Дуврский замок! — крикнул кто-то.

Процессия поднималась все выше и выше, наконец они проехали через несколько массивных ворот и оказались в центральном внутреннем дворе замка, ярко освещенном факелами. Здесь находилась Большая башня, где, по словам герцога, Анне предстояло остановиться. Перед башней собралась еще одна толпа людей. Саффолк представил Анне больше сорока лордов и джентльменов, свою молодую жену, миловидную рыжеволосую женщину с живыми глазами и вздернутым носиком, а также других богато одетых леди.

Было уже одиннадцать часов, и Анна устала. Герцогиня Саффолк и английские дамы — женщины из свиты Анны шли следом — отвели гостью по винтовой лестнице в ее покои, которые были обставлены со всеми возможными роскошью и удобством, какие позволяло это древнее здание.

Огромные сундуки Анны уже доставили, и ее горничные слетелись к ним, чтобы распаковать вещи.

— Думаю, ее милость готова ложиться в постель, — твердо сказала матушка Лёве, и английские леди расступились, давая возможность камеристкам Анны раздеть ее. — Gute nacht![24] — многозначительно произнесла няня.

Герцогиня Саффолк уловила намек и выгнала остальных дам из комнаты.

Анна едва держалась на ногах, пока ее одевали в ночную сорочку. Она была донельзя счастлива, что наконец-то оказалась в постели. И хотя голова шла кругом от английских впечатлений, Анна мгновенно погрузилась в сон.

Глава 8

1539–1540 годы

Проснулась Анна свежей и хорошо отдохнувшей. Согласившись на предложение леди Саффолк, она поднялась на крышу и ахнула: какой же потрясающий вид открывался оттуда! День был ясный, морозный, море блестело под низко стоящим солнцем. Анна даже разглядела вдали берег Франции, а вокруг нее расстилалась Англия — зеленая, холмистая, поросшая густыми лесами.

Вернувшись в свои покои, Анна села завтракать. Тут явился доктор Олислегер.

— Рад видеть вас в добром здравии на английской земле, — сказал он с отеческой улыбкой. — Герцог Саффолк, доктор Уоттон и я считаем, что вам и вашей свите необходимо отдохнуть в Дувре весь воскресный день и понедельник.

Анна была рада перерыву в путешествии. Но тем не менее ей не терпелось продолжить путь. Поэтому на следующее утро она вызвала герцога Саффолка и спросила, могут ли они двинуться дальше?

— Мадам, вы смотрели в окно? День ненастный и ветреный.

— Милорд, мне очень хочется поскорее увидеться с королем.

Саффолк грубовато улыбнулся ей:

— Ну тогда, мадам, я с радостью возьмусь сопровождать вас.

Багаж погрузили, снова образовалась длинная процессия, которая, извиваясь змеей, потянулась вниз по дороге с холма и дальше на запад через Кент. Погода была действительно ужасная. Ветер дул нещадно и то и дело распахивал шторы на окнах. Всю дорогу Анне летели в лицо ледяная крупа и мокрый снег. Герцог и лорд-хранитель ехали верхом по бокам от нее, щеки и носы у них покраснели от холода.

В десяти милях от Кентербери, на известковом холме у местечка Бархэм, их ждал архиепископ; его одеяние хлопало полами на ветру. При нем находились три других епископа и большое количество хорошо одетых джентльменов из Кента, которые проводили Анну в город. Архиепископ Кранмер оказался очень серьезным и ученым человеком со смуглым печальным лицом. Он вел себя довольно сдержанно, но, несмотря на это, Анна не могла отказать ему в вежливости. А когда прекрасный город Кентербери появился вдали и она, высунувшись из окна, чтобы полюбоваться на него, восхищенно ахнула, пораженная видом высоких шпилей собора, архиепископ, казалось, был этим очень доволен.

Когда они въезжали в городские ворота, уже наступали сумерки; на улицах зажгли факелы. Мэр и знатные горожане приветствовали Анну, раздался громкий треск пушечных выстрелов.

— Ваша доброта очень радует меня, — сказала она мэру по-английски и была тронута, когда Кранмер вышел вперед и преподнес ей чашу, полную золотых суверенов.

Люди собирались толпами, невзирая на непогоду, чтобы поглазеть, как Анна едет по городу, и она держала на лице улыбку, хотя вокруг свистел ветер и хлестал ледяной дождь. Сразу за городской стеной Кентербери архиепископ провел Анну через гейтхаус древнего монастыря Святого Августина, где она должна была переночевать.

Разумеется, теперь это уже не был монастырь. Вильгельм говорил ей, что король Генрих закрыл большинство английских святых обителей и забрал себе их сокровища. Но очевидно, эту сохранил для себя, превратив во дворец.

— Это самое удобное место для ночлега, — объяснил архиепископ, — так как находится прямо на дороге между Лондоном и Дувром. Дом заметно улучшили к приезду вашей милости. Работы только что закончены.

Крыло, предназначенное для новой королевы, располагалось под прямым углом к королевскому, было выстроено из кирпича и дерева и покрыто черепичной крышей. На пересечении крыльев, как объяснил Кранмер, когда-то находилась часовня настоятеля, а теперь — Королевская часовня.

— Это было одно из первых аббатств в Англии, — сказал Кранмер. — Его основал в шестом веке сам святой.

Анне подумалось, пережила ли религиозные реформы короля гробница Святого Августина? Но спрашивать не стала.

В большом покое, комнате просторной и великолепной, ее встретили сорок или пятьдесят фрейлин. Анна тепло поздоровалась с ними, теперь уже достаточно уверенная в себе, чтобы сделать это по-английски.

— Я так рада видеть подданных его величества, которые пришли встречать меня с такой любовью, что сразу забыла о дурной погоде.

Анна в изумлении осмотрела свои новые апартаменты. Камины имели каменные полки, стены были оштукатурены и побелены, а стрельчатые окна, разделенные узкими колоннами, остеклены витражами с изображениями ее геральдических знаков рядом со знаками короля. На стенах приемного зала и зала дежурной стражи нарисовали ее фамильные гербы. В комнатах пахло углем, который жгли в каминах, чтобы просушить штукатурку и краску.

Вечером архиепископ устроил пир в приемном зале короля, и когда вечер был в разгаре и кубки заново наполнили вином, хозяин торжества вдруг проявил неожиданное остроумие. Анна приятно проводила время и начала расслабляться.

— Все поют хвалы вашей милости, — сказал ей Кранмер. — Признаюсь, меня немного тревожило намерение короля жениться на леди, которая не говорит по-английски, но, увидев вашу милость воочию и услышав, как далеко вы продвинулись в овладении нашим языком, я перестал сомневаться. Вы вели себя безупречно.

— Благодарю вас, милорд.

Кранмер льстил ей, она это знала, потому что ее английский оставлял желать много лучшего, но все же почувствовала себя счастливой, как и полагалось невесте.

Осталось совсем немного, и она встретится лицом к лицу со своим супругом королем!

На следующий день Анна покинула Кентербери и поехала в маленькую деревушку Ситтингборн.

— Там мы не задержимся надолго, — сказал ей герцог Саффолк, когда они ехали по улице, застроенной милыми коттеджами. — Поблизости нет ни одного королевского дома, поэтому вашей милости придется устроиться в гостинице. Она превосходная, и многие короли и королевы в прошлом останавливались там по пути в Дувр или обратно.

Анне «Красный лев» очень приглянулся: низкий потолок с толстыми балками, выложенный кирпичом пол и добродушный хозяин, который всячески старался угодить важной гостье. Он подал ей отличный ужин, состоявший из сочного ростбифа и яблочного пирога, запитого двумя кружками местного эля, который Анна захотела попробовать, и он пришелся ей по вкусу. Бог знает, где заночевала ее свита и английский контингент. Наверное, их расквартировали по домам на много миль вокруг!

После ужина Анна пригласила доктора Уоттона присоединиться к ней в гостиной и предложила ему эля, который тот с благодарностью принял, сказав:

— Вашей милости приятно будет узнать, что король официально встретится с вами через четыре дня в Блэкхите.

Сердце Анны заколотилось от радостного предвкушения. Скоро она увидит его, этого прекрасного мужчину с портрета. Она будет считать часы до этого момента…

Вечером, оставшись в уютной спальне под крышей дома, где стояла резная деревянная кровать с балдахином, Анна изучала свое отражение в зеркале. Понравится ли королю то, что он увидит? Предпочитает он более миниатюрных женщин или ему нравятся пышнотелые? Она едва ли была такой — за последние недели потеряла много веса и боялась, что теперь стала скорее худой, чем стройной. Дорожные неудобства и плохая погода тоже не помогли делу. Нос, казалось, стал длиннее, подбородок заострился. О, к черту все это! Она была почти замужем, и теперь уже ничего не изменить. Король видел ее портрет и был очарован.

В канун Нового года Анна отправилась из Ситтингборна в Рочестер. В двух милях от города, на Рейнхэмском холме, ее встретил герцог Норфолк, солдафон с лицом непробиваемым, как стена, и резкими манерами. За его спиной низко кланялись, стоя под ледяным дождем, два других лорда, несколько рядов всадников и большая группа джентльменов в промокших бархатных костюмах.

— Ваша милость, король поручил мне приветствовать вас и проводить в ваш дом, — пролаял герцог. — Вы проведете там две ночи, это даст вашей милости возможность отдохнуть, а в день Нового года для вас будет устроен праздник и вечером пир. — Голос его звучал недовольно.

Проезжая через толпу рочестерских горожан, жавшихся друг к другу из-за непогоды, Анна раздвинула шторы на окнах и махала людям рукой, не страшась ледяного ветра. Наконец ей помогли выйти из кареты около собора монастыря, который каким-то чудом не был закрыт королем, и проводили во дворец епископа. В нем никто не жил, — объяснил Кранмер. Последний приходской священник, обитавший здесь, увы, совершил измену и был по справедливости наказан.

В главном зале Анну ждала с приветствиями какая-то дама. Это была леди Браун. Поднимаясь из реверанса, она посмотрела на Анну тяжелым взглядом, в котором, казалось, сквозила неприязнь. Анна удивилась, — может, она допустила какую-то оплошность в одежде или в правилах вежливости, — но леди Браун вела себя если и холодно, то вполне корректно, и сообщила, что ее назначили помогать в надзоре за новыми фрейлинами, которые присоединятся к ним в Дартфорде, где будет совершена последняя остановка перед Гринвичем. Анне показалось странным, что эта женщина проявляла такую недоброжелательность к своей королеве. «Вероятно, — милостиво подумала она, — леди Браун сама этого не замечает. Ну ничего, матушка Лёве с ней разберется». Та тоже будет отвечать за фрейлин, и Анна не сомневалась, кто в скором времени получит первенство.

Епископский дворец оказался красивым старым домом, хорошо меблированным, хотя и выглядел заброшенным, словно его сохранили в прежнем виде в память о несчастном последнем обитателе. Как бы то ни было, а в спальне стояла роскошная кровать с красивыми занавесками, которая затмевала все остальное.

— Это одна из лучших кроватей его величества, — сообщила леди Браун. — Он приказал, чтобы ее привезли сюда для вас.

— Как он добр, — сказала Анна, снова тронутая заботливостью короля.

Часть спальни, очевидно, служила кабинетом, здесь стояли стол и книжные стеллажи, сейчас совершенно пустые. Покойный епископ, вероятно, был человеком большой учености, потому что в доме имелось еще два отдельных кабинета и две галереи, уставленные шкафами, полными книг; к некоторым были приделаны цепочки, как в публичной библиотеке. Комнаты Анны тянулись вдоль трехстороннего двора, позади которого находился сад. В свое время этот дворец, вероятно, был прекрасен, но время это, судя по всему, давно прошло.

— Здесь холодно, — сказала Анна, дрожа в своей накидке.

В очаге весело потрескивал огонь, окна были завешены плотными шторами. Тем не менее ночью постельное белье казалось ей сырым. Сюзанна, лежавшая на соломенном тюфяке в ногах постели Анны, почувствовала то же самое.

— Это особенность места, мадам, — тихо проговорила она в темноте. — Море близко, и берег болотистый.

Анна свернулась в клубок под одеялом и спросила:

— Что случилось с епископом Рочестера?

Сюзанна заколебалась.

— С Фишером? Ему отрубили голову, мадам, за отказ признать короля главой Церкви и одобрить брак его милости с королевой Анной. Епископа казнили примерно в то же время, что и сэра Томаса Мора, пять лет назад.

Анна много слышала о Море от отца и Вильгельма, потому что тот был большим другом Эразма и уважаемым во всем мире ученым. Она, как и вся Европа, была потрясена известием о его ужасной кончине.

— Они не хотели признавать Анну Болейн королевой, — пробормотала Анна, — и тем не менее не прошло и года, как король и ей тоже отрубил голову. Как поворачивается колесо Судьбы.

Господи, не допусти, чтобы оно и для меня повернулось в ту же сторону!

Она вздохнула:

— Это не похоже на канун Нового года. В Клеве сейчас пируют и слушают музыку.

Тихий ужин с двумя герцогами и Кранмером прошел немного напряженно. Трое мужчин: один спокойный и ученый, другой грубый и туповатый, третий высокомерный и неприветливый — не составляли душевной компании.

— Здесь мы тоже так делаем, мадам, — отвечала Сюзанна. — Но так как вы прибыли поздно и погода ужасная, это нелегко было организовать. Праздник будет завтра.

— Трудно поверить, что наступит тысяча пятьсот сороковой год, — сказала Анна. — Будем надеяться, он принесет нам счастье.

К вечеру в день Нового года дождь вдруг прекратился, и под окном Анны устроили травлю быка. Она смотрела сквозь зеленоватое стекло, за спиной у нее толкались камеристки. Центральная часть двора была обведена веревками, многие люди из свиты Анны стояли за кордоном или у других окон, предвкушая грядущую битву. Анна заметила, что зрители передают друг другу деньги. Наверное, они делали ставки на победителя.

Украшенного разноцветными лентами быка провели по арене и прицепили цепью с железным кольцом к крепкому шесту в центре площадки.

— У собаки цель — вцепиться быку в нос и не отпускать, — объяснила Сюзанна. — Нос — самая уязвимая часть тела у быка. Бык, конечно, будет пытаться сбросить с себя собаку. Многие псы погибают.

— Это популярная забава в Англии? — спросила Анна, которой было жаль и быка, и собаку, огромного мастифа, которого привели во двор под громкие крики. Пес выглядел разъяренным, из пасти у него текла слюна.

— Да, мадам.

Тут как раз паж объявил о приходе сэра Энтони Брауна, супруга леди Браун. Высокий мужчина с ястребиным носом и тяжелыми веками вошел в комнату и поклонился. Казалось, он на мгновение растерялся, когда поднялся из поклона и посмотрел на Анну. «Что со мной не так?» — в смятении подумала она.

Тем не менее сэр Энтони повел себя учтиво, в отличие от своей жены.

— Ваша милость, скоро прибудет джентльмен из Тайного совета его величества с новогодним подарком от короля.

— Это большая милость со стороны его величества, — сказала Анна и улыбнулась.

Сэр Энтони ушел, и она вернулась к окну. Собака кружила вокруг привязанного к шесту быка, готовясь к прыжку. Когда скачок был совершен, раздался коллективный вздох стоявших у окон зрителей. Однако бык боднул пса и отшвырнул его в сторону. Пес поднялся, окровавленный, но не напуганный, и снова стал готовиться к броску.

— Мадам, — шепнула на ухо Анне Сюзанна, — тут несколько джентльменов, которые хотят повидаться с вами.

Анна неохотно оторвала взгляд от забавы, повернулась и увидела восьмерых кланявшихся ей мужчин в одинаковых глянцевитых крапчатых куртках с капюшонами. Что это за шутка? И почему она ощутила, что эти люди взволнованы? Отчего у Сюзанны такой ошарашенный вид?

Один из джентльменов, высокий полный мужчина с редеющими рыжими волосами, красными щеками, римским носом и чопорным тонкогубым ртом, напряженно всматривался в нее. Вдруг он без предупреждения шагнул вперед и, к ужасу Анны, обнял ее и поцеловал. Она разозлилась. Как смеет этот наглец так фамильярничать с ней?! Король узнает об этом!

Отшатнувшись от кислого, тошнотворного запаха пота и еще чего похуже, Анна изумилась, обнаружив, что остальные джентльмены не находят в поведении своего сотоварища ничего предосудительного и широко улыбаются. Она сердито взглянула на своего обидчика, но тот отвернулся и как раз забирал у одного из своих приятелей небольшой ларец из слоновой кости.

— Новогодний подарок от короля, мадам, — сказал нахальный незнакомец, широким жестом вручая Анне гостинец. Голос у него был до странности высокий для такого крупного мужчины.

Она открыла сундучок. Внутри лежала золотая подвеска, украшенная двумя рубинами, сапфиром и жемчужиной. Такой вещью, наверное, можно было заплатить выкуп за короля.

Анна закрыла ларчик и прижала драгоценность к груди.

— Прошу вас, поблагодарите его величество, сэр, — запинаясь, проговорила она по-английски. — Скажите, что я всегда буду дорожить этой вещью.

— Я передам ему, — ответил толстяк.

Последовала пауза, в продолжение которой он буквально сверлил Анну взглядом.

— Вы приехали из Гринвича, господа? — спросила она, пытаясь завязать разговор с другими джентльменами.

— Да, мадам, — ответил за всех толстяк, а Анна старалась не дышать, чтобы не чувствовать исходившей от него вони. — Мы прекрасно прокатились на лодке, всего четыре часа, а потом час скакали из Грейвзенда.

— Хорошо, господа, я желаю вам благополучного возвращения, — сказала Анна, надеясь, что они посчитают свою миссию выполненной, а себя отпущенными.

Однако мужчины не сдвинулись с места, стояли и смотрели на нее, поэтому Анна отвернулась к окну, чтобы сделать свое послание более доходчивым. Затоптанный пес лежал на боку на булыжной мостовой, бык ревел от ярости, из носа у него текла кровь. Анна услышала, как за ее спиной затворилась дверь.

— О, что за… — начала было говорить она, но Сюзанна остановила ее взглядом.

Повернувшись, Анна увидела, что семеро джентльменов стоят там, где стояли, ушел только их толстый предводитель. Ну и дела! Гнев все еще кипел в ней.

— Вам нужно от меня что-нибудь еще, господа?

— Ваша милость может спросить, нет ли чего-нибудь, что мы можем сделать для вас, — ответил молодой человек, стоявший дальше всех от нее.

Она уже видела его в Кале и сразу невзлюбила. Теперь Анна вспомнила: это был мистер Калпепер, один из фаворитов короля.

Не успела она ответить, как дверь снова отворилась и, к изумлению Анны, из-за нее показался тот же толстый мужчина, теперь уже одетый в куртку из пурпурного бархата. Когда лорды и рыцари встали на колени, оказывая ему почтение, Анна поняла, ужасаясь и недоумевая, что этим чудовищем был сам король.

Потрясенная, она упала на колени, чувствуя, как щеки ее заливает краской смущения и стыда. Это не мужчина с увиденного в Кале портрета! Нет! Тот был в расцвете сил, привлекательный и с правильными чертами лица. Он почти не походил на человека, стоявшего перед ней сейчас. Почему никто не позаботился о том, чтобы подготовить ее к реальности? Ведь король выглядел гораздо старше пятидесяти лет; лицо у него было суровое, со следами гневливости и нездоровья. И он был огромный! Куртка с массивными накладками на плечах и пышными рукавами длиной до сапог, отчего казалось, что в ширину он такой же, как в высоту; под белыми рейтузами, обтягивавшими его мощные, как стволы деревьев, ноги, проступали ниже баз какие-то обмотки. Бинты? Из-за этого от него так пахло?

И ей предстояло стать женой этого человека, разделять с ним ложе и терпеть его запах! От такой перспективы у Анны закружилась голова.

Она вся дрожала, когда король поднял ее с колен, и они встретились взглядами. У него были стальные голубые глаза под сходившимися у переносицы бровями, отчего казалось, что он постоянно хмурится. Король галантно поклонился. Обмирая от ужаса (как же она не догадалась, кто он, да еще так пренебрежительно отнеслась к нему!), Анна постаралась придать лицу любящее выражение, опасаясь, что оно больше походит на гримасу. Склонив голову, она снова опустилась на колени, но король мягко поднял ее, снова обнял и поцеловал. Анна старалась не дрогнуть.

— Надеюсь, ваша дорога сюда не была слишком тяжелой, мадам, и все было сделано для вашего удобства?

Анна беспомощно посмотрела на Сюзанну, которая быстро вышла вперед и перевела слова короля. Хорошо, что у нее была хотя бы такая поддержка.

— Поездка была долгая, сир, — Анна запнулась, — но я благодарю ваше величество за заботу о моем комфорте. Сир, простите, что я так грубо приняла вас, но я не узнала вашу милость.

Король хохотнул:

— Я всегда любил переодевания, мадам, и риск их последствий! — Пока Сюзанна переводила, он протянул Анне унизанную кольцами руку. — Доставьте мне удовольствие, пойдемте ужинать.

Анна вложила ладонь в его руку, сигнализируя Сюзанне, чтобы та шла следом как переводчик и компаньонка, и король повел их в гостиную, где у камина был накрыт стол для двоих. Сюзанна скромно заняла указанное ей место на стуле рядом с очагом.

— Вы ожидали пира, Анне. Могу я называть вас Анне? — спросил король.

— Анна, ваша милость, — поправила она его.

— Ах! — На мгновение он задумался. — Мне это нравится.

Анна с тревогой подумала: уж не вспоминает ли король о ее тезке, которую предпочел бы забыть навсегда?

— Вместо пира я решил, что мы могли бы познакомиться поближе наедине, — продолжил он.

Она так разволновалась, не зная, были ли они на равных, чтобы знакомиться ближе прямо сейчас, и каких последствий этого знакомства ей ожидать, что совершенно смутилась, однако заставила себя принять кубок рейнского. Вскоре по ее жилам разлилось благотворное тепло, и Анна немного расслабилась. Ужас никуда не делся, но слегка отдалился.

Стол был уставлен яствами. Жареный лебедь в собственном оперении, огромный рождественский пирог с начинкой из мяса и приправленных специями сушеных фруктов, студень из свинины, белое мясо под названием индейка, оказавшееся очень вкусным, и великолепный паштет из оленины. Неудивительно, что король растолстел! И все же, хотя пища была вкусная, Анна ела совсем мало. Ей был отвратителен шедший от короля запах, и она слишком нервничала, так что есть совсем не хотелось.

Манеры короля за столом были изысканными, а беседа, несмотря ни на что, оказалась занимательной. Он говорил о приятных вещах, рассказывал, как празднуют Рождество при его дворе, и о великолепном приеме, который планируется провести через два дня рядом с Гринвичем. Генрих сказал, что их бракосочетание состоится в воскресенье, на следующий день после приема. «Всего три дня», — подумала Анна, впадая в панику.

— Я должен извиниться, Анна, за то, что устроил вам сегодня такой сюрприз, — сказал король. — Я хотел увидеться с вами приватно, прежде чем официально приму вас. Мой предок, король Генрих Шестой, сделал то же самое, когда приехала его невеста, это было сто лет назад.

Анна немного успокоилась, увидев романтическую сторону в своем женихе. Ей нравилось его уважение к истории и традициям. Это давало почву для общения.

— Мне было бы интересно узнать о ваших предках, сир.

Король заулыбался и начал рассказывать о соперничавших королевских домах Ланкастеров и Йорков, отпрыском которых был он сам, о красной и белой розах, их эмблемах, которые соединились в розе Тюдоров — родовом знаке его семьи. Этот символ она уже видела повсюду на королевских домах и ливреях.

Напрасно пыталась Анна по ходу беседы понять короля и угадать, какого он мнения о ней. Англичане, которых она слышала раньше, были людьми сдержанными, к тому же рядом сидела Сюзанна, а разговор через переводчика всегда несколько неестественен. Но Генрих определенно не вел себя как мужчина, очарованный своей невестой. Анна подумала, что тридцать долгих лет у власти сделали его черствым, не станет он нацеплять на рукав повязку с изображением сердца и самые глубокие мысли и чувства привык никому не раскрывать. Может, он так же разочарован в ней, как она в нем, но заставляет себя быть приятным компаньоном. Она была вынуждена признать, что король проявил себя безупречно учтивым и заботливым. И все-таки было в нем что-то от зверя, выжидающего момента для броска. Несмотря на всю свою любезность, он пугал ее; Анна не могла представить интимной близости с ним. Ей приходилось сдерживать дрожь отвращения при мысли об этом.

В конце вечера король поцеловал Анне руку и пожелал доброй ночи.

— Я пообедаю с вами завтра. Мне нужно ждать благоприятного прилива, чтобы вернуться в Гринвич, а он не наступит до вечера.

Когда король уходил, Анна сделала низкий реверанс, и как только шаги его затихли вдали, бросила отчаянный взгляд на Сюзанну и кинулась в ее объятия, воскликнув:

— О Господи! Господи, помоги мне!

Утром пришел сэр Энтони Браун с новыми подарками от короля.

— Это для вас, ваша милость, с комплиментами от его величества.

Анна удивилась, почему Генрих не принес подарки сам, но отвлеклась на роскошные меха, которые были размашисто выложены перед ней, чтобы вызвать восторг: партлет[25] с собольей опушкой, соболиные шкурки, чтобы заворачивать их вокруг шеи, муфта и меховая шапка. Король не мог бы выбрать ничего более подходящего и желанного такой холодной зимой.

Анна надела партлет к обеду и от всего сердца поблагодарила Генриха. Сегодня он был не так общителен, и ей вновь показалось, будто его тяготят какие-то мысли или что-то рассердило, поэтому трапеза прошла в неловком молчании. Наконец королю принесли накидку. Генрих проводил Анну вниз, к дверям, поцеловал ей руку и попрощался. Она стояла на крыльце со своими дамами, махала ему вслед и чувствовала облегчение, видя, что ее жених уезжает.

Если бы только, если бы только она могла собрать вещи и вернуться в Клеве ко всем, кто ей дорог! Если бы король был таким, как на портрете! Глаза Анны затуманились слезами, и она шатаясь пошла в дом, не слыша, что ее окликает Сюзанна. Ей хотелось поскорее отыскать матушку Лёве и выплакать свою печаль на ее мягкой груди.

Матушка Лёве была с ней строга. «Долг всегда нужно ставить выше личных чувств», — заявила она, заново укладывая в сундук личные вещи Анны. Вечером им предстояло отправиться в Дартфорд.

— Ваша почтенная мать сказала бы то же самое, Анна. Как жена, вы обязаны изучить своего супруга и понять, как сделать его счастливым.

— Ничего иного я сделать не посмею, — печально проговорила Анна, глядя в огонь. — Он пугает меня. Я все время думаю про то, что слышала о нем и во что мне так не хотелось верить. Но теперь я боюсь, это была правда. Легко представить его себе грубым и безжалостным.

Каким он будет и со мной, если я не осчастливлю его.

— Тогда вам нужно быть осторожной и слушаться его во всем. Господь послал вас друг другу, и вы должны использовать это к своей пользе. — Матушка Лёве чопорно поджала губы, но глаза ее были полны сочувствия. — Больше никаких разговоров о бегстве в Клеве.

— О, я не посмею. — Анна через силу улыбнулась. — Гнев моего брата будет ужаснее, чем гнев короля. Я думаю, он убьет меня.

И король тоже может меня убить, если узнает, что я родила незаконного ребенка.

Ледяные пальцы страха пересчитали ей позвонки.

В дверь постучали.

— Можно войти, мадам? — спросила Сюзанна.

— Да, конечно, — отозвалась Анна, но при виде своей милой подруги, которая несла целую охапку вещей и смотрела на нее с заботой и сочувствием, ощутила, как на глаза снова наворачиваются слезы. — Мы говорим о короле.

Она знала, что не следует обсуждать его с людьми низшего ранга, но доверяла и Сюзанне, и матушке Лёве. Они понимали, как она несчастна.

— Что вы думаете по поводу этой шарады? — спросила она Сюзанну, помогая ей складывать платья.

Та помолчала.

— Я думаю, он сыграл с вами злую шутку.

— Он извинился. По-моему, у него есть некое романтическое представление о себе как о странствующем рыцаре, который приехал, чтобы удивить свою принцессу.

— Немного же в этом было романтичного! — фыркнула матушка Лёве. — Анна была очень расстроена.

— Я знаю, — кивнула Сюзанна. — За обедом он вел себя отстраненно, и временами мне казалось, он на что-то сердится. Может, какая-то заминка с подготовкой к свадьбе или его расстроили государственные дела.

— Или причина во мне. — Анна вздохнула. — Он приехал специально для того, чтобы повидаться со мной, и не подал ни единого знака, что я ему понравилась, и вел себя вовсе не как нетерпеливый жених.

— Ну, если наш жених не испытывает нетерпения, значит он дурак, — пропыхтела старая няня.

— Он был очень любезен с вами, — сказала Сюзанна.

— Я надеялась на нечто большее, чем любезность, — фыркнула Анна, скручивая между пальцами пояс.

— Дитя, короли женятся ради блага государства, — возразила матушка Лёве, запирая сундук. — Любовь приходит позже. Его любезность — хорошее начало.

Сюзанна, брак которой был основан на любви и которая была безусловно счастлива в нем, бросила на Анну сочувственный взгляд.

— Но должна же быть какая-то симпатия, а я вообще не уверена, что нравлюсь королю. Знаю, я не красавица, но, при всей скромности, скажу, что считаю себя миловидной.

— Вы очень милая, — подтвердила Сюзанна. — А красота зависит от личного восприятия.

— Да, но у меня такой длинный нос и подбородок слишком острый!

— А король — идеал мужской красоты? — с вызовом спросила Сюзанна.

Анна вздохнула:

— Конечно нет. Хотя, смею заметить, говорить такое — это измена. Но главное, разумеется, в том, нравлюсь ли я ему. Помните, я говорила, что король очень настаивал на том, чтобы получить мой портрет? Если бы он ему не понравился, сомневаюсь, что я оказалась бы здесь. Меня беспокоит, что мейстер Гольбейн написал меня в фас, в самом выгодном ракурсе. На портрете не видно моих недостатков, и король, может быть, злится, потому как думает, что его обманули.

Он, без сомнения, разозлится еще сильнее, если узнает о прочих ее «недостатках»: о недостатке девственности, например.

— Анна, портрет был очень на вас похож, и нет никаких доказательств, что король недоволен вами, — заявила матушка Лёве. — У него, вероятно, много забот, которые тяготят его. Он был очень учтив и щедр. Взгляните на украшение, которое он вам подарил, и на эти восхитительные меха! В прошлом он не колеблясь избавлялся от своих жен. Будьте уверены, если бы вы ему не понравились, он без колебаний отправил бы вас назад в Клеве!

Анна не была в этом так уверена.

— Тогда он рискует нажить себе врага в лице моего брата и других немецких принцев и остаться один на один с враждебными Францией и Империей. Нет, он, должно быть, злится оттого, что не может отправить меня домой.

А я хотела бы, чтобы отправил!

— Чепуха! Вы придумываете какие-то невозможные вещи, и на каком основании? Чувство, впечатление! Вы говорите, король проявил к вам любезность, и только, но он поцеловал и обнял вас. Его поведение было совершенно подобающим случаю.

Анна хотела бы иметь такую же уверенность, как матушка Лёве.

— Вот подождите, пока выйдете замуж, — рассуждала няня, — тогда он покажет вам настоящую привязанность мужа к жене.

«Не дай Бог!» — подумала Анна. Явились непрошеные видения того, как она ложится в постель с королем, а ведь это станет реальностью всего через три дня.

Анна не представляла, как вынесет это. Перед глазами стояла только одна картина: как она сжимается от страха на супружеском ложе в брачную ночь…

Недалеко от города Дартфорда Анну ждали придворные, назначенные королем служить ей. Она стояла под ударами ледяного ветра, а Норфолк представлял ей графа Ратленда, кузена короля и ее нового камергера; сэра Томаса Денни, ее канцлера; сэра Джона Дадли, главного конюшего, и всех прочих, кто займет должности в совете, который станет управлять всеми ее делами. Потом архиепископ Кранмер и герцог Саффолк познакомили ее с тридцатью английскими леди и фрейлинами, которые приветствовали свою новую госпожу с должным почтением. К моменту, когда представление новых слуг завершилось, Анна уже промерзла до костей.

— Эти леди отныне будут постоянно служить вашей милости, — сообщил ей Норфолк, когда они проходили через гейтхаус к ее покоям, где, слава Тебе, Господи, наконец-то будет тепло. — Какое-то время они будут выполнять свои обязанности вместе с вашими немецкими помощницами.

Какое-то время.

Анна расстроилась, услышав это; про себя она молилась, чтобы ее соотечественницам позволили остаться. Сюзанна, конечно, никуда не денется, но Анне ненавистна была мысль о расставании с теми, кто верно служил ей и столько времени составлял компанию. Но страшнее всего было потерять матушку Лёве. Она будет молить за нее короля на коленях, если понадобится. Ее забросили в страну, полную чужих людей; она разлучилась с матерью, сестрой и братом, и матушка Лёве была для нее якорем. Страх предстоящего брака терзал бедную невесту днем и ночью, и она нуждалась в своей старой няне, как никогда прежде.

Анна заставила себя слушать Норфолка, который объяснял, что дом, где она находится, — это покинутое аббатство, закрытое королем в прошлом году.

— Король собирается снести его, — продолжил Норфолк в своей обычной бесцеремонной манере. — Он намерен построить здесь прекрасный дворец.

Анна огляделась: вокруг изукрашенные узорами монастырские здания, позади них — большая церковь. В свое время это была прекрасная женская обитель. Анна ощутила укол жалости к сестрам, которых выставили на улицу, бросили в мир, где они должны сами защищать себя. Им-то уж точно некуда податься. За последние четыре года в Англии закрылись почти все монастыри.

В тот вечер Анна вошла в комнату во внутренних покоях короля и обнаружила там ожидавших ее новых придворных дам. Неприятно было сознавать, что теперь ей придется проводить дни с этими незнакомками, ведь королеву редко оставляют без внимания. Она должна расположить их к себе, если хочет существовать в гармонии и иметь моральную поддержку.

Анна попросила женщин подняться из реверансов и сесть. С помощью Сюзанны, которая переводила беседу, ей удалось поговорить с каждой. Главной была племянница короля леди Маргарет Дуглас, рыжеволосая красавица, которая сразу понравилась Анне тем, что тепло приветствовала ее. Следующей по рангу шла дочь Норфолка, миледи герцогиня Ричмонд, вдова внебрачного сына короля; она была весьма миловидна, но вела себя менее дружелюбно, подтвердив подозрения Анны, что семья Говард недолюбливает ее. Да и с чего бы им ее любить, — рассудила она, — ведь они главный католический клан в стране, тогда как сама Анна воплощала собой союз короля с протестантскими принцами Германии.

Герцогиню Саффолк она уже знала, поскольку та путешествовала с ней из Дувра. Кэтрин Уиллоуби оказалась живой, своевольной молодой женщиной решительно реформистских взглядов, ее все любили. По контрасту с ней графиня Ратленд, свойственница короля, показалась Анне немного заносчивой; не отнеслась она с теплом и к сердцеликой леди Рочфорд, так же как к леди Эдгкумбе, от обеих веяло самодовольством, и Анна не раз замечала, как они перешептываются и с многозначительным видом кивают в ее сторону.

Из камеристок ей пришлись по душе Маргарет Уайетт, леди Ли, брат которой был поэтом, и Анна Парр, миссис Герберт, весьма образованная дама, настоящий ученый-гуманист. Заинтриговала Анну Элизабет Сеймур, сестра покойной королевы Джейн и жена сына лорда Кромвеля, миловидное создание с изящными манерами и очень приятная собеседница. Если Джейн была такой же, как сестра, легко понять, почему король глубоко скорбел по ней.

Анна Бассет, дочь леди Лайл, пышногрудая блондинка, оказалась весьма самовлюбленной, как и опасалась Анна. Своим хорошеньким личиком она будет всегда и везде привлекать внимание. Анна решила не просить у короля место для ее сестры; одной представительницы этого семейства при дворе вполне достаточно!

У миниатюрной племянницы Норфолка Кэтрин Говард, одной из фрейлин, на щеках появлялись милые ямочки, когда к ней обращались, и она смотрела на Анну во все глаза. Эта девушка имела развязные манеры и всегда готова была рассмеяться. Хотя Кэтрин сообщила Анне, что ей девятнадцать, она больше походила на девочку: руки и ступни у нее были маленькие, и она искренне радовалась своему новому посту. Анна сразу почувствовала себя ее покровительницей.

Остальные девушки являли собой веселую компанию. Пятнадцатилетняя Кейт Кэри была так похожа на короля, что Анна заподозрила, уж не приходится ли эта девочка побочной дочерью Генриху. Она не удивилась, когда Сюзанна шепнула ей на ухо, что Кейт — дочь Мэри Стаффорд. Ее не взволновало это свидетельство неверности короля; дело прошлое. Анна не думала, что ей придется столкнуться с любовными похождениями супруга, учитывая его больные ноги и ожирение.

— Известно ли вашей милости, что тетушка короля, леди Бриджит, была здесь монахиней? — спросила леди Ратленд. — Она давно умерла, до закрытия обители.

Анна пожалела, что Генрих не избавил Дартфорд от участи других монастырей, хотя бы в память о своей тетке.

— Здешние монахини славились благочестием и ученостью, — сказала леди Рочфорд. — Обитель пользовалась королевским покровительством.

— Да, — подхватила миссис Герберт, — но его величество правильно поступил, что распустил ее. Это был один из богатейших монастырей в стране и, без сомнения, школа папизма.

Почувствовав, что между дамами существует напряженность по религиозным вопросам, Анна предложила им познакомиться с ее немецкими фрейлинами, которые сидели, не участвуя в беседе, с одной стороны зала. Но у них было мало общего: в отличие от английских леди, немецкие не играли в карты, не пели, не танцевали и не музицировали, да к тому же не говорили по-английски. Анна боялась, что они окажутся в изоляции, ведь их так мало. Именно это уже и происходило.

В девять часов, понимая, что завтра ей рано вставать для официального приема в Гринвиче, Анна печально удалилась в бывший дом приорессы. Здесь, как и в Кентербери, была установлена еще одна роскошная королевская кровать. Засыпая, Анна напоминала себе, какую заботу о ней проявлял Генрих, что должно было демонстрировать некоторую его симпатию к невесте…

Глава 9

1540 год

Когда в полдень на следующий день Анна, сидя в золоченой карете с матушкой Лёве и Сюзанной, спускалась с Шутерс-Хилл[26], она увидела внизу, на зеленом лугу Блэкхита, огромное сборище людей. Позади шли двенадцать немецких фрейлин, все в похожих на ее наряд платьях, с тяжелыми золотыми цепями на шеях, и остальная ее клевская свита. За ними торжественно выступали герцоги Норфолк и Саффолк, архиепископ Кентерберийский и другие епископы, а также лорды и леди, которые присоединились к Анне в момент ее проезда через Кент.

Сюзанна показала Анне мэра, членов Лондонской корпорации в красных мантиях и немецких торговцев со Стального двора[27]. На широкой пустоши собрались сотни рыцарей, солдат и ливрейных слуг, а также толпа горожан. Казалось, все английское дворянство тоже явилось сюда, и коней набралось не меньше пяти тысяч. Все глаза были устремлены на карету Анны; люди жадно ловили возможность увидеть новую королеву хоть краешком глаза.

— Не могу поверить, что все это ради меня, — благоговейно произнесла она.

— Ваш брат герцог был бы весьма доволен, — сказала матушка Лёве. — Король взял на себя много трудов и пошел на значительные расходы, чтобы обеспечить вам такой роскошный прием. Вот какова мера его любви к вам. — В голосе ее слышался многозначительный намек.

У подножия холма карета остановилась рядом с красивым шелковым шатром, окруженным палатками меньшего размера. По обеим сторонам от входа выстроились новые назначенные ко двору Анны слуги, которые выехали из Дартфорда на заре и прибыли на место заранее. Главный камергер, граф Ратленд, поклонился; он был очень похож на своего кузена короля. Вперед вышла леди Маргарет Дуглас, чтобы приветствовать Анну; ее сопровождали герцогиня Ричмонд и другая племянница короля, туповатая с виду маркиза Дорсет, с толпой важных леди. Весь двор отдал Анне честь, и она вышла из кареты.

— Сердечно благодарю вас всех, — сказала она по-английски, потом повернулась к своим главным леди и расцеловала их одну за другой.

Ее придворный податель милостыни, доктор Кайе, произнес длинную речь на латыни, из которой Анна не поняла ни слова, после чего новой королеве официально представили всех тех, кто дал клятву служить ей, что заняло довольно значительное время, так как каждый становился на колени и целовал своей повелительнице руку. Когда церемония закончилась, все дрожали от холода, но стужу пришлось терпеть еще несколько минут, выслушивая ответ доктора Олислегера на произнесенную в честь Анны речь. Только после этого сама Анна и ее дамы смогли наконец войти в павильон, где январский холод разгоняли жаровни с углями, на которых дымились ароматные травы, что было весьма уместно. Длинный стол был накрыт для банкета, и все с жадностью налетели на еду, радуясь, что получили передышку от церемоний.

После банкета дамы помогли Анне переодеться в роскошное платье из золотистой тафты, скроенное по голландской моде, с круглой юбкой. Английские дамы удивились, что у него нет шлейфа, какой обычно носили здесь при дворе женщины высокого ранга, но некоторые отозвались о таком наряде лестно.

— Такое платье гораздо легче носить, чем эти двадцать ярдов ткани, которые тянутся следом за мной, — сказала леди Маргарет.

Матушка Лёве заново заплела Анне волосы и накрыла их льняным платком, поверх которого надела Stickelchen, обшитый восточным жемчугом, и черный бархатный венец. На плечи Анны она накинула партлет, украшенный драгоценными камнями, а на грудь приколола брошь с огненными рубинами.

Волосы и костюм были приведены в полный порядок. Анна стояла в павильоне и ждала прибытия короля. Она не могла унять дрожь, думая о том, что до свадьбы остался всего день. Весть о ее приезде отправили в Гринвич, расположенный в трех милях, и когда явился граф Ратленд с сообщением, что его величество скоро прибудет, Анна сглотнула от волнения, молясь о том, чтобы справиться с испытанием. «И пожалуйста, Господи, — она глубоко вздохнула, — сделай так, чтобы я немного больше полюбила короля».

Через мгновение вдалеке раздались звуки труб, и сердце у Анны быстро застучало. Он ехал.

— Ваша милость, пора, — сказал ей Ратленд. — Король в полумиле отсюда. Вы должны встречать его.

Снаружи павильона — о ужас! — Анна увидела предназначенную для нее кобылу в дорогой попоне; поводья держал в руках главный конюший, сэр Джон Дадли. В Клеве женщин не поощряли к езде верхом. Анну везде возили в носилках или каретах, она боялась садиться на лошадь. Одного взгляда на суровое смуглое лицо сэра Джона хватило, чтобы отказаться от намерения признаться в своей слабости. Анна решительно ступила на блок для посадки и осторожно села боком в деревянное седло. К счастью, кобыла под ней оказалась покладистая и крепкая. Взяв в руки поводья, Анна тронулась с места в окружении своих лакеев, одетых в ливреи с золотыми львами Клеве.

Впереди ехала большая группа немецких и английских джентльменов; за ними следовал сэр Джон Дадли, который вел коня Анны, а позади двигались ее дамы на лошадях в порядке старшинства; дальше шли пешком ее йомены и слуги, замыкавшие шествие.

Торговцы со Стального двора на лошадях заняли места с двух сторон от дороги в Гринвич. Позади них стояли многочисленные джентльмены и эсквайры, а впереди — мэр и его братия, а также знатнейшие горожане Лондона. Проехав вперед, Анна различила вдалеке приближавшихся королевских трубачей; следом за ними в строгом порядке маршировали копьеносцы в темных бархатных дублетах с золотыми служебными медальонами.

— Ваша милость, это отборная гвардия короля, офицеры почетного эскорта, — сказал сэр Джон, а Сюзанна перевела.

Процессия остановилась, чтобы дать пройти военным. После них рядами шли представители духовенства, законники, служащие королевского двора, члены Тайного совета и джентльмены из личных покоев короля; сэр Джон показывал и называл их всех.

Наконец перед Анной появился сам король в сопровождении Норфолка, Саффолка и Кранмера и в окружении десяти лакеев, облаченных в златотканые ливреи. Несмотря на полноту, Генрих выглядел величественно, совсем не так, как в Рочестере. Он сидел на прекрасном рысаке, облаченный в дорогую парчу с орнаментом из золотых нитей и жемчуга. Пурпурная бархатная куртка была украшена аппликацией из золотого дамаста и пересекающимися полосами подходящего к нему кружева; рукава с разрезами оторочены золотой каймой и застегнуты крупными пуговицами с бриллиантами, рубинами и восточным жемчугом. На груди висела гривна, усыпанная рубинами и жемчугом. Меч и пояс сверкали бриллиантами и изумрудами. Берет тоже был по краю расшит самоцветами. Генрих сверкал как божество под неярким январским солнцем, и толпа, разинув рот, глазела на него, проезжавшего мимо. Он величественно поворачивал голову направо и налево, поднимал руку в приветствии, и Анна почувствовала, как в ней что-то шевельнулось. Никогда еще не видела она правителя, к которому относились бы с таким почтением и придворные, и простолюдины.

Ряды придворных по бокам от нее сдвинулись назад, освободив пространство между ней и королем. На некотором расстоянии от каменного креста, стоявшего на Блэкхите, Генрих натянул удила и остановился. Доктор Олислегер вышел вперед, чтобы переводить. Король снял головной убор и, не дожидаясь, когда к нему приблизится Анна, как полагалось, рысью поскакал приветствовать ее. Она с облегчением отметила про себя, что он рад ее видеть.

— Миледи Анна, добро пожаловать в Англию! — провозгласил Генрих, чтобы все слышали, и поклонился ей с седла.

Анна ответила ему тем же.

— Ваше величество, для меня большая честь и радость находиться здесь.

Ее ободрили его теплый прием и осознание, что на нее смотрят тысячи людей. Улыбаясь ей очень по-доброму, Генрих подвел своего коня к ее лошади, наклонился и обнял свою невесту под громкие крики зрителей. Сегодня от него пахло свежее, травами и мылом.

— Видите, как рады мои подданные вашему приезду, мадам! — сказал король.

Анна отрепетировала свои слова.

— Сир, я намерена быть им доброй, любящей госпожой и покорной, любящей женой вашему величеству, — с улыбкой, во весь голос произнесла она. — Я благодарю вас и всех этих добрых людей за оказанный мне восхитительный прием.

Пока они обменивались любезностями и Анна несмело думала, что, может быть, все-таки понравилась королю, члены его свиты занимали свои места среди огромного скопления людей на лугу Блэкхит. Анна заметила, что один из гвардейцев короля ускакал в сторону Гринвича, чтобы подготовиться к прибытию туда суверена. По пути обратно к павильону Генрих дал Анне почетное место справа от себя и ехал так близко к ней, что их плечи соприкасались. Все радостно кричали и радовались, видя королевскую чету, и Анна почувствовала, что если эти люди пока еще не полюбили ее, то все-таки испытывают к ней в основном добрые чувства.

В павильоне король приказал подать вина со специями, чтобы они согрелись, наскоро перехватил кое-чего с наполненного блюдами банкетного стола и представил Анне лорда-канцлера и лорда Кромвеля. Анне интереснее всего было познакомиться с Кромвелем, так как он больше других сделал для того, чтобы этот брак состоялся.

Кромвель, тучный мужчина с орлиным взором, крупными чертами лица и отточенными манерами, склонился над ее рукой:

— Добро пожаловать в Англию, ваша милость. Надеюсь, ваша поездка была комфортной, насколько нам удалось этого добиться.

Нам? Она-то думала, что распоряжения, благодаря которым все оказывали ей помощь и проявляли доброту, исходили от короля. Но, разумеется, приводил их в исполнение Кромвель. Тем не менее ей не понравилось, как бесцеремонно этот человек объединил себя с королем, как будто они были единым целым. Неприятен был и оценивающий взгляд Кромвеля. Какая грубость! Но Анне говорили, что Кромвель — сын кузнеца, так чего от него ждать?

Наконец, к радости Анны, наступил момент отъезда в Гринвич.

Снаружи, у павильона, стояли пустые конные носилки, отделанные золотой парчой и алым бархатом.

— Это мой подарок вам, миледи, — сказал король. — После свадьбы вы должны ездить в английском транспорте.

— Я благодарю вашу милость.

Анна сделала реверанс. Носилки были прекрасные, и все же ей было жаль расставаться со своей великолепной золоченой каретой, украшенной клевским львом. Но пока, как сказал Генрих, она может использовать ее для участия в процессиях.

Впереди двинулись трубачи, король скакал верхом рядом с каретой Анны. Они проехали мимо рядов рыцарей и эсквайров в сопровождении двух объединившихся свит. В карете, следовавшей позади Анны, сидели шесть ее немецких камеристок, ясные лица и узорчатые платья которых вызывали восторженные крики зрителей. Дальше катились кареты с английскими фрейлинами, горничными и прачками, а за ними везли ее новые носилки, за которыми скакали на лошадях ее слуги-мужчины.

Они миновали олений парк. Когда карета взобралась на вершину холма, стал виден краснокирпичный дворец Гринвич, расположенный внизу, на берегу Темзы. Анна в изумлении смотрела из окна на крашеные крыши и будто парящие в воздухе турреты. Здание было похоже на дворцы из немецких легенд.

— Гринвич! — провозгласил король. — Мадам, я родился здесь, и это второй из моих лучших домов после Уайтхолла.

В лодках на Темзе Анна видела жителей Лондона; они наблюдали за процессией с реки.

— Все лондонские гильдии вышли на воду на своих барках, — сказал Генрих.

Когда они подъехали ближе, Анна заметила, что на некоторых лодках были нарисованы королевские гербы Англии или Клеве; она слышала мелодии, наигрываемые менестрелями, и голоса поющих мужчин и детей. Король остановил процессию на набережной рядом с дворцом, чтобы все могли послушать.

— Вы не думаете, что это достойно похвал, мадам?

— Это очень хорошо, — ответила Анна, боясь, что ее ограниченный английский не передаст в полной мере, какой прекрасной казалась ей музыка.

Их прибытие во дворец было встречено пушечным салютом с массивной центральной башни, возвышавшейся над длинным фасадом дворца, который выходил на реку. Здесь, видимо, располагались главные апартаменты, на которые, судя по множеству тянущихся рядами эркерных окон, денег не пожалели. Оставив позади встроенный в основание башни гейтхаус, они въехали во внутренний двор, где король спешился, помог Анне выйти из кареты, после чего любовно обнял ее и поцеловал на глазах у радостно кричавшей и аплодировавшей свиты.

— Добро пожаловать домой, мадам! — громогласно произнес Генрих и повел ее за руку через великолепный главный зал, где вдоль стен, как статуи, неподвижно замерли стражники, и дальше — в ее апартаменты. Обстановка там была роскошная: все кругом либо расписано, либо позолочено. Анна вновь ощутила запах свежего дерева и краски, а вдалеке слышался приглушенный скрежет пил и стук молотков. — Извините за шум, мадам, но люди еще ремонтируют мои апартаменты, — объяснил король. — Они работают только днем и скоро все закончат. Им приказано не беспокоить вас больше, чем потребует самая срочная необходимость.

Будущие супруги вошли в приемный зал.

— Здесь, — продолжил Генрих, — вы будете появляться перед своим двором.

Анна в благоговении смотрела на потолок, украшенный золотыми розетками, дорогую севильскую плитку, которой был выложен очаг, и отделанные желто-зелеными изразцами ниши с выходившими на реку окнами. В дальнем конце зала на помосте под балдахином с гербами Англии и Клеве стояло обтянутое бархатом складное кресло. Это будет ее трон.

Они прошли через личные покои; церемониймейстеры отворяли перед ними двери и отдавали честь.

— Это, мадам, ваши личные апартаменты. Только самые привилегированные люди, к которым вы благоволите, могут сюда входить.

Все здесь было устроено с такой же роскошью, как и в приемном зале, но внимание Анны привлекла стоявшая в углу дровяная печь, отделанная зеленым кафелем. Она была очень похожа на печи в Германии! Король явно сделал больше того, что было нужно для обеспечения ее комфорта.

Анна присела в реверансе:

— Благодарю ваше величество за то, что даете мне такие gut[28] комнаты и эту Ofen[29].

— Надеюсь, вам будет удобно здесь, мадам, — ответил король, и вновь она почувствовала в его манере говорить отстраненную, отточенную годами учтивость. — А теперь вас ждут ваши дамы, чтобы обслужить и помочь вам устроиться. Я должен покинуть вас на время для занятий делами государства. Но вечером мы увидимся, потому что будет устроен пир в вашу честь. — Он поцеловал ей руку и поклонился, на что она ответила низким реверансом.

— Вот! — сказала матушка Лёве, когда Генрих ушел. — Я говорила вам, что беспокоиться не о чем!

— Надеюсь, что не о чем. — Анна со вздохом опустилась на стул.

— Ни одной королеве не оказывали такого пышного приема, — сказала ей Сюзанна. — Для королевы Джейн не звучали такие фанфары. О ее браке с королем мы узнали, когда она вдруг появилась на троне в приемном зале королевы в Уайтхолле и ее титул был объявлен двору. Разумеется, и до того ходили разговоры, что король женится на ней.

— Но леди Анна — из королевской семьи! — возмущенно воскликнула матушка Лёве. — Королева Джейн была всего лишь камеристкой. Она не принесла королю никакого великого союза.

— Она принесла королю любовь, что не менее важно, — возразила Анна.

Матушка Лёве открыла было рот, чтобы запротестовать, но замолчала, так как явились английские леди.

— Не думаю, что я смогу полюбить его, — шепнула Анна Сюзанне, а матушка Лёве заторопилась навстречу вновь прибывшим, как будто была их госпожой, без сомнения намереваясь установить над ними главенство.

Сюзанна сочувственно взглянула на Анну.

— Я так боюсь завтрашнего дня, что и сказать нельзя, — призналась Анна, она пыталась прогнать мысли о брачной ночи, но тщетно. Через два дня она может оказаться в Тауэре!

— Бояться нечего, — пробормотала Сюзанна. — Сперва может быть немного больно, но это скоро пройдет.

Анна ничего не ответила; даже перед этой милой подругой она не могла облегчить душу.

— Все будет хорошо, я уверена. — Сюзанна улыбнулась.

Платье Анны было из мягчайшего бархата цвета елей, какие растут на холмах вокруг Шлоссбурга. На плечи поверх длинных узких рукавов с полосами вышивки и златоткаными манжетами она накинула подаренных королем соболей. Голову покрывала расшитая жемчугом и драгоценными камнями шапочка.

Входя в приемный зал короля в сопровождении длинной процессии дам, Анна чувствовала, что взгляды всех, кто был там, прикованы к ней. Теперь так будет всегда. Она поняла, как ей повезло вести при дворе в Клеве такую уединенную жизнь; тогда изоляция ее возмущала, но сейчас… Как же Анна жаждала уединения и покоя!

Банкет устроили роскошный, король был, как обычно, внимателен, однако Анна вновь уловила клокотавшее в нем недовольство. Ей хотелось спросить, все ли хорошо, и таким образом показать, что она намерена быть ему не только женой, но и верной помощницей, однако не посмела. Как всегда, в присутствии Генриха Анна ощущала благоговейный страх и боялась произнести хоть слово, несмотря на ободряющее присутствие Сюзанны, выступавшей в роли переводчицы.

— Нам нужно будет выбрать девиз, который выгравируют на вашем обручальном кольце и для использования в других случаях, — сказал Генрих, когда два кондитера внесли в зал прекрасного сахарного лебедя — дань признательности Клеве. Король грациозно кивнул, лучась удовольствием от аплодисментов придворных. Повара поставили угощение на стол и принялись нарезать его.

— Какой девиз мне выбрать, сир? — спросила Анна.

— Вы сами должны сказать. Каким, по-вашему, он должен быть?

Анна на мгновение задумалась.

— Какая-нибудь строчка с обращением к Господу за защитой от бед и невзгод.

Генрих одобрительно кивнул:

— Может быть, подойдет вот такая: «Господь, дай сил держаться».

— Это превосходно, сир.

— Хорошо. Я передам это ювелиру. А теперь вам нужно выбрать себе какой-нибудь знак в качестве эмблемы.

— Могу я использовать лебедя Клеве, сир? Или, если вам это не нравится, герцогскую корону?

— Вы можете использовать и то и другое, если хотите, — благодушно согласился Генрих.

После банкета Анна переоделась в платье из тафты и вернулась в приемный зал смотреть танцы. Она сидела на помосте в кресле справа от короля, молясь, лишь бы он не попросил ее станцевать. Этому ее не учили, в Клеве на такие занятия вообще смотрели косо. Но Генрих не попросил. Может быть, потому, что сам сейчас уже не мог танцевать, хотя Анна слышала, что в молодые годы он был весьма умелым танцором, а также превосходным спортсменом и вообще демонстрировал успехи почти во всех занятиях. Король остался на троне и смотрел, как пары перед ним выстраиваются в линию и меняются местами, берутся за руки и кружась расходятся. Время от времени он заговаривал с Анной, указывая ей то на одного лорда, то на другого или объясняя какие-то правила танца. Что-то все-таки беспокоило его, или он просто устал после долгого дня, так же как и она сама, а может, грустил, что юность прошла и он больше не может участвовать в развлечениях молодых.

Но вот Генрих поднялся и приказал подать пряное вино и вафли: это был сигнал, что праздник подходит к концу. Анна обрадовалась и залпом выпила вино, ей нужно было как-то заглушить страх перед завтрашним днем. Несмотря на общее настроение придворных — предвкушение торжества — и разговоры о свадьбе, обрывки которых доносились до ее слуха, король не упомянул о грядущем венчании и даже не сказал, к какому времени ей нужно быть готовой. И так, — Анна это отчетливо понимала, — быть не должно.

Опасения ее подтвердились. Только она вернулась в свои покои, как объявили о приходе вице-канцлера Олислегера и великого магистра Гохштадена; оба имели весьма встревоженный вид. Стоило им спросить, можно ли поговорить с ней наедине, и Анна сразу решила: сейчас она услышит, что король отправляет ее домой.

— Ваша милость, — начал доктор Олислегер, когда они остались в кабинете одни, — просим прощения, что побеспокоили вас в столь позднее время, но мы только сейчас вернулись со встречи с лордом Кромвелем и Тайным советом. Возникла проблема, о которой вам нужно знать. Лорд Кромвель призвал нас, потому как король и его советники обеспокоены тем, что ваша помолвка с сыном герцога Лоррейнского не была расторгнута должным образом. Если это подтвердится, возникнут препятствия к вашему браку.

На мгновение Анна онемела. Теперь ей стало ясно, что так беспокоило короля. Она не знала, смеяться ей, плакать или облегченно вздохнуть.

— Но это не проблема, — наконец проговорила она.

— Да, мадам, — согласился Гохштаден. — Прошлым летом советник герцога Вильгельма заверил доктора Уоттона, что ваша милость не связаны никакими условиями, заключенными между Клеве и Лоррейном, и вы свободны выйти замуж за кого пожелаете. Однако лорд Кромвель утверждает, что осенью в Виндзоре король упорно настаивал: он не подпишет брачный договор без официального подтверждения расторжения помолвки. Тем не менее, мадам, нам его величество ничего подобного не говорил. Он вообще не заводил речи об этом. И был более чем счастлив подписать брачный договор. Тем не менее на сегодняшней встрече доктор Уоттон заявил, что он просил нас привезти доказательства, и тайные советники подтвердили, что мы обещали в Виндзоре сделать это, но мы ничего такого не помним. Мадам, мы полагали, что советники герцога предоставили достаточно заверений, чтобы удовлетворить короля, поэтому не привезли с собой никакого письменного документа.

— Но почему его величество выражает эти сомнения теперь, в последнюю минуту? — спросила ничего не понимающая Анна. — Это предлог, чтобы избавиться от меня?

— Вовсе нет, мадам! — Доктор Олислегер был шокирован таким предположением. — Король ожидал, что мы привезем доказательства, о которых он просил. Мне сказали, его величество тревожит совесть: так как в прошлом он дважды вступал в кровосмесительные браки, которые повлекли за собой много дурных последствий, то теперь беспокоится, как бы ему снова не жениться на леди, которая для него под запретом. Он не может настроить ни свой ум, ни свое сердце на любовь к вам, пока его сомнения не будут разрешены.

Как можно настроить свое сердце на любовь к кому-то? Анна сама пыталась это сделать и не преуспела. Вы или любите, или нет. Угрызения свести короля происходили лишь оттого, что, говоря по-простому, он не хотел жениться на ней. Она сразу об этом догадалась.

— Могут эти сомнения быть как-то разрешены? — спросила Анна, предвидя свое возвращение в Клеве, брошенной и опозоренной безвинно, и втайне радуясь, что освободится от нелюбимого жениха.

— Я уверен, что да, и быстро, — заверил ее Гохштаден. — Очевидно, произошло недопонимание с обеих сторон.

— Ни ваша милость, ни маркиз не давали обетов, поэтому для расторжения помолвки не нужно решения церковного суда, — вступил в разговор доктор Олислегер. — Мы сказали об этом лорду Кромвелю, который сходил к королю, а потом сообщил нам, что тот не готов заключить брак. Лорд Кромвель обязал нас заверить его, что, как только мы вернемся в Клеве, сразу пришлем ему доказательства, которые устранят все сомнения. Мадам, это было весьма неприятно. Нас просто выставили несведущими глупцами. — Доктор Олислегер, всегда отличавшийся безупречной учтивостью и выдержкой, проявлял признаки того, что теряет эти свои качества.

— И что же теперь будет? — спросила Анна.

Казалось, они зашли в тупик.

— Мы сказали, что обсудим все с вами и дадим ответ завтра утром.

— Но утром я должна выйти замуж!

— Мадам, король отложил церемонию до вторника, чтобы дать время для решения проблемы, — сообщил ей Гохштаден. — Не беспокойтесь, все будет хорошо.

Анна не была в этом уверена, и, вероятно, сомнения отобразились на ее лице.

— Лучше иметь счастливого жениха, чем колеблющегося, — заметил доктор Олислегер.

Анна ушла в свою спальню, радуясь, что матушка Лёве выгнала оттуда всех остальных дам и сама стала помогать ей. Взгляд ее упал на свадебное платье, приготовленное к утру. Как же ей хотелось, чтобы рядом была мать, всегда спокойная и безмятежная!

— Все в порядке? — спросила матушка Лёве.

Анна покачала головой и сняла шапочку.

— Нет. Свадьба отложена до вторника. Возникла проблема. — Она объяснила, в чем дело. — Думаю, король ищет повод избавиться от меня, но доктор Олислегер и великий магистр Гохштаден утверждают, что нет. А я в этом сомневаюсь.

Анна опустилась в кресло у камина. Матушка Лёве взялась расплетать ей волосы.

— Я удивлена. У него было достаточно времени, чтобы успокоить свою совесть на этот счет. Если он испытывал сомнения, зачем было подписывать контракт?

— Может ли быть, что, когда он увидел меня не на портрете, я ему не понравилась? Это единственное объяснение, какое я способна придумать.

— Или кто-нибудь внушил ему эти сомнения, — предположила матушка Лёве. — У меня есть глаза и уши, и английский я понимаю лучше, чем говорю на нем. Католики не хотят этого брака. Им ненавистен союз короля с протестантскими принцами.

В памяти всплыло кислое лицо герцога Норфолка. Анна легко могла представить, как он тайно пытается расстроить ее брак.

— Может быть, — медленно проговорила она. — Но что, если доказательств нет? За мной на всю жизнь останется слава невесты, которую отправил домой король Англии. И этого будет ничем не исправить. Ни один мужчина не захочет меня…

— Хватит! — крикнула матушка Лёве. — Королю нужен этот союз.

— Он поступает так, как ему нравится. Это слова Лютера о нем.

Матушка Лёве взъярилась:

— Никогда не слышала о принцессе, которая приехала бы в другую страну, чтобы выйти замуж, и была отправлена домой. Даже этот король не осмелится пойти на такое. Ваш брат этого не потерпит.

— А что он может сделать? Клеве не в состоянии объявить войну Англии.

— Он может настроить немецких принцев против короля. Курфюрст Саксонский выступал за этот брак. Он не допустит, чтобы вас оскорбили.

Анна вздохнула:

— Никакой принц не затеет войну ради чести принцессы. Когда король развелся с королевой Екатериной, разве император пришел ей на помощь? Нет. Если дойдет до этого, я охотно отправлюсь домой. Лучше бы я вообще сюда не приезжала!

Слезы, которые она старательно сдерживала, полились потоком, и старая няня обняла Анну за плечи и держала, пока та горестно раскачивалась из стороны в сторону.

— Я бы сделала все, лишь бы избежать брачной ночи, — всхлипывала она. — Вам лучше всех известно почему! Вдруг король обнаружит, что я не девственница? Что он со мной сделает?

— Ш-ш-ш, ш-ш-ш, — утешала ее матушка Лёве, поглаживая по волосам. — Ни один мужчина не может сказать, девственница ли женщина.

— Но как быть с этими серебристыми полосками на животе, где кожа растягивалась? И груди у меня не такие упругие, как были до родов. Разве это не говорит само за себя?

— Король — мужчина, — небрежно отмахнулась матушка Лёве. — Он ничего не заметит.

— Но он будет ждать, что у меня пойдет кровь, — тревожилась Анна.

Матушка Лёве на мгновение задумалась.

— Держите под рукой иголку, спрячьте ее под подушку. Уколите себе палец и помажьте простыню. Он не заметит разницы. Все будет хорошо, вот увидите.

Анна взмолилась, чтобы няня оказалась права.

На следующее утро Анна сидела в ожидании неизвестно чего. Приближалось время обеда, и она уже готова была кричать от досады, когда к ней явились Олислегер и Гохштаден. Один взгляд на их лица сказал ей, что встреча прошла не так, как они планировали.

— Какие новости? — без предисловий спросила Анна.

Заговорил доктор Олислегер:

— Мадам, мы сказали лордам, что весьма озадачены. Мы указали на то, что предварительное соглашение, безусловно, было расторгнуто, и я предложил остаться здесь в качестве заложника, пока из Клеве не пришлют доказательства. Они сказали, что увидятся с королем после обеда и узнают, как он относится к такому предложению. Будем ждать его ответа.

За обедом подали множество блюд, но Анна почти ничего не ела. Что бы ни решил король, на ней это скажется плохо.

В четыре часа, когда она уже едва не лезла на стену от беспокойства, явился лорд Кромвель с непроницаемым лицом. С ним пришли два секретаря в черных мантиях.

— Ваша милость, — начал Кромвель, кивая Сюзанне, чтобы та переводила, — насколько я понимаю, вам известно о затруднениях, возникших в связи с предварительным соглашением, заключенным с Лоррейном. Будьте уверены, его милость хочет лишь устранить любые поводы для сомнений. Он посоветовался с архиепископом Кранмером, и тот подтвердил: так как вы были юны, когда состоялось обручение с маркизом, официальный отказ ваш или юного джентльмена может сделать помолвку недействительной. Король теперь просит, чтобы вы отказались от помолвки сами. Он считает, что такого заявления, сделанного в присутствии достойного доверия человека и нотариусов, будет достаточно для соблюдения закона.

Эти слова удивили Анну. Казалось, теперь король делает все возможное для устранения препятствий к браку, а не ищет предлога отказаться от нее, как она опасалась.

Кромвель продолжал говорить:

— Его милость назначил меня быть этим доверенным лицом, а эти джентльмены — нотариусы, которые станут свидетелями. Леди Анна, я прошу вас сейчас официально подтвердить, что вы отказываетесь от своей помолвки и свободны вступить в брак.

Анна немного подумала. Казалось, не было причин противиться тому, о чем ее просили.

— Я отказываюсь от своей помолвки. Я свободна от любых обязательств.

— Благодарю вас, мадам. Я сообщу его милости о вашем надлежащем поведении. Вы сделали все прекрасно.

Он помолчал, и Анне показалось, что в его лице промелькнула какая-то неуверенность. Стало ясно, что не она одна испытывала тревогу по поводу ее предстоящего брака. Кромвель поддерживал этот союз, и успешное завершение дела было для него критически важным. От этого могла зависеть вся его дальнейшая карьера. И Анна вдруг ощутила сочувствие к нему. Она думала, Кромвель скажет что-нибудь еще, но тот поклонился и собрался уходить.

— Милорд, — обратилась к нему Анна, — не сомневайтесь, я постараюсь быть хорошей женой королю. Я сознаю, какую честь он мне оказал и как много вы лично сделали ради меня. Если хотите, я готова быть вашим другом.

Хитрые глаза Кромвеля смотрели на нее расчетливо, цинично.

— Благодарю вас, ваша милость, — наконец произнес государственный секретарь, — считайте меня навечно вашим.

Анна все еще не была уверена, состоится ли свадьба во вторник. В канун Богоявления, перед праздником Двенадцатой ночи, Генрих сопровождал ее на мессу. Пока они шли по дворцу сквозь толпу придворных, улыбаясь направо и налево, он не сказал ни слова по поводу недавно разыгравшейся драмы. Был, как обычно, любезен и ровно настолько же непроницаем.

После мессы король проводил Анну до ее приемного зала и там, вызвав Кромвеля и его нотариусов, составил письменный патент, которым выделял ей содержание.

— Генрих, милостью Божьей… — сумела разобрать Анна в верхней строке, когда он вручил ей документ.

Все она прочесть не могла, но увидела длинный список земель и привилегий, которыми отныне обладала. Хорошо, что можно полагаться на свой Совет, который станет следить за имениями и собирать с них налоги. Больше всего Анну поразило, какой крупной землевладелицей она становилась. Казалось, ее владения располагались по всей Англии.

— Это приданое, мадам, такое же, какое было у королевы Джейн, — сказал ей Генрих, впервые упомянув свою покойную супругу.

— Как вы щедры! Я от всего сердца благодарю вашу милость.

— Это то, что вам полагается. Все должны видеть, что моя королева живет в комфорте и великолепии, подобающем ее рангу. — Король поклонился. — Готовьтесь, мадам. Мы поженимся утром. Я пришлю своих лордов, и они проводят вас в Королевскую капеллу в восемь часов.

Глава 10

1540 год

Свадебное платье было прекрасным. Сшитое из золотой парчи с орнаментом из крупных цветов, украшенное большими восточными жемчужинами, оно имело длинные висячие рукава и круглую юбку по голландской моде. Как подобало невесте, которая должна быть девственницей, Анне распустили волосы и возложили на голову усыпанный бриллиантами золотой венец. К волосам и на платье прикололи веточки розмарина.

— Розмарин символизирует любовь, верность и плодовитость, — сказала ей матушка Лёве.

Главные фрейлины двора принесли золотые цепочки и украшенный самоцветами крест. Матушка Лёве настояла, что наденет его на шею Анне сама, и пояс с золотыми накладками и камнями тоже. Когда невеста была готова, она вся сверкала — такой получился эффект.

Вильгельм прислал в Англию в качестве своего заместителя дворянина из Клеве, барона Оберштайна, чтобы тот присутствовал на свадьбе и отдал Анну мужу. Это был щеголеватый молодой человек, явно державшийся довольно высокого мнения о себе и пунктуально выполнявший свои обязанности. В семь часов вместе с великим магистром Гохштаденом он уже ждал Анну в приемном зале королевы. Граф Эссекс, которому тоже поручили сопровождать невесту в капеллу, опоздал. Незадолго до восьми явился извиняющийся лорд Кромвель и сказал, что заменит Эссекса, но только он произнес эти слова, как в комнату рысцой вбежал престарелый граф, от которого разило перегаром. Кланяясь Анне, он едва не свалился с ног и настоял, далеко не любезным тоном, на исполнении своих обязанностей. Покачивая головой за спиной у старика, Кромвель неохотно согласился. Лицо Гохштадена застыло в недоумении. Анна горячо надеялась, что Эссекс будет вести себя как полагается. Она бросила беспокойный взгляд на барона Оберштайна, но тот стоял по стойке смирно, готовый к выходу.

Предводительствуемая Кромвелем, с Оберштайном и Гохштаденом, шедшими по бокам от нее, и Эссексом, который плелся позади, Анна прошла сквозь толпу придворных, выстроившихся на пути, чтобы увидеть ее. Не привыкшая к такому вниманию и выражению почтения, Анна шла, опустив глаза и склонив голову.

Многочисленные лорды, ожидавшие ее в приемном зале короля, пошли впереди к галерее капеллы. Там она увидела Генриха в дублете и базах из золотой парчи, верхнем платье из алого атласа с разрезами и вышивкой, с украшенным бриллиантами поясом и дорогой гривной на шее. Он был ослепителен. Приблизившись, Анна сделала три низких реверанса, а король с изящным поклоном приподнял головной убор. Лицо его ничего не выражало, ни намека на то, что король рад жениться на ней. Анна сказала себе, что, вероятно, это особенность ее жениха — не показывать чувств на публике. Позже, когда они останутся одни, он, наверное, откроет ей свое истинное «я» и свои чувства. Когда они останутся одни… При этой мысли Анна задрожала.

Генрих протянул ей руку. Она положила на нее свою, и они вместе вошли в Королевскую капеллу, где их ждал архиепископ Кранмер. Барон Оберштайн от имени герцога с подчеркнутой церемонностью отдал королю Анну.

Кранмер напряженно смотрел на жениха и невесту:

— Кто-нибудь из вас двоих пришел на эту торжественную церемонию с ложными намерениями?

— Нет, — с непроницаемым лицом сказал король.

— Нет, — ответила Анна.

— Я обязан предупредить вас обоих, — продолжил архиепископ, — во имя Отца, Сына и Святого Духа, что, если одному из вас известно о каких-либо препятствиях к венчанию, вы должны немедленно заявить об этом.

Последовала недолгая пауза.

— Мне ничего такого не известно, — произнес король, и Анна повторила за ним.

Кранмер повернулся к гостям, спросил, знают ли они о каких-либо законных препятствиях к браку. Все до единого ответили «нет». Архиепископ, кажется, удовлетворился этим и приступил к церемонии венчания. По его кивку король надел на палец Анны кольцо, и она разглядела на нем выбранный Генрихом девиз: «Господь, дай сил держаться». Никогда еще она не нуждалась сильнее в Божественной защите и помощи.

Обратного пути не было, в Клеве ей не вернуться. Их объявили мужем и женой. Кранмер благословил молодых и пожелал, чтобы их союз был плодоносным. Анна наконец стала королевой Англии. Лорды низко кланялись, когда король вел ее рука об руку в свою праздничную молельню[30] слушать венчальную мессу. Кранмер прочел «Agnus Dei» и «Pax Domini», потом благословил Анну поцелуем, после чего король в свою очередь обнял и поцеловал ее. Получив причастие, Генрих и Анна поставили свои свечи на подсвечники у алтаря.

По окончании службы им предложили вино со специями, затрубили трубы, и герольд торжественно прошествовал по дворцу, объявляя во всеуслышание титул и форму обращения к Анне. Когда он вернулся, проделав путь среди толпы придворных, которым не терпелось увидеть новую королеву — или попасться ей на глаза, — король в награду дал глашатаю кошелек с серебряными шиллингами.

Поставив кубок, Генрих поцеловал Анне руку и ушел в свои личные покои переодеваться, а герцоги Норфолк и Саффолк вместе со всеми придворными дамами проводили Анну в ее комнаты. Она не успела снять подвенечное платье, как вскоре после девяти часов ее позвали слушать мессу Святой Троицы: был праздник Богоявления. Как и подобало королеве Англии, Анна шла в процессии, которую возглавлял сержант при оружии[31] и другие официальные лица, и прибыла в праздничную молельню одновременно с королем, одетым в платье из дорогой тафты с подкладкой из вышитого алого бархата. Идя бок о бок, они ввели в Королевскую капеллу свои свиты для участия в великолепной церемонии приношения даров, будто шли по стопам Трех Царей.

После мессы под звук фанфар Генрих и Анна вошли в приемный зал короля, чтобы пообедать в присутствии всего двора: главные лорды и государственные сановники готовы были прислуживать им. Напряженная от волнения, Анна села в кресло рядом с королевским троном. Угощение подавали с большими церемониями, и ели в основном в молчании, лишь изредка король интересовался, нравится ли ей то или другое блюдо, к которым она едва прикасалась, или отпускал ремарки в адрес Норфолка или Саффолка. Когда обед закончился, Анна с облегчением скрылась в своих апартаментах, но даже здесь она не могла расслабиться, потому что вокруг вились дамы, поздравляли ее и хвалили: как хорошо она держалась.

— Вы были до последнего дюйма королевой, мадам! — восторгалась Маргарет Дуглас.

— И так прекрасно выглядели; все смотрели на вас! — воскликнула Сюзанна.

Только герцогиня Ричмонд и леди Рочфорд держались в стороне. Может быть, для них Анна олицетворяла союз, который они не одобряли, но разве нельзя было попытаться полюбить ее саму за то, какая она?

После обеда Анна отдыхала, лежа на постели, радуясь, что с нее сняли тяжелое парчовое платье. Она попыталась уснуть, но это было невозможно. Мысли о грядущей ночи не давали ей покоя.

Уже стемнело, когда матушка Лёве пришла будить ее и принесла кружку ягодного эля с пряностями, который очень любили при дворе и наливали всем, кто приходил за питьем, каждый вечер в буфетной рядом с кухней. Анна с благодарностью приняла его, надеясь, что он поможет ей одолеть страх.

Пора было готовиться к вечерним торжествам. Дамы облачили ее в платье из тафты с пышными рукавами и Stickelchen, который был на ней в субботу во время церемонии встречи в Блэкхите. Ее немецкие фрейлины, одетые в похожие наряды, находились в приподнятом настроении. Анне тоже хотелось бы чувствовать себя как на празднике и вместе с ними беззаботно веселиться. Им не придется ложиться в постель со страшным мужчиной, от которого дурно пахнет и который мог не без причины сильно разозлиться на нее.

С ним Анна встретилась в капелле, где отслужили вечерню, после чего они ужинали наедине; с ними была только Сюзанна. И снова Генрих проявлял внимание и заботливость. Он заговорил о своих дочерях Марии и Елизавете, о принце Эдуарде, который, судя по словам короля, был очень самоуверенным мальчиком и с нетерпением ждал встречи с Анной.

— Я стану для него матерью, — сказала она, делая глоток вина и пытаясь не думать о другом ребенке, который потерял родителей. — Принц, должно быть, скучает по королеве Джейн.

— Он ее не знал. Она умерла через двенадцать дней после родов, — ответил король, и по его лицу пробежала тень. — У него есть няня, матушка Джек, которую он любит, и леди Брайан: она весьма умело заправляет всем в его детской. Все мои дети находились на ее попечении.

Казалось, в жизни принца нет места для Анны. Она постаралась не падать духом. И была рада, когда Генрих отпустил какую-то шутку и оживился, переключившись на разговор о своих конях. Но дистанция между ними все равно сохранялась.

Убрали остатки второй подачи блюд, Анна допила третий кубок вина. Они перешли в приемный зал, где собрались наиболее близкие к королю придворные, чтобы поучаствовать в сладком банкете. За ним последовали развлечения, и Анна радовалась возможности ненадолго отвлечься от своих страхов. Она никогда не видела ничего подобного маскараду Гименея. Что сказали бы в Клеве, если бы увидели лордов и леди, танцующих вместе в очень открытых костюмах, или услышали шутки, которые, судя по гоготу публики, были откровенно непристойными? К счастью, Анна не понимала их смысла. Но некоторые лорды из ее эскорта понимали; Олислегер и Гохштаден оба покраснели до ушей. У Анны их смущение вызывало жалость. Но, казалось, никто больше не испытывал неприятных ощущений; придворные пронзительно смеялись. Многие были пьяны. Анна попыталась сама немного захмелеть, но сегодня, когда она больше всего нуждалась в этом, вино как будто не оказывало на нее никакого действия.

Сидевший рядом король объяснял, что Гименей, бог брака, выступает в роли арбитра в споре между Юноной, богиней супружества, и Венерой, богиней любви и желания, которая предпочитала сохранять свободу. Разумеется, никакого реального состязания не было, особенно в данной ситуации: брак победил, как все и предсказывали.

Анна не ожидала, что по завершении шутливых дебатов между божествами участники игры, мужчины и женщины, бросятся к зрителям и начнут поднимать всех на ноги и побуждать к танцам. Лукавая нимфа, очень похожая на Анну Бассет — боже правый, это и была Анна Бассет, известная кокетка! — подошла к самому королю, улыбаясь и протягивая к нему руку. Однако тот повернулся к ней и сказал:

— Простите меня, прекрасная нимфа, но сегодня я должен чтить свою королеву, — после чего, изрядно удивив Анну, подал ей свою толстую руку.

В ужасе уставившись на нее, Анна подумала: неужели король и правда просил ее присоединиться к нему и пойти кружиться среди пар по залу?

— Вы составите мне компанию, мадам? — спросил он, подтвердив ее опасения.

Она не умела танцевать! Что ей делать? Осмелится она выставить себя на посмешище перед всем двором? Или рискнет расстроить короля? Что хуже?

Анна набрала в грудь воздуха и сказала, принимая руку Генриха:

— Если это порадует ваше величество, хотя, боюсь, я весьма неопытна в танцах.

— Тогда я вас научу, — бодро сказал король.

Придворные расступились, Анна с Генрихом сошли с помоста, музыка стихла. Король, не отпуская руки Анны, развернул ее лицом к себе.

— Мы станцуем павану — королевскую павану! — воскликнул он, и музыканты завели другую мелодию, более медленную, с четким ритмом тамбуринов.

— Вы делаете один шаг на два удара, — сказал Генрих. — Отхо́дите в сторону, а потом ступаете вперед. Это очень медленный и величавый танец, весьма подходящий для торжественных случаев.

Анна быстро усвоила движения и вскоре уже двигалась по полу легко и изящно. В конце она сделала низкий реверанс, а король поклонился, и они вернулись на помост под громкие одобрительные возгласы придворных.

Генрих склонился к ней и сказал:

— Становится поздно. Пора нам идти на покой.

У Анны закружилась голова. Король подал знак матушке Лёве.

— Пусть дамы помогут королеве лечь в постель, — приказал он и встал.

Танцоры остановились, все сделали низкие реверансы.

— Мадам, мы скоро увидимся, — с поклоном сказал Генрих и удалился; за ним последовали его джентльмены, ухмыляясь и подталкивая друг друга локтями.

Вернувшись в свои покои, Анна пыталась побороть панику. Дрожа всем телом, она быстро прошла в спальню; фрейлины едва поспевали за ней.

Удивительно, но, пока она пировала внизу, ее кровать заменили на другую — расписную, дубовую. На подголовнике выше их с королем инициалов была вырезана дата ее помолвки — «1539». Анна залилась краской, увидев резные изображения с обеих сторон — херувим ужасающе приапический и беременный. Послание не могло быть более откровенным.

Она силилась унять растревоженное сердце, пока с нее снимали платье и матушка Лёве надевала на нее сорочку из тончайшего батиста. Анастасия открепила розмарин от свадебного платья Анны и разбросала веточки поверх покрывала. Волосы Анне расчесали до блеска, и она забралась в постель на той стороне, где был изображен беременный херувим, оперлась спиной на высокую подушку и натянула одеяло поверх груди. Матушка Лёве разложила ее локоны по плечам как блестящую золотом накидку.

Они в молчании ждали прибытия короля и церемонии укладывания молодоженов в постель. «Сварить бы в кипящем масле того, кто придумал этот унизительный ритуал!» — сердито думала Анна. Происходящее между двумя людьми на брачном ложе должно оставаться их личным делом. Но вот она лежит в ночной сорочке и ждет, пока над ней совершат насилие (другого слова не подберешь) и разыграют этот отвратительный спектакль!

Она забыла положить под подушку иглу! А теперь уже поздно. Из-за дверей, ведущих в покои, донесся звук приближающихся шагов и возглас: «Дорогу его милости королю!» Анна натянула на себя одеяло сильнее, до самого подбородка. Дверь открылась, и появился Генрих, одетый в подбитый мехом ночной халат поверх длинной сорочки и с ночным колпаком на голове. Позади него толпились его джентльмены; они вошли в комнату, шутили и смеялись, таращились на Анну, а она обмирала от страха. Король не обращал на них внимания — или, может быть, он тоже стеснялся, потому что имел вид человека, которого вынуждают заниматься чем-то противным. Анна про себя молилась, чтобы такое неприятное чувство вызывала у короля не она.

Наконец в спальню вошел архиепископ Кранмер. Теперь Анна поняла, почему Генриху было не по себе. Ему не хотелось, чтобы служитель Господа слышал непристойные шутки. Вероятно, как и она, он предпочел бы, чтобы эта глупая забава поскорее закончилась.

— Во имя Англии и святого Георгия! — крикнул какой-то юнец, когда король поклонился Анне и тяжело взобрался на постель рядом с ней. От его больной ноги пахнуло гнильем. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, пока Кранмер благословлял их ложе, окроплял его святой водой и молился, чтобы муж и жена зачали плод. Потом по кивку короля все покинули спальню. Матушка Лёве удалилась последней, задув все свечи.

Спальня — единственное место, где Сюзанна не могла выступать переводчицей, и Анна лежала в страхе. На невысоком поставце у дальней стены было оставлено вино, и ей очень хотелось глотнуть его для храбрости перед испытанием, которое ждало впереди.

— Не хотите ли вина, сир? — осторожно спросила она.

— Думаю, я выпил достаточно. Может быть, мы выпьем немного позже.

Анна почувствовала, как его рука змеей скользит по ней, придвигает ее к середине кровати, чтобы она лежала, прижавшись к нему, к его толстенному животу. Забинтованная нога Генриха была накрыта одеялом, и запах не был таким отвратительным. Она могла его выносить. «Я многое способна вынести», — сказала себе Анна.

— Не бойтесь меня, — прошептал ей на ухо Генрих. — Я знаю, чем порадовать даму, как и подобает джентльмену.

Его борода грубо колола ей висок. Анна почувствовала, как король прильнул к ней всем телом, и внутренне сморщилась, когда он задрал ей ночную рубашку и отбросил в сторону простыню и покрывало. Неприятно было лежать перед ним нагой, но протестовать она не смела. Ее долг — подчиняться мужу во всем, отныне и навсегда. Мать, покраснев, сказала так, внушая Анне необходимость быть верной и любящей женой.

С Отто все было бы совсем по-другому! Но нет, нельзя сейчас о нем думать.

Генрих поцеловал ее в губы, от него пахнуло вином, а потом она ощутила, как его рука путешествует по ее телу — жадно лапает груди, спускается вниз, к ягодицам, скользит по животу. Там она остановилась, и Генрих отстранился; в мерцающем свете догоравших в очаге поленьев его глаза рыскали по телу Анны. Она вся сжалась под этим пристальным взглядом. Неужели он заметил?

Немного погодя Генрих убрал руку и лег на подушку.

— Увы, мадам, — пробормотал он, — кажется, я действительно выпил слишком много вина, меня клонит в сон. Я приду к вам снова следующей ночью.

Минуту назад он вовсе не казался сонным.

— Я чем-то обидела вашу милость? — в ужасе прошептала Анна.

— Чем вы могли меня обидеть? — спросил он, в его глазах отражались пляшущие язычки пламени очага.

Анна испугалась, — вдруг в вопросе короля кроется какой-то потаенный смысл?

— Я хочу только одного — радовать вас.

Генрих с трудом поднялся с постели, потянулся за своим халатом и ответил:

— Я это знаю. Если вы хотите порадовать меня, Анна, ложитесь спать. Спокойной ночи.

Он подвязал поясом халат, прошел к двери и бесшумно закрыл ее за собой.

Король догадался. Анна была в этом уверена. Но он ничего не сказал. Вероятно, был слишком шокирован. Кто мог ожидать, что принцесса из благородного герцогского дома скрывает столь мрачную тайну? Вдруг Генрих подумал, что ему подсунули опороченную невесту, обманули и выставили дураком? Она почувствовала, что король старательно подбирал слова. Генрих не знал, как реагировать, что сказать или сделать. Но он поймет, когда переспит с этим. Анна ни секунды не сомневалась, что это не сойдет ей с рук.

Утром она проснулась рано. Все было как будто в тумане. Она перевернулась на спину и лежала в напряженном ожидании, что в любой момент услышит шаги пришедшей за ней королевской стражи.

В семь часов в спальню деловито вошла матушка Лёве.

— Доброе утро, ваша милость, — сказала она, открывая занавески, и улыбнулась Анне. — Вы не поделитесь со мной? Все прошло хорошо?

— Нет, — прошептала Анна, и слезы потекли по ее лицу. — Он догадался. Я знаю, он догадался! Он трогал меня и смотрел… Потом остановился и сказал, что устал. И ушел от меня. О Боже, что со мной будет?

Матушка Лёве села на кровать и обняла Анну:

— Тише, дорогая. Это меня вовсе не удивляет. Его уход может вовсе не означать того, о чем вы подумали.

— Как это? — Анна попыталась сесть.

— Прошлой ночью, после того как вас уложили в постель, мы с Сюзанной не ложились, и несколько английских леди были в дружелюбном настроении. Мы выпили немного вина, леди Рочфорд слегка развеселилась и сказала нам, что у короля мало мужской силы, он, вероятно, бесполезен в отношениях с женщинами.

— Она так сказала? Откуда ей знать?

— Ее покойный муж был братом королевы Анны.

Анна мысленно сопоставила факты.

— Его казнили за инцест с ней.

Матушка Лёве поджала губы.

— Герцогиня Ричмонд шепнула мне потом, по секрету, что обвинения против него выдвинула сама леди Рочфорд.

— Зачем она это сделала?! — Анна пришла в такой ужас, что почти забыла о своих собственных затруднениях.

— Может быть, ревновала к любви между братом и сестрой.

— Какой любви? Кровосмесительной?

— Кто знает? Большинство людей здесь не хотят говорить о том, что случилось. Леди Рочфорд сказала только, что, по словам королевы Анны, король импотент.

— Но у него есть сын от королевы Джейн.

— Анна, я уже давно потеряла своего супруга, но пробыла замужем достаточно времени, чтобы понять: мужское желание зависит от здоровья и настроения. Оно может быть непредсказуемым.

Анна ощутила, как по ее венам мягким теплом разливается облегчение. Конечно, такому властному мужчине, как король, невероятно унизительно страдать импотенцией. Может быть, он боялся этого брака так же, как она! И все же он был в возбуждении, она это чувствовала. Неужели вид ее тела лишил Генриха мужской силы?

— Он хотел меня, я знаю, — сказала она, чувствуя, что щеки у нее вспыхнули. — Но когда коснулся моего тела и посмотрел на него, остановился и сказал, что слишком много выпил.

— Вот именно, — кивая, проговорила матушка Лёве. — Вино может привести мужчину к неудаче в постели, особенно при таком здоровье, как у него. Нога сильно беспокоит короля, это видно. Что не способствует пробуждению желания. Анна, вы должны набраться терпения. Ведите себя так, будто все в порядке. Изображайте невинность. И радуйтесь, что сегодня вам не нужно появляться при дворе. А теперь вытрите глаза, и когда вы успокоитесь, я позову ваших дам, они помогут вам одеться. Они не должны видеть вас такой. Представьте, какие поползут слухи!

Анна лежала и пыталась унять трепещущее сердце. Может быть, поведение короля никак не связано с ней. Если он был не способен к любви, пускай; она будет избавлена от его объятий. Но она не забеременеет, и ее, без сомнения, станут винить в этом. Пойдут мрачные разговоры о наследнике, невозможность родить детей и для нее самой станет большой печалью: она не сможет заменить того, потерянного ребенка; но это лучше, чем пережить публичный позор.

Заставив себя встать, Анна стойко вынесла услуги своих помощниц, размышляя, придет ли повидаться с ней король. Она надеялась, он не забудет про обычай Brautstückes; это подтвердило бы его внимательное отношение к ней. Однако надежды не оправдались: никто не пришел — ни сам король, ни его посланец с подарками.

Анна сидела в своих личных покоях и пыталась сосредоточиться на вышивке — она копировала орнамент в технике Kreuzstich[32] по книге, которую привезла с собой из Клеве. В последний раз Анна открывала ее в Дюссельдорфе… На Анну нахлынули воспоминания о родной стране и обо всех, кого она любила и потеряла. Слеза упала на лежавшую у нее на коленях ткань.

Так не пойдет! Она должна выглядеть счастливой невестой. И пусть никто не догадывается, что не все у нее идет гладко. Нужно как-то отвлечься. Анна спросила Сюзанну и Маргарет Дуглас, не прогуляются ли они с ней по ее личному саду. Обе радостно закутались в меха, натянули перчатки и вышли вместе с ней в маленький, уединенный, замерзший садик. Они прошли мимо аккуратных прямоугольных цветочных клумб с низкими оградками и полосатыми столбами по углам, на которых сидели фигуры геральдических животных. Прогулялись по дорожкам между ними, беседуя о свадьбе и вчерашних великолепных торжествах. Анна старательно изображала восторг и признательность.

В тот день Генрих так и не показался в покоях супруги. Во время обеда явился его подавальщик блюд, чтобы пожелать Анне от имени короля приятной трапезы.

— Он будет приходить каждый день, мадам, — объяснила герцогиня Саффолк. — У короля в обычае присылать его.

Когда Генрих не пришел разделить с ней ложе, Анна не знала, испытывать ей облегчение или страх. Радуясь, что осталась одна, она позвала Сюзанну спать с ней рядом на тюфяке.

— Мне нравится леди Маргарет, — сказала она. — Странно, что эта женщина до сих пор не замужем. Наверняка она — ценный приз для любого мужчины.

— Мадам, она влюбилась в Томаса Говарда, младшего брата герцога Норфолка, — ответила ей Сюзанна. — Они тайно заключили предварительное соглашение о браке, что было глупо, потому что леди Маргарет — племянница короля и ему решать, за кого она выйдет замуж. В результате их обоих отправили в Тауэр — ну и скандал был! — и приговорили к смерти.

Рука Анны подлетела ко рту. Генрих обрек на смерть собственную племянницу?! Милую, очаровательную леди Маргарет!

— Их не казнили, — продолжила Сюзанна, — но продержали в тюрьме много месяцев. В конце концов леди Маргарет выпустили, а вот лорд Томас заболел и умер. Она была в большом горе и отправилась жить с герцогиней Ричмонд во дворце Норфолка в Кеннингхолле, где провела много времени. Ко двору она вернулась только ради того, чтобы служить вам. Лорда Томаса она любила по-настоящему, и я думаю, до сих пор скорбит о нем.

— Какая трагическая история, — с чувством проговорила Анна; ее собственные проблемы на этом фоне казались такими мелкими.

Когда они задули свечи, она лежала без сна и печалилась, думая, что ей не суждено познать такую сильную любовь, какую испытала Маргарет Дуглас, и что, если король обрек на смерть родную по крови племянницу, не говоря уже о жене, которую сперва обожал, чего он не сделает с грешницей вроде нее самой?

На следующий день период уединения завершился. Анна пошла гулять в Гринвичский парк, взяв с собой только Сюзанну и своих английских дам, так как уже ощущала некоторое недовольство предпочтением, которое она оказывала своим немецким помощницам и в особенности матушке Лёве. Анна понимала: нельзя допускать, чтобы ее двор разделился; если это произойдет, сформируются противоборствующие группы, возникнут распри и нездоровое соперничество.

На вершине холма позади дворца рядом со старой заброшенной башней она встретила четверых молодых джентльменов из своей свиты; они верхом охотились с соколами. Анна узнала Флоренца де Дьячето, Франца фон Вальдека и Германа, графа фон Нойенара. Четвертым был Отто фон Вилих: одетый в черный бархат, он выглядел весьма изящным на своем прекрасном жеребце. Все поклонились ей с сёдел.

Анна встретилась глазами с Отто. Как же он красив — голубые глаза, высокие скулы и буйные кудри! Отто мило улыбнулся ей, и она ощутила слабый толчок желания. Как же Анна завидовала его жене!

Произошел обмен любезностями. Анна поймала себя на том, что ей хочется поделиться своими проблемами с Отто. Это было бы безумием, она знала, но чувствовала, что он бы ее понял. В конце концов, он же ей не чужой. Но о таком нельзя было и помыслить. Анна не могла — не посмела бы — остаться с ним или с любым другим мужчиной наедине. Поэтому она улыбнулась всем четверым джентльменам и пошла дальше.

Той ночью Генрих пришел к Анне в постель, прислав заранее церемониймейстера с оповещением о времени своего прибытия. Он вошел через дверь, соединявшую их апартаменты, улыбаясь, но его пронзительные глаза смотрели на нее оценивающе. Хорошо еще, что король не выглядел сердитым.

— Добрый вечер, Анна, — сказал Генрих, снимая ночной халат.

— Добрый вечер, ваша милость, — ответила она, надеясь, что при этом имеет довольный вид, и радуясь, что немного подучила английский.

Занималась Анна упорно; спать с королем и не иметь возможности поговорить с ним — это заставляло ее чувствовать себя ущербной.

— Нет нужды церемониться, когда мы вдвоем. Вы можете называть меня Генрих.

— Благодарю вас, ваша… Генрих, — сказала она и улыбнулась.

— На следующей неделе я устраиваю турнир в честь нашего бракосочетания, — воодушевленно сообщил он ей, снимая с себя ночную сорочку. Анна еще не слышала от него такого тона.

Странно, что не планировались никакие другие празднества. По воспоминаниям Анны, когда Сибилла вышла замуж, свадебные торжества продолжались много дней. Разумеется, они должны быть еще более пышными, когда король женится на иностранной принцессе. Может, Генрих посчитал ее дорогостоящий прием в Кале и Блэкхите достаточными для того, чтобы отметить их вступление в брак?

И кажется, мать говорила, что Генрих планировал провести медовый месяц в Сент-Джеймсском дворце, однако ничего не было слышно о том, чтобы они собирались переезжать туда. Какая досада — сидеть в четырех стенах и не иметь ни малейшего представления о том, что происходит за закрытыми дверями апартаментов короля и зала совета! Если бы только она знала, что у Генриха на уме.

Король задул свечу у кровати и повернулся к Анне. На этот раз он не стал снимать с нее ночную сорочку, а сказал:

— Идите сюда, — и притянул к себе, потом взгромоздился на нее, вдавив глубоко в перину.

Он был такой тяжелый, что Анна едва могла дышать. Она раздвинула ноги, чтобы ему было удобнее, и ждала, пока он войдет в нее, но чувствовала, что ничего не происходит. После нескольких невыносимых моментов, в продолжение которых Анна боялась, что задохнется, он скатился с нее, тяжело дыша, и сказал:

— Я не могу, Анна. Сожалею. — Он указал на свою ногу. — Меня постоянно мучает боль. И сегодня сильнее обычного. Простите меня.

Она поняла, что он пытался ей сказать. Слабый нездоровый запах объяснил все.

— Сир… Генрих, тут не за что просить прощения. Мне жаль, что вы страдаете от боли. Чем я могу помочь?

— Вы очень добры, но мои доктора уже все испробовали. Может, завтра станет лучше. Давайте поспим. — И король устроился на постели поудобнее. Очевидно, возвращаться в свои апартаменты сегодня вечером он не собирался.

— Я надеюсь на это, — сказала Анна. — Спокойной ночи, Генрих.

— Спокойной ночи, милая, — ответил он и поцеловал ее в лоб.

Ласковое слово смутило Анну, это было так неожиданно. Сбывались слова матушки Лёве: все изменится после свадьбы, и сегодня проявленное друг к другу участие сломало лед. Больше не нужно было хитрить. Генрих открылся ей во всей своей уязвимости, и она выказала готовность помочь. Ему это явно понравилось.

Утром Анна забеспокоилась, вдруг она прочла ситуацию неверно, но нет.

— Доброе утро, Анна, — проснувшись, сказал Генрих. — Который час?

Она посмотрела на каминные часы и ответила:

— Sieben… семь.

— Правда? Тогда я должен идти. У меня встреча с послами. — Морщась от боли, он сполз с кровати, прошел по комнате и взял свой халат. Надев его, вернулся к постели, взял руку Анны и поцеловал, сказав: — Всего доброго, дорогая. Я приду к вам сегодня вечером.

Этой ночью дела шли не лучше, и следующей тоже. Матушка Лёве говорила правду. Король был импотентом. Когда он пришел к Анне на пятую ночь, то даже не пытался совокупиться с ней. Они лежали и вели неловкую беседу, потом Генрих встал и предложил ей сыграть с ним в карты.

— В сент, ja?

— Как вам угодно, — согласился он.

Победив в первой партии, он похвалил свою партнершу:

— Вы хорошо играете, Анна, — а потом предложил: — Давайте я теперь научу вас играть в примеро.

Анна обнаружила, что ей приятно находиться в его обществе, и подозревала, что ему тоже нравится быть с ней. Он старался, как мог, создать легкую атмосферу и помочь ей понять его слова. Потом даже попросил научить его нескольким словам по-немецки. Спать они легли после двенадцати.

Генрих вернулся к ней на следующую ночь, и еще раз, и еще, пропустив одну. Порядок был заведен. Король, очевидно, бросил притворяться, что пытается привести их брак к необходимому завершению, потому что даже не пробовал прикоснуться к жене. Вместо этого они играли то в карты, то в шахматы или просто ложились спать. Страхи Анны начали отступать.

Хотя она продолжала болезненно сознавать свою ограниченность. Языковой барьер не позволял говорить об интимных вещах и вести непринужденную беседу, что могло бы пробудить более глубокие чувства между ними. Как и чем можно очаровать мужчину — об этом она понятия не имела. Развлекать Генриха музыкой и танцами не могла, поскольку ни того ни другого не умела. Что ей оставалось? В ее силах было предложить супругу теплый прием и демонстрировать, как ей нравится его общество. Но достаточно ли этого?

Глава 11

1540 год

Анна была замужем меньше недели, когда лорд Кромвель попросил у нее аудиенции. Она держалась с ним настороже, понимая, что он знает мысли короля и может сказать вещи, которые ей не хотелось бы слышать. Кромвель обладал большой властью, которую мог использовать к ее пользе или во вред, и хотя Анна предложила ему дружбу, она не знала, что получит взамен.

Принимать государственного секретаря она решила, сидя на троне под балдахином, чтобы подчеркнуть свой ранг. Это придавало ей уверенности.

— Ваша милость, — сказал Кромвель, целуя ей руку. Когда он поднялся из поклона, глаза его были бесстрастными, ничего-то по ним не угадать. — Я пришел к вам по деликатному делу.

Сердце Анны пропустило один удар. Неужели король пожаловался ему, что она не девственница? Прошу тебя, Господи, только не это!

— Его величество не хочет обижать вас, мадам, но он просит, чтобы вы перестали носить немецкие платья. Вы королева Англии, и он хотел видеть вас одетой в английские наряды.

А она-то боялась, что ее сейчас отправят в Тауэр!

У Анны с собой были английские платья, сшитые для нее мастером Уилкинсоном. Большинство так и остались ненадетыми, потому что даже на большом расстоянии от Клеве неодобрение матери обладало серьезной сдерживающей силой. Она подумала обо всей той немецкой одежде, которую приказала сшить для нее мать: столько денег и труда потрачено напрасно! Но сильнее всего ее огорчало, что Генрих сам не завел разговора об этом, а прислал Кромвеля. Вот чего стоила их дружба! Она не смела встретиться взглядом с Сюзанной, которая переводила беседу.

— Милорд, я, как обычно, готова повиноваться желаниям короля, — сказала Анна Кромвелю, — но мои немецкие платья стоили огромных денег.

— Мадам, вы можете послать за портным в любое время. Король возьмет на себя оплату их замены на наряды, которые придутся ему по вкусу.

— Прошу вас, поблагодарите от меня его величество, раз уж он предпочел обсудить этот вопрос через вашу светлость. — Кромвель строго взглянул на нее, но она решила проигнорировать это. — А что насчет костюмов моих немецких дам?

— Им тоже рекомендуется носить английские платья, и я уверен, вы поймете это правильно.

— Разумеется, — сказала Анна, вставая. — Что-нибудь еще, милорд?

Кромвель с поклоном удалился.

Анна посмотрела на своих фрейлин, понимая, что ее у них на глазах поставили в неловкое положение. Из-за слов Кромвеля она чувствовала себя так, будто нанесла королю какую-то обиду, когда намерением матери было отправить ее в Англию одетой с такой роскошью, которая не посрамила бы чести не только Клеве, но и короля Генриха.

— Мадам, сегодня утром, когда вы гуляли в саду, лорд Кромвель сказал нам то же самое, — сообщила ей Сюзанна. — Он попросил нас мягко уговорить вас носить платья по английской моде.

— Ему следовало сначала побеседовать со мной! — сердито бросила Анна. — Как и Генриху!

Она быстро ушла в свою гардеробную и вместе с разъяренной матушкой Лёве и несколькими девушками, бывшими на подхвате, начала во все возрастающем смятении вытаскивать из шкафов одно за другим свои платья. Не останавливало ее даже то, что английские дамы смотрели на них с презрением.

— Сколько же потребуется работы, чтобы их переделать, — со стоном проговорила Анна. — И у них нет шлейфов. Я не знаю, с чего начать.

— Мадам, — сказала Маргарет Дуглас, — у вас уже есть английские платья. Эти можно переделать на досуге.

Анна едва сдерживала слезы. Все труды, вся материнская забота о ней — все насмарку. И еще одна связь с Клеве будет оборвана.

Она решительно выпрямилась и приказала:

— Вызовите портного.

На турнир Анна надела одно из своих английских платьев с похожим на гало французским капором; этот тип головного убора приобрел такую популярность при дворе, что теперь считался атрибутом английской моды. Дамы говорили ей, что она выглядит очень привлекательно, но Анна чувствовала себя полуголой в платье с квадратным низким вырезом и с непокрытыми волосами. Тем не менее на лице Генриха, когда он провожал ее на королевскую трибуну, читалось одобрение, и это радовало. Ловить на себе восхищенные взгляды зрителей тоже было приятно. Даже Кромвель сделал ей комплимент.

Анна чувствовала, что вступает в права королевы с достоинством. Она увереннее говорила по-английски. С сознанием долга соблюдала все обряды церкви Англии. Начала открывать для себя, что английские платья носить удобнее, чем немецкие, хотя нужно было привыкнуть к шлейфам. Она заказала несколько новых нарядов из черного атласа и дамаста, чтобы блистать в украшениях, которые для пущего эффекта преподнес ей Генрих. Он, может, и забыл про Brautstückes, но однажды вечером пришел на ужин с прекрасной брошью и парной к ней подвеской. Их придумал сам Гольбейн, они состояли из переплетенных монограмм «Г» и «А».

Во время перерыва в поединках Анна спросила у Генриха, можно ли ей потратить часть своих доходов на украшения.

— Да, конечно. Вы можете поступать, как вам нравится, — ответил он и после обеда прислал к ней своего ювелира с разными драгоценностями, чтобы она посмотрела.

— Разумеется, ваша милость может заказать украшение по своему желанию, — сказал ей мастер Хайес.

Анна рассматривала разложенный перед ней изысканный набор предметов.

— Не показывайте мне ничего больше. Вот эта вещь прекрасна. — Она указала на брошь с бриллиантами, на которой были изображены крошечные сценки.

— Эти картинки рассказывают историю о Самсоне, мадам, — пояснил ювелир.

Вещь была очень дорогая, но Анна купила ее.

Присутствие Анны при дворе, который не видел королевы больше двух лет, сделало ее объектом жадного интереса: многие родовитые дворяне и придворные джентльмены уже частенько захаживали в ее апартаменты, и всем, казалось, что-то было от нее нужно.

— Как мне понять, к кому благоволить, а кого избегать? — спросила она у доктора Олислегера вечером после турнира. — Я ничего не знаю ни об одном из них.

— Они ищут вашего покровительства, мадам. Надеются, что вы передадите их просьбы королю и замолвите за них словечко при случае. Некоторые лорды разбогатели, беря с просителей плату за посредничество в разных делах или за покровительство. Так устроена жизнь при дворе.

— Но я понятия не имею о предпочтениях короля в таких делах. Боюсь, многие сильно разочаруются во мне.

— Лучше вам ни во что не ввязываться, мадам, пока вы не узнаете получше этого короля и его двор.

В течение следующих нескольких дней Анна заметила, что некоторые люди смотрят на нее с плохо скрываемым любопытством; один или двое даже усмехались и перекидывались какими-то ехидными фразами, прикрыв рты ладонями.

Просветила ее Сюзанна. Однажды вечером она вошла в приемный зал с пылающим лицом и сказала, опускаясь на колени перед изумленной Анной:

— О мадам, не знаю, как сообщить вам, о чем говорят люди при дворе, но вы должны знать. Лучше бы только не мне выпало на долю делать это.

— Что они говорят?! — тревожно вскричала Анна.

Сюзанна сглотнула.

— Они говорят, — простите меня, мадам, — что король сказал, мол, у него больше не будет детей для благополучия государства, потому как, хотя он способен на акт, ведущий к продолжению рода с другими, но с вами ему это не удается. Некоторые шепчутся, что он импотент, но большинство из тех, кого я слышала, считают виноватой в этом вашу милость.

В Анне разбушевался гнев.

— В этом виноват он! — крикнула она, не в силах сдержаться. — Я решила никогда ни с кем не говорить о его неспособности привести к завершению наш брак, а теперь, оказывается, он растрезвонил об этом всем и возложил вину на меня. И считает себя человеком чести! Как смеет он делать меня козлом отпущения за свою несостоятельность!

Сюзанна безмолвно смотрела на нее.

— Мадам, я не представляла…

Но плотину внутри Анны прорвало.

— Неудивительно, что люди пялятся на меня! Они, наверное, думают, какие такие страсти таятся под моими королевскими нарядами и что такого отвратительного во мне, раз король не может меня любить? Это ужасно и до крайности унизительно! Как после такого я смогу показаться на люди и выйти из своих апартаментов?

— Мадам, прошу вас, успокойтесь…

— Как я могу? Нужно что-то сделать, как-то прекратить эти оскорбительные разговоры!

Анна помолчала — у нее от возмущения голова шла кругом — и попыталась вернуть себе самообладание.

Был один человек, который обладал силой и средствами остановить это.

— Пошлите за лордом Кромвелем, — распорядилась она. — Скажите, что я хочу поговорить с ним наедине, прямо сейчас.

Вернулся посыльный. Его светлость молит о снисхождении, но он занят делами государства. Он послушно явится на ее призыв, как только сможет.

Когда Генрих пришел к ней в постель в ту ночь, она едва могла вести себя с ним прилично. Будь он человеком пониже рангом, она бы высказала ему все. Но Анна никогда не забывала о том, что короля нельзя обижать. Разумеется, не имело никакого значения, что обижена она!

Генрих раздал карты, потом остановился.

— Что случилось, Анна?

Она недостаточно хорошо владела английским, чтобы углубляться в детали, поэтому после долгой паузы ответила:

— Люди говорят. О нас. Они знают, что мы не…

У короля хватило такта изобразить, что ему неприятно. Его бледная кожа порозовела.

— Они считают, что я плохая. Что я вам не нравлюсь. Это делает меня очень несчастной. Откуда они знают такие вещи? — Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Это просто сплетни. Двор полнится ими. Не обращайте внимания.

— Говорят, вы сказали, что можете делать это с другими, но не со мной, — возразила Анна. — Но где они такое слышали? — Она была намерена пришпилить его к месту.

— Анна, что это? — вспыхнул Генрих. — Вы решили устроить мне допрос?

— Скажите, что вы не говорили таких вещей! — воскликнула Анна.

— Разумеется, не говорил! — рявкнул он. — Довольно! — Король не взглянул на нее.

Анна подозревала, что он лжет.

Генрих встал и, бросив на стол карты, пробормотал:

— Пожалуй, я пойду и поищу себе более душевную компанию. Желаю вам спокойной ночи, мадам.

И супруг ее ушел, громко протопав к двери.

Когда наступило утро, Анна проснулась, чувствуя себя крайне несчастной и встревоженной. Глупо было злить короля. Хотя она и чувствовала себя обиженной, но решила извиниться при первой возможности.

Анна надеялась, что Кромвель скоро появится; тогда она сможет объяснить, что понимает, как была не права. Она выложит ему всю правду, и он подскажет ей, как теперь подступиться к Генриху. Анна ждала и ждала, но Кромвель не появлялся. Злость и досада росли в ней. Было ясно, что господин главный министр, скорее всего, просто избегает ее. Если Анна прогневала короля или Кромвель считает катастрофу их личной жизни ее виной, вполне естественно, что он не осмелится встревать в ссору Генриха с ней. Мало того, будет всеми силами отстраняться от нее, не желая, чтобы на него возложили ответственность за неудачный брак короля или приписали ему поддержку неугодной суверену супруги.

Анна продолжала терзаться сомнениями, когда к ней в личные покои пришел камергер ее двора граф Ратленд; выглядел он при этом необычно для себя скованным.

— Да, милорд? — начала разговор Анна.

— Ваша милость, милорд Кромвель просил меня поговорить с вами о личном деле. Он принимает близко к сердцу ваши интересы и желает видеть вас и его величество счастливыми и довольными, а потому советует вам вести себя любезно с королем.

Анна онемела. Она боялась, что сейчас взорвется от ярости. Генрих побежал к Кромвелю жаловаться, как будто это грязное дело целиком и полностью лежало на ее совести. Из чего был сделан вывод, что в проблемах, которые возникли в их браке, тоже виновата Анна.

Граф смотрел на нее с сочувствием:

— Думаю, произошло какое-то недопонимание, мадам, которое король воспринял плохо. Если мне будет позволена такая смелость, я наблюдал, как вы ведете себя по отношению к нему, и могу честно заявить, что никто не нашел бы в ваших поступках ничего предосудительного.

От его доброты у Анны едва не потекли слезы. Ратленд был кузеном и приближенным Генриха. Он не мог критиковать своего суверена, но тем не менее открывал путь к примирению, предлагал средство для восстановления хрупкого равновесия между ней и королем. Это было недопонимание.

— Боюсь, вчера вечером я говорила с его величеством невежливо, — призналась Анна. — Я была расстроена после того, как Сюзанна передала мне досужие сплетни, о которых она, вполне справедливо, посчитала, мне нужно знать. Мой английский плох, и его милость воспринял мои слова так, будто я его обвиняю в том, что источник этих сплетен — он. Он ушел прежде, чем я успела объяснить и извиниться.

— Я уверен, его милость примет ваши извинения, — заверил ее Ратленд, потом помолчал и добавил: — Мне известно об этих слухах, мадам. Имея большой опыт службы при дворе, я научился не обращать внимания на досужие разговоры. И советую вашей милости поступать так же.

— Я сделаю так, как вы говорите, — отозвалась Анна, заставляя себя улыбнуться. — Будьте добры, спросите его милость, придет ли он к мне сегодня вечером.

— Разумеется, мадам. — Камергер поклонился и ушел.

Генрих пришел. Анна догадалась, что Ратленд умело справился со своей миссией, так как ее супруг был в благостном настроении и отмахнулся от ее извинений. Может, он чувствовал себя виноватым за то, что так расстроил ее, если и правда был источником сплетен.

Король распорядился, чтобы ужин подали в личных покоях королевы и с ними осталась одна Сюзанна. Потом сказал, что назначил Анне секретаря.

— Уильям Паджет — добрый малый, здравомыслящий и надежный, к тому же умеет обращаться с деньгами. Он служил клерком при Тайном совете. — Генрих застонал. — И леди Лайл пристает ко мне, чтобы я нашел место для ее дочери при вашем дворе. Эта женщина никогда не знает, где остановиться. Она даже прислала мармелад, чтобы задобрить меня, и вынудила доктора Олислегера попросить за нее.

— Это я виновата, — сказала ему Анна. — Я попросила его, не зная, как вы относитесь к таким вещам. Сир, со своей стороны, я бы сказала ей, что, как бы настойчиво доктор Олислегер ни уговаривал вашу милость взять еще одну камеристку, это невозможно. Фрейлины и камеристки были назначены до моего приезда сюда, так что пока им придется набраться терпения.

— Вот именно! — Генрих одобрительно кивнул.

Его благодушие испарилось, когда после ужина к нему подошла леди Ратленд:

— Сир, леди Лайл попросила меня убедить вашу милость, чтобы вы назначили ее дочь одной из фрейлин королевы. Вам следует знать, что она прислала мне подарки — по бочке вина и селедки.

— Это подкуп, мадам! — взревел Генрих. — Скажите ее светлости, что король не хочет больше принимать фрейлин, пока какая-нибудь из тех, что уже служат королеве, не предпочтет другое место.

Леди Ратленд наклонила голову:

— Конечно, сир.

— Посоветуйте ей обратиться к матушке Лёве, — сказала Анна. — Скажите, что она может посодействовать в этом вопросе, как никто другой. И на этом все закончится!

Генрих усмехнулся, и хорошее настроение вернулось к нему.

— Ей-богу, Анна, вы заставили бы покраснеть самого Макиавелли! Надо сделать вас членом Совета.

Через два дня Генрих пришел ужинать в брюзгливом настроении.

— Вы бы последили за этой девкой Анной Бассет, — буркнул он. — Она подстерегла меня сегодня, когда настала моя очередь стрелять по мишеням. И попросила не забывать ее сестру.

— Я поговорю с ней, — обещала Анна.

— Не нужно! — фыркнув, сказал Генрих. — Я ответил ей, что многие уже говорили со мной насчет ее сестры, но я не дам ей места, так как намерен иметь при дворе юных леди порядочных и умеющих блюсти свою честь. Это заставило ее умолкнуть!

— Матушка Лёве сегодня получила крупную взятку от леди Лайл, — призналась Анна. — Она очень твердо написала в ответ, что ваша милость постановили: новых девушек принимать не будут, пока какая-нибудь не покинет свой пост, чтобы выйти замуж.

— Именно так, — подтвердил Генрих, и потом его тон изменился. — Анна, мне нужно обсудить с вами вопрос о ваших соотечественниках. Барон фон Оберштайн, доктор Олислегер, великий магистр Гохштаден и многие другие члены вашего эскорта через несколько дней вернутся в Клевс, как и планировалось.

Анна знала и боялась этого, потому что с их отъездом оборвется еще одна ниточка, связывающая ее с домом. Ей хотелось поправить Генриха, который неправильно произнес Клеве, но она не посмела. Большинство англичан называли ее родину Клевс в рифму с «плебс», а не Клеве, что рифмовалось бы с «в гневе». Со временем, вероятно, она сама станет так говорить.

— Но, — продолжил Генрих, — я оставляю графа Вальдека и многих других ваших немецких джентльменов и девушек, пока вы не освоитесь с жизнью в этом королевстве. — Он снова проявил доброту, свидетельств которой с момента заключения брака было немного.

— Я очень благодарна вашей милости, — сказала ему Анна, глубоко тронутая и испытавшая облегчение. Когда Генрих вел себя так, она могла многое ему простить.

На третьей неделе января король устроил пир в своем приемном зале в честь уезжающих лордов и сановников. На нем присутствовали Анна и многие знатные дворяне. Кромвель тоже пришел — Кромвель, который так беззастенчиво отказался выполнить просьбу Анны, а теперь делал вид, что ничего не было.

— Нас встречали здесь с большими почестями, — сказал сидевший справа от Анны доктор Олислегер, — так я и передам по приезде вашему брату герцогу. Король проявил большую щедрость. Воистину, я думаю, вам очень повезло с браком.

Анна заглянула в глаза этого мудрого и верного, испытанного временем советника, который так старался сделать ее королевой, и не увидела в них иронии. Олислегер не знал, чего не хватает в ее супружестве. Она подумала о Вильгельме, о том, какие надежды он возлагал на этот альянс и как нуждался в дружбе Англии, которая даст ему опору в борьбе против амбиций императора. Нет, она не станет обременять ни одного из них правдой. К тому же, несмотря ни на что, король начинал ей нравиться; каждый день Анна молилась, чтобы проблема, лежавшая между ними невидимым мечом, разрешилась, и она смогла родить Генриху детей, чем завоевала бы любовь короля и его подданных.

К радости Анны, Генрих сказал, что, наверное, оставит матушку Лёве и ее любимых немецких девушек, Катарину и Гертруду, и еще больше двух десятков других ее соотечественников. Английские фрейлины Анны так и не желали подружиться с немецкими; она начала понимать, что англичане вообще не доверяли иностранцам, или чужакам, как они их называли. Местные косо смотрели на немецкие платья и передразнивали гортанный немецкий акцент. Анна подозревала, что некоторые из ее девушек, включая Анастасию, скучали по дому и были рады уехать, но отважная, жизнерадостная Катарина и мягкая, верная Гертруда с удовольствием остались бы. Обе были преданы Анне и матушке Лёве, которая обращалась с ними как со своими внучками.

Четырнадцатилетний кузен Анны, Франц фон Вальдек, тоже оставался при ней в качестве пажа, и ее это радовало. Разрешили не уезжать и Отто фон Вилиху, его жене Ханне, Флоренцу де Дьячето, Брокгаузенам, доктору Сеферу, повару Анны мейстеру Шуленбургу. Двор ее теперь был весьма многочисленным. «Ни одной королеве, — думала она, — не служило столько людей».

Не так обрадовало Анну, что в качестве официального переводчика доктора Олислегера заменит его надменный сборщик податей Уаймонд Кэри, хотя Сюзанна Гилман продолжит исполнять эту должность в личных делах. Анне сразу не понравилось, как держал себя Кэри. Этот крупный мужчина с расчетливыми глазами и длинной кустистой бородой был слишком вежливым, слишком отчужденным и слишком строгим, но, очевидно, он великолепно управлялся с делами. Нужно попытаться с ним поладить, это ее долг. Анна улыбнулась с неподдельным удовольствием, когда Кэри сообщил, что король поручил ему купить подарки и выделить деньги всем, кто возвращался в Германию. Она предложила свою помощь в выборе и получила отпор, вежливый, но твердый. Однако сегодня, стоя в приемном зале и ожидая момента прощания со своими людьми, она вынуждена была признать, что Кэри не посрамил ее честь. Лорды и послы Клеве и Саксонии были сильно впечатлены ценными дарами, а поднесли им деньги и посуду. Обошлось все это наверняка в огромную сумму!

Настала пора говорить прощальные слова. Анна стояла на помосте и задерживалась взглядом на каждом, кто должен был уехать: любовно посмотрела на доктора Олислегера, великого магистра Гохштадена, барона Оберштайна и Франца Бурхарда, всех этих добрых людей, которые верно служили ей и всей ее семье. Анна боялась, как бы затаенная в сердце печаль нежданно не прорвалась наружу. Все-таки жене короля не подобало терять самообладание. Они должны увезти с собой в Клеве впечатление о королеве безмятежной и довольной своим высоким положением.

Один за другим уезжающие подходили к ней за разрешением отбыть. Самые сильные чувства охватили Анну, когда над ее рукой склонился доктор Олислегер.

— Да пребудет с вами Господь, милый друг! Я стольким вам обязана.

Глядя, как процессия ее соотечественников выходит в огромные двери, Анна вдруг забеспокоилась: нужно сделать так, чтобы родные не тревожились за нее. Она не знала, дошли ли до кого-нибудь из покидавших Англию сегодня эти ужасные слухи, но если дошли и они передадут их в Клеве… Нет, Анна решилась снабдить их напоследок сладкой ложью.

Когда попрощаться подошла леди Кетелер, Анна задержала ее и сказала:

— Миледи, прошу вас передать герцогине, моей матери, и моему брату герцогу, я от всего сердца благодарю их за то, что выбрали мне такого супруга, лучше которого я не могу и желать. Никакой другой брак не доставил бы мне большего удовольствия.

— Я передам им, мадам, — пообещала леди Кетелер и тоже ушла.

Анна сидела в своей спальне и писала ободряющие письма матери и брату, которые заберет с собой и отвезет в Клеве доктор Уоттон. Сюзанна подкладывала дрова в камин, и тут объявили о приходе короля. Они были женаты уже три недели, а он до сих пор так и не сделал ее своей. Анна предполагала, что эта ночь будет такой же, как предыдущие. Генрих заберется к ней в постель, полежит рядом, попытается завести разговор, потом задремлет или предложит сыграть в карты. Он всегда был мил и любезен, но не делал попыток прикоснуться к ней.

Сегодня король был в добром расположении духа.

— Я послал за принцем, Анна, чтобы его привезли ко двору и он познакомился со своей новой мачехой.

— Ах, я так рада! Мне очень хотелось встретиться с вашими детьми.

— Вы скоро увидитесь с Марией и Елизаветой. Мария была нездорова, но теперь, хвала Господу, ей много лучше. Эдуард абсолютно здоров, что для меня большое утешение. Он весьма развитый ребенок, в чем вы скоро убедитесь.

Анна отложила перо. Она уже была в ночной сорочке. Сюзанна задула свечи и ушла, а король тяжело опустился на постель. Запечатав письма, Анна присоединилась к нему. Может быть, напоминание о единственном сыне, которого могла в любой день сразить какая-нибудь детская болезнь, заставило Генриха потянуться к ней. «Пусть сегодня я стану его женой по-настоящему», — про себя взмолилась Анна.

Но нет. Пока Генрих обнимал и целовал ее, стало ясно, что ничего не случится. Вскоре он слегка вздохнул и отпустил жену. Они лежали молча в свете огня от очага.

— Вы нравитесь мне, Анна, — через некоторое время сказал Генрих. — Вы мне очень нравитесь, но, кажется, Господу не угодно, чтобы я любил вас.

— Есть много других путей, помимо любви, — прошептала она.

— Да, но королю нужны наследники, а мой ум никак не подтолкнуть к тому, что нужно для этого произвести.

— Вы больны, Генрих? — осмелилась спросить Анна.

— Боль в ноге сильно мучает меня.

— Можно как-то ее облегчить?

— Доктора делают все, что могут. Простите, Анна.

— Мне очень жаль, что вы так страдаете. — Она взяла его за руку и продолжала держать в своей, когда они уснули.

Принц оказался очень красивым, с белокурыми волосами и серьезным личиком, печальными голубыми глазами, румяными щеками и заостренным подбородком. У Анны сжалось сердце: малыш напомнил ей об Иоганне. Мальчику еще не было двух с половиной лет, но он стянул с головы шапочку с пером, изящно поклонился собравшимся придворным, потом протопал от гувернантки к своему отцу и встал перед ним на колени.

— Эдуард, сын мой! — воскликнул Генрих, поднял его на руки и поцеловал. — Анна, вот главное сокровище Англии. Эдуард, поприветствуйте свою новую мачеху.

Он поставил мальчика на пол, и тот поклонился Анне, затем поднял взгляд и посмотрел на нее с очень важным видом. Анне хотелось посадить его к себе на колени, но, казалось, этого лучше не делать. Это был необычный ребенок. Его с рождения окружали почестями как драгоценного наследника великого короля, и, похоже, мальчик уже сознавал это. Анна сделала реверанс, желая, чтобы его глаза потеплели. Может быть, как многие маленькие дети, Эдуард дичился новых людей, но она в этом сомневалась. Он был прирожденный король.

— А вот и достопочтенная леди Брайан, — объявил Генрих, представляя воспитательницу принца Анне.

Леди Брайан входила в лета, но производила впечатление особы распорядительной и преданной своему делу. Пока Генрих расспрашивал ее об успехах сына, Анна пыталась наладить контакт с малышом, который стоял в длинных юбках из красного дамаста и спокойно рассматривал роскошную обстановку приемного зала своего отца.

Анна протянула мальчику купленный специально для него мячик, ярко раскрашенную милую вещицу; такую игрушку она с радостью подарила бы своему сыну.

Эдуард взял мячик, словно бы по обязанности, и сказал без всякого чувства:

— Спасибо, миледи.

Она засомневалась, знает ли он, что делать с этой штукой, и показала, как мячик отскакивает от пола, после чего мягко кинула игрушку обратно Эдуарду. Он, конечно, не поймал его, потому как был слишком мал, чтобы так быстро среагировать, но потом поднял мяч и бросил Анне. Вскоре малыш уже громко хохотал, особенно когда она специально роняла мяч, притворяясь, что никак не может понять, куда он укатился.

— Вон! Вон он! — кричал Эдуард, тыча пальцем, как всякий нормальный ребенок.

Бедняжка! Он не знал своей матери, а отец, высоченный, мощный, одетый в меха и бархат, должно быть, казался мальчику каким-то полубогом и вызывал благоговение. Анна надеялась, что сможет заменить Эдуарду мать. Это пошло бы на пользу и ему, и ей.

Король и придворные наблюдали за игрой.

— Давай, Эдуард, поймай его! — подбадривал Генрих.

Принц настороженно поглядел на него. Тогда Генрих наклонился и поднял мяч, и Эдуард радостно хохотнул.

— Вы скачете на деревянной лошадке, которую я вам подарил? — спросил его отец.

— Да, сир, — прошепелявил мальчик.

— Хорошо, хорошо. — Генрих лучился улыбкой. — Скоро у вас будет настоящий пони для катания. Вам он понравится, правда?

Эдуард задумался. Кони, как и короли, очевидно, пугали его.

— А потом мы научим вас обращаться с мечом! — Генрих замечтался.

Ребенку было всего два года! Глядя на отца и сына, Анна подумала, что, наверное, у короля есть причины желать, чтобы его сын поскорее вырос. Любой внимательный человек увидел бы, что Генрих болен и может не дожить до взросления сына. Вероятно, сам он тоже это понимал.

Когда Эдуард устал от игры, король сел на трон, а сын устроился на стульчике у его ног. Позвали музыкантов. Музыка была одним из любимых развлечений при дворе. Анна уже наняла нескольких исполнителей, и сегодня их позвали играть для короля, чтобы Генрих сам убедился, как они искусны.

— Браво! — воскликнул он, когда заиграли рондо, а придворные по его кивку поднялись и начали танцевать. Принц сидел и таращил на них глазёнки. Генрих наклонился к Анне. — Милорд Кромвель говорит, в Венеции есть очень искусные музыканты-евреи, которые прячутся от инквизиции. Я намерен предложить им убежище в Англии. Они прекрасные мастера. Вы примете их к своему двору, Анна?

— Охотно, сир. — Она улыбнулась, снова радостно изумляясь его доброте.

Анна начинала привыкать к английским обычаям. В ее жизни устанавливался определенный порядок. Бо́льшую часть времени она проводила в личных покоях, работала иглой, играла в карты или в кости со своими дамами и джентльменами. Лучше всего было сидеть за игральным столом с Отто, ведь в таких случаях она могла совершенно законно наслаждаться его обществом. Иногда Анна приглашала кого-нибудь, чтобы развлечь своих слуг, например Уилла Сомерса, королевского шута, остроты которого вызывали много смеха, или акробата, заставлявшего всех разевать рот при виде тройных сальто, которые он вертел. Ханна фон Вилих, время от времени исполнявшая обязанности дежурной фрейлины, принесла Анне попугая. Птица привлекла к себе много внимания экзотическим оперением и смешила всех, повторяя слова, которые нельзя было произносить. Был один момент, когда у нее замерло сердце: король находился у нее в гостях, и вдруг из золоченой клетки, висевшей у окна, раздался крик: «Гарри — плохой мальчик!»

Анна залилась краской, а Генрих резко повернул голову и разразился хохотом.

— Простите меня, ваша милость! — воскликнула Анна. — Попугая назвали Гарри в честь вас. Мы говорим ему, что он плохой мальчик, когда он кусает нас.

Генрих усмехнулся:

— По крайней мере, я не кусаюсь!

Все дамы захихикали.

Анна продолжала уделять время занятиям английским. С помощью коротких, ломаных фраз и жестов она уже могла добиться понимания и кое-как поддерживать простые разговоры, но беглой ее речь никак нельзя было назвать. Хорошо, что королева жила уединенно, — это давало ей возможность лучше овладеть языком до того, как придется выполнять более ответственные публичные роли. В следующем месяце ее коронуют, потом наступит весна, а вместе с ней — Пасха и большие торжества при дворе, о которых говорили ее дамы. К этому времени нужно получше овладеть английским.

Генрих был с ней терпелив. Ждал, не торопя, пока она подберет в голове нужное слово. Постепенно ее словарный запас расширялся. Но росла и тревога: момент коронации приближался, а о ней до сих пор не было сказано ни слова и не делалось никаких приготовлений. Анна напомнила себе, что почившая королева так и не была коронована.

В конце января король пришел к ней ужинать, что случалось два-три раза в неделю. Настроение у него было кипуче-радостное.

— Император рассорился с королем Франции! — ликуя, объявил Генрих. — Я всегда говорил, что любовники из них выйдут неважные! Оба начали искать моей дружбы. Всего несколько месяцев назад они объединялись, чтобы пойти на меня войной!

Анна сияла улыбкой, но в голове у нее завертелись тревожные мысли о возможных последствиях, если Генрих заключит пакт с одним из правителей.

— Император проявляет особенный интерес к возобновлению нашей дружбы, — продолжил Генрих. — Карл так лицемерил по поводу моего отлучения от Церкви, а теперь, очевидно, это не имеет для него значения, пока я на одной с ним стороне в борьбе против этого лиса Франциска! Моя дорогая, это заметно усиливает мои позиции!

Анна не слишком хорошо разбиралась в политике, но понимала: если Генрих заключит новый договор с Карлом, ему больше не нужен будет альянс с Клеве.

Она не могла молчать.

— Сир, вы останетесь другом Клеве? Я вас умоляю. Император угрожает Гелдерну.

Генрих вскинул бровь:

— Не знал, что вы политик, мадам! Ну-ну! Успокойтесь, я намерен сохранить дружбу с вашим братом. В альянсе с императором пока нет никакой уверенности, и если я решусь на него, то потребую гарантий. Я выставлю свои условия! — Он откинулся на спинку кресла и допил вино, очень довольный собой, а потом сообщил Анне еще одну новость: — На следующей неделе вас будет официально встречать Лондон.

Все-таки коронация состоится! Леди Рочфорд говорила, что короли и королевы всегда проходят с торжественной процессией через Лондон, прежде чем отправиться на коронацию в Вестминстерское аббатство.

— На улицах устроят живые картины, из фонтанчиков будет течь вино, — рассказала она Анне.

— Мы выйдем из Гринвича на барке в следующее воскресенье, — говорил Генрих. — Анна, наденьте английское платье.

— Разумеется, сир. У меня есть одно из золотой парчи, я надену его на коронацию.

Последовала пауза.

— Она отложена до Пятидесятницы, — сказал Генрих, отрезая себе еще кусок жареного мяса. — Тогда погода будет лучше.

Анна подавила разочарование и подозрения: опять что-то не так. Сомнения обуревали ее все время знакомства с Генрихом. Никогда она не была уверена в нем и не могла постичь, что происходит в его королевской голове. Впадала в беспокойство, потом ей казалось, что все идет нормально, пока какой-нибудь очередной неожиданный поворот событий, вроде отложенной коронации, не заставлял ее задуматься вновь.

— Тогда я поберегу это платье, — через силу улыбнувшись, сказала Анна.

Глава 12

1540 год

Берега Темзы на протяжении всего пути из Гринвича заполонили толпы людей: горожане хотели посмотреть, как Анна поплывет мимо в своей барке.

— Все нарядились как на праздник, мадам, — заметила Маргарет Дуглас.

Она, матушка Лёве, Сюзанна, а также герцогини Ричмонд и Саффолк сидели, тесно прижавшись друг к другу, рядом с королевой в роскошно отделанной каюте на корме судна, которое англичане называли «государев дом». Впереди восемнадцать гребцов дружно работали веслами, быстро направляя лодку в сторону Вестминстера.

Барка Анны шла четвертой в великолепной флотилии весело украшенных кораблей. Сразу перед ней находилось судно с королевскими гвардейцами, дальше впереди следовала барка самого Генриха, а до нее — другая, с придворными. Анна думала, что они с королем поедут вместе, бок о бок, и так совершится ее въезд в Лондон, но была разочарована, узнав, что они отправятся в путь порознь. Это разожгло в ней очередную искру беспокойства, ставшего неотъемлемой частью ее жизни. Несмотря на это, Анна заставила себя улыбаться и махать рукой людям.

Флаги и вымпелы громко хлопали на ветру. Позади барки Анны шли другие, с ее дамами и слугами, мэром и олдерменами[33], членами всех лондонских гильдий; их лодки были богато украшены щитами и золотой парчой. Следом за ними тянулись суда помельче, в которых сидели представители английской знати и епископы. В воздухе висел пороховой дым.

Впереди показался лондонский Тауэр, стоявший стражем на краю города. Анна подавила дрожь, вспомнив, что там держали в заточении и казнили королеву Анну и сэра Томаса Мора. Сжалась ли та Анна от страха при виде этой башни, понимая, что может никогда из нее не выйти?

Вдруг, когда они приблизились к крепости, воздух сотряс грохот пушек, которые дали залп салюта из тысячи стволов. Он прогремел сильнее грома, и Анна закрыла ладонями уши.

К счастью, вскоре Тауэр остался позади, и теперь они скользили по стремнине под Лондонским мостом. Вдоль правого берега тянулся Лондон с огромными домами, садами и многочисленными церковными шпилями, высившимися позади них. Анна слышала колокольный звон и радостные крики собравшихся на берегу горожан.

Барка обогнула отмель на реке, впереди показались дворец Уайтхолл и огромное аббатство Вестминстер. Лодка причалила у лестницы Вестминстерского моста, где Анну ждал король. Она сошла на берег под аплодисменты толпы и сделала реверанс своему мужу, который провел ее под аркой огромного гейтхауса и дальше во дворец.

Вот и все. Ни живых картин, ни процессии через город, ни официального приветствия мэром. Может быть, думала Анна, пока Генрих вел ее в апартаменты королевы, это тоже отложили до коронации. Однако Пятидесятница не за горами: всего три месяца, и наступит май. По крайней мере, прием в Лондоне был теплым.

Анна любовалась богатым декором Уайтхолла: прекрасные галереи, великолепные гобелены, роскошно обставленные залы. Дворец оказался таким большим и так сложно устроенным, что в нем легко можно было заблудиться. Комнаты Анны выходили окнами на реку и личный сад королевы. Какой восторг — находиться здесь, совсем рядом с Лондоном! Анну охватило ликование. Может, в конце концов все сложится хорошо и коронация состоится так быстро, что она и не заметит.

В Уайтхолле они провели пять дней. Утром, целуя Анне руку на прощание, Генрих сказал, что не придет к ней сегодня вечером.

— Сейчас пост, Анна, и я должен воздерживаться от посещения вашего ложа.

— Конечно, — кивнула она.

Значит, они не будут спать вместе до самой Пасхи, целых шесть недель. По ночам будет немного тоскливо без массивного Генриха под боком. Близость в постели сблизила их мыслями, если не сердцами и телами.

Анне показалось, что Генрих как будто испытывал легкое облегчение, вероятно радуясь избавлению от еженощного унижения — лежать рядом с ней без всякого толка. Он не пытался сделать ее своей с той позорной ночи в Гринвиче. Если быть до конца честной, она тоже чувствовала облегчение, но и грустила, что они так и не довели до завершения их брачный союз, и наслаждение, к которому она стремилась, ускользало от нее. А она-то надеялась к этому времени уже носить ребенка короля и опасалась, что вскоре люди начнут убеждаться в правдивости не так давно будораживших двор слухов.

Когда Генрих ушел, Анна лежала в апатии и уже ощущала одиночество, размышляя: интересно, все ли набожные супруги воздерживаются от любви во время поста? Она не могла представить, чтобы Отто фон Вилих покинул ложе своей дорогой Ханны на такой долгий срок.

В последние дни мысли ее все чаще отвлекались на Отто. Хотя они редко разговаривали и беседы их состояли в основном из обмена любезностями, Анна чувствовала на себе его подбадривающий, восхищенный взгляд. Ей хотелось, чтобы Отто узнал об их сыне. Она чувствовала себя виноватой, что обманывает его. По совести, он имел право знать о своем ребенке, но нужно быть прагматичной. Анна старалась задвинуть мысли об Иоганне в самый дальний угол сознания. Воспоминания о нем причиняли одну только боль, и она пыталась не погружаться в них, а вместо этого предавалась размышлениям об Отто.

Он был единственным мужчиной в ее жизни, которого она по-настоящему желала, которому отдала свою девственность. Анна понимала, что Отто навсегда останется для нее тем мужчиной, по которому она будет судить обо всех остальных; в сравнении с ним король был жалким супругом. Разумеется, брак состоит не из одной только физической любви, но чего бы она только не отдала за ночь удовольствий, какие доставил ей Отто! Теперь Анна жила воспоминаниями. Вероятно, другой любви ей познать не придется.

Невыносимо было видеть, как нежно Отто обращается со своей женой. Несмотря на доброту, часто выказываемую Анне Генрихом, его отношение к супруге ярко контрастировало с тем, как ведет себя Отто с Ханной: за всеми его словами и жестами читались сильная привязанность и любовь. Анна пыталась не испытывать ненависти к Ханне, но это давалось ей с трудом.

Хватит лежать и хандрить. Анна встала и позвала горничных. Умывая лицо, она думала: добрался ли уже доктор Уоттон до Клеве и передал ли ее письма матери и Вильгельму? Вот бы получить от них весточку. Она вдруг с тревогой осознала, что не помнит голоса матери.

В начале марта они переехали из Уайтхолла в Хэмптон-Корт. Анна видела Гринвич и Уайтхолл и считала эти дворцы прекрасными, но, когда барка, везшая ее и Генриха, прошла изгиб реки у местечка Темза-Диттон[34], она ахнула, увидев огромный краснокирпичный дворец. Приютившийся на берегу реки в окружении обширного парка, Хэмптон-Корт был великолепен!

Они сошли на берег у дворцового спуска к воде и, пройдя по крытой галерее с эркерными окнами, оказались прямо у апартаментов короля.

— Я не хочу, чтобы мои подданные всегда видели, чем я занимаюсь или куда иду, — сказал Генрих.

Анна успела заметить, что он почти с одержимостью охранял свою личную жизнь от посторонних, и связывала это с присущей ему боязнью измены. Судя по рассказам, королю приходилось иметь дело с заговорами и предательствами на протяжении всего правления. Сюзанна осторожно намекнула — говорить такие вещи открыто было опасно, — что есть некие люди, которые считают себя имеющими больше прав на престол, чем он.

Генрих как будто прочел мысли супруги.

— Никогда не раскрывайте своих намерений, Анна. Если бы я узнал, что шапке известны мои мысли, то бросил бы ее в огонь. — Это было одно из самых откровенных высказываний, какие ей довелось услышать от своего супруга.

Двери открылись, и Анна вступила в апартаменты, прекраснее которых в жизни не видела. Они были отделаны дубовыми панелями, с лепными потолками и роскошными фризами с путти и классическими орнаментами. Стены сверкали позолотой и серебрением, некоторые были завешены парчовыми шторами и бархатом с вышитыми королевскими гербами. Изысканные витражные вставки с геральдическими знаками искрились в окнах, остекленных хрусталем. Анна шла по роскошному ковру, думая, что ее мать хватил бы удар: ковры следовало класть на столы, чтобы не испортить!

Генрих провел ее через свои личные покои, в которых имелся встроенный в стену алебастровый фонтан. Распахнулась противоположная дверь, и они вошли в приемный зал; вдоль стен застыли стражники.

— Мы называем этот зал Райским, — гордо заявил Генрих.

Потрясенная Анна сразу сообразила почему. Все здесь сверкало драгоценными камнями и металлами, потолок был украшен прекрасной росписью, а над стоявшим на помосте троном был натянут парчовый балдахин.

Она никогда еще не видела такой роскошной комнаты, но даже это не подготовило ее к захватывающему дух зрелищу Главного зала. Стоя на полу, покрытом в шахматном порядке зелено-белой плиткой, Анна смотрела на потрясающий дубовый каминный купол и галерею для менестрелей над ним, широкие витражные окна и огромные гобелены на стенах, изображавшие, по словам Генриха, историю Авраама и сверкавшие золотыми и серебряными нитями. Венцом всего была великолепная крыша на деревянных консольных балках.

— Вам нравится Хэмптон-Корт? — спросил Генрих.

— Он восхитителен, как дворец из легенды, — выдохнула Анна.

Она не до конца верила, что все это великолепие принадлежит ей и она может вволю наслаждаться им.

— Тогда вам понравятся и ваши покои, — продолжил Генрих, взял ее за руку и повел обратно через свои покои в королевскую спальню. Там перед ними открыли дверь в личную галерею короля с картинами на религиозные темы, зеркалами и картами.

— Дверь в дальнем конце ведет в апартаменты королевы, — пояснил Генрих.

Анна подумала: интересно, сколько ее предшественниц приятно проводили там время? Она вошла в свою опочивальню и в благоговении огляделась.

— Я приказал, чтобы эти комнаты оформили в старинном стиле, и пригласил немецкого мастера. Вам будет приятно это узнать. Их обновили перед вашим приездом.

Она обвела взглядом комнаты и увидела вставленные в потолок зеркала и тонкую гротескную резьбу на стенных панелях. Спинку кровати украшал резной медальон с ее гербом. Остальные покои были отделаны с той же роскошью. Окна с одной стороны выходили в просторный двор с крытой галереей, с другой находился личный сад королевы, а за ним раскинулся огромный парк. Но больше всего Анне понравился широкий балкон.

— Отсюда вы с дамами сможете наблюдать за охотой в парке, — сказал ей король. — А теперь, мадам, я оставлю вас устраиваться. Увидимся за ужином. — Он поклонился и ушел.

Дамы занялись распаковыванием вещей. Тем временем Анна позвала Сюзанну и вместе с ней спустилась по лестнице в сад. Там работал какой-то человек, краснощекий старик. Увидев ее, он выпрямился и прикоснулся к шапке.

— Какой красивый сад, — сказала Анна.

— Верно, леди. Устроен ею.

— Ею?

— Королевой. Она любила бывать здесь. Мы с ней вместе работали тут. Я Чепмен, главный садовник. Теперь она с праотцами, но я не могу забыть ее светлое лицо и милую улыбку.

Анна и Сюзанна обменялись взглядами.

— Вам нужно осмотреть и другие сады, госпожа, — продолжил Чепмен. — Вы ничего подобного не видали, и бо́льшая часть — это моя работа. Король Гарри говорит мне: «Я хочу живые изгороди с амбразурами» или «Хочу дерево в форме всадника», — и я все это делал, чтобы его порадовать. Вы приходите как-нибудь посмотреть.

— Мы придем, — пообещала Анна, оглядываясь вокруг.

Цветы набирали бутоны под бледным мартовским солнцем, в воздухе едва заметно пахло весной.

— Вы леди при новой королеве? — спросил Чепмен, с любопытством поглядывая на них.

Сюзанна подавила смешок.

— Я новая королева, — с улыбкой произнесла Анна.

Старый садовник разинул рот, стянул с головы шапку и поклонился:

— Прошу прощения, ваша милость. Теперь это ваш сад. Вы говорите Чепмену, чего желаете.

— Он прекрасен такой, какой есть. Я хочу, чтобы он таким и остался.

Старик вгляделся в нее:

— Как пожелаете, ваша милость. Вы такая же светлая, как она, не то что говорят.

— Он немного не в себе, — тихо проговорила Сюзанна, когда они неспешно пошли по дорожке между прямоугольными газонами, обнесенными низкими загородками, с цветочным бордюром вдоль краев и вездесущими столбами в зелено-белую полоску, на которых сидели раскрашенные фигуры геральдических животных короля.

— Он явно был предан королеве Джейн, — заметила Анна.

— Ее многие любили, — отозвалась Сюзанна. — Мой брат Лукас написал несколько ее портретов, все в миниатюрах. Может быть, когда-нибудь он изобразит и вас?

— Нужно попросить его об этом. — Анна улыбнулась.

— Только прикажите, ваша милость!

— Это были апартаменты королевы Джейн? — спросила Анна, глядя на окна наверху.

— Предназначались для нее, но она так и не успела пожить в них. Король хотел, чтобы там все переделали после королевы Анны… Королева Джейн пользовалась комнатами старой королевы в башне. Там родился принц Эдуард.

— И там она умерла, — добавила Анна, радуясь, что ей не придется жить в тех покоях.

— Да. Ее похоронили с почестями в церкви[35]. Леди Мария и все дамы много дней проводили ночные бдения над ее телом.

— Отчего она умерла? Тяжелые роды?

— Роды были долгие, но заболела она несколько дней спустя. Это была ужасная трагедия для Англии и для принца, конечно.

«И трагедия, что у принца не осталось надежды заиметь брата», — подумала Анна.

— Бедный малыш. Я хочу стать для него матерью, — заявила она.

На следующее утро король пришел повидаться с супругой. Анна приняла его в своих личных покоях, фрейлины присели в реверансах, юбки шарами раздулись вокруг их ног. Генрих взмахом руки велел дамам удалиться и опустился в кресло у камина.

— Я получил вести из Клеве, которые вас обрадуют, Анна. Ваш брат отправляет в Англию постоянного посла.

— Это хорошее известие, сир!

— Анна, он просит военной помощи против императора.

— Карл вторгся в Гелдерн? — в тревоге спросила она.

— Нет, но угрожает этим. Ваш брат пишет, что вы знаете нового посла. Его зовут доктор Карл Харст.

— Я знаю его, — подтвердила довольная Анна. — Он много лет служил моему отцу и брату как советник и был послом при дворе императора. Это весьма ученый человек.

— Так пишет мне и герцог Вильгельм. Он сообщил, что у почтенного доктора есть дипломы из университетов Гейдельберга, Кёльна, Орлеана и Лёвена. Этот господин в высшей степени подходит для должности посла, являясь доктором права и юристом, к тому же он бывал в Италии. С нетерпением жду возможности пообщаться с ним. Он говорит по-английски?

— Нет, сир, но бегло говорит на латыни, и он был близким другом Эразма.

— Ха! Тогда я еще больше хочу приветствовать его. Вы встречались с Эразмом, Анна?

— Увы, нет, но мой отец восхищался им и подражал ему. Можно сказать, у нас в Клеве эразмианский двор!

— Я однажды встречался с Эразмом, когда был ребенком, — стал рассказывать Генрих. — Он приехал во дворец Элтхэм. — Вдруг глаза короля наполнились слезами.

— Сир? Что случилось? — Анна удивилась, увидев Генриха настолько поддавшимся эмоциям.

— Ничего, — буркнул он. — Просто я вспомнил, как был молодым, когда весь мир и вся жизнь впереди и все складывается превосходно. Эразм привез с собой Томаса Мора. Я попросил Мора написать кое-что для меня. Он был лучшим человеком в моем королевстве… — Голос короля оборвался, но Анна не знала, что сказать. — Доктор Харст скоро будет здесь, — произнес Генрих, приходя в себя. — Я собираюсь принять его так же, как встречал послов Клеве прошлой осенью. Анна, доктор Уоттон сообщил мне, что передал ваши письма вашей матери герцогине и герцогу, чему они очень обрадовались. Узнав о вашем благополучии, они возвеселились духом и оказали Уоттону самый сердечный прием. Он сообщает, что все они в добром здравии и ваша сестра тоже, вам будет приятно это слышать.

— Более приятных известий я в жизни не получала, — сказала ему Анна, чувствуя, что и сама близка к слезам от воспоминаний о матери, Эмили и ребенке, имени которого произносить нельзя.

— Когда прибудет доктор Харст?

— В любой из ближайших дней. Он покинул Клеве незадолго до того, как Уоттон отправил свое письмо мне.

Анна начала считать часы. Как прекрасно будет получить больше новостей из дому и быть в курсе того, что происходит в Клеве.

Через два дня король громко притопал в ее покои в дурном настроении.

— Ваш посол здесь! — рявкнул он, пока Анна и ее дамы торопливо приседали в реверансе. — Прочь, прочь, леди! Я буду говорить с королевой!

Женщины бросились врассыпную.

— Сир, что случилось?! — воскликнула Анна.

— Меня обманули! — проревел Генрих. — Клеве настолько бедно, что не может собрать своего посла так, как подобает статусу его господина? Он прибыл в таком виде, будто какой-то проходимец, почти без слуг. Посол герцога должен был явиться к моему двору роскошно одетым и в сопровождении свиты, которая отражала бы великолепие государства, с которым я вступил в альянс!

Анна была сбита с толку и возмущена.

— Сир, доктор Харст — хороший человек. Его мало заботят придворные условности, но за ум и преданность он весьма уважаем в Клеве.

— Если этот господин так мудр, мадам, почему не знает, как оказать честь своей стране и мне?! — прорычал король.

— Я уверена, он вовсе не желал проявить к вам неуважение, — возразила Анна.

— Я не приму его! Он не дождется от меня радушной встречи! — Лицо Генриха пылало; он развернулся и, сердито шурша дамастом и шелком, вышел вон.

Анна стояла совершенно потрясенная. Что ей делать? Для успеха миссии доктору Харсту нужно подсказать, как смягчить сердце короля. Если понадобится, она сама даст ему денег на хороший костюм и наем слуг.

— Вызовите ко мне посла Клеве, — приказала она церемониймейстеру.

Анна с улыбкой протянула руку доктору Харсту. Кто-то же должен дать послу почувствовать, что ему здесь рады!

Одетый в меховую накидку и с бархатной шапкой на голове, он выглядел достаточно представительно, но его смуглое скуластое лицо с тяжелыми бровями и мясистыми щеками несло на себе печать озабоченности.

— Ваша милость, я не рассчитывал на такую любезность после того, как камергер короля сообщил мне, что его величество меня не примет.

— Доктор Харст, король рассердился, что вы прибыли в неподобающем виде. Но я могу помочь вам с этим.

Послу явно было не по себе.

— Мадам, дело не в моем платье или в малочисленности свиты, его величество обидело не это. Как только я приехал, лорд Кромвель тут же явился и потребовал ответа, привез ли я доказательства.

— Доказательства? Какие доказательства?

— Документы, подтверждающие, что ваша помолвка с сыном герцога Лоррейнского официально расторгнута.

У Анны перехватило дыхание.

— Вас просили привезти их?

— Нет, мадам, не просили. За ними отправили в Клеве доктора Уоттона, раз уж его величество твердо решил получить удовлетворение в этом вопросе. Когда я уезжал, как раз велись большие розыски в архивах.

— Все это лишнее! — вздохнула Анна.

— Меня заверили, что король только желает успокоить себя в смысле состоятельности вашего с ним брака, то есть в его неоспоримой законности. Учитывая его брачную историю, это не лишено оснований.

— Да, полагаю, что да. — Анне хотелось бы верить в это. — Но я забываю о приличиях. — Она налила гостю вина. — Надеюсь, вы отдохнули после поездки и устроились с комфортом.

Харст выглядел расстроенным.

— Увы, мадам, мне не отвели никаких комнат. Я собираюсь искать приют в гостинице.

Какой стыд!

— Мне очень жаль, что с вами так обошлись. Я поговорю с королем.

Доктор Харст поднял руку, чтобы остановить ее:

— Ничего страшного. Когда король перестанет сердиться на меня, я попытаюсь сам снискать его милость. Дружественных отношений нужно добиваться любой ценой. Герцогу необходимы люди и оружие для борьбы с императором.

— Королю это известно, доктор Харст. Ради брата я прибавлю свой голос к вашему.

Посол сделал глоток вина:

— Я рад видеть, что с вашей милостью так хорошо обращаются, и слышать, что вы уже имеете некое влияние на короля.

— О, я бы так не сказала! Его милость поступает, как ему заблагорассудится, но раз или два прислушивался к моему мнению.

— Это прекрасное начало, — сказал доктор Харст. — Джентльмены, встречавшие меня по приезде, сказали, что подданные короля любят вашу милость и благодарят Господа за то, что Он послал в их страну такую добрую королеву.

— Как трогательно! — Анна улыбнулась. — В Англии мне оказали прекрасный прием, особенно в Блэкхите, где меня официально встречал король. Я никогда не видела, чтобы столько людей собралось в одном месте.

— Доктор Уоттон рассказал герцогу, как любит король вашу милость, и добавил, что очень обрадовался, увидев взаимность с вашей стороны.

— Король был очень добр ко мне, — сказала Анна, радуясь, что доктор Уоттон, который наверняка все знал, так отозвался о ее браке. — Он дал мне все основания полюбить его.

Она подумала о грязных слухах, бесплодных ночах, своей неспособности постичь истинные чувства Генриха и признала себя лгуньей. Но потом вспомнила постоянную задумчивость короля, растущую симпатию между ними, омрачавшую его жизнь боль и поняла, что в ее словах есть доля правды.

— Мы слышали от послов курфюрста Саксонского, что ваш брак начался радостно, и все в Клеве желают, чтобы по благословению Божию ваша жизнь и дальше складывалась так же успешно.

Похоже, и ее брат, и все вообще за границей были уверены, что все идет хорошо. Анна подумала, неужели никто из ее вернувшихся слуг или даже сам доктор Уоттон не сказал ничего такого, что заставило бы Вильгельма усомниться в ее благополучии? И возможно ли, что он нимало не удивился, когда Уоттон снова поднял вопрос о ее давнишней помолвке?

— Позвольте мне помочь вам с деньгами, чтобы вы могли приобрести все необходимое при дворе, — сказала Анна. — Нам нужно задобрить короля.

— Благослови вас Бог, но нет, — ответил Харст. — У меня есть деньги, хотя я мог бы найти им лучшее применение. А теперь, мадам, с вашего позволения, я должен идти искать себе пристанище.

Когда Анна впервые пришла на мессу в Хэмптон-Корте, то была потрясена красотой Королевской капеллы. Сидя рядом с Генрихом на королевской скамье, откуда был прекрасно виден неф, где собрались на службу придворные, Анна рассматривала великолепный потолок с веерными сводами, раскрашенный ярко-синей краской и золотом, со спускающимися вниз «бутонами», трубящими путти и девизом короля: «Dieu et mon Droit»[36], написанным повсюду на ребрах сводов. Капеллу украшали разноцветные витражные окна, резные хоры, картины, гобелены и уложенная в шахматном порядке мраморная плитка на полу.

Здесь упокоилась с почестями королева Джейн; здесь крестили принца. Здесь, даст Бог, когда-нибудь будет крещен и ее, Анны, ребенок, хотя надежда на это была слабой.

После мессы она спросила Генриха, можно ли ей задержаться в капелле и полюбоваться резным декором. Король отдал распоряжение священнику и разрешил Анне остаться в церкви в сопровождении одной Сюзанны. Она увлеченно разглядывала тончайшие изображения сцен из Святого Писания на витражах, как вдруг ее благоговейное созерцание было прервано звуком чьих-то шагов.

— Мне сказали, я могу найти вашу милость здесь, — сказал доктор Харст. Выглядел он превосходно в отделанном мехом дамастовом платье; украшенную самоцветом шапку с пером посол снял с головы и держал в руках. — Надеюсь, я не помешал вам.

— Вовсе нет, — сказала Анна, приглашая его сесть с ней на переднюю скамью. — Все ли хорошо у вас с королем?

Харст горестно улыбнулся:

— Я пресмыкаюсь перед ним, и он постепенно смягчается, так что да, наши отношения улучшаются.

— Рада слышать это. Я начинаю понимать, что король бывает весьма заносчивым и нетерпимым, к тому же легко выходит из себя. Думаю, скоро он проявит больше дружелюбия, особенно если вы заговорите с ним об Эразме! Ну а чем я могу быть вам полезна сегодня?

— Тут, скорее, дело в том, что вам следует узнать некоторые вещи, мадам. Король настаивает на добавлении нового пункта к брачному договору. Его величество хочет, чтобы ему гарантировали заблаговременное предупреждение на случай, если ваш брат затеет войну против императора. Герцог же опасается, что король хочет таким образом избежать вовлечения Англии в конфликт.

— Но он обещал помощь Клеве! — Анна была шокирована.

— Да, мадам. Вероятно, ему нужно время, чтобы подготовить и вооружить войска. Но герцог очень не хочет соглашаться. Он боится открытым согласием спровоцировать императора и короля Франции. Тем не менее он желает приватно уступить требованию короля.

— Король удовлетворится этим?

— Нет, мадам. — На лице Харста было написано, как ему трудно с Генрихом. — Но я должен постараться убедить его. У меня есть и хорошие новости. Ваш брат издал нотариально заверенный сертификат, подтверждающий, что предварительное соглашение с Лоррейном расторгнуто. Герцог уверен, что этот документ удовлетворит короля. — Харст помолчал. — Больше меня заботит, что, по моему впечатлению, реформаторы как здесь, при дворе, так и за границей радуются перспективе, что вы станете защитницей протестантов.

— Невероятно! — Анна встревожилась. — Разве они не видят, что я никогда не отступалась от обрядов своей веры?

— Они полагают, вы просто подстраиваетесь под ожидания, мадам, и будете стараться привести короля к поддержке их взглядов на религию, как делала покойная королева Анна.

— Я не имею желания ни в чем подражать королеве Анне, и меньше всего в защите лютеранской веры, — заявила она.

— Тем не менее завязавшаяся дружба между королем, Клеве и Шмалькальденской лигой подвигла многих к тому, чтобы возлагать на вас большие надежды. Люди уже говорят, что с вашим воцарением гонения на протестантов прекратились.

— Это простое совпадение, доктор Харст. Я замужем всего два месяца. Боюсь, реформисты разочаруются, потому что я не смогу оказать поддержку их делу.

— Я знал, что вы так ответите. Будет разумно не вовлекаться в религиозные распри, которые рвут на части английский двор и всю Европу.

— Это хороший совет, мой добрый друг. Я запомню его.

Покинув капеллу, она увидела в галерее лорда Кромвеля. Он разговаривал с двумя клерками и следил за ней взглядом. Анна заново осознала, какой здравый совет дал ей доктор Харст.

Глава 13

1540 год

Стоя у стола в своих личных покоях, Анна вскрыла пакет. В тонкую бумагу был завернут миниатюрный алый берет, украшенный золотыми пуговками и изящным пером.

— Это прекрасно подойдет принцу Эдуарду, — сказала она портному. — Благодарю вас за труды.

Она не могла дождаться момента, когда сможет передать шапочку Генриху, который через два дня отправлялся в Ричмонд встречаться с детьми, но должен был вернуться и провести Пасху с ней в Хэмптон-Корте. К тому моменту пост завершится, и он сможет вновь делить с ней ложе. К своему удивлению, Анна обнаружила, что ждет этого с нетерпением. «Как все меняется», — размышляла она, вспоминая свой ужас при первом появлении перед ней Генриха в Рочестере. Но с тех пор Анна поняла, что привязанность не имеет ничего общего с внешностью: завоевывает сердца скрывающаяся за ней личность человека. Она ни на мгновение не принимала это чувство за любовь, но любезность и доброта супруга произвели переворот в ее чувствах по отношению к нему.

Когда Генрих в тот вечер пришел ужинать, Анна показала ему маленький берет.

— Что за милая идея, Анна! — воскликнул он, любуясь вещицей. — Это прекрасно подойдет Эдуарду. По-моему, вы придумали отличный подарок. — Генрих поздоровался с Сюзанной и сел за стол, очень довольный. — Жду не дождусь встречи с детьми. Нечасто случается, что они собираются в одном месте.

Генрих сказал Анне, что старается держать Эдуарда и Елизавету как можно дальше от двора, в отведенных им загородных дворцах, где воздух более здоровый.

— Я сожалею об этом, сир, потому что хотела бы стать для них матерью, — сказала Анна, стараясь не выдать своей тоски по материнству.

— Скоро их привезут ко двору, — пообещал Генрих.

— Мне особенно хочется встретиться с леди Марией, — продолжила Анна. — Мы с ней почти одного возраста.

Бедная Мария. Судя по тому, что Анна успела узнать, ей пришлось пережить тяжелые времена, после того как брак ее родителей расстроился. На первый план один за другим выдвигались все новые наследники престола и так же быстро отвергались. Марию объявили незаконнорожденной, как и ее сводную сестру Елизавету, и она теперь не считалась завидной невестой. Анна слышала, что Мария то и дело чем-нибудь болеет. Ничего удивительного. И она надеялась сделать что-нибудь хорошее для своей падчерицы. Раз у Генриха появился сын и наследник, не осталось причин, чтобы не вернуть ее в очередь на престолонаследие. Это невероятно повысило бы шансы Марии на обретение супруга.

— Мы вскоре пригласим ее ко двору, — сказал король. — Я знаю, ей не терпится увидеться с вами.

Анна надеялась, что до Марии не дошли слухи о том, какие надежды испытывают реформаторы. Девушка была крепка в старой вере, как и ее мать, королева Екатерина. Она может плохо подумать о мачехе, которая якобы питает симпатии к лютеранам.

— Я слышала, ее милость наделена многими добродетелями, — сказала Анна, накалывая на нож кусок куриного мяса. — Генрих, вы не беспокоитесь, что они могут пропасть понапрасну?

— Пропасть понапрасну? — нахмурился он.

— Выйдя замуж за какого-нибудь могущественного принца, она могла бы быть принести вам пользу, — осмелилась намекнуть Анна. — И, учитывая ее превосходные качества, могла бы содействовать продвижению ваших интересов за рубежом, особенно если принять во внимание кровное родство, ведь она кузина императора. Кажется упущением, что ей до сих пор не нашли подходящего супруга.

— Это как посмотреть. — Генрих пронзил Анну стальным взглядом. — У меня всего один сын, и я должен думать о том, что будет, если, не дай Бог, с ним что-нибудь случится. Амбициозный муж может начать усиливать притязания Марии на трон.

— Но она следующая в ряду наследников вашей милости.

Глаза Генриха сузились.

— Вы не понимаете, Анна. Мой союз с ее матерью не был законным браком. Бастард не может наследовать трон.

— Но если надежды на принца не оправдаются, она лучший выбор, так как родная вам по крови?

Генрих стукнул кулаком по столу, и Анна подскочила.

— Довольно, мадам! Не вмешивайтесь в дела, в которых ничего не смыслите! Мария — моя дочь, и я буду поступать с ней так, как считаю нужным.

— Простите меня, сир. — Анна нервно заламывала руки. Она зашла слишком далеко и понимала это. — Я только хотела помочь.

— Это не помощь, мадам! Я имел дело с королевами, которые слишком много вмешивались в политику. — Он встал, вытирая рот салфеткой. — Я оставлю вас подумать о том, как следует вести себя жене.

Когда Генрих ушел, Анна бросилась в слезы.

В ее покои пришел граф Ратленд. Видя мрачное выражение его лица, Анна поняла, в чем дело.

— Король опять пожаловался на меня, — ровным голосом сказала она. — Я знаю, что обидела его, хотя и ненамеренно.

— Да, боюсь, это так, мадам. — Камергер вздохнул. — Я знаю, что ваша милость никогда специально не стали бы злить его величество. Но лорд Кромвель сегодня утром сказал мне, что король пожаловался ему на ваше упрямство и своеволие.

— Я предложила восстановить леди Марию в правах на наследование, — призналась Анна.

Обычно спокойный Ратленд не сумел сдержать недовольства.

— Мадам, предполагать, что Мария — законная дочь короля, — это измена.

— Я не замышляла измены! — испуганно воскликнула Анна. — Король выразил тревогу, что у него всего один сын, и я пыталась помочь ему найти способ, как обеспечить переход власти по наследству к его кровным родственникам.

— Намерение было хорошее, — ответил Ратленд, — и, несомненно, король поймет это и простит вашу неосведомленность. Мадам, вы не пережили этих трудных лет, пока шло Великое дело, когда король пытался развестись с королевой Екатериной, или вдовствующей принцессой, как мне следует называть ее. Для него это остается весьма чувствительным делом. Мой совет вам: избегайте этой темы и вообще вопроса наследования любой ценой.

— Не волнуйтесь, я приму его! — горячо ответила Анна, с отчаянным сомнением размышляя, вернет ли она себе когда-нибудь расположение короля.

К удивлению Анны, Генрих в тот же вечер пришел в ее личные покои. Она была так рада видеть мужа, что бросилась на колени к его ногам.

— Ваша милость, простите меня, если я сказала что-то не то. Я только хотела помочь.

— Вы прощены, — изрек он. — Мне сказали, что вы говорили из одного лишь беспокойства за мою безопасность.

Ратленд, этот добрый, храбрый человек, опять заступился за нее. Она облагодетельствует его, как только появится возможность.

— Я так благодарна вашей милости. Отныне я во всех важных делах буду полагаться исключительно на вашу мудрость.

Генрих сел у огня, и Анна попросила Сюзанну принести ему дорогого сака[37], который он так любил и заказывал в Испании.

— Мне нужно кое о чем спросить вас, Анна, — сказал король, с удовольствием пригубив вино. — Это касается вашей помолвки с сыном герцога Лоррейнского. Что вы об этом знаете?

Анна не колебалась.

— В детстве я была обещана ему в жены, это правда, но позже отец сказал мне, что предварительное соглашение расторгнуто.

— Вы сами не давали ему обещания?

— Нет. Я была слишком мала, а когда стала старше, от меня этого не требовали.

— Хм.

В продолжение всего ужина Генрих оставался погруженным в свои мысли, а потом ушел, оставив Анну в глубокой задумчивости. Зачем, если его так беспокоила ее помолвка, он довел дело до женитьбы и перед венчанием заявил, что не знает ни о каких препятствиях к браку? Какой смысл? Она молилась, чтобы сертификат, о котором упоминал доктор Харст, успокоил разум короля.

Однажды ясным мартовским днем Анна отправилась в сад, взяв с собой для компании только Сюзанну. Разговор зашел об их юных годах. Они делились приятными воспоминаниями: оказалось, что детство у Сюзанны было такое же счастливое, как у самой Анны, хотя проходило в совершенно других условиях. Конечно, ее наперсница пользовалась большей свободой, ей даже позволяли поощрять внимание к себе юношей, что Анна посчитала немного скандальным. Сказать по правде, она позавидовала тому, что Сюзанне были доступны такие вольности.

А потом Сюзанна спросила, совершено невинно, любила ли Анна кого-нибудь до короля.

Анна уставилась на нее:

— Конечно нет. Как я могла? У меня не было возможности. И никто бы мне этого не позволил.

— Естественно, — согласилась Сюзанна. — Но может быть, вы восхищались каким-нибудь молодым человеком издали? Я видела нескольких красивых немецких джентльменов в вашей свите. Там есть один такой с каштановыми волосами, он особенно очарователен.

— Меня учили не давать воли глазам, как учат монахинь, — коротко ответила Анна, боясь, что Сюзанна имеет в виду Отто, и не желая продолжать этот разговор.

Такие вопросы задевали чувствительные струны и слишком приближались к секретным местам. Но откуда Сюзанне знать о том, что случилось между ней и Отто?

После этого Анна стала держаться со своей подругой настороже. Хотя эта девушка нравилась ей, Анна сознавала необходимость не затрагивать даже обиняком некоторых тем и не поощрять слишком большую фамильярность. В сложившихся обстоятельствах так было безопаснее.

Генрих и Анна вместе отпраздновали Пасху в Хэмптон-Корте, и супружеские визиты возобновились. Но ничего не изменилось. Генрих не совершал попыток прикоснуться к ней и выглядел озабоченным. Иногда, лежа рядом с ним, Анна слышала, как король вздыхает и стонет во сне. Хорошо бы он облегчил свою душу и открылся ей. Может быть, она способна помочь ему. Но приходилось ограничиваться попытками ублажить его, не вызвав неудовольствия.

Весна была в разгаре, и Анна любовалась красотой просыпающихся садов Хэмптон-Корта. Больше всего она любила сидеть в маленьком банкетном домике рядом с рыбными прудами. На дворцовой территории было несколько таких садовых построек, и однажды вечером, прогуливаясь и наслаждаясь закатом, Анна услышала музыку и голоса, доносившиеся из одной, расположенной на возвышении в Горном саду. Должно быть, там развлекался Генрих. Чувствуя себя брошенной, Анна смотрела на озаренные свечами окна и слушала, как играют музыканты и смеются мужчины.

— Это место только для джентльменов, мадам, — сказала ей леди Саффолк, делая многозначительное лицо.

Немного приободрившись, Анна вошла в розарий; тут росли сотни кустов, которые велел посадить Генрих. Это было восхитительно! Потом побрела назад через сад душистых трав, вдыхая головокружительный аромат, и застала за работой садовников. Вдруг в порыве чувства она вынула из кармана несколько золотых монет и настояла, чтобы мужчины взяли их.

— Ваши труды доставляют мне такое удовольствие, — сказала Анна, когда они стали, запинаясь, благодарить ее.

Навстречу ей шел доктор Харст.

— Мне сказали, ваша милость в саду, — с поклоном произнес он. — Можем мы поговорить приватно?

— Разумеется. — Анна увела его в свой личный сад.

— Сегодня у меня была аудиенция с королем. Когда он принял меня, я понял: его что-то расстроило. Он не сказал никаких любезностей, но пожаловался на нежелание герцога согласиться на добавление известного пункта в договор. Он распекал меня, мадам! — (Анна легко могла представить это.) — И по-прежнему недоволен тем, что у меня мало нарядов. Сказал, что герцог сослужил вам и мне плохую услугу, не снабдив меня одеждой и свитой, которые соответствовали бы моему положению. Всем своим видом он давал понять, что мое посольство мало значит для него, а это оскорбительно для него самого и для вашей милости.

— О Боже! — Анна покачала головой. — Мне так жаль.

Доктор вздохнул:

— Честно говоря, мадам, я задаюсь вопросом: могу ли быть чем-то полезен герцогу при этом дворе? Я чувствую, что меня здесь презирают или держат за ничтожество. Ни посол императора, ни посол Франции ничуть не считаются с моим присутствием. На самом деле они не соизволили даже познакомиться со мной.

— У посла императора есть на то причины, конечно, — сказала Анна. — Его повелитель становится все более враждебным по отношению к Клеве, и он, вероятно, предполагает, что вы ищете поддержки со стороны короля.

— В настоящее время шансов на это крайне мало, — пробормотал Харст. — Боюсь, я подвожу всех.

— Доктор Харст, — твердо сказала Анна, — мой брат не мог прислать лучшего или более опытного эмиссара. Вы преданы мне и моим родным. Когда вы здесь, я чувствую себя увереннее, так как знаю, что могу рассчитывать на вашу поддержку, если она потребуется.

— Ваша милость, вы очень добры. — Он вздохнул. — Боюсь, у меня нет здесь никакого влияния.

— Мне бы хотелось что-то сделать для вас, но недавно в разговоре с королем я завела речь кое о чем, и его величество предупредил меня, чтобы я не вмешивалась в политику. Я бы попросила о помощи, в которой так нуждается мой брат, но не осмеливаюсь, чтобы вновь не рассердить короля.

Печальные глаза Харста исполнились тревоги.

— Но разрыва не произошло?

— Нет-нет. Я прощена. Его величество добр и вежлив, и прекрасный компаньон. Мы с ним снова друзья.

— Рад слышать это, и герцог тоже обрадуется.

— Наберитесь терпения, — посоветовала Анна. — Король не будет злиться вечно, я это знаю по своему опыту.

Все говорили о грядущей коронации, турнирах и развлечениях, которыми она будет отмечена. Но уже наступил апрель, а окончательной ясности не было, и Анна беспокоилась.

— Никаких приготовлений не делается, — сказала она доктору Харсту, вызвав его в свои личные покои. — До Пятидесятницы осталось всего шесть недель. Подготовка к коронации уже должна была начаться.

— Меня это тоже тревожит, — признался Харст. — Думаю, мне следует известить герцога. Сомневаюсь, что король прислушается к каким-либо жалобам с моей стороны.

— У меня есть идея получше, — заявила Анна. — Скажите лорду Кромвелю и графу Саутгемптону, что вы слышали разговоры о моей коронации, и спросите их, каковы намерения короля.

Харст посмотрел на нее с сомнением:

— Это может быть недальновидно, мадам. Король раздражится, а Клеве сейчас так нужна его дружба. Я только что получил известия от доктора Олислегера. Император потребовал, чтобы герцог Вильгельм уступил ему Гелдерн.

Рука Анны подлетела ко рту.

— Нет! Как он смеет? Это все равно что объявить войну. Я должна молить короля о помощи! — Она встала и уже собралась бежать, но Харст схватил ее за руку.

— Нет, мадам! Ваш брат хочет избежать войны. Между императором и королем Франции существует напряжение, оба делают пробные шаги в поисках дружбы Англии. Из тех сведений, что мне удалось собрать в разговорах с советниками, следует, что король склоняется к императору. Он, вероятно, не захочет провоцировать его, принимая сторону Клеве в этом конфликте.

Анна слушала посла во все возраставшем смятении.

— Значит, этот союз напрасен.

— Вовсе нет, мадам! — Харст говорил решительно. — Король получил жену, которой может гордиться. Он не отказывает Клеве в поддержке. И не ищет дружбы императора. Нам нужно полагаться на верность короля союзу и не сердить его.

«Как в спальне, так и в зале Совета», — подумала Анна. Генрих никогда не заявит прямо о своих намерениях и не откроет своих мыслей.

— Я буду молиться, чтобы дело обернулось в пользу Клеве. По большому счету моя коронация не имеет особого значения.

Анна вошла в свои личные покои и услышала, как ее дамы обсуждают закрытие последних крупных монастырей. Кентербери, Крайстчерч, Уолтем и Рочестер, где она останавливалась: все уступили воле короля и сдались его посланникам.

— Не думала, что доживу до этого дня, — печально проговорила Маргарет Дуглас и сердито воткнула иглу в пяльцы с вышивкой. — Вначале король намеревался закрыть только мелкие обители.

— Вот и хорошо, — вмешалась в разговор леди Саффолк. — Все они рассадники папизма.

Большинство дам согласно кивнули. Маргарет, верная католичка, казалось, хотела возразить, но промолчала. Критика короля приравнивалась к измене, а Маргарет по собственному опыту знала, каково это — быть приговоренной к смерти и томиться в Тауэре.

Только вчера Генрих пришел ужинать к Анне, и на большом пальце у него сверкал огромный рубин, прежде украшавший гробницу Святого Томаса Бекета в Кентербери.

— Бекет предал своего короля, — сказал он ей. — В прошлом году я велел вынуть его кости и выбросить их в навозную кучу. Именно такое погребение он и заслужил.

Анна внутренне содрогнулась. С каким ожесточением это было сказано!

Хотя Генрих держался старой веры и соблюдал ее обряды, он фактически стал папой в своем королевстве. Анну беспокоило, что изъятые церковные ценности король помещал в свои сундуки и продавал монастырские земли верным ему дворянам. Это был умный ход: повязать лордов узами благодарности, сделать обязанными себе и таким образом заручиться их верностью Короне. Едва ли лорды стали бы протестовать против реформ, приносящих им такую личную выгоду.

Доктор Харст разделял ее тревоги. Когда в следующий раз они остались одни во время прогулки по саду, он открыл Анне свои мысли.

— Простите меня, мадам, я не хочу плохо говорить о короле, но узнал, что теперь в Англии больным и бедным людям некуда податься, потому что они перестали получать помощь от монастырей.

— Не говоря уже о монахах и монахинях, которых выставили на улицу, — пробормотала Анна. — Король говорит, им всем дали пенсию, но она невелика и не может компенсировать утрату тем, у кого было истинное призвание к монашеской жизни. Но кто посмеет подать голос в их защиту?

— Двух аббатов, которые отказались сдавать свои обители, повесили. Это, вероятно, заставило умолкнуть несогласных.

— Король как будто поощряет лютеранство, — задумчиво произнесла Анна, садясь на каменную скамью. — Протестанты аплодируют роспуску монастырей. Меня беспокоит, что люди здесь, и католики, и реформисты, видят во мне поборницу преобразований, а некоторые даже считают, будто я держусь лютеранских взглядов.

— Я знаю, мадам, — сказал Харст, присаживаясь рядом с ней. — Мне пришлось поправить одного клерка, который утверждал, будто вы отказывались ехать в Англию, пока здесь оставался хотя бы один монастырь.

— Могу в это поверить, — с горечью произнесла Анна. — Я уверена, они обвиняют меня в закрытии этих последних обителей.

— Ваша милость, вы должны разубедить их, усердно соблюдая обряды Церкви.

— Я это делаю, доктор Харст, делаю! Я ни за что не стану протестанткой в Англии. Наказание за ересь ужасно. — Анну передернуло, когда она представила себе, каково это — взойти на костер. — И тем не менее реформаторы процветают. Даже лорд Кромвель в их числе.

— Они не еретики. Их желание — реформировать Церковь изнутри. А что до лорда Кромвеля, при дворе ходят разговоры… — Харст понизил голос. — Его положение шатко. Вы знакомы с Гардинером, епископом Винчестерским? Он стойкий католик и ненавидит всех реформаторов, в особенности Кромвеля, который изгнал его из Совета. Но теперь Гардинер вернулся и в фаворе у короля. Это верный знак, что влияние Кромвеля уже не так велико, как раньше.

— Это Кромвель устроил мой брак. — Анна в страхе посмотрела на Харста. — Гардинер, я слышала, очень близок с герцогом Норфолком. Говарды не принимают меня. Они могут убедить короля, чтобы тот развелся со мной, и для этого будут веские основания… — Она зажала рот рукой, осознав, что сказала.

— Вы имеете в виду вашу прежнюю помолвку, мадам? — Харст выглядел озадаченным. — Это не препятствие, и этой проблемой уже занимаются. Ваш брак законен, и нет никаких оснований для его расторжения, что бы ни говорили Норфолк и Гардинер.

Анна прикусила язык.

— Если король решит избавиться от меня, способ найдется. Посмотрите, что случилось с двумя первыми королевами!

— Мадам, — твердо сказал Харст, — вы видите проблемы там, где их нет. Король как-то намекал вам, что хочет с вами расстаться?

Анна задумалась.

— Ходили слухи, что он считает меня непривлекательной, но, кроме этого, больше ничего.

— Тогда вашей милости нечего бояться. И если что-нибудь тревожит вас, я здесь и готов служить вам и защищать ваши интересы. Я сделаю так, что меня услышат!

Анна позволила себе успокоиться, приняв пламенные заверения доктора Харста. Но внутри у нее продолжал копошиться червь сомнения. Повторяющиеся утомительные разбирательства по поводу расторгнутой помолвки, ее так и не получивший реального завершения брак, отложенная коронация, не говоря уже о наличии сил, которые, вероятно, работают против нее при дворе, и ее неспособность постичь, что у короля на уме, — все это создавало у Анны ощущение уязвимости. Если бы только Генрих мог или сделал бы ее своей женой во всех смыслах! Если бы она могла родить ему сына! Тогда Анна стала бы непобедимой.

Сколько раз, — подумала она, — такие же мысли посещали ее предшественниц?

На второй неделе апреля двор переехал обратно в Уайтхолл, чтобы король мог присутствовать на открытии сессии парламента. Анне было грустно покидать Хэмптон-Корт, и она надеялась на скорое возвращение.

Казалось, слухи о неустойчивом положении Кромвеля не подтверждались, так как вскоре после этого Генрих дал ему титул графа Эссекса и назначил лордом главным камергером Англии. Анна смотрела, как Кромвель встал на колени перед королем в приемном зале, чтобы ему на голову возложили венец, накинули на него мантию и вручили патент на дворянство. Харст ошибся. Теперь, в свете возвышения Кромвеля, ослабление позиций грозило католической партии. Анна почувствовала себя увереннее.

После церемонии Генрих ужинал с ней в ее личных покоях.

— Вы видели лицо Норфолка? — ликуя, спросил он и разломил напополам белый хлебец. — Он ненавидит Кромвеля, потому что тот не был рожден в замке и не может проследить свою родословную до Адама, и сказал мне в лицо, что не следует отдавать графство благородных Буршье сыну кузнеца. Я ответил ему, что сын кузнеца был мне гораздо более полезен, чем все Буршье, вместе взятые.

— Я слышала, Норфолк не любит Кромвеля, так как тот за реформы, — осмелилась заметить Анна.

— Норфолк завидует власти Кромвеля, — сказал Генрих. — Ему ненавистно все, за что тот выступает. Я хорошо знаю о политических колебаниях, которые происходят, Анна. Позвольте предложить вам свинины, она превосходна. — Король положил кусок мяса ей на тарелку. — Сестра короля Франции, королева Наварры, хочет иметь наши миниатюрные портреты. — Генрих повернулся к Сюзанне, которая, как обычно, переводила. — Госпожа Гилман, вы попросите мастера Хоренбота посодействовать. Он может написать их.

Сюзанна сделал реверанс и вышла. Генрих обратился к Анне:

— Я хочу, чтобы вы узнали первой. Я сделаю вашего брата рыцарем ордена Подвязки вместе с принцем Эдуардом, когда устрою собрание ордена ближе к концу месяца.

Вот это новость! Вильгельм удостоится такой чести, и Клеве тоже, а это добрый знак, что Клеве получит помощь Англии.

— Герцог будет очень рад, как и я, — с искренним чувством ответила Анна. — Сир, я не могу выразить, как ценю ваш поступок.

Генрих с довольным видом похлопал ее по руке.

Анна и Генрих сидели у эркерного окна гейтхауса в Уайтхолле и ждали начала поединков, устроенных по случаю Майского дня — праздника, который обычно шумно отмечали при английском дворе и сопровождали многочисленными развлечениями. День выдался прекрасный, солнце сияло, дул легкий ветерок, и все оделись в новые наряды по случаю торжества. Анна была в бледно-сером шелковом платье с жемчужной каймой вдоль ворота; юбка ходила волнами вокруг ее ног, когда она двигалась, а французский капор из серого дамаста очень ей шел — так думала она сама.

С трудом верилось, что она покинула Клеве пять месяцев назад. Разумеется, Анна продолжала скучать по родным — их письма всегда немного расстраивали ее, — но она начала чувствовать, что постепенно привыкает к своей новой родине и крепко держится за протянутую Судьбой руку.

Сидевший рядом с ней Генрих аплодисментами встречал появление участников турнира на расположенном внизу проезде, который использовался как площадка для поединков. Окружавшие их лорды и леди наклонялись вперед, чтобы лучше видеть. О турнире было объявлено во Франции, Фландрии, Шотландии и Испании: цвет европейского рыцарства пригласили ответить на вызов Англии. Рыцари съехались отовсюду, чтобы принять участие в состязаниях, которые будут продолжаться пять дней. Сорок шесть защитников под предводительством галантного и опытного графа Суррея совершали круг по арене, за ними следовали бросающие вызов, все в белых дублетах и рейтузах по бургундской моде, на конях, накрытых попонами из белого бархата. Впереди всех ехал сэр Джон Дадли, главный конюший Анны, а среди всадников она узнала жизнерадостного сэра Томаса Сеймура и немного неприятного ей Томаса Калпепера.

Турнир открылся фанфарами, затем могучие боевые кони с громким топотом понеслись навстречу друг другу; зазвенели копья, поднялся крик. Анна сидела на самом краешке стула, ожидая, что вот-вот кого-нибудь убьют. Но Генрих был в своей стихии, подскакивал на месте, когда всадники сшибались, и проживал каждый эпизод турнира так, будто сам в нем участвовал, чего, без сомнения, желал. Анна едва не вскрикнула, когда Калпепер слетел с коня и рухнул наземь, но, к ее величайшему облегчению, боец поднялся на ноги и сам ушел с площадки. Когда победа была отдана защищавшимся, Генрих громким криком выразил одобрение. Анна от себя поздравляла победителей, которым король вручал крупные денежные призы и дарственные на прекрасные дома.

Ближе к вечеру король провел Анну в сопровождении процессии придворных через Уайтхолл к большому гейтхаусу с облицовкой «в шашечку»[38] и сквозь него на Стрэнд. Поглазеть на них собрались толпы людей. Генрих поднимал руку в приветствии, пока они с Анной шли мимо.

— Что это? — спросила она, указывая на расположенный справа прекрасный каменный монумент, украшенный статуями королевы.

— Это поклонный крест, который Эдуард Первый воздвиг в память о своей любимой королеве Элеоноре, — почти прокричал в ответ Генрих, стараясь перекрыть гомон голосов.

«Как прекрасно, когда тебя вспоминают вот так, — подумала Анна. — Какая сильная любовь, должно быть, связывала их».

Бросавшие вызов ускакали вперед, к Дарем-Плейс, роскошному особняку на Стрэнде. Там они держали открытый дом, где устроили пир для короля и королевы, ее дам, придворных и заезжих рыцарей. Великолепные залы были увешаны огромными гобеленами и уставлены массивными буфетами с посудой. Генриха и Анну усадили за стол на высоком помосте и подали разнообразные блюда под приятные звуки музыки, которую исполняли менестрели. Это было достойное завершение приятного дня.

Анна присутствовала на всех турнирах, устроенных в эти дни. Все это время Дарем-Плейс служил открытым домом, куда она и Генрих — и, казалось, весь двор — перемещались по вечерам на ужины и банкеты. Погода стояла теплая, и в последний вечер они все собрались в саду у Темзы, угощались сластями, которые разносили слуги на больших серебряных подносах, и пили вино из усыпанных самоцветами кубков. Генрих был весьма общителен; окруженный толпой юных участников турнира, он снова и снова вспоминал каждый примечательный момент в поединках. Анна и ее дамы восхищенно слушали, а рыцари тем временем разглядывали фрейлин. Приходилось внимательно следить за девушками. Как их госпожа, Анна была in loco parentis[39] и отвечала за их благопристойное поведение.

Тут она заметила, что король улыбается Кэтрин Говард как старой знакомой. Миниатюрная рыжеволосая Кэтрин была жизнерадостна и хороша собой — легкомысленная девчонка, которую, казалось, интересовали только наряды да диванные собачки. Фрейлина всегда расторопно и охотно выполняла распоряжения Анны и никогда не создавала ей никаких проблем, до сих пор.

Анна не могла сдержаться и в шоке уставилась на них: Кэтрин дерзко улыбнулась в ответ королю, и при этом глаза Генриха сладострастно прищурились; на Анну он никогда так не смотрел. Она вспомнила, где находится, и поняла, что не имеет ни малейшего представления о том, что говорит стоящий слева от нее молодой рыцарь. А тот уже с любопытством смотрел на нее, как и Сюзанна. Анна через силу улыбнулась ему и поспешила извиниться:

— Простите меня, сэр. У меня на мгновение закружилась голова, но теперь мне лучше.

Избегая его заботливых расспросов, она вернулась в дом, попутно увернувшись от нескольких придворных, которые хотели поговорить с ней, нашла пустую комнату и закрыла за собой дверь. Это оказался кабинет, где стояли стол и шкафы с книгами. Решетчатое окно выходило в сад. Анна выглянула в него. Кэтрин Говард подошла ближе к королю. В воздухе звенел ее задорный смех.

Разумеется, тут ничего нет! Король, это всем известно, любил пококетничать с дамами. И как ему не найти Кэтрин привлекательной? Генрих улыбался ей, но это еще не значит, что он искал близости. Но как там кто-то сказал про него при Анне? Когда ему нравится кто-то или что-то, он пройдет весь путь до конца. Теперь она уже слишком увлеклась фантазиями. «Хватит! — мысленно приказала себе Анна. — Это просто невинный флирт».

Да так ли?

Разумеется, она не осмелится спросить его напрямик. Поступить так не позволяло ей чувство собственного достоинства, и в любом случае он король и не обязан ни перед кем отчитываться. Если у него появится любовница, лучше всего игнорировать это. Пока он не унизит ее на людях, она попытается не обращать ни на что внимания. Генриха она не любит, так что его измена ничего для нее не значит.

Но значила!

Оправив юбки, Анна вернулась на банкет, взмахом руки отказалась от предложенного ей угощения, присоединилась к королю, улыбалась и кивала, пока они разговаривали с гостями. И была рада, что Кэтрин Говард убралась с дороги.

В тот вечер Анна попросила матушку Лёве и Сюзанну помочь ей приготовиться ко сну. Она не хотела, чтобы рядом находились английские дамы. Это вызовет недовольство, Анна знала, но у нее были более серьезные поводы для беспокойства.

— Что вам известно о Кэтрин Говард? — спросила она.

Лицо Сюзанны напряглось. «Только не говорите мне, что весь двор уже знает!» — взмолилась про себя Анна.

— Она племянница герцога Норфолка, то есть кузина королевы Анны. Пост при дворе получила впервые, без сомнения, по протекции своего дяди.

И чего ради? Никто не обрадовался бы больше, чем Норфолк, если бы Генрих стал ухаживать за другой его племянницей. Наверное, он позлорадствовал бы, увидев, как Анна падет с трона королевы-консорта; ему бы очень понравилось снова подняться к вершинам почета и власти. Анна не усомнилась бы в желании этого старого лиса подставить Кэтрин на пути Генриха. Покладистая, верная долгу маленькая королева-католичка, не запятнанная связями с реформаторами, — это прекрасно подошло бы Норфолку! Анна надеялась, что забредает в мир фантазий.

— Она бедна как крестьянка! — сказала матушка Лёве. — Сказала мне, что ее отец умер в прошлом году и у нее нет состояния. Мать почила в бозе, когда Кэтрин была ребенком, и ее вырастили в доме бабушки, вдовствующей герцогини Норфолк. Ей не очень хотелось об этом говорить, она все твердила, как рада быть при дворе.

— Мне она кажется слишком развязной, — сказала Сюзанна, расплетая волосы Анны. — Она — вся насквозь Говард.

— А почему вы интересуетесь ею, ваша милость? — спросила матушка Лёве.

Анна села, чтобы с нее сняли туфли и чулки. Она решила не разглашать свои страхи, так будет лучше.

— Мне показалось, что я никогда не обращала на нее особого внимания и мне следует побольше узнать о ней. Странно, что Говарды до сих пор не нашли ей мужа.

«А может, как раз нашли», — поддразнил ее назойливый внутренний голосок.

Анне хотелось прямо спросить Сюзанну, доходили ли до нее слухи о связи короля с Кэтрин, но она слишком боялась услышать ответ. Лучше уж оставаться в неведении.

Или нет?

В последующие дни Анна обнаружила, что ее терзают сомнения: она пристально всматривалась в Генриха, когда тот приходил к ней, следила, не косится ли он в сторону Кэтрин, и за Кэтрин тоже приглядывала. Но больше поводов для волнения ни фрейлина, ни король не давали. Через неделю Анна заключила, что, вероятно, ошиблась. А когда получила в подарок от вдовствующей герцогини Норфолк дорогое украшение, то вздохнула с облегчением: казалось невероятным, чтобы герцогиня искала милости королевы, задабривая ее дарами, зная при этом, что король ищет благосклонности ее внучки.

По окончании турниров Генрих выглядел печальным и задумчивым. Анна опасалась, что контраст между ним, стареющим, и молодыми участниками состязаний привел его в уныние, напомнил об удовольствиях, которые теперь ему недоступны. В любом случае он имел причины жалеть себя, потому что был нездоров. Боль в ноге сковывала его движения, иногда он даже ходил с трудом, не говоря уже о том, чтобы сесть на коня. Мало того, у него появился нарыв, из которого сочился гной, и требовалось каждый день обрабатывать и перевязывать его, а это не слишком приятно, особенно притом что рана издавала зловоние. Анна чувствовала этот мерзкий запах, садясь с королем за стол. Хотя она и жалела Генриха, но это отвращало ее от пищи. Ей было стыдно. Он испытывал жгучую боль, и один или два раза Анна видела, как Генрих закрывал глаза и часто дышал, словно у него иссякали силы терпеть страдания.

Однажды вечером за ужином он положил на стол нож и со вздохом сказал:

— Я устал от жизни.

— Неужели врачи ничем не способны вам помочь? — спросила Анна, чувствуя себя беспомощной.

Генрих покачал головой:

— Нет, если только я не пойду под нож. Я собираюсь с духом.

В ту ночь он не пришел к ней в постель и две следующие тоже не появлялся — прислал вестника сообщить, что его принудили отдаться в руки цирюльникам, отворяющим кровь, и вскрыть нарыв.

Когда Анна вновь увидела своего супруга, он выглядел намного лучше, боль уменьшилась, хотя нога по-прежнему была перевязана.

— Я заказал новый набор турнирных доспехов, — сказал он ей.

Анне хотелось заплакать, потому что было ясно: доспехов этих ему не носить и никогда не стать атлетом-героем, каким он был в дни своей рыцарской славы.

Через два дня новый ансамбль музыкантов — Бассано из Венеции, которым Генрих даровал прибежище в Англии, — играл в покоях Анны. Король сидел рядом с супругой в окружении ее дам. Вдруг музыку прервал громкий всхлип. Все повернулись на звук, и королева увидела Анну Бассет, которая плакала на плече у миссис Кромвель.

— Уведите ее, — приказала она матушке Лёве, которая поспешила выполнить распоряжение.

Генрих дал сигнал музыкантам продолжать.

— Не могу понять, что так расстроило миссис Бассет, — сказала ему Анна, когда концерт закончился и дамы принялись накрывать стол к ужину.

— Утром я приказал арестовать за измену ее отчима лорда Лайла, — ответил Генрих, чопорно поджав губы. — Мне предъявили доказательства, что он планировал продать Кале французам. Сейчас он в Тауэре. Наверное, госпоже Бассет только что сообщили об этом.

— Какой ужас для нее и для вашей милости! — воскликнула Анна, думая, каким ударом это стало для амбициозной матери Анны. — Мне уволить ее?

— Нет, Анна. Она не совершала измены, и мне нравится эта маленькая шалунья. Можете сообщить ей, что мое неудовольствие на нее не распространяется.

— Ее отца казнят? — отважилась спросить Анна.

— Он мой кузен. Я не стану проливать его кровь. Пусть какое-то время погорюет о своей глупости в Тауэре.

Анна не ожидала от него такого милосердия.

Уже не одну неделю при дворе обсуждали коронацию Анны. Все с нетерпением ждали этого события. Однако никаких приготовлений до сих пор не велось, Пятидесятница прошла, а о коронации и помину не было.

Когда Анна пожаловалась на это доктору Харсту, его ответ был твердым:

— Я поднимал этот вопрос в беседе с королем. Вы имеете право на корону.

— Благодарю вас. Я боялась обсуждать с ним эту тему, чтобы не спровоцировать гнев. В последние недели у него так сильно меняется настроение.

— Мне это прекрасно известно, мадам. — Харст криво усмехнулся. — И я уверен, что лорду Кромвелю, или милорду Эссексу, как теперь его следует называть, тоже, так как, я слышал, позавчера король надрал ему уши и прогнал из своих покоев. Он вышел, побитый, но с улыбкой, и, смею утверждать, вскоре ссора была забыта. Если вы скажете королю, что герцог Вильгельм интересуется, когда вас коронуют, думаю, он отнесется к этому спокойно.

— Тогда я наберусь смелости и спрошу его, — пообещала Анна.

— Сир, — сказала она, прогуливаясь об руку с Генрихом по своему саду после ужина, — мой брат герцог спрашивает, когда состоится моя коронация?

— С вами говорил этот болван посол? — рявкнул Генрих, и его благостное настроение улетучилось. — Он беспрестанно задает мне тот же вопрос. Вы будете коронованы, когда я этого захочу.

— Но, Генрих, коронация должна была пройти на прошлой неделе, а до этого планировалась на Сретение. Об этом много говорили. Мне стыдно, потому что этого не случилось без всяких объяснений. Боюсь, люди думают, я чем-то не угодила вам.

Генрих сердито взглянул на нее. Очевидно, она не угодила ему тем, что завела этот разговор. Потом он вздохнул, и страшный момент прошел.

— Дело в том, Анна, что моя казна сейчас расходуется на множество других трат. Если ваш брат хочет, чтобы я присоединился к его войне с императором, мне понадобятся на это средства. Так что не давите на меня с вашей коронацией. Моя прежняя королева не беспокоилась на этот счет, и ее коронацию тоже не раз откладывали то из-за эпидемии, то из-за мятежа. В результате она так и не была коронована. — В его глазах отразилась глубокая печаль.

— И она из всех ваших королев больше всех заслуживала этого, потому что подарила вам сына, — мягко сказала Анна.

Генрих уставился на нее. От холода во взгляде не осталось и следа.

— Вы наделены редкостным даром понимания, Анна.

— Имея такой яркий пример, я чувствую, сколь многого мне не хватает, — призналась она, думая, что никогда еще они не беседовали так откровенно. — Я пытаюсь подражать тому, что знаю о ней, во всех своих поступках.

Генрих сжал ее руку и сказал:

— У вас доброе сердце, Анна.

Глава 14

1540 год

Когда граф Ратленд и советники Анны попросили об официальной аудиенции, она поняла, что возникла какая-то проблема.

— Ваша милость, — начал Ратленд, — милорд Эссекс просил нас посоветовать вам относиться со всей возможной любезностью к королю.

Он мог бы с тем же успехом дать ей пощечину, потому что слова его произвели именно такой эффект.

— Милорд, — с дрожью в голосе проговорила Анна, — мы с королем не ссорились, и я не понимаю, о чем вы. — (Ратленд замялся.) — Милорд Эссекс намекает на какую-то мою оплошность?! — вскричала она; гнев пересилил смятение. — Господа, я изо всех сил стараюсь понять и ублажить его величество. Я послушная жена, всегда готовая доставить ему удовольствие. Может быть, милорд Эссекс хочет дать мне какой-нибудь особый совет, потому как сама я не знаю, что еще могу сделать! И было бы неплохо, если бы вы все вернулись к нему и спросили об этом.

Ратленд побледнел. Анна сошла с помоста и встала лицом к лицу с ним. Это было все равно что вступить в перепалку с Генрихом, граф был очень на него похож.

— Я помню, вы давали мне такой же совет в январе, и я не забываю о нем. Неужели милорд Эссекс намекает, что вы не смогли в тот раз донести до меня должным образом суть его рекомендации? Не уверена, что я одобряю его непрошеное вмешательство в мои личные дела. Не сомневайтесь, я поговорю об этом с королем.

Ратленд выглядел ошарашенным.

— Можете идти, господа, — сказала Анна, подала знак своим дамам следовать за ней и вышла из приемного зала.

В порыве негодования она послала церемониймейстера узнать, где находится король. Ей сообщили, что Генрих в библиотеке. Анна поспешила туда и застала его одного за чтением. Увидев ее, он встал и поклонился. Казалось, короля не рассердило, что его занятие прервали.

— Какой приятный сюрприз, Анна. Прошу вас, садитесь. Чем я могу быть вам полезен?

Она заняла место за столом напротив него.

— Поговорите с милордом Эссексом, ваша милость! — воскликнула королева.

Генрих прищурился:

— Что он сделал?

— Второй раз в этом году он проинструктировал моего камергера, чтобы тот настоятельно порекомендовал мне быть любезной с вами! Сир, я не любезна? Я чем-то вас обидела?

Лицо Генриха вспыхнуло от гнева. Он поднял руку:

— Тише, Анна! Вас не должно это беспокоить. Кромвель гоняется за призраками. Католики жаждут его крови. Они не хотят, чтобы я крепил союз с германскими принцами, но Кромвель упорствует. Он стремится упрочить свои позиции, обеспечив успешность нашего брака. Его действия — не реакция на какие-то ваши поступки — будьте уверены, вы ничем меня не обидели, — но попытка предотвратить любую возможность разлада между нами. Предоставьте это мне. Я с ним поговорю.

Только позже Анна начала задумываться, какую роль играет сам Генрих в этой распре между Кромвелем и католической партией. Поддерживал ли он своего главного министра? Или отстранялся от союза, за который ратовал Кромвель?

Анна вернулась в свои покои. Герцогиня Ричмонд принесла ей корзинку с рукоделием.

— Ваша милость, я слышала слова лорда Ратленда. Просто возмутительно, что Кромвель дал ему такое поручение. — Она не присовокупила к имени Кромвеля титул, против которого так возражал Норфолк. — Я рассказала об этом своему отцу герцогу. Он очень рассердился и выражал сочувствие вам.

Анна ни на мгновение не поверила, что Говардов заботит ее участь; она была убеждена в их неприязни к себе с самого начала.

— Благодарю герцога за отзывчивость, — сказала Анна, подозревая, что Норфолк может использовать ее, чтобы доставить неприятности Кромвелю, — но я уже поговорила с королем, и он взялся сам разобраться с этой проблемой.

Герцогиня остолбенела.

— Я этому рада, мадам, — сказала она и вернулась на свое место рядом с Маргарет Дуглас и леди Ратленд.

— Кромвель извинился, — сказал Генрих, придя в спальню Анны тем же вечером. — Он сказал, что его неправильно проинформировали. Я не верю ни единому слову.

В следующий раз Анна увидела Кромвеля жарким июльским вечером, когда шла смотреть, как король стреляет по мишеням. Тот приподнял перед ней шапку и поклонился, но смотрел настороженно. Он считал ее удобным инструментом в своих руках, пассивным и податливым. Наверное, теперь у него возникло чувство, будто овечка обернулась и укусила его.

Через два дня, когда Анна с дамами сидела в саду и слушала, как играют Бассано, к ним по дорожке подбежала Маргарет Дуглас:

— Мадам, вы слышали? Кромвель арестован. — Музыка смолкла, все разинули рот; Маргарет пыталась отдышаться. — Сэр Энтони Браун только что сказал мне, что его взяли под стражу, как только он вошел в зал Совета, готовый приступить к ежедневным делам. Вдруг появился капитан стражи и задержал его за измену и ересь.

— Ересь? — недоуменно повторила Анна.

— Он всегда был другом реформаторов, — напомнила ей Маргарет. — Милорд Норфолк и лорд-адмирал лишили его знаков отличия ордена Подвязки. Кромвель кричал, что он не изменник, но его буквально утащили в Тауэр. Многие этому рады.

— А кое-кто, наверное, сетует, — язвительно произнесла герцогиня Саффолк. — Это печальный день для реформистов.

— Меня пугает, что человек, вознесшийся так высоко, может быть так внезапно повержен, — сказала Анна.

Все знали, как полагался Генрих на Кромвеля, как далеко простиралась власть его главного министра. Враги Кромвеля, наверное, не дремали! И чтобы найти их, далеко ходить нет нужды. Глумливая усмешка на устах герцогини Ричмонд говорила сама за себя.

В тот вечер Генрих пришел в спальню Анны и с усталым видом грузно опустился в кресло:

— Вы, наверное, уже слышали о Кромвеле.

— Да, сир, слышала. Мои дамы сегодня весь день почти ни о чем другом не говорят.

Генрих вздохнул:

— Я хочу, чтобы вы знали факты, Анна. Я намерен, используя все возможные средства, вернуть религию в моем королевстве на путь истины. В этом я полагался на помощь Кромвеля. Но он слишком привязался к немецким лютеранам и подпал под их опасное влияние. Я испытывал подозрения, а потом, благодарение Господу, меня предупредили некоторые из моих главных лордов, что Кромвель действует вопреки моей воле и мнению парламента.

Анна опасалась, что те же самые главные лорды презирали Кромвеля за низкое рождение, открыто завидовали его стремительному карьерному взлету и ревновали к близости с королем. У них были совершенно иные мотивы для свержения своего врага, имевшие мало общего с вопросами религии. Но ей не стоило подавать виду, что она подвергает сомнению справедливость решений короля.

— Я пригрел змею у себя на груди! — прорычал Генрих, возбуждая в себе гнев. — Я уничтожу память о нем. Он величайший пройдоха из всех, рождавшихся в Англии.

«А как насчет меня?» — в страхе подумала Анна. Что будет с королевой, которую Кромвель усадил на трон? Если люди считали ее протестанткой или сторонницей Реформации, не падет ли на нее позор, связанный теперь с именем Кромвеля?

— Что с ним будет? — робко спросила она, зная, что, когда Генрих в таком настроении, ответ очевиден.

— Завтра будет издан и представлен в парламент билль о конфискации.

— Билль о конфискации? Что это такое?

— Акт, издаваемый парламентом, осуждающий изменника на смерть и лишающий его имущества.

— Значит, Кромвеля будет судить парламент?

— Нет, Анна, судебного разбирательства не будет. Парламент рассматривает свидетельства, изложенные в билле о конфискации, и действует соответственно.

Казалось несправедливым, что Кромвеля лишат шанса оправдаться. Но не ей, иностранке, критиковать английские законы.

В тот день, когда палата лордов одобрила билль, Анна выглянула в окно и увидела группу леди и джентльменов, которые прогуливались по саду у реки. Когда они приблизились, Анна узнала короля — его массивную фигуру ни с кем было не спутать — и крохотную женщину рядом с ним. Кэтрин Говард опиралась на его руку и хохотала.

Это сильно расстроило и напугало Анну. Норфолк и его партия снесли с пьедестала Кромвеля. Кэтрин Говард — племянница Норфолка. Неужели он использует ее, чтобы свергнуть и королеву тоже?

Анна отвернулась от окна и, подозвав Сюзанну, вместе с ней прошла в кабинет, который использовала как личную молельню.

— Мой добрый друг, скажите мне честно, — начала она, как только дверь за ними закрылась, — известно ли вам, что король выказывает симпатию к Кэтрин Говард?

По расстроенному лицу Сюзанны Анна сразу поняла, что это правда.

— Слухи появились еще в апреле, — сказала Сюзанна. — Мы не хотели тревожить вас, у вас и без того хватало проблем.

— Кто об этом знал? — спросила Анна; боль превратилась в злобу, что дамы посчитали необходимым таиться от нее.

Сюзанна замялась.

— Почти все ваши леди, мадам. — Она не смела взглянуть Анне в глаза. — Мы надеялись, это мимолетный каприз.

— Судя по тому, что я видела, и прошедшему времени, не похоже на простой каприз.

Анна не понимала, что печалит ее больше — само увлечение короля или то, что дамы не предупредили ее, особенно Сюзанна, ближайшая подруга, на которую она полагалась как на свои глаза и уши при дворе. Она чувствовала себя глупо.

Пришлось собраться и не дать воли слезам. Генриха Анна не любила, но она была его женой и королевой. Как тут не ощутить, что ее унизили, пренебрегли ею и выставили дурой?

— Скажите мне, что вам известно.

Сюзанне было не по себе.

— Кейт Кэри случайно услышала, как Кэтрин говорила герцогине Ричмонд, что король даровал ей земли. Это было несколько недель назад, когда мы впервые приехали в Уайтхолл. Кроме того, он подарил ей драгоценности. Она сказала об этом леди Рочфорд, а та — ну, вы знаете, как эта дама любит все преувеличивать — заявила, мол, она подметила, что его милость очарован Кэтрин больше, чем любой другой женщиной в его жизни.

Легко было понять почему. Кэтрин молода, грациозна и миловидна. Иметь такую любовницу — это потешило бы тщеславие Генриха. Его оживили бы ее юность и жизнелюбие. Это заставило Анну почувствовать себя старой, дряхлой и бесполезной.

— Они любовники? — шепотом спросила она.

Удалось Генриху с Кэтрин то, что не получалось с ней?

Сюзанна сглотнула:

— Она намекнула леди Рочфорд, что король взял в осаду ее добродетель, как сообщила нам с большим удовольствием эта дама, но добавила, что не запятнает семейную честь, даровав ему свою благосклонность. Мадам, ту же игру вела с королем Анна Болейн, и посмотрите, что из этого вышло.

— Она лишилась головы, — резко сказала Анна, в беспокойстве расхаживая взад-вперед по комнате. — За этим явно стоят Говарды. Я знаю.

Сюзанна беспомощно развела руками:

— Боюсь, вы правы. Леди считают, Кэтрин отнимает у вас привязанность короля.

Странно, но Анна не чувствовала особой неприязни по отношению к самой Кэтрин. Если ее поманил король, у глупышки не оставалось выбора и не было силы характера, чтобы отказать ему и противостоять кукловодам, которые, вероятно, хотели сделать ее королевой. Стареющий мужчина, Генрих мало что мог предложить юной девушке, но перспектива получить корону, вероятно, компенсировала это.

Анна злилась на Генриха, Норфолка и его фракцию, а также на тех, кто скрыл от нее правду и оставил пребывать в плену иллюзий. Ей, конечно, было и страшно тоже, потому что, если Генрих захочет жениться на Кэтрин, а это будет уже не в первый и даже не во второй раз, когда он решит возвести на трон фрейлину, то чего он только не сделает, лишь бы избавиться от нежеланной супруги.

— Кто еще знает об этой интриге? — Анна говорила с Сюзанной резко, глубоко задетая тем, что та скрыла от нее вещи, которые напрямую ее касались.

— Думаю, все, мадам, — прошептала Сюзанна.

Разумеется. Теперь стало ясно, почему так сократилось число людей, посещавших ее двор. Звезда Анны закатывалась. Естественно, придворные теперь начали обхаживать Кэтрин Говард.

— Я не потерплю сплетен об этом при своем дворе. Вы передадите это остальным?

— Да, мадам, — ответила Сюзанна и сделал реверанс, как будто у них были совершенно формальные отношения.

— Можете идти, — добавила Анна.

Оставшись одна, она заплакала. Сюзанна была ей очень дорога, но она не могла простить ей предательство. Какая подруга утаила бы такие важные сведения? Анна думала, что больше никогда не сможет доверять Сюзанне и простить ей молчание тоже не сможет. А что же те, кто сговорился обманывать ее? Был ли рядом хоть один верный ей человек?

Анна не стала сообщать Генриху о том, что знает. Пыталась вести себя так, будто все по-прежнему хорошо, хотя настроилась чутко улавливать малейшие признаки неблагополучия в их отношениях. Но король, как обычно, не подавал виду.

С Кэтрин Анна вела себя нормально, старалась не давать ей повода для недовольства собой и жалоб. Вероятно, эта девушка в той же мере была жертвой обстоятельств, что и она сама, и в ней не чувствовалось злонамеренности; ее невозможно было не любить.

В ту ночь, пока Генрих храпел рядом с ней, безразличный к бушевавшей в ее сердце буре, Анна лежала без сна и с беспокойством перебирала в голове судьбы своих предшественниц. И Екатерину, и Анну заменили их фрейлины. Способен ли Генрих применить то же средство для избавления от нее? Но не мог же он просто взять и отставить в сторону принцессу Клеве?

Конечно мог, ведь он убрал с дороги принцессу великой Испании!

На следующий день Анна вызвала доктора Харста и приняла его в присутствии одной лишь матушки Лёве. Та, к счастью, ничего не знала об увлечении Генриха Кэтрин Говард и пришла в ужас, когда Анна поделилась с ней этим ни для кого не секретом.

— Доктор Харст, я заметила, что король влюблен в одну из моих фрейлин. — По его лицу Анна поняла, что послу все известно. — Вы в курсе этого, — продолжила она, снова чувствуя себя преданной и придавая голосу обвинительный тон.

Неужели весь двор знает? Люди смеются у нее за спиной, прикрывая рты ладонями? Ее считают такой слабой и никчемной, что даже друзья сговорились молчать о происходящем?

— Я только недавно понял это, мадам, — ответил посол.

Анна не знала, верить ли ему.

— Кажется, его величество доискивается благосклонности госпожи Кэтрин Говард уже какое-то время. Меня очень печалит, что никто не посчитал уместным сообщить мне об этом. Предупрежден — значит вооружен, как говорится.

— Мадам, я полагаю, судя по слухам, это просто флирт. Вам не следует обращать внимание на такие вещи, разумеется, и я дискутировал сам с собой, что лучше: избавить вас от боли или причинить ее, рассказав о вещах, которые, вероятно, не имеют значения.

Анна не была уверена в его искренности.

— Мне нужно защищать свои интересы, — возразила она, — и для меня важно знать, что происходит, каким бы тривиальным ни было дело. Мой долг — сохранить альянс, представительницей которого я являюсь.

— Я уверен, это дело тривиальное, мадам, так что не стоит слишком волноваться. Я слышал, этот король часто увлекается женщинами без всяких последствий.

— И что же, никаких последствий не было, когда он положил глаз на Анну Болейн и Джейн Сеймур? Доктор Харст, такое уже случалось прежде и может случиться вновь, если король обратит внимание на другую леди. В каком положении окажусь тогда я? Или мне воспротивиться ему по примеру королевы Екатерины и столкнуться с последствиями?

— Мадам, со всем к вам уважением, но вы раздуваете проблему до невероятных размеров. Я уверен, король скоро пригласит вас вместе с ним поехать в ежегодный летний тур по стране, и эта юная леди будет забыта.

— Он подарил ей земли и украшения. Я видела их вместе. Непохоже, чтобы он скоро забыл ее. Поверьте мне, доктор Харст, эта девушка — угроза мне и Клеве! — Анна была почти вне себя от волнения.

— Жаль, что ваша милость до сих пор не носите ребенка, — выпалил доктор Харст и покраснел. — Простите меня, мне не следовало так говорить.

— Но вы сказали это очень даже к месту, — ответила Анна. — Я молюсь об этом каждый день.

Харст как будто хотел добавить что-то еще, но передумал. Может быть, вспомнил о тех слухах, правдивы ли они? Анна не собиралась просвещать его на этот счет.

— Посмотрим, — сказала она. — Летний объезд страны всего через два месяца. Буду с нетерпением ждать приглашения короля.

Анна не могла заставить себя простить Сюзанну. Она тайком оглядывала своих дам одну за другой, пока они шили, и спрашивала себя: а эта знает?

И вдруг — о чудо из чудес! — перед ней присела в реверансе Кэтрин Говард и попросила разрешения покинуть двор и отправиться домой, к бабушке в Ламбет, на Суррейском берегу Темзы. Анна первым делом подумала, что Генрих становится слишком напористым и Кэтрин бежит от его непрошеных авансов.

— И сколько времени вы намерены провести там?

Голубые глаза Кэтрин наполнились слезами; она даже плакала красиво.

— Я хочу покинуть двор, мадам, — прошептала девушка.

— Почему? Кто-то вас обидел? — не отступалась Анна, думая, что, может быть, Кэтрин хочет скрыться от придирок дяди.

Норфолк был весьма неприятным человеком, с этим не поспоришь. Он едва ли принимал в расчет чувства своей племянницы.

— Нет, мадам. — Кэтрин всхлипнула.

— Но мне казалось, вы здесь счастливы?

— Мадам, я была счастлива.

— Тут замешан молодой человек?

Кэтрин промокнула глаза:

— Нет, мадам. Я нужна бабушке.

Анна сочла крайне удивительным, что дочь Говардов покидает двор, так как нужна дома. Судя по тому, что она слышала, они всегда стремились обеспечить продвижение по службе каждому члену своего жадного до власти и почестей семейства. Что, если бабушка организует брак для внучки и Кэтрин не слишком этому рада? И кто она, Анна, чтобы разрушать замыслы Говардов? Кроме того, может статься, ей самой на руку, если эта девушка уедет домой.

Во время следующей прогулки с Харстом в саду, а они стали регулярными, Анна рассказала послу об отъезде Кэтрин.

— Рад слышать это, мадам. Надеюсь, ваша милость, вы теперь чувствуете себя лучше.

— Пожалуй. Король очень добр ко мне. — В последнее время Генрих ужинал с ней каждый вечер и принес ей два подарка — брошь и книгу. Он не выглядел мужчиной, который горько тоскует по своей любимой. — Думаю, отсутствие госпожи Говард может стать постоянным. Вероятно, на горизонте появился муж.

— Ах! — Доктор Харст явно обрадовался.

Но хорошее настроение Анны скоро улетучилось. Позже в тот же день, когда она сидела в своем личном саду, вышивала с дамами и наслаждалась июньским солнцем, леди Рочфорд подняла глаза от своих пяльцев и улыбнулась. Анне всегда была неприятна ее улыбка: она делала эту женщину похожей на лису.

— Трудно поверить, что ваша милость замужем уже почти семь месяцев, — сказала леди Рочфорд.

— Время идет быстро, — ответила Анна, заметив, как дамы переглянулись.

— Мы все хотим, чтобы у вашей милости был ребенок, — вступила в разговор леди Ратленд.

— Конечно хотим, — эхом подхватила леди Рочфорд.

— Я знаю, что ребенка у меня нет, — заявила Анна, чтобы не давать им развивать и дальше эту деликатную тему.

— Откуда ваша милость может знать это? — спросила леди Эдгкумбе.

— Я хорошо знаю, что не ношу ребенка, — отрезала Анна, надеясь таким образом утихомирить дам.

— Каким благом для королевства было бы, если бы герцог Йоркский присоединился к своему брату в детской, — не унималась леди Ратленд. — Это, должно быть, главное желание его величества.

Анна почувствовала, что краснеет. Она знала, какими язвительными могут быть английские дамы. Уж не намекают ли они, что отсутствие беременности — это ее вина?

Леди Эдгкумбе засмеялась:

— Думаю, ваша милость все еще девушка!

Щеки у Анны запылали.

— Клянусь Святой Девой, мадам, я думаю, ваша милость все еще девушка, — ввернула леди Рочфорд.

Это было невыносимо.

— Как я могу быть девушкой и каждую ночь спать с королем?! — сорвалась на крик Анна.

— Спать? Там должно быть кое-что еще, — хихикнула леди Рочфорд, — иначе король с тем же успехом мог бы оставаться в своей спальне.

— Ну разумеется, там есть кое-что еще! — снова огрызнулась Анна; ее слова источали сарказм. — Когда король ложится в постель, он целует меня, берет за руку и говорит: «Доброй ночи, милая», — а утром он целует меня и говорит: «Всего хорошего, дорогая». Этого не достаточно?

Наступила тишина.

Леди Ратленд сглотнула:

— Мадам, должно быть не только это, или нам долго не видать герцога Йоркского, чего так желает все королевство.

Анна пожала плечами:

— С меня довольно того, что я имею, а большего я не знаю.

И пусть считают ее недалекой!

Леди Ратленд надавила на нее:

— Ваша милость не говорили об этом с матушкой Лёве?

Анне надоело, что ее допрашивают.

— Стыдитесь! — воскликнула она. — Я получаю столько внимания его величества, сколько хочу!

После она пожалела о своем признании, что ее брак — сплошное притворство. Дамы начнут сплетничать, а сплетни быстро распространяются при этом дворе. Она молилась, чтобы слухи не дошли до ушей короля.

Вечером в День летнего солнцестояния Анна сидела в спальне и пыталась починить застежку на ожерелье. Сюзанна и Гертруда убирали ее дневную одежду, из открытого окна доносились с Темзы крики лодочников.

Генрих должен был прийти ужинать. За дверью в соседней комнате дамы накрывали на стол. Анна слышала их разговор. Вдруг она насторожилась: было произнесено имя Кэтрин Говард.

— Кажется, король все еще увлечен ею, — раздался голос леди Эдгкумбе. — Я слышала, он часто переезжает через реку в маленькой лодке и навещает ее на виду у всего Лондона.

— А иногда ездит к ней по ночам, — сказала герцогиня Ричмонд.

Анна обмерла.

Сюзанна, которая очень старалась вновь завоевать ее доверие, сочувственно смотрела на свою госпожу:

— Не обращайте внимания, мадам. Это просто злые разговоры. Вам не нужно это слышать.

— Нет, нужно! — вспыхнула Анна. — Вы слишком многое скрывали от меня прежде.

Сюзанна умолкла.

— Милорд епископ Винчестерский, кажется, играет роль сводника! — услышала Анна слова леди Рочфорд. — Он развлекает их в своем дворце.

— Мы знаем, куда он метит! — хихикнул кто-то.

— Милорд говорит, город полнится слухами. — Это сказала герцогиня Саффолк. — И двор тоже. Люди болтают, мол, это все означает, что король намерен развестись с королевой.

— Это означает адюльтер! — с досадой произнесла леди Рочфорд.

Анне стало дурно. Тут как раз объявили о прибытии короля. Ей хотелось надавать пощечин своим дамам и ему в полную меру или, по крайней мере, отослать его прочь, чтобы свернуться где-нибудь в клубок и поплакать, но она не посмела. Нет, чего бы это ни стоило, она должна постараться и быть приятной компаньонкой за ужином и сделать все для сохранения своего брака и союза Клеве с Англией.

Она вышла к Генриху, сделала глубокий реверанс. Он был в отличном настроении, и за трапезой они говорили о его планах на объезд страны, строительных работах в Хэмптон-Корте и превосходных качествах мяса. Генрих не остался на ночь, но весьма оживленно распрощался с Анной.

На следующий день Анну взволновало появление депутации членов Тайного совета, которые попросили об аудиенции. Она приняла их в своем приемном зале в присутствии фрейлин, в легком испуге размышляя о причинах этого визита.

Говорил за всех герцог Саффолк.

— Ваша милость, — начал он с непонятным выражением на лице, — король желает, чтобы вы покинули двор и перебрались во дворец Ричмонд через два дня ради вашего здоровья и удовольствия.

В голове у Анны зазвучал сигнал тревоги. Зачем присылать к ней целую депутацию с таким сообщением? Она вспомнила, что королеву Екатерину тоже удалили от двора перед разводом. Ее ждет та же участь? Анна мигом сообразила, насколько она уязвима: иностранка, изолированная в Англии, вдали от друзей. В отличие от Екатерины, у нее не было ни своей фракции при дворе, ни могучего императора за спиной. Что ей делать?

Единственным выходом казались подчинение требованию короля и надежда на лучшее.

— Господа лорды, — сказала она, заставляя себя улыбнуться им, — я согласна удалиться по желанию его величества и подготовлюсь к отъезду как можно быстрее.

— Благодарю вас, мадам, — сказал герцог, явно приободрившись. — Все будет организовано для вашего удобства.

После ухода лордов Анна приказала матушке Лёве собирать вещи. А сама, стараясь не углубляться в раздумья о причинах королевского приказа, отправилась в молельню просить о помощи Всевышнего. Но воспоминания о Генрихе, каким он был за ужином, мешали ей. Он ни словом не обмолвился о том, что собирается отправить ее в Ричмонд, так откуда вдруг взялась эта забота о здоровье супруги?

Почти всю ночь Анна пролежала без сна. Во тьме ей казалось совершенно ясным, что действия короля — это преамбула к разводу. Даже утром уверенность в том, что ее отправка в Ричмонд не предвещает ничего хорошего, не покинула ее.

Не в силах больше выносить неопределенность, она вызвала доктора Харста.

— Мадам, что случилось? Я в смятении, отчего вы так печальны?

— Король отсылает меня прочь, — ответила она, борясь с приступом слез, и рассказала о случившемся.

Харст поспешил утешить ее:

— Мадам, мне сказали, он отсылает вас в Ричмонд, дабы уберечь от морового поветрия в городе.

— Я не слышала ни о каком поветрии в Лондоне. По словам моих дам, король до смерти боится болезней и уезжает на безопасное расстояние при первых признаках эпидемии. Он разве тоже уезжает?

— Не могу сказать, мадам.

— Доктор Харст, боюсь, это лишь предлог, чтобы убрать меня с дороги.

— Мадам, я так не думаю! Мне кажется, мотивом была забота о вашем благополучии. И по-моему, вам не из-за чего расстраиваться. К тому же Ричмонд не так уж далеко от двора. Говорят, до него меньше двух часов езды по реке.

Анну это совсем не убедило.

— Доктор Харст, при дворе ходят слухи, и в городе тоже, что король хочет заменить меня на Кэтрин Говард, так же как он отказался от королевы Екатерины ради королевы Анны и от королевы Анны ради королевы Джейн.

— Мадам, это просто слухи. Я не слышал ничего такого, что подтвердило бы их, уверяю вас. Прошу, не тревожьтесь больше. Я приеду навестить вас в Ричмонде, и если за время вашего отсутствия узнаю что-нибудь, что меня встревожит, то сообщу вам.

Слова его звучали утешительно, но в глазах посла Анна прочла тревогу и душевного покоя не обрела. С тяжелым сердцем готовилась она покинуть Уайтхолл. Утром в день отъезда к ней пришел Ратленд и сообщил об ожидающей ее барке.

— Его величество просил меня передать вам, что он приедет к вам в Ричмонд через два дня.

Какое облегчение! Тревога Генриха за нее была искренней.

— Я удивлена, что сам он не едет теперь, чтобы избежать поветрия.

— Поветрия? — Ратленд выглядел удивленным. — Мадам, сейчас нет никакой эпидемии.

— Странно, — упавшим голосом проговорила Анна. — Доктору Харсту сообщили, что меня отсылают во избежание мора.

Ратленд, похоже, не знал, что сказать.

— Если никакой моровой язвы нет, почему меня отсылают из города во избежание болезни? — не унималась Анна.

— Мадам, на этот вопрос я не могу ответить. Вероятно, доктор Харст ошибся. Вас отсылают ради вашего здоровья, потому что там чистый воздух. Так мне сказали.

Ратленд знал больше, чем говорил, в этом Анна не сомневалась. И теперь она была совершенно уверена в том, что Харста обманули.

— Его величество увидится с вами через два дня, — оживленно проговорил Ратленд.

— Я буду ждать этого, — с надеждой отозвалась Анна.

Однако, как только барка отчалила от пристани, изгнанницу охватили дурные предчувствия.

Несмотря на беспокойство, Ричмонд показался Анне маленьким раем на земле. Пока барка плавно скользила по Темзе на запад, впереди начал вырастать прекрасный дворец. Его отличало большое количество эркерных окон, сказочных башенок и турретов, над которыми возвышались увенчанные золочеными флюгерами купола, напоминавшие по форме колокол. Здание окружала мощная кирпичная стена, а позади нее раскинулся огромный олений парк.

Вскоре Анна была вынуждена признать, что иметь в своем распоряжении этот маленький рай просто чудесно. Здесь она могла спокойно бродить по внутренним дворам, сидеть у фонтанов, никем не потревоженная, и дышать ароматным воздухом в красивых садах с душистыми травами. На следующий день пошел дождь, и она гуляла вокруг сада по крытой аркаде, а потом обследовала главную башню, где располагались королевские апартаменты, созданные отцом Генриха. Ее покои находились на втором этаже, комнаты Генриха — на первом. Анна послушала мессу в богато убранной капелле, после чего полистала великолепно иллюстрированные бесценные манускрипты в библиотеке.

— Печально, что король теперь редко здесь останавливается, — сказала леди Эдгкумбе.

Она находилась при Анне вместе с леди Ратленд; обе они сопровождали королеву на прогулке по липовой аллее.

— Меня это удивляет, ведь здесь так красиво, — отозвалась Анна.

— В начале правления он часто бывал здесь, — подключилась к беседе леди Ратленд.

— Почему же теперь не приезжает?

— Он предпочитает свои более современные дворцы, вроде Хэмптон-Корта и Уайтхолла, где все королевские апартаменты находятся на первом этаже по французской моде. А эта башня теперь выглядит такой устаревшей.

— Меня это не волнует. — Анна улыбнулась. — Я выросла в старинных замках и нахожу Ричмонд прелестным.

Глава 15

1540 год

Анна пыталась широко смотреть на вещи и убедить себя: нет ничего плохого в том, что ее отправили в это прекрасное место. Она напомнила себе, что завтра приедет Генрих, и тогда станет ясно, как обстоят дела, хотя с Генрихом никогда нельзя быть ни в чем уверенной.

На следующий день Анна ждала, считая часы и пытаясь вычислить время прибытия короля. Когда стало темнеть, она приняла как данность, что ее вместе с Ричмондом забыли, бросили…

Но кое-кто все-таки появился: два человека, которых она очень хотела увидеть.

Вечером, когда Анна уже измучилась отчаянными мыслями о том, почему не приехал Генрих, объявили о прибытии леди Марии и леди Елизаветы. Невысокая худенькая молодая женщина, роскошно одетая и увешанная украшениями, вошла в комнату, держа за руку хрупкую девочку с ярко-рыжими волосами, необыкновенно старым для такого юного создания личиком и степенными манерами, вовсе не соответствующими ее шестилетнему возрасту. Обе сделали изящные реверансы.

— Миледи Мария, миледи Елизавета, добро пожаловать! — провозгласила Анна, думая, не явилась ли старшая из них как посланница короля? — Как я рада наконец-то встретиться с вами!

— Ваша милость, мы едем в Уайтхолл, и я подумала, нужно воспользоваться возможностью познакомиться с вами. — Мария говорила хрипловатым низким голосом и при этом напряженно всматривалась в собеседника, что немного смущало.

Не было сомнений в том, чья она дочь: рыжие волосы, голубые глаза, хотя черты лица несколько грубее, чем у Генриха. Ясно, она пришла не по велению короля, и Анна пала духом, но все равно это было желанное развлечение. Пока герцогиня Ричмонд водила Елизавету на горшок, Мария тепло поздоровалась с дамами Анны, особенно со своей кузиной Маргарет Дуглас, и сказала Анне:

— Леди Маргарет была одно время моей фрейлиной.

— Пока меня не заставили служить Анне Болейн. — Маргарет скривилась.

Мария напряглась.

— Эта женщина причинила моей матери и мне много горя, — горячо проговорила она.

— Я слышала, что королева Екатерина была очень милостивой и добродетельной леди, — ласково сказала Анна.

— О да! — выдохнула Мария. — Она была прекрасной матерью и до конца осталась верна своим принципам. Скорее встретила бы ужасную смерть, чем отреклась от них. Анна Болейн проявила невероятную жестокость по отношению к ней и ко мне. Это из-за нее мой отец порвал с Римом. Я постоянно молюсь, чтобы однажды он примирился со святым отцом.

Анна посчитала более безопасным кивнуть, чем отвечать на это, боясь, что Генрих не одобрит стремление своей дочери. Она почувствовала, что Мария сдерживает поток горечи и ожесточения, скопившегося в душе под ударами, которые нанесли ей жизнь и Анна Болейн.

— Но мне также говорили, королева Джейн была добра к вам и помогла примириться с королем, — осмелилась заметить Анна.

— Она была хорошей женщиной и доброй душой, да упокоит ее Господь. — Мария перекрестилась. — А теперь я должна называть матерью вашу милость.

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, — сказала Анна, беря руки Марии в свои. — Хотя, сказать по правде, едва ли я могу быть ею, мы ведь почти одного возраста. Тем не менее я намерена проявить к вам материнскую доброту и быть вашим другом. Прошу, садитесь, я пошлю за угощением. Тогда мы сможем поговорить.

Анна попросила принести вина, налила немного Марии, Маргарет и сама с удовольствием опорожнила кубок. Страхи ее как будто слегка отдалились. Она налила себе еще.

— Пока Елизавета не вернулась, я должна предупредить вашу милость, что мы не упоминаем при ней Анну Болейн, — сказала Мария. — Она девочка слезливая, и я стараюсь не огорчать ее лишний раз, но иногда проявляет своенравие, капризничает, и ей необходимо строгое моральное руководство, чтобы она не стала такой, как ее мать.

Очевидно, Мария знала Елизавету лучше, но Анну эта не по годам развитая шестилетняя девчушка просто очаровала. За разговором она поняла, как сообразительна и чутка Елизавета. В ней была живая яркость, которой не хватало Марии. Может, когда-то и Мария так же блистала, но перенесенные тяготы затушили в ней внутренний огонь.

Когда Елизавета порывисто взяла и крепко сжала руку Анны, а потом осторожно коснулась ее лица, словно не в силах поверить, что эта новая мачеха реальна, у Анны перехватило дыхание. Девочка явно нуждалась в материнской любви и стабильности в жизни. Мария, стойко ненавидевшая ее мать, вероятно, была не лучшей наставницей, хотя наверняка любила свою сводную сестру.

Постепенно Мария немного расслабилась, и присущие ей доброта и искренность проявились ярче. Анна начала получать удовольствие от ее общества, проникаясь все более теплыми чувствами к ней, но сердцем королевы целиком завладела Елизавета.

Они провели вечер, обсуждая, чему и как Елизавета учится, ее собак, кукол, развлечения при дворе и как по-разному их воспитывали; обменивались с Марией анекдотами про общих знакомых и сошлись в том, что Ричмонд — прекрасное место. Анна заметила, как обрадовалась Мария, узнав, что Анну вырастили католичкой.

— Должна признаться, я думала, вы из числа этих ужасных немецких протестантов!

— Так считают многие, — откликнулась Анна. — Мне бы хотелось, чтобы было иначе. Я хожу на мессы достаточно часто.

Мария одобрительно заулыбалась:

— Очень рада слышать это. И я поражена, как хорошо вы говорите по-английски.

— Я много работала над этим, — призналась обрадованная похвалой Анна.

После этого Мария, казалось, настроилась на еще более дружелюбный лад. К моменту, когда принцессы ушли, чтобы отправиться на барке в Уайтхолл, Анна чувствовала, что нашла себе новую подругу и обрела приемную дочь.

Был уже конец июня. Ожидая в Ричмонде мужа, который все не приезжал, Анна размышляла, продолжает ли король переплывать на лодке с гребцами Темзу, чтобы провести вечер с Кэтрин Говард в доме герцогини Норфолк.

Большинство ее дам получали сведения от друзей и родственников при дворе, поэтому новости и слухи достигали Ричмонда, хотя Анна подозревала, что их подвергают цензуре, прежде чем передать ей. Самым ошеломляющим, хотя и не неожиданным, стало известие о том, что парламент лишил Кромвеля гражданских прав и всего имущества и признал изменником.

— Это значит, он умрет и его семья останется в нищете, — сказала Анна матушке Лёве, когда они загорали на берегу реки. Ее не покидали мысли об Элизабет Сеймур и сыне Кромвеля, Грегори: какой же это тяжелый удар для них; но гораздо хуже тот, что выпал на долю Кромвеля. Анна поежилась. — Как ужасно в такой прекрасный день томиться в Тауэре, зная, что скоро вас поведут на казнь.

По словам ее дам, в Англии изменникам отрубали голову топором. В Германии, по крайней мере, усекновение головы производилось мечом, а это милосерднее. Королева Анна удостоилась сомнительной привилегии быть казненной с помощью меча, и смерть ее была скорой. Господи, пусть смерть Кромвеля наступит так же быстро, когда придет его время.

В глубине души Анна не могла поверить, что Генрих уничтожит человека, который был его главным министром, надеждой и опорой. Неужели устройство ее брака привело Кромвеля к падению? Или это был всего лишь предлог, которым воспользовалась католическая партия для его свержения?

Взяв из принесенной матушкой Лёве корзинки яблоко, Анна в тревоге задумалась: а если Генрих сам наказывает Кромвеля за то, что тот состряпал брак, более королю не угодный? Император и король Франции теперь доискиваются дружбы Англии. Вдруг союз с Клеве больше никому не нужен? Анне показалось, что она стоит на краю пропасти.

— Ясно, что Норфолк поусердствовал, чтобы свергнуть Кромвеля, — сказала она. — Лорд Ратленд говорит, король пришел в такой ужас, получив доказательства, что даже не подверг их сомнению. Но кому тогда может доверять его милость, если не Кромвелю?

Матушка Лёве ничего не ответила, так как уплыла в страну снов, оставив Анну наедине с беспокойными мыслями.

Анна уже бросила надеяться, что когда-нибудь увидит Генриха в Ричмонде, и тут он явился.

— Тысяча извинений, Анна! Дела государства и парламента задержали меня — и эта прискорбная история с Кромвелем.

— Ничего. Теперь вы здесь. — Она жалела, что не надела украшений и головного убора, но, может быть, выглядит достаточно привлекательно и в простом розовом платье, с распущенными волосами. Генрих отвел ее в аллею для игры в кегли и научил играть. Сегодня нога его не беспокоила.

— Вы победили меня! — крикнул он, крайне удивленный, когда по какой-то счастливой случайности Анна выиграла, хотя и не рассчитывала на такое. — Еще раз! — скомандовал Генрих, и на этот раз вышел победителем сам.

Они сели ужинать рано, чтобы король успел вернуться с приливом. Анну так и подмывало спросить, почему ее держат здесь, в Ричмонде, но вечер проходил на редкость приятно, и она не хотела рисковать, что все испортит.

— Надеюсь, ваша милость приедете еще, — сказала Анна, когда Генрих на прощание поцеловал ей руку.

— Я приеду завтра, — ответил он и оставил ее такой счастливой, какой она не чувствовала себя уже много недель.

Анна даже налила себе вина, чтобы отпраздновать успех.

На следующий день она более внимательно отнеслась к своему наряду, намереваясь соблазнить Генриха и заманить его к себе в постель. Выбор пал на красно-черное платье с низким вырезом, украшенное тяжелыми золотыми накладками, с длинными разрезными рукавами, взбитыми в пуфы посредством бантов и подвязок. К нему она надела ожерелье с подвеской в виде креста с жемчужинами. Волосы оставила распущенными, словно невеста.

Когда Генрих появился, Анна заметила, как он скользнул взглядом по ее груди. Однако сегодня настроение у него было другое, сам говорил мало, а ее речи едва слушал. Ужин прошел второпях, так как Генриху не терпелось вернуться в Уайтхолл.

«Может быть, — размышляла Анна, ворочаясь в постели, — на него начало давить сознание, что казнь Кромвеля — это ошибка или, не дай Бог, его обидело нескромное платье». Щеки Анны запылали при мысли, что Генрих мог догадаться о ее планах соблазнить его и она унизила себя. В другой раз она наденет что-нибудь более приличное.

Но когда он вообще наступит?

— Мадам, проснитесь! — Матушка Лёве тормошила ее.

Анна неохотно вытащила себя из сна, в котором она находилась в Клеве, чувствовала себя в полной безопасности и ей никуда больше не нужно было уезжать. Проснувшись окончательно, она обнаружила, что на улице еще темно.

— Что случилось? — невнятно спросила Анна, протирая глаза.

В мерцающем свете принесенной матушкой Лёве свечи она видела стоявшие на каминной полке часы. Было чуть больше двух ночи.

— Мадам, мистер Берд из личных покоев короля здесь и хочет видеть вас. Вам нужно встать и поскорее принять его.

Судя по тому, как торопила ее няня, и неурочному часу, Анна решила, что, наверное, кто-то умер. Только не король, Господи, не допусти!

Она дрожала, когда матушка Лёве надела на нее бархатный ночной халат и застегнула его у самого горла. Вставив ноги в туфли, причесанная и умытая, Анна вошла в свои личные покои, где спешно собирались ее перепуганные дамы, которые услышали шум и накинули на себя что попало под руку: кто завернулся в накидку, а кто так и остался в ночной сорочке.

— Приведите себя в порядок и проводите меня в приемный зал, — приказала Анна. — Ко мне пришел посетитель от короля.

Даже в этот час мистер Берд был одет безупречно, чисто выбрит и бодр. Когда Анна заняла свое место на помосте, он быстро поклонился ей и приступил к делу:

— Ваша милость, я принес послание от короля.

— В такой час? — удивилась она.

— Увы, мадам, дело срочное, его нужно представить в парламент утром. — (Анна приготовилась услышать дурные вести.) — Его величество желает сообщить вам, что он испытывает тяжкие сомнения относительно законности вашего брака.

В глубине сердца Анна ожидала такой развязки. Слова Берда вызвали страх и растерянность, но не шокировали. Что со мной будет? Как отвечать? Голова пошла кругом.

— Его величество, — продолжил Берд официальным тоном, — облегчил совесть, изложив свои сомнения парламенту, который, понимая, что у короля есть всего один наследник для обеспечения передачи власти, и опасаясь гражданской войны в случае пресечения рода, просили его милость поручить изучение вопроса о законности вашего брака епископам и духовенству.

Анна слушала сквозь нарастающий стук в висках. Неужели Генрих такой трус, что не осмелился обсудить свои сомнения с ней? И ему пришлось заручиться мнением официальных лиц, прежде чем отправить своего вестника?

— Мадам, для того чтобы законность вашего брака изучалась церковным судом, необходимо согласие вашей милости, вот почему я здесь, — продолжал Берд.

Теперь все ясно. Визит посланца короля специально был устроен в такое время, чтобы запугать ее и вынудить к согласию. Ночью человек более беззащитен и склонен воспринимать даже незначительные проблемы как огромные. Анна тряслась, понимая, что это не сон, а реальность, и ей нужно принять важнейшее решение. Королева Екатерина столкнулась с такой же дилеммой и выбрала путь, который считала правильным, — и пострадала за это: ее затравили, и она умерла раньше срока. С тех пор король успел казнить еще одну жену. Если Анна заупрямится, станет ли он колебаться, прежде чем отправит ее на эшафот?

Анна онемела. Разум ее полнился страхом и гневом. Она не сделала ничего дурного и не должна была оказаться в таком положении. Альянс нужно сохранить, но какой ценой? Стоит ли он ее страданий или даже самой жизни? Если король отвергнет ее сейчас и отправит домой опозоренной, никакой другой мужчина не подумает взять ее в жены. Мало того, ее брат, каким бы слабым он ни был, почувствует себя обязанным отомстить, объявив войну Англии, когда у его ворот стоит армия императора. Вильгельм может даже обвинить ее, Анну, в том, что союз распался, так как она не слишком старалась угодить королю. Он посчитает ее поведение вредным для Клеве, может, даже назовет ее изменницей…

Анне показалось, что она вот-вот упадет в обморок.

Берд ждал ответа. Если королева откажет ему в том, зачем он явился, через пару часов ее могут отвезти в Тауэр. Инстинкт подсказывал сказать: «Да, да, делайте что хотите!» — но долг перед братом и Клеве не позволил ей поступить так.

Огромным усилием воли Анна заставила себя встать:

— Мистер Берд, я обдумаю это сложнейшее дело очень тщательно. Скоро вы получите мой ответ. Прошу вас, подождите здесь.

По лицу Берда было видно, что он не слишком обрадован, но возражений не последовало. Посланец короля поклонился, и Анна вышла, уводя за собой своих дам.

Она хотела было лечь и переспать с этим, однако, вернувшись в опочивальню, поняла, что уснуть будет невозможно. Мудрый совет — вот что ей сейчас нужно. Анна вызвала церемониймейстера, который пришел, спотыкаясь, заспанный и наскоро одетый.

— Пошлите за доктором Харстом, — распорядилась она. — Извинитесь, что потревожили его покой, но попросите немедленно приехать. Это дело жизненной важности.

Церемониймейстер неуклюже вышел. Анна молилась, чтобы ему удалось поймать удобный момент прилива и добраться до Вестминстера, где жил Харст. Она приказала подать себе вина, чтобы успокоиться. Потом стала ждать и ждала, ждала. Дамы сидели вокруг нее, подавляя зевоту. Они все слышали слова Берда или им передали, с какой целью тот приехал. Никто не разговаривал. Все зависло в неопределенности, и казалось, ситуация разрешится только с появлением Харста, который волшебным образом разрешит проблему. Анна горячо на это надеялась.

Пробило три часа. Анна приказала, чтобы мистеру Берду подали в приемный зал вина и маленьких пирожных, а сама выпила второй кубок. Прошел еще час. Она пыталась избавиться от чувства вины за то, что заставляет посланника короля ждать, но он-то не постеснялся прервать ее сон.

Наконец, в четыре часа, через дверь, открывавшую доступ на лестницу и в пустые покои короля, вошел доктор Харст. Анна отправила слугу, чтобы тот провел его именно этим путем и посол не встретился с Бердом.

— О мой добрый друг, никогда не была рада видеть вас больше! — воскликнула она, протягивая руки к послу.

К этому моменту Анна опорожнила уже три кубка вина и расчувствовалась.

— Что случилось, мадам? — спросил Харст, озабоченно сдвинув брови.

— Король испытывает тяжкие сомнения по поводу законности нашего брака. Он посоветовался с парламентом и хочет, чтобы в деле разобрался церковный суд, для чего необходимо мое согласие. Для его получения король прислал сюда одного из своих джентльменов, мистера Берда, сегодня в два часа ночи.

— Надеюсь, вы не дали ему ответа? — в тревоге спросил Харст. — Нам нужно тщательно все взвесить.

— Именно поэтому я и послала за вами. Я сказала, что скоро дам ответ. Мистер Берд ждет. Доктор Харст, что мне делать? — По ее щеке сползла слеза.

Харст пожал руку Анны. Она приняла этот нехарактерный жест за выражение сочувствия.

— Думаю, нам нужно попросить совета у вашего камергера, — сказал посол. — Он кузен короля и хорошо его знает, к тому же он ваш друг. Я подозреваю, Ратленд уже что-то слышал об этом деле. Давайте обсудим все с ним и выберем лучший способ действий.

Анна отпустила своих дам и послала за Ратлендом, который привел с собой Уаймонда Кэри в качестве переводчика. Она предпочла бы не говорить об этом деле в присутствии высокомерного Кэри, но выбора не было: ей не хотелось, чтобы Сюзанна Гилман распространяла сплетни. Обида на подругу так и не утихла, ее предательство вызывало жгучую боль.

— Милорд, — обратился Харст к графу, — его королевское величество прислал королеве послание и требует на него ответа.

По выражению понимания на вытянутом лице Ратленда Анна поняла, что ее камергеру уже известна суть «послания».

— Я знаю об этом деле, — признался он и повернулся к Анне. — Мне отдали распоряжение не упоминать о нем, пока король сам не сообщит вашей милости.

— Похоже, я всегда последней узнаю о происходящем, — сухо заметила она, обратив внимание, что Кэри смотрит на нее как будто с легким сочувствием, отчего немного потеплела к нему. — Милорд, я позвала вас и доктора Харста, потому что не знаю, какой ответ мне следует дать королю. Мистер Берд ждет. Я не могу держать его в ожидании дольше.

Ратленд ненадолго задумался.

— Мой совет, мадам: отправьте королю такой ответ, какой считаете наиболее подходящим, напишите его или передайте на словах.

— Писать я ничего не буду! — отрезала Анна. — Вы можете передать мой ответ королю, доктор Харст?

— Ни в коем случае, мадам! Ему не понравится мое вмешательство, и он не даст мне возможности оказывать вам помощь в будущем.

— Хорошо, я отправлю мистера Берда. Но что мне сказать?

— Не давайте немедленного согласия, — настаивал Харст. — Пообещайте королю, что серьезно обдумаете его просьбу. Скажите, что его посланец застал вас врасплох. Потяните время.

— Но это лишь отсрочит принятие решения, — сказала Анна, разочаровавшись, что ни Харст, ни Ратленд не подсказали ей, какой линии держаться. — Если я дам согласие, боюсь, его милость найдет способ развестись со мной. Это означает возвращение в Клеве с позором, что может поставить под угрозу дружбу между моим братом и королем. Может даже разгореться война, а я понесу наказание. Но если я отвергну просьбу его величества, мне придется нелегко… — Она вдруг не удержалась и заплакала.

— Мадам, успокойтесь, — мягко проговорил Ратленд. — Его королевское величество хочет всего лишь жить в согласии с законом Божьим и облегчить свою совесть и вашу. Все будет сделано во благо, так что у вашей милости есть повод радоваться, а не горевать.

Анна утерла глаза и кивнула, чувствуя себя опустошенной. Может быть, Генрих и правда всего лишь проверял, что все законно и без изъянов.

Она взглянула на доктора Харста, ища у него руководства, однако тот лишь сочувственно улыбнулся ей. Тогда Анна повернулась к Ратленду:

— Прошу вас, скажите мистеру Берду, что я обдумываю просьбу короля.

Когда камергер ушел, улыбка исчезла с лица посла.

— Мадам, не могу выразить, как я возмущен. Нельзя допустить продолжения этого дела, пока мы не проконсультируемся с герцогом Вильгельмом. Вы правы в своих опасениях. Если вы воспротивитесь аннулированию брака, как сделала королева Екатерина, то рискуете столкнуться с последствиями этого решения и ваш брат действительно может почувствовать себя обязанным пойти ради вас войной на короля. Вот почему я не стал бы отправлять никаких посланий его величеству. Я не хочу, чтобы мои действия или ваши были восприняты неправильно.

— Что мне делать? — в отчаянии спросила Анна. — Не лучше ли просто согласиться? Если король будет испытывать благодарность и расположение ко мне, он сохранит добрые чувства и к Клеве, тогда ничто не будет угрожать альянсу.

— Увы, мадам, боюсь, королю больше не нужен этот альянс. Император и король Франции оба с ног сбиваются, чтобы заручиться его дружбой.

— Значит, Вильгельм не обвинит меня в том, что альянс распался?

— С чего бы ему это делать? Мадам, если король разведется с вами, он наверняка захочет умиротворить герцога любыми средствами. Войны он вовсе не хочет.

— Но если он укрепит дружбу с императором, Карл может потребовать от короля поддержки в истории с Гелдерном.

— Думаю, его величество находится в том положении, что может диктовать условия, мадам. Мы должны сделать все возможное, дабы сохранить его доброе расположение к Клеве. Если он откажется от своей дружбы, этот разрыв будет делом его собственных рук, не ваших.

— Вы не знаете моего брата! — Анна заламывала руки. — У него очень твердые взгляды на то, как должны вести себя жены. Он станет винить во всем меня! Если я с позором явлюсь обратно в Клеве, он может меня убить!

— Мадам, успокойтесь, прошу вас! — убеждал ее Харст. — Предоставьте это мне. Я отправлюсь в Уайтхолл, как только рассветет, и попытаюсь расспросить кое-кого из членов Тайного совета, чтобы узнать, действительно ли король просто хочет удостовериться в законности вашего союза. Учитывая проблемы с его прежними браками, это не выглядит чем-то невероятным.

Анна сомневалась, но позволила Харсту уйти и легла в постель, избегая разговоров с дамами.

— Я устала, мне нужно поспать, — сказала она им.

Разумеется, ни о каком сне не могло быть и речи, но Анна нуждалась в передышке. Королева налила себе еще вина.

Харст уехал вскоре после рассвета. Наутро Анна чувствовала себя истощенной, нервной и больной и не могла ничем заниматься, даже вышивкой. Когда герцогиня Саффолк попросила музыкантов сыграть, ей пришлось остановить их, чтобы у нее не разболелась голова. Анна сидела, не в силах даже поддерживать разговор, ей не давали покоя воспоминания о ночных событиях, сменявшиеся мыслями о том, чем сейчас занят Харст и когда он вернется. За обедом она ничего не ела.

Вскоре после часа дня Анна услышала приближающиеся шаги и мигом вскочила на ноги. Но это был не доктор Харст. Вместо него явились лорд-канцлер Одли, епископ Гардинер, герцог Саффолк и другие члены Тайного совета.

Анна опрокинула стул, торопясь войти в приемный зал.

— Я не должна заставлять лордов ждать, — сказала она дамам. — Они пришли от короля.

Она не даст Генриху повода для недовольства.

Саффолк, как обычно, вел себя грубовато и по-свойски — человек короля до кончиков ногтей. Лорд-канцлер был бесстрастен и вкрадчив, епископ хмур, сердит и непреклонен. Остальных, помимо мистера Кэри, которого привели в качестве переводчика, Анна не знала, но они все, по крайней мере, вежливо поклонились при ее появлении.

— Мадам, — начал Одли, — позвольте представить вам епископа Гардинера, сэра Томаса Чейни, сэра Ричарда Рича — все они члены Тайного совета — и сэра Уильяма Кингстона, ревизора королевского двора и констебля Тауэра.

Тауэр! Анна почувствовала, как у нее похолодела кровь, пока она подбирала слова, чтобы приветствовать иссохшего старика, который, казалось, едва дышал, но учтиво поздоровался. Неужели на улице стоят солдаты, готовые арестовать ее? Или сэра Уильяма привели сюда только для того, чтобы нагнать на нее страху?

— Мадам, — вступил в разговор Саффолк, — мы здесь для того, чтобы повторить просьбу короля о вашем согласии на церковное расследование законности вашего брака и выслушать ваш ответ.

Анна заставила себя милостиво улыбнуться:

— Милорд, я очень серьезно обдумываю этот вопрос. Вы вскорости получите мой ответ.

Саффолк раздраженно хмыкнул:

— Хорошо, мадам, но будет уместно, если вы не станете тянуть слишком долго. Дело не терпит отлагательств.

Анна молча кивнула.

Тишину нарушил голос Одли:

— Мы получили некоторые документы, имеющие отношение к предварительному соглашению о вашей помолвке. Вам известно, проводились ли официальные процедуры по ее аннулированию?

Анна силилась сохранять спокойствие.

— Господа лорды, как я уже говорила королю, в момент помолвки я была ребенком. Мне сообщили об этом после заключения соглашения. Через несколько лет меня поставили в известность о том, что помолвка расторгнута. Боюсь, больше я ничего не могу добавить.

— Значит, когда обсуждался вопрос о вашем браке с королем, вы считали себя свободной для замужества?

— Да, милорд.

— И вы не знали, что ваша помолвка не была официально расторгнута?

— Я думала, что она расторгнута.

Одли вздохнул:

— Мадам, ваш брат прислал королю в качестве доказательства нотариально заверенный сертификат, составленный и подписанный в присутствии великого магистра двора Гохштадена и вице-канцлера Олислегера. В нем утверждается, что предварительное соглашение было аннулировано пятнадцатого февраля тысяча пятьсот тридцать пятого года.

— Значит, у вас есть необходимое доказательство, — сказала Анна, испытав облегчение.

— Нет, мадам, мы его не имеем! — рявкнул Гардинер. — От этого сертификата попахивает подделкой. Под ним стоит печать с изображением пивной кружки! Можно ли доверять такому документу?

— Более того, — добавил Одли, — в нем не содержится обещанных советниками герцога доказательств.

— Возникает впечатление, что никто в Клеве не может их предоставить, потому что они просто отсутствуют, — пролаял Гардинер. — Должны быть соответствующие записи в церковном архиве, и в архивах герцогства Клеве тоже, но, похоже, их не удалось найти.

Анна поняла, что дело об аннулировании брака может обернуться серьезными проблемами, но решила ничего не отвечать, не посоветовавшись с доктором Харстом.

— Это звучит так, будто вы обвиняете меня в очевидном отсутствии доказательств, господа лорды.

Одли откашлялся:

— Вовсе нет, мадам. Мы просто хотим дать понять вашей милости, с какими трудностями столкнулись, пытаясь подтвердить законность вашего брака.

— Но я официально отказалась от помолвки по просьбе его величества.

— Боюсь, это не удовлетворяет короля, — сказал Гардинер. — Он не может рисковать, что права его потомства на престол, если ваша милость родит ему детей, могут быть оспорены. Все должно быть неопровержимо законно. Другой вопрос, который мы должны задать… — Он сделал паузу и хищно, как ястреб, посмотрел на Анну. — Может ли ваша милость выносить королю детей?

Краска бросилась в лицо Анне. Ответ им известен! Но она не станет подтверждать их догадки. Если брак не завершился физической близостью супругов — это основание для его аннулирования. Признайся она в этом, и господа лорды не станут утруждать себя разбором деталей помолвки!

— Я каждый день молюсь об этом благословении, — сказала она.

— И вы не знаете ни о каких препятствиях к его обретению? — не отставал Гардинер, впиваясь в нее черными глазами.

— Ни о каких, милорд. — Пусть считают ее наивной!

— Мы хотели бы поговорить с вашими дамами, — сказал лорд Одли.

Анна мысленно вернулась к тому странному разговору, который имела с леди Ратленд, леди Рочфорд и леди Эдгкумбе недели две назад. Он был похож на допрос, и теперь она подозревала, что им приказали расспросить ее о том, что происходит у них с Генрихом в спальне.

— Я пошлю за ними, — ответила Анна, понимая, что они скажут.

Следующий час или около того Одли и Гардинер провели, беря показания у придворных дам; каждую расспрашивали отдельно. Одна за другой женщины выходили из зала смущенные, расстроенные или с поджатыми губами.

— Мы ничего не можем сказать, мадам, — таков был их постоянный рефрен, когда Анна донимала их вопросами, что происходит, но она легко могла представить, о чем их спрашивали.

Матушка Лёве отказалась повиноваться.

— Я сказала, что не говорю по-английски. В конце концов они от меня отстали, и Катарину с Гертрудой тоже бросили донимать. Они не заставят меня потворствовать никаким аннулированиям!

Анна обняла ее:

— Благодарю вас, мой бесценный друг. Что их интересовало?

— Девушка ли вы до сих пор. — Матушка Лёве многозначительно глянула на нее.

Анна поделилась с няней своими подозрениями, что леди Рочфорд, леди Эдгкумбе и леди Ратленд получили задание выведать у нее правду.

— Теперь все они, без сомнения, радостно пересказывают то, что узнали.

По прошествии часа последняя фрейлина вернулась из приемного зала. Через пару минут Анну вызвали обратно.

— Я пока еще королева! — сказала она церемониймейстеру. — Никто не вызывает меня! Скажите лордам, что я дам им аудиенцию через четверть часа.

Она отстояла свое достоинство, но какой ценой! Это были самые долгие пятнадцать минут за всю ее жизнь. И когда Анна вошла в приемный зал в сопровождении своих дам, то застала Одли и Гардинера в не слишком хорошем настроении. Они не стали тратить времени и сразу приступили к сути дела.

— Мадам, мы услышали свидетельства того, что ваш брак с королем остался не приведенным к окончательному завершению.

Анна не ожидала такой прямоты.

— На это пусть ответит король. Он всегда был очень внимательным супругом.

— Его величество уже открыл нам, что ни разу не имел сношений с вашей милостью, — сказал Гардинер. — Король заявил, что его ум не соглашался на это, так как в сердце своем он знал, что вы жена другого мужчины и ему нельзя к вам прикасаться.

— Мы хотели бы, чтобы ваша милость дали показания, подтверждающие свидетельство его величества, — предложил Одли.

— Господа лорды, я хотела бы посоветоваться с послом Клеве, прежде чем напишу или подпишу что-либо, — не сдавалась Анна. — Я ожидаю его прибытия сюда сегодня вечером. Прошу вас, позвольте мне поговорить с ним. Мне нужно сообразоваться с тем, чего ожидает от меня мой брат герцог.

Она видела, что лорды недовольны ее ответом.

— Хорошо, мадам. — Одли вздохнул. — Мы вернемся в Уайтхолл и будем ждать, как вы просите.

Теперь уже Анна не сомневалась, что Генрих нацелен на развод с ней, и результат любого разбирательства заранее известен. Но как быть с ее желаниями? Что будет с альянсом, сохранение которого она считала своим долгом?

В ожидании доктора Харста Анна совершила короткую прогулку на свежем воздухе под хмурыми грозовыми облаками, отражавшими ее настроение, спрашивая себя, чего хочется ей самой. Генриха она не любила, но привязалась к нему, находя, что хорошего в нем больше, чем плохого. Анна могла поклясться, что король тоже к ней не равнодушен. Он достаточно явно продемонстрировал это, хотя, очевидно, все это время таил в душе сомнения относительно их брака. Может быть, слухи были правдивы и она ему сразу не понравилась. И тем не менее Генрих предпринял усилия, чтобы проявить доброту к ней, и она не сомневалась в том, что между ними начала завязываться дружба. Вероятно, мог наступить момент, когда король забыл бы о неувязках с ее помолвкой. Но потом на глаза ему попалась Кэтрин Говард, и он был очарован ею. Неужели его сомнения возродились из-за страсти к ней?

«Хочется ли мне остаться с ним теперь?» — спрашивала себя Анна. Она могла бы жить без постоянной тревоги, страха, что недостаточно хороша, и все же перспектива потерять дружбу Генриха и лишиться его общества огорчала ее, хотя она и злилась на него. Ей понравилось быть королевой, пользоваться всеобщим почтением и привилегиями, которые давал этот статус. Приятно было чувствовать, что она оказывает услугу Клеве и Англии. Анна начала свыкаться с мыслью, что заплатить за это, вероятно, придется тем, что никогда больше она не познает радостей плотской любви и материнства.

Генрих за многое должен ответить! Анна продолжала шагать по саду, и в ней рос гнев. Эта суета вокруг помолвки — полная чушь! Вильгельм — человек предусмотрительный: он не допустил бы ее замужества, если бы она не была свободна. Она истинная супруга короля и всегда ею будет, пока смерть не разлучит их. Возмутительно, что его министры так ее унизили. Она принцесса Клеве, и ее нельзя просто отправить домой с пожитками как ненужную вещь. Отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал, как с ней обходятся. Курфюрст Саксонский и его союзники протестанты будут шокированы. Объявление войны — меньшего король не заслуживал…

— Ваша милость! — окликнула ее Кейт Кэри. — Доктор Харст здесь.

Анна кинулась в дом.

Посол ждал в ее приемном зале.

— Слава Богу, слава Богу! — воскликнула она, жестом призывая его подняться из поклона. — Лорд-канцлер и епископ Гардинер были здесь. Никогда еще я не испытывала такого унижения… — Анна описала события сегодняшнего утра. — Они уехали обратно ко двору и ждут моего ответа.

Харст разъярился:

— Они допрашивали вас в мое отсутствие? Ясно, что они дождались, пока я удалюсь на безопасное расстояние! Ну что ж, мадам, я вернусь ко двору утром, чтобы протестовать против этого несправедливого расследования и этих в высшей степени сомнительных действий. Я спрошу, является ли это английским обычаем — заключать брак с принцессой, как ваша милость, а потом избавляться от нее по первому капризу. Не могу поверить, что король одобрил такое обращение с вами, и я потребую, чтобы Тайный совет проинформировал его о содеянном.

— Да благословит вас Господь, — выдохнула Анна.

Воистину, этот добрый человек был настоящим ее защитником. И все же она вовсе не была уверена, что цель действий короля могла вызвать хоть какие-то сомнения или что он не знал, какую тактику применяют его советники.

— Расскажите мне, что происходит при дворе, — обратилась Анна к послу.

Харст вздохнул:

— Я попросил о встрече с Тайным советом. Меня заставили прождать до послеобеденного времени, после чего вызвали к себе, и я оказался перед герцогом Норфолком, архиепископом Кранмером, сэром Энтони Брауном и епископом Даремским. У них хватило любезности извиниться, что не пригласили меня отобедать с ними, — сказали, это было упущение. Когда я спросил, что предвещает послание короля вашей милости, епископ ответил мне, что простой люд распускает слухи о незаконности вашего брака. Поэтому для подтверждения его легитимности и во избежание гражданской войны в будущем его величество приказал провести судебное разбирательство. А потом они заверили меня, что с вами будут обращаться так, как подобает при вашем королевском статусе.

— Король хочет аннулировать брак, а не подтвердить его законность, — сказала Анна. — Они просто морочили вам голову лживыми речами.

— Епископ Даремский заверил меня, что король настроен дружественно по отношению к вашей милости и, вероятно, оставит вас своей супругой, каковы бы ни были результаты разбирательства. Но меня это не убедило. Я остался под впечатлением, что король и его советники работают против ваших интересов, и после вашего рассказа об их сегодняшних действиях соглашусь: они нацелены на расторжение брака. Но я все равно выражу протест от вашего имени и в самых суровых выражениях.

У Анны упало сердце.

— Я так благодарна вам, доктор Харст. Они сказали что-нибудь еще?

— Спросили, не напишу ли я письмо герцогу Вильгельму с объяснением дела, но я отказался. Пусть сами с ним объясняются! После встречи я пытался убедить епископа в необходимости отложить разбирательство до тех пор, пока герцоги Клеве и Саксонии не пришлют послов в Англию, но он ничего не хотел слушать. Так что, мадам, я буду вашим единственным адвокатом.

— Лучшего я не могу себе представить, — ответила Анна.

Их беседу прервали раздавшиеся внизу, у гейтхауса, крики. Анна поспешила к окну:

— Прибыла группа джентльменов. О нет! Это снова лорд-канцлер и епископ Гардинер с Саффолком и остальными. Констебль Тауэра тоже здесь. Зачем они вернулись? Они сказали, что будут ждать, сколько мне потребуется.

Анна задрожала, испугавшись, что они пришли ее арестовывать, что король рассержен ее отказом содействовать расследованию и наказывает ее за строптивость.

У нее закружилась голова, и она пожалела, что ничего не ела за обедом. Чувствовала ли Анна Болейн себя так же в тот день, когда за ней пришли?

— Наверное, король настоял, чтобы они получили ваше согласие на расследование, — высказал соображение доктор Харст.

— Надеюсь, это их единственная цель. — Анна говорила смело, хотя на самом деле изрядно трусила. — Может, лучше согласиться? Противно, если кто-то подумает, что я цепляюсь за мужа, который меня не хочет. Нужно быть разумной.

Если еще не поздно.

— Решать вам, мадам, — сказал Харст. — Как бы вы ни поступили, я буду вас поддерживать.

Снова сев на трон, Анна разгладила юбки и проверила, не съехал ли набок капор. Она примет их как королева. Ее не запугать. Харст встал справа от нее, Уаймонд Кэри как переводчик — слева. Сердце Анны колотилось от страха. Это было началом конца, она не сомневалась.

Когда советники вошли, мир вдруг завертелся вокруг нее, и свет померк.

Открыв глаза, Анна увидела склонившуюся над ней матушку Лёве.

— Вы были в обмороке, мадам. Теперь вы с нами?

Анна медленно села прямо, чувствуя себя как будто оглушенной. Вокруг суетились дамы, доктор Харст и лорды смотрели на нее с озабоченными лицами.

— Со мной все хорошо, — сказала она фрейлинам. — Оставьте нас.

— Ваша милость полностью оправились? — спросил Саффолк. — Мы можем подождать, если вам нужно время отдохнуть.

Тревога вновь охватила Анну.

— Думаю, ее милость была бы очень… — начал Харст.

— Мне уже лучше, благодарю вас, господа лорды, — оборвала его она. — Прошу вас, продолжайте.

Саффолк благодарно улыбнулся:

— Мадам, вам известно, что парламент хочет, чтобы вопрос о законности вашего брака был рассмотрен собором духовенства. Вашей милости понятно, что это означает?

— Да, понятно, — ответила Анна. — Епископы определят, было ли соглашение о моей помолвке должным образом расторгнуто.

— Именно так, мадам, — сказал Одли. — И если они обнаружат, что официальной его отмены не произошло, то могут признать брак несостоятельным. Мы здесь для того, чтобы заверить вас: его величество готов сделать все, что в его силах, дабы вы не пострадали от неблагоприятных последствий этого.

— Я ценю предупредительность его величества, — сказала Анна, преисполненная облегчения оттого, что эти господа явились не для выполнения более страшного распоряжения.

— Разумеется, епископы могут признать ваш брак состоятельным. — Одли улыбнулся.

Анна ни на миг в это не поверила.

— Его величество уже удовлетворил прошение парламента?

— Да, мадам. Сегодня он сказал, что действует во славу Господа ради благополучия королевства и торжества правды. Осталось только, чтобы ваша милость согласились с передачей дела на рассмотрение духовных лиц, сведущих в таких вопросах.

Анна приняла решение. Она посмотрела на советников, стараясь не выдать страха:

— Я всегда соглашаюсь с решениями его величества.

— Тогда, мадам, — включился в беседу Гардинер, заметно потеплев, — по нашему мнению, все пройдет хорошо и благое желание короля установить истину будет исполнено.

— Без сомнения, его величество будет рад услышать, что я проявила такое благоразумие, — сказала Анна Харсту, после того как советники убыли с довольными улыбками и многочисленными добрыми пожеланиями; некоторые из них наверняка в сердце своем были достойными людьми, и им неприятно было запугивать невинную женщину. — Он явно не забыл, как стойко давала ему отпор королева Екатерина. Леди Рочфорд говорила мне, что она продержалась больше восьми лет, даже после того как он развелся с ней и женился на Анне Болейн. Но я слеплена не из такой прочной глины и у меня нет ребенка, которого нужно защищать. Есть, конечно, и ради него я приняла верное решение. — Меня теперь беспокоит только одно: чтобы мой брат не разозлился на меня за согласие на это разбирательство.

— Он скорее рассердится на короля, — предсказал Харст. — Хотя я с болью вынужден сказать, что не сомневаюсь в желании его величества добиться развода. Мистер Рич сказал мне на прощание, что, если ваш брак с королем чисто номинален, Церковь вправе расторгнуть такой союз в любом случае.

— Они обложили меня со всех сторон, все предусмотрели, — печально проговорила Анна.

Голос Харста дрожал от возмущения.

— Король, должно быть, абсолютно уверен в расположении к нему императора, раз рискует вызвать гнев герцога. Нам остается надеяться, что он щедро обеспечит вас, дабы умиротворить вашего брата.

Анна тоже на это рассчитывала. По справедливости, Генрих обязан был компенсировать ей утрату так и не надетой короны.

Вечером она написала ему — заверила, что согласна на рассмотрение вопроса о законности их брака собором духовенства, хотя не сомневается в его легитимности. Тем не менее, если епископы решат иначе, она надеется, что его милость будет и дальше смотреть на нее с приязнью. Письмо было отправлено ко двору с вечерним приливом.

Утром доставили послание от Тайного совета: она должна прекратить переписку с королем.

Это было обидно до слез. Когда из Уайтхолла прибыл Харст, Анна оборвала его прежде, чем он успел заговорить.

— Прочтите. — Она сглотнула, силясь сохранить спокойствие. — Это еще не все.

Харст зачитал вслух:

— «Послы Клеве не сдержали своего обещания предоставить доказательства расторжения помолвки леди Анны с сыном герцога Лоррейнского. Вместо этого они прислали документ, который вызывает еще больше сомнений, и таким образом получается, что брак короля никак не может быть признан имеющим законную силу». Мадам, это какой-то ужас! Они затыкают вам рот, когда вы имеете все основания подать голос в свою защиту.

— В Клеве есть люди, которых тоже можно обвинить. — Анна не стала называть их по именам, потому что если кто и совершил ошибку, так это ее отец или его советники. — Если бы моя помолвка была должным образом расторгнута, я не оказалась бы в таком опасном положении.

— Вам не грозит никакая опасность, мадам, — заверил ее Харст.

— Но если я разозлила короля, разве это само по себе не опасно? Что я теперь могу делать, кроме как изображать, будто меня все устраивает? Мне нужно написать Тайному совету, заверить лордов в своих добрых намерениях и сказать, что я никогда не отступлюсь от решения доставлять удовольствие его величеству.

— Не делайте пока ничего, мадам. Я думаю, скоро все разрешится. Вчера епископы собирались в Вестминстерском аббатстве во главе с архиепископом Кранмером. Я слышал, они опрашивали свидетелей под присягой.

— Ах! Не сомневаюсь, моих дам привлекли к этому делу! — Анна невесело рассмеялась. — Я воспользуюсь вашим советом, мой добрый друг.

Она оставила Харста допивать эль перед возвращением в Уайтхолл, а сама вошла в свои личные покои, где ее дамы играли в карты, налила себе большой кубок вина — никогда еще Анна не нуждалась больше в кураже, который давала выпивка, — и с удовольствием осушила его. Потом села и взяла в руки пяльцы, пытаясь не думать о том, чего наговорили вызванные в суд свидетели. Заявили ли они, что король никогда не хотел ее? Запишут ли эти показания, чтобы их читали грядущие поколения?

Щеки у нее горели при мысли о том, что Генрих сам мог открыть миру подробности происходившего — или непроисходившего — между ними в постели и заявить, что она оставалась девственницей, какой он взял ее в жены. Но больше всего она боялась, как бы король не заявил, что взял ее вовсе не девственницей. Анна содрогалась от стыда. Если она вернется домой отвергнутой невестой, Вильгельм, при большом везении, может, и смилостивится над ней, но если узнает, что она уехала к жениху обесчещенной, то уж точно убьет ее, в этом сомневаться не приходилось, и никто не станет его винить. Невыносимо было сидеть и ждать решения своей судьбы, оставаясь в полном неведении и теряясь в догадках, что же все-таки происходит. Сегодня епископы соберутся вновь. Они станут изучать и обсуждать показания свидетелей, и то, что должно оставаться тайной супругов, будет явлено всему миру. Анна с первой брачной ночи подозревала, что Генрих раскрыл ее тайну. Оградит ли он ее от позора и его ужасных последствий?

Часть третья. Сестра короля

Глава 16

1540 год

Позже тем же вечером в Ричмонд прибыл мистер Берд и сразу попросил о встрече с Анной.

— Он назвал вашу милость леди Анна! — воскликнула герцогиня Саффолк. — Какая наглость!

Анна ничего не сказала. Она знала, что это означает, и про себя задавалась вопросом: «Кто я теперь?»

Мистер Берд, по крайней мере, проявил любезность по отношению к ней и поклонился.

— Мадам, — сказал он мрачно, — сегодня в три часа епископы пришли к общему согласию в том, что его величество и вы не связаны полноценно заключенным между вами браком, и объявили его не имеющим силы.

Анна ожидала этого, однако весть все равно шокировала. Она подумала, что сейчас лишится чувств, но нет, ноги продолжали держать ее, и дыхание не прервалось. Голова полнилась вопросами, правда, ни один из них она не могла задать — онемела.

Берд смотрел на нее, без сомнения готовясь устоять перед шквалом эмоций.

— Его величеству уже сообщили, равно как и обеим палатам парламента. Следующее заседание совета духовенства отложено до восьми утра пятницы, когда постановление епископов будет официально объявлено и вступит в силу.

Значит, пока еще она королева, но всего на несколько дней. По крайней мере, Берд не намекнул на то, что ее ужасная тайна раскрыта. Отчего, несмотря на шок и возмущение, Анна испытала огромное облегчение.

Она обрела голос:

— На каких основаниях я должна быть разведена, мистер Берд?

— Их три, мадам. Во-первых, по причине помолвки между вашей милостью и маркизом Лоррейнским; во-вторых, в связи с тем, что его королевское величество, догадываясь о существовании этого препятствия, вступил в брак против своей воли; и в-третьих, потому, что английский народ имеет большую заинтересованность в том, чтобы у короля было больше потомков, которых, это очевидно, ваша милость никогда не сможет ему дать, так как брак остается не исполненным до конца по той причине, что его величество в сердце своем убежден в вашей для него недоступности. Оба вы — его величество и ваша милость — свободны заключать новые браки.

И теперь Генрих сможет получить свою Кэтрин! Анна не завидовала этому его счастью. Она не жалела об утрате короля в качестве супруга, только как друга, хотя в последнее время он и особых дружеских чувств к ней не проявлял.

А потом ей в голову пришла странная мысль. Неужели никто не заметил противоречия в постановлении епископов? Ее брак расторгнут на том основании, что она все еще связана помолвкой с Франциском Лоррейнским, значит не может быть свободной для нового замужества, тем не менее их светлости постановили обратное. Но что это меняет, если никто не отрицал отсутствия окончательного завершения брака, а это само по себе достаточное основание для его расторжения.

Что теперь будет? Генрих фактически обрек ее на жизнь в безбрачии и отсутствие детей. Позора, которого она так боялась, не избежать. Что скажет Харст? Ей хотелось, чтобы он был здесь. Что скажут люди, если уж на то пошло? Но важнее всего, как отнесется к этому Вильгельм?

Мистер Берд настороженно наблюдал за Анной, пока та собиралась с мыслями.

— Мадам, король требует, чтобы вы согласились с решением духовенства.

— Простите меня, мистер Берд, но эта новость расстроила меня, как вы понимаете. — Если у вас есть сердце. — Дайте мне немного времени, чтобы собраться с мыслями. Я скоро дам вам ответ. — С этими словами Анна кивнула, давая знак, что аудиенция окончена. Берд с недовольным видом удалился.

Она ничего никому не сказала. Весь вечер сидела среди своих дам и джентльменов, пила вино, слушала музыку и пыталась совладать с кипучими мыслями. Меньше чем через два дня все, из чего складывалась ее жизнь, — большой двор, прекрасные дворцы, почтение, драгоценности и прочие составляющие ее ранга — исчезнет, и она не представляла, что произойдет с ней дальше.

Скоро придется дать посланцу короля ответ. Он ждал в комнате для слуг, куда ему по приказу Анны подали ужин.

Анна поймала на себе взгляд Отто фон Вилиха. В нем читалось сочувствие. Отто сидел один, немного в стороне от других джентльменов.

— Где сегодня ваша супруга?

Последовало легкое замешательство.

— Она немного нездорова, мадам. — (Еще одна пауза.) — Надеюсь, у вашей милости все хорошо?

— Все в полном порядке, благодарю вас, — ответила Анна, удивляясь про себя, что с ним не так.

Может быть, они оба лгали? Анне хотелось довериться Отто и получить от него желанное утешение. Но она не имела права на такое сочувствие, и сейчас у нее было много других проблем, чтобы осложнять себе жизнь чем-то еще.

Спать ей сегодня не придется. Это Анна понимала, а потому, когда отдаленный колокол пробил одиннадцать, она отпустила дежурных слуг, взяла кувшин с вином и ушла в свою спальню, где сидела в тяжких раздумьях и попивала пьяное зелье.

Что с ней станется? Если вернется в Клеве, ее после устроенных там пышных проводов в Англию, навстречу великой судьбе, которая больше ей не принадлежала, ждет одно лишь унижение. Но главная проблема в том, что она утратит ценность на королевском брачном рынке и едва ли найдет себе другого мужа. Вернется под опеку и строгий надзор матери, к отупляющей ежедневной рутине неизменных молитв и вышивания. Вильгельм наверняка заберет себе все преподнесенные ей Генрихом подарки в качестве компенсации за понесенные в связи с ее браком расходы. Он будет зол на нее. Мужчины обычно обвиняют жену, если что-то пошло не так, а в данном случае на кону стояла судьба важного политического альянса.

Но здесь, в Англии, Анна находилась далеко от Вильгельма и его власти. Здесь, особенно в Ричмонде, она могла пользоваться определенной свободой. Если Анна не утратит расположения к себе короля, он, вероятно, и дальше будет милостив к ней. Возможно, ей удастся сохранить контроль над своими финансами и оставить при себе по крайней мере некоторых слуг. Генрих, конечно, согласится на это — все-таки он в долгу перед обиженной супругой. Она начала любить Англию, ее сельские пейзажи и постепенно свыкалась с обычаями здешних людей.

Анна разрывалась на части. Это было вполне естественно, ведь любовь к матери и Эмили никуда не исчезла, однако правда состояла в том, что она все больше приучалась обходиться без них и наслаждалась некой условной независимостью. Может быть, когда все эти проблемы улягутся, она сможет их навестить. Были в Клеве и другие вещи, по которым Анна скучала, но, определенно, ей лучше остаться в Англии. Здесь она могла быть самостоятельной женщиной. Решимость ее крепла. Но это не снимало насущных проблем.

Пробило полночь, и Анна отправила гонца в Уайтхолл, чтобы вызвать в Ричмонд доктора Харста. Ей страстно хотелось довериться кому-нибудь и получить совет. Он знает, что делать. Инстинкты подсказывали ей уступить требованию Генриха.

Харст не заставил себя ждать и прибыл в три часа поутру. К этому моменту Анна чувствовала себя изможденной, у нее кружилась голова от вина и недосыпания. Без предисловий она изложила послу сказанное Бердом.

— Мадам… — Рука Харста в нарушение этикета легла на ее руку, но это был жест утешения.

Да и какое это теперь имело значение? Завтра она уже не будет королевой. Хотя величия это ее не лишит: Анна останется принцессой Клеве.

Харст не сомневался в том, как ей нужно поступить.

— Мадам, я настоятельно рекомендую вам согласиться с решением собора и набраться терпения.

Весь ужас происходящего внезапно обрушился на нее хлестким ударом. Происходящее реально, и ни она сама, ни доктор Харст, ни Вильгельм ничего не могли поделать. Терпеть дальше эту муку было невмоготу. Какой позор! Теперь все узнают, что ее сочли недостойной, что она была нелюбимой женой и от нее отказались, бросили… Плечи Анны судорожно вздрогнули, и ее охватил приступ рыданий. Чем она заслужила это? Неужели ее наказывают за грех юности?

Анна потеряла контроль над собой. Слезы лились потоками. Получается, она строила воздушные замки, представляя себе счастливое будущее здесь? Она была одна в этой стране; только добрый доктор Харст пытался защитить ее, но от этого едва ли становилось легче. Генрих мог сделать с ней все, что ему вздумается. Мог даже найти какой-нибудь предлог, чтобы ей отрубили голову, как Анне Болейн.

Бедную Анну охватила паника, перед мысленным взором встал зловещий силуэт лондонского Тауэра, он приближался и рос, пока ее везли туда узницей. Она увидела себя стоящей на коленях на соломе, с завязанными глазами, представила мучения, кровь… И закричала от ужаса.

Хлопнули ворота, на улице послышались голоса, раздался нетерпеливый стук в дверь, но Анна их как будто не замечала. Она была целиком погружена в смертельный страх. Вот бы Господь позволил ей умереть здесь сейчас от горя и спас от неминуемого ужаса, который ждал впереди. Ничего хорошего с ней произойти не могло, в этом она не сомневалась. Ее поддержали чьи-то сильные руки, подтащили к скамье. Голова опустилась на грудь старой няни.

— Ну, ну, mein Liebling, — ворковала матушка Лёве, поглаживая Анну по спине. — Тише, тише.

— Слава Богу, вы пришли, — услышала Анна слова Харста. — У меня просто сердце разрывалось от стенаний ее милости. Для нее все это оказалось слишком сильным потрясением. Бедная леди! — Он припал на колено и взял руку Анны. — Если я так расстроил вас своими речами, то глубоко сожалею об этом, — пробормотал посол.

Истерика прошла. Анна с трудом вернула себе самообладание.

— Мне очень стыдно, простите меня, — тяжело дыша, проговорила она.

— Ни к чему извиняться, мадам, — произнес чей-то голос.

Анна подняла взгляд и увидела лорда Ратленда в ночном халате и колпаке, из-за его спины высовывались несколько встревоженных лиц. Анна села прямо и выпустила руку матушки Лёве.

— Благодарю вас, благодарю, — сказала она, обнимая взглядом всех их.

— Мадам, вам нечего бояться со стороны короля, — сказал Ратленд. — Если бы его величество видел вас сейчас, я уверен, он не остался бы равнодушным. Он был бы глубоко тронут тем, что вы так опечалены перспективой потерять его.

Анна не стала поправлять своего камергера.

— Что случилось? — спросил Ратленд у Харста, и доктор ему объяснил. — Вы дали ее милости хороший совет, — заметил камергер. — Мадам, как я уже говорил, вы должны ответить его величеству так, как считаете правильным.

Немного успокоившись, Анна встала и оправила юбки. Она знала, что должна сказать. Если не сделает этого, сожаления будут всю жизнь мучить ее как незаживающая рана.

— Прошу вас, позовите мистера Берда. Матушка Лёве, будьте добры, принесите мне воды и полотенце.

Анна обтерла лицо и позволила няне расчесать себе волосы. Взгляд в зеркало дал понять, что вид у нее кошмарный, ну и пусть. Генриху не повредит услышать, что она выглядела потрясенной и убитой горем.

Мистер Берд, казалось, ужаснулся, увидев ее.

Анна сделала глубокий вдох и собралась с духом. Генрих должен узнать: она никогда не относилась к их супружеству с такой легкостью, как он.

— Прошу, передайте мой ответ королю, — начала она. — Скажите ему, что я с радостью приняла его как своего супруга и господина. Я отдала ему себя и в сердце своем останусь его женой до горькой кончины. — Говоря это, Анна уже жалела о сказанном, боясь, как бы горькая кончина и впрямь не стала ей наградой.

Что она натворила? Это же безумие!

Берд вздрогнул. Харст и Ратленд смотрели на нее как на помешанную.

— Королю не понравится такой ответ, — помолчав, изрек мистер Берд.

— Я не хочу гневить или обижать его величество, — отозвалась Анна. — Противиться ему в этом деле я не стану, но я должна говорить то, что подсказывает мне совесть, как делает он.

Она почувствовала исходившее от стоявших вокруг мужчин досадливое недовольство.

— Хорошо, я передам это его величеству, — мрачно проговорил Берд, небрежно поклонился и ушел.

Не в силах выносить смятения, отразившегося на лицах оставшихся, Анна пожелала всем доброй ночи и удалилась в свою опочивальню.

Утром пришел доктор Харст, но — хвала Господу! — не для того, чтобы распекать ее.

— Я отправлюсь ко двору, мадам. Меня сильно огорчает скорость, с какой было получено аннулирование брака и то, как с вами обращается король. Я намерен предстать перед Тайным советом и заявить об этом! Вы принцесса Клеве, и вас не пристало держать в состоянии неопределенности относительно того, какое будущее вас ожидает или какие установления будут сделаны по случаю вашего развода. Надеюсь выяснить это сегодня.

— Думаю, вы также надеетесь исправить те оплошности, которые я могла совершить, — сказала Анна. Ночью она так и не сомкнула глаз; Харст, судя по его виду, тоже. — Скажите мне, я поступила неправильно, высказав свое мнение?

— Вы поступили храбро, мадам. Я бы не сказал мудро, особенно притом что мы рассчитываем на щедрость короля.

— Сегодня я сожалею об этом, — призналась Анна. — Боюсь, я говорила неосторожно, импульсивно. У меня смешались мысли. Теперь я жду, что в любой момент могут появиться солдаты и арестовать меня.

— Король не из тех людей, которым можно перечить, но даже он не посмеет зайти так далеко, — заверил ее Харст.

— Надеюсь, что нет! Милый доктор Харст, поспешите ко двору, молю вас, и скажите, что я вовсе не намеревалась критиковать короля или епископов. Скажите, прошу вас, что я обезумела от горя, страшась потерять его любовь.

— Это очень мудро. — Харст улыбнулся. — Вашей милости следовало бы стать дипломатом.

Он вернулся после обеда, и Анна пригласила его прогуляться с ней по саду.

— Мадам, я думаю, король опасается вас так же, как вы боитесь его. — Доктор Харст улыбнулся.

— Почему? — изумленно спросила Анна.

— Очевидно, он боится, что вы можете настроить вашего брата на войну, потому как сегодня Тайный совет первым делом заверил меня, что его величество не разорвет альянс с Клеве и что он намерен обращаться с вашей милостью как со своей сестрой. Мадам, я прошу вас теперь принять постановление собора духовенства. Если вы это сделаете, все с вами будет хорошо, так как советники и сейчас хорошо к вам относятся, чего не было бы, если бы вы вызвали недовольство короля. Но если вы откажетесь, тогда, боюсь, вас станут принуждать разными неподобающими способами, и последствия этого могут оказаться катастрофическими.

Анне не составило труда представить, о каких неподобающих способах шла речь.

— Я приму решение собора. Нужно послать за мистером Бердом?

— Нет, мадам. Советники сами явятся к вам очень скоро. Собор должен огласить свое решение утром.

Анна почувствовала, как у нее подвело живот. Через несколько часов она перестанет быть королевой.

Депутация членов Тайного совета ожидала Анну в ее личных покоях. Солнце искрилось на оконных стеклах, легкий летний ветерок играл с открытой створкой окна. Анне не терпелось показать себя сговорчивой и готовой к сотрудничеству. За спиной у герцога Саффолка она увидела Саутгемптона, который теперь, вместо Кромвеля, до сих пор томившегося в Тауэре, стал лордом хранителем личной печати. Рядом с ним стояли сэр Ричард Рич и мистер Берд. Анна настояла, чтобы на аудиенции присутствовали доктор Харст и Уаймонд Кэри, а также ее дамы, собравшиеся около нее полукругом. От нее не укрылось, как обменивались взглядами леди Ратленд, леди Рочфорд и леди Эдгкумбе. Она понимала: именно они поспособствовали тому, чтобы этот день настал.

Саффолк откашлялся:

— Мадам, вам известно о последних событиях в Вестминстере и об аннулировании вашего брака. Собор духовенства определил, что оба вы — король и ваша милость — имеете законное право снова вступить в супружество. Далее, парламент издал акт, по которому вы больше не признаетесь королевой и именовать вас следует леди Анна Клевская.

Анна не смогла удержать скатившуюся по щеке слезу. Это звучало таким окончательным, столь бесповоротно определенным. Больше не королева. А она ведь так гордилась собой, но еще пуще — своей страной.

— Мадам, не расстраивайтесь, — мягко проговорил Саффолк.

— Это из-за моей большой любви и привязанности к королю. — Анна всхлипнула. — И я не представляю, что станет со мной, лишенной его защиты.

— Мадам, позвольте заверить вас, что, если вы примете постановление собора, с вами обойдутся очень хорошо. — Саффолк не мог бы выразиться яснее. Слова, которые должны были звучать утешением, на самом деле таили угрозу.

Анна сделала над собой усилие и справилась с нахлынувшими чувствами. Она покажет им себя истинной дочерью Клеве, разумной и прагматичной.

— Здесь и сейчас я заявляю о своем согласии с решением епископов, — провозгласила Анна. — Я подчиняюсь ему и всегда довольна тем, чего желает и требует его величество. Подтверждаю, что мой брак действительно не был доведен до завершения. — Признавать справедливость нелепых претензий к ее помолвке она не собиралась. — В присутствии всех собравшихся предаю себя в руки короля, желая остаться здесь, в Англии, в качестве его слуги и подданной, даже если моя мать, мой брат или кто-либо другой станут склонять меня к противному. — Анна сделала глубокий вдох. Если она рассудила верно, эта тщательно подготовленная речь спасет ей жизнь, а ее брата и Клеве убережет от войны, которая нанесет урон герцогству.

Вперед выступил доктор Харст:

— Мадам, я должен предостеречь вас от действий, которые могут ущемить ваши права или положение вашего брата.

Анна остановила его сдержанным жестом.

— Я буду послушна милорду королю. Я не забыла о великой доброте, которую он проявил ко мне. Мое твердое намерение — принять безропотно все, что он посчитает нужным сделать, и навсегда остаться в его стране.

Харст уставился на нее в изумлении, а вот Саффолк радостно заулыбался:

— Его величество будет чрезвычайно рад услышать это, мадам.

Еще бы! Это весьма на руку Генриху: ему не хотелось бы, чтобы она вернулась в Клеве и раструбила по всему свету, что с ней беззаконно развелись.

— Он намерен сделать на ваш счет очень щедрые распоряжения, — продолжил герцог, — и, отдавая долг чести герцогству Клеве, а также из уважения к вашему высочеству, будет относиться к вам как к своей сестре. Вы получите старшинство надо всеми леди в Англии после любой королевы, на которой король может жениться, и дочерей его величества.

Большего Анна и не желала. У нее будет личный доход, свобода, король станет почитать ее как свою сестру! Страхи начали отступать.

— Его величество, как обычно, очень добр ко мне, — сказала она и улыбнулась Харсту, желая показать, что в самом деле довольна таким оборотом событий.

— Мадам, напишете ли вы добровольно письмо королю с официальным подтверждением согласия с расторжением вашего брака? — спросил Саффолк. — Вы понимаете, что письменное согласие необходимо.

— Разумеется, милорд, — ответила Анна и подозвала мистера Паджета, своего секретаря. — Вы продиктуете, что я должна сказать, милорд? — обратилась она к Саффолку.

Тот снова широко заулыбался ей, без сомнения одновременно обрадованный и удивленный, что ему приходится иметь дело с отвергнутой королевой, которая против этого не возражает.

— Миледи, вы можете сказать, что лорды королевского совета проинформировали вас о сомнениях, которые подвигли его величество поставить под вопрос законность вашего брачного союза, и что вам известно о прошении парламента, обращенном к нему, чтобы это дело рассмотрели представители духовенства, что и было со всем тщанием исполнено.

Анна кивнула, и Саффолк сделал паузу, давая Паджету время записать сказанное.

— Далее, — продолжил герцог, — вам нужно заверить короля, что вы по собственной воле соглашаетесь с постановлением собора духовенства.

— Мне хотелось бы кое-что добавить, — сказала Анна, поддавшись внезапному порыву вдохновения. — Мистер Кэри, с одобрения милорда Саффолка, прошу вас, пусть мистер Паджет напишет: «Вашему величеству приятно будет узнать, что, хотя это решение тяжело и весьма огорчительно для меня, так как я испытываю великую любовь к вашей благороднейшей персоне, тем не менее я должна больше считаться с Господом и Его правдой, чем с любыми мирскими привязанностями. Я подтверждаю вашему величеству этим письмом и даю слово, что принимаю и одобряю постановление епископов, целиком и полностью предаю себя вашему величеству ради вашей пользы и удовольствия».

Анна надеялась, что в ее словах отразится подобающее случаю чувство утраты, которое польстит Генриху и вызовет у него еще большее расположение к ней.

Лорды одобрительно кивали.

— Превосходно, мадам, превосходно, — прокомментировал Саффолк.

— Благодарю вас, милорд. Мне бы хотелось еще добавить: «Я смиренно молю ваше величество принять к сведению, что, раз супружество наше расторгнуто, я никогда больше не назовусь вашей женой. Я исполнюсь безграничной признательности, если вам будет угодно принять меня в число своих покорных слуг и позволить мне иногда наслаждаться вашим благородным обществом, что я почту за великое счастье. Господа лорды из Совета вашего величества, находящиеся со мной, утешили меня заверениями о добрых намерениях вашего величества относительно меня и сказали, что вы примете меня как свою сестру, за что я наипокорнейше вас благодарю». Мистер Паджет, пожалуйста, завершите письмо так: «Засим, милостивейший из принцев, я молю нашего Господа послать вашему величеству долгую жизнь и доброе здоровье, во славу Господа, ради вашего благополучия и процветания этого славного королевства. Вашего величества покорнейшая сестра и служанка».

— Вы справились прекрасно, мадам, — сказал Саффолк. — Его величество будет очень рад.

Паджет передал ей письмо. Чернила еще не просохли, поэтому Анна проявила осторожность, подписывая его: «Анна, дочь Клеве». Используя свою прежнюю роспись, она косвенно признавала, что больше не является королевой.

К своему удивлению, Анна обнаружила, что в ней расцветает упоительное ощущение благополучия. Впервые с момента встречи с Генрихом она знала, в каком положении находится. Худшего не произошло. Из состояния унизительной зависимости Анна вдруг высвободилась для роскошной и привольной жизни. Впервые была сама себе госпожой, к тому же не потеряла благорасположения короля: он остался ее другом — и братом! Какое значение имело то, что теперь у нее нет титула королевы, когда она могла остаться в Англии, быть главной надо всеми первейшими леди страны и всегда желанной гостьей при дворе?

Когда лорды ушли, доктор Харст восхищенно развел руками:

— Мадам, вы были великолепны. Вы выбрали очень верный тон. Теперь я не сомневаюсь, что его величество охотно проявит щедрость.

— Посмотрим. А я тем временем продолжу жить как живу, пока мной не распорядятся иначе.

Парламент подтвердил постановление епископов и официально аннулировал брак Анны. Доктор Харст принес ей известие об этом ближе к вечеру на следующий день; он прибыл как раз в тот момент, когда Анне накрывали ужин, и получил приглашение составить ей компанию.

— У вас озабоченный вид, друг мой, — сказала она.

— Вовсе нет, мадам. Вам будет приятно услышать, что ваше письмо королю зачитали обеим палатам парламента и его хорошо приняли.

— Король был там?

— Нет, мадам. Он написал послание, которое лорд-канцлер прочитал остальным лордам.

Анна почувствовала, как в нее заползает беспокойство. Со вчерашнего дня манера поведения Харста изменилась. Он был необычно для себя напряжен. Она не сомневалась, что посол скрывает от нее какую-то важную информацию.

— Что-то неладно, — произнесла Анна. — Прошу вас, расскажите мне.

— Вероятно, это мелочи, мадам. Но послание короля вызвало кое-какие домыслы.

— Домыслы о чем? — Теперь Анна уже не на шутку встревожилась.

Харст деловито расправлялся с едой и не смотрел на нее:

— Помимо перечисления трех оснований для аннулирования брака, его величество утверждал, будто епископы усмотрели и другие важные причины, которые не должно оглашать публично.

Нет! О святый Боже! Возможно ли, что Генрих намеревался показать ей: если она не проявит послушания, он может раскрыть всем ее позорную тайну?

— У вас есть какие-нибудь соображения, что это могут быть за причины? — спросил Харст.

— Не представляю, — сказала Анна, молясь, чтобы собеседник ее не разоблачил.

Ложь оставалась единственным оружием.

— Я слышал, как сэр Ричард Рич говорил, что эти тайные причины могли быть использованы для доказательства несостоятельности брака, но король отказался раскрывать их, так как они затрагивают вашу честь.

Какой кошмар! Намек на существование неких обстоятельств, затрагивающих честь женщины, был равносилен заявлению об аморальности ее поведения. Анну охватил гнев.

— Это ни на чем не основанные измышления! — крикнула она. — Какая наглость! Мне никогда не нравился сэр Ричард.

Харст пристально вглядывался в нее:

— Простите меня, мадам, но разве посмел бы он говорить такие вещи, которые так сильно касаются чести короля и вашей, если бы не услышал их от заслуживающего доверия лица? Возможно ли, что источник этих сведений — сам король?

— Не могу поверить, что король мог повести себя так не по-рыцарски и распространял клевету на меня, и я бы не стала доверять ни единому слову сэра Ричарда. Мне говорили, этот человек лгал, давая показания, когда разбиралось дело Томаса Мора. Мои дамы утверждают, что он содействовал свержению Кромвеля. Такой господин не задумываясь мог очернить меня.

Харст замялся:

— Мадам, кое-что еще подпитывало эти сплетни. А именно пункт из акта парламента, где утверждается, будто вы открыто признались, что не познали короля плотски.

— Я это признала, — сказала Анна; гнев и страх заставляли ее говорить резко. — Что здесь не так?

— Некоторые рассуждали, не познали ли вы плотски кого-нибудь другого.

Анна обмерла.

— Это возмутительно! — бросила она, вставая и вынуждая посла тоже подняться. — И вам не к лицу, доктор Харст, доверять такой злонамеренной болтовне и допрашивать меня в таком тоне. Мой брат должен узнать об этом. Я считала вас своим другом!

— Мадам, я ваш друг, вот почему я без всякой охоты завел этот разговор, — воспротивился обвинениям Харст. — Естественно, в беседе я защищал вас от нападок, решительно и горячо, но вам нужно знать, о чем толкуют люди.

— Однажды вы, доктор Харст, сами советовали мне не верить слухам.

— Но эти слухи циркулируют в верхах, мадам. Их нужно пресечь. Если вы позволите, я от вашего имени пожалуюсь королю.

— Нет! — испуганно выпалила Анна, и глаза их встретились.

Наступила пугающая тишина.

— Может, была еще какая-то причина? — спросил Харст, искательно заглядывая ей в глаза.

Посмеет ли она довериться ему? Он был советником ее брата и, может статься, предпочтет сохранить верность Вильгельму. Чем меньше людей знают ее тайну, тем лучше.

— Нет, никакой причины не было, — заявила Анна. — И я не хочу навредить себе, обращаясь с жалобами к королю.

Она боялась, что не убедила доктора Харста и в возникшем между ними доверии появилась брешь, которую будет не залатать.

— Тогда я ничего не скажу, мадам, — ответил посол и сглотнул.

Желая как-то исправить ситуацию, Анна указала ему на стул и, сев сама, предложила:

— Давайте закончим ужин. Какие еще новости?

— Только та, что парламент постановил каждого, кто продолжит называть вас женой короля или станет отрицать решение Собора, признавать виновным в измене. Миледи, вам будет приятно узнать, что многие люди любят вас. Я слышал, как некоторые лорды хвалили вашу храбрость и здравомыслие. — Это была оливковая ветвь, и Анна обрадовалась, что Харст протянул ее, ненавидя себя за вынужденную ложь. — Один даже выразился так: может быть, королю угодно не любить свою супругу, но сам он всегда считал вас отважной леди.

— Ваши слова согревают мне сердце, — сказала Анна, но тревога в душе не утихала: ведь еще чуть-чуть, и ее тайна была бы раскрыта.

— А другой джентльмен сказал: прискорбно, что король женился на чужой жене, — продолжил Харст, — но вы были восхитительной королевой.

— Лучше бы я знала, что люди держатся такого высокого мнения обо мне, когда была королевой, — с легкой горечью проговорила Анна. — Но я почти ничего не знала о происходящем за пределами моих покоев. Может быть, король хотел изолировать меня. Наверное, он уже давно все это спланировал.

— Сомневаюсь, — сказал Харст. — По моему мнению и судя по тому, что вы мне говорили, король начал привязываться к вам после свадьбы, но потом ему приглянулась госпожа Говард, и, только когда его внезапное чувство к ней усилилось, он решил добиваться аннулирования брака.

Анна покачала головой:

— Едва ли мы когда-нибудь узнаем правду. Мне тоже казалось, что мы становимся ближе, но потом вдруг меня отправили в Ричмонд. И теперь нам известно почему.

В дверь постучали, и вошла леди Ратленд:

— Простите меня, мадам, но здесь снова лорды из Совета, они хотят поговорить с вами.

— Я к ним выйду, — сказала Анна, вытерла рот салфеткой и допила вино. — Доктор Харст, прошу вас сопровождать меня.

Саффолк, Саутгемптон и сэр Томас Риотесли ожидали в приемном зале. Анна засомневалась: прилично ли ей теперь садиться на трон? А потому приняла лордов, стоя перед помостом. Герцогини Саффолк и Ричмонд заняли места справа и слева от нее.

Саффолк, по своему обыкновению, демонстрировал сердечность:

— Миледи Анна, король очень рад, что вы на все согласились, и просил нас передать его благодарность, а также оповестить вас о том, какие распоряжения были сделаны относительно вашего имущества и владений в Англии.

По сигналу герцога вперед выступил Саутгемптон.

— Мадам, мы принесли вам письмо от его величества. — Он с поклоном передал ей послание. — В нем выражены дружественные намерения, и нам было приказано доставить его вместе с этим подарком его дражайшей названой сестре.

Саффолк протянул Анне бархатный кошель:

— В нем пятьсот марок золотом.

Анна упала на колени, думая про себя, не слишком ли быстро она пришла к заключению, что Генрих исподтишка угрожал ей.

— Его величество так милостив. Прошу, передайте ему мою смиренную благодарность. Господа, кто-нибудь может прочесть мне письмо?

— Мы оставим вас, чтобы вы прочли его со своим переводчиком, — сказал Саффолк, указывая на доктора Харста. — Мы подождем в антикамере[40].

— Что там говорится? — спросила Анна посла, когда они остались одни.

Тот прочел вслух:

— «Поистине дорогая и безмерно любимая сестра, из отчета нашего Совета и вашего письма мы убедились в вашей осмысленной покорности. Мы с большим удовлетворением и благодарностью принимаем мудрые и делающие вам честь решения, так как вы поступили по правде Божьей. Продолжая сохранять верность слову и жить в непротивлении, вы найдете в нас превосходного друга, склонного называть вас нашей дражайшей сестрой». — Лицо Харста осветилось радостью. — Ну вот, мадам, наши надежды сбылись! Король продолжает: «В течение пяти или шести дней по завершении сессии нашего парламента мы определим, чем вы будете владеть, с великим к вам уважением, отчего у вас появятся прекрасные причины для довольства, так как мы имеем в мыслях наделить вас четырьмя тысячами фунтов ежегодной ренты. Мы определяем вам во владение два дома, Ричмонд и Блетчингли, неподалеку от Лондона, чтобы вы находились рядом с нами и, когда бы вам этого ни захотелось, могли приезжать к нашему двору и видеться с нами, так же как и мы могли бы приезжать к вам. Когда закончится сессия парламента, мы встретимся и поговорим с вами, и вы увидите, какого друга обрели в нас. Мы повелеваем вам жить покойно и счастливо. Ваш любящий брат и друг, H. R.»

— Это очень благожелательное письмо, — заметила Анна, уяснив себе его смысл. — Король весьма щедр. Содержание не меньше, чем было у меня как королевы. Похоже, я ни в чем не буду нуждаться. Больше всего меня радует, что я получу Ричмонд, потому что мне здесь очень нравится.

— Меньшего вы не заслуживаете, мадам, — сказал Харст. — Эта щедрость вызвана не только благодарностью к вам короля за то, что вы так облегчили ему жизнь, но и его желанием сохранить дружбу вашего брата.

— Он упрощает Вильгельму принятие развода, — отозвалась Анна. — Как Вильгельм сможет возражать при таких обстоятельствах?

— Я буду удивлен, если герцог не выразит некого протеста, — сказал Харст. — Но уверен, он сделает это осмотрительно. Попросить советников войти?

— Да, прошу вас.

Когда лорды вернулись, Анна улыбнулась им:

— Пожалуйста, сообщите его величеству, что я шлю ему самую сердечную благодарность за его щедрые распоряжения. У меня только один вопрос. Где находится Блетчингли? Я никогда о нем не слышала.

— Блетчингли, мадам, расположен к югу от Лондона, в графстве Суррей, отсюда до него меньше двадцати миль, — ответил ей сэр Томас Риотесли. — Это превосходный дом с замечательным оленьим парком. Его величество также дарует вам замок Хивер в Кенте. Он тоже недалеко отсюда.

Анна точно слышала где-то о замке Хивер. Не леди ли Рочфорд упоминала о нем?

— Кроме того, вам передадут Мор, который находится к северу от Лондона.

Четыре резиденции. Может, она теперь и не королева, но явно оставалась знатной дамой.

— А сейчас, миледи, — вступил в разговор Саффолк, — нам поручено объявить вам, какие распоряжения будут сделаны в отношении ваших владений и двора.

— Я согласна иметь при себе тех, кого назначит мне служить его величество.

— Не беспокойтесь, вам определят надлежащий штат придворных во главе с достойными управляющими. Он будет состоять в основном из ваших немецких слуг. Его величество намерен регулярно выделять вам денежные средства на содержание двора. Потребуется некоторое время, чтобы разобраться с финансовыми вопросами, а пока вы сохраните за собой земли из вдовьей части наследства. Я должен заметить, эти установления будут исполнены при условии, что вы остаетесь в Англии.

— Таково мое желание и намерение, — сказала Анна.

— Вам придется вернуть украшения, которые являются наследственной собственностью королев Англии, но вы можете оставить себе все прочие, включая подаренные королем, а также ваш жемчуг, посуду, одежду и портьеры. Мадам, король надеется, эти распоряжения удовлетворительны для вас.

— Более чем удовлетворительны, сэр Томас. Я благодарю его величество за то, что он так щедро обеспечил меня. Прошу вас, заверьте его, я останусь верна сказанному в отношении аннулирования нашего брака, особенно в том, что касается целостности моего тела, которое, я подтверждаю это здесь и сейчас, король оставил в состоянии невинности.

Анна почувствовала на себе взгляд Харста. Он поймет, зачем она сделала это заявление, и всевидящий Господь, конечно, простит ей ложь, необходимую, чтобы защитить свою репутацию и сохранить все то, что она ценила.

— Леди Саффолк, будьте добры, принесите ларец с драгоценностями королевы, — сказала Анна. — Господа лорды, прошу вас, отнесите это кольцо королю в знак моего обета быть верной слову. — Она сняла с пальца перстень; на нем, поймав солнечный луч, сверкнул чистейший бриллиант.

Герцогиня вернулась с ларцом и по приказанию Анны вручила его своему супругу со словами:

— Милорд, пожалуйста, передайте это королю.

— Благодарю вас, миледи, — ответил Саффолк и улыбнулся жене.

Анна давно уже мысленно задавалась вопросом, что происходит между ними — этим стареющим мужчиной в возрасте между пятьюдесятью и шестьюдесятью и его молодой герцогиней, которой, наверное, было чуть-чуть за двадцать. Тем не менее они как будто хорошо ладили. Саффолк явно обожал свою Кэтрин, да и Кэтрин тоже, казалось, была довольна мужем.

— Есть еще одна просьба, которую я должен изложить вам, мадам, — сказал герцог Анне. — Естественно, король хочет предотвратить любые недоразумения между Англией и Клеве. Во избежание проблем он просит вас написать герцогу Вильгельму на вашем родном языке и сообщить, что вы довольны разводом.

От такой просьбы Анна опешила. Она ставила ее в весьма щекотливое положение. Кто знает, как отреагирует Вильгельм, услышав нежданную новость. Решение сестры остаться в Англии может показаться ему трусостью или даже предательством. Анна не хотела вступать с ним в контакт, пока не узнает его мнение. Разве это не дело Генриха — сообщить ее брату о разводе? Она тут ни при чем.

— Не годится мне писать брату, пока он не напишет мне, — ответила Саффолку Анна. — Но когда он пришлет письмо, король прочтет его, и сообразно с тем, что напишет мой брат, я отвечу ему охотно и с удовольствием. И я надеюсь, его милость останется добр ко мне, как бы ни отнеслись к этому делу Вильгельм или герцог Саксонский.

Лорды понимающе кивали.

— Ничего, мадам, — сказал Саффолк.

— Я не откажусь от моего согласия с аннулированием брака, — заявила Анна. — Буду честна с вами, я боюсь, что брат возложит на меня вину за случившееся. Если я вернусь в Клеве, он может убить меня. Вот почему я хочу остаться в Англии.

Лорды, эти очерствелые, опытные мужи, смотрели на нее с некоторым сочувствием и тревогой. Анна догадывалась, что прямота и честность — качества, которые нечасто встречаются при дворе.

— Я с трудом могу поверить, что герцог способен так обойтись с сестрой, — сказал Саффолк. — Тем более с такой милостивой леди. На вас в этом деле нет никакой вины, мадам.

— Надеюсь, мой брат посмотрит на это так же, — ответила Анна.

— Его величество позаботится об этом, я не сомневаюсь. Он отправляет в Клеве доктора Уоттона, чтобы тот сообщил герцогу о последних событиях.

Анна не завидовала Уоттону, но немного успокоилась, узнав, что ошеломляющую новость Вильгельму передаст этот опытный в дипломатии ученый богослов.

— Теперь позвольте нам отбыть, — сказал Саффолк. — Мы желаем вам всего хорошего, мадам. — Он изысканно поклонился.

Анна задержала их:

— Прежде чем вы уйдете, господа лорды, могу я попросить в качестве большого одолжения, чтобы мне позволили иногда видеться с леди Елизаветой. Она такое очаровательное дитя.

Снова выйти замуж и иметь собственных детей — такое счастье Анне было недоступно, и Елизавета могла заполнить это пустое пространство в ее жизни. Матерью девочке ей, конечно, не стать, но другом — вполне возможно. Она надеялась, что и леди Мария тоже будет ее навещать.

— Мадам, мы передадим вашу просьбу королю, — обещал Саффолк. — В свете вашего достохвального и примерного поведения я не вижу причин для отказа с его стороны.

Глава 17

1540 год

Анну не оставляла мысль: женится ли Генрих на Кэтрин Говард? Он должен обзавестись новой супругой, и как можно скорее, это несомненно. В его годы и при таком состоянии здоровья он не мог позволить себе тратить время зря.

Ну, теперь это не ее дело. Она постепенно привыкала к своим новым ежедневным тихим занятиям и удовольствиям, вела себя осмотрительно и в беседах с теми, кто выражал ей сочувствие по поводу развода, неизменно заявляла, что не желала ничего иного, кроме как радовать своего господина короля. Для себя она решила: то, чего нельзя исправить, нужно принять.

Через два дня советники Генриха вернулись. На этот раз они выглядели чуть более настороженными, чем раньше.

Саффолк откашлялся:

— Мадам, король все же хочет, чтобы вы написали своему брату и дали ему ясно понять, что согласились с решением епископов без принуждения и довольны выделенным вам содержанием.

Анна догадалась, что Генрих тревожится, как бы она вдруг не изменила своего решения, особенно если Вильгельм станет возражать против развода.

— Его милость предпочел бы, чтобы вы не откладывали письмо до того момента, когда ваш брат напишет вам, — добавил Риотесли. — Он считает, что, учитывая, как достойно и добродетельно вы повели себя в этом деле, чем снискали любовь и благоволение, лучше будет, если вы сами сообщите брату обо всех событиях, чтобы герцог не слушал никаких сплетен и досужей болтовни.

— Господа лорды, я не желаю ничего иного, кроме как делать то, что порадует короля, тем не менее я ясно объяснила вам причины, по которым не хочу первой писать брату, — возразила Анна. — После того как я получу от него известия и узнаю, каково его отношение к этому делу, я выполню просьбу короля, даю вам слово.

Саффолк почти приплясывал на месте от беспокойства.

— Мадам, не хочу обижать вас, но его величество уверен, что натура женщин изменчива. Имея в виду договор с Клеве и безопасность своего королевства, он опасается: если вы не напишете брату и не уверите его в том, что всем довольны, все будет зависеть от одного лишь женского обещания.

Анна почувствовала, как в ней закипает возмущение.

— Я принцесса Клеве, милорд, и когда даю слово — держу его. Я боюсь своего брата, как вы знаете, и не осмеливаюсь писать ему сейчас.

— Мадам, для вашего успокоения его величество велел нам сказать, что, как бы ни повел себя ваш брат, пока вы не нарушите послушания ему, никакие беды вам не грозят.

— Я благодарю его величество. Но прошу милостиво позволить мне дождаться ответа моего брата.

Советники обменялись взглядами.

— Хорошо, мадам. — Саффолк вздохнул.

Три дня Анна терзалась беспокойными мыслями, не потеряла ли она милость и благоволение Генриха, отказавшись писать Вильгельму. Ей не хотелось, чтобы король посчитал ее недостаточно благодарной. Может быть, его ошеломила ее сговорчивость. После долгих баталий с королевой Екатериной он, похоже, с трудом верил, что она, Анна, могла сдаться без боя. Наверное, он рассматривал вариант, не задумала ли она нажаловаться Вильгельму, а это действительно поставило бы под угрозу отношения Англии с Клеве.

Анна не могла допустить, чтобы Генрих почитал ее способной на такое двуличие и, дабы продемонстрировать свои честные намерения, решилась написать ему.

Сев за стол, она послала за мистером Паджетом и мистером Кэри и сказала им:

— Я хочу продиктовать письмо. Обратитесь к королю так: «Его высочайшему королевскому величеству». И напишите: «Великолепнейший и благороднейший принц, мой добрый брат, я нижайше благодарю вас за вашу великую доброту, милость и великодушие, которые вам было угодно проявить по отношению ко мне. Не могу сказать ничего иного, кроме как заверить вас в том, что навеки останусь смиреннейшей сестрой и слугой вашего величества, как и передавала вашей милости через ваших советников, каковые намерения имела с самого начала. Я не отказалась от них, не откажусь и впредь. И если кто-нибудь сказал что-либо противное, заверяю вашу милость, что сделано это было без моего согласия. Также молю нашего Господа послать вашему величеству долгую жизнь, доброе здоровье и вечное счастье. Покорная слуга и сестра вашего величества».

Анна подписала письмо и с ним отправила Паджета в Уайтхолл, надеясь, что оно успокоит мятущийся разум Генриха.

Сенсационная новость о ее разводе, должно быть, уже разлетелась по всей Англии и вскоре достигнет европейских дворов. Анна думала, что император будет рад. Хотя он и проявил себя галантным рыцарем, когда она направлялась в Англию, ее брак с Генрихом являлся препятствием к дружбе двух властителей.

Реформистская партия при дворе, наверное, была недовольна известием об аннулировании брака. Леди Саффолк уже говорила Анне, что влияние реформистов ускорило падение Кромвеля. Католики Говарды теперь набирали силу. Но здесь, в Ричмонде, все это казалось невероятно далеким.

На следующий день после того, как Анна написала королю, в Ричмонд приехали лорды Тайного совета, чтобы освободить от должностей кое-кого из тех, кто служил ей, когда она была королевой, и взять клятву верности с остававшихся на службе у нее как сестры короля.

Анна расстроилась, обнаружив, что ее двор сильно сократится. Вместо ста тридцати должностных лиц и слуг теперь придется обходиться тридцатью шестью. Однако она выразила благодарность лордам, когда те сообщили ей об урезании штата. По крайней мере, ей позволят оставить при себе немцев. Матушка Лёве отныне будет в своем полном праве, без соперниц, бросающих вызов ее авторитету.

По настоянию Саффолка, Анна официально отпустила тех, кто оставлял службу у нее, и, прощаясь с ними, надела на лицо улыбку, когда они по очереди кланялись и делали перед ней реверансы. По большей части она не печалилась, видя спины своих английских дам и девушек. Некоторых она полюбила, в особенности Маргарет Дуглас и герцогиню Саффолк, но остальных — нет. Их присутствие в ее покоях ощущалось как вторжение, хотя они имели полное право находиться там. Кое-кто из них отличался язвительностью, и большинство почти не старались завязать знакомство с ее немецкими дамами и девушками, что разделяло двор и доставляло массу неудобств.

Сюзанна Гилман, когда настал ее черед прощаться, вглядывалась в лицо бывшей госпожи и подруги в поисках признаков былой привязанности или сожаления. Анна видела это, но лишь кивнула и позволила Сюзанне уйти. Какое облегчение — остаться без постоянного напоминания о предательстве этой женщины.

А вот расставаться с лордом Ратлендом, добрым человеком и распорядительным камергером, ей было грустно. Также Анне предстояло остаться без своего канцлера, главного конюшего, землемера и ревизора. Всех ее советников тоже уволили.

Когда приемный зал опустел, Анна приняла новых слуг, отобранных для нее Тайным советом. Они ждали внизу, в главном зале. Одного за другим их вызвали, чтобы представить ей и взять с них клятву верности. Каждого Анна встречала ласково и приветствовала у себя на службе.

Новым камергером ее двора стал сэр Уильям Горинг из Сассекса, придворный с головы до пят, верный королю и веселый нравом. Анне он сразу понравился. Джаспер Хорси, лошадиная внешность которого не противоречила его фамилии, был назначен к ней экономом.

— Мистер Хорси прекрасно подготовлен к исполнению этой должности, — сказал ей сэр Томас Риотесли. — Он был ревизором у покойной маркизы Эксетер, измену которой помог разоблачить. В награду его сделали церемониймейстером личных покоев короля и даровали ему земли поместья Блетчингли, теперь находящиеся в руках вашей светлости. Мистер Хорси взамен получил в качестве компенсации другие владения.

Анна опасалась, как бы мистер Хорси «взамен» не взялся вымещать на ней недовольство, но тот повел себя почтительно, даже дружелюбно.

Уаймонд Кэри остался на посту сборщика податей.

— Он также будет исполнять роль посредника между вами и королем, — сказал Саффолк. — Его величество желает, чтобы вы показывали ему все письма, которые получите от брата.

Анна кивнула. Просьба небезосновательная.

Представление слуг продолжилось. Большинство при дворе Анны теперь составляли немцы, которые приехали с ней в Англию и которым снова пришлось давать присягу на верность. Она до смешного обрадовалась, увидев приближающегося Отто фон Вилиха, и понадеялась, что ее реакция была не слишком очевидной. За ним последовали Франц фон Вальдек, Флоренц де Дьячето, доктор Сефер и ее повар мейстер Шуленбург. Катарину и Гертруду повысили до камеристок личных покоев Анны, и они будут служить ей наряду с пятью другими камеристками, назначенными Тайным советом. Кэтрин Бассет наконец-то получила должность, и это, несомненно, порадует ее матушку, тем более что лорд Лайл продолжал сидеть в Тауэре, и никто не представлял, какая участь его ждет.

Фрэнсис Лилгрейв, темноволосая женщина сорока с небольшим лет, представляясь, сказала Анне, что она вышивальщица, а ее муж служил вышивальщиком у покойной королевы Анны. Затем появились доброжелательная Дороти Уингфилд, бледная Джейн Рэтси и пожилая миссис Симпсон. Предпоследней, шурша юбкой красивого черного платья и с огромным Stickelchen на голове, пришла доблестная матушка Лёве. Элия Тёрпин, прачка, завершила вереницу слуг. Этот двор казался слишком маленьким после того великолепия, в котором Анна провела последние семь месяцев.

Когда все ее придворные собрались, она обратилась к ним:

— Еще раз сердечно приветствую вас всех. Мне не нужно напоминать вам и присутствующим здесь господам лордам, как я обязана королю, которому было угодно назначить вас ко мне на службу. — Пусть никто не думает, что она хоть сколько-нибудь недовольна человеком, который ее отверг. — Служа мне хорошо, вы будете служить ему. — Анна повернулась к советникам. — Я почитаю себя в большом долгу перед его королевским величеством и намерена целиком полагаться на его благую волю. Я никогда не отступлюсь от этого решения, и все письма и послания, которые получу от своего брата, родственников и друзей, буду отправлять его королевскому величеству и руководствоваться его повелениями.

— Вы сделали все правильно, миледи, — пробормотал Саффолк и повернулся к стоявшим в ожидании слугам. — А теперь все приступайте к своим обязанностям!

Новые придворные Анны быстро рассеялись. Матушка Лёве рьяно взялась за дело и, окунувшись в свою стихию, бойко отдавала распоряжения. Уильям Горинг в смятении глядел на нее, вероятно размышляя, не собирается ли эта пожилая дама подорвать его авторитет. Анна затаила улыбку.

Через четыре дня лорды явились снова по велению короля, чтобы проверить, насколько хорошо обустроен новый двор Анны, и застали ее саму на кухне, испачканной по локоть в муке, за приготовлением пирога. Быстро вымыв руки, Анна торопливо прошла в зал и издала радостный возглас, когда визитеры показали ей привезенные украшения, гобелены и посуду — подарки его величества. Они также передали ей письмо от Вильгельма. Оно было адресовано не ей, а королю.

Прочитав послание брата, Анна испытала потрясение. Ответ Вильгельма оказался гораздо мягче, чем она ожидала. Он сожалел о случившемся; хотел бы, чтобы все сложилось иначе, тем не менее никогда не откажется от своей дружбы с его величеством из-за такого недоразумения. Оба они с доктором Олислегером беспокоились, как бы с его сестрой не стали плохо обращаться, но полагали, что король никогда этого не допустит. Вероятно, он мог бы желать приезда Анны в Клеве, но, если она предпочла остаться, пребывает в уверенности, что король поступит по отношению к ней справедливо, сам не станет требовать ее возвращения домой.

Анна готова была заплясать от радости и облегчения. Казалось, Вильгельм вовсе не сердится на нее. Она вернула письмо:

— Прошу вас, передайте мою самую нижайшую благодарность его величеству за то, что позволил мне увидеть это послание. Теперь я могу без опасений написать брату. Я хочу заверить его и доктора Олислегера, что со мной все хорошо. Господа лорды, будьте добры подождать, я сделаю это прямо сейчас.

Когда Паджет закончил письмо, Анна попросила Уаймонда Кэри прочесть ей его по-английски и в переводе на немецкий. На сердце у нее становилось легче от каждого слова, и она одобрительно кивала, уверенная, что сообщила Вильгельму и матери все самое важное и необходимое.

— Так сгодится, мадам?

— Благодарю вас, мистер Кэри и мистер Паджет, — сказала Анна. — Это очень хорошо. Прошу вас, попросите лордов вернуться.

Они пришли и по очереди прочли письмо, тоже одобрительно кивая.

— Письмо передаст герцогу племянник доктора Олислегера мистер Дьячето, — сказал Саффолк. — Он согласился отвезти его для вас и отправится из Дувра после обеда.

— Тогда я пошлю за ним, пока вы не уехали, господа. Я хочу передать ему на словах личное послание для моего брата.

Вызвали Флоренца де Дьячето, и, когда смуглый молодой человек предстал перед Анной, уже одетый и обутый в дорогу, она обратилась к нему. Советники наблюдали эту сцену.

— Флоренц, я желаю, чтобы вы, когда доберетесь до Клеве, засвидетельствовали герцогу мое глубокое почтение и сказали ему, что я счастлива и пользуюсь здесь почетом, а все мои мысли и чувства откровенно высказаны в письме. — Анна улыбнулась ему и протянула руку. — Да поможет вам Бог!

Пусть ее посланец с чистой совестью скажет Вильгельму, что она не казалась ему печальной или недовольной, когда напутствовала его перед отъездом.

После ухода де Дьячето Анна пригласила лордов Тайного совета отобедать с ней. Получив от нее письмо, они успокоились и слегка расслабились. Она приказала подать им несколько отборных вин и отличной жареной английской ягнятины и сама с удовольствием поела. Обед прошел оживленно, беседа за столом не умолкала, в основном обсуждали ее новые владения, о которых советники много чего могли порассказать. Когда Анна наконец встала, лорды сразу повскакивали на ноги.

— Господа, — начала она, чувствуя, что раскраснелась от выпитого вина, — я хочу, чтобы вы вернули эту вещь королю. Это кольцо он подарил мне при заключении нашего несостоявшегося брака. Возьмите его, прошу вас, и передайте с выражением моего нижайшего почтения. Я желаю, чтобы оно было разломано на куски как вещь, не имеющая более ни силы, ни ценности.

Протянув лордам лежащее на ладони кольцо, Анна заметила выгравированную внутри надпись: «Господь, дай сил держаться». «Всевышний сделал это наилучшим образом», — подумала она. Без сомнения, Он хранил ее в эти последние дни.

Доктор Харст нашел Анну прогуливающейся под аркадой. Она обрадовалась ему, так как ей не терпелось рассказать о письме Вильгельма.

— Я тоже получил известие от герцога. Как вы могли догадаться, он не открыл всех своих мыслей королю. Узнав о расторжении вашего брака, герцог был сильно расстроен. Он считает поведение его величества достойным порицания и боится, что вас могут подвергнуть преследованиям в Англии или что вам выпадет какая-нибудь ужасная судьба. Естественно, я срочно отправил к нему гонца, чтобы заверить в абсолютной безосновательности его страхов.

— Я тоже его в этом заверила, — сказала Анна, понимая, каким тяжелым ударом для ее семьи, должно быть, стало все это дело и какие страдания принесло им всем.

Как умело лицемерил Вильгельм в своем письме к королю: прочтя его, она испытала огромное облегчение и даже не догадалась, как сильно брат тревожился за нее. Она судила о нем совершенно неверно.

Они прошли в личный сад Анны, где среди цветов сонно жужжали отяжелевшие пчелы.

— Вы, вероятно, слышали, — сказал Харст, — что король отдал распоряжение всем викариям и их помощникам объявить пастве, чтобы за вас больше не молились в церквях.

— Это печально. Утешительно было, что столько людей возносили за меня мольбы.

— Тогда вас порадует вот что, мадам: в прошлое воскресенье я ходил в церковь рядом с тем местом, где живу, и слышал, как люди выражали сожаление по поводу вашего развода. Они говорили, какая жалость, что эта добрая леди так быстро утратила свою величайшую радость.

Анна криво усмехнулась:

— Я бы выразила эту мысль несколько иначе.

— Да, но они говорили, что любили и ценили вас как самую милую, благосклонную и добрейшую королеву из всех, каких знали, и очень хотели бы иметь вас королевой и дальше. Похоже, слухи о вашем достойном поведении в столь трудной ситуации распространились очень широко.

— Я не заслуживаю такой высокой оценки. Вы меня ошеломили.

Харст вздохнул:

— Вы заслуживаете, поверьте. Но, мадам, ходят и другие толки, особенно при дворе, и лучше вам услышать о них от меня, чем от кого-нибудь другого.

— Какие же? — спросила Анна, мигом встревожившись. — Я думала, вы не станете прислушиваться к досужим сплетням.

— Боюсь, в них есть доля правды, мадам. Говорят, король собирается жениться на Кэтрин Говард. Некоторые даже утверждают, что они уже заключили тайный брак.

Это был удар, но не слишком сильный.

— Иного я и не ожидала. Если король снова женится, я приму это с радостью. Ему нужны наследники и кто-то, кого он сможет любить.

— Вы добрее к нему, чем он того заслуживает, — строго произнес Харст. — Он рисковал покрыть вас позором.

Анна сурово взглянула на посла. Чего он себе напридумывал?

— Я не хочу слышать никаких упреков в адрес короля, дорогой друг, — сказала она, садясь на каменную скамью и жестом предлагая Харсту сделать то же самое.

— Ваше терпение сверхъестественно! — воскликнул он. — Поговаривают даже, что госпожа Говард уже enceinte, хотя за правдивость этого утверждения я ручаться не могу.

Анна попыталась не брать это в голову. Но если Генрих зачал ребенка с Кэтрин, значит оказать ту же любезность бывшей супруге ему помешало отвращение к ней самой, Анне. Она вздохнула. Разве можно как-то рассчитать, куда заведут человека личные пристрастия.

— Скажите мне, сколько времени вы намерены провести в заточении здесь, в Ричмонде? — спросил Харст.

— Я не узница здесь, — поправила его Анна. — Могу уехать, если захочу, но я посчитала разумным не появляться на людях, пока шум не уляжется. Вероятно, было бы дипломатично удалиться в деревню. Все-таки у меня есть все эти дома, где я могу жить!

— И вы — леди со средствами.

— Вот именно! Я собираюсь наслаждаться свободой. Теперь, раз дружба моего брата с королем подтверждена, я с удовольствием устранюсь из политики. Буду пользоваться привилегиями королевского статуса, не обремененная связанными с ним заботами. Может, я больше и не королева, но намерена держать личные покои, и, кажется, никто не возражает против того, чтобы я вела жизнь в королевском стиле.

— Мадам, король выиграл в главном споре и не станет печься о том, что в сравнении с его важнейшим приобретением просто блажь.

— Я в прекрасном расположении духа. Можете так и передать. — Анна улыбнулась.

От Вильгельма пришло новое письмо, написанное им собственноручно. Верная своему слову, Анна отправила послание брата королю, который быстро вернул его. Она ответила Вильгельму:

Я всем довольна и хочу, чтобы вы и моя матушка знали это.

В тот же день к Анне в кабинет пришел ее эконом Джаспер Хорси и сообщил: по распоряжению короля из Хэмптон-Корта прискакал верхом служитель Королевской гардеробной и передал ему, что в ее новые резиденции перевезли кровати и мебель из хранилища Короны.

— Служитель сказал, он сам и его помощник четыре дня разбирались с тем, что необходимо забрать из дома графа Эссекса на территории монастыря августинцев в Лондоне, Королевской гардеробной в лондонском Тауэре и Вестминстерского аббатства.

Спасибо Генриху, что не лишал ее своих щедрот, однако Анна ужаснулась тому, что некоторые вещи, которые составят обстановку ее жилищ, были конфискованной собственностью Кромвеля, томившегося в Тауэре в ожидании исполнения смертного приговора. Она легко могла бы разделить его участь, если бы осмелилась перечить королю.

Анна удивлялась, почему Кромвеля до сих пор не казнили? Возможно ли, что Генрих решил заменить ему наказание на тюремное заключение? Она горячо на это надеялась. Ей была ненавистна мысль, что этот умнейший человек и блистательный министр претерпит смерть, уготованную изменникам. Не так давно Маргарет Дуглас описала Анне ужасные подробности казни, и они обе содрогнулись от страха и отвращения. Кроме того, Анна чувствовала, что некоторым образом связана с Кромвелем из-за своего брака. Она не хотела пользоваться его мебелью. Выгадать на его несчастье — это казалось ей низостью. Вещи бывшего графа Эссекса останутся вечным напоминанием о его падении, и Анна поклялась, что отправит их в чулан.

Во время следующего своего визита доктор Харст сообщил Анне, что, распустив парламент на летние каникулы, король покинул Уайтхолл и с небольшой свитой перебрался во дворец Отлендс.

— Это меньше чем в десяти милях отсюда, — сказал посол, когда они шли по посыпанной гравием дорожке, тянувшейся вдоль берега Темзы.

— Вы думаете, он заедет ко мне?

— Я не знаю, мадам. — Харст помолчал. — Я принес и печальные вести. Сегодня утром Кромвеля обезглавили на Тауэрском холме. Я был там.

Рука Анны подлетела ко рту.

— Нет! Я думала, король сохранит ему жизнь. О, он будет жалеть об этом, я уверена, мало у кого из правителей был такой способный и преданный министр.

— Или сделавший его таким богатым!

— Он сильно мучился?

Харст на мгновение замялся.

— Король милостиво заменил ему казнь, положенную изменникам, на усекновение головы, но палачом был какой-то молодой оборванец, просто мясник, он не знал, как взяться за дело. Да, думаю, Кромвель немного помучился.

Анну передернуло.

— Боюсь, он пострадал из-за моего брака. Я чувствую себя в каком-то смысле ответственной за его смерть. Доктор Харст, я не сумела вызвать у супруга любовь к себе! Мне недостает искусства, которым владеют другие женщины. Я пыталась быть преданной и любящей, и, думаю, король начал немного любить меня, но момент был упущен. Если бы Кэтрин Говард не попалась ему на глаза, Кромвель, вероятно, и сейчас был бы с нами.

— Кто может судить, откуда берутся привязанности, мадам? Король хочет иметь жену, которую сможет полюбить. Во время переговоров о браке на этом много раз заостряли внимание, помните, как он хотел непременно увидеть ваш портрет. Вы сами наверняка заметили, что это желание пересиливало все прочие соображения. А значит, организовывать этот брак было просто опасно. Кромвель полагал, что после заключения брачного союза вся Германия ради вас возьмется оказывать помощь Англии. А получилось, что этот брак разрушил его самого.

— Так и есть. Бедняга. Этот брак едва не разрушил и мою жизнь.

Они помолчали, глядя на проплывающие по Темзе лодки. Анна перевела взгляд на простиравшиеся за рекой поля.

— Католики при дворе, разумеется, торжествуют, — снова заговорил Харст. — Падение Кромвеля знаменует их победу. Реформаторы вынуждены будут затаиться. Помяните мое слово, скоро вы увидите, как король с доселе невиданным пылом поддерживает религиозную ортодоксию. Мистер Барнс, который помогал вести переговоры о вашем браке, известный протестант, приговорен к сожжению на Смитфилде как еретик, казнь состоится через два дня. Это мрачное указание на то, в какую сторону дует ветер.

Анна никогда не разговаривала с мистером Барнсом, но однажды видела его в Дюссельдорфе и была поражена напряженностью его взгляда. Она легко могла поверить, что этот человек был фанатично предан лютеранской вере. Иначе и быть не могло, раз он не отступился от нее перед лицом лютой смерти.

Харст продолжал:

— Думаю, король никогда больше не станет целиком полагаться на министра, как он полагался на Кромвеля, а до него — на кардинала Уолси. Здесь не осталось государственных мужей равного с ними достоинства.

— Но влияние Норфолка очень велико, а если король женится на его племяннице, станет еще больше.

— Норфолк не Кромвель. Он солдафон по натуре и честолюбец, радеющий за свое семейство. Король это знает. Нет, мы не увидим больше ни одного человека, который поднимется на такие высоты, как эти двое, которые уже не с нами. За верховенство при дворе будут бороться фракции, помяните мое слово.

Анна пошла дальше, размышляя, что, вероятно, Харст прав. Ну что же, к счастью, она теперь не имеет к этому никакого отношения.

Посол догнал ее.

— Чтобы сменить тему, мадам… Сегодня я узнал, что Ганс Гольбейн лишился королевских милостей. Утром он оказался рядом со мной на Тауэрском холме, так как Кромвель был его покровителем и, я подозреваю, другом тоже. Художник жаловался, что больше не получает заказов от короля.

— Все оттого, что он написал портрет, который заставил короля поверить в мою красоту, — печально проговорила Анна. — Доктор Уоттон считал, что сходство было хорошее.

— Я его не видел, мадам, но мне и не нужно. Утверждая, что вы милая леди, я говорю как друг; и этого нельзя отрицать. Ваша красота исходит изнутри, она освещает черты лица. И другие люди, я знаю, видели в вас это. Король, наверное, тоже это поймет, запоздало. Думаю, он заметил ваш внутренний свет, но был ослеплен страстью к другой женщине.

Никогда еще ученый доктор Харст не говорил с ней так фамильярно.

— Вы очень добры, но смущаете меня, — сказала ему Анна, чувствуя, что краснеет.

— Моя работа — говорить правду! — дружелюбным тоном возразил посол.

Анне захотелось обнять его или пожать ему руку, но она все-таки была принцессой Клеве, а он — посланником ее брата. Они пошли дальше в дружеском молчании.

Глава 18

1540 год

Стояла невыносимая жара. Анна шила вместе со своими новыми фрейлинами. Они открыли нараспашку все окна, сняли платья и сидели в киртлах, высоко закатав рукава нижних сорочек, но все равно обливались по́том.

— Взгляните на нас! Мы нарушаем все правила приличий! — со смехом сказала Анна, когда в комнату вошла матушка Лёве и уставилась на них.

— Что сказала бы ваша почтенная матушка! — проговорила няня, качая головой и посмеиваясь.

Она положила на стол два рулона шелка, которые только что доставил от торговца посыльный.

Анне нравилось проводить время со своими новыми служанками. Фрэнсис Лилгрейв великолепно умела обращаться с иглой и помогла своей госпоже улучшить качество стежков, а еще придумала несколько изящных узоров для вышивки. Посплетничать эта особа тоже любила, и трудно было не увлечься ее скандальными историями о том, кто с кем имел тайные свидания и кто ведет себя не лучше, чем следовало бы.

Кэтрин Бассет оказалась бледной копией своей сестры Анны и — хвала Небесам! — не такой развязной. Она подружилась с Джейн Рэтси, которую Анна находила пустоголовой, но при этом старательной и отзывчивой. Миссис Уингфилд и миссис Симпсон составляли приятную компанию Анне, и, разумеется, веселая Катарина и тихая Гертруда, как и прежде, радовали ее дружелюбием и преданностью. К счастью, Катарина уже в достаточной степени овладела английским, чтобы при случае вполне сносно переводить, хотя и у самой Анны знание языка заметно улучшилось.

Сегодня разговор вращался вокруг предполагаемых визитов в ее новые дома.

— Думаю, я сперва отправлюсь в замок Хивер, а потом в Блетчингли, — сказала Анна. — Вы все поедете со мной, у нас будет веселая компания.

— Удивляюсь, что ваше высочество хочет остановиться в замке Хивер, — сказала Фрэнсис Лилгрейв, и ее блестящие черные глаза заискрились: она явно вспомнила очередную завлекательную историю.

— А почему бы нет? — спросила Анна.

— Это было ее родовое гнездо. Анны Болейн, я имею в виду. Оно перешло к королю в прошлом году, после смерти ее отца.

«Ну конечно!» — осенило Анну. О Хивере упоминала леди Рочфорд, невестка Анны Болейн. Она жила там и ненавидела это место. Чему тут удивляться, эта леди вообще не делала тайны из своей глубокой неприязни к Болейнам и всему, что с ними связано.

— Вы думаете, там есть привидения? — боязливо спросила Джейн Рэтси.

— Надеюсь, что нет! — строго сказала Анна, желая прекратить разговор на эту тему, однако самой ей уже не так сильно хотелось посетить Хивер, как раньше.

— Если уж она и блуждает где-нибудь призраком, то, конечно, в Тауэре, разве нет? — вступила в разговор Кэтрин Бассет.

— Мы не должны говорить о ней, — укоризненно произнесла миссис Симпсон. — На это хмуро смотрят при дворе, как я слышала.

— Думаю, нам лучше побеседовать о чем-нибудь более приятном, — вмешалась Анна. — Обсудим, к примеру, сколько новых платьев нам нужно заказать для поездки!

Раздался хор одобрительных возгласов.

Тут в комнату вошла Ханна фон Вилих в сопровождении супруги Джаспера Хорси Джоанны. Они несли дозор в антикамере и гейтхаусе, чтобы какой-нибудь приезжий случайно не застал их госпожу и ее дам déshabillé[41].

Джоанна была достаточно обходительна, когда не командовала своим мужем, а также младшими слугами Анны, с непреклонной суровостью, но она так хорошо справлялась с этим, что у хозяйки не возникало желания ее одергивать, а вот к Ханне фон Вилих Анна так и не заимела дружеских чувств, считая ее резкой, хитроватой и скрытной. С Отто они не ладили; всем было очевидно, что теперь их не назовешь счастливой парой. Отто завернулся в печаль, как в накидку. Его жену, напротив, раздор в семье, казалось, ничуть не тревожил. Она как будто была безразлична ко всему.

Однако сегодня Ханна оживилась.

— Внизу причаливает барка, миледи. В ней мужчины в королевских ливреях!

— Торопитесь, мадам, — подгоняла ее Джоанна. — Они наверняка явятся сюда, чтобы увидеться с вами.

При упоминании короля Анна вскочила на ноги, матушка Лёве кинулась надевать на нее платье и, возясь со шнурками, крикнула:

— Кто-нибудь, принесите расческу! А вы, девушки, приведите себя в порядок.

Каким-то чудом все они имели приличный вид, когда Джон Бекинсейл, педантичный церемониймейстер Анны, ввел в зал двоих мужчин в красных ливреях с эмблемами в виде тюдоровской розы. Оба поклонились.

— Миледи, король спрашивает, может ли он посетить вас завтра и отобедать с вами, — сказал мужчина ростом повыше.

Анна изумилась. Генрих говорил, что приедет навестить ее, но она думала — это просто слова.

— Его величество будет здесь самым желанным гостем. В какое время он прибудет?

— В одиннадцать часов, миледи. Он придет на барке из Хэмптон-Корта.

— С ним будут еще гости?

— Нет, миледи. Его величество привезет с собой только своего конюшего, троих дежурных лордов, двоих придворных и небольшой эскорт. Если ваша кухня сможет обеспечить им приличную трапезу, это будет оценено по достоинству.

— Конечно, — сказала она, мысленно уже решая, где накрыть для них стол: может, в сторожевом покое?[42] — Прошу вас, скажите королю, что я понимаю, какую честь он мне оказывает, и буду рада видеть его.

Когда гонцы ушли, Анна задумалась, не будут ли ее последние слова истолкованы в том смысле, что она чахнет по Генриху. Ну, очень скоро он убедится в ошибочности этого мнения. Сказав так себе, Анна повернулась к своим дамам со словами:

— Нам нужно многое сделать.

Все возбужденно залопотали, особенно самые молодые девушки, которые, вероятно, истомились от однообразия жизни и жаждали развлечений. Анна призвала Джаспера Хорси и сообщила ему о визите короля, потом быстро спустилась на кухню и провела целый час с мейстером Шуленбургом и своим виночерпием Генри, обсуждая, что будет подано за обедом. Она проверила многочисленные кухонные помещения, которые будут задействованы, чтобы там все было чисто, затем перебрала сундуки со столовым бельем и вынула лучшие скатерти. Ричмонд превратился в жужжащий улей: слуги собирали провизию, натирали стаканы и золотые блюда, гремели кастрюлями.

Желая укрыться от гвалта, который поднялся во дворце, Анна взбежала наверх, чтобы перебрать свой гардероб. При встрече с королем она должна выглядеть как можно лучше. Пусть в ее внешности не будет и намека на то, что без него она опустилась. Он увидит счастливую, уверенную в себе женщину, очень довольную собой. Никогда больше она не наденет для него чего-нибудь вроде того красно-черного платья с низким вырезом, в которое по наивности облачилась, предполагая вызвать в нем желание. Его нужно разрезать и перешить на чехлы для подушек. Были у Анны и другие наряды, связанные с неприятными воспоминаниями. Вот досада, ведь мать вложила в них столько заботы и потратила столько денег, чтобы снабдить пышным приданым свою дочь-невесту. Но висело в шкафу одно платье, из зеленого дамаста, которое Генрих не видел, в английском стиле, и сшили его Анне уже здесь. Оно плотно облегало торс до талии, имело заостренный набрюшник, стоячий воротник и длинные висячие рукава. Анна считала, что это платье очень ей к лицу. Среди ее одежды имелся подходящий к нему французский капор, отделанный по краям жемчугом, и она могла надеть подаренную Генрихом подвеску.

На следующее утро, нарядившись таким образом, Анна ждала на берегу; свита стояла у нее за спиной. Королевская барка неторопливо причалила к пристани. И там был Генрих, казавшийся еще более огромным в роскошном костюме из серебряной парчи. Тяжело ступая, он шел к ней по сходням. Анна опустилась на колени, склонила голову, потом почувствовала, как ее накрыла тень могучей фигуры короля. Он взял ее за руки и поднял.

— Анна, моя дражайшая сестра! — приветствовал ее бывший супруг и поцеловал в губы на английский манер.

— Ваше величество, брат, это большая честь, — ответила Анна, вглядываясь в его лицо в поисках малейших признаков стыда, но ничего не увидела.

Она ожидала, что их встреча будет неловкой, проникнутой недоверием, даже чувством вины, однако Генрих находился в кипучем настроении и выглядел гораздо более счастливым, чем когда они виделись в последний раз. Ей следовало знать наперед, что он не будет испытывать смущение в ее обществе. Уверенность в собственной непогрешимости слишком глубоко укоренилась в нем, ему и в голову не приходила мысль о том, что он, возможно, разрушил ее жизнь.

— Вы выглядите очень хорошо, Анна, — сказал Генрих, взял ее за руку и провел через гейтхаус.

— Я собиралась сказать то же самое о вашей милости, — со смехом отозвалась она.

— Целую вечность я не чувствовал себя так хорошо. Отличное платье. Оно вам к лицу.

Это был совсем другой Генрих, вовсе не похожий на супруга Анны. Впервые она поняла, почему, говоря о нем, люди готовы были назвать его, скорее, отличным парнем, чем королем. Если бы он использовал свои чары во время их супружества, она, вероятно, набралась бы уверенности в себе, чтобы выглядеть немного более соблазнительной и завоевать его. Но это не важно. Странно, что теперь, когда она освободилась от него, в ней как будто появилась и эта уверенность.

— Я приказала накрыть обед в своих личных покоях, — сказала Анна, когда они поднимались по лестнице в апартаменты королевы.

Она тщательно продумала, как рассадить гостей, чтобы продемонстрировать свое послушание монаршей воле. Кресло короля стояло в центре стола под балдахином с гербами Англии; гонцы предусмотрительно привезли его заранее. Отдельный стол для нее меньшего размера установили под прямым углом к королевскому и не на помосте, чтобы подчеркнуть: теперь она не пользуется привилегией обедать, сидя рядом с королем.

Генрих ничего не сказал, но Анна заметила, что он окинул комнату оценивающим взглядом. Заняв свое место, он восхищенно посмотрел на вазы с цветами, которые Анна приказала разместить повсюду в зале, на узорчатый каминный экран, который она сама украсила вышивкой, на искрящиеся кубки венецианского стекла и белоснежные скатерти.

— Ей-богу, Анна, вы знаете, как создать уют в доме! — воскликнул Генрих.

— Я не стала бы так утруждаться ради любого гостя, — с улыбкой ответила она.

По кивку Анны вперед вышел слуга, который накинул салфетку на плечи короля, а потом — ей на плечи, другой положил по мягчайшему белому хлебцу рядом с их тяжелыми золотыми тарелками. Она подала сигнал виночерпию.

— М-м-м, — промычал Генрих. — Рейнское? Очень хорошо.

— В Германии, сир, вина изготавливают много столетий, — сказала Анна, пробуя вино. — Да, оно превосходно. — Она улыбнулась виночерпию.

Подали первую смену блюд: шесть подносов с отборной рыбой, украшенной специями и травами. Генрих с охотой принялся за еду, нахваливая стол Анны.

— М-м-м, как это вкусно, — сказал он, смакуя последние кусочки карпа в маринаде.

Король не упоминал ни об аннулировании брака, ни о важнейших событиях прошлой недели, и Анна, разумеется, тоже не собиралась этого делать. Генрих ясно дал понять: этот обед должен положить начало новым отношениям между ними, и ей это, скорее, было по душе. Освободившись от уз брака, оба они явно стали понимать, как на самом деле нравились друг другу.

Когда принесли основное блюдо, Генрих издал радостный возглас, так как это был паштет из оленины. Анна велела приготовить его, зная, что это любимое блюдо короля. Потом Генрих положил им обоим по лучшему куску всех остальных видов мяса, появившихся на столе, махнул слугам, чтобы те удалились, потянулся и взял руку Анны.

— Я рад, что вы довольны постановлением епископов, дорогая сестра. Спасибо за ваше непротивление и рассудительность, дело решилось быстро и к нашей взаимной пользе.

Анна тщательно подбирала слова.

— Для меня это было нелегко, — призналась она, — но я понимала необходимость разбирательства и уверена, что решение вынесено правильно. Со стороны вашей милости было очень мудро питать сомнения. В своем неразумии я даже не представляла, что тут можно обнаружить какое-то упущение.

Генрих пристально вгляделся в нее, потом кивнул:

— Я с самого начала знал, что вы не были моей законной супругой. Я понял это, когда Клеве не смогло предоставить обещанные доказательства, и сказал своему Тайному совету, что совесть не позволит мне довести брачный союз до окончательного завершения, так как чувствовал, что мне нельзя этого делать, раз вы были женой другого мужчины.

— Я понимаю, сир, — сказала Анна, уверенная, что он просто оправдывает свою импотенцию. — И я сама думала, что не нравлюсь вам.

Она не могла устоять перед искушением немного подразнить его и была вознаграждена тем, что бледная кожа Генриха порозовела. Теперь уж он точно смутился!

— Тут не было ничего личного, уверяю вас, Анна. Только то, что я знал: у меня нет права любить вас.

Конечно, Генриху не было известно, что до нее доходили кое-какие слухи. Сейчас Анна отчетливо поняла: он и правда верил в миф, который сам создал.

— Вы мне нравитесь, Анна, — продолжил король, глядя на нее пронзительными голубыми глазами. — Вы мне очень нравитесь, и я в долгу перед вами. По горькому опыту я знаю, что развод способен обернуться запутанным и неприятным делом, которое может тянуться долгие годы, поэтому мне нелегко далось решение добиваться аннулирования брака. Скажу вам, мой Совет ужаснулся этой перспективе. Но вы проявили такую сговорчивость, такое понимание моего беспокойства. Я думал, вы станете разыгрывать оскорбленную женщину, окажетесь капризной и упрямой, но вы удивили меня, и я начал понимать, какое сокровище теряю. Несмотря на это, мы не могли оставаться в браке, не являвшемся таковым. Я сердечно благодарен вам за то, что вы немало облегчили весь процесс.

— Ваша милость всегда были добры ко мне и проявили большую щедрость, когда распоряжались моим содержанием. — Она обвела рукой богато убранную комнату и указала на видневшуюся за окном часть дворца. — И мне нравится жить в Англии, а также быть вашей сестрой.

— Мартин Лютер не был таким благосклонным! — Генрих поморщился. — Знаете, что он сказал, когда узнал о расторжении нашего брака? «Сквайр Гарри хочет быть Богом и поступать, как ему вздумается!» Кто бы говорил! Он обескуражен, так как считает, что лишился союзника в Англии.

— Я никогда не была его союзницей! — отрезала Анна.

— Знаю. — Генрих поднял бокал и протянул к ней. — Знаю, потому что вы верная католичка и не поклонница папы. Но боюсь, ваше имя все равно упорно связывают с реформистами в Германии.

— Вашей милости известна правда, и мне не хотелось бы, чтобы мое имя пятнали ересью.

— Не волнуйтесь, Анна, я никогда в это не поверю. Еще этой прекрасной оленины?

Пока Генрих накладывал ей мясо, умело отрезая его, как и положено джентльмену, Анна заметила, что дверь слегка приоткрыта и за ней мелькает дамастовая юбка. Ошибиться было невозможно — Фрэнсис Лилгрейв подслушивала. Разоблачить эту женщину и навлечь на нее гнев Генриха означало разрушить идиллию, а потому Анна извинилась, встала и закрыла дверь.

— Сквозняк, — объяснила она.

— Я рад, что мы одни, — мягко сказал Генрих, и на какое-то мгновение ею завладела безумная мысль: уж не собрался ли он делать ей авансы? — Есть новости, которые я хотел передать вам сам. У меня новая королева. Пребывая в Отлендсе, двадцать восьмого июля я женился на Кэтрин Говард.

Это признание настолько не соответствовало ожиданиям Анны, что она буквально онемела.

— Полагаю, вы знали, что я женюсь на ней, — продолжил Генрих, и щеки его снова залились краской. — Меня привлекла ее девическая скромность, и мне подумалось, что следует почтить эту девушку предложением руки, дабы на склоне лет — после стольких проблем, тяготивших мой разум в браках, — обрести в ней совершенное сокровище женственности. Анна, ее любовь не только утешает меня и дарует покой уму, но и позволяет надеяться, что она принесет вожделенные плоды супружества.

Анне не хотелось слушать эти признания. Из-за них она ощущала себя еще более нежеланной и испытывала жгучую зависть к бывшей фрейлине, перед которой, она знала, ей теперь придется преклонять колени. Видимо, похожие чувства довелось пережить королеве Екатерине и королеве Анне, когда им, каждой в свою очередь, подыскали замену. Анне хотелось хорошенько встряхнуть Генриха за бестактность. Но нет, она не станет придавать ничему этому значения; она не должна. Сохранив на лице беспечное выражение, Анна обрела голос:

— Я очень рада за вашу милость и первой поздравлю королеву Екатерину с такой великой и счастливой судьбой.

— Благодарю вас, Анна. — Генрих засиял улыбкой. — Я знал, что вы поймете. Мне нужны сыновья, и в моем возрасте я не могу позволить себе тянуть с этим. К тому же я ведь не овдовел и не должен ждать положенный срок. Кэтрин молода, и я надеюсь на сына.

Он сообщал ей, что сделал с Кэтрин то, чего не смог сделать с ней!

— Желаю вашей милости обрести много сильных и здоровых сыновей. Мне всегда нравилась Кэтрин. Она добра и заботлива.

И слишком юна, чтобы искренне привязаться к стареющему, больному мужчине.

— Да, да, она такая! — с энтузиазмом согласился Генрих. — Она обладает замечательными личными качествами и вполне сможет носить корону.

Король неумолчно изливался в поэтических похвалах очарованию и прелести Кэтрин, и Анна поняла, что он по-настоящему влюблен. Именно это так красило его, делало добросердечным и откровенным. Она не винила Генриха и не завидовала его счастью, хотя теперь отчетливо сознавала, чего именно не хватает ей самой. Король просто не мог не поддаться чувствам. Если бы ему на жизненном пути встретилось больше истинной любви, то сам он — и его королевство, — вероятно, были бы совсем другими. Наверное, все обернулось к лучшему, и любовные дела Генриха вершила рука Всевышнего.

Однако что-то беспокоило Анну. По словам Генриха, он женился двадцать восьмого июля. Эта дата тревожным колокольчиком прозвенела у нее в голове. Теперь она вспомнила: в тот день Кромвель отправился на плаху. Неужели Генрих все специально так подгадал, чтобы отметить начало новой главы в своей жизни завершением прежней?

Когда унесли вазы с фруктами и оставшиеся несъеденными пирожные, король поднялся:

— Анна, я был бы благодарен вам, если бы вы, прежде чем я уеду, подписали документ о разводе.

— Конечно, — не раздумывая согласилась она.

И удивилась, так как король тут же деловито вызвал троих лордов, сопровождавших его в Ричмонд; все они были членами Тайного совета. Вот, значит, какова истинная причина появления Генриха! И тем не менее Анна чувствовала: он получил удовольствие от визита; ему понравилось в ее компании. Они поладили, и дружба между ними укрепилась.

Когда перед ней положили грамоту о разводе, она охотно ее подписала.

Проводив короля и лордов и помахав им вслед с пристани, Анна отвела дам обратно в свои личные покои, где слуги убирали столы. Как только за ними закрылись двери, дамы завели возбужденный разговор.

— Мадам, мы очень обрадовались, видя, что король так дружествен к вам! — воскликнула Гертруда.

— Может быть, он изменил свое отношение к разводу, — рассуждала Кэтрин Бассет.

— Он наконец начинает понимать, что любит вас, — добавила Фрэнсис.

— Фрэнсис, вы подслушивали у дверей! Я видела, — укорила ее Анна. — А если бы король вас заметил?

— Простите, мадам, но я не могла удержаться, — зардевшись от стыда, ответила та. — Мы страшно хотели узнать, как у вас все складывается с королем. И было так приятно видеть, что вы с ним мило обедаете вместе. Могу поспорить, мы еще увидим, как вы снова займете свое место.

— Чепуха! — резко возразила Анна; ее хорошее настроение рассеивалось.

Вдруг король узнает, что ее дамы, находящиеся в наилучшем положении для того, чтобы влиять на нее, мечтают, что он возьмет назад свою бывшую супругу? Не решит ли Генрих, что это она, Анна, потворствует таким разговорам?

— Король отказался от супруги, ссылаясь на угрызения совести, и, если он вдруг возьмет ее обратно, это слишком сильно заденет его честь, — холодно сказала она. — Получится, что он сам себе противоречит. Для нашего брака имелись законные препятствия, и аннулирование останется в силе, как бы хорошо мы с королем ни относились друг к другу. Кроме того, Фрэнсис наверняка уже сообщила вам, он взял себе другую жену.

Очевидно, Фрэнсис ничего подобного не говорила, поскольку она сама и остальные дамы вытаращили глаза от изумления.

— Да, это правда, — продолжила Анна. — Он женился на Кэтрин Говард, и я приказываю вам всем считать ее вашей королевой.

Матушка Лёве скривилась. Послышался недоуменный ропот.

— Эта девушка…

— Она слишком молода для него…

— Маленькая потаскушка…

— Довольно! — оборвала всех Анна. — Я не потерплю, чтобы ее порочили в моем присутствии и в любом другом месте, если уж на то пошло. Вы будете говорить о ней уважительно — и думать тоже, как я.

— Вы святая, мадам, — сказала Гертруда.

— Я верная сестра короля! — напомнила ей Анна.

Флоренц вернулся из Клеве. Анна сразу вызвала его к себе.

— Вы доставили мое письмо герцогу?

— Да, миледи.

— И как он отреагировал?

— Он сразу ушел, чтобы обдумать его содержание наедине. Потом прислал моего дядю, и тот передал мне: хотя герцог сожалеет о случившемся, он не откажется от своей дружбы с королем.

— Какое облегчение слышать это! — с чувством произнесла Анна.

Прекрасные черты Флоренца несли на себе печать заботы.

— Миледи, не думайте, что герцог равнодушен к ситуации, в которой вы оказались. Он переживает из-за того, что вы остаетесь здесь, и спросил, нельзя ли как-нибудь понудить короля к тому, чтобы он отправил вас домой? Но мы заверили его, что остаться здесь — ваш личный выбор и вы ясно дали это понять с самого начала.

— Он сказал что-нибудь по поводу причин расторжения брака?

— Сказал, что, насколько ему известно, никакого контракта, связывающего вас обязательствами с маркизом Лоррейнским, никогда не существовало. Он сожалеет, что к этому отнеслись иначе, но доверяет королю, полагая, что тот решил дело, не поступившись своей честью. Тем не менее герцог не даст официального согласия на развод.

И на более серьезные шаги, как поняла Анна, Вильгельм идти не готов. Он не станет рисковать разрывом альянса с Англией.

— Позже мы поговорили приватно, — продолжил Флоренц, — и герцог выразил радость по поводу того, что с вами не случилось худшего, потому как у него нет средств противостоять королю Генриху. Он будет рад слышать, что вас восстановили на вашем месте.

— Что? — Анна смутилась. — На каком месте?

— Королевы, — ответил Флоренц, недоуменно глядя на нее.

— Откуда вы это взяли? — ужаснулась Анна.

— Об этом говорят при дворе и даже в тавернах. Люди рассуждают об этом, выражая удивление.

Невероятно!

— Флоренц, они не знают, о чем болтают. Король женился на другой женщине, хотя пока это секрет.

Молодой человек выглядел сконфуженным.

— Простите, — сказала Анна, — я не хотела говорить так резко. Идите в буфетную, пусть вас там накормят. И оставьте то, что слышали здесь, при себе!

Флоренц ушел, и Анна стала расхаживать по комнате, сильно встревоженная. Этот слух могла возбудить болтовня ее дам, особенно Фрэнсис. Если источник молвы выявят при ее дворе, саму Анну заподозрят в интригах, и надетый ею яркий панцирь, который убедил Генриха в том, что она по нему не скучает, будет разрушен. Если двор полнится слухами, до короля они наверняка дойдут. Однажды он говорил, что игнорирует сплетни, но это дело слишком близко его касается.

Анна решила показать всему миру, что счастлива в полную меру и довольна положением одинокой женщины. В течение следующей недели она старалась появляться на людях с радостным лицом и каждый день надевала новое платье, более роскошное, чем вчерашнее. Она доезжала на своей кобыле до самого края Ричмондского парка, где ее могли видеть многочисленные подданные короля; отправлялась на увеселительные прогулки по Темзе со своими дамами и устроила обед для местной знати, подав на стол лучшие яства и вина. Гостей хозяйка встречала в великолепнейшем наряде из черного бархата, отороченном мехами Памплоны. Пусть никто не думает, что она тоскует!

После всего этого Анне оставалось только удивляться: неужели гнусные сплетни заставили Генриха объявить о своем браке? Через два дня после визита короля доктор Харст описывал Анне, как Екатерина Говард появилась в качестве королевы в Хэмптон-Корте и обедала на публике под балдахином с гербами. Она держалась с достоинством и грацией, ее хорошо встретили придворные, отчитывался Харст, хотя многие выразили удивление по поводу внезапного возвышения особы, которую считали не более чем очередной любовницей короля.

Доктор Харст был как будто чем-то взволнован. После длинной возмущенной тирады он вдруг выпалил:

— Мадам, я слышал, вы показываете себя не в меру веселой и резвой. О вас идут разговоры при дворе. Люди спорят, является ли такое поведение тонким притворством или демонстрирует глупую беспамятность по отношению к тому, что должно сильно затрагивать ваше сердце.

— Ни то ни другое! — гневно вскричала Анна. — Просто я не хочу, чтобы люди думали, будто я мечтаю вновь стать супругой короля. Об этом ходили слухи. Я боялась, что их распустили мои дамы и кое-кто мог подумать, что делалось это с моего ведома.

— Сомневаюсь, что ваши дамы — информаторы французского посла, — заметил Харст. — Он с величайшим удовольствием подпитывал эти слухи.

— Может, и так, но я действительно счастлива и не вижу причин, почему вы, доктор Харст, или кто-нибудь другой должны косо смотреть на мои простые развлечения. Разве от меня ждут, что я буду сидеть взаперти и оплакивать потерю мужа? Мне что, не дозволено строить новую жизнь? Или я должна рвать на себе одежду, бить себя кулаком в грудь, выдирать себе волосы, чтобы показать человеку, который меня бросил, что я по нему тоскую? Доктор Харст, у меня есть гордость!

Послу хватило такта изобразить пристыженный вид.

— Простите меня, мадам. Я уверен, слухи утихнут, как обычно.

— Надеюсь на это, как и на то, что вы и все прочие перестанете судить меня и искать во мне признаки тоски и печали. Что бы я ни делала, победительницей мне не выйти! — горячилась Анна, но позже, когда Харст ушел, она успокоилась и не могла удержаться от мысли, что настроила против себя друга.

На следующий день Анна посетила воскресную мессу. Новый призыв к молитве обязал ее и все собрание верующих молиться за короля, королеву Екатерину и принца Эдуарда. То же самое объявили в церквях по всей стране. Анна возносила мольбы горячо, как было велено, пытаясь не сопротивляться этому в душе. В последнее время она поднаторела в искусстве ничего не принимать близко к сердцу, ничему не противиться и не возражать.

Долгие летние дни она проводила за разными спортивными забавами, а это отличное лекарство от тоски. Ричмонд предоставлял массу возможностей для проведения досуга. В нижней части сада находились красивые галереи и павильоны, где можно было под тихий шепот теплого ветерка, обвевавшего ажурные решетчатые стены, сыграть в шахматы, триктрак, кости, карты и даже в бильярд. Тут имелись аллеи для игры в шары, мишени для стрельбы из лука и теннисные корты. Анна часто приходила туда, чтобы посидеть в тени галереи и понаблюдать за игрой своих придворных.

Особое удовольствие ей доставляло зрелище скачущего по площадке высокого, мускулистого и подвижного Отто, который посылал мячи Францу фон Вальдеку. Анна невольно вспоминала, как близко познакомилась однажды с его гибким, упругим телом, и предавалась мыслям о том, каким искусным любовником наверняка стал этот повзрослевший мужчина в сравнении с неопытным юношей, каким он был тогда. Один раз Отто точно заметил, что она смотрит на него, и Анна покраснела, испугавшись, как бы он не догадался, какие фантазии носятся в ее голове. В другой раз, когда Отто закончил игру, у края площадки его поджидала жена, и они обменялись резкими словами. Анна не слышала, что именно было сказано, но тон его супруги был едким, а Отто говорил как человек, потерпевший поражение. В сотый раз Анна задалась вопросом: что с ними произошло, отчего любящие супруги ополчились один против другого?

Судя по реакции гостей, слава о застольях Анны распространялась все шире и шире. Король показал пример, отобедав с ней, и приехал еще раз через три недели. Следом за ним потянулись и другие люди. Показывались у нее придворные короля, среди прочих — сэр Энтони Браун и сэр Томас Сеймур. К ней на угощение буквально напрашивались, и Анна открыла в себе талант играть роль радушной хозяйки.

Она стала замечать, что в ней растет приязнь к блюдам новой родины.

— Нигде так хорошо не кормят, как в Англии! — заявляла она, накладывая добрую порцию перепелов герцогине Саффолк, которая однажды прекрасным летним днем приехала к ней в гости.

— Но наверняка и у вас в Германии была хорошая еда? — отозвалась герцогиня, с удовольствием пробуя густой соус, в котором тушилось мясо.

— Да, была, — согласилась Анна, наполняя кубки. — Я родилась недалеко от Кёльна, где кухня очень богатая и разнообразная, так как торговля в этих местах процветает. В следующий раз, когда вы приедете, я приготовлю для вас Sauerbraten, вишни в вине и бретцели.

Видя замешательство гостьи, Анна засмеялась:

— Вам понравится, я обещаю.

В это прекрасное, золотое лето мысли Анны то и дело возвращались к Отто. Дважды за последнее время их взгляды встречались, и она чувствовала: за печалью в его глазах таится что-то еще. В другой раз рука Отто намеренно — Анна это знала — задела ее руку и задержалась на секунду дольше, чем следовало. Анна ощутила искру того удовольствия, которое Отто однажды возбудил в ней. Печально в двадцать четыре года лишь однажды испытать радость физической любви, да и то тайком, под запретом, и знать, что тебе, может быть, никогда больше не придется познать ее вновь. И не было никого, с кем Анна могла бы поделиться, кому излить душу. Матушка Лёве, которой она поверяла почти все свои мысли и чувства, пришла бы в ужас. По ее представлениям, благонравные юные леди не думают о таких вещах, тем более не жаждут их. Вот если бы здесь была Эмили. Она поняла бы. Но сестра далеко — в Клеве.

Анна понимала, что перспективы нового замужества для нее почти нереальны, хотя теоретически она была вольна вступить в брак. Малейшего намека на то, что король может вдруг пожелать ее возвращения, достаточно, чтобы отвратить от нее любого потенциального поклонника. К тому же, если она решит выйти замуж, эта досадная история с помолвкой может снова всплыть на поверхность.

Но хотела ли Анна стать чьей-то женой? Ее единственный опыт замужества закончился унижением. Свободная жить так, как ей нравится, она не испытывала особого желания оказаться под властью очередного деспотичного супруга. Бессчетное число жен приняли свою долю без вопросов и колебаний, но они не успели вкусить сладостной вольности, доступной женщине, которая сама себе госпожа. Нет, Анна хотела любви, а не брачных уз. Как бы шокирующе это ни звучало, она хотела завести любовника! Осознание этого слегка удивило ее саму, но потом Анна обнаружила, что не испытывает стыда при мыли о возможности тайного любовного приключения. Это головокружительное чувство освобождения явно оказало на нее сильное воздействие. Видно, она и правда была истинной внучкой «делателя детей»!

В начале августа Анна решила совершить краткий объезд своих новых владений. Скандал, возникший в связи с ее разводом, утих до такой степени, что она посчитала возможным покинуть Ричмонд. Да и простые люди, скорее всего, будут принимать ее за некую важную леди, которая осматривает свои поместья. Анна не села в карету с гербами Клеве, а воспользовалась подаренными Генрихом конными носилками, в которых уместилась вместе с матушкой Лёве. Дамы, джентльмены и слуги потянулись следом верхом на лошадях или в крытых повозках.

Анна получила у Генриха разрешение совершить поездку и дозволение его дочери Елизавете присоединиться к ней. Когда король навещал ее в последний раз, она спросила, нельзя ли девочке какое-то время пожить у нее. Генрих охотно согласился и, к удивлению Анны, ничуть не смутился тем, что Елизавета посетит отчий дом своей матери. Миссис Эстли, гувернантке Елизаветы, поручили привезти свою воспитанницу в замок Хивер.

Пока кортеж двигался на юго-восток по затененным листвой живописным дорогам Кента, Анна обнаружила, что приближается к Хиверу с легким трепетом, опасаясь, как бы это место не оказалось несущим на себе отпечаток трагедий, выпавших на долю его прежних владельцев. Пять лет назад они занимали высокое положение при дворе, гордо держали головы и раздувались от важности, упиваясь своей властью. Теперь все мертвы, убиты или умерли с горя, за исключением державшейся в тени мистресс Стаффорд, дочь которой Кейт служила Анне, когда та была королевой. Как, должно быть, сожалели эти две женщины о разорении родового гнезда, если, конечно, для них оно не служило горьким напоминанием об утрате всего, что было им дорого.

Такими мыслями полнилась голова Анны, пока ее везли мимо красивых холмов и по охотничьему парку, окружавшему замок. Но вот и он сам, приютился в закрытой со всех сторон долине, — небольшая укрепленная резиденция из светлого камня, обведенная рвом и утопающая в дивном саду.

Анне говорили, что Хивер отобрали у Болейнов и заново обставили — без сомнения, богатой поживой, взятой из домов Кромвеля. Тревожные предчувствия усиливались. Может ли Хивер стать счастливым домом, если с ним связано столько кровавых историй? Владея им, она будет выгадывать на чужих несчастьях, и ей самой это не принесет радости, опасалась Анна.

Тем не менее она восхитилась богатым убранством переданного ей дома. Лучше было не задумываться, откуда взялись эти вещи. Бродя по комнатам и спускаясь по винтовым лестницам своего нового жилища, Анна видела, что кое-какие следы былого присутствия Болейнов здесь все-таки сохранились. В спальне стояла деревянная кровать под балдахином с инициалами «Т. Б.» на изголовье и резными изображениями быков; без сомнения, это ложе оказалось слишком огромным, его не смогли вынести из дома. А на чердаке она нашла повернутый к стене портрет элегантно одетой брюнетки с латинской подписью: «Anna Bolina uxor Henry Octa»[43]. Определенно, король не пожелал бы увидеть это застывшее на холсте напоминание об отправленной на смерть супруге; вот почему, скорее всего, картину оставили здесь, а не перевезли в королевские хранилища. Анна задумалась: верно ли портретное сходство? Если так, Анна Болейн вовсе не была красавицей. Длинное, худое лицо, настороженные темные глаза и чопорно поджатые губы. Она сильно напоминала свою дочь, хотя у Елизаветы цвет волос и римский нос Генриха. И все же в ней определенно была некая особинка, на которую намекал художник, и Анне портрет понравился. Хорошо бы повесить его в галерее; это казалось справедливым воздаянием, ведь только благодаря трагедии Анны Болейн сама она стала владелицей Хивера. Картину всегда можно убрать, если приедет король.

Анна представляла себе, как семья Болейн развлекала Генриха в главном зале с огромным очагом и отделенным перегородкой проходом вдоль стены. Может быть, Генрих сватался за Анну в семейной гостиной или прогуливался со своей возлюбленной по длинной галерее. На пещеристой кухне, сильно утопленной в пол, готовили еду для пиров, здесь каждый день бурлила жизнь. Теперь все в прошлом, превратилось в блеклые воспоминания. Как быстро — и разрушительно — способно вращаться колесо Фортуны.

Ну что ж, она постарается возродить Хивер к новой жизни, чтя его прошлое и изгнав призраков. А место действительно было красивейшее.

Одетая в зеленое платье, Анна следила из окна, как маленькая кавалькада переваливает через гребень холма, и разглядела среди всадников Елизавету, которая пришпоривала кобылу. Она поспешила вниз, открыла главную дверь, созывая придворных, и подождала, пока семилетняя гостья и ее гувернантка с двумя вооруженными стражниками и тремя служанками позади проскачет по подъемному мосту и въедет во двор. Когда Елизавета приблизилась к ней, Анна сделала глубокий реверанс, и девочка, как только слезла с лошади, вернула ей поклон. Желтоватая кожа Елизаветы порозовела от пребывания на свежем воздухе, длинные рыжие волосы свободно рассыпались по плечам.

— Добро пожаловать, миледи Елизавета! Как славно, что его величество проявил доброту и позволил вам навестить меня, — с улыбкой произнесла Анна, гордясь своими успехами в английском.

Елизавета царственно склонила головку, словно удостаивая хозяйку милости своим присутствием, и позволила Анне отвести себя в замок. В зале на столах в виде козел были выставлены холодное мясо, пироги и пирожные с кремом, а также засахаренные фрукты, при виде которых глаза девочки засияли. Анна специально велела их приготовить: Генрих как-то упоминал, что его дочь сладкоежка.

— У нас есть и одно блюдо из Клеве! — с гордостью объявила она, когда они уселись за главный стол и Елизавета заняла почетное место. По кивку Анны вперед вышли двое слуг. Один налил вино, разбавленное водой, для юной гостьи; другой вынес блюдо с горой какого-то зеленовато-белого месива, как наверняка подумалось девочке.

— Что это такое, миледи? — полюбопытствовала Елизавета.

— Это Sauerkraut, — объяснила Анна. — Капуста с солью, вином и можжевельником.

Еще один кивок, и слуга положил на тарелку Елизаветы щедрую порцию угощения. Девочка попробовала.

— Очень хорошо! — радостно воскликнула она и принялась жадно есть.

Обрадованная, что визит начался так удачно, Анна улыбнулась гувернантке, миссис Эстли. Это была хорошо воспитанная женщина с правильной речью; очевидно, она души не чаяла в своей подопечной и охотно уступала любым ее просьбам.

После того как все наелись, Елизавета захотела осмотреть замок. О матери она не упоминала, но Анна подозревала, что ей любопытно увидеть дом, где та выросла. В конце концов, это было наполовину ее наследство.

В длинной галерее Елизавета увидела портрет. Анна едва не хлопнула себя по лбу. Она собиралась убрать его к приезду принцессы, но в суматохе приготовлений забыла отдать распоряжение.

— Это моя мать! — выпалила девочка, а потом зажала рот рукой, поздно сообразив, что сказала.

Бедняжка, она уже знала, что упоминать публично о королеве Анне запрещено.

Миссис Эстли смотрела на портрет затуманившимися глазами.

— Мне не следовало забывать… — пробормотала Анна. — Я собиралась заменить его чем-нибудь. Но была так занята приготовлениями…

Гувернантка пришла ей на выручку:

— Ничего страшного, ваше высочество. Леди Елизавета видела изображения своей матери. Я позаботилась об этом. Мне кажется важным, чтобы она имела о ней какие-то сведения.

— О да! — с чувством ответила Анна. — Бедное дитя. И эта несчастная женщина. — Она вздрогнула. — Потому я и хочу сделать что-нибудь для леди Елизаветы. Я стану ей другом.

— Доброта вашего высочества дорогого стоит, — сказала миссис Эстли, и женщины обменялись сочувственными взглядами.

Елизавета не отрывала глаз от картины.

— Она такая красивая, — наконец проговорила девочка.

— И очень похожа на себя, — сказала гувернантка.

— Я обрадовалась, когда нашла здесь этот портрет, — сообщила им Анна. — При дворе никто о ней не заикнется.

— Там все слишком боятся короля, — тихо заметила миссис Эстли. — И не осмеливаются выражать свое мнение.

По тону ее голоса Анна поняла, какого мнения держалась сама гувернантка. Взяв Елизавету за руку, она сказала:

— Пойдемте. Я хочу показать вам кое-что еще. — Анна улыбнулась и повела девочку по галерее в спальню. — Эта кровать принадлежала кому-то из родных вашей матери.

Глаза Елизаветы расширились.

— Почему она здесь?

— Это был ее дом, — ответила гувернантка, и Анна поняла, что Елизавета не знала о связи Хивера с матерью. — Она провела здесь детство, и король ваш отец приезжал сюда ухаживать за ней. Но тогда она не принимала его, все время ему отказывала!

— Но он же король! — Вид у Елизаветы был изумленный.

— Да, и, уговаривая вашу мать стать его дамой сердца, он ставил ее выше себя, поклонялся ей как богине, так сказать. Такова придворная игра в любовь. — Миссис Эстли улыбнулась.

— Только не в Клеве! — едко заметила Анна. — Там молодые леди всегда вступают в брак с мужчинами, которых выбрали для них отцы.

— Здесь такой же обычай, — сказала миссис Эстли. — Вот почему любовники вздыхают о недостижимом.

Анна улыбнулась:

— В моем случае договор был подписан и скреплен печатью до того, как я увидела его величество. Такова участь принцесс.

Елизавета хмуро взглянула на нее:

— Никто не заставит меня выйти замуж за человека, которого я никогда не видела, и я не стану доверять художникам-портретистам!

Слова девочки поразили Анну. Неужели она слышала, что Генриху, очарованному портретом Анны, не понравился реальный образец? Поэтому Елизавета то и дело оценивающе поглядывала на нее?

— Вам придется выйти за мужчину, которого выберет ваш отец-король, моя маленькая леди, — твердо сказала миссис Эстли. — Когда он встретил вашу мать, то уже был женат. Он не мог предложить ей свою руку, поэтому попросил стать его любовницей.

— Любовницей? — переспросила Елизавета, водя пальцами по резным столбикам, поддерживавшим балдахин.

— Той, что управляет его сердцем, — пояснила миссис Эстли, открывая девочке только половину правды. — Как ваша воспитательница управляет вами!

— И она отказалась? Что за храбрая женщина! — восхитилась Анна.

— Мой отец сильно ее любил? — спросила Елизавета.

Миссис Эстли замялась.

— Да. Он не думал ни о ком другом. Порвал с папой и сделал себя главой Церкви Англии, чтобы жениться на ней, и в конце концов завоевал ее.

После этого любовная история приобрела мрачные тона, так что Анна поспешила отвлечь Елизавету от дальнейших расспросов.

— Давайте посмотрим вашу спальню, а? — предложила она. — Пойдемте сюда.

— А здесь мне нельзя спать? — спросила Елизавета.

— Это комната леди Анны, — ответила ей миссис Эстли. — А кровать, вероятно, принадлежала вашему дедушке. Могу побиться об заклад, эти инициалы означают «Томас Болейн».

— Я как раз думала об этом, — сказала Анна. — Конечно, вы можете спать здесь, миледи Елизавета. Я распоряжусь. — Она улыбнулась маленькой девочке, которая глядела на нее с благодарностью. — А теперь я хочу показать вам прелестный сад!

Анна понимала: куда бы ни забрела Елизавета в Хивере, ей везде встретятся напоминания о матери. Память об Анне Болейн хранила каждая комната, каждая садовая дорожка, каждая увитая зеленью беседка. Лежа без сна в спальне, которая предназначалась для Елизаветы, Анна беспокоилась: как-то спится девочке на кровати деда? Незнакомая комната, странный дом, сделанные днем открытия — любая из этих причин могла растревожить девочку, тем более все они вместе. Однако Елизавета была очень замкнутым ребенком, скорее пытливым, чем эмоциональным. На нее как будто не подействовала потеря матери, которую она толком не успела запомнить. Но кто знает, что творится в этой маленькой рыжей головке?

Анне самой было страшновато ночью в Хивере. Упавшей на пол причудливой тени от какой-нибудь мебели или уханья совы хватало, чтобы волоски у нее на шее вставали дыбом. Она всегда держала рядом с постелью зажженную свечу, и одна из горничных для компании спала на соломенном тюфяке у изножья ее кровати. Ни разу Анна не видела и не слышала ничего необычного, но ребенку с живым воображением ночь могла показаться ужасной. Слава Богу, почтенная миссис Эстли спала рядом с девочкой.

На следующее утро Елизавета заявила, что спала хорошо, но миссис Эстли выглядела усталой. После завтрака она отвела Анну в сторонку и сказала:

— Мадам, вы не слышали ночью чей-то плач?

— Нет, — удивленно ответила Анна. — Надеюсь, плакала не леди Елизавета?

— Нет, не она. Я проверяла. Но кто-то точно был сильно расстроен.

Анна опросила своих дам и всех, кто спал в пределах слышимости от миссис Эстли, но никто не признался в том, что ночью лил слезы. Анна им поверила. Загадка, да и только. Неужели в замке и правда живет привидение? Был ли то плач Анны, страдавшей от невозможности подарить дочери материнскую любовь?

Дни летели быстро. Стенаний по ночам больше никто не слышал, и очень скоро Елизавета уже делала прощальный реверанс.

— Ваша милость должны приехать еще, — сказала ей Анна. — Ваш визит доставил мне большое удовольствие. Надеюсь, вы будете вспоминать обо мне как о своей подруге.

— Буду, миледи, — горячо обещала Елизавета, протягивая руку, как для поцелуя.

Но Анна проигнорировала этот жест, наклонилась, тепло обняла девочку и расцеловала ее, добавив на прощание:

— Возвращайтесь скорее!

В тот же день после отъезда Елизаветы Анна сидела на своем любимом месте в саду, наслаждалась солнышком и редким моментом уединения, как вдруг сзади, из-за живой изгороди, донеслась чьи-то сердитые голоса. Это были супруги фон Вилих.

— Я любил вас! — услышала Анна голос Отто. — Любил всем сердцем, вы же обращались со мной как с ничтожеством, как с грязью у себя под ногами. А теперь удивляетесь, что я не хочу находиться с вами рядом?

— Я была для вас просто трофеем, которым можно хвастаться всему миру, — резко возразила Ханна. — Вернер любит меня саму.

Вернер? Вернер фон Гимних, виночерпий Анны? Он был по-своему хорош собой, но далеко не так красив, как Отто.

— Я любил вас по-настоящему, — повторил Отто, как будто сквозь сжатые зубы, — но вы предпочли изменить мне, а теперь пытаетесь оправдать свой поступок, взвалив вину на меня. Ну вот что, Ханна, я больше ничего не желаю слушать. Вы не стоите моей любви.

— И кто это теперь переваливает вину на другого? — проскрежетала Ханна. — Это ее вы хотите, да? Я уже давно знаю, что ваше сердце теперь принадлежит ей, как и прежде. Так идите к ней!

Анна знала, что не стоит слушать этот разговор, но любопытство приковало ее к месту. Она не смела шевельнуться, боясь, что они услышат какой-нибудь шорох и поймут, что были не одни.

— Если бы я мог получить ее! — вспылил Отто. — Да она стоит сотни таких, как вы. Я никогда не видел женщину такую отважную и с таким достоинством переносящую превратности судьбы.

Анна затаила дыхание.

— О, нам так жалко ее, правда? Не для вас ли она разыгрывала из себя девицу в беде?

— Нет, ее поведение по отношению ко мне всегда было безупречным, вы прекрасно знаете! Ханна, давайте покончим с этим. Мы больше не хотим друг друга, и жить среди постоянных взаимных обвинений — это ад на земле. Возвращайтесь в Клеве. Скажите леди Анне, что вы нужны своей семье или что угодно другое. Но, ради Бога, оставьте меня в покое!

— Но Вернер здесь, — возразила Ханна. — С чего это я должна оставлять вас тут, давая вам свободу домогаться милостей леди Анны, и при этом лишаться любимого мужчины?

Анна поднесла руку к горлу, сердце у нее бешено заколотилось. Он любил ее. Отто любил ее! Чудо, посланное Господом в уверение: да, она может быть желанной для мужчины. Анне достаточно было просто знать это, потому что, говоря по совести, ей никогда не получить Отто. Он женат, и она должна дать ему возможность поправить отношения с супругой. Однако душа ее пела.

Нужно было идти. Анна крадучись пошла по дорожке вдоль изгороди, потом оглянулась проверить, не заметили ли ее. Отто и Ханна стояли в отдалении и смотрели ей вслед. Анна кивнула им и двинулась дальше, молясь, лишь бы они не догадались, что она их слышала.

Глава 19

1540 год

В середине августа Анна со своим двором перебралась в Блетчингли в графстве Суррей. Для этого они проехали двенадцать миль на запад от Хивера. Великолепный усадебный дом из красного кирпича располагался примерно в миле от деревни. Там Анну ждал с приветствиями новый управляющий поместьем Томас Каварден, очень красивый мужчина лет двадцати пяти; от него исходило ощущение с трудом сдерживаемой энергии и мужской силы. Управляющий имел румяное лицо, глаза с тяжелыми веками, сиял обезоруживающей улыбкой и держался как хозяин, встречающий почетную гостью. Его каштановые волосы были коротко подстрижены и аккуратно причесаны, костюм состоял из дублета и эффектной короткой дамастовой накидки. Когда Каварден поднялся из поклона, Анна почувствовала, что смущена его взглядом.

Не теряя времени, управляющий поведал ей о том, как хорошо он следит за поместьем и — как смотритель охоты на оленей — за двумя охотничьими парками, расположенными окрест и протянувшимися на семь миль. Он не столько отчитывался перед госпожой, сколько нахваливал себя, и напоследок сообщил:

— Я живу на ферме Хекстолл, тут неподалеку.

— Вы живете один, мистер Каварден?

— Да, только я и слуги.

Значит, он не женат. Анна была удивлена.

Управляющий провел ее под аркой большого гейтхауса во внутренний двор. Анна с интересом огляделась, испытывая легкое смятение чувств от бившей через край жизненной силы и неуемного очарования Томаса Кавардена. С Отто ему, конечно, не сравниться. Ее любовь к Отто не ослабнет из-за того, что какой-то миловидный молодой человек попался ей на пути и распустил вокруг нее свои чары. Оглянувшись на шедшую позади свиту, Анна заметила Отто, с каменным лицом шагавшего рядом с Ханной, и вновь ощутила лихорадочный жар любви и желания. В последние дни он охватывал ее не раз.

— Ваши личные апартаменты находятся здесь, — говорил меж тем Каварден, указывая вперед.

Он провел ее сквозь арочную дверь в главный зал с яркой плиткой на полу и дальше в часовню. За ней находилось множество покоев, гостиных, кабинетов и молелен; всё было обито деревянными панелями: потолки, полы и стены.

— Здесь шестьдесят три комнаты, — гордо сообщил управляющий.

— Это прекрасный дом, — отозвалась Анна.

Они поднялись по винтовой лестнице в галерею второго этажа, куда выходили двери главных личных покоев. Перед ними были просторные апартаменты, великолепно отделанные и роскошно обставленные, вероятно, в ожидании визита короля. Гигантская кровать, кресла и столы, стоявшие в огромной королевской опочивальне, были сделаны из ореха, что большая редкость, как сообщил Анне Каварден.

— У короля есть кровать из ореха в Уайтхолле, — заметила она, желая впечатлить его тем, что живала во дворцах и привыкла находиться в окружении такого великолепия.

Занавески у кровати и чехлы на подушках были сотканы из золотых и серебряных нитей, расшиты цветным шелком, на креслах и скамьях лежало множество атласных думочек — красных, желтых, зеленых и синих. Анна прикинула на глазок: на стенах висело ярдов сорок дорогих гобеленов.

Две другие спальни оказались почти такими же большими и роскошными. В приступе чувства вины Анна отдала одну из них фон Вилихам. Она не имела права любить Отто и должна была дать супругам шанс наладить отношения. Предлагая им такие прекрасные апартаменты, Анна хотела намекнуть Ханне, что ее госпожа не представляет для нее угрозы. Но, судя по выражению лица Ханны, стало понятно: перспектива делить эту прекрасную комнату с Отто ее совсем не привлекала. Тут Анна спохватилась: при ее дворе были другие люди, которым по статусу полагалось разместиться в наиболее роскошных опочивальнях, и торопливо предложила занять вторую спальню своему камергеру сэру Уильяму Горингу.

Потом Анна осмотрела главный зал и находящиеся за ним комнаты, где должны были разместиться остальные ее слуги, и, оставив их распаковывать вещи, проследовала за Томасом Каварденом вниз, на первый этаж, чтобы повнимательнее обследовать холл и две гостиные.

— Ваше высочество может использовать эти помещения как приемный зал и столовую, — сказал управляющий, как будто уже все решил за нее.

Анну раздражали его самонадеянность и манера вести себя по-хозяйски. Она заметила, что в столовой уже установлены столы на козлах для трапезы; две девушки в передниках и полотняных шапочках расставляли тарелки и раскладывали салфетки на шесть персон.

— Я подумал, что вашему высочеству будет приятно разделить ужин со мной и пригласить вашего камергера, эконома и двух дам, так как есть много разных вещей, касающихся этого поместья, о которых вам нужно узнать, — сказал Каварден.

И опять, что за самонадеянный человек! Делом Анны как хозяйки дома было решать, где и с кем она будет трапезничать. Однако предложения Кавардена звучали разумно, и если бы Анна сейчас отменила его распоряжения, то показалась бы взбалмошной, поэтому она лишь милостиво кивнула:

— Благодарю вас. Я спущусь вниз в шесть часов.

В другой гостиной Анна с удовольствием увидела игральные столы, музыкальные инструменты и шкафы, набитые нотными тетрадями, колодами карт, настольными играми и наборами игральных костей.

— Недостатка в развлечениях мы испытывать не будем, — улыбаясь, сказала она своим дамам.

— Ваше высочество любит играть в карты? — поинтересовался Каварден, впиваясь искательным взглядом в ее лицо.

— Да, — ответила Анна.

— Великолепно! Мы можем сыграть после ужина.

Неужели ему неизвестно, что такие предложения не положено делать лицам высшего ранга? И вновь Анна внутренне ощетинилась.

— Вероятно, я буду чувствовать себя усталой с дороги, мистер Каварден. А теперь я хотела бы взглянуть на кухню, если вы будете так добры и покажете мне ее.

Управляющий пожал плечами и повел ее через холл к службам. Анна тщательно проинспектировала закрома с продуктами и вином, погреб, кладовую с пряностями, крахмальню, молочню, пекарню, пивоварню и мельницу и была почти раздосадована тем, что не нашла причин для недовольства. Везде царили безупречная чистота и совершеннейший порядок. На кухне мейстер Шуленбург уже устанавливал свою власть, одновременно доставая кастрюли, сковороды и продукты, которые понадобятся для приготовления вечерней трапезы. Анна улыбнулась ему:

— Вы всем довольны, мой друг?

— Буду доволен, когда заставлю этих чертовых поварят делать свою работу как положено, — по-немецки прорычал он, как обычно не утруждая себя любезностями.

— Я уверена, вы быстро научите их подскакивать по вашей команде, — засмеялась Анна и повернулась к Кавардену, который ждал с плохо скрываемым нетерпением. — Я немного отдохну, мистер Каварден. Увидимся за ужином.

Ровно в шесть часов зазвенел колокол на башне гейтхауса. Анна была готова, одета в черное бархатное платье с алым киртлом и отделанный жемчугом французский капор. По пути к лестнице она встретила сэра Уильяма Горинга, выходившего из своей комнаты. Он поклонился ей и сказал:

— Ваше высочество, я рад возможности поговорить с вами. Мне кажется, вы, как и я, были немного ошеломлены мистером Каварденом. Я наблюдал за вашим лицом, когда он совершал одну бестактность за другой. Этот человек ведет себя так, будто хозяин этого дома — он.

— У меня создалось такое же впечатление, — согласилась Анна. — Он высокого мнения о себе.

— Думаю, Каварден — человек, с которым нужно считаться, мадам, и которому лучше не переступать дорогу. Он один из тех «новых людей», которые возвысились благодаря своим способностям, а не происхождению. Его отец, как мне сообщили, был сукновалом. Кавардену повезло заручиться покровительством лорда Кромвеля, благодаря чему он и стал джентльменом личных покоев короля. Он близок с его величеством, и поэтому к нему нужно относиться с осторожностью.

— Благодарю вас за предупреждение, сэр Уильям. Тем не менее я едва ли могу допустить, что король одобрил бы его нахальство. Если он продолжит в том же духе, я поговорю об этом с его милостью.

Она спустилась в столовую. Катарина и Гертруда шли за ней следом. При появлении Анны Каварден поклонился довольно почтительно и принялся очаровывать ее. Ужин начался, кубки наполнялись вином и опустошались, и Анна постепенно стала замечать, что Каварден помимо воли привлекает ее своим жизнелюбием, остроумием и красотой.

— Этот дом когда-то принадлежал герцогам Бекингемам, — сказал он Анне, обводя широким жестом окружавшее их великолепие. — Одного отправили на плаху за то, что встал во главе восстания против короля Ричарда, после чего все его имущество было конфисковано. Его сын, последний герцог, получил все назад, сровнял с землей старый дом и выстроил этот. У него был хороший вкус, вы не согласны? — Не успела Анна ответить, как Каварден затараторил дальше: — Однако кажется, что он ничему не научился на примере своего отца, потому что его тоже лишили головы за измену. Вот так Блетчингли перешел во владение Короны.

Анна расстроилась, узнав, что два дома достались ей благодаря тому, что их владельцы умерли кровавой смертью. Третий — поместье Мор, которого она еще не видела, — принадлежал кардиналу Уолси, который прожил достаточно долго после того, как попал в немилость, но мог разделить ту же участь.

— Я предпочла бы не извлекать выгоды из чужих трагедий, — сказала Анна и положила на стол нож.

— О, вы не первая владелица этого дома с тех пор, как умер Бекингем, — беспечно заверил ее Каварден. — Король подарил его сэру Николасу Кэри. И только после казни Кэри в прошлом году дом опять перешел к Короне.

— По-вашему, это делает его историю менее трагичной? — сухо спросила Анна.

Воистину, этот прекрасный дом был несчастливым.

— Они оба изменники. Чего же им было ждать? — Объяснения давались Кавардену с неподражаемой легкостью. — Ни к чему предаваться сожалениям о них.

Анну разозлила легкомысленная дерзость управляющего, и она сменила тему:

— Вы упоминали, что здесь есть два парка?

— С большим количеством дичи, один на севере, другой на юге, — гордо ответил Каварден. — Маленький парк и большой парк. А к западу от них находятся руины замка Блетчингли.

— Я должна съездить туда и осмотреть их.

— Я лично провожу вас туда, — вызвался Каварден.

Анна заметила, как сэр Уильям Горинг и Джаспер Хорси обменялись взглядами, и вновь ощутила досаду. Было совершенно разумно, чтобы Каварден показал ей ее земли; он был знаком с ними лучше, чем кто-либо другой. И тем не менее Анна вновь почувствовала, что ею манипулируют.

— Вы живете в местечке под названием Хекстолл? — спросила она, не давая ему ответа.

— Да, мадам. Это неподалеку отсюда, в Литтл-Пикл.

Анна невольно улыбнулась. Ей нравились забавно звучащие английские названия.

— Это часть имения Блетчингли, — продолжил Каварден. — Дом старый, но поддерживается в хорошем состоянии, и в нем можно вполне сносно жить.

— Я слышал, у него два двора, есть главный зал и большой олений пруд, — вмешался в разговор Горинг. — По-моему, это действительно весьма сносно.

«Особенно для сына сукновала», — последняя фраза не была произнесена, но Анна уловила потаенный смысл в рассуждениях Горинга и заметила, как Каварден вспыхнул.

Разговор переключился на королевский объезд страны, новую королеву и растущие цены буквально на все. Беседа получилась боевая, Каварден и Горинг будто старались набирать очки, побеждая друг друга. Наконец Анна утомилась от этого словесного поединка и встала:

— Господа, я устала и должна лечь в постель. Желаю вам доброй ночи.

Благодарить Кавардена за отличный ужин Анна не стала. Все-таки она была его госпожой.

Время шло, и Анна ближе знакомилась с Блетчингли, но никогда не чувствовала себя здесь легко и спокойно, и подавляющий своей неуемной энергией Томас Каварден был не единственной проблемой. Она теперь точно знала, что Уаймонд Кэри перехватывает ее корреспонденцию при тайном посредничестве своей жены Марты.

Что привело ее к этому заключению? Отправленные письма шли гораздо дольше обычного, судя по задержкам с ответами на них. Два раза она заметила, что ее печать вскрывали, а потом миссис Кэри сболтнула нечто такое, о чем могла прочитать только в одном из писем Анны, где та сообщала матери о своем неприятии английского обычая приветствовать людей поцелуем в губы. В этом Анна не призналась бы никому из англичан, чтобы ее слова не стали повторять и воспринимать как обидные. Однако миссис Кэри, получив поцелуй Отто фон Вилиха, когда тот присоединился к ним однажды за игрой в кегли, сказала:

— Не целуйте миледи Анну в губы, она этого терпеть не может!

Анна насторожилась и пришла к выводу, что супруги Кэри шпионят за ней.

Но тревожила ее не сама по себе слежка: она знала, что бояться ей нечего. Король мог бы самолично прочесть все ее письма и не нашел бы в них ничего предосудительного. Анна с сознанием долга передавала сэру Уильяму Горингу все получаемые письма для отправки ко двору и через день или два получала их обратно. Теперь же выходило, что и отправляемая ею корреспонденция тоже подвергалась тщательному изучению.

Анна послала за Кэри и бросила ему вызов.

— Вы и ваша жена не имеете права перехватывать мои личные письма, — строго упрекнула она его. — Если это будет продолжаться, я сообщу о ваших действиях королю. — В ответ Кэри надменно усмехнулся, и Анна потеряла терпение. — Вы находите это смешным, ja? Мистер Кэри, я не потерплю, чтобы служащие моего двора шпионили за мной. Можете идти.

Она решила держаться подальше от него и его пронырливой женушки. Где раньше ей помогала миссис Кэри, теперь Анна стала обращаться к Джоанне Хорси. Больше всего ее уязвлял обман, так что, когда пришло письмо от Вильгельма с новостями о матери, Эмили и делах в Клеве, она решила пойти наперекор своим соглядатаям и оставила его у себя, вместо того чтобы немедленно отослать королю. В конце концов, это была личная переписка, касавшаяся домашних дел.

Через три дня Анну удивил вечерний визит доктора Харста. Они не виделись с того дня, когда Анна отчитала его за обвинение ее в фривольности, и она боялась, что он больше не является ее защитником и другом.

Харст держался обиженно и отчужденно.

— Мадам, сегодня я получил письмо от мистера Кэри с жалобой на вас. Он спрашивал своего шурина мистера Денни, кто сейчас возглавляет Тайный совет, чтобы получить дозволение короля покинуть службу у вас. Мистер Кэри утверждает, что вы имеете склонность причинять ему неудовольствие.

— Я причиняю ему неудовольствие?! — воскликнула Анна. — Он шпионил за мной! Чье неудовольствие больше? Ему следует спросить себя, верность кому он хранит?

— Прежде всех он верен королю, мадам. Очевидно, при дворе до сих пор сохраняется беспокойство по поводу возможности ответных мер в связи с разводом или попыток герцога Вильгельма войти в союз с другими принцами против Англии. Вы обещали показывать все получаемые письма его величеству. А мистер Кэри получил распоряжение от герцога Саффолка предъявлять королевскому Совету все отправляемые вами послания.

— Я не знала, что герцог приказал ему делать это! — отрезала Анна. — Нужно было сказать мне.

— Мистер Кэри полагает, что вы знали. Он жалуется, что вы изо всех сил стараетесь избегать его и цените его супругу гораздо меньше, чем миссис Хорси.

— О, как это трогательно! — кипятилась Анна. — Неужели он ждет от меня, что я стану ценить ее после того, как она за мной шпионила?

— Это не главный выпад в его жалобе, мадам. — Харст нахмурился. — Мистер Кэри утверждает, что три дня назад вы получили письмо от вашего брата и не соизволили отправить его королю, что вменено вам в обязанность. Я принес извинения за вас, мадам. Сказал, что это было письмо с поздравлениями от вашего брата по поводу развода. — Тон посла был шутовским.

Анна, разинув рот, таращилась на Харста.

— Тут нет повода для сарказма.

— Мадам, я пытался выставить их самих в смешном свете. Уверен, его милости неинтересно будет читать о том, какая книга понравилась герцогу или что леди Амалия научилась готовить Bratwurst[44]. Такие вещи едва ли могут разжечь войну. Тем не менее мистер Кэри проявил настойчивость. Он сказал, чтобы я посоветовал вам отправить это письмо королю.

— Хорошо, — согласилась Анна.

Она послала за Кэри и приняла его в присутствии Харста.

— Я получила письмо от герцога Вильгельма. Прошу, передайте его сэру Уильяму для предъявления Тайному совету. Лорды обнаружат, что в нем обсуждаются дела величайшей государственной важности. — Анна не смогла удержаться от колкости.

— Благодарю вас, мадам, — ответил Кэри, держась холодно, но уходить не собирался.

— Что-нибудь не так? — спросила его Анна.

Кэри покосился на посла:

— Миледи, я должен сказать вам. Мне стало известно от вашего казначея, что мистер Хорси получает значительно большее жалованье, чем я.

Ах вот, значит, почему он жаловался на предпочтение, которое она оказывает Джоанне Хорси перед его женой. Анна могла поспорить, что за всем этим стояла миссис Кэри!

— Мадам, я прошу, чтобы мне и моей супруге выплачивалось такое же содержание, как мистеру Хорси и его жене, так как считаю себя не ниже его по положению.

Проглотив едкую ремарку, Анна выдержала паузу. Она не желала допускать зависти среди своих придворных. Ее следствием могли стать распри и недоброжелательство. И все же, если она сейчас повысит жалованье Кэри, это будет выглядеть наградой за вероломство и может побудить его к дальнейшим изменам.

— Простите, но я не могу, — наконец произнесла Анна. — Не в моей власти повышать жалованье служащим моего двора. Это дело короля, и я посоветовала бы ему увеличивать содержание только тем, кто верно служит мне.

Она наклонила голову, показывая, что Кэри может идти, и тот ушел, яростно сверкая глазами.

— Вы нажили себе врага, — заметил доктор Харст.

— Он уже был моим врагом, — ответила ему Анна.

В последовавшие дни при ее дворе явственно ощущалась атмосфера холодной отчужденности. Кэри продолжал исполнять роль посредника между ней и королем, но делал это подчеркнуто нелюбезно. Его жена с Анной не разговаривала.

Когда на их сторону встал сэр Уильям Горинг, Анна обозлилась на него.

— Я думаю, вы понимаете, чем вызвано мое недовольство ими. Вам следовало известить меня о том, что происходит. Я что же, не имею права на частную жизнь? Моего обещания не делать ничего во вред королю недостаточно?

— Распоряжения поступили сверху, мадам. — Сэр Уильям выглядел растерянным. — Если бы мы проявили послушание вашему высочеству, то нарушили бы их. Сказать по чести, мадам, ни один из нас не может исполнять свои обязанности по отношению к вам так, как вы хотите. Я прошу вас войти в наше положение.

Анна все понимала, но ей горько было признавать, что, выходит, Кэри не сделал ничего дурного. Даже мистер Хорси вступился за него, спросив, не будет ли позволено Кэри участвовать в подсчете затрат на снабжение двора, когда они вернутся в Ричмонд.

— Он прекрасно справляется со своими обязанностями, мадам, и хорошо разбирается в цифрах. Поверьте, мистер Кэри не слишком нравится мне, и я знаю о его недовольстве мной, но он так же опечален этой историей, как и вы. Она влияет на всех нас.

— И на меня! — выпалила Анна.

Хорси стоял молча и не смел взглянуть ей в глаза. Как чувствовал бы себя он, если бы чужие люди вторглись в его частную жизнь?

— Что-нибудь еще? — холодно спросила она.

— Мадам, мне нужно знать, где вы проведете зиму, чтобы мы могли заготовить провизию.

— Я не знаю, — ответила Анна, чувствуя себя крайне несчастной. В тот момент ей хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда, от них всех. — Я подумаю об этом, но не могу дать вам ответ прямо сейчас.

Она услышала, как ее голос дрогнул, и поняла, что Хорси тоже это заметил.

В конце августа доктор Харст снова приехал к Анне, нарушив ее покой, — она сидела отдельно от своих дам у открытого окна и пыталась читать. Однако посол не пощадил ее.

— Ваше высочество, вы в курсе, что ваш камергер попросил у Совета разрешение уехать домой вместе с супругой? А еще он, мистер Хорси и мистер Кэри были вынуждены интересоваться у их светлостей, где вы проведете зиму, так как сами вы им этого не говорите.

Анна изумленно таращилась на посла. Ничего этого она не знала.

— Значит, сэр Уильям решил оставить службу у меня?

— Советники не хотят позволять ему этого. Пока все дела по вашему разводу не завершены, король фактически управляет дворами двух королев, и достойных людей вроде Горинга не хватает. Мадам, ситуация ухудшается, и ваше поведение делает ее еще более тяжелой. Согласитесь, что Кэри выполнял свой долг. Покажите, что вы выше подобных дрязг.

Анна встрепенулась, взвешивая слова Харста. Ей неприятно было снова выслушивать внушения, но в глубине души она понимала: посол прав. Ее огорчало, что обида на предательство замутила ей разум и она забылась, повела себя неподобающим хозяйке двора образом. Ей стало стыдно. Нужно оставить все это в прошлом и двигаться дальше.

— Вы правы, мой добрый друг. Я вызову их всех к себе прямо сейчас.

Впервые за много недель Харст улыбнулся ей.

Помощники Анны явились и стояли, опасливо поглядывая на свою хозяйку.

— Господа, — придав голосу живости, начала она, — мы переезжаем в Ричмонд в следующий понедельник. Простите, что не сообщила вам об этом раньше, но я была сама не своя в последнее время. — Фраза прозвучала завуалированным извинением за все, чем и являлась в действительности, и Анна надеялась, что ее слова будут восприняты как предложение мира. — Я хочу поблагодарить вас всех за проявленное терпение и отличную службу. Если я могу быть вам чем-нибудь полезной, вы знаете, где меня найти. И, мистер Кэри, я буду писать своему брату сегодня вечером. Утром вы сможете передать письмо Тайному совету.

Кэри явно был благодарен ей и испытал облегчение, что вполне естественно. На лицах Хорси и Горинга читалось то же чувство.

— Когда в следующий раз я увижусь с королем, то спрошу, не согласится ли он на справедливое повышение вам всем жалованья, — добавила Анна. — Благодарю вас.

Все трое ушли с гораздо более счастливыми лицами, и, как только закрылась дверь, Анна услышала их возбужденный говор. Харст смотрел на нее с одобрением.

— Хорошо сказано, мадам. Я не сомневался, что вы поступите правильно. Уверен, больше они не доставят вам проблем.

Как только Анна вернулась в Ричмонд, к ней приехала с визитом леди Мария.

— Вот нежданная радость, — сказала ей Анна, кивком приказывая подать вина.

— Мне не нужно, — махнув рукой, отказалась Мария.

— Вы не возражаете, если я выпью? — Анна приняла кубок, чувствуя, что Мария пристально смотрит на нее. — Надеюсь, ваша милость чувствует себя хорошо.

— Терпимо, — отозвалась Мария, — хотя близится время, когда меня начинают мучить всевозможные хвори. Осень вредит моему здоровью. А вы, как я вижу, в прекрасной форме.

— Теперь я каждый день совершаю прогулки верхом, — гордо ответила Анна, — и становлюсь недурной наездницей. Много хожу пешком, дышу свежим воздухом. Скажите, есть какие-нибудь новости от двора?

Мария вздохнула:

— Да, но не такие, какие вам, наверное, хочется услышать. У королевы Екатерины каждый день новый каприз, и мой отец во всем ей потакает. Она становится жадной, жадной до новых платьев, украшений и бесконечных развлечений. Анна, она замучает его. Он одурманен.

— Она вам не нравится?

— Дело не в этом. Просто она такая незрелая, такая ветреная и совершенно не берет в расчет, что ее супруг уже не молод.

В этом Анна могла усомниться, вспоминая, как сама была потрясена, обнаружив, что король такой старый и тучный, и каждый вечер получая на брачном ложе подтверждения его возрастных проблем.

— Екатерина из хорошей католической семьи, — заметила Анна, понимая, что это должно вызвать симпатию у Марии. — И сможет повлиять на короля, чтобы тот не уклонялся от истинного пути.

— Сомневаюсь, что у нее хватит на это мозгов, — фыркнула Мария, и в ее голосе звучала горечь.

Анна задумалась: может, Мария завидует своей очередной мачехе, которая была моложе падчерицы и вышла замуж за обожавшего ее человека.

— Вы знаете, разговоры о том, что король может снова взять вас к себе, не утихают, — продолжила Мария, чем напугала Анну.

— Только не это! — воскликнула та.

— Многие из нас хотят, чтобы это случилось, — пробормотала Мария.

— Я ценю ваши добрые чувства, но мне нравится жить так, как я живу, — заверила ее Анна.

— Ничего не будет. Эта особа прочно окопалась. Он взял ее с собой в тур по стране, чтобы показать всем. Стыдно смотреть, как он беспрестанно ласкает ее и нарочито демонстрирует свою любовь к ней.

Анна ощутила укол ревности. К ней Генрих никогда не проявлял таких чувств. Но кто способен предугадать, что привлечет одного человека к другому? Она радовалась, что Генрих нашел женщину, которую смог полюбить.

Они поболтали еще какое-то время, и Анна настояла, чтобы Мария отобедала с ней, прежде чем вернется в Эссекс, в свое имение Нью-Холл. Марии пришелся по вкусу пирог с дичью, поданный по приказанию Анны, и приправленный мускатным орехом крем из молока и яиц. Уехала она, исполненная благодарности за гостеприимство.

Вскоре после этого явился гонец от доктора Харста с письмом для Анны от ее старшей сестры Сибиллы. Уютно устроившись в своем кабинете, чтобы прочитать его, Анна в ужасе вскочила на ноги, поняв, что Сибилла вне себя от злости на короля; она никогда не простит ему, что он бросил Анну, не признает развода и продолжит называть Анну королевой. Ее супруг курфюрст тоже возмущен, и Шмалькальденская лига, которую он возглавлял, не тратя времени даром, разрывает дипломатические отношения с Англией. Анна поморщилась, но впереди ее ждало худшее. «Невзирая на то что эти принцы объединились против императора и нуждались в помощи короля Англии, — писала Сибилла, — они никогда не возобновят союза с Генрихом».

Анна и не догадывалась, что ее сестра стала такой смутьянкой.

Вошла матушка Лёве, и она показала той письмо.

— Вот что происходит от братания с Лютером, — буркнула няня. — Ваша сестра всегда была своевольной юной леди. Но, надо сказать, она принимает близко к сердцу ваши интересы.

— Может, и так, но я не смею показать это королю, — с досадой проговорила Анна. — Что мне делать?

Няня сжала ее руку:

— Сожгите его.

— Но кто-нибудь мог видеть, как приезжал гонец, и заинтересоваться, что он доставил.

Матушка Лёве покопалась в кармане и дала Анне сложенный лист бумаги:

— Можете показать им это. Письмо пришло из Золингена.

Глаза их встретились. Анну сильно огорчало, что она редко получает известия о своем сыне.

— Это от фрау Шмидт, — пояснила старая няня. — Можете сказать, что гонец привез его для меня.

Анна развернула листок и жадно проглотила написанное. С мальчиком все хорошо. Он теперь помогает отцу как подмастерье и проявляет большие способности.

— Как приятно знать это, — прошептала Анна, едва не плача; ее вдруг охватило страстное желание, которое она так решительно подавляла. — Тут написано, отец гордится им. Его отец здесь! И даже не знает, что у него есть сын.

— И крайне важно, чтобы все так и осталось, — строго наказала матушка Лёве.

Анна хотела было возразить, но смолчала.

Ночью, лежа без сна и томясь по сыну, она вдруг разозлилась. В Иоганне течет кровь герцогов Клеве, а его приходится прятать как постыдную тайну и учить ремеслу кузнеца. Он понятия не имеет, кто его настоящие родители, не подозревает даже, что усыновлен. А Отто — он, конечно, имеет право знать о сыне; раз теперь она сама себе госпожа и частное лицо, опасность разоблачения не так велика. Анне до боли захотелось открыть правду Отто.

Через два дня она продолжала терзаться сомнениями: что же ей делать? Но тут обедать в Ричмонд приехал король. Он снова был сердечным и открытым, каким стал после развода, и радостно делился переживаниями по поводу своего нового брака. Они допоздна засиделись одни в столовой, болтали и играли в карты, пока не начали гаснуть догоравшие свечи. Все это было чрезвычайно приятно Анне. Изрядно хватив доброго рислинга, она даже немного пофлиртовала. Возвращать себе Генриха Анна не хотела, но была очень рада иметь его другом. Просто невероятно, что двое людей, отношения которых начались с полного провала, теперь испытывали друг к другу искреннюю симпатию.

Перед уходом Генрих тепло обнял свою «дражайшую сестру».

— Благослови вас Бог, моя дорогая Анна! Скоро я приеду к вам еще. И может быть, вы захотите показаться при дворе на Рождество.

— Мне это будет очень приятно, брат, — игриво сверкнув глазами, ответила она. — Да пребудет с вами Господь!

Помахав вслед королю при свете факела, Анна повернулась ко дворцу и увидела Отто. С унылым видом он сидел на каменной скамье.

— Идите вперед, я сейчас вас догоню, — сказала она Катарине и Гертруде, а сама пошла к Отто.

— Что случилось? — подойдя, спросила Анна; Отто вскочил на ноги. — Нет, садитесь, прошу вас, — остановила его она и присела рядом. — Я знаю, у вас с Ханной не все идет хорошо.

— Это не секрет, — буркнул Отто. — Она изменяет мне с вашим виночерпием, и ей дела нет до того, как это меня унижает. Я пытался, Господь знает, вернуть ее. Все случилось из-за того, что она потеряла ребенка. Это ее изменило.

— Она потеряла ребенка? Я не знала. — Анна положила ладонь на руку Отто. — Мне очень жаль.

— Я любил ее, — напряженным голосом произнес Отто, — но больше ей не интересен. Мы оба так хотели этого ребенка.

Анна не стала колебаться. Именно она и как раз в этот момент могла предложить ему поддержку и утешение. К тому же ей самой очень хотелось открыть Отто свой секрет — тот, который принадлежал и ему тоже.

— Отто, у вас есть сын.

Он вскинул голову.

— У меня есть сын? — потрясенно переспросил Отто.

— У нас есть сын, — поправила его Анна.

Последовала долгая пауза.

— О Боже мой! — сдавленно проговорил он. — Боже мой! Почему вы не сказали мне раньше?

— Как я могла? Мне велели держать это в тайне. Об этом знают только моя мать и няня. Они устроили, чтобы я уехала в Шлоссбург и родила там ребенка. Я назвала его Иоганном в честь отца. Его забрали у меня и отдали в семью кузнеца, который изготавливает мечи в Золингене. — Анна заплакала. — Я видела его всего один раз. Это такой милый ребенок, и счастливый, я надеюсь, но я хочу для него большего. И скучаю по нему, я тоскую по нему…

Отто потянулся к ней, и вдруг они крепко обнялись; оба беспомощно всхлипывали и целовались, жадно, отчаянно, чувствуя вкус соли на губах друг друга.

— Да простит меня Бог, я не представлял, — сказал ей на ухо Отто. — Я был юн и глуп, бездумно получил удовольствие. Как печалит меня, что я причинил вам столько стыда и горя.

— Но вы подарили мне и радость тоже, — тихо ответила Анна, снова уступая ему свои губы. — А теперь это…

— Я мечтал об этом, — прошептал он, и она теснее прильнула к нему.

— Много лет я хотела сказать вам, — через некоторое время произнесла Анна, — но мне не позволяли. Слишком многое можно было потерять.

— И для меня это тоже верно! У меня была Ханна. Но теперь нет. — Отто откинулся назад и взял ее за руки. — Анна, я необычайно рад и горд, что у меня есть сын, тем более что он и ваш сын тоже. Сам я бастард, но отец всегда относился ко мне как к законному сыну, и мачеха тоже была добра ко мне. Я хочу того же для Иоганна.

От его слов Анна снова залилась слезами. Она на такое даже не рассчитывала.

— Я поеду в Золинген, — заявил Отто. — Меня там никто не знает. Под предлогом покупки меча я попытаюсь подружиться с семьей кузнеца и увидеться с мальчиком, чтобы убедиться, что он счастлив и о нем хорошо заботятся. Потом… Я не знаю, что я буду делать дальше, но если тут можно помочь деньгами, то я не беден. Отец щедр ко мне.

— Главное, счастлив ли он, — сказала Анна, отнимая у Отто свои руки, чтобы достать платок. — Я хочу того, что лучше для Иоганна. И все же не могу удержаться от мысли, что для него возможно более многообещающее будущее. Но как обеспечить его и станет ли он от этого счастливее, я не могу сказать.

Отто задумался. Анну пробила дрожь.

— Пойдемте. Похоже, нам обоим нужно выпить. В столовой, наверное, осталось немного вина.

И правда. Убрав со стола, слуги оставили на нем накрытый салфеткой кувшин. Анна наполнила два больших кубка. Отто с Анной с жадностью выпили вино, а потом Отто снова притянул ее в свои объятия, и на этот раз не было ни неловкости, ни заблуждений, только две мятущиеся души, ищущие утешения одна в другой.

Когда Анна пришла в себя, она лежала на турецком ковре перед погасшим очагом, рука Отто была у нее на груди. Он прижимался к ней всем телом, вглядывался ей в глаза.

Она вспомнила, что обещала девушкам скоро вернуться. О Боже, сколько сейчас времени?

Анна неохотно сняла с себя руку Отто и села.

— Анна?

— Я должна идти к себе. Мои девушки, наверное, недоумевают, куда я подевалась.

— Не хочу, чтобы вы уходили.

— Мне нужно.

Он сел рядом и нежно поцеловал ее:

— Спасибо вам. Я давно мечтал, что однажды, когда наши проблемы разрешатся, мы сможем снова быть вместе. Но такого не ожидал. Анна, вы очень много значите для меня.

— Как и вы для меня, Отто. Я и благодарна вам за то… — Голос ее затих, она почувствовала, что краснеет.

Он удержался и не получил своего удовольствия сполна, чтобы уберечь ее от последствий, и все же доставил ей удовольствие, которого она так жаждала все эти годы. И ощущения были лучше, намного лучше, чем те, что Анна помнила.

— Есть много больше путей, чем просто быть любовниками. — Отто улыбнулся и снова поцеловал ее.

Анна встала, оправила юбки и взяла со стола капор.

— Ваше кольцо до сих пор у меня, — сказала она ему.

— Вы хранили его все эти годы? — Отто был поражен.

— Я не могла забыть отца своего ребенка и человека, который научил меня любить, — прошептала Анна.

— Вы будете носить его теперь?

— Да, Отто, буду. — Она улыбнулась ему.

— Я увижу вас снова? — спросил он. — Можем мы…

— Да, — сказала Анна, и он обнял ее напоследок.

— Мы сделаем то, что пойдет на благо нашему сыну, — заверил ее Отто. — В субботу я отправлюсь в Золинген.

Глава 20

1540–1541 годы

Анна в упор смотрела на доктора Харста:

— Уверяю вас, я не жду ребенка! Откуда взялись эти слухи?

— По правде говоря, мадам, я не знаю, но двор бурлит ими. И люди считают, что отец — король.

— Что? Это возмутительно!

— Они придают большое значение его визиту сюда в августе. Некоторые утверждают, что вы оставались с ним наедине.

— Оставалась по желанию его величества. Кто я, чтобы перечить ему? Мы беседовали и играли в карты. Он говорил, как сильно любит королеву. Что я еще могу сказать?

— Мадам, говорят, король тревожится, потому что королева до сих пор не понесла, и — простите меня — утверждают, что вы страдали тошнотой, свойственной женщинам в положении. — Тон Харста был таким напряженным, что Анна подивилась: неужели он и правда верит этим слухам?

— Меня тошнило, но это из-за какой-то еды, и теперь мне лучше. Как смеют люди делать такие безосновательные выводы! И откуда они узнали, что я приболела?

— Некоторые из ваших слуг часто бывают при большом дворе. Им не завяжешь рты.

Анна задумалась, кто бы это мог быть таким болтливым? Ирония состояла в том, что ее обвиняли в грехе, которого она не совершала, а сама Анна все время боялась, как бы не открылся проступок, в котором бывшая королева действительно была повинна.

— Надеюсь, его величество тоже расспрашивают насчет этих слухов, — едко проговорила Анна. — Почему все отыгрываются на мне? Это несправедливо! Пусть он опровергнет сплетни!

— До такого король не снизойдет.

— А мог бы, если это затрагивает его честь — и мою! Надеюсь, что он это сделает. А пока, доктор Харст, мой брат будет рассчитывать на вас, чтобы вы защищали мою репутацию всеми средствами и при любой возможности.

— На кону стоит не одна только ваша репутация, мадам. Люди толкуют, что теперь король оставит королеву Екатерину и возьмет вас обратно.

— Чушь! — воскликнула Анна. — И если при вас кто-нибудь заведет разговор об этом, вы возражайте. Король так ярко демонстрирует свою привязанность к королеве, что никакой возврат к прошлому невозможен. — Она встала с кресла у очага, подошла к окну и посмотрела на расцвеченный осенними красками сад. — Думаю, я уеду в Блетчингли, или в Хивер, или даже в Рикмансворт. Не хочу, чтобы мои слуги шастали туда-сюда от одного двора к другому так легко, как могут делать это отсюда. Пусть эта дурная молва утихнет.

— Если вы уедете сейчас, мадам, это может только подхлестнуть слухи. Стоит вам удалиться от двора и уединиться в глуши, и люди могут прийти к неверным заключениям.

— Хорошо, я это обдумаю, — ответила расстроенная Анна. — Скажите мне, доктор Харст, вы верите, что я тут ни в чем не повинна?

— Да, мадам, я верю. — (Она с удовлетворением отметила, что посол говорил искренне.) — Простите, если я усомнился в вас. Поверьте, я сделаю все, что в моих силах, дабы развеять эти слухи.

Однажды серым и ветреным декабрьским днем Анна сидела в своих покоях в окружении придворных дам и очень обрадовалась, когда к ней неожиданно явился Отто. Он отсутствовал много недель, никаких вестей от него не было, и Анну охватило лихорадочное нетерпение; ей страшно хотелось узнать, какие вести он привез.

— Отто, дорогой кузен, какая радость, — сказала она, когда тот ей поклонился. — Надеюсь, ваша поездка прошла хорошо. Как дела у моего брата герцога?

Поймав искательный взгляд голубых глаз Отто, Анна прочла в нем память о том, что произошло между ними, и сердце ее радостно подскочило.

— Нам повезло с приливом, мадам, и мы очень быстро добрались от Зёйдерзе. У меня для вас много новостей. Некоторые из них предназначены только для ваших ушей.

Анна уловила намек.

— Дамы, прошу, оставьте нас. Мы с моим кузеном поговорим наедине. Фрэнсис, будьте добры, налейте нам вина перед уходом.

Они дождались, когда смолкнет вдали эхо последних шагов. Анна выставила вперед руку, но Отто пренебрег этим охранительным жестом, обнял ее и стал целовать в губы, долго и страстно. Она очень по нему соскучилась и до боли жаждала продолжения, но желание услышать об Иоганне пересиливало все, даже страсть к его отцу.

— Вы видели его? — нетерпеливо спросила Анна.

— Видел. — Отто улыбнулся. — Несколько раз говорил с ним и стал ему другом, как он сам сказал. Он милый мальчик и подает большие надежды. Анна, я увидел в нем нас обоих, но не так явно, чтобы другие могли догадаться. Шмидты — славные люди, дом у них чистый, и торговля отца процветает.

— Но счастлив ли он?

— Да, в том смысле, что не знает другой жизни. Я думаю, ему пошло бы на пользу более основательное образование, так как он умен и сообразителен не по возрасту.

Анна нервно крутила на пальцах кольца.

— Он любит Шмидтов?

— Да, думаю, что так. Они добры к нему и немного его балуют, но отец с ним строг, когда обучает ремеслу. С Иоганном обращаются так же, как с другими учениками. Анна, он счастлив, пока что. Я спрашивал его как бы в шутку, хотел бы он поехать со мной в Англию, жить в большом дворце и служить принцессе Клеве? Он засмеялся и ответил, что ему бы это очень понравилось. Тогда я сказал, что когда-нибудь мы об этом подумаем, но пока он должен учиться своему ремеслу и делать это хорошо.

Анна ощутила жгучее разочарование. Она почти хотела, чтобы Отто нашел мальчика стремящимся покинуть дом приемных родителей и был бы вынужден взять его с собой в Англию. Место для него легко можно подыскать в Хивере или в любом другом из ее поместий, где никто не догадается, кто он такой.

— Я хотела, чтобы он был со мной, — едва не плача, проговорила она.

Отто взял ее за руки:

— Анна, вы должны проявить терпение.

Она неохотно с ним согласилась.

— И сколько нужно ждать? Можно ли прервать его ученичество?

— Теоретически Иоганн отдан в ученики на семь лет. Практически можно кое-кого подмазать.

— Семь лет?!

— Анна, успокойтесь. — Отто снова сжал ее руки. — Я вам обещаю, как только настанет удобное время, я привезу его.

Она прижалась к нему и стала жарко целовать, переполненная чувствами.

— Спасибо, сердце мое!

Их поцелуи становились все более горячими, а потом они сплелись в клубок кружев и тяжелых юбок, оба поглощенные желанием и сознающие необходимость торопиться.

Предыдущее Рождество Анна провела в Кале, где томилась в печали и тревоге, ожидая у моря погоды. На этот раз она решила отметить праздник в истинно германском стиле, чтобы весь ее двор получил удовольствие. Начало декабря застало ее у длинного стола на кухне рядом с мейстером Шуленбургом за приготовлением коврижек и пряников. Занимаясь стряпней, Анна мурлыкала себе под нос песенку. Она была счастлива сознанием того, что любима. Отто окружил ее заботой и дал чувство защищенности. Если бы только они могли встречаться открыто, а не урывками и тайком, какой восхитительной была бы жизнь! Но им приходилось соблюдать осторожность, а это влекло за собой значительные самоограничения. Вчера, например, они ускакали от дам в охотничьем парке, на краткий момент остались одни и, задыхаясь от страсти, предались любви в старой хижине, скрытой от посторонних глаз деревьями. Вся скользкая после любовных утех, Анна была довольна, как растянувшаяся у огня кошка.

В Рождественский сочельник, Heilige Abend, придворные с любопытством наблюдали, как Анна ставит в холле маленькую елочку и украшает ее яблоками, орехами и бумажными цветами собственного изготовления.

— Мартин Лютер, может, был и еретик, — сказала она им, прикрепляя свечи к ветвям, — но он ввел прекрасный обычай, который нам в Клеве очень нравилось соблюдать. Однажды ночью Лютер шел по лесу, посмотрел вверх и увидел тысячи звезд, мерцавших сквозь ветви деревьев. Это вдохновило его поставить елку в своем доме и украсить ее горящими свечами, чтобы напомнить детям о звездном небе, откуда пришел к нам Спаситель.

Некоторые придворные смотрели на нее с сомнением, очевидно размышляя, можно ли считать хоть какие-то поступки архиеретика Лютера благими? Но другие улыбались.

— Сэр Уильям, прошу вас, зажгите свечи, — сказала Анна, и камергер подошел к елочке с горящей лучиной.

Деревце засветилось огоньками и выглядело очень мило, так что даже сомневающиеся восхитились.

— А теперь я раздам вам всем подарки, как Christkind, исполнительница желаний[45]. — Анна улыбнулась.

Это тоже не было обычаем в Англии: здесь обменивались подарками на Новый год, но пусть рождественский подарок станет для ее приближенных дополнительным удовольствием и компенсацией за отсутствие их госпожи после Нового года, ведь она приняла приглашение короля и поедет к большому двору.

Анна выбирала подарки продуманно, заказала у золотых дел мастера из соседнего Кингстона чаши и кубки из золоченого серебра и теперь трепетала от счастья, видя, как освещались радостью лица придворных, когда они получали их. Гертруда и Катарина вскрикнули от восторга. Даже Уаймонд Кэри рассыпался в благодарностях. Это дорогого стоило.

Потом настало время ужина с традиционными сосисками. Анна сидела во главе стола, на блюде перед ней красовался рождественский венок с четырьмя свечами. После ужина, сдобренного вином, они пели рождественские гимны, и Анна была удивлена, обнаружив, что для некоторых мелодий есть и немецкие, и английские слова. Окидывая взглядом зал и видя смеющиеся лица своих слуг и прекрасные глаза любимого, она чувствовала себя по-настоящему счастливой.

Через неделю Анне доставили новогодние подарки от короля: украшения, рулоны дорогих тканей, несколько прекрасных золотых тарелок и деньги. Генрих был расточительно щедр! Дамы, выкатив глаза, смотрели на эти роскошные дары, и сердце у Анны упало. Не дай Бог, об этом услышат сплетники. Они могут поднять очередную волну слухов, будто король собирается взять ее обратно. Она даже пожалела, что отправила ему двух великолепных коней в бархатных попонах. Это тоже наверняка истолкуют неверно!

В третий день января Анна, завернувшись в меха, села в карету и отправилась в короткую поездку до Хэмптон-Корта, чувствуя легкий трепет. Сплетничают ли о ней при дворе? Будут ли люди указывать на нее пальцами и смеяться, прикрыв рты ладонями? Господи, только бы этого не случилось! Анна молилась и о том, чтобы встреча с королевой Екатериной не сопровождалась неловкостью, раз теперь они поменялись местами. Разумеется, со стороны Кэтрин не должно быть никаких обид; она сама к этому стремилась.

Проезжая со своим небольшим эскортом через Кингстон, Анна увидела приближающегося всадника и узнала лорда Уильяма Говарда, дядю королевы, который весело приветствовал ее:

— Миледи Анна, какая встреча! Как удачно, что я отправился этим путем. Позвольте мне проводить вас ко двору.

Анна поблагодарила его, он развернул коня и поехал впереди рядом с Отто и сэром Уильямом Горингом. В Хэмптон-Корте Говард провел ее во внутренний двор, где прибытия гостьи ждали герцогиня Саффолк, графиня Хартфорд и другие леди, которые проводили Анну в ее комнаты. Она обрадовалась, увидев, что ей отвели просторные апартаменты с роскошной мебелью.

Приятно было снова увидеть герцогиню Саффолк, и хотя Анне очень хотелось пожаловаться на ее мужа герцога, заставившего Уаймонда Кэри шпионить за ней, в тот момент это было явно неуместно. Они немного поболтали, делясь новостями, пока девушки Анны суетились вокруг нее, проверяя, чтобы каждый волосок лежал на своем месте. Леди Хартфорд, которую Анна едва знала, стояла молча и оценивающе разглядывала гостью, отчего та испытывала неловкость. Не дай Бог, чтобы она высматривала признаки беременности!

— Нам нужно поторопиться, — наконец сказала леди Хартфорд. — Королева ждет ваше высочество.

Дамы проводили Анну в покои королевы. Странно было снова оказаться здесь. Когда она жила в этих апартаментах, то постоянно беспокоилась о судьбе ее брака с королем и о своем будущем. Казалось, это происходило уже очень давно.

В приемном зале объявили о прибытии Анны. Она подошла к помосту и увидела великолепно одетую маленькую королеву. Екатерина была такой же пухленькой и миловидной, как прежде, но обрела царственную манеру держаться. Анна опустилась на колени у ее ног с таким почтением, будто сама теперь была одной из фрейлин.

— О, прошу вас, миледи Анна, не преклоняйте предо мной колен! — воскликнула Екатерина, наклоняясь, чтобы поднять ее. — Как я рада видеть вас! Я очень надеялась, что мы сможем стать друзьями. Вы всегда были доброй госпожой для меня, и теперь я хочу оказать вам милость в ответ.

Королева обняла Анну и поцеловала. Ее нельзя было не полюбить. Она обладала неотразимым очарованием и напоминала игривого щенка. Анна понимала, чем Екатерина пленила Генриха.

— Дорогу его величеству королю! — провозгласил церемониймейстер, и появился Генрих; он вошел в залу, тяжело ступая и сияя широкой улыбкой.

— Добро пожаловать, Анна, моя дорогая сестрица! — воскликнул король, раскрывая для нее объятия, и припечатал свои губы к ее губам. — Вижу, вы, леди, прекрасно ладите друг с другом. Кони великолепные — не знаю, чем вас отблагодарить. Любовь моя… — Генрих отпустил Анну и обнял Екатерину.

Он питал к ней неприкрытую страсть. Анна никогда его таким не видела. Придворные обменивались многозначительными усмешками.

Генрих повел всех ужинать; Екатерина шла справа от него, Анна — слева. Приемный зал короля был украшен еловыми ветвями и наполнен новогодним ароматом свечей, установленных среди праздничных композиций из сосновых шишек, засушенных с пряностями апельсинов и можжевеловых ягод. Анна обрадовалась, увидев среди гостей леди Марию, и они обменялись теплыми приветствиями. Потом ее усадили на место у края главного стола. Так она и предполагала и осталась довольна — отсюда можно было разговаривать с королем и королевой. Анна расслабилась и начала получать удовольствие от торжества. Поймав на себе пристальный взгляд мессира Шапюи, имперского посла, и заметив любопытствующий интерес к своей персоне других придворных, она подавила улыбку. Чего они ожидали? Кошачьей драки между ней и Екатериной?

Во время и после ужина разговоры за столом не умолкали, звучало много шуток, и Анна обнаружила, что ей очень легко и приятно общаться с королевой. Даже Мария, казалось, оставила предубеждения против своей юной мачехи и смеялась вместе со всеми.

Анна обратила внимание, что Генрих немного постарел с момента их последней встречи. Заметила, как раз или два он поморщился, и предположила, что это нога продолжает причинять ему боль. Но Екатерина, казалось, была занята лишь собой. Она без умолку трещала о грядущих торжествах по случаю Двенадцатой ночи, о своих новых платьях, прекрасных стихах, написанных ее кузеном, графом Сурреем, и новогодних подарках, которыми осыпал ее король.

— Мы будем танцевать? — спросила она. — О Генрих, прошу вас, скажите, что нам можно устроить танцы. Мне так нравится, когда вы ведете меня в паре перед всем двором!

Король снисходительно улыбнулся ей. Анна никогда бы не посмела называть его Генрихом на людях, но он, казалось, не имел ничего против.

— Думаю, я слегка подустал и, пожалуй, пойду в постель. А вы, леди, потанцуйте. — Он дал знак сидевшим на галерее музыкантам, и те завели живую мелодию.

— О, благодарю вас, Генрих! — воскликнула Екатерина.

— Не задерживайтесь слишком долго, — сказал он, погладил ее по щеке и поднялся уходить. Все встали, но король махнул рукой. — Сидите, друзья! Наслаждайтесь вечером.

Когда он ушел, Екатерина протянула Анне руку:

— Миледи Анна, прошу вас, потанцуйте со мной!

Анна разучивала танцевальные шаги со своими дамами в Ричмонде, предчувствуя, что во время праздников при дворе устроят танцы, но не рассчитывала, что ее выделят вот так. Она с мольбой в глазах взглянула на Марию, но та только ободряюще улыбнулась.

Пришлось принять вызов.

— С удовольствием, — ответила Анна и взяла руку королевы.

Они спустились с помоста. Глаза всех придворных были прикованы к ним.

— Павана! — крикнула Екатерина, и зазвучала музыка, медленная и торжественная.

К счастью, Анна знала движения этого танца. Когда он закончился, она чувствовала себя более уверенно. Королева приказала играть живой бранль, и Анна охотно продолжила танцевать. Екатерина двигалась очень изящно, как делала вообще все. Анне было не сравняться с ней, но какое это имело значение?

Разгоряченные вином придворные жарко аплодировали. Вскоре по приглашению королевы танцевать вышло множество пар, и Анна обнаружила, что задевает плечом Отто. Он стоял в паре с одной из фрейлин, и у Анны кольнуло сердце, потому что эта девушка смотрела на своего партнера с обожанием, но, когда они в следующий раз прошли мимо друг друга, Отто бросил на Анну такой полный желания взгляд, что у нее внутри все запело, и она украдкой улыбнулась любимому.

А потом покосилась на Шапюи, тот опять наблюдал за ней. Заметил ли он? Не дай Бог! Иначе этот мимолетный обмен бессловесными признаниями скоро будет обсуждать весь христианский мир. Нужно быть более осмотрительной, укорила себя Анна, и предупредить Отто, чтобы тот постарался не выдавать на людях их любовь.

Ох, но как же она хотела его! Ужасно хотела и знала, что он тоже хочет ее. Они так мало были вместе.

Когда танцы завершились и все вино было выпито, Екатерина неохотно ушла в спальню, и огромный дворец погрузился в сон. Анна выглянула в окно и увидела внизу Отто. Закутавшись в накидку и опустив на глаза капюшон, она на цыпочках прокралась по своим покоям, молясь, только бы не разбудить своих дам, спустилась по лестнице и вышла в ночь. Отто приложил палец к губам и кивнул в сторону стоявшей у входа в королевские покои стражи. Анна отпрянула назад и укрылась под лестницей. Отто последовал за ней, закрыл дверь и овладел ею сразу, без лишних разговоров. Это было великолепно: запретный плод особенно сладок. Анна была уверена, что их никто не видел и не слышал.

На следующий день Анна под смех и разговоры обедала с королем и королевой. Вечером, когда они с Екатериной играли в триктрак в личных покоях королевы, явился посыльный от короля, который держал на поводках двух милых маленьких собачек. Он поклонился Екатерине:

— Ваша милость, король прислал вам эти подарки. — Мужчина передал ей поводки и протянул бархатный кошель, из которого она вынула кольцо с рубином и взвизгнула от восторга.

Собаки обнюхивали тростниковую подстилку на полу.

— Они прелестны! — воскликнула Екатерина и сгребла обеих к себе на колени, где собачки уселись, дрожа и отводя назад шелковистые уши. — Глупышки, вам не нужно бояться маленькой Кэфвин, — просюсюкала она и потерлась носом об их гладкие головки, а потом подняла взгляд. — Они вам нравятся, миледи?

Анна протянула руку и погладила собачек:

— Да. Такие милые.

— Они ваши! — порывисто заявила Екатерина и пересадила собак на колени Анны.

— О, но я не могу…

— Я хочу, чтобы вы их взяли. — Она вела себя как капризный ребенок. — И кольцо!

Анна вся затрепетала от избытка чувств. Кольцо было невероятно красивое, а ничего милее этих двух собачек и представить нельзя! Она потянулась вперед и поцеловала Екатерину.

— Я так благодарна вам и очень тронута.

Королева повернулась к посыльному:

— Прошу вас, скажите спасибо его величеству за доброту ко мне и передайте, что я отблагодарю его как следует, когда мы увидимся с ним позже. — Она лукаво улыбнулась.

Посланец поклонился:

— Да, мадам. — Он обратился к Анне: — Король посылает это вашему высочеству. — И передал ей свиток с королевской печатью.

Грамота даровала Анне ежегодную ренту в пятьсот фунтов. Такой суммы хватило бы на покупку больше ста коней!

— Не могу выразить, как я благодарна его милости, — сказала она и позже повторила то же самое Генриху, когда он пришел попрощаться с ней и лично проводил ее до нижнего двора, где ждали седоков оседланные для ее свиты лошади.

— Цены растут, — сказал король. — Может оказаться, что вам не хватает выделенного мной содержания. Но не беспокойтесь. Я буду восполнять недостающее по мере необходимости. Вы только попросите.

Анна поцеловала своего названого брата, тронутая его заботливостью, и решила сделать какой-нибудь ответный жест. По возвращении в Ричмонд она отыскала изысканно оформленный французский «Часослов», который дала ей мать. Это идеальный подарок. Внутри Анна написала: «Покорнейше прошу вашу милость при взгляде на эту книгу вспоминать обо мне. Ваш верный друг, Анна, дочь Клеве». Она завернула свой дар в кусок шелка и приказала гонцу доставить его в Хэмптон-Корт.

— Вы имели большой успех при дворе, — заметила матушка Лёве, когда они вместе следили за отъезжающим посланцем. — Знаете, что говорили люди? Король так любит вас, что готов иметь двух жен!

Анна расхохоталась:

— Что за идея! Король выглядит другим человеком. Он и правда мне как брат. Я рада, что королева делает его счастливым.

Матушка Лёве многозначительно взглянула не нее:

— А тут есть один человек, который делает счастливой и вас, если я не ошибаюсь. — (Анна залилась краской.) — Я знаю вас всю вашу жизнь. Вы сияете, дитя. Все могут заметить, как вы смотрите друг на друга. Будьте осторожны, Анна. Он женат и один раз уже создал вам проблемы.

— Мы тогда были детьми! А теперь уже нет. И мы соблюдаем осторожность.

Матушка Лёве хмыкнула:

— Если я вижу, что происходит, другие тоже могут увидеть. Согласна, его жена — мегера и даже не пытается скрывать, что неверна ему. Но они супруги, и с этим ничего нельзя поделать. Остерегайтесь, Анна, прошу вас. Сейчас ведь все хорошо, ja? Пусть же так и останется.

Анна кивнула, пристыженная. Няня искренне и от большой любви тревожилась за нее. И она права. Сейчас все они жили счастливо. Не стоит рисковать. Но Анна не могла порвать с Отто. Как ей вернуться к прежнему унылому существованию, видя его каждый день? Она этого не вынесет. Лучше смерть. А значит, в будущем нужно вести себя еще более осмотрительно.

Через несколько дней из Хэмптон-Корта прибыл гонец с посланием для Анны от короля. Генрих издал жалованную грамоту, которой даровал Анне английское подданство при условии, что она не покинет страну без разрешения. Земли, которыми она владела, будучи королевой, переходили к Екатерине, а в руках у Анны оставалось множество поместий, городков, приходских домов, парков, ферм, мельниц, десятин и ежегодных рент, которые теперь выплачивались ей за них, опять же при условии, что она останется в Англии и будет подчиняться законам королевства и установлениям парламента, который объявил ее брак недействительным. Боже, у нее даже было право получать десятину от урожая бобов с какого-то поля в Сассексе!

Просматривая список, который нужно было как можно скорее передать Уаймонду Кэри, чтобы тот разобрался со всеми ее рентами, Анна заметила, что многое из ставшего ее собственностью конфисковано у Кромвеля. Значительную часть составляли монастырские земли, которые тот в свое время прибрал к рукам. И снова она извлекала выгоду из несчастий других людей. Ей хотелось бы, чтобы было иначе, но это были не ее решения.

Большинство названий ничего не значили для нее, но несколько мест были ей знакомы, потому что находились в Сассексе, недалеко от Ричмонда. Анна пообещала себе, что в ближайшее время снова отправится объезжать свои владения, чтобы увидеть хотя бы некоторые из них.

Она вызвала Кэри, и тот просмотрел документ.

— Прекрасное обеспечение, — заявил он. — Едва ли меньше того, что вы имели, будучи королевой. Вам гарантирован хороший доход.

— Его величество проявил невероятную щедрость, — сказала Анна. — Я в долгу перед ним. И намерена всегда соблюдать условия, на которых получила это обеспечение.

Пусть Кэри передаст ее слова Саффолку!

Той весной Анна с трудом могла сосредоточиться на подготовке к поездке в Сассекс. Она слишком переживала из-за проблемы, которая сперва показалась ей пустяком, но вскоре приобрела грандиозные масштабы. Ей страстно хотелось поговорить наедине с Отто. Их тайные свидания продолжались, но улучить момент для любви удавалось гораздо реже, чем ей хотелось бы. Осторожность всегда стояла на первом месте. Но теперь Отто был нужен ей больше, чем когда-либо.

В комнату влетела матушка Лёве, нагруженная стопкой полотенец, которую она плюхнула на кровать.

— Доставили вино. Его прислал король. Возница сказал, что королева наконец понесла. Об этом толкуют при дворе.

Анна сглотнула.

— Раз уж его милость проявил такую любезность и прислал нам вино, нужно придумать повод и отметить это, — сказала она, хотя желания что-то праздновать сейчас у нее не было, а от одной мысли о вине начинало тошнить. — Эта новость очень обрадует короля.

Анна подошла к шкафу и стала искать в нем книги и игры, чтобы взять с собой в дорогу. Ее тяготили собственные страхи и тревога за мастера Мандевиля, грума из ее конюшен, которого арестовали за ересь, когда он уехал с поручением в Лондон, и теперь держали в тюрьме Маршалси, где подвергали допросам. Она едва знала его и не представляла, в какой ереси его обвиняют, — в письме с сообщением об аресте Генрих не вдавался в детали, — но боялась за этого несчастного, хорошо зная, какое наказание ему грозит.

Матушка Лёве прошла вслед за Анной в спальню:

— Что-то беспокоит вас, дитя. Вы не хотите поговорить об этом?

— Не могу избавиться от мыслей о бедном Мандевиле, — сказала ей Анна. — Надеюсь, его не выдал кто-нибудь из моих придворных и никто из живущих здесь со мной не замешан в ереси, потому что, если это не так, нам всем грозит обвинение в сопричастности. Я написала королю, сказала, что потрясена новостями о Мандевиле и у меня не было на его счет никаких подозрений. Это правда. Едва ли я хоть раз говорила с ним, разве что благодарила за услуги.

— Будем надеяться, он сможет оправдаться, — сказала матушка Лёве, но убежденности в голосе не прозвучало.

Анна задумалась: случалось ли, чтобы в Англии обвиненные в ереси избегали костра?

За обедом она спросила сэра Уильяма Горинга, известны ли ему такие истории.

— Вы думаете о Мандевиле, мадам?

— Да, сэр Уильям.

— Насколько я понимаю, еретик может отречься от своих убеждений, но если впоследствии он к ним вернется, то костра ему не миновать. Я не слышал, чтобы Мандевиль прежде отрекался. Я вообще не догадывался, что он держится еретических взглядов.

— На Пасху он не получал Святого причастия, — вспомнил мистер Хорси. — Я тогда подумал, это немного странно.

— Он отрицал чудо пресуществления, — заметил Уаймонд Кэри, и все уставились на него. — Я слышал об этом при дворе.

«Да, — подумала Анна, — не иначе как ваш добрый приятель, герцог Саффолк, шепнул вам об этом». Она надеялась, что это не Кэри дал показания против Мандевиля. Но даже если он: спроси его напрямик — и доносчик без тени смущения ответит, что действовал в ее интересах, — и будет прав.

Анна не знала, что делать. Просить Генриха о снисхождении в таком серьезном деле она не смела, но не могла и оставить мысли о своем несчастном конюшем, томившемся в тюрьме без надежды на помощь.

Повеяло весной. Сады пробуждались к новой жизни, дул легкий ветерок, в воздухе носился запах свежескошенной травы. Однако Анну не трогала красота природы. Какая жестокость: все вокруг расцветает и поет, а она терзается страхами и не может ощутить никакой радости, без конца откладывая принятие самого трудного решения в своей жизни.

Приготовления к поездке продолжались. Анна одна гуляла в саду, ища умиротворения, которое облегчило бы смятение ее отчаявшейся души. Там и нашел ее Отто. При виде любимого на глаза Анны навернулись слезы.

— Что-нибудь случилось? — Он пытливо вглядывался ей в лицо.

— Случилось. Что-то очень плохое, — ответила она. — У меня будет ребенок.

Отто выглядел ошарашенным.

— Нет, этого не может быть. Я был осторожен…

— Да. Мне известны признаки. — Анна проглотила слезы. — Я уже была в такой ситуации и не могу поверить, что она повторяется.

— О Анна! Мне так жаль. — Он притянул ее к себе и погладил по волосам. — Как нам быть?

Анну обрадовало, что Отто сказал «нам».

— Я придумала план, — ответила она, отстраняясь. — Он может сработать. Во время поездки я выберу какой-нибудь из своих домов, расположенных в глуши. Как только мое положение начнет становиться заметным, я поселюсь там под каким-нибудь предлогом, потом скажусь больной и буду притворяться, пока не родится ребенок. Нужно посвятить в это дело матушку Лёве. Она помогала мне раньше, и хотя я знаю, что она рассердится и будет недовольна мной, но уверена, поможет и на этот раз.

— Если вы возьмете с собой только одну леди, начнутся разговоры, — заметил Отто, и его прекрасное лицо исказилось тревогой.

— Я возьму и других, но им не позволят заходить в комнату больной, чтобы не заразились. Видите, я все продумала. — Она через силу улыбнулась.

— А что могу сделать я? — спросил Отто.

Началась самая трудная часть беседы. Анна страшилась этого момента.

— Ничего. Никто не должен догадаться, что между нами что-то было. Если мой брат узнает, то потребует, чтобы нас отправили в Клеве для наказания, если сперва нас не накажет король Генрих. Отто, любимый, это должно закончиться. Мы не можем рисковать, что нас разоблачат. Хватит того, что придется скрывать, в каком я положении… — Голос ее оборвался, она больше не могла сдерживать поток слез.

— Нет! Анна, не делайте этого! — Отто снова попытался обнять ее, но она отступила назад с мольбой:

— Не прикасайтесь ко мне, или я откажусь от всех своих благих намерений. Мне так жаль…

— Это моя вина. — Он стукнул себя по лбу. — Боже, прости меня!

— Мы сделали это вместе, — напомнила ему Анна. — Я не виню вас. Но теперь нам нужно проститься. Это будет трудно, но мы должны проявить волю.

— Анна! — взывал к ней Отто. — Анна, прошу вас…

Но она уже уходила от него, заставляя себя не оглядываться.

— У королевы не будет ребенка, — сказала Кэтрин Бассет. — Сестра написала мне.

— Она выкинула? — спросила Анна.

Карета везла ее по иссушенной солнцем дороге к городу Льюису, следующей остановке на пути их следования.

— Нет, думаю, это был самообман. Король сильно расстроен.

«Бедная Кэтрин», — подумала Анна. Как ужасно, наверное, жить под гнетом необходимости произвести на свет сына для Генриха.

— Мне жаль их обоих, — сказала она.

К югу от Ричмонда они уже ездили. Анна осмотрела свои владения в Маресфилде и Алфристоне. Все, расположенные в Сассексе, увидеть было невозможно по причине их многочисленности. Она посетит больше мест в другой раз. Анна хотела получить общее впечатление о своей собственности и ближе познакомиться со страной, которая приняла ее. Путешествие отвлекало от тревожных мыслей о недавно принятом решении, но не ослабляло боли. Ей казалось, что погрузиться в более глубокую печаль просто невозможно.

Впереди, на возвышенности, показался Льюис. Сегодня Анне предстояло заночевать в Саутховере, у подножия холма, а завтра она посетит соседние поместья Ле-Хайд и Кингстон, после чего отправится в Дитчлинг.

Дом в Саутховере оказался очень милым: красивое деревянное здание, вокруг сады с цветами и плодовыми деревьями, по которым протекал ручей. Рядом с дорогой — небольшой заброшенный приорат. Арендаторы этих земель, мастер Фриман и его супруга, изо всех сил старались обеспечить Анне уют и комфорт, и после долгой тряски в карете по плохим дорогам она с удовольствием опустилась на скамью в зале с деревянным потолком, лежащим на сильно выступающих балках, и приняла кубок вина.

Через десять минут их догнал гонец в ливрее Анны. Мандевиль и еще двое были признаны виновными в ереси и сожжены на костре в Саутуарке. От этой новости Анну так затошнило, что она испугалась, как бы ей не потерять ребенка. Пока ее придворные и дамы охали и ахали, выражая потрясение, Анна заметила Отто: он сидел за соседним столом и смотрел на нее с глубочайшим сочувствием и тоской. Пришлось собрать все силы, чтобы сохранить контроль над собой. Как же ей хотелось найти утешение в его объятиях!

Анна извинилась и быстро ушла в приготовленный для нее главный покой, где ее вырвало, и она отдалась на попечение своих горничных. Отвлечься от мыслей об ужасных мучениях, которые претерпел Мандевиль, не удавалось; в сравнении с ними ее страдания казались такими незначительными. Все это было так ужасно, что у нее даже слезы иссякли. Утешало одно: ей самой сейчас ничто не угрожало.

— Принесите мне еще вина, — приказала Анна, чувствуя, что ей необходимо как-то успокоиться, и выпила его жадными глотками.

Но на этот раз питье не принесло облегчения. Она пролежала без сна много часов, а когда наконец заснула, ей привиделся дьявольский танец языков пламени.

Поместье Ньетимбер оказалось идеально подходящим для ее целей. Затерянный в глуши, в отдалении от сонной деревушки, великолепный фахверковый дом мог предоставить ей полную отрешенность от мира, когда это потребуется, к тому же он находился гораздо дальше от Лондона, чем все прочие дома, которые Анна посетила. Сидя за столом в зале и слушая, как лютнист, предусмотрительно нанятый хозяевами, играет на галерее менестрелей, Анна ощутила некое успокоение — и, Небесам известно, она в нем нуждалась.

Обдумав свое решение, она попросила матушку Лёве вечером прислуживать ей в спальне.

— Мне нужна ваша помощь, — сказала Анна, как только они остались одни. — Боюсь, вы посчитаете меня недостойной прощения, и я рискую утратить ваше доброе мнение обо мне, потому что на этот раз не могу ссылаться на беспечность юности, но, добрая матушка Лёве, я жду ребенка! — И снова из глаз Анны потекли слезы.

— Я знаю, Анна, — мягко ответила старая няня. — Я не слепая. У вас уже давно нет месячных. Элия Тёрпен сказала мне.

А она-то думала, что сумела сохранить все в тайне. Оказывается, даже прачке известен ее секрет.

— Она не будет болтать? — со страхом спросила Анна. — Никто не должен знать. Скажите мне, что больше ни один человек не догадывается! — У нее ослабли колени, и она опустилась на кровать, стянув с головы капор.

Матушка Лёве наклонилась и взяла Анну за руку:

— Никто другой ничего мне не говорил, и я наказала Элии, чтобы она тоже помалкивала. Думаю, если бы у кого-нибудь возникли подозрения, уже пошли бы толки. Вы же знаете, как быстро распространяются слухи, и тут нашлись бы те, кто с большим удовольствием затрещал бы языком при дворе.

— Я знаю, — всхлипнула Анна. — Мы так старались быть осторожными. Не думайте обо мне плохо!

— Как я могу, Анна! — Няня погладила ее по волосам. — Не похоже, что у вас появится шанс снова выйти замуж, что бы там ни говорили при разводе. Никто не может винить вас за то, что вы ищете утешения, вам очень не повезло. Если бы Отто не был женат… Но даже в этом случае вам непросто было бы пожениться. Как вы примиритесь с Господом — это ваше дело, не мое. Меня заботит только одно: что нам теперь делать.

Анна размякла от облегчения. Какое счастье, что няня так любит ее, без всяких условий и оговорок! Она обхватила матушку Лёве руками, чем изрядно удивила няню.

— Спасибо! Спасибо вам! — воскликнула Анна.

Няня высвободилась из объятий, покраснев от смущения.

— Мы должны решить, как нам быть!

— Я все придумала, — сообщила ей Анна и вкратце изложила свой план.

Матушка Лёве одобрительно кивнула.

— Это может сработать, — вынесла вердикт она. — Нет, мы сделаем так, что это сработает.

В июне Анна поняла, что скоро ей уже невозможно будет скрывать свое положение. По ее подсчетам, она уже пять месяцев носила ребенка, учитывая, когда в последний раз предавалась любви с Отто.

Она объявила, что намерена еще раз посетить Сассекс, но пробудет там совсем недолго, в сравнении с поездкой, совершенной в прошлом месяце. С ней поедут матушка Лёве, Катарина, Гертруда, Флоренц де Дьячето, Джон Бекинсейл и двое грумов. Она не рискнула брать с собой английских дам, поскольку не была уверена, может ли полностью доверять хотя бы одной из них.

Матушка Лёве упаковала английские платья, которые можно расшнуровать, чтобы умещался растущий живот Анны, и большое количество ночных сорочек, а также книги и игры, чтобы коротать время, которое Анне предстояло провести, не выходя из своей комнаты.

Они уже были почти готовы к отъезду, когда доставили два письма. На одном Анна увидела печать Вильгельма и, вскрыв это послание первым, с радостью прочла, что ее брат женился. Ему достался прекрасный приз — такая важная персона, как Жанна дʼАльбре, наследница Наварры, которая однажды станет королевой в собственном праве. Она была племянницей французского короля, и брак с ней укрепит связи Вильгельма с Францией и усилит его позиции в борьбе с территориальными претензиями императора. Это была превосходная партия, и Анна от души радовалась за брата.

Однако глаза ее расширились от удивления, когда она стала читать дальше. Невеста Вильгельма хотя и была всего двенадцати лет от роду, сперва отказалась соглашаться на брак. «Ее за это выпороли, и только тогда она уступила, — писал Вильгельм. — Тем не менее даже после этого она подписала заявление, что согласилась против своей воли. Отец заставил ее повиноваться, но она все равно упиралась, и констеблю Франции пришлось тащить ее к алтарю за шиворот. Зрелище было не из приятных и причинило мне немало стыда. Сейчас она уехала к своей матери, так как было условлено, что брак окончательно состоится, когда девушка подрастет. Надеюсь, к тому времени она научится послушанию и исполнению долга».

Анна удивилась, с чего это юная Жанна так ополчилась на Вильгельма. Многих девушек выдают за мужчин, которые на двенадцать, а то и более лет старше их, и это был хороший брак для обеих сторон. В свое время Вильгельм станет королем Наварры, одним из самых могущественных правителей Европы, к тому же он красив. Наверняка принцессу наставляли, что она должна будет выйти замуж за человека, которого выберут для нее, как произошло с самой Анной. Однако в памяти у нее были свежи воспоминания о собственных страхах и тревогах, связанных с замужеством, а потому она испытала прилив сочувствия к девушке, которая все-таки была еще совсем юной.

Покачав головой, Анна распечатала второе письмо. Оно было от доктора Харста с сообщением, что ее бывший нареченный жених, Франциск Лоррейнский женится на герцогине Миланской. «Король выразил протест, — писал посол, — и заявил, что считает ваше высочество настоящей и законной супругой маркиза».

«Ну, — подумала Анна, — чего же еще ожидать от Генриха?» Ему нельзя допустить, чтобы женитьба Франциска бросила тень сомнения на законность его развода и брака с королевой Екатериной. Лучше оставить эту историю без комментариев. Какие это все мелочи по сравнению с тем, что ждало ее впереди.

За обедом в день накануне отъезда Анны Кэтрин Бассет сказала, что между королем и Екатериной возникли трения. Анна Бассет регулярно присылала ей письма с известиями о том, как обстоят дела при дворе, и Кэтрин потчевала Анну и остальных дам тем, что узнала, хотя в основном это были малозначительные сплетни. Однако на этот раз Анна Бассет сообщала, что королева несколько дней пребывала в задумчивости, вынудив короля спросить, что ее беспокоит.

— Она слышала, как королева ответила, мол, ее расстраивают слухи, что его милость собирается снова взять в жены ваше высочество, — сказала Кэтрин.

Анна недовольно покачала головой:

— Опять! Господи, прошу, только не это! Что сказал король?

— Сказал, что она ошибочно принимает слухи за правду и если он соберется жениться еще раз, то никогда не возьмет в жены ваше высочество, потому что вы были обещаны другому мужчине. И все же, Анна пишет, многие считают, он может примириться с вами из страха, что король Франции объявит ему войну, поддавшись уговорам герцога Клеве.

— Этого тоже не произойдет, — бесстрастно проговорила Анна. — Мой брат имеет самые дружественные намерения по отношению к королю.

Она вздохнула. Когда только прекратятся эти глупые слухи?

Они тронулись в путь ясным июльским утром. Махая рукой из окна носилок тем, кто оставался, Анна заметила в толпе провожающих Отто: он стоял, подняв руку, со скорбным лицом.

Разлука будет трудна для них обоих.

Маленькая свита направилась на юг той же дорогой, что и прежде, и она привела их в поместье Чейли, принадлежавшее Анне, где они остановились на ночь. Следующую провели в Оффэме, потом перебрались в Фалмер, где Анне приглянулась старинная приходская церковь, стоящая рядом с полным уток тихим прудом.

Следующую остановку сделали в Овингдине, у моря, после чего свернули на запад, чтобы посетить владения Анны в рыбацкой деревушке Брайтлемстоун и вокруг нее. Оттуда поехали дальше на запад и побывали в доме приходского священника в Какфилде, в гостинице к северу от Арундела, после чего наконец прибыли в Ньетимбер, где их радушно приняли арендаторы земель Анны, Томас Бовьер и его супруга. Бовьер оказался джентльменом во всех смыслах слова, это был уважаемый всеми в округе человек и член парламента.

Через два дня Анна пожаловалась на плохое самочувствие и жар. Миссис Бовьер, женщина нервная, встревожилась, но матушка Лёве ее успокоила:

— Их высочеству нужно просто отдыхать в своих покоях, пока ей не станет лучше.

— Прошу простить меня за доставленные неудобства, — пробормотала Анна, прижимая руку к виску как бы для того, чтобы унять пульсирующую боль. — Вам не нужно ни о чем беспокоиться.

Матушка Лёве помогла ей подняться наверх по лестнице под взглядами встревоженных арендаторов.

— Не торопитесь, миледи, — приговаривала няня. — Скоро вы поправитесь.

Но, разумеется, Анна не поправлялась. Матушка Лёве сказала Бовьерам, что у ее госпожи разболелись суставы и она чувствует сильную слабость. Наверное, это ревматическая лихорадка, заявила она, подхваченная во время остановки в гостинице рядом с Арунделом. Постельное белье там — она может поклясться — было влажное…

К счастью, роды прошли быстро, Анна не смогла бы сдерживать крики дольше. Подавлять стоны и так было достаточно трудно. Это случилось в конце сентября. Однажды вечером, часов после пяти, когда Анна, как все считали, отдыхала, оправляясь от долгой болезни, она родила безмолвного младенца, он выпал в подставленные руки матушки Лёве, которая сразу завернула его в пеленку.

В изнеможении лежа на постели, Анна увидела, как няня покачала головой, торопливо накрыла личико краем пеленки и положила тельце на стул.

— Мне очень жаль, — прошептала матушка Лёве, и ее лицо горестно сморщилось.

Все напрасно, подумала Анна. Может, так и лучше. Может быть, Бог, видя ее трудное положение, вмешался и забрал ребенка к Себе, зная, что на земле ему нет места.

— Кто там? — слабым голосом спросила Анна, удивляясь своей бесчувственности.

— Девочка, — ответила ей матушка Лёве, возясь с последом. — Очень хорошая, только маленькая. Бедная овечка.

Тут Анна заплакала:

— Кажется, мне никогда не познать радости материнства! — И ничто не могло ее утешить.

Она заснула в слезах и, проспав очень долго, пробудилась, чувствуя, что у нее прибавилось сил, попросила еды. Не успела матушка Лёве торопливо уйти на кухню, как Анна схватила ее за руку и сказала:

— Я хочу посмотреть на нее. Где она?

— Вы уверены? — спросила няня. — Воспоминание об этом не оставит вас всю жизнь.

— Других воспоминаний о ней у меня не будет, — ответила Анна. — Только его я и буду хранить в душе.

Матушка Лёве открыла обитый железом дорожный сундук Анны и вынула из него запертый ларчик, в котором хранились деньги и ценные вещи. — Я переложила все в сумку, — сказала няня и поставила ящичек на кровать рядом с Анной.

Та села, радуясь, что не пострадала во время родов, несколько мгновений смотрела на ларчик, потом повернула ключ в замке, приподняла крышку, откинула тонкую пеленку из голландского полотна, которой был накрыт ребенок, и посмотрела на маленькое белое личико и крошечные пальчики. Дочь была ее вылитой копией, вплоть до заостренного подбородка, совсем ничего от Отто.

В горле у Анны встал огромный комок, и она испугалась, что сейчас завоет от горя. Мягко погладила холодную щечку младенца, потом наклонилась поцеловать ее. Но обмерла от лицезрения смерти и не смогла взять ребенка на руки и прижать к груди. Может, она не достойна стать матерью. Но кое-что она могла сделать для своей дочери.

— Я хочу, чтобы ее похоронили как полагается, — сказала Анна матушке Лёве, в последний раз взглянув на спокойное маленькое личико и решительно закрыв ларец. — Эта милая церквушка в Фалмере…

— Но это очень далеко отсюда, — возразила няня.

— Погода меняется, — заметила Анна. — Теперь уже не так жарко. Если мы будем держать ее в ларчике внутри сундука, с ней все будет в порядке.

— Но, Анна, вы еще не оправились после родов! Вам нужно какое-то время полежать. Все думают, что вы оправляетесь от болезни.

— Разве? Кому, как не вам, знать, что я рожала. Я не пострадала и чувствую в себе силы. Завтра я спущусь вниз и скажу хозяевам, что слишком долго пользовалась их гостеприимством и достаточно окрепла, чтобы уехать. Я скажу им, что мы поедем потихоньку.

Матушка Лёве качала головой:

— А вы подумали, что случится, когда мы доберемся до Фалмера? Как мы объясним, почему привезли с собой младенца для погребения?

Анна ненадолго задумалась.

— Мы можем сказать, что нашли ее умирающей, брошенной у дороги, и она отдала Богу душу, едва мы успели произнести над ней слова крещения. Я уверена, это дозволительно, если поблизости нет священника. Мы не станем говорить, что она не крещена, иначе священник похоронит ее на неосвященной земле. Я хозяйка этих поместий, едва ли он станет мне перечить.

Матушка Лёве все еще выглядела неуверенной, но Анна видела, что она постепенно свыкается с мыслью.

— У нас получится, — настаивала Анна. — До сих пор нам везло. Нужно только еще немного удачи. Небесам известно, в последнее время я, наверное, совершила бо́льшую часть известных человеку грехов и, делая это, без сомнения, согрешу еще, но мое дитя заслуживает достойного погребения и получит его, Бог мне свидетель.

— Ее похоронят безымянной, — скорбно произнесла матушка Лёве.

— Господь узнает, кто она, — отозвалась Анна.

Место было тихое и укромное, в тени старого вяза, недалеко от ворот, накрытых крышей домиком. Они стояли там с опущенными головами, две скорбные женщины, пока старый священник совершал погребальный обряд над маленьким сундучком; потом он кивнул могильщику, чтобы тот предал гроб земле. Анна чувствовала себя так, будто ее сердце хоронят вместе с этим ребенком, следом за ним отправляются все земные радости. Но она не смела выражать слишком сильные эмоции, и ей потребовалось собрать все душевные силы, чтобы сдержать рвавшиеся наружу потоки слез. Когда погребение завершилось и было произнесено последнее «аминь», Анна поблагодарила священника за помощь, оказанную ей в исполнении христианского долга, потом, призвав на помощь Небеса, отвернулась и пошла обратно к карете.

Глава 21

1541 год

— Королева арестована! Королева Екатерина арестована! — Кэтрин Бассет бежала вверх по ступенькам и выкрикивала новость, размахивая письмом.

У Анны, которая сидела и шила со своими дамами, слушая игру Отто на лютне, заколотилось сердце.

— Нет! — воскликнула она, а в голове пронеслось отчаянное: только не Екатерина, безобидная, резвая как дитя, Екатерина, которую король обожал! — За что? Какое преступление она могла совершить?

— Моя сестра в большой тревоге, — сообщила им Кэтрин. — Королеве запретили покидать ее комнаты в Хэмптон-Корте, и никто не знает, что происходит. Она призналась одной из своих дам, что до брака предавалась разным шалостям… Но разве это преступление?

— Разумеется, нет, — отозвалась Анна, внутренне содрогаясь при мысли о собственных «шалостях». Она встретилась глазами с Отто; у него был такой же встревоженный вид, как у нее.

Бедняжка Екатерина! В юности она была беспечна, вполне могла увлечься и сбиться с пути, и кто станет винить глупышку, что она ничего не сказала об этом королю? Анна легко могла представить, насколько подавлен Генрих открытием, что его любимая королева не так чиста, как он думал. Но арестовать ее за это?

— Тут наверняка кроется что-то еще, — сказала Анна. — Будем молиться, чтобы ее признали невиновной. С вашей сестрой все в порядке?

— Она в заключении вместе с королевой. Там всего несколько девушек, но ей позволено выходить и дышать воздухом. Так она сумела отправить мне это письмо.

Вскоре двор Анны бурлил от всевозможных домыслов и спекуляций, все с нетерпением ждали новостей. Письмо от доктора Харста мигом выхватили у Анны, едва она успела его прочитать. Король приехал в Уайтхолл, а королеву оставил под стражей в Хэмптон-Корте. И просидел со своим Советом много часов, из чего доктор Харст заключил, что обсуждалось дело чрезвычайной важности. Он видел, что некоторые советники выходили из зала с озабоченными лицами, особенно Норфолк. Двор кишит слухами, поговаривают, что король опять поменяет королеву.

«Это не пустые фантазии, — писал доктор. — Король Франции вступил в союз с германскими принцами и хочет, чтобы его величество присоединился к ним для борьбы с императором. Пришло время крепить альянс Англии с Клеве. Месье Марильяк, французский посол, надеется на примирение между вашим высочеством и королем, так как полагает, что вскоре его величество снова станет свободным мужчиной».

Анна читала эти строки с великой тревогой. Харст явно принимал мнение французского посла всерьез.

«Месье де Марильяк сказал, он-де слышал, будто королеву обвиняют в том, что ее развлекал некий джентльмен, пока она гостила в доме герцогини Норфолк. Он сообщил мне, что против нее затеян такой же процесс, как против королевы Анны, которой отрубили голову. Ей не позволено никаких увеселений, она не должна покидать свои покои, в то время как до сих пор только и делала, что танцевала да веселилась; теперь же, когда приходят музыканты, им говорят: время танцев прошло».

Анна передала письмо дамам. Это было действительно ужасно. Едва ли она могла ясно представить себе, через какие страдания проходит сейчас бедная девочка, сидящая под стражей в Хэмптон-Корте.

Но в голове возник неизбежный вопрос: если Екатерину уберут, — Анна не смела думать, что это может означать на деле, — захочет ли она сама вернуться к Генриху? И будет ли у нее выбор? Если король с Вильгельмом сойдутся в этом, места для возражений не останется. Не влюбись она так сильно в Отто, перспектива воссоединения с бывшим супругом, вероятно, не казалась бы ей столь непривлекательной, особенно если Генрих и дальше будет проявлять доброту и привязанность. Анна была вынуждена признать, что вероятность снова стать королевой немного манила ее, хотя отрешаться от столь милой сердцу свободы очень не хотелось. Не хотелось ей и становиться объектом смертоносных придворных интриг, особенно при том, какие страшные тайны ей приходилось хранить.

В Ричмонде все как будто хором затаили дыхание. Некоторые из придворных Анны уже вынесли свой вердикт: если король откажется от Кэтрин Говард, их госпожа вновь станет королевой. Анне приходилось повторять им снова и снова:

— Мы не должны спешить с выводами.

Было доставлено еще одно письмо от доктора Харста, который выуживал информацию из всех, кто с ним общался.

«Месье Шапюи подозревает, что лорды из парламента отзовут аннулирование брака вашего высочества. Месье де Марильяк считает это весьма вероятным в свете того, что епископ Гардинер недавно вернулся из Германии, где, как полагают многие, мог получить новые сведения о причинах, по которым вы были разведены».

Харст надеялся, что примирение Анны с Генрихом послужит поводом к заключению множества выгодных соглашений. Однако Анна не верила, что король захочет взять ее обратно, так как это не принесет ему пользы для продолжения династии, если, конечно, укрепившись в дружеских чувствах к ней, он не сподвигнется на то, к чему был не способен в период их недолгого брака.

Более шокирующие новости от большого двора попали в Ричмонд с другим письмом от Анны Бассет. Сэр Томас Риотесли собрал двор королевы Екатерины и сообщил им всем, что ее обвиняют в измене за распутное поведение и прелюбодеяние.

— Прелюбодеяние? — переспросила Анна и обменялась с дамами недоумевающим взглядом. — С кем?

Неужели Екатерина могла пойти на такую глупость, особенно имея в прошлом пример своей кузины?

Кэтрин читала дальше:

— Нам сказали, что она совершила адюльтер с Томасом Калпепером, джентльменом из личных покоев короля, находившимся в большом фаворе у его милости.

Калпепер! Этот человек всегда был неприятен Анне. Явный авантюрист и беспринципный мерзавец!

— Ее больше нельзя называть королевой, — вещала Кэтрин, — и она отправлена в аббатство Сион под домашний арест. Ее двор распущен. Не знаю, что скажет наша мать, когда узнает. — Чтица подняла глаза от письма, явно очень расстроенная. — Она лишится рассудка, тем более что мой отец до сих пор в Тауэре. Мать так старалась получить это место для Анны. Мадам, прошу вас, если вы увидитесь с королем, поговорите с ним об Анне и попросите его быть ей добрым господином.

— Я попрошу, если увижусь с ним, Кэтрин. — Анна посмотрела на ошарашенные лица своих дам и подумала, как же глупа Екатерина, какую беду навлекла она на саму себя, на людей, которые пострадают от ее необдуманных поступков, и на Генриха. «Это сломает его», — опасалась Анна.

— Она молода, — сказала Джейн Рэтси.

— Не настолько, чтобы не отличать хорошего от дурного, — припечатала матушка Лёве.

— И не понимать, чем рискует, — добавила Анна. — Что, если бы она забеременела от другого мужчины?

В случае с Анной рождение побочного ребенка никому, кроме нее самой, не причиняло вреда, но Екатерина предала любящего мужа и рисковала поставить под сомнение чистоту крови наследников престола. Анна, по крайней мере, знала, когда сказать «больше нет», чем обрекла себя на жизнь в непосредственной близости от отвергнутого любовника, отчего оба они страдали, что было видно по печальному лицу Отто, хотя люди относили эту грусть на счет печально известной неверности его жены. Екатерина, очевидно, не обладала такой волей к самоограничению.

— Не могу даже думать о том, что они с ней сделают, — мрачно сказала Фрэнсис Лилгрейв.

— Неужели король подпишет ей смертный приговор?

— Она совершила ужасную вещь! — фыркнула матушка Лёве. — Как он может простить ее?

— Я буду молить Господа, чтобы Он подвиг короля к милосердию, — пообещала Анна.

Реформисты при дворе наверняка с радостью ухватятся за этот шанс свалить Норфолка и католическую партию, и они будут травить Екатерину, как жадная до крови стая гончих собак.

Языки трещали без умолку. Слухи и домыслы о том, что Генрих возьмет назад Анну, распространялись неудержимо и при большом дворе, и в окружении самой Анны по мере того, как реформисты открыто давили на короля, чтобы тот избавился от королевы Екатерины и всей клики Говардов. И кого они вознамерились поставить вместо нее? Ту, которая, несмотря на свою католическую веру, неизбежно ассоциировалась с Реформацией, так как воплощала собой союз с германскими принцами.

Анна не удивилась, получив письмо от доктора Харста, в котором тот настаивал, что ей нужно быть готовой к вызову в суд, по его мнению неизбежному. Он советовал ей на всякий случай по возможности оставаться в Ричмонде или в другом месте поближе к королю. И, кроме того, она должна выражать радость по поводу перспективы вернуться на трон. Ее брат и все в Клеве хотели бы этого.

Выпучив глаза, Анна таращилась на письмо. Ее восстановление на прежнем месте означало, что Екатерина будет уничтожена. Она не могла отделаться от мыслей об ужасной судьбе, выпавшей на долю жизнерадостной молодой женщины, которая была так дружелюбна и щедра к ней прошлой зимой. Анна сожалела о беспечности Екатерины и далеко зашедших последствиях ее безрассудства, но по-прежнему испытывала симпатию к этой несчастной женщине, оказавшейся в одиночестве в Сионе, где она, наверное, мучилась неизвестностью и беспрестанно задавалась вопросом: что же с ней сделают?

«Вы должны демонстрировать радость, что такая злостная измена была раскрыта», — взывал к Анне Харст. Совет мудрый, ничего не скажешь, но как могла она радоваться тому, что причиняло такую боль и страдания другим людям?

Попытавшись смириться с тем, что, вероятно, уготовила ей Судьба, Анна пребывала в напряженном ожидании. Генрих вскоре мог стать свободным мужчиной, и у нее не останется иного выбора, кроме как уступить желанию Вильгельма.

Совет доктора Харста не остался втуне.

— Я могу только радоваться разоблачению такой гнусной измены, — сказала Анна своим придворным и дамам, когда они за обедом обсуждали скандал. — И содрогаюсь от мысли, как сильно это задевает короля.

— Королева, бедняжка, дорого заплатит за это, — заметила Фрэнсис.

— Его милость тоже пострадал, — напомнила ей Анна. — Он уже не молод, и здоровье у него не то. Я боюсь, ему трудно будет пережить шок от того, что любимая супруга оказалась вовсе не розой без шипов, как он полагал, и справиться с печалью от утраты надежд.

— Но подумайте о том, что испытывает она, — подала голос Джейн Рэтси. — Разве это не тяжелейшее из страданий — проживать каждый день в страхе смерти?

— Мы все должны проживать каждый день в страхе смерти, — мягко заметила Анна. — Никто не знает, когда его душу призовет к себе Господь. Мне жаль ее, но, каковы бы ни были мои личные чувства, я не могу смотреть сквозь пальцы на измену, и вы тоже не должны. Кто мы такие, чтобы подвергать сомнению справедливость короля? Если я снова стану королевой, чего желает мой брат, вы все от этого выиграете.

— Значит, ваше высочество действительно считает, что это произойдет? — спросила Гертруда.

— Мне посоветовали быть готовой к этому и ждать вызова в суд.

Все уставились на нее в благоговейном страхе.

Анна ждала новостей. Короткие ноябрьские дни быстро сменяли друг друга, хмурые серые облака висели низко, словно отяжелели, напитавшись мраком, который окутал все королевство. Единственным появившимся в Ричмонде гонцом стал член Тайного совета, которого прислали с поручением забрать у Анны подаренное Екатериной кольцо. Она отдала милую вещицу, вспоминая, как импульсивно бывшая королева рассталась с ним и со щенками, которые теперь уже стали взрослыми собаками. Какое это было прекрасное время!

Харст написал ей снова. Он получил сведения от доктора Олислегера, который в письме упрашивал графа Саутгемптона и архиепископа Кранмера, чтобы те настояли на восстановлении Анны на престоле. «Архиепископ — великий реформатор, — прочла она, — и активно участвовал в действиях против той, которая недавно была королевой. На него и на графа можно рассчитывать, они поддержат заключение альянса с германскими принцами. При дворе сложилось общее мнение, что его величество снова женится на вас. Почти все так думают. Я настоятельно рекомендую вашему высочеству проявлять осмотрительность и терпение».

«Вы можете рассчитывать на меня в этом, — написала в ответ Анна, уверенная, что ее письмо будет перехвачено и прочитано. — Я не произнесу и слова, по которому кто-либо мог бы предположить, будто я чем-то недовольна; разве я не говорила всегда, что не желаю ничего иного, кроме того, что порадует моего владыку короля?»

Всю жизнь Анну учили терпению. Подавление собственных страстей и желаний стало ее второй натурой. Мать постоянно твердила: терпение дается тем, кто отмечен особой милостью Господней, и сердцу, которое готово принять неизбежное. О, как она гордилась бы, если бы прочла восторги доктора Харста по поводу осмотрительности Анны: «Ваше высочество и весь ваш двор повели себя очень мудро. Посещавшие вас передавали мне с восхищением, как вы добродетельны, и во всеуслышание расхваливали вас. Мне радостно слышать, что вы здоровы. Люди говорят, выглядите вы даже краше, чем когда были королевой. Сказать по правде, о вас сожалеют больше, чем о покойной королеве Екатерине».

Письмо Харста заставило Анну потянуться за зеркалом. Похорошела ли она в последнее время? Не было сомнений, что французские капоры шли ей больше, чем немецкие Stickelchen. Как бы там ни было, а замечание Харста придало ей уверенности. Какая ирония, если Генрих в конце концов возжелает ее, когда она уже его не хочет.

В начале декабря Харст прибыл в Ричмонд с мрачным лицом. Принимая его в гостиной, где был разожжен огонь в очаге, Анна сразу подумала, что, наверное, королеву Екатерину приговорили к смерти.

— Мадам, — с тревогой в голосе обратился к ней посол, не имевший сил скрыть свое смятение, — я должен поговорить с вами о деликатном деле, которое, если к нему не отнестись со всей серьезностью, может покончить со всеми нашими планами.

Анна сразу подумала об Отто и маленькой могиле в тени вяза. Если бы она не сидела в кресле, то, вероятно, свалилась бы с ног.

Харст сел по другую сторону очага с таким видом, словно предпочел бы сейчас оказаться в каком-нибудь другом месте.

— Повидаться со мной пришел месье Шапюи. Король уехал на охоту, и многие решили, что он прибудет сюда для встречи с вами, миледи. Однако месье Шапюи с удовольствием сообщил мне, что его величество отправился другой дорогой, и напомнил, что пока еще не обнаруживается никаких признаков желания короля взять вас обратно. Я ответил, что этого едва ли можно было ожидать, так как он все еще женат на королеве Екатерине. — Харст помолчал. — Тогда Шапюи сказал, мол, у него имеются кое-какие сведения, о которых мне следует знать, и он считает, что по дружбе и из доброго отношения ему следует оповестить меня.

— По дружбе? — прервала посла Анна, едва не обезумев от дурных предчувствий. — Какая может быть дружба между Империей и Клеве, когда император угрожает нашим границам?

— Ничего дружеского в его словах не было. Речь шла о замысле подорвать ваши шансы на возврат к власти, и я уверен, мадам, вы скажете мне, что его заявления были безосновательными.

Анна тоже про себя молилась об этом. Ее будущее, сама жизнь, казалось, зависли над краем бездны.

— Что он сказал?

— Он сказал, что говорил с клерком Совета мистером Паджетом, который был когда-то вашим личным секретарем, и тот сообщил ему нечто странное: если его величество отдалился от последней королевы, так как та имела связь с другим мужчиной до брака с ним, то по справедливости мог бы сделать то же самое с леди Клевской, если слухи, блуждающие сейчас по Нижним Землям[46], верны.

Анну бросило в жар.

— Какие слухи? О чем он говорил?

— Я понятия не имею, мадам. И так как вы явно тоже, мы должны отнестись к этому как к пустому навету. Но — простите, что я повторяюсь, мадам, — месье Шапюи сказал, мол, учитывая ваш возраст, а также любовь к вину и прочим излишествам, в это нетрудно поверить.

Комната завертелась вокруг Анны, в ушах у нее застучало. Она почувствовала, что стоит на краю пропасти. Шапюи подобрался слишком близко к правде.

Анна бросилась жарко защищать себя:

— Я теряю достоинство? Время от времени я позволяю себе насладиться кубком вина, но предаюсь лишь невинным забавам со своим двором. Что в этом плохого? И что он имеет в виду, говоря о моем возрасте?

— Мадам, — со страдальческим лицом отозвался Харст, — его намек был ясен. Он имел в виду, что вы находитесь в том возрасте, когда вполне естественно наслаждаться определенными удовольствиями, и, наверное, вы снизошли до того, чтобы оказывать милости.

— Это возмутительно! — закипела Анна.

— Еще более возмутительно, что мистер Паджет не отрицал этого. Как человек, работавший у вас, он находился в положении, позволявшем ему узнать правду.

— Хотелось бы мне присутствовать при этом и заставить их объясниться, — сердито проговорила Анна. — Вы не защитили мою честь перед месье Шапюи?

Харст ощетинился:

— Конечно защитил! Я сказал, что знаю вас как добродетельную леди и что мистеру Паджету следует найти себе более достойные занятия, чем распространение злостных сплетен.

— Благодарю вас, друг мой. — Анна немного успокоилась. — Невыносимо, когда люди думают или говорят обо мне такие вещи. Вы считаете, это католики при дворе пытаются таким образом убедить короля, чтобы он не брал меня обратно?

— Очень похоже, — согласился Харст, тоже явно испытав облегчение.

Анна мысленно похвалила себя: ловко же она отвлекла его внимание на другое, и весьма правдоподобное, объяснение. Нужно и дальше держаться той же линии.

— Полагаю, месье Шапюи считает, что примирение не состоится.

— Он говорит, мистер Паджет не верит, что король возьмет вас обратно или женится еще раз, если только парламент не принудит его к этому. Епископ Гардинер сам сказал мне, что король никогда не возьмет вас в жены снова. Тем не менее он, вероятно, принимает желаемое за действительное. Он помог Говардам подсунуть новую королеву королю, и ему надо думать о собственном будущем. Уверен, Гардинер всеми силами воспротивится вашему повторному замужеству.

— Но у него вырваны зубы. — Анна через силу улыбнулась.

Сердце у нее продолжало стучать и после ухода доктора Харста. «Кто?» — без конца спрашивала она себя. Кто начал распускать о ней слухи — слухи, укорененные в правде? Откуда стало известно о ее тайнах? Только мать, матушка Лёве и Отто знали о существовании Иоганна, и всем им Анна безоговорочно доверяла. Как мог кто-нибудь здесь пронюхать о случившемся за глухими стенами замка в укромном уголке Германии? Но, само собой, разобраться следовало не только в этом.

Болтали ли люди только о ее «снисходительности» к мужчинам вообще? Анну беспокоили слова Паджета о том, что слухи распространяются в Нижних Землях. Кто выведал ее секреты? Опять же, только матушка Лёве, Элия Тёрпен и Отто знали о ее второй беременности. Неужели Бовьеры догадались? Едва ли они рискнули бы потерять арендуемые земли, начав трепать языками.

В голове у нее вертелось слишком много вопросов. В результате, пока Анна ночью ворочалась без сна в постели, ей стало очевидно, что в обоих случаях о произошедшем знали только двое — матушка Лёве и Отто. Она была уверена в присутствии Господа на небесах, а дьявола — в аду ровно так же, как в том, что дикие кони разорвали бы матушку Лёве надвое раньше, чем она сказала бы хоть слово. И невозможно было поверить в намеренное предательство Отто, разве что он сделал это случайно? Анна вспомнила: мистер Хорси жаловался, как однажды ночью, вскоре после прекращения тайных встреч Анны с ее возлюбленным, он нашел того лежащим на ступеньках лестницы в пьяном виде. Мог ли Отто сболтнуть что-нибудь, когда был нетрезв?

На следующее утро Анна заспалась, так как провалиться в сон ей удалось только часам к четырем, и, когда ее одели, решила, что должна собраться с духом и послать за Отто. Она устроила так, что ее дамы присутствовали при разговоре, и удивилась: почему Джейн и Кэтрин не было с ними?

— Миледи, — произнес Отто и низко поклонился, а когда он выпрямился, Анна увидела в его глазах боль утраты и томительное желание. — Вы слышали новости?

— Какие новости?

— Миссис Рэтси и миссис Бассет сегодня утром были вызваны предстать перед Тайным советом.

— Нет! — Сердце Анны тревожно застучало. — Почему?

— Не могу сказать. Никто из нас не знает.

— Дамы, прошу, оставьте нас, — с трудом произнесла Анна.

Женщины ушли, изумленно оглядываясь на свою госпожу.

— Скоро придут за мной! — воскликнула она.

Отто быстро подошел к ней и взял за руку, но Анна быстро ее отдернула. Он слушал, хмурясь все сильнее, как она изливала ему свои страхи.

— Вы говорили что-нибудь?

— Честно, я не помню, — признался Отто, залившись краской стыда. — Я не раз напивался до беспамятства. Если я проболтался, то мне очень, очень жаль.

— Теперь уже поздно. Думаю, нас разоблачили. — Анна была в этом уверена и ничем не могла утешиться. Когда Отто попытался обнять ее и в десятый раз извиниться, она отослала его прочь.

Тянулись ли когда-нибудь часы так томительно долго? Похоже ли это чувство на то, что испытывают приговоренные к смерти в ожидании казни? Анна старалась отогнать от себя эти мысли — пыталась переключить внимание на книги, которые не могла читать, и вышивку, которую то и дело откладывала.

Наконец, наконец-то! Она услышала плеск весел под окном, выглянула наружу и увидела, как на причал сходят Джейн и Кэтрин. Подхватив юбки, Анна бросилась вниз по лестнице, промчалась через арку гейтхауса и подбежала к ним.

— Я так беспокоилась! — воскликнула она. — Что случилось? Почему вас вызвали отвечать перед Советом?

— Из-за сплетен, — с отвращением бросила Кэтрин. — Правда, можно подумать, им больше нечем заняться.

— Сплетни могут иметь огромное значение в деле королевы, — сказала Анна, исполнившись такого невероятного облегчения, что у нее даже закружилась голова. — Чего вы наболтали?

— Мадам, я всего лишь рассуждала, что случится, если Господу будет угодно, чтобы вы снова стали королевой, — ответила Джейн.

— А мистер Кэри подслушал нас и посчитал нужным донести, — сердито пробурчала Кэтрин. — Я просто сказала: невозможно, чтобы такой милой королевой, как вы, пренебрегли.

— О Боже! — забеспокоилась Анна. — Разве вы забыли, глупые девчонки, что критиковать мой развод — это измена?

— Думаю, советников сильнее раздосадовали мои слова: «Что за человек король!» — и то, что я вслух задалась вопросом: «Сколько еще у него будет жен?» Я сказала им, что это был просто досужий разговор и больше я ни разу не говорила о вашем высочестве, и вообще считаю развод короля с вами хорошим делом. Потом призналась, что сначала сожалела о расторжении вашего брака, но тогда не знала того, что знаю сейчас.

— И это всё? — спросила Анна, пока они поднимались по лестнице.

— Да. Они наказали нам, чтобы мы больше не сплетничали о короле, и отпустили.

Какое счастье! Ее страхи оказались напрасными. Анна готова была обнять девушек и расцеловать их. Вместо этого она сказала:

— Не выпить ли нам немного вина для успокоения?

На следующее утро Анна встала с намерением печь пряники к Рождеству. Она радовалась, что вчерашние допросы оказались чепухой, но не переставала тревожиться, как бы кто-нибудь еще не раскрыл ее секретов. В те дни она почти непрерывно пребывала в беспокойстве, и когда на кухню в полном отчаянии вбежала матушка Лёве со словами, что сэр Энтони Браун и сэр Ричард Рич из Тайного совета приехали с четырьмя стражниками и просят встречи с ней, Анна в ужасе подумала: этого ей не перенести. Вот и настал ее черед, как она и боялась. Дрожа от страха всем телом, Анна едва сумела произнести слова приветствия.

— Простите, что беспокоим вас, миледи Анна, — спокойно сказал Браун; ни по его виду, ни по голосу не было заметно, что лорды явились арестовать ее, — но нас направили сюда взять под стражу вашу служанку Фрэнсис Лилгрейв. Ее следует препроводить в Тауэр для допроса.

Анне стало дурно. Свет померк, в глазах засверкали искры. Неприятное ощущение быстро прошло, но испугало ее. Нужно собраться. Лорды пришли не за ней, а за Фрэнсис, которой ничего нет на свете милее сплетен. Не в первый раз Анна задумалась, не она ли их распустила? Но что на самом деле знала Фрэнсис? И можно ли рассчитывать, что эта женщина ее не предаст?

— Что она сделала? — спросила Анна.

— Она оклеветала вас, мадам, и короля тоже, — ответил сэр Ричард.

Анна снова почувствовала, что близка к обмороку.

— Вы знаете мистера Тавернера, клерка при печати?[47] — спросил сэр Энтони.

— Это не тот ли Ричард Тавернер, который посвятил королю «Краткое изложение псалмов»? — уточнила Анна, вспоминая отправленное ей цветистое письмо с приглашением приехать в Англию. — А что?

— Точно. Он тоже причастен к этому.

— К чему именно? — Сердце у Анны билось так сильно, что она боялась, как бы лорды не услышали его стук. — Если моя честь задета наветами, я имею право знать, что обо мне говорят.

Сэр Ричард взглянул на сэра Энтони и подал знак, чтобы тот говорил.

— Несколько дней назад, мадам, до нас дошли слухи, отвратительные своей гнусной лживостью: будто бы ваше высочество произвели на свет прелестного мальчика, и этот ребенок — сын его величества, зачатый в январе, когда вы гостили в Хэмптон-Корте.

Слова Брауна ошеломили Анну. Сколь близко к правде подобрались эти слухи, но подробности были совершенно неверны, их можно опровергать со спокойной совестью. Человек, распускавший эти сплетни, кто бы он ни был, тайны ее не знал.

— Это грязная ложь! — заявила Анна. — И я хочу понять, кто и почему оклеветал меня.

— Его величеству тоже хотелось бы это выяснить, — сказал Рич, голос его был подчеркнуто резким, и Анна затрепетала от мысли, что Генрих мог и сам задаваться вопросом: «Нет ли в этих слухах доли правды?» — Тавернер узнал эту потрясающую новость от своей тещи, миссис Ламберт, которая утверждает, что слышала сплетню от миссис Лилгрейв и старой леди Кэри. Они обсуждали это между собой и с другими, но Тавернер решил, что должен поделиться слухами с доктором Коксом, который дает советы королю по религиозным вопросам. Доктор Кокс немедленно пересказал все лорду хранителю печати[48], так это дело привлекло внимание Совета. — Лицо сэра Ричарда смягчилось. — Мадам, прошу вас, не волнуйтесь. Мы знаем, что тут нет ни слова правды, но порочить короля — это измена. Мы должны выявить источник этой гнусной клеветы и разобраться с виновным, как он того заслуживает. Не бойтесь, мы докопаемся до истины. Король не потерпит, чтобы его честь или вашу чернили.

Меньше всего Анне хотелось, чтобы лорды занимались тщательными поисками виновных. Кто знает, до чего они могут докопаться?

Когда вызвали Фрэнсис Лилгрейв, та впала в истерику, молила, чтобы Анна не позволяла забирать ее, но стражники увели несчастную.

Эта сцена потрясла и напугала Анну. Станет ли она следующей?

Уснуть не удавалось, Анна металась в постели и перебирала в голове сумбурные мысли, пытаясь уяснить себе сказанное лордами.

Отчего король, который всегда советовал ей не обращать внимания на слухи, сам воспринял их так серьезно? Генрих прекрасно знал, что никаких оснований для домыслов, будто он стал отцом ее ребенка, нет. Значит, он решил либо выяснить, откуда взялись эти слухи, либо проверить, не родила ли Анна на самом деле. Обнаружение такого проступка «любимой сестры» по меньшей мере даст королю повод освободиться от финансовых обязательств по отношению к ней. Даже если Генрих не накажет ее строже, она теперь была его подданной, а не королевой, и останется в нищете. В Клеве ей тоже путь заказан: Анна не осмелится вернуться туда опозоренная и без средств к существованию. Вильгельм-то уж точно подвергнет сестру-распутницу суровой каре.

Оставалось надеяться, что Генрих просто щепетилен в отношении своей чести и хочет по справедливости воздать обидчикам. Но кто эти люди, оклеветавшие их обоих? Анна знала, что Фрэнсис и ее супруг, как искусные вышивальщики, тесно связаны с королевским двором, но что общего у Фрэнсис с Тавернером? И кто такая старая леди Кэри? Анна не знала, куда поместить ее в этой истории. Она встречала стольких людей при дворе, трудно было запомнить всех. Уаймонд Кэри не имел статуса рыцаря, значит это не может быть его жена, которая звалась бы просто миссис Кэри, к тому же Анна слышала, как сам Кэри говорил, что его мать умерла.

Возможно ли, что католическая партия изо всех сил старается опорочить ее, чтобы король не сделал мнимую лютеранку Анну своей женой повторно?

Пока Анна ждала известий о Фрэнсис, в Ричмонд просочились новые слухи о преступлениях Екатерины Говард. Говорили, что до брака она имела связь с неким Фрэнсисом Деремом, а после него — с Томасом Калпепером. Обоих мужчин приговорили к смерти. Король проявил милосердие и велел казнить Калпепера путем усекновения головы, Дерему же предстояло понести полное наказание, полагающееся изменникам. Анна пришла в ужас. Что он сделал? Чем заслужил такую жестокость, кроме того, что соблазнил девицу? Но может быть, она не все знала? Ходили слухи, будто Дерем хитростью сумел добыть себе место при дворе королевы, а это само по себе уже выглядело подозрительным, учитывая их прежние отношения.

Никто теперь не сомневался: Екатерину ждет смерть. Предвестием этого стали приговоры ее любовникам. Анна не могла вынести мысли, что несчастной в столь нежном возрасте суждено претерпеть такие страдания.

В Лондоне объявили, что мужчин казнят девятого декабря на Тайберне. Кое-кто из придворных Анны собирался нанять барку и присутствовать на экзекуции, но утром того злосчастного дня мясник, доставивший на кухню разделанную тушу быка, сказал, что, по слухам, преступники будут казнены завтра. С чем связана отсрочка, он понятия не имел.

На следующий день Анна вновь дала своим слугам разрешение отправиться на Тайберн. Они вернулись подавленные, их тошнило от увиденного зрелища, и она не стала настаивать на подробном рассказе. Легко было представить, какие ужасные страдания вынес Дерем.

Ричмонд накрыло пеленой мрака. О Фрэнсис Лилгрейв не было ни слуху ни духу. Разумеется, если бы она или Тавернер сказали на допросах что-нибудь обличительное, советники со стражей уже были бы здесь, Анна и «Хвала Марии» не успела бы произнести.

В тот вечер она вновь содрогнулась от недобрых предчувствий: неожиданно прибыли Браун и Рич, однако вооруженных гвардейцев с ними не было. Анна предложила гостям сесть и приказала подать вина; ей и самой нужно было выпить.

— Благодарю вас, миледи, — сказал сэр Энтони.

Из них двоих он был куда более приятным человеком. Сэр Ричард напоминал Анне змею. Ей не нравились его резкие манеры и то, как въедливо он смотрел на нее, будто взвешивал в уме правдивость каждого сказанного ею слова, хотя, может быть, это неспокойная совесть заставляла ее так думать.

А вот сэр Энтони проявлял сердечность; Анне он всегда был по душе.

— Мы приехали сказать вам, мадам, что его величество считает необходимым тщательно разобраться с этой омерзительной клеветой. Сожалею, но я должен задать вам деликатный вопрос, так как король повелел мне спросить, не случилось ли так, что ваше высочество действительно произвели на свет ребенка?

Анна такого не ожидала. Она почувствовала, как щеки у нее заливаются краской.

— Я удивлена, что его величество задает такой вопрос. Достаточно плохо уже то, что одна из моих служанок распространяла эту гнусную сплетню, так теперь еще ложь принимают за правду. Разумеется, у меня не было никакого ребенка.

Пришлось солгать, но выбора у нее не было. После ужасного приговора, вынесенного Фрэнсису Дерему за недостойное поведение вне брака, ради личной безопасности она пойдет даже на клятвопреступление.

Последовала пауза. Внутри у Анны нарастала паника. Что им известно?

Тишину нарушил сэр Ричард.

— У Тавернера проблемы, потому что в разговоре со своей женой и Фрэнсис Лилгрейв он назвал измену королевы судом Божьим, так как вы, миледи, оставались супругой короля и прошлым летом уехали подальше от Лондона, будучи в положении, и находились там безвыездно. Должен сказать вам, мадам, слухи об этом циркулировали весьма широко.

Анна была на грани катастрофы. Кто-то знал ее секрет. Кто-то сказал Фрэнсис Лилгрейв. Но неужели у Совета есть доказательства, что это правда?

— И это еще один злостный поклеп, — заявила она, глядя прямо в глаза дознавателям. — Вы, господа, как и все остальные, видели, сколь сильно любил король Екатерину Говард. Предположение, что в то время он мог иметь интимные отношения со мной, в высшей степени неправдоподобно. Вам самим должно быть ясно, как безосновательны эти наветы.

— Нас больше заботит, откуда они взялись, мадам, — сказал сэр Ричард, — но, прежде чем мы обвиним Лилгрейв и Тавернера в изменнической клевете на его величество, нам нужно установить, что в их словах не было правды.

— Разумеется, — согласилась Анна, и страх немного ослабил хватку. — Я это понимаю. Но для меня шок — слышать, что обо мне говорят такие гнусные вещи и о его милости тоже.

— Тавернера отправили в Тауэр вместе с Лилгрейв и его тещей, которая сущий дьявол. Она с особым удовольствием распускала сплетни, но, кажется, первой начала болтать языком Лилгрейв.

Это было слишком близко к правде. Как тут сохранять спокойствие! Если источник слухов — кто-то из приближенных Анны, людей, находившихся рядом с ней и имевших шанс узнать ее тайну, в сплетню с большей готовностью поверят.

— А кто такая леди Кэри? — спросила Анна. — Ее имя ничего для меня не значит.

Ответил сэр Энтони:

— Она вдова изменника сэра Николаса Кэри, и, уверяю вас, мадам, для нее ваше имя значит очень много. Не по своей воле, но вы теперь владеете ее бывшим домом в Блетчингли. Так что у нее есть мотив оклеветать вас. Когда ее супруг был лишен имущества и его собственность перешла к Короне, леди Кэри с детьми и свекровью нашла прибежище в Уоллингтоне — одном из менее значительных мужниных поместий, которое король по милости своей позволил ей сохранить. Родные миссис Ламберт живут неподалеку, и семьи поддерживают знакомство. Но сплетню леди Кэри разболтала именно Лилгрейв. А та отказывается раскрыть, кто источник этих сведений. Тавернера обвиняют только в их сокрытии.

Ему повезло, что его не обвинили в измене за высказывания в поддержку брака Анны. Но все-таки молчал он недолго, слухи распускал. Раз с ним поступили так сурово за столь незначительный проступок, то что сделают с ней, Анной, если правда выйдет наружу? И почему Фрэнсис отказывается говорить, кто сообщил ей сплетню? Она кого-то покрывает? Если так, то кого?

— Мы будем вызывать для допроса ваших слуг, мадам, и хотели бы, чтобы сейчас с нами ко двору поехала миссис Рэтси, — сказал сэр Ричард.

Анна с тревогой задумалась, известно ли что-нибудь Джейн и другим ее придворным? Не Джейн ли поделилась открытием с Фрэнсис Лилгрейв? Потом, отбрасывая страхи, она резко заявила:

— Какая нелепость! Все это просто досужие разговоры.

— Его величество думает иначе, — строго сказал сэр Ричард, — и если вы, мадам, не против того, чтобы вашу честь пятнали грязью, то он против!

Уязвленная этим выпадом, Анна гневно взглянула на него и вызвала Джейн Рэтси, которая явилась испуганная и бросилась в слезы, когда ей сказали, что она должна поехать с советниками. Всхлипывающую женщину увели из приемного зала, и Анна осталась наедине со своими тревожными мыслями.

Естественно, визиты лордов Тайного совета и отсутствие Джейн Рэтси возбудили массу разговоров при дворе Анны. Два скандала в королевском кругу за несколько недель! Все находились в возбужденном ожидании, некоторые опасались, как бы не настал их черед отправиться на допрос.

На следующий день к Анне явился сэр Уильям Горинг и сообщил, что получил официальное письмо с приказанием ему самому, мистеру Хорси и милой, безобидной Дороти Уингфилд, камеристке из ее покоев, предстать перед Тайным советом. Анна знала эту девушку как приспешницу болтливой Фрэнсис и задумалась: неужели Джейн упомянула ее на допросе? При виде испуга Дороти, услышавшей, что ей придется отвечать на вопросы лордов, у Анны болезненно сжалось сердце.

Все валилось из рук. Как тут готовиться к Рождеству, когда над тобой нависала такая гроза? Но все же, если она хотела изобразить из себя невинность, надо не показывать виду, что расследование клеветы хоть сколько-то взволновало ее. Призвав на помощь все душевные силы, Анна начала составлять список подарков, которые нужно купить, и блюд для праздничного стола. В этом году ко двору она не поедет, и король, разумеется, не станет устраивать развлечений.

Каждый день Анна ждала новостей, с трудом сдерживая внутренний трепет, чтобы он не прорвался наружу. Придворные продолжали восторженно надеяться, что король возьмет ее обратно, но саму Анну больше тревожило длительное отсутствие Фрэнсис и Джейн. Остальные вернулись, сообщив ей, что ничем не смогли помочь лордам. Советники почти ничего им не сказали, только сэру Уильяму дали понять, что Джейн призналась: слухи доходили и до нее, но добавить что-либо отказалась.

— Я сказал им, что и того не знал, — делился впечатлениями камергер. — Тем не менее лорд-канцлер оставил Джейн под стражей, так как лорды явно думают, что ей известно больше, чем она открыла.

«Но откуда ей знать?» — про себя удивлялась Анна.

Через день в Ричмонд приехал доктор Харст. Анна решила, что он явился обсуждать с ней наветы, но вскоре выяснилось: посол ничего об этом не знает. Он вообще был необычайно словоохотлив и полон планов.

— Мадам, сегодня утром я получил верительные грамоты от вашего брата герцога и письмо от доктора Олислегера к милорду Кентерберийскому. Теперь я наделен полномочиями искать примирения между вашим высочеством и королем. Я уже встретился с милордом Саутгемптоном и спросил, могу ли заявить о своем поручении Совету и ждать ответа короля? Но мне хотелось поделиться с вашей милостью добрыми вестями, прежде чем действовать дальше.

Теперь, когда момент настал, Анна содрогнулась от мысли о примирении с королем. Мало того что это выглядело предательством ее любви к Отто, она предвидела для себя участь Екатерины Говард. Но все-таки маловероятно, чтобы Генрих думал о восстановлении их отношений, когда расследуется эта история с клеветой. Анна слегка утешилась этим соображением и спросила:

— Что ответил граф Саутгемптон?

— Он взялся показать мою верительную грамоту королю. Сегодня вечером я еду в Ламбет для встречи с архиепископом. Граф держится реформистских убеждений и, по-моему, будет сторонником примирения.

— Вы дадите мне знать, каков его ответ? — бесстрастно спросила Анна.

Харст как будто слегка обиделся.

— Мадам, позвольте заметить, вы могли бы иметь немного более радостный вид в свете знаменательных перемен, которые приготовила вам судьба.

— Я бы могла радоваться, доктор Харст, но меня кое-что глубоко тревожит. Король приказал Совету расследовать клеветнические слухи, будто я родила от него ребенка. Две мои придворные дамы в тюрьме. Одна из них первой распространила сплетню, но не называет источника. Это меня сильно расстраивает, да еще ужасное дело королевы… Хуже всего, что в какой-то момент Совет и, вероятно, даже сам король уверились, что в этих слухах есть доля правды.

Глаза Харста недоуменно расширились.

— Вы, конечно, опровергли навет.

— Разумеется. Думаю, их больше заботит обнаружение источника сплетни.

— Я уверен в этом. Но прошу вас, не позволяйте злонамеренным действиям завистников нарушать ваш покой, мадам. Думайте о том прекрасном шансе, который вам выпал.

— Да, доктор Харст, — пообещала Анна, выдавив из себя улыбку. — Я буду о нем думать.

На следующий день Харст, как и обещал, написал ей, однако все обернулось наперекор его надеждам. Архиепископ Кранмер поговорил с королем, и тот попросил его твердо заявить доктору Харсту, что ни о каком примирении не может быть и речи.

«Он считает весьма странным, что доктор Олислегер ратует за примирение в отношении брака, который был по справедливости расторгнут», — писал Харст. Анна легко могла представить, как удручен посол. Она обиделась, что Генрих столь категорично отверг ее, и с тревогой размышляла: неужели причина в том, что он питает сомнения по поводу моральных качеств своей бывшей супруги?

Харст попытался встретиться с королем лично, но ему сказали, что его величество слишком угнетен предательством королевы и никого не принимает. Тогда Харст обратился к месье де Марильяку в надежде, что француз поддержит восстановление Анны в качестве королевы. Марильяк охотно согласился помочь, но посоветовал отложить это дело до того момента, когда станет ясно, что ждет королеву Екатерину. После этого неуемный посол предстал перед Советом, передал лордам благодарность герцога Вильгельма за великодушие короля по отношению к его сестре и попросил их изыскать какие-нибудь средства, чтобы оказать воздействие на примирение бывших супругов и возвращение Анны на место королевы.

«С сожалением сообщаю вам, — писал Харст, — что они от имени короля ответили: его величество считает вас щедро обеспеченной всем необходимым, просит напомнить мне, что аннулирование брака было произведено на неопровержимых основаниях, и заклинает герцога никогда больше не обращаться к нему с такими требованиями».

Анне стало до боли ясно, что посол герцогства Клеве имеет очень мало влияния при дворе и Генрих никогда не возьмет ее обратно. Было отчасти грустно понимать, что в короле так и не пробудилась любовь к ней, но другая часть ее существа испытывала огромное облегчение. А вот доктор Харст тяжело переживал свое поражение: «Я больше ничего не могу сделать, мадам. Я здесь не угоден, и никто не придает моим словам никакого значения. Если я понадоблюсь вам или герцогу, вы найдете меня в гостинице „Бель саваж“ на Ладгейт-Хилл, где я теперь обретаюсь. В моем пребывании при дворе больше нет смысла».

Анне было жаль Харста. Он так старался ради нее, так защищал ее интересы. Не его вина, что Генрих с самого начала отнесся к нему с предубеждением, и советники мало считались с ним. Отныне ей, видимо, придется биться за себя самостоятельно.

Глава 22

1542 год

Они очень постарались провести Рождество весело, но для Анны праздничная пора прошла под сенью тревоги: что принесет ей новый, 1542 год? Она отправила в подарок Генриху отрез алой ткани и вздохнула с облегчением, получив ответные дары. Увидев изящные стеклянные чаши и бутыли, которые выбрал для нее король, Анна ахнула от восторга; сама-то она едва ли рассчитывала получить что-нибудь.

Через несколько дней после Двенадцатой ночи ее удивил сэр Уильям Горинг. Стоя на полу на коленях, Анна возилась с собаками; тот вошел к ней и сказал необычно для себя взволнованно:

— Мадам, мне только что сообщили из Тайного совета. Вам будет приятно узнать, миссис Лилгрейв наконец-то призналась, что оклеветала вас и затронула клеветой персону короля. Она утверждает, будто слышала разговоры других женщин, которых отказалась назвать, но я думаю, она лжет. Так как Фрэнсис призналась в преступлении, Совет публично опроверг слухи, заявив, что король не вел себя по отношению к вам как супруг и ваш отъезд в деревню не связан с рождением ему сына.

Облегчение было невероятное, но все же Анна злилась, что Фрэнсис так долго тянула с признанием и заставила ее много недель волноваться. Сама Анна сомневалась в лживости слов своей служанки и опасалась, что языком болтал кто-нибудь еще. Неприятно было сознавать, что ей, вероятно, никогда не узнать, кто именно. Спрашивать саму Фрэнсис нельзя, вдруг та угадает правду? Анна будет вынуждена без конца присматриваться ко всем окружающим и задаваться вопросом: это вы — сплетник?

— Что с ней будет? — спросила Анна сэра Уильяма.

— Она останется в Тауэре, и Тавернер тоже, за укрывательство клеветников. Полагаю, их продержат под стражей какое-то время, дабы преподать обоим хороший урок.

Позже в том же месяце явились подтверждения неизменного благоволения короля к Анне: ей были дарованы поместья в Беркшире и Йоркшире. Она задумалась, не являлось ли это компенсацией за то, что Генрих поверил навету? Как же ей повезло! — ликовала она про себя, все еще не в силах поверить, что страшная угроза разоблачения миновала и ей удалось избежать наказания. Анна молилась, чтобы Судьба оказалась такой же благосклонной к Екатерине Говард, о которой ничего не было слышно уже несколько недель.

Придворные обрадовались, когда им сообщили о подарке короля, и, вполне предсказуемо, увидели в этом знак, что он может взять их госпожу назад. Та только улыбнулась про себя. Скоро они поймут, что этому не бывать.

На второй неделе февраля Уаймонд Кэри, как обычно, отправился по делам ко двору, а когда вернулся, не снимая накидки, слегка запыхавшийся вошел к Анне, которая как раз собиралась садиться за ужин, и мрачно сказал:

— Сегодня утром казнили королеву. И леди Рочфорд за содействие измене.

Анна перекрестилась. Хотя она ожидала подобных новостей, все равно ужаснулась. Бедная Екатерина. Да, та вела себя глупо и была неверна, но наказание понесла жестокое, как и леди Рочфорд. Анна не подозревала, что эта женщина, всегда вызывавшая у нее неприязнь, тоже вовлечена в любовные похождения королевы, но такой участи в любом случае не пожелала бы ей.

— Да упокоит Господь их души! — прошептала Анна. — Вы не знаете, как король воспринял это?

— По слухам, он сильно постарел, поседел и пока слышать не хочет о поиске другой королевы, хотя министры умоляют его и всеми силами подталкивают к новой женитьбе. Говорят, он стал очень тучным и толстеет день ото дня, тем не менее многие считают, что король недолго останется холостым, так как испытывает сильное желание иметь больше детей.

— Без сомнения, найдутся люди, которые начнут спекулировать на тему, что меня могут вернуть на прежнее место, — со вздохом проговорила Анна.

— Конечно, но пока нет никаких признаков этого.

Явился паж.

— Мадам, пришло письмо от доктора Харста. — Он с поклоном передал ей пакет.

— Спасибо, что сообщили мне новости, мистер Кэри, хотя и неприятные для меня, — сказала Анна, надеясь, что он поймет намек и удалится, дав ей возможность вскрыть письмо.

Кэри устремил на него пристальный взгляд.

— Надеюсь, позже я увижу его, мадам.

Не будь Анна так шокирована известием о смерти Екатерины Говард, она дала бы ему язвительный ответ, но сейчас не стала.

Сев за стол, Анна сломала печать. Никаких вестей от Харста она не ждала, а значит, в его послании содержалось нечто крайне важное. Читая о надеждах посла на ее примирение с королем, Анна удивленно приподняла брови. Харст получил множество писем от германских принцев с заверениями, что они уговаривают Генриха восстановить ее на прежнем месте, и он, Харст, ждет только сообщения от месье де Марильяка, что король Франциск тоже поддерживает эту идею, прежде чем передаст их королю. С неким ликованием Харст добавлял, что месье Шапюи сильно тревожит перспектива вступления Англии в союз с Францией и Клеве одновременно.

Добрый доктор строил воздушные замки. Честно говоря, Анне хотелось, чтобы ее оставили в покое. Она не желала возвращаться на королевский трон, особенно после того, что случилось с Екатериной Говард, или становиться вновь женой раньше времени постаревшего мужчины, не отличавшегося крепким здоровьем, хотя и была привязана к Генриху. Кому нужна корона такой ценой!

В середине марта Анна заболела. Началось все с простого озноба, но вскоре ей пришлось лечь в постель: появились рвота, головная боль, горечь во рту, приступы болезненного сердцебиения и мучительная жажда. Странно, но на следующий день она чувствовала себя уже достаточно хорошо, чтобы встать с постели, однако через два дня те же симптомы вернулись.

— Это трехдневная малярия, миледи, — заявил доктор Сефер, поднимая вверх мензурку и разглядывая мочу пациентки. — Ее называют так, потому что она протекает трехдневными циклами. Мне говорили, эта болезнь обычна для южных областей Англии.

— Какая жалость! — простонала Анна, измученная до того, что у нее едва хватало сил дойти до уборной.

— Отдыхайте и держите себя в тепле, мадам. Все пройдет через несколько дней.

— Еще не скоро. — Больная слабо улыбнулась.

Доктор Сефер повернулся к матушке Лёве:

— Накройте поплотнее ее высочество, пусть она пропотеет, и обильно поите поссетом через гусиное перо, если у вас оно есть.

— Есть. — Матушка Лёве кивнула. — А что такое поссет?

— Горячее молоко, в равных частях смешанное с элем. Первейшее средство от лихорадок.

— Хорошо, доктор, — ответила няня и торопливо подошла к окну, чтобы достать из сундука несколько одеял.

Анна встревожилась, когда на следующее утро к ней в комнату вошла матушка Лёве и сказала, что приехали сэр Энтони Браун и сэр Энтони Денни, глава Тайного совета, но успокоилась и была тронута, узнав о цели их визита: оказалось, их прислал король справиться о ее здоровье.

— Они говорят, его милость предлагает вам воспользоваться услугами его личных врачей.

Какую доброту проявил Генрих, не забыв о ней, когда сам, судя по всему, находился в весьма печальном расположении духа!

— Это очень приятно, но доктор Сефер вполне компетентен, и ему может не понравиться, если я позову других врачей. Но прошу вас, скажите, что я глубоко признательна его величеству за заботу и обязательно приглашу его докторов, если потребуется.

Поправлялась Анна медленно. Прошла Пасха, деревья усыпало апрельским цветом, будто снегом, но Анна продолжала недужить, хотя и не настолько сильно, чтобы оставаться в постели. Навестить ее приехала герцогиня Саффолк, она привезла весенние цветы и сласти. По предложению гостьи, Анна отправила письмо доктору Баттсу, королевскому врачу, с вопросом о здоровье его величества и просьбой прислать несколько колец, которые его милость самолично освятил на Страстную пятницу, — считалось, что они помогают от спазмов, конвульсий и приступов боли. Кольца немедленно доставили, но от Генриха не было ни слова, ни строчки письма, что разочаровало и огорчило Анну.

Она вызвала Уаймонда Кэри и приказала ему написать от ее имени кому-нибудь из членов Тайного совета.

— Я не знаю, к кому лучше обратиться, но полагаюсь в этом на вас. Прошу, скажите, что я сильно опечалена, потому что не получила ответа от его милости на свой скромный вопрос о его здоровье. Меня беспокоит, что он был оставлен без внимания, так как я боюсь, не означает ли это, что его величество нездоров.

— Король в последнее время сильно не в духе, — сказал ей Кэри. — Не принимайте его молчание за признак неблагополучия. Хотя я, конечно, напишу. Сэр Джон Гейтс — подходящий человек; он сделает, что нужно. И я попрошу своего шурина сэра Энтони Денни, чтобы тот сообщил ему о ваших тревогах за короля.

— Вы очень отзывчивы, — сказала Анна, подметив, что с недавних пор Кэри подобрел к ней. Может, из-за ее болезни?

— Милосердие обязывает меня утешать безутешных, — мягко ответил он, — и особенно вас, миледи.

И Кэри ушел, оставив Анну в удивлении: оказывается, и в нем есть проблески человечности, а она об этом даже не догадывалась.

Через несколько дней Анне стало лучше, и она решила, что пора сменить обстановку. Вскоре вместе с двором она уже ехала в замок Хивер, где надеялась окончательно поправить здоровье в безмятежной атмосфере сельского Кента. Постепенно к ней возвращались силы; Анна совершала обязательные ежедневные прогулки по саду и предавалась послеобеденному отдыху.

Однажды утром в конце апреля в гостиную быстрым шагом вошел Джон Бекинсейл и сообщил о прибытии визитеров.

— Вниз по холму скачет группа всадников, мадам.

«Только бы это были не члены Тайного совета!» — взмолилась Анна. Тут без всяких церемоний в комнату влетел Франц фон Вальдек.

— Мадам, это король! Король здесь!

— О, сохрани нас Небо! — воскликнула матушка Лёве.

Анна же возликовала. Генрих приехал, не отверг ее доброту. Она заторопилась во двор, и там был король, одетый в костюм для охоты; он тяжело спускался с коня.

— Моя дорогая сестра Анна! — воскликнул Генрих, когда она присела в реверансе.

Он поднял ее и поцеловал в губы. Анна с грустью отметила, как изменился ее бывший супруг. Недавняя трагедия превратила его в старика.

— Какая радость видеть вас, ваше величество! — сказала она ему. — Надеюсь, вы в добром здравии.

— Держусь, — ответил он, снимая перчатки. — Я рад видеть, что вы поправились.

— Да, сир, мне намного лучше, — подтвердила Анна, отступая в сторонку, чтобы пропустить короля вперед, и он первым вошел в замок.

Генрих оглядывал двор — место, которое когда-то было ему очень хорошо знакомо. Этот дом, должно быть, хранил для него много воспоминаний.

— Я приехал к вам от милорда Саффолка, из Бекингема, — сказал король, когда они вошли в холл. — Он великолепно принимал меня.

— Увы, сир, боюсь, я не готова и не могу предоставить вам никаких королевских развлечений. Но если вы позволите мне отлучиться и переговорить с управляющим, то я позабочусь о том, чтобы вас угостили на славу.

— Анна, я не хочу доставлять вам хлопот. Немного вина или доброго английского эля будет вполне достаточно.

Она приказала подать напитки, и они с Генрихом уселись в гостиной.

— Доктор Баттс прописал вам пластырь, — сказал Генрих и вынул из дублета небольшой пакет. — Он говорит, это средство, сделанное из льняного семени, иссопа и ромашки, успокоит и облегчит приступы, если они у вас продолжаются. А еще оно помогает от болей и катаров, возникающих из-за пребывания на холоде или на сквозняке. — Генрих увлекался изготовлением лекарств и даже изобрел несколько своих собственных. Анна удивлялась его глубоким познаниям в медицинских вопросах. — Льняное семя хорошо помогает при воспалениях, — добавил король.

Когда она брала у него пакет, он сжал ее руку. Глаза их на мгновение встретились.

— Я беспокоился за вас, Анна, — сказал Генрих. — Я получил ваше послание, но в последнее время был не расположен встречаться с людьми. Это недавнее несчастье с королевой очень опечалило меня. Вы знаете, как сильно я ее любил. — В глазах короля стояли слезы. — Мне было достаточно знать, что вам не грозит никакая опасность. Я не мог принять вашего сочувствия.

На этот раз к его руке потянулась Анна.

— Не понимаю, как она могла предать вас, зная, сколь сильна ваша любовь к ней.

— Я и сам задавался этим вопросом. — Генрих вздохнул. — Правда в том, что я стар и тучен и у меня больная нога. Я не мог дать ей того, на что способен молодой мужчина. Тем не менее она поклялась мне в верности и была обязана любить и почитать меня не только как своего мужа, но и как короля. Измену ничем не оправдать, и попустительствовать ей нельзя. Эта женщина получила по заслугам. Но, Анна, я скучаю по ней…

— Конечно скучаете. Это вполне естественно. Со временем вам станет легче.

— Самое трудное — дожить до этого момента, — заметил Генрих.

— Я знаю, — сочувственно проговорила Анна.

Король откашлялся и огляделся.

— Анна, я вижу, каким уютным вы сделали этот дом. Эти яркие вышивки, вазы с сухими цветами, расписной экран у очага — вы оставили везде свой след.

— Подушки я вышивала сама, — гордо сказала ему она. — Хотите, ваша милость, я покажу вам дом?

— Ничто не доставит мне большего удовольствия, — ответил Генрих и поднялся на ноги.

Слишком поздно хозяйка вспомнила, что портрет Анны Болейн так и висит в длинной галерее. Пока они поднимались по лестнице, она отчаянно пыталась придумать, чем оправдать его присутствие там.

До сих пор Генрих и словом не обмолвился о том, что раньше бывал в Хивере, или о Болейнах, безмолвное присутствие которых в доме оставалось под покровом общего молчания. В конце галереи король остановился немного отдышаться, залитый солнечным светом, падавшим из окна с гербовыми стеклами. Анна ждала, пока король рассматривал портрет Вильгельма работы французского художника Клуэ, который повесили тут по ее распоряжению; брат выглядел на нем гораздо более красивым и веселым, чем был на самом деле.

— Я рад, что дружеские чувства между мной и герцогом не ослабли, — сказал Генрих. — У него больше здравомыслия, чем у курфюрста и его друзей!

Они пошли дальше, посмотрели на портрет матери, с торжественным видом преклонившей колени перед Святой Девой, и Эразма, лукаво улыбавшегося с миниатюры, когда-то принадлежавшей отцу Анны.

— Мой батюшка полностью принимал учение Эразма, — сказала Анна.

— У нас с вашим отцом много общего. Я тоже восхищался Эразмом. Увы, все эти высокие идеалы, которые мы разделяли, разметало религиозными распрями. Теперь люди считают, быть гуманистом равносильно тому, чтобы быть еретиком.

Они приближались к другому концу галереи, где висел злополучный портрет. Анна ощутила, как Генрих замер рядом с ней.

— Я думал, это убрали, — коротко заметил он, чем дал Анне прекрасный предлог для отговорок.

— Я тоже, сир. Я не знала, что с ним делать, ведь это собственность Короны, а потому оставила его здесь. Хотела спросить, как вам угодно с ним поступить.

— Снимите его и уберите куда-нибудь. Ни к чему, чтобы эта ведьма таращилась на вас.

— Я прикажу. Пойдемте вниз? Я чувствую какой-то вкусный запах. Думаю, вашей милости понравится.

Его милости понравилось. Он в конце концов остался обедать, хорошее настроение вернулось к нему, и уехал король только ближе к вечеру в расположенный неподалеку Пенсхерст-Плейс, где должен был провести ночь.

— Пенсхерст — прекрасный дом, Анна, — сказал он, целуя ее перед расставанием. — Вы должны навестить меня там, и я покажу вам его. А теперь прощайте! — Пожав ей напоследок руку, король не без труда взобрался на коня, развернул его и отсалютовал.

Глава 23

1543 год

Анна сидела у себя в кабинете в Ричмонде и писала письма, когда раздался стук в дверь и в комнату просунул голову Уаймонд Кэри:

— Простите меня, мадам, но внизу ждет гонец от короля, он приехал сказать, что его величество ненадолго остановится в Хэмптон-Корте и хочет, чтобы вы составили ему там компанию.

Анна встала. Она не видела Генриха уже несколько месяцев, а потому была рада приглашению. Домыслы своих дам, мол, тут может быть какой-нибудь скрытый подтекст, Анна отвергла.

— После смерти королевы прошло больше года, — напомнила ей Гертруда. — Его милость, вероятно, ищет себе новую жену.

— Ерунда! — откликнулась Анна, подумав про себя, что мужская немощь Генриха может послужить препятствием к очередному браку.

Дамы проигнорировали ее реакцию, увлекшись выбором для госпожи самого подходящего платья.

Анна забыла, как огромен, шумен и многолюден большой двор. Ей отвели просторные и комфортабельные апартаменты в Часовом дворе, но располагались они на первом этаже, и мимо окон все время ходили люди. Она поймала себя на том, что скучает по мирной атмосфере Ричмонда и Хивера, но, несмотря на это, хотела увидеть Генриха и, конечно, не могла уехать, раз уж он сам послал за ней.

При дворе не было женщин, поскольку не имелось королевы, которой они могли бы служить. Анна привезла с собой матушку Лёве и Кэтрин Бассет, которая умолила госпожу взять ее с собой. Анна и Кэтрин вызывали некий интерес у мужчин, когда гуляли по саду, наблюдали за игрой в теннис или шары, по крайней мере до тех пор, пока джентльмены не узнавали Анну, а тогда они быстро отводили глаза. Она удивилась: неужели ее до сих пор считают неприкосновенной или люди думают, что Анна может скоро снова стать их королевой?

Просветил ее французский посол месье де Марильяк. Стоя рядом с ней, увлеченно следившей за состязанием стрелков из лука, он в весьма любезных выражениях заверил Анну, что его повелитель является ей другом, особенно в свете затруднений, возникших у ее брата с императором. Она не знала, можно ли доверять галльским чарам Марильяка, и не могла решить, нравится ей его смуглое лицо или отталкивает, однако потеплела к нему.

— Леди Мария была при дворе два месяца назад, — сказал Анне Марильяк. — Почти все придворные джентльмены собрались приветствовать ее, и король тоже вышел ей навстречу, когда она вступила в парк, и принял ее с большой любовью.

Анна ощутила болезненный укол сожаления, что Генрих не оказал такой же чести ей.

Марильяк внимательно наблюдал за своей собеседницей. Среди группы зрителей, стоявших напротив, Анна увидела его соперника Шапюи. Тот тоже следил за ней, но в менее дружелюбной манере.

— Многие держатся мнения, что король подумывает о новой женитьбе, — сказал Марильяк. — Ваше высочество, вероятно, не знает, что в течение последних месяцев посол вашего брата три или четыре раза появлялся при дворе, где его не видели много месяцев, и в последний раз он прибыл по вызову короля. — Француз выдержал паузу, давая Анне время осмыслить его слова.

Сама она уже больше года не видела доктора Харста и не получала от него никаких вестей. Это укрепило Анну в мыслях, что идея о ее новом замужестве с королем давно забыта. И вдруг выясняется, что Марильяк, человек прекрасно информированный, считает эту возможность вполне реальной.

— Может быть, мой брат просил помощи у Англии против императора.

— Это вероятно, мадам. Тем не менее многие считают, что встреча короля с послом Клеве имеет отношение к вам.

— Что ж, месье, я впервые об этом слышу.

— Странно вот что, мадам: когда я спросил кое-кого из советников, что делает при дворе посол вашего брата, мне сказали, что он не посол, а ваш представитель, который прибыл, дабы помочь вам уладить какие-то личные дела.

Анна удивилась: что за игра велась за закрытыми дверями зала Совета?

— Для меня это новость. Я бы, скорее, решила, что они говорили о содействии Клеве. С прошлого октября, как вы знаете, мой брат сильно нуждается в помощи короля Генриха.

Анна провела в тревоге не один месяц, после того как узнала, что император разбил войска Вильгельма и наконец захватил вожделенный Гелдерн. Союзник Вильгельма, король Франциск, не смог прийти на подмогу, потому что сражался с армией императора в Италии. Анна боялась за родных и за своего сына. Что, если император не удовольствуется Гелдерном?

— Будем надеяться, король Генрих сможет послать помощь, миледи. Это весьма благородно с вашей стороны — ставить интересы брата выше своих собственных.

— Интересы моего брата — мои интересы, — ответила Анна. — Они для меня важнее всех прочих соображений.

На третий день визита Анны ко двору Генрих послал за ней и принял ее в своей личной галерее. День был дождливый, они некоторое время походили взад-вперед, Анна опиралась на руку короля.

— Простите, что не смог встретиться с вами раньше. Меня осаждали дела и просители. От них никогда не отделаться. — Генрих печально улыбнулся. — И у меня болела голова.

— Надеюсь, вам теперь лучше.

— Намного. Всему виной внимательное чтение официальных бумаг. Приходится засиживаться допоздна, а я теперь уже не так хорошо вижу при свете свечей, как раньше.

— Может быть, вашей милости нужны новые очки, — предположила Анна. — Это ослабит головные боли.

— Я подумаю об этом.

— Кажется, ваша милость чувствует себя бодрее, чем при последней нашей встрече.

Генрих усмехнулся:

— Намного бодрее. И я выдам вам секрет, зная, что могу на вас положиться и вы его сохраните. Есть одна дама… — Он выжидательно смотрел на Анну.

— Я так рада за вашу милость! — с абсолютной искренностью ответила та. — Могу я спросить, кто она?

— Леди Латимер. Думаю, вы с ней не знакомы. Она редко бывает при дворе.

Анна постаралась не выдать своего смятения. Ей была известна леди Латимер, которая приходилась сестрой миссис Герберт, одной из ее прежних фрейлин. Внутри вспыхнуло возмущение. До сих пор Анна не осознавала, насколько сильно манила ее идея снова стать королевой, вопреки всему, что являла реальность. Ей было лестно знать, что люди все еще надеются на ее восстановление на троне. Теперь, поняв, что король обратил взор на женщину невысокого ранга, сестра которой когда-то находилась у нее в услужении, Анна почувствовала себя униженной. Кэтрин Говард, по крайней мере, происходила из старинного дворянского рода!

— Ее брат — начальник моего почетного эскорта, — говорил меж тем Генрих. — Она навещает его время от времени и иногда исполняет обязанности придворной дамы при леди Марии. В январе она приезжала вместе с Марией ко двору, и тогда я увидел в ней то, что смогу полюбить. Но ее муж умер совсем недавно, так что пока мне нужно проявлять осторожность.

— И она отвечает на чувства вашей милости? — Анна аккуратно подбирала слова.

Судя по всему, эта вдовушка могла быть любовницей Генриха, хотя, учитывая необъятные размеры Генриха и его растущую немощь, которая сегодня поразила ее после долгой разлуки, Анна сомневалась, что он чем-то способен заинтересовать женщину в постели.

— Мне хочется так думать, — ответил он. — Она любила своего мужа, хотя тот долго болел, так что ей приходилось быть скорее сиделкой, чем женой. Я даю ей время на траур.

— Надеюсь, ваша милость обретет истинное счастье, — выдавила из себя Анна.

— Анна, вы не проболтаетесь? Я не знаю, найдут ли отклик мои ухаживания. — Генрих говорил как нетерпеливый юный влюбленный.

— Конечно, сир. Я никому не скажу об этом.

Неужели он сомневался, не останутся ли его ухаживания без ответа? Он же король!

— Как дела у леди Марии? — спросила Анна, не желая продолжать беседу о леди Латимер. Она чувствовала себя униженной, оскорбленной…

— Мария в добром здравии, и на нее большой спрос как на крестную мать. Так она сказала.

Анна подумала: как грустно, что Мария, которой уже двадцать семь, до сих пор сама не стала матерью. Иногда она не могла понять, из каких соображений исходит Генрих. Хоть и незаконнорожденная, но Мария была его дочерью. И тем не менее ее до сих пор не выдали замуж, и она растрачивает свой материнский инстинкт на чужих детей.

— Мне бы хотелось повидаться с ней, — сказала Анна.

— Вы можете встретиться с Марией, когда захотите, Анна, с моего благословения.

— Тогда я приглашу ее в Ричмонд. Благодарю вас, сир. Мне будет очень приятно ее общество.

Анна вернулась в Ричмонд и провела там две недели, когда в ее личных покоях вдруг появился Отто, радостно размахивая каким-то письмом.

— Миледи, я получил прекрасные новости из Клеве, от своего отца! Ваш брат разбил войско императора у Ситтарда!

— О, какая радость! — Анна в восторге вскочила на ноги. — Лучшей новости вы не могли мне сообщить!

Глаза их встретились. Во взгляде Отто светились любовь и желание. У Анны в приливе ликования возникло искушение дать ему какой-то знак, что его чувства не безответны. Хотя ему, наверное, это и без того было ясно. Анне потребовалось собрать всю свою решимость, чтобы никак не поощрить своего воздыхателя. Однако известия он принес восхитительные, и это дало повод для торжества. Немецкие слуги Анны обнимались и поздравляли друг друга, тем временем сама она приказала подать вина, и они вместе выпили за победу Вильгельма. Дай Бог, чтобы император теперь отступил и оставил Клеве в покое.

С наступлением лета Анна со свитой отправилась в Блетчингли, где ей снова пришлось терпеть невыносимую заносчивость Томаса Кавардена. На этот раз он с удовольствием сообщил своей госпоже, что той предстоит стать почетной гостьей на празднике, который он устраивает в Хекстолле. И разумеется, она не могла отказаться, ведь хозяин с таким бахвальством рассказал, как хлопотали ради нее он и его жена.

О своей женитьбе упомянуть особо Каварден не посчитал нужным. Конечно, он не был обязан это делать, но так требовала простая вежливость. Его молодая жена Элизабет оказалась полной противоположностью своего супруга: милая, скромная женщина из хорошей семьи, которая, казалось, слушалась каждого слова мужа, все время оставалась в его тени и была довольна этим. Она очень понравилась Анне, но редко вступала в разговор за столом, и приказания слугам тоже резко отдавал сам Каварден.

Заметив на главном столе, за которым управляющий восседал на почетном месте по правую руку от своей хозяйки, несколько предметов немецкой посуды, привезенной из Клеве, Анна расстроилась. В последний раз она видела эти вещи в буфете своего дома по соседству.

От сэра Томаса не укрылся ее взгляд.

— Это моя посуда, не так ли? — спросила Анна.

Он и бровью не повел.

— Да, миледи. Я подумал, она лучше подойдет для такого случая, чем та, что есть у меня.

— Хорошо, я, конечно, не возражаю, — напирая на последнее слово, произнесла Анна, но мягкий упрек не был услышан.

— Я так и знал, что вы не станете. — Каварден улыбнулся.

О, как же он был несносен!

Тем не менее еду подавали отменную, и сэр Томас вновь проявил себя заботливым хозяином. Анна любовалась разнообразными фруктами, в изобилии поданными на десерт, когда некий джентльмен в коричневом платье — один из местных знатных господ, которых пригласил сэр Томас, без сомнения, для того, чтобы произвести на них впечатление, — спросил, нет ли новостей о джентльменах из Виндзора?

— Каких джентльменах? — не поняла Анна, и ее вопрос был встречен озадаченным молчанием.

— Джентльменах, арестованных за ересь в марте, — после паузы пояснил Каварден. — Вы не слышали? И о том, что меня самого брали под арест вскоре после этого, тоже? Все этот ублюдок Гардинер — прошу прощения, миледи, — его рук дело. Разворошив, как ему было угодно выразиться, гнездо еретиков в Королевской капелле Виндзора, он решил, что может найти и других ненадежных людей при дворе, в результате меня, мою дорогую жену и еще десять человек арестовали.

Анна вся сжалась. Она не хотела иметь ничего общего с еретиками. Из-за связей с немецкими лютеранами ее тоже легко могли принять за еретичку, и то, что она почтила присутствием дом одного из своих арендаторов, уже привлекавших внимание епископа Гардинера, лишь подтвердит подозрения.

— Но я был во всеоружии благодаря леди Латимер. Она предупредила меня, — говорил Каварден.

Не та ли это леди Латимер, о которой говорил король? Почти все гости, за исключением приближенных Анны, похоже, знали, о ком идет речь. О Небо, да тут гнездо еретиков, и она сидит среди них! Хозяин сильно рисковал, полагая, что никто из гостей не донесет на него.

— Эта леди Латимер — ваша подруга? — спросила Анна. — И она лютеранка?

— Конечно, мадам, притом ревностная.

Чистая бравада! Разумеется, сэр Томас знал, что его могут сжечь за это — и всех его друзей, если уж на то пошло. Он наверняка видел изображения и узоры в капелле Анны в Блетчингли, которые ясно говорили, что она никак не может быть лютеранкой, и такое представление о ней неверно. Но, очевидно, предпочел считать так, как ему больше нравилось. Анна начала думать, что Каварден просто глуп.

— Несмотря на предупреждение, нескольких человек арестовали, включая Элизабет и меня. Никто из нас ничего не сказал. Гардинер злился и говорил, что сам дьявол не заставит нас предать друг друга, но мы знали: тут не обошлось без вмешательства Господа, потому что, когда эта история дошла до короля, он быстро простил нас всех. Однако некоторые бедолаги так и остались под стражей в Виндзоре. Боюсь, Гардинер добьется своего и сделает из них мучеников.

— Да, да, — с удрученным видом кивнули двое-трое гостей.

— Гардинер — пешка дьявола! — насмешливо воскликнул Каварден.

Анна ничего не сказала. Ей хотелось поскорее найти какой-нибудь предлог и покинуть этот дом. Сэр Томас поставил ее в неудобное положение: в первую очередь она хранила верность Богу, а потом — королю. Но Генрих простил Кавардена и остальных. Очевидно, он не верил, что они еретики, но все ли ему известно?

— Леди Латимер тоже арестовали? — спросил Отто, которому явно было так же не по себе, как и Анне.

— Нет. Расследование не привело к ней. И ее в любом случае не посмели бы тронуть. Вы все знаете почему. Мы надеемся на перемены, когда она выйдет замуж за короля.

У Анны едва не отпала челюсть. Неужели король и правда вознамерился жениться на этой еретичке? Наверняка это она повлияла на него, чтобы он отпустил Кавардена и его приятелей. Как же он не почуял предательства?

— Я не слышала, что король снова собирается жениться, — сказала Анна.

Все посмотрели на нее так, будто считали достойной жалости, что вызвало у Анны раздражение. Каварден даже похлопал ее по руке, которую она быстро отдернула.

— Я рада за его величество, — солгала Анна. — Он сообщил мне, что у него есть какая-то особенная леди. А теперь прошу прощения, но у меня разболелась голова, и я вынуждена попрощаться.

Шагая домой в темноте со своими приближенными, шедшими следом, Анна поймала себя на беспокойных мыслях об опасной леди Латимер. Казалось, король ничего не знал о ее симпатиях к еретикам.

Он ненавидел ересь, считал ее язвой, которую нужно безжалостно иссекать. Посмеет ли она предупредить его, что он пригрел на груди змею?

Окончательное решение так и не было принято к моменту, когда они вошли в холл и застали там гонца в заляпанной грязью ливрее герцога Клеве.

— Фрау Анна! — воскликнул он по-немецки с горестным выражением лица. — Я привез дурные вести. Герцог потерпел ужасное поражение от императора при Хайнсберге и был вынужден отступить. Я только что побывал при дворе, где сообщил об этом королю и Совету.

Поражение. Отступление. Какие позорные слова! Но храбрость Вильгельма никогда не ставилась под сомнение. Опустившись на колени в капелле, моля Бога и торгуясь с Ним, чтобы Он повернул колесо судьбы, Анна сердцем рвалась к своим родным — Вильгельму, матери и Эмили. Как это несправедливо, что она живет в безопасности и комфорте, когда они претерпевают такие несчастья!

В конце июня Анна пригласила в Ричмонд леди Марию. Та оказалась отличной компаньонкой и проявила немалую щедрость, награждая придворных за услуги. Мария дала деньги даже привратникам и настояла, чтобы Анна взяла у нее некоторую сумму для покрытия расходов на дополнительную провизию — кухню, кладовую и винный погреб.

— И слышать не хочу об этом! — запротестовала Анна.

— Отец велел мне предложить вам деньги, — упорствовала Мария, и Анна сдалась.

Это был еще один щедрый жест со стороны Генриха, а таких за последние месяцы он сделал несколько. Цены росли, и доходы Анны уже не были так велики, как всего три года назад. Генрих по-прежнему восполнял недостаток средств, следя за тем, чтобы она продолжала жить комфортно. Анна надеялась, что он не перестанет делать это и после женитьбы, если, конечно, она состоится, о чем пока не объявляли.

— У меня сохранился испанский шелк, который ваша милость прислали мне в прошлом году, — сказала Анна, — и я с удовольствием воспользовалась бы вашим советом, какой выбрать стиль, так как планировала сшить из него платье, пока вы здесь.

— Буду рада помочь, — отозвалась Мария. — Сейчас очень популярны стоячие воротники, так что вам понадобится немного клеёного холста. У вас есть жемчуг для каймы?

Выкроив детали, женщины взяли корзинки для шитья и отправились с ними в сад, где сели на каменную скамью.

— Ваша милость слышали о леди Латимер? — спросила Анна, ей было не удержаться.

— Да. — Мария помолчала. — Полагаю, вам известно, что мой отец сблизился с ней.

— Я слышала разговоры об этом и о том, что она служит вам.

— Служит, и она мне нравится. Это очень умная женщина, милая и сердечная. Вероятно, она подойдет моему отцу.

Очевидно, Мария ничего не знала о религиозных взглядах леди Латимер.

— Значит, они поженятся?

— Так говорят, хотя сам он ничего мне не сказал. А что, вы разочарованы, Анна? Я слышала спекуляции о том, что вы снова станете королевой.

Анна заставила себя улыбнуться:

— Вовсе нет. Я люблю короля всем сердцем, но уже давно знаю, что он никогда не возьмет меня назад. Наш брак был расторгнут на законных основаниях, и ничего не изменилось. Я хочу лишь остаться ему другом. Он сделал мне много хорошего, вы знаете.

— Знаю, и еще мне известно, что он тоже ценит вашу дружбу. Он называет вас своей любимой сестрой. — У Марии закончилась нитка, и она начала вдевать в иглу новую. — Думаю, нам не стоит беспокоиться, что леди Латимер превратится в новую Кэтрин Говард.

— Но все же я чувствую, у вашей милости есть какие-то возражения против женитьбы на ней короля? — осмелилась спросить Анна.

— Я слышала сплетни от своих дам, что она любит сэра Томаса Сеймура, брата королевы Джейн. Он красавец. — В голосе Марии звучала зависть.

— И к тому же, говорят, донельзя самоуверен, — сказала Анна. Сеймур, по общему мнению, был тот еще плут. — Если слухи верны, тогда леди Латимер попала в трудную ситуацию. Ведь если король предложит ей супружество, она не посмеет ему отказать.

— Думаю, она очень несчастна, но слишком предана королю и осмотрительна, чтобы признаваться в этом. Никак не выдает своих чувств и никогда не упоминает моего отца.

— Значит, вы тревожитесь, как бы сэр Томас Сеймур не доставил ей неприятностей?

— Да. — Мария выглядела расстроенной. — Он может скомпрометировать ее. Болтливости ему не занимать, такой уж у него характер.

Анна могла бы упомянуть кое о чем более серьезном, что могло бы стать проблемой для леди Латимер.

— Ну, будем надеяться, она даст ему отставку мягко, но твердо, если события будут развиваться, — сказала она.

— Если, — добавила Мария.

Глаза Генриха наполнились слезами, когда он целовал свою невесту. Все, кто собрался в праздничной молельне королевы в этот жаркий июльский день, зааплодировали, включая архиепископа Кранмера, который проводил церемонию.

Анна шла рядом с Маргарет Дуглас, главной подружкой невесты, пока Генрих вел новую королеву Екатерину сквозь ряды гостей на галерею, где столпились жадные до зрелищ придворные. Генрих сам попросил Анну присутствовать на свадьбе. Это была большая честь, учитывая, сколь немногие могли уместиться в молельне, и тем не менее Анна подозревала: король хотел, чтобы, появившись на церемонии, она продемонстрировала отсутствие у нее каких-либо сомнений в законности их развода во избежание любых недоразумений.

Утренние дурные вести из Клеве тяжестью лежали на сердце у Анны, но она делала над собой усилие и старательно выражала радость за молодых. Пусть никто не подумает, будто она опечалена тем, что ее обошли. Новую женитьбу Генриха Анна одобряла, притворяться было ни к чему. Ему нужны дети ради благополучия королевства. Вот только его улыбающуюся рыжеволосую невесту с неприметными чертами лица и решительным подбородком она никак не могла одобрить. Что нашел в ней Генрих? Кэтрин Говард была очень хороша собой, и Анна ожидала увидеть рядом с королем женщину видную, но в этой не было ничего особенного, к тому же она тайная лютеранка. Лютеране, должно быть, подсунули ее королю. Анна терзалась сомнениями. Предупредить ли ей Генриха? Ну, теперь уже поздно. Ее тревожило, что он так и сияет. Господи, не допусти, чтобы новая королева дала ему повод пожалеть об этом дне!

Ответив на улыбку короля, Анна осознала, что теперь и сама может подумать о замужестве, хотя Отто все еще был связан с Ханной, а значит, вероятность нового брака невелика. К счастью, с сегодняшнего дня за ней перестанут так пристально следить, и она сможет хотя бы иногда предаться флирту со своим возлюбленным, к тому же Анна нуждалась в утешении: от Эмили пришло письмо с известием о тяжелой болезни матери.

Будь это в ее власти, Анна тотчас же ринулась бы в Клеве, но сэр Уильям Горинг сказал ей, что потребуется время на получение охранной грамоты, даже если необходимость в этом срочная, ведь войска императора до сих пор оккупируют Гелдерн. Сомнительно также, что король позволит ей совершить столь опасное путешествие, поскольку война могла разгореться вновь в любой момент. Пришлось Анне собраться с духом, сделать веселое лицо и прийти на сегодняшний праздник, стараясь не думать о бедной больной матери, рядом с которой находилась в утешение одна лишь Эмили.

Когда гости собрались в приемном зале, чтобы поднять тост за королевскую чету, Анна повернулась к Маргарет Дуглас.

— Я рада видеть вас, миледи, — сказала она.

Они не встречались уже очень давно.

— Я тоже рада. Вы выглядите прекрасно и весьма элегантны в этом английском платье. А у нас снова та же история! — Маргарет скривилась. — Мой дядюшка так растолстел, что в его дублет поместятся трое!

— Прекрасную ношу взвалила на себя эта леди, — заметила Анна более едко, чем намеревалась, и тут заметила стоявшего позади нее Шапюи.

Не дай Бог, чтобы он услышал ее непочтительный отзыв о короле! Иначе не пройдет и недели, как об этом узнает вся Европа.

Маргарет захихикала:

— Им нужно найти какой-то другой способ, чтобы делать это!

Анна ткнула ее локтем. Маргарет увидела, кто рядом, и притихла.

— Упс, — тихо произнесла она. — Дядюшка снова упрячет меня в Тауэр!

Анна украдкой огляделась. Шапюи был увлечен разговором с сэром Энтони Денни. Он их не слышал, решила она и повернулась к Маргарет.

— Простите, если я сегодня неважная компаньонка, — негромко проговорила Анна. — Я в большой печали. Утром мне сообщили, что моя мать очень больна. — На ее глаза накатились слезы.

— Мне грустно слышать это, — с искренне озабоченным видом сказала Маргарет. — Давайте улизнем отсюда ненадолго в сад. Я скажу дяде, что у вас закружилась голова и вам нужно подышать воздухом. — Она пробралась к Генриху, который кивнул, после чего, нахмурившись, взглянул на Анну.

Когда они спустились по лестнице, Анна прислонилась к кирпичной стене и дала волю слезам.

— Сядьте. — Маргарет подвела ее к скамейке под грабом. — Вы, наверное, сильно тревожитесь.

Анна кивнула:

— Сейчас я отдала бы все, лишь бы оказаться рядом с матерью в Германии. Мне хотелось бы поехать туда.

— О моя дорогая Анна!

— И я ничего не могу поделать, но чувствую себя униженной тем, что король отверг меня ради женитьбы на женщине, которая так мало может ему дать. Она не так красива, как я, не принесет ему никакого выгодного союза и детей едва ли родит, учитывая, что у нее не было своих от двух других мужей.

Маргарет испугалась.

— Вы правда думали, что он возьмет вас обратно?

— Сперва нет, а потом да. Колесо Фортуны как будто поворачивалось, и я не знала, в какой момент оно остановится. Я не хотела этого, правда. Только сама идея, что меня хотят вернуть в качестве королевы, слегка манила. А теперь… Я была бы довольна, если бы он женился на французской принцессе, скажем, но… Простите, мне не следовало этого говорить. Я, наверное, совершила все виды измен.

Маргарет погладила Анну по плечу:

— Не беспокойтесь. Иногда нужно выговориться, это дает облегчение, по себе знаю, и я как раз тот человек, который способен вас понять. Мне известно, каково это — быть обвиненной в измене и осужденной за нее. — Она вздрогнула.

Анна подумала, стоит ли рассказать Маргарет о том, что ей известно про королеву Екатерину. Это тайное знание было для нее ношей, которую ей не хотелось нести одной, и, если когда-нибудь откроется, что она утаила эту информацию, ее могут признать виновной в сокрытии ереси. А это могло всплыть на поверхность, ведь Томас Каварден и его друзья не особенно старались скрывать свои опасные занятия и уже оказывались под подозрением. Они могут заявить, что она все знала и даже одобряла. Ох, что же ей делать?

— Постарайтесь не думать об этом, — сказала Маргарет, неправильно поняв причину молчания Анны. — Королева Екатерина кротка и добра. Я буду при ней главной придворной дамой, и она очень милостива ко мне.

Анна посчитала за лучшее сохранить тайну и молиться, чтобы Каварден и его приятели никогда не преступали закон. Она не хотела отвечать за последствия, если сейчас даст ход цепи событий, которые могут привести его и остальных на костер.

— Нам нужно возвращаться. — Анна встала. — Спасибо, что выслушали меня.

Когда они поднялись по лестнице, их встретил король — высокий, тучный и экспансивный, — подошел обнять своих дорогих племянницу и сестру, а заодно поинтересоваться самочувствием Анны. Он, широко улыбаясь, выслушал их добрые пожелания и представил им свою новую королеву.

— Кейт, — сказал Генрих, — это леди Анна.

Екатерина очаровательно улыбнулась в ответ на реверанс Анны и протянула руку для поцелуя. «Уже строит из себя королеву!» — возмущенно подумала Анна.

— Очень приятно познакомиться с вами, миледи Анна, — сказала Екатерина.

— Для меня это тоже большое удовольствие, — ответила Анна, надеясь, что говорит дружелюбным тоном. — Примите мои самые теплые поздравления. Я очень рада за вас обоих.

Через неделю Генрих один приехал в Ричмонд пообедать с Анной.

— Я рад, что вам понравилась Екатерина, — сказал он, уплетая пирог с мясом, приправленный медом и горчицей. — Ммм, это еще одно из ваших немецких блюд, Анна? Очень вкусно. Клянусь, никто не держит такого отличного стола, как вы.

— Я знала, что вашей милости понравится, — сказала довольная Анна.

Она радовалась его приезду, так как опасалась, что после новой женитьбы короля такие визиты прекратятся.

Пообедав, Генрих играл Анне на лютне, а потом они прогулялись до реки и постояли там некоторое время, наблюдая за проплывающими мимо лодками. Какие-то весельчаки, которые громко музицировали на своей барке, помахали им и только потом сообразили, кого приветствовали. Генрих покатился со смеху, увидев вытянутые лица незадачливых гуляк.

— Доброго вечера вам всем! — крикнул он.

Время отъезда короля настало очень быстро. Целуя Анну на причале, Генрих взял ее руку:

— Вы по-прежнему моя дражайшая сестра. Это никогда не изменится. Скоро мы увидимся. И если у вас есть в чем-нибудь недостаток, сообщите об этом моему Совету.

В начале августа Анна сильно встревожилась, узнав, что виндзорских еретиков сожгли на костре. Она представила, как повлияет эта новость на Кавардена и его друзей, и на королеву Екатерину, разумеется, которая в присутствии короля не должна подавать вида, что расстроена.

Анна занималась приготовлением фруктовых пирожных с мейстером Шуленбургом, когда явился паж и, к ее удивлению, сообщил, что увидеться с ней прибыл доктор Харст. Она быстро сняла огромный фартук и торопливо прошла в свой приемный зал.

— Какое неожиданное удовольствие! — сказала Анна, протягивая руку и глядя в глаза послу.

— Мадам, вы должны приготовиться к самым неприятным известиям. Клеве захвачено армией императора.

У Анны закружилась голова. Это было едва ли не хуже той новости, которую она уже давно страшилась услышать, — что ее мать умерла. Она знала о намерении Карла заполучить Гелдерн, но не представляла, что он захватит и само Клеве.

— Это ужасно! — выдохнула она. — Что с моим братом и матерью? Она больна, и это может убить ее.

И что с моим маленьким мальчиком? Этот вопрос Анна не смела задать.

— Она в замке Дюрен и, кажется, пока в безопасности. Правда, новости оттуда доходят отрывочные, по понятным причинам.

— Как такое могло случиться?! — Анна была вне себя от ужаса и тревоги.

— Император застал герцога Вильгельма врасплох, внезапно появившись во Фландрии с большой армией. Герцог ничего не смог предпринять. Теперь император требует, чтобы король Генрих разорвал дипломатические узы с Клеве и отправил меня домой, но король отказался. Он вызвал меня сегодня утром и сказал, что не сделает этого и я должен остаться.

«Благослови его Бог!» — подумала Анна. Генрих окажет помощь Вильгельму, в этом нет сомнений.

— Больше всего я беспокоюсь за матушку, — сказала она, заламывая руки. — Я хочу поехать домой и быть с ней.

И мне непременно нужно знать, все ли в порядке с Иоганном.

— Я тоже хочу уехать, мадам, какими бы добрыми ни были намерения короля. Тем не менее он предупредил меня: ситуация в Клеве слишком опасная и не дозволяет моего возвращения. Мы не смеем отваживаться на такой риск. Представьте, что случится, если вас захватят и возьмут в заложники.

Анна понимала, что Харст прав, и буквально разрывалась на части от досады.

— Мы должны полагаться на дипломатические усилия герцога, которые спасут положение, — продолжил посол. — Я думаю, он обратится за помощью к королю Франциску.

— Молюсь, чтобы он ее получил, — сказала Анна. — Пусть Господь сподвигнет французского короля к сочувствию при виде невзгод нашей страны.

Особого оптимизма она не испытывала. Франциск был слишком поглощен собственными проблемами, чтобы помогать Клеве.

Ожидание новостей было мучительным, но ничего не знать — еще хуже. А самыми ужасными стали вести, пришедшие в конце августа. Император захватил и разграбил Дюрен, главный город Юлиха.

— Сожжены шестьсот домов, — скорбно вещал Харст. — Возникла великая паника, и произошло большое кровопролитие. Мадам, они сожгли и замок Дюрен тоже.

— Там же была моя мать! — крикнула Анна. — Что о ней известно?

— Увы, пока ничего. — Харст сам едва не плакал. — Жаль, что я не могу ничем утешить вашу милость.

Голову Анны заполонили страшные картины: ее мать в западне, задыхается в клубах дыма и пламени… Разразившись душераздирающим плачем, в котором изливалась наружу вся ее печаль, Анна ощутила, как ее обхватили чьи-то крепкие руки. Это был доктор Харст. Позабыв все правила этикета, он нежно поддерживал ее и сам плакал. Матушка Лёве, обнявшая их обоих, тоже заливалась горючими слезами.

— Что случилось? Кто-нибудь умер? — В двери ворвался Отто.

Харст оставил Анну с матушкой Лёве утешать друг друга и приглушенным голосом рассказал ему о событиях на родине.

Отто явно был потрясен.

— Вы хотите, чтобы я отправился в Клеве и узнал, что сталось с вашей почтенной матушкой? — предложил он хриплым от волнения голосом. — Я могу поехать через Францию и пробраться туда с юга. Король Франциск — наш союзник. Он не станет задерживать меня.

— Как вы храбры и великодушны! — всхлипнула Анна. — У меня нет слов, чтобы отблагодарить вас.

— Думаю, нам лучше дождаться новостей, — предложил доктор Харст. — Они могут прийти раньше, чем вести от вас.

— Да, подождем, — сказала Анна, поняв, что совет посла мудр. — Но только день или два, потому что дольше мне не вынести неизвестности. Вы не знаете, подверглись ли нападению другие наши замки?

Она думала о Шлоссбурге, находившемся рядом с Золингеном, и дрожала от страха за судьбу Иоганна, как бы он не попал под удар войск императора, ведь сожженный Дюрен не так уж далеко от Золингена.

— Об этом я не слышал, — ответил Харст, — но меня заверили, что герцог и ваша сестра в безопасности.

«Отсутствие новостей — это хорошая новость», — сказала себе Анна, молясь горячо, как никогда прежде, чтобы мать и Иоганн остались в живых.

Ждать новостей, пребывая в неведении, — невыразимая мука. Тревога усилилась, когда они узнали, что войска императора шли через Юлих, не встречая сопротивления, и так застращали тамошних жителей, что каждый город сам сдавал ключи от своих ворот императору. Однако известий о местонахождении герцогини не поступало, и Анна почти утратила надежду, что та выжила при пожаре. Даже если выжила, оккупация Юлиха станет для нее смертельным ударом.

В начале сентября доктор Харст пришел к Анне с таким мрачным лицом, что она вся сжалась, готовясь услышать доставленные им новости, и схватилась за руку матушки Лёве, ища поддержки.

— Мадам, я получил известие о вашей почтенной матери. Слава Богу, она не погибла в пожаре!

— О, какое облегчение! — воскликнула Анна. — Но она пострадала?

— Не от огня. С прискорбием вынужден сообщить вам, что она умерла через четыре дня после пожара. Прошу вас, примите мои глубокие соболезнования.

Анна закрыла глаза, пытаясь защититься от охватившей ее боли и скорби. Она вспоминала мягкость и доброту матери, ее набожность, заботу о детях и неизбывную любовь к отцу. Теперь она соединилась с ним на Небесах, ведь наверняка такая чистая душа не будет долго томиться в Чистилище.

— Как это случилось? — спросила Анна, оцепенев и потеряв способность плакать.

— Доктор Олислегер пишет, что она в ужасе бежала из замка. Слуги сообщили, что герцогиня почти лишилась рассудка от переживаний из-за потери страны. В ее состоянии здоровья это испытание оказалось ей не по силам. К счастью, она не увидела, как был захвачен весь Юлих.

— А что с Клеве? — в тревоге спросила матушка Лёве и, будто беря под защиту, обхватила рукой Анну, отчаянно пытавшуюся свыкнуться с утратой.

— Боюсь, не многие города в Клеве способны устоять перед такой армией, какую имеет под своим началом император. Взятие Дюрена устрашило всех. Доктор Олислегер предсказывает, что сопротивления никто не окажет и императорские войска проложат себе путь через Неймеген, к этому моменту город Клеве и вся страна на той стороне Рейна окажутся под властью императора.

Знакомый Анне мир рушился. Ее печаль из-за участи Клеве была почти такой же сильной, как скорбь по матери. Вдруг она зарыдала от ужасной несправедливости всего происходящего.

Белая льняная шапочка и длинная вуаль казались правильным выбором: Анна находила странное утешение в том, чтобы оплакивать мать в немецком головном уборе. Своей простотой он контрастировал с тяжелым черным бархатным платьем, имевшим широкий партлет, стоячий воротник и узкие рукава. Никаких украшений, кроме четок, привешенных к опоясывавшей талию цепочке. Из зеркала на Анну смотрело ее лицо — бледное, иссеченное печалью. Прошло уже две недели, а боль утраты не отступала. А сейчас ей нужно было собраться и принять доктора Харста, о прибытии которого только что доложили.

Анна думала, что достигла самого дна отчаяния и хуже чувствовать себя уже не может, но она ошибалась. Мрачное лицо Харста вселило страх в ее сердце. Посол привез шокирующие новости. Вильгельм признал поражение и официально подчинился императору.

— У него не осталось выбора, миледи, — сказал Харст зашатавшейся от потрясения Анне. — Король Франции бросил герцога в бедственном положении, когда тот к тому же сокрушен скорбью по вашей почтенной матери. Герцог встретился с императором в Венло и прибыл туда, облаченный в глубочайший траур. Его заставили встать на колени перед его императорским величеством в знак покорности и подписать договор об отказе от Гелдерна и Зютфена. Взамен ему позволили сохранить за собой герцогства Клеве и Юлих, хотя его власть будет несколько ограниченна. Более того, он согласился развестись с Жанной дʼАльбре, чтобы жениться на племяннице императора.

Анна слушала Харста, и в ней росло чувство стыда. Она не могла вынести мысли, через какие унижения прошел Вильгельм, этот гордый муж, которому пришлось пережить такое бесчестье и умаление в правах. Если ей стыдно смотреть в глаза людям из-за краха родной страны, то какие же чувства испытывает Вильгельм? И это в то время, когда они оплакивают свою мать. Утешало лишь одно: война закончилась и Иоганну больше ничто не угрожает. К неизмеримому облегчению Анны, матушка Лёве получила весточку от Шмидтов: Золингена нашествие не коснулось.

— Я сама пойду к королю Генриху и попрошу его о помощи, — сказала Анна. — Он поможет, я уверена.

— Послушайтесь моего совета и не делайте этого, мадам, — мрачно отозвался Харст. — При дворе нет ни малейших признаков сочувствия к Клеве. Советники ясно дали мне понять, что король не рискнет затевать войну с императором.

Еще один удар. Анна полагала, Генрих с удовольствием воспользуется шансом доказать свое дружеское отношение к Клеве. Она рассчитывала, что он вступится и за нее тоже. Но ее постигло глубокое разочарование.

— Тут ничего нельзя сделать, миледи, — печально проговорил доктор Харст. — По крайней мере, ваш брат сохранил свое герцогство и продолжает там править. Сомневаюсь, что император станет вмешиваться в повседневные дела страны.

— Да, но мы пользовались такой независимостью в Клеве! Мой отец пришел бы в ужас, узнай он о случившемся.

— Ваш отец поступил бы так же. Кто осмелится противостоять мощи Священной Римской империи?

Поздней осенью, когда закончился траур, Генрих пригласил Анну ко двору. Все еще страдая из-за унижения Вильгельма, Анна приехала, полная решимости спросить короля, нельзя ли что-нибудь сделать, но из его сочувственных слов о Клеве поняла, что он тоже связан по рукам и ногам. Поднимать эту тему не имело смысла. Анна поболтала с королевой Екатериной, присоединилась к ней и Генриху за пиршественным столом и любовалась танцующими придворными, стараясь не думать о том, как постарел король с момента их последней встречи в июле. Грустно было видеть, что он сдает так быстро. Если бы Генрих мог сбросить хоть немного веса, ему стало бы лучше, и нога бы, вероятно, перестала болеть, отчего он обрел бы бо́льшую подвижность. Но вот он сидит за столом, перед ним тарелка с грудой еды, в руке кубок, который то и дело наполняют вином. И никто не осмеливается дать ему добрый совет.

По возвращении в Ричмонд Анну ждало приятное известие: Уаймонд Кэри получил престижную должность казначея королевы и покидает службу у нее.

— Это большая честь, и я очень рада за вас, мистер Кэри, — сказала ему Анна. — И еще мне приятно, что ваша слежка за мной прекратится. Полагаю, больше меня не подозревают в интригах против моего брата короля, которому я никогда не причиню вреда.

У Кэри хватило такта изобразить смущение:

— Я всего лишь выполнял распоряжения, мадам. И никогда не сомневался в вашей лояльности.

Она не стала продолжать эту сцену. Кэри уезжал, ее ждала свобода.

— Кто сменит вас при моем дворе на посту сборщика податей? — спросила Анна.

— По моей рекомендации это место займет Томас Кэри, мой родственник.

Томас был добрым, воспитанным человеком и служил Анне в качестве джентльмена ее покоев. Она не могла представить, чтобы он согласился шпионить за ней.

— Этот выбор мне очень нравится, хотя я надеюсь, его обязанности ограничатся тем, что ему полагается делать по долгу службы!

— Ни о чем другом мне не известно, мадам, — сухо ответил Кэри.

Она улыбнулась ему и сказала:

— Желаю вам успехов на новом посту.

Ночью, когда Анна задула свечу и уютно устроилась в постели, собираясь заснуть, ей в голову пришла шальная мысль: раз за ней больше не следят, для нее открываются некоторые возможности. Перед глазами всплыло милое лицо Отто, а за ним явился и образ маленького Иоганна в далеком Золингене, хотя ее сын теперь уже не так мал — ему двенадцать, и она, без сомнения, не узнает его. Мальчик три года провел в подмастерьях и успешно овладевал ремеслом, как говорила ей матушка Лёве. Посмеет ли она теперь, если это удастся организовать, с помощью услужливого Отто привезти его из Клеве и устроить при своем дворе? Риск наверняка невелик. Никто не узнает, каково происхождение Иоганна, и меньше всего сам Иоганн. Тогда они смогут быть вместе, в некотором роде семьей — она, Отто и их сын.

Чем дольше Анна думала, тем более вероятным это ей представлялось. Но хорошо ли отрывать мальчика от привычной жизни? Не проявляет ли она эгоизм?

Анна обсудила свою идею с Отто, пригласив его и еще нескольких джентльменов из своей свиты покататься на лошадях, чтобы опробовать в деле белую скопу, которую прислал ей герцог Альберт Прусский. Птицу доставили в Англию полностью обученной, вместе с дюжиной соколов для короля Генриха, и тот переслал подарок Анне. Это был прекрасный охотник, и Анна радовалась, что герцог Альберт, один из протестантских правителей Германии, вспомнил о ней.

Они с Отто скакали вровень по ричмондскому парку, и Анна поделилась с ним своей идеей.

— Теперь нет шансов, что я снова выйду за короля, а потому в политическом смысле я здесь больше ничего не значу. За мной теперь не следят. Я могу наконец вести жизнь частного лица. Почему бы мне не нанять на службу кого-нибудь из Клеве — скажем, в качестве особой милости некоему старому другу?

Отто явно разрывался между своим желанием и возможностями.

— Я хочу быть с нашим сыном так же сильно, как вы, Анна, но все же, думаю, привозить его сюда сейчас неправильно. Давайте подождем, пока он подрастет и закончит ученичество, тогда я найду предлог для визита в Золинген и снова предложу ему уехать в Англию. К тому моменту люди почти забудут о вашем браке с королем и риск скандала значительно уменьшится.

Иоганну оставалось учиться еще четыре года. Это казалось целой вечностью. Анна понимала, что Отто говорит разумные вещи и сдержит слово. Но как, раз уж идея созрела в ее голове, сможет она набраться терпения и ждать так долго?

Глава 24

1546 год

Вместе с принцессами Марией и Елизаветой, а также герцогинями Ричмонд и Саффолк Анна наблюдала за тем, как король с королевой принимают адмирала Франции, нового французского посла. Приемный зал в Гринвиче заполнили лорды и леди, которых созвали, чтобы оказать ему почести. Анна тоже чувствовала себя не обойденной вниманием, получив место рядом с дочерьми короля, которых Генрих два года назад восстановил в правах на наследование престола в порядке старшинства после принца Эдуарда.

Мария стояла неподвижно и не улыбалась, она была истинной дочерью своей матери-испанки и не могла любить Францию. Несомненно, она сожалела об отставке мессира Шапюи, который покинул Англию в прошлом году. Но Анне этот человек никогда не был другом, в отличие от верного доктора Харста, тоже отправившегося домой много месяцев назад, так как ему не было нужды оставаться здесь. Анна скучала по нему, ей не хватало новостей о жизни двора и мира вообще, которые доставлял посол. Теперь ей приходилось полагаться в этом на своих придворных или случайных гостей. В последнее время она принимала немногих, потому что не могла себе этого позволить, хотя король и пополнял ее доходы.

Принцесса Елизавета милостиво улыбалась всем, наслаждаясь редкой возможностью быть центром внимания. У нее были темные глаза, как у матери, и даже сейчас, в нежном возрасте двенадцати лет, она знала, как использовать их с толком. Девочка была прекрасно воспитана и обучена — и весьма тщеславна.

Но больше всего Анну интересовал король. Когда при встрече его величество поднял свою дорогую сестру из реверанса и обнял, она заметила, что он сильно страдает от боли и даже не может долго стоять. По завершении приветствия король сразу в изнеможении опустился на трон и сделал знак пажу, чтобы тот принес подставку для ног. Анна увидела у него на рейтузах пятна сочившегося сквозь повязку гноя.

Вечером, когда наступило временное затишье в торжествах по поводу приезда посла, Анну отыскала принцесса Мария.

— Я беспокоюсь об отце, — тихо сказала она, голос ее был едва слышен сквозь гомон голосов болтавших рядом людей. — Он болен. Все это видят. Королева говорит, бо́льшую часть времени он проводит в потайных комнатах и редко выходит из своих покоев, разве что прогуляться по личному саду, когда в состоянии это сделать. Думаю, ему сейчас очень трудно, настроение у него плохое как никогда. Нога доставляет ему такие страдания, что он становится чрезвычайно капризным и склонен срываться по малейшим поводам.

Анна взяла руку Марии и пожала ее:

— Я вижу, что ему стало хуже. Ясно, что нога сильно беспокоит его.

— Он пытается скрывать это, но по лицу видно, что он сильно страдает, хоть и старается не подавать виду. — Мария выглядела очень расстроенной. — Он уже не может ходить по лестницам; его затаскивают наверх и спускают вниз с помощью специальной каталки, и еще сделали два специальных кресла с длинными подлокотниками, чтобы носить его по галереям и перемещать из комнаты в комнату. — Она окинула взглядом гостей и склонилась к самому уху Анны. — Давайте выйдем в галерею и поговорим приватно. Здесь нас могут услышать.

В галерее, по счастливой случайности, было пусто. Они присели на скамью у окна.

— Честно говоря, Анна, я не представляю, что мой отец долго протянет в таком состоянии, — сказала Мария. — И мы получим в правители моего брата. Мне страшно за нас всех и за Англию, ведь его воспитывают кембриджские проповедники. А они все еретики, это несомненно! И она, королева, поощряет это!

Анна сознавала, какие мрачные перспективы сулит Англии правление реформистов. Неудивительно, что Мария так беспокоится.

— Вы слышали, что случилось в прошлом месяце? Епископ Гардинер пытался арестовать ее за ересь, но ей удалось убедить короля в своей невиновности.

Анна подумала, не рассказать ли Марии, что ей известно о деяниях Кэтрин Парр до брака с королем, но содрогнулась от мысли, какие последствия это может иметь, если та посчитает необходимым передать ее слова отцу, и смолчала. Последние годы Анна жила вдали от двора, от царивших там интриг и зависти, и была вполне довольна этим. Ей хотелось поскорее вернуться домой, к Отто, который стал ей дороже, чем когда-либо прежде, и людям, которых она теперь считала своей семьей. Иоганну было уже пятнадцать лет. Осталось подождать всего несколько месяцев…

— Надеюсь, этот опыт кое-чему научил королеву и заставил переосмыслить свои ошибки.

— Не думаю, что королева описала бы это так, — едко заметила Мария. — Нет, Анна, будущее весьма неопределенно для тех из нас, кто держится истинной веры. Мы должны молиться, чтобы мой отец прожил как можно дольше, но волки уже облизываются, предвкушая новые порядки. И с этим ничего нельзя сделать! — В ее голосе слышалась горечь. — Неужели они не боятся за свои бессмертные души? — Мария глубоко вздохнула, перебирая пальцами четки. — Мы должны вернуться к гостям, пока нас не хватились.

Вновь и вновь в течение следующих дней Анна поражалась избыточной роскоши двора, которая, казалось, превосходила все, что было раньше. Каждый день она обедала с принцессами за столом короля; потом забавлялась охотами, а по вечерам сидела рядом с королевой Екатериной, и они смотрели экстравагантные представления масок, которые устраивали в честь адмирала Франции. Остаток дня в числе привилегированных гостей Анна проводила с королем и королевой в новом банкетном доме, выстроенном в саду, — небольшом изысканном павильоне, увешанном гобеленами и обставленном буфетами с инкрустированной драгоценными камнями и жемчугом золотой посудой, — где собравшихся в тесном кругу потчевали всевозможными сластями. Генрих, — Анна это видела, — вел себя так, будто впереди у него еще много долгих лет, старался игнорировать боль в ноге и решительно принуждал себя вести нормальную жизнь, насколько это было возможно.

Из Гринвича двор переехал в Хэмптон-Корт, где были организованы еще более пышные торжества. Королевский совет велел Анне присоединиться к ним. Казалось, что Генрих, вспоминая славные дни юности, хотел устроить последний яркий праздник, прежде чем тьма сомкнется над ним. Анна чувствовала атмосферу ожидания, подспудных домыслов — подавляемых, разумеется, потому что предсказывать или даже воображать себе смерть короля считалось изменой.

Однажды вечером Анна шла ужинать с Генрихом и встретила в галерее Сюзанну Гилман. Та с опаской посмотрела на нее, однако Анна больше не держала зла на свою бывшую подругу. История шестилетней давности теперь не имела значения. Поэтому Анна улыбнулась, справилась о здоровье Сюзанны и пошла дальше, радуясь, что между ними не осталось вражды.

Хэмптон-Корт она покинула в жаркий августовский день. Сидя в носилках, Анна тихо плакала. Внутреннее чутье подсказывало, что Генриха она больше не увидит. Он послал за ней, чтобы попрощаться. Анна застала его в задумчивом настроении и решила, что король тоже чувствует краткость отпущенного ему срока: он крепко обнял ее, будто в последний раз, и заглянул ей в лицо — в глазах у него стояли слезы.

— Вы всегда были мне верным другом, Анна, больше, чем я того заслуживаю. У вас столько прекрасных качеств и добродетелей, даров, которых я, признаюсь, лишен. Но, обладая теми незначительными достоинствами, какими наделил меня Господь, я приношу свою самую смиренную благодарность за Его милость ко мне и возможность наслаждаться дружбой такой прекрасной женщины, как вы. — Он отпустил Анну и поцеловал ей руку в самой изысканной манере. — Любите Господа, бойтесь Его и служите Ему, — наставительно добавил напоследок король. — Будьте милостивы ко всем. — Казалось, земные заботы больше не имеют для него значения, только бессмертная душа.

— Я любила вашу милость по-сестрински, — сказала ему Анна, — и навечно благодарна вам за доброту ко мне. — Она вспоминала все те деньги, которые он посылал ей, имения, перешедшие к ней после смерти герцога Саффолка для увеличения ее доходов, и сумму, которую Генрих прошлой осенью заплатил доктору Сеферу, когда она снова заболела трехдневной лихорадкой. — Да хранит вас Господь в здравии и да благословит вас!

— Прощайте, дорогая Анна. — Генрих наклонился и поцеловал ее в губы.

Она сделала реверанс и долго еще, удаляясь, чувствовала на себе его взгляд.

Анна вернулась в Ричмонд в расстроенных чувствах и сообщила придворным, что они отправляются в Блетчингли. Пусть перемена обстановки поможет развеять пелену окружившей ее печали.

Когда они тронулись в путь, рядом с Анной, как всегда в эти дни, появился Отто. Весь последний год они снова были любовниками, не в полном смысле этого слова: Анна решила больше не рисковать внебрачными беременностями, — но во всех остальных. Придворные наверняка это заметили, но делали вид, что ничего не происходит. Судя по отношению к ней слуг, Анна понимала, что они ее очень любят, и была благодарна им за защиту и покровительство. Они явно считали ее достойной частички счастья после всех перенесенных тягот. Ситуацию облегчил и отъезд Ханны, которая оставила Отто и вернулась к своим родным в Клеве. Ее разрыв с супругом был встречен неодобрительно, придворные сочувствовали покинутому мужу, и никто не порицал его за обретенную любовь. Тем не менее Анна и Отто скрывали свои отношения и старались не проявлять привязанности друг к другу на людях. Анне было достаточно просто находиться с ним рядом, особенно в такой прекрасный солнечный день, когда они вместе скакали по тенистым дорогам Суррея.

Весть об их приезде была отправлена в Блетчингли накануне, и Томас Каварден, посвященный королем в рыцари, ожидал их появления. Анна по-прежнему относилась к нему настороженно, беспокоилась, не занимается ли он и теперь какими-нибудь неблаговидными делами. Казалось, он успел сунуть свой нос повсюду, сумел обработать всех, кто жил в округе, и заимел влияние при дворе. Ему легко удавалось давить на людей.

По приезде в Блетчингли Анна была вынуждена признать, что сэр Томас исправно управлял поместьем. Он следил за ним, как за своим, и, несомненно, надеялся, что однажды так и будет. Его собственническое отношение к ее имению раздражало и иногда даже злило Анну.

Дела у Кавардена шли превосходно, о чем он непрестанно напоминал ей, и сейчас, за ужином, устроенным в ее честь, повторял это снова. Два года назад, когда король получил небольшую передышку от своих недугов, повел армию во Францию и захватил Булонь, сэр Томас был назначен смотрителем пиров и походных шатров, обязанным обеспечивать крышу над головой войскам. Кроме того, он возглавлял группу всадников и пеших солдат, за каковые услуги был произведен в рыцари.

— Теперь, — сообщил гостям Каварден, — его величество поручил мне содержать сорок ливрейных слуг. Мне понадобится большой дом, чтобы разместить их всех!

Анна видела, как сэр Томас бросает жадные взгляды на великолепную обстановку ее столовой. Она встретилась взглядом с Отто и поняла, что тот уловил ее мысли.

Каварден наклонился к ней:

— Мадам, вам будет приятно услышать, что король даровал мне переход права на Хекстолл и все прочие земли в Суррее, Кенте и Сассексе после смерти владельца.

До чего же заносчив этот человек! Хекстолл принадлежал ей, отчего же она должна радоваться, что он перейдет к нему по ее кончине? Она еще могла выйти замуж и родить детей; ей всего-то тридцать лет. Но этот невыносимый господин успел лишить ее потомков части наследства.

— Дальше вы надеетесь получить посмертные права и на Блетчингли, сэр Томас! — Анна сказала это в шутку, но вложила в нее предостережение.

Последовала пауза, после чего сэр Томас рассмеялся:

— Тут, безусловно, хватило бы места всем моим слугам!

На помощь Анне пришел сэр Уильям Горинг:

— Сэр Томас, вы, наверное, не слышали, что герцог Клеве женился на племяннице императора, принцессе Марии Австрийской.

— Мы все очень рады за него, — сказала Анна.

Она не стала добавлять, что Эмили написала ей: новая герцогиня Мария женщина милая, но определенно дурна собой, так как у нее печально известная длинная габсбургская челюсть и лошадиное лицо. Прочитав это, Анна улыбнулась: да, ее сестра осталась такой же острой на язык, как прежде. Эмили так и не вышла замуж, но теперь ситуацию можно будет исправить, раз уж Вильгельм вступил в союз с императором, у которого, похоже, имеется неисчерпаемый запас родственниц.

— Мой брат доволен своей невестой, — подтвердила Анна. — Очевидно, она не так ретива, как первая!

— Надолго вы задержитесь в Блетчингли, миледи? — поинтересовался сэр Томас.

— О, думаю, я проведу здесь какое-то время, — ответила она и заметила, что в его глазах промелькнуло уныние. Разумеется, пока она находилась где-нибудь в другом месте, сэр Томас мог хозяйничать здесь, как ему вздумается. Анна вполне допускала, что с него станется переехать в главный дом в ее отсутствие. — Мне так нравится здесь, — продолжила она, впадая в шаловливое настроение. — Я решила, что этот дом мне милее всех остальных, и намерена сделать его своей главной резиденцией. — Анна упивалась моментом торжества, видя замешательство Кавардена. — Я намерена произвести тут кое-какие улучшения.

— Могу я поинтересоваться, какие именно, мадам?

— Я сообщу вам, когда приму решение, сэр Томас.

На следующий день вместе с Отто, сэром Уильямом и мистером Хомли, своим казначеем, Анна осмотрела дом и составила список изменений, которые желает произвести. Она намеревалась утвердить свое присутствие здесь и переделать дом в соответствии с собственными вкусами.

Вызвав резчика по дереву, Анна попросила его изготовить великолепный купол в старинном стиле для камина в главном покое, велев включить в число изображений фигуру короля, а также заказала деревянные резные панели со своими инициалами и эмблемами. Потом велела выстроить на территории поместья новые жилые дома для самых бедных арендаторов, а также общую пивоварню и таверну, где они могли бы проводить свободное время. Анна хотела, чтобы люди смотрели на нее как на благодетельницу.

Вскоре Блетчингли наполнился запахами опилок и свежей краски. Анна проводила долгие часы вместе со своими дамами за изготовлением занавесов, штор, покрывал для постелей и даже ковров. Приятно было иметь дело, поглощавшее целиком, и обживать дом.

К зиме Блетчингли заиграл новыми красками, и везде запахло свежестью. Оглядываясь вокруг и восхищаясь новым видом своего жилища, Анна сильнее ощущала себя здесь хозяйкой.

Они готовились к Рождеству, но атмосфера в доме была печальная, так как холода брали с людей свою дань. В начале адвента бедный доктор Сефер подхватил простуду и умер, а следом за ним, буквально через несколько дней, ушел в могилу и придворный священник. Анна распорядилась, чтобы обоих похоронили в приходской церкви, и сама присутствовала на погребении, думая про себя: как же грустно, когда тебя забирают из этого мира в канун великого праздника.

На следующий день после похорон сэр Томас пришел посмотреть на произведенные Анной улучшения и заметил, что крыша нуждается в ремонте и некоторые оконные рамы подтекают.

— Вашему высочеству необходимо заняться этим, или проблемы усугубятся, — предупредил он.

— Но я потратила все деньги, — ответила она, не предлагая гостю сесть. — Мне придется подождать до следующего года.

Каварден потерял терпение:

— Мадам, это вопрос приоритетов. Глупо тратить состояние на купол для камина, когда крыша в дырах и сквозь нее может литься дождь.

— Приоритеты здесь расставляю я, — резко ответила Анна, возмущенная тем, что управляющий считает себя вправе так с ней разговаривать. — Удивляюсь, что вы не сказали мне о необходимости ремонта прежде, чем я потратила деньги на переделки. Ваша обязанность как управляющего знать о таких вещах.

— В тот момент я еще не осматривал крышу, — прорычал Каварден. — Туда не так легко забраться.

— Что ж, нам придется подождать до марта.

— Есть еще одно дело, о котором я хотел поговорить, — прошипел сэр Томас, явно рассерженный. — Когда вы впервые приехали сюда, я выделил вам дрова, необходимые для очагов. Тем не менее ваши слуги рубят хорошие деревья в парке на уголь и переводят понапрасну древесину. Они заявили мне в довольно грубой форме, что деревья их и они могут поступать с ними как захотят, и я не мог им воспрепятствовать. Они приготовили к вывозу сорок подвод! Я забрал их все. Эта древесина нужна им не как топливо, я подозреваю, что они планируют тайно продать ее литейным мастерским в Сассексе и заработать на этом! — Анна собралась было ответить, но Каварден поднял руку. — Это не все, мадам. После того как я доставил вам древесину, которую вы запросили для переделок в доме, ваши слуги без моего согласия срубили еще много деревьев и построили из них четыре новых дома. Это нельзя оправдать никаким законом. Они даже взяли у меня топор, чтобы строить пивоварню и таверну, и…

— Вы позволите мне ответить? — перебила его Анна, остановив на полном скаку. — Во-первых, сэр Томас, давайте проясним одну вещь. Все эти деревья растут на моих землях, а значит, они мои. Слуги рубили деревья по моему приказанию и должны были продать уголь тоже по моему распоряжению. Вы должны понимать, что в наши дни деньги дешевеют, и я уже не богатая женщина. Я не обязана объясняться с вами, но в качестве любезности скажу, что мне необходимы доходы от продажи древесины литейщикам, так что вы отдадите заготовленные бревна моим слугам. Нет, сэр Томас, я выскажу до конца то, что имею сказать вам! Что касается законов, не дающих мне права строить дома, я ничего об этом не знаю, но уверена: если бы я попросила разрешения на это у его величества короля, он дал бы его мне. Никогда не слышала, чтобы какому-нибудь лорду или леди не позволяли возводить дома для своих арендаторов!

Сэр Томас побагровел от злости:

— Мадам, вы и ваши слуги разрушаете поместье!

— Это моя забота, сэр, если, конечно, вы не заглядываете в будущее с мыслью, что оно может стать вашим.

Каварден сердито глянул на нее:

— Мадам, леса требуют разумного обращения. И моя обязанность следить за этим.

— И они — моя собственность. Я не позволю вам критиковать меня за действия, которые я совершаю для собственной выгоды и на пользу другим людям.

Сэр Томас еще немного постоял, кипя от ярости, потом развернулся и вышел, не говоря ни слова.

— Этого человека стоит опасаться, — заметила матушка Лёве. — Он амбициозен.

— А то я не знаю! — буркнула Анна.

Однажды после обеда, когда Анна плела рождественский венок для украшения стола, сэр Уильям Горинг попросил перемолвиться с ней словечком.

— Мадам, сэр Томас Каварден пожаловался, что ваши слуги портят хорошую древесину и рубят деревья без его разрешения.

— Им дано мое разрешение! — твердо ответила Анна. — Я уже обсудила с ним этот вопрос. Честно говоря, сэр Уильям, мне надоела самонадеянность этого человека.

— Да, мадам, он переходит границы дозволенного. Не переживайте, я убедил его отдать сорок подвод древесины, которые он задержал. Тем не менее он хочет, чтобы вы признали их подарком вам от него.

— Что? — Анна взъярилась. — Как он может подарить мне то, что и так мне принадлежит? Какая наглость!

— Я ему сказал об этом, миледи. Еще он просит, чтобы вы подарили фартук жене смотрителя парка в качестве компенсации за неудобства, доставленные рубкой леса.

— Мой ответ «нет», — заявила Анна. — В обоих случаях.

Каварден не собирался принимать «нет» за окончательный ответ. Он неохотно вернул лес, но с удвоенным пылом вступил в споры, когда Анна разрешила своим слугам срубить еще больше деревьев. Распря тянулась и тянулась, вызывая массу неприятных эмоций, особенно у слуг Анны, которые не хотели, чтобы их ругали за то, что они выполняют распоряжения своей госпожи.

Анна подумывала уже обратиться к королю, чтобы тот убрал Кавардена с поста управляющего Блетчингли, но узнала, что Генрих нездоров, и не захотела тревожить его. Однако сэр Томас не испытывал таких угрызений совести. Однажды незадолго до Рождества он исчез, а когда вернулся — триумфально размахивал документом с королевской печатью.

— Видите, мадам, — мерзким тоном проговорил он, — его величество понимает необходимость бережно обращаться с поместьем, особенно подаренным Короной. — Управляющий сунул бумагу под нос Анне.

Читая ее, она воспылала гневом. Генрих даровал своему верному сэру Томасу Кавардену переход права на владение Блетчингли вместе с прилегающими к нему землями и парками после смерти нынешней хозяйки.

Анну обуяла злость.

— Хоть вы и станете когда-нибудь хозяином здесь, сэр Томас, — прошипела она, — но, пока я жива, Блетчингли принадлежит мне, и вы будете управлять им так, как прикажу я. А теперь идите. Вы свободны.

Когда он ушел, глумливо ухмыляясь, Анна решила все-таки попросить короля, чтобы тот отстранил Кавардена от должности. Она была уверена: стоит Генриху узнать о дерзости этого человека, и он тут же отзовет назад свою дарственную. Решимость ее укрепилась, когда к ней явился сэр Уильям Горинг с прошением об отставке.

— Миледи, мне предложили место в личных покоях короля. Я тщательно все обдумал, потому что служить вам — это высокая привилегия, но в последнее время тут было слишком много раздоров. Вы понимаете, что я имею в виду…

Анна понимала, хотя сердце у нее упало. Камергер ей очень нравился.

— Конечно, вы должны принять предложение, сэр Уильям. Это большая честь. Известно ли, кто вас заменит?

— Я рекомендовал сэра Джона Гилдфорда, мадам. Вы, наверное, помните, что в этом году король назначил ему пенсию в знак признания его заслуг на службе у вас.

Сэр Джон, законник, заседавший в парламенте, занимал разные посты на королевской службе до того, как стал членом двора Анны. Это был умелый управляющий, надежный, обходительный и остроумный человек.

— Я уверена, он проявит себя наилучшим образом, — сказала Анна, — и все же мне жаль терять вас.

Когда сэр Уильям откланялся, Анна взмолилась, чтобы сэр Джон Гилдфорд оказался таким же стойким в отстаивании ее интересов в противостоянии с сэром Томасом Каварденом, присутствие которого портило ей все удовольствие от пребывания в Блетчингли. Жгучую досаду вызывала мысль, что после ее смерти он получит этот прекрасный дом. Анна решилась поехать ко двору сама и попросить короля уволить ненавистного управляющего. О, она расскажет Генриху правду!

Часть четвертая. Отвергнутая жена

Глава 25

1547–1549 годы

Январь начался густым снегопадом. Стоял холод, сквозняки гуляли по просторным покоям, вынуждая Анну запечатывать подтекающие рамы, к злорадному удовольствию Кавардена. Снег валил и валил, дороги стали непроезжими, потом с оттепелью покрылись водой. Анна не могла отправиться ко двору, а значит, с сэром Томасом приходилось как-то уживаться.

В начале февраля погода наладилась, и Анна решила завтра утром ехать в Уайтхолл.

Огонь весело потрескивал в очаге, комната наполнилась приятным запахом горящих яблоневых поленьев. Анна начала перебирать платья, раздумывая, в чем появиться при дворе. Пока она оттирала пятно с желтовато-коричневого бархата, матушка Лёве постучала в дверь и сказала, что прибыл королевский гонец и хочет видеть ее. Анна уже слышала топот его шагов на лестнице. Он даже не стал ждать, пока она спустится и примет его, а вошел в комнаты и опустился перед ней на колени:

— Миледи, я привез скорбную весть. Король умер.

Анна отбросила в сторону яркие наряды и облачилась в траур, который носила по своей матери. Она приказала всем служащим при дворе, включая судомоек и поварят, одеться в черное. Перечитывала полученные от короля письма и рыдала над ними. Достала подаренные Генрихом украшения и прижималась губами к холодным граням камней. Анна не могла поверить, что он ушел от нее — и от Англии. Что будет со страной, которая стала для нее второй родиной, под управлением короля-мальчика? Будет ли Англия протестантской страной, чего так боялась леди Мария? Будет ли юный Эдуард таким же добрым другом ей, каким был Генрих? Ожидать такого от девятилетнего мальчика, едва ее знавшего, — это слишком, — в смятении думала Анна.

Нуждаясь в перемене обстановки и не имея сил постоянно сталкиваться с сэром Томасом Каварденом, она нашла убежище для себя и своего двора в замке Хивер, где могла спокойно предаться скорби. Ей хотелось чем-то отметить уход короля, и она заказала местному художнику свой портрет: он изобразил Анну во вдовьем трауре, сидящей в глубоком кресле. Картину она повесила в спальне рядом с портретом Генриха.

Каждый день Анна прогуливалась по замку, и в памяти оживали картины последнего приезда сюда короля. Она представляла, что слышит топот копыт коня, на котором Генрих въезжал во двор. Потом король как будто шел рядом с ней по длинной галерее. Своим присутствием он давал ей, как и всему королевству, такую прочную опору в жизни, что трудно было поверить в его смерть. Оказалось, она любила короля гораздо сильнее, чем думала.

Все обернулось так, как предсказывала леди Мария. Было объявлено, что от имени юного короля Эдуарда Шестого Англией будет управлять Совет во главе с братом покойной королевы Джейн Эдвардом Сеймуром, который мигом сделал себя герцогом Сомерсета и стал именоваться лордом-протектором. Одним из первых декретов новая власть объявила протестантскую веру государственной религией Англии; католицизм и мессы были поставлены вне закона.

Через сэра Джона Гилдфорда Анна узнавала, что происходило при дворе. Удивительно, сколько людей держали в секрете свою склонность к лютеранству при короле Генрихе, а теперь поспешили выразить горячую поддержку новой религии. Среди них была и королева Екатерина. Сэр Томас Каварден быстро раскрыл всему миру свои твердые протестантские убеждения и попал в большую милость у Совета и юного короля, который даровал ему земли рядом с королевским дворцом Нонсач в Суррее.

— Он теперь пользуется не только прекрасным домом в Блэкфрайарсе как устроитель пиров, но и хвастается, что имеет владения в семи графствах, — сказал Анне однажды вечером за ужином сэр Джон, вернувшийся из Уайтхолла, куда наведывался регулярно.

— Будем надеяться, он не удовлетворится постом моего управляющего в Блетчингли, — сказала Анна.

— Увы, мадам, это место ему очень подходит. Он прочно укоренился в тех местах и пользуется там большим влиянием.

— Тогда я останусь в Хивере. Я собиралась поехать ко двору, чтобы поздравить короля Эдуарда и напомнить ему и Совету о своем существовании, но в связи со всеми этими религиозными изменениями, вероятно, разумнее оставаться в тени. В любом случае без королевы мне при дворе места не найдется.

«И скорее всего, никто мне не обрадуется», — пронеслось у нее в голове. Анна узнала, что король уже четыре дня был мертв, когда кто-то наконец позаботился, чтобы ее оповестили о случившемся. Видимо, для тех, кто сейчас находился у власти, она утратила всякое значение.

Для себя Анна решила: если ее попросят принять новую религию, ради безопасности она на словах согласится, а что у нее на сердце — Господь узрит. Сама же тем временем приказала отцу Отто Румпелло, своему новому священнику-немцу, и дальше служить мессы. Разве кто-нибудь станет возражать против совершения обрядов только для своих в ее собственном доме?

Никто не возражал. Вероятно, просто было не до того.

Больше Анну беспокоили деньги. После того как отошел от дел мистер Хомли, ее верный слуга, приехавший вместе с ней из Клеве, его сменил на посту казначея Яспер Брокгаузен, и вчера он приходил к Анне со счетными книгами.

— Мадам, — сказал казначей, положив их перед ней, — у нас есть проблема. Пока был жив покойный король, ваше ежегодное содержание в размере четырех тысяч фунтов выплачивалось регулярно, и он часто выделял дополнительные суммы. Но после его кончины выплаты задерживаются. В годичных счетах возник дефицит в сто двадцать шесть фунтов.

— О Боже! — простонала Анна. — Наши траты и без того сильно урезаны.

— Так и есть. — Светло-карие глаза Яспера были полны озабоченности. — Сэр Джон говорит, за десять лет цены возросли вдвое. В понижении стоимости денег он винит покойного короля.

— Ну, с этим я ничего не могу поделать и полагаю, если я нахожусь в стесненных обстоятельствах, то и Совет тоже. Но у меня нет выбора. Придется обратиться за помощью к лордам.

Она отправила сэра Джона Гилдфорда и других служащих своего двора подать прошение от ее лица. Они вернулись в тот же день, и Анна воспряла духом, увидев, что ее посланцы выглядят куда более бодрыми, чем в момент отъезда.

— Их светлости проявили понимание и сочувствие, — сказал ей сэр Джон. — Они подтвердили все пожалования, сделанные вашему высочеству, и выделили вам дополнительно сто восемьдесят фунтов в год. Эти распоряжения останутся в силе до тех пор, пока король к восемнадцати годам не достигнет совершеннолетия.

— О, какое облегчение! — воскликнула Анна.

Обычно сдержанный, Яспер улыбнулся ей.

Однако сэр Джон еще не закончил.

— Совет полагает, что выделение вам другого поместья поможет возместить недостачу. — Казалось, он старательно подбирает слова. — Мадам, они решили, что вы должны сдать в аренду Блетчингли, чтобы повысить свои доходы, и взять вместо него Пенсхерст-Плейс и парк в Кенте. Это красивый дом…

Анна не слушала. Сдать в аренду Блетчингли, когда она столько всего там сделала! Разумеется, с практической точки зрения это имело смысл. Но она предпочла бы отдать внаем Хивер. Разве можно полагаться на то, что арендатор устоит под напором сэра Томаса Кавардена с его претензиями на владение поместьем. Этот человек умел нагнать страху. Кроме того, она любила Блетчингли.

— Мадам?

— Да, сэр Джон? — Анна попыталась сосредоточиться на том, что он говорил о достоинствах Пенсхерста.

— Мадам, у меня не было выбора, кроме как согласиться на обмен от вашего имени. Я привез вам письмо от лорда-протектора Сомерсета.

Анна быстро прочла его. Лорд-протектор со товарищи считал, что Пенсхерст прекрасно подойдет ей, так как расположен недалеко от Хивера. Потом глаза ее расширились от возмущения. Видите ли, Сомерсет подумал: будет хорошо «посадить» в Блетчингли сэра Томаса Кавардена. Мало того, он потребовал, чтобы Анна уступила ему все доходы с дома и земель взамен на ежегодную арендную плату в размере тридцати четырех фунтов. В лице сэра Томаса, — заверял ее лорд-протектор, — она найдет честного арендатора, который позаботится о том, чтобы она получала свою ренту, и, если дело устроится так, это будет соответствовать желаниям покойного короля Генриха, которые, в этом лорд-протектор не сомневается, она охотно уважит.

К концу письма Анну уже трясло. Каварден выиграл — отобрал у нее Блетчингли. Теперь поместье все равно что принадлежало ему: он мог великолепно расположиться там и жить в свое удовольствие за весьма умеренную плату.

Но без боя она не сдастся.

— Я пойду на это при двух условиях, — заявила Анна. — Первое: сэр Томас согласится с тем, что я могу приезжать в Блетчингли и оставаться там, когда мне захочется, и на это время он сам будет находить себе какое-нибудь другое жилье. И второе: каждый год он будет доставлять мне двенадцать окороков из оленьего парка. Оленина в Блетчингли отличная, как вы знаете.

— Не вижу никаких препятствий к тому, чтобы эти условия были приняты, — сказал сэр Джон.

— Когда планируется «посадить» сэра Томаса в Блетчингли? — с горечью спросила Анна.

— Через два дня, мадам.

— Правда? Как он спешит!

Анна все еще переживала из-за козней Кавардена, лишившего ее любимого жилища, когда неделю спустя в Хивер прибыл посланец от ее брата. Это был мудрый Конрад Хересбах, бывший наставник самого Вильгельма, а теперь его советник, человек, которого Анна когда-то очень хорошо знала.

Она провела его в гостиную, где в очаге пылал огонь.

— Как приятно видеть вас, герр доктор. Как поживают герцог и моя сестра?

— В добром здравии, мадам. У меня для вас письма от них, а также от герцогини Марии. — Хересбах открыл суму и передал Анне послания родственников. — Герцог прислал меня вам в утешение после вашей тяжелой утраты, а также велел мне позаботиться о вашем благополучии и проверить, как у вас обстоят дела с финансами. В Германии мы слышали, что в Англии высокая инфляция.

Анна рассказала ему о своих последних договоренностях с Советом, не упоминая о том, как расстроена ими, ведь, если разобраться, условия соглашения были вполне разумные.

— Король Эдуард говорил мне, что вы теперь хорошо обеспечены. До приезда сюда я имел аудиенцию у него в Лондоне.

— Какого вы мнения о нем?

— Он — незаурядный ребенок, очень образованный и уверенный в себе; к тому же обладает острым умом и рвением к протестантской вере. Но в нем ощущается холодность, недостаток чувства.

— Как и в его отце, — заметила Анна.

— Ну, по общим отзывам, то был ужасный человек! — воскликнул Хересбах. — Я слышал, его называли Английским Нероном.

— Мне он всегда был другом, — ответила Анна. — Думаю, король испытал в жизни много разочарований, которые сделали его таким, каким он был в последние годы. Я по нему очень скучаю. — И вновь к ее глазам подступили всегда готовые пролиться слезы. — Но я рада видеть вас. Прошу, останьтесь на несколько дней и считайте мой дом своим.

Через три дня после отъезда доктора Хересбаха, довольного, что Анна хорошо обеспечена, она решила перебраться вместе с двором в Пенсхерст, огромный дом из светлого песчаника, с четырьмя угловыми башнями и великолепным главным залом с балочным потолком. Его окружал прекрасный сад, устроенный в виде анфилады комнат под открытым небом, стены которых составляли живые изгороди; кусты еще только набирали цвет. Анна и Отто переходили из одной зеленой комнаты в другую, все рассматривали и украдкой обменивались поцелуями.

— Не такое уж это плохое место, в конце концов, — сказал Отто, остановившись около богато украшенного фонтана.

Анна ощутила, что ее спутник как будто сдерживает нетерпение, собираясь сообщить ей приятную новость.

— Верно. Но у меня вызывает досаду не Пенсхерст, а человек, который прибрал к рукам Блетчингли.

— Забудьте о нем, — сказал Отто, заключая ее в объятия. — Какая здесь идиллия! — Он нежно поцеловал Анну.

Близость Отто всегда пробуждала в ней желание, но она упорно подавляла его. Если ее поймают на каком-нибудь недостойном поступке, Совет получит предлог отказать ей в содержании.

— Вы чем-то обеспокоены, — подметил Отто, когда они двинулись дальше.

— Да. Управляющий сказал мне, что этот дом, как и Блетчингли, когда-то принадлежал герцогу Бекингему, которому отрубили голову за измену. Кажется, моя судьба — получать во владение дома с печальной историей. — Анна огляделась, прислушиваясь. Никаких звуков, кроме пения птиц и воркования одинокого голубя, тем не менее она понизила голос. — Но есть кое-что еще. Мой брат пишет, что император разбил Шмалькальденскую лигу и намерен уничтожить протестантскую религию. Мой шурин, курфюрст Саксонский, — теперь узник. Он и моя сестра Сибилла очень близки, и я переживаю за них.

— Это вполне понятно, — сказал Отто и обнял ее одной рукой, будто пытаясь защитить.

— Я ничего не могу сделать и понимаю, что Вильгельм тоже бессилен перед лицом императора. Слава Богу, Клеве никогда не вступало в Шмалькальденскую лигу!

— У меня тоже есть новости! — Отто больше не мог таиться. — Ханна умерла от лихорадки, упокой Господь ее душу! Увы, ее смерть не слишком сильно задела меня. — Он повернулся к Анне, взял ее за руки и посмотрел ей в глаза истомившимся взглядом. — Анна, вы понимаете, что это означает? Мы оба свободны. Вы выйдете за меня замуж?

Неудивительно, что она почувствовала его сдерживаемый восторг. Впервые за много месяцев Анну охватил прилив счастья. Ей хотелось рассмеяться во весь голос, заплясать, заплакать и запеть — все разом.

— Скажите «да»! — настаивал Отто; глаза его сияли.

— Я так хочу этого, — выдохнула Анна. — Я бы согласилась прямо сейчас, но есть столько разных соображений…

— Каких, например? — Он продолжал улыбаться.

— Я могу остаться без денег, домов и средств на содержание двора.

— Вам обещали, что вы можете снова выйти замуж. Это было одно из условий развода.

— Да, только новое правительство может ухватиться за любой предлог, чтобы все отменить.

— Вы могли бы послать сэра Джона, чтобы он попросил разрешение на повторный брак.

— Могла бы. — Анна задумалась: что удерживает ее? Ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями.

— Только представьте, Анна! Мы могли бы стать семьей. Иоганну уже шестнадцать. Он закончит свое обучение и сможет приехать сюда. Я сам привезу его.

— Это было бы прекрасно! — воскликнула она, вне себя от радости.

— Скажите «да»! — не отступался Отто. — Я знаю, что могу сделать вас счастливой. Подумайте об этом.

Она подумала. В продолжение нескольких следующих дней, пока Отто готовился к отъезду в Клеве, ее только это и заботило. У Отто имелся прекрасный повод — похороны жены. Большинство придворных посчитали это благородным жестом, учитывая, какие отношения были у супругов.

— Двор просто бурлит! — заявил сэр Джон Гилдфорд; он только что вернулся из Лондона и сел вместе со всеми за стол, поставленный во дворе, на солнышке. — Выяснилось, что лорд главный адмирал, сэр Томас Сеймур, тайно женился на королеве Екатерине вскорости после кончины короля Генриха.

— Он сильно рисковал! — передавая кому-то соль, заметил Томас Кэри, который проявил себя надежным человеком и верным слугой: в прошлом году, после смерти мистера Хорси, он взял на себя некоторые обязанности управляющего.

— Да. Протектор в ярости, что его родной брат осмелился на такое. Если королева окажется беременной, кто знает, вдруг это ребенок покойного короля? Тогда возникнут затруднения с престолонаследием.

— Что с ними будет? — спросила Анна, с новой силой ощутив, как опасно бывшим королевам пытаться вступить в брак.

— Отправятся в Тауэр, помяните мое слово, — сказала матушка Лёве, наливая себе похлебки в глиняную плошку.

— Это могут счесть изменой, — сказал сэр Джон. — Пятнать сомнениями чистоту крови наследников — тяжкое преступление.

Анна приняла решение. Когда Отто вернется из Клеве, она скажет ему, что о браке не может быть и речи, по крайней мере сейчас. В теперешнем настроении Совет мог не одобрить этого, она не смела рисковать, что ей запретят выйти замуж за Отто, незаконнорожденного сына, которого могли посчитать неподходящей парой для принцессы, или вступить с ним в брак без разрешения. Она могла потерять все свое достояние и подвести многих людей, от нее зависевших.

Раньше Анна считала дни до возвращения Отто, ей не терпелось увидеть сына, но теперь почти боялась этого. Она должна убедить его, что им лучше оставить все как есть. Он хотел взять ее в жены, и ей было этого достаточно.

Когда перед Анной раскланялся высокий юноша, сердце у нее едва не разорвалось. Встретившись взглядом с Отто, она прочла в его глазах ответное схожее чувство и безудержную радость.

— Добро пожаловать, Иоганн, — сказала Анна, с трудом удерживаясь от порыва обнять сына.

Она понимала, что этого делать не стоит. Юноша поднял на нее благоговейный взгляд. Как же похож Иоганн и на нее, и на отца, но все-таки не настолько, чтобы сходство заметили другие люди. Анну переполняла любовь к сыну. Это чувство ничуть не уменьшилось с тех пор, как она видела его ребенком; на самом деле оно стало еще горячее. Она не могла поверить своему счастью: неужели ее сын здесь!

— Я слышала, вы обучены изготавливать мечи.

— Я только что закончил ученичество, миледи, — ответил Иоганн по-немецки низким, почти уже мужским голосом. — Мой отец хотел, чтобы я попрактиковался в ремесле и нашел покупателей, но мне хотелось посмотреть мир, как я и сказал герру фон Вилиху. Я очень благодарен ему за то, что он привез меня в Англию на службу к вашему высочеству.

Анна приятно удивлялась тому, что он изъясняется так правильно и вежливо.

— А ваши родители, они довольны этим?

— Да, миледи. Отец говорит, мне нужно удовлетворить свою тягу к странствиям, прежде чем я остепенюсь и займусь делом, но теперь я уже не так уверен в своем желании заниматься изготовлением мечей. Мир полон возможностей! — Он улыбнулся, и Анна растаяла.

— У нас здесь все равно нет необходимых приспособлений для изготовления мечей, — сказала она, — но вы можете служить грумом в моих покоях. Будете хорошо справляться с обязанностями — рассчитывайте на повышение. — Она не могла предложить ему более значительного поста, чтобы не вызвать подозрений. Яспер и без того уже выразил удивление ее намерением взять ко двору нового слугу.

— Я делаю одолжение Отто. Он очень хочет найти место для юного родственника, — ответила она камергеру, что было правдой.

Анна неохотно отправила Иоганна с мистером Кэри устраиваться, и они с Отто уединились в саду, где принялись восхвалять своего сына и делиться новостями. Но Анна все время помнила, что должна сообщить Отто о своем решении. Дольше откладывать объяснение она не могла.

— Милый мой, мы не можем пожениться сейчас. — Пока Анна приводила свои доводы, почему это невозможно, Отто смотрел на нее так, будто она нанесла ему смертельный удар. — Это не оттого, что я не люблю вас, — сказала она, когда он раскрыл было рот, чтобы возразить. — Я люблю! Но пока хочу, чтобы между нами осталось все как есть. Я не вынесу расставания с вами. Если бы обстоятельства складывались иначе, я сразу вышла бы за вас. Вы сомневаетесь?

Лицо Отто исполнилось такой боли, что Анна физически ощутила ее.

— Моя Анна! — упавшим голосом проговорил он. — Все время, пока был в отъезде, я лелеял в душе мысль, что по возвращении назову вас своей женой и вы станете моей целиком, безраздельно. Вы не передумаете? Королева Екатерина поступила безрассудно, выйдя замуж так скоро после смерти короля Генриха. Мы не подвергнем себя такому риску. Кому есть дело до людей вроде нас? Вам тридцать один. Мы уже не молоды, у нас нет времени, чтобы тратить его понапрасну. Пойдите в Совет! Спросите лордов. Это не принесет вреда. Мы же не беремся сами распоряжаться своей судьбой.

Он был прав.

— Я сделаю это, — обещала Анна. — Ради вас я спрошу.

— Ради нас, — поправил ее Отто и привлек к себе.

Анна сказала своим придворным, что отправляется на охоту, а сама с Отто и всего двумя грумами поскакала на север, в сторону Гринвича, где пребывал двор. Дорога заняла три дня, ночевать приходилось в придорожных гостиницах. Когда она добралась до дворца, то, к своему неудовольствию, увидела у дверей зала, где заседал Совет, длинную очередь из просителей. Анне повезло: один церемониймейстер узнал бывшую королеву и организовал, чтобы ее приняли следующей.

За длинным столом восседал сам лорд-протектор с сэром Уильямом Паджетом по одну сторону и сэром Томасом Риотесли, ныне графом Саутгемптоном, по другую. Прежний граф Саутгемптон — адмирал, который привез Анну в Англию, — умер пять лет назад.

— Миледи Клевская, — сказал протектор, одарив ее полуулыбкой. — Чем мы можем вам помочь?

— Милорд, я приехала спросить, не соблаговолит ли его величество король милостиво согласиться на мой брак с немецким джентльменом, одним из моих придворных?

— Вот как! — Лорды переглянулись. — И кто же этот джентльмен?

— Отто фон Вилих. Он сын владыки Геннепа, что в герцогстве Лимбург.

Герцог Сомерсет помолчал, потом тихо проговорил что-то на ухо Паджету. Тот кивнул. Затем лорд-протектор посоветовался с Риотесли, который, похоже, тоже выразил согласие. Герцог повернулся к Анне. Глаза его были холодны.

— Мы уверены, что его величество не будет иметь возражений против повторного брака вашего высочества. Тем не менее установления, сделанные после вашего развода, подразумевают, что вы останетесь в Англии, а значит, если желаете сохранить свое содержание, то должны выйти замуж за английского подданного. Мистер Вилих получил грамоту о принятии в гражданство?

— Нет, милорд, — неохотно признала Анна.

— Тогда я сожалею, но не думаю, что его величество одобрит ваш брак с иностранцем и при этом позволит сохранить выделенное вам содержание. Вы, разумеется, можете рассмотреть вариант возвращения в Германию.

Анна знала, что лорды начнут чинить препятствия. Они просто хотели избавиться от финансовых обязательств по отношению к ней.

Устраивать сцену не было смысла.

— Господа лорды, вы очень ясно выразили свою позицию. Так как вы принуждаете меня сделать выбор, я останусь в Англии. У меня нет средств на жизнь в Клеве, и герр фон Вилих не имеет надежд на получение наследства. — Она не смогла удержаться от легкого упрека. — Я надеялась, милорды, после всех перенесенных тягот обрести немного счастья.

Они ничего не ответили, а просто сидели и ждали, пока она не уйдет.

— Всего вам доброго, — сказала Анна.

Она едва сдерживала слезы, когда отыскала Отто в дальнем конце галереи, где людей было не так много.

— Они сказали «нет», — пробормотал он, вглядываясь в ее лицо.

— Они сказали «да», но я потеряю право на содержание, если выйду замуж за иностранца. Сомневаюсь, что это законно.

Отто взял ее за руку и повел к дверям:

— Не важно. Мы есть друг у друга, и с нами Иоганн, это главное.

Он был прав и в том и в другом. Да, теперь с ними Иоганн. Каждый день видеть любимого сына, впитывать в себя каждую черточку его облика — это стало для Анны источником постоянной радости. Трудно было удержаться и не оказывать ему предпочтения перед другими слугами, чтобы не выдать ни словом, ни жестом, как много он значил для нее.

Иоганн же вскоре доказал, что достоин милостей за свои труды, и у Анны появилась возможность давать ему особые поручения и держать поблизости от себя. Он прислуживал ей за столом, возил ее в карете, помогал, когда она принимала гостей. Если кто-то считал, что Иоганн слишком быстро стал получать большие привилегии, — ничего страшного.

Закутавшись в меховую накидку, Анна стояла под декабрьским солнцем среди своих придворных и, слегка расчувствовавшись, наблюдала, как юная пара приносит обеты верности друг другу на паперти приходской церкви Хивера. Кэтрин Бассет выходила замуж за Генри Эшли, окружного члена парламента, и вся лучилась счастьем.

Анна взглянула на Отто. Как и она, он тоже хотел познать это мирное счастье; хотел, чтобы в их жизни все было просто и они могли пойти в церковь и стать мужем и женой перед лицом Господа. С влажными от слез глазами Анна заняла свое место на церковной скамье. Помогать приготовлениям к свадьбе было трудно: искушение нарушить данное самой себе слово, невзирая на последствия, было слишком велико. Она устояла. И теперь заставляла себя улыбаться, искренне радуясь за Кэтрин, которая вместе со своим женихом стояла на коленях перед алтарем.

То, чего нельзя исправить, нужно перетерпеть! Грустные мысли не должны портить этот радостный день.

В мае в Хивер доставили письмо с королевской печатью. Анна в этот момент находилась в винокурне, где помогала матушке Лёве перегонять лекарственные настои.

Анна читала послание с растущей тревогой.

— Корона вернула в свое владение дворец Ричмонд!

У матушки Лёве отвисла челюсть.

— Как?

— Королю он нравится, и он хочет иметь его в своем распоряжении, — ответила Анна. — Разве мало того, что они заставили меня сдать в аренду Блетчингли? Неужели королю не хватает дворцов?

Обе они рассердились до невозможности.

— Я люблю Ричмонд! — заявила Анна. — И без борьбы его не отдам.

Пора было совершить очередной визит ко двору.

И вновь Анна оказалась перед лордом-протектором, на этот раз с ним были сэр Энтони Браун и ее бывший главный конюший, человек с бычьим лицом, Джон Дадли, который вознесся высоко с тех пор, как покинул службу у нее, и недавно был удостоен титула графа Уорика. Из них троих только сэр Энтони, казалось, немного сочувствовал Анне.

— Господа лорды, я немало опечалена утратой Ричмонда, особенно после того, как он был дарован мне пожизненно покойным королем.

Сомерсет пожал плечами и беспомощно развел руки:

— Увы, мадам, такова воля его величества, мы не можем ослушаться.

— Но мне ничего не дали взамен!

Заговорил или, скорее, зарычал Дадли:

— Я удивлен, что вы этого ждете, мадам. Вы ничего не сделали для содержания дворца за восемь лет владения им, и теперь он находится в плачевном состоянии. — (Это была правда. У нее просто не хватало денег.) — Нам пришлось выделить смотрителю королевских работ две тысячи фунтов, чтобы покрыть издержки на самый неотложный ремонт.

— Я не могла позволить себе траты на починку дворца, господа лорды. Дополнительных средств, которые мне выделили в прошлом году, едва хватает на оплату моих расходов.

— Миледи в чем-то права, — сказал сэр Энтони.

Благослови его Господь!

— Поэтому его величество взамен дарует вашей светлости свой дом и имение Дартфорд, — сказал протектор, при этом Дадли нахмурился.

Анна помнила, как останавливалась в Дартфорде вскоре после прибытия в Англию.

— Король Генрих велел разобрать монастырские здания, — пояснил сэр Энтони, — и построил вместо них королевскую усадьбу. Дом большой и роскошный, он очень подойдет вашему высочеству. Там есть еще жилые дома, сад, фруктовые сады, обширный парк и даже гостиница при въезде.

— Он новее Ричмонда и более удобен во многих смыслах, — сказал Сомерсет.

Анна сдалась, понимая, что лорды одержали над ней верх.

— Прошу вас, поблагодарите его величество за доброту ко мне. — Слова едва не застряли у нее в горле.

Если бы только Генрих был здесь. Как же ей его не хватало.

Осень 1549 года выдалась по-зимнему холодной, деревья стояли голые, лишь редкие отважные золотые листья трепетали на ветвях. «Пришло время, — решила Анна, — нанести визит в Блетчингли». Она уже давно строила планы сделать это, но всякий раз откладывала: перспектива встретиться с сэром Томасом Каварденом, который распоряжается в ее доме, или скрестить с ним мечи совсем не радовала Анну. Она побывала в арендованном Блетчингли уже пять раз. Дважды Каварден, к счастью, отсутствовал; в остальных случаях он, попирая условия соглашения с Анной, находился в Блетчингли, когда она приезжала, и весьма неохотно удалялся в Хекстолл, который — сэр Томас без стеснения заявлял об этом — теперь стал для него маловат. Анна надеялась, что на сей раз Кавардена не будет.

Она выехала из Хивера с Отто и четырьмя грумами, которые поскакали впереди. Среди них находился заметно возмужавший Иоганн. Анна не уставала любоваться им, радуясь, что сын, похоже, искренне любит ее и счастлив в Англии. Язык Иоганн осваивал гораздо быстрее, чем она, и друзей заводил тоже. Анна воображала, что между ними существует некая особая эмоциональная связь. Когда она сказала об этом Отто, тот засмеялся:

— Все ваши люди любят вас, Анна. Почему Иоганн должен быть исключением?

— Я думаю, между матерью и ребенком существуют узы, не осознаваемые рассудком. И он их тоже чувствует, я уверена.

Проезжая через гейтхаус Хивера, Анна вспомнила о Елизавете, как та скакала под этой аркой верхом. Сердце ее болезненно сжалось: девушке было уже шестнадцать, и она переживала последствия громкого скандала, который сильно подпортил ее репутацию.

— Трудно поверить, что прошло уже шесть месяцев после казни адмирала, — сказала Анна.

Она была шокирована, узнав, что Томас Сеймур пытался соблазнить Елизавету, не заботясь о чести своей жены королевы, а едва овдовев, строил планы женитьбы на принцессе. Этот человек, должно быть, сошел с ума. Что ж, он заплатил за свои безумства головой.

— Слава Богу, королева умерла, не увидев этого, — сказал Отто.

Анна едва не перекрестилась при упоминании о Екатерине Парр, умершей в родах в прошлом году, но такие папистские жесты были теперь запрещены. Она немного помолчала, крепко задумавшись.

— Сэр Томас Каварден имел дела с адмиралом. Думаю, они были друзьями.

— Если так, то сэр Томас быстро забыл своего приятеля. Сэр Джон говорил мне, что он помогал описывать конфискованные имения адмирала.

— Сэр Томас из тех, кто всегда будет гнуться под ветром, — едко заметила Анна.

У нее до сих пор вызывал досаду вид огромного гейтхауса, выстроенного сэром Томасом перед домом в Блетчингли. Были произведены и другие изменения. Она не забыла прошлогодние жалобы местных жителей, которые ужаснулись решительности, с какой Каварден лишил их приходскую церковь всех признаков ее католического прошлого. Анна видела собственными глазами валявшуюся в нефе балюстраду хоров, которую сэр Томас снес. Под ней лежало разбитое Распятие. Из здания вытащили все статуи и ризы, стены побелили, замазав старинные росписи со сценами из Писания, а алтарь жутко обезобразили.

— Всю золотую и серебряную посуду, мебель и резные вещи погрузили на повозки и отправили в его дом в Лондон, — ворчливо говорил хозяин местной гостиницы. — Он сказал, это символы идолопоклонства. А по мне, так просто хотел заграбастать все себе, — добавил старик.

Анна была не в силах что-либо предпринять, только послала четверых из своих слуг помогать с уборкой последствий погрома. Если бы она попыталась привести церковь в прежнее состояние, Каварден вновь осквернил бы ее и мог пожаловаться на Анну в Совет.

К счастью, когда она приехала, его на месте не оказалось. Как и прежде, все находилось в образцовом порядке. Мебель блестела, стекла в окнах искрились, посуда сверкала, кладовая была полна. Сэр Томас жил как король.

Пока Анна и Отто обходили поместье, на территории которого тоже не к чему было придраться, она заметила недавно отремонтированный большой амбар, а открыв дверь в него, ахнула: внутри он был весь забит доспехами, пушками и прочим оружием всевозможных видов.

— Отто, почему сэр Томас устроил здесь арсенал? — с тревогой спросила она.

Отто осмотрел амбар:

— Он представляет графство Суррей в парламенте и к тому же исполняет должность главного шерифа. Может быть, склад оружия нужен ему для поддержания порядка.

Анну это не убедило, она не могла поверить, что сэр Томас был честным слугой общества, какого из себя строил. По ее мнению, влияние Кавардена в этих краях было скорее пагубным, чем благотворным. И при этом он собрал огромное количество оружия!

Она постаралась забыть о нем и наслаждалась своим пребыванием в Блетчингли; не задумываясь дала слугам разрешение рубить деревья в парке. Все-таки он принадлежал ей.

— Почему бы мне не извлечь выгоду из своего имущества? — сказала она мистеру Кэри. — Деньги нам нужны, как никогда прежде. Выплату моего содержания снова задерживают, и у меня так мало средств, что я была вынуждена обратиться за помощью к брату.

В тот вечер сэр Томас Каварден вернулся в Блетчингли. Самодовольства у него как будто поубавилось, его перекрывало ликование.

— Миледи Анна, лорды и леди! — провозгласил он, смахивая с головы шапку и кланяясь, как будто имел полное право находиться в Блетчингли одновременно с Анной. — У меня есть новости. Герцога Сомерсета заставили покинуть пост лорда-протектора.

— Почему? — спросила Анна, пока окружающие моргали глазами, разинув рты от изумления. — Что он сделал?

— Лучше спросите, чего он не сделал! Я могу назвать его непомерные амбиции, его тщеславие, поспешное вступление в войны, обогащение за счет королевских сокровищ и самоуправство. Лордам это надоело, и они решили, что он должен уйти. И скатертью дорога, я бы сказал.

— Кто же его заменит? — поинтересовался сэр Джон. — Кто будет править Англией?

— Думаю, вы можете увидеть милорда Уорика удостоенным этой чести, — ответил сэр Томас, выдвинул стул и без приглашения уселся с краю главного стола. — Есть тут вино?

Яспер без улыбки передал ему кувшин.

Уорик был неприятен Анне, когда служил у нее главным конюшим, и знал это. Но сэр Джон Гилдфорд выглядел довольным:

— Милорд Уорик женат на моей кузине. Надеюсь, он меня не забудет.

Сэр Томас улыбнулся Анне:

— Я тоже рассчитываю на выдвижение Уорика. Мы с ним в родстве по браку, и я могу много чего получить из его рук.

«О нет! — подумала Анна. — Блетчингли вы не получите. Только через мой труп!»

Утром сэр Томас уехал, и Анна понадеялась, что больше они его не увидят. Но ближе к вечеру он вернулся весьма рассерженный.

— Ваши люди снова рубили мои деревья? — зарычал он на Анну, даже не поприветствовав ее.

— Мои деревья, полагаю, — поправила она его.

— Я плачу вам ренту за них! — возразил он.

— А я ими владею. И да, я приказала срубить несколько штук.

— Я пожалуюсь в Совет! — взъярился сэр Томас.

— На что? Люди постоянно рубят деревья на дрова, для строительства и прочих нужд. Лорды посмеются над вами! Но прошу вас, давайте, выставляйте себя дураком.

Она услышала сдавленные смешки своих людей.

— Вам будет нечему смеяться, когда я с вами разделаюсь! — крикнул сэр Томас, протопал к выходу и хлопнул за собой дверью.

Анна вздохнула. Каварден никогда не признает поражения. Оставил бы он ее в покое!

В середине декабря Анну обрадовало известие сэра Джона Гилдфорда, что ее брат отправил послов к английскому двору.

— Мадам, они отыскали меня там и просили передать, что приехали добиваться выплаты вам задержанной пенсии, которую обязана предоставлять Корона. Они сказали, что имперский посол поддерживает их по личной просьбе императора. — («Может быть, — с опаской подумала Анна, — это подготовка к тому, чтобы подмять Клеве под пяту его императорского величества?») — Завтра они получат аудиенцию у короля.

— Это хорошие новости, — сказала Анна. — Кто у них главный?

— Доктор Герман Крузер, мадам.

— Я его знаю. Он доктор права и советник моего брата. Очень ученый человек и весьма достойный, заверяю вас.

Тем не менее усилия этого достойного человека, очевидно, оказались напрасными, потому что больше Анна ничего не слышала, и ей пришлось опять сокращать расходы. Продажа леса помогла — по крайней мере, она смогла позволить себе кое-какие развлечения на Рождество, — но с приближением Нового года начала паниковать, глядя в будущее.

Наступал год 1550-й от Рождества Христова. Начиналось новое десятилетие. Десять лет назад Анна находилась в Кале в ожидании попутного ветра, который доставит ее в Англию. Сколько тогда у нее было надежд, как предвкушала она славное будущее в качестве королевы! Теперь ей тридцать четыре, почти уже дама средних лет — любимая, это верно, всеми добрыми людьми, зависевшими от нее, но не имевшая достаточно средств, чтобы поддержать их всех.

Глава 26

1550–1552 годы

Предсказание сэра Томаса сбылось. Граф Уорик теперь был лордом-президентом Совета и управлял Англией вместо Сомерсета. Когда Анна узнала об этом, настроение у нее еще ухудшилось. Она понимала, что от этого человека ничего хорошего ей ждать не приходится.

В противоположность Анне сэр Томас вознесся еще выше. Когда весной она посетила Блетчингли, все поместье возбужденно обсуждало важные знаки доверия, выказанные Уориком Кавардену. Ему был дарован дом в Блэкфрайарсе, которым он уже давно пользовался как смотритель пиров. Сейчас сэр Томас находился в отъезде, занимался усилением гарнизона Тауэра, чтобы государственных преступников содержали под более строгим надзором. Вероятно, правительство ожидало неких протестов в связи с отстранением от должности Сомерсета или, может быть, нервничало после прошлогоднего народного бунта, вызванного огораживанием общинных земель. Когда Анна тайком заглянула в амбар, то заметила, что запас оружия в нем уменьшился, однако его хватило бы на небольшую армию.

Кавардена также сделали хранителем дворца Нонсач, построенного королем Генрихом в каком-то фантастическом стиле, как слышала Анна, откуда и его название — Несравненный или Жемчужина Королевства. Анна никогда там не бывала, поэтому, когда сэр Томас в свойственной ему повелительной манере прислал гонца с приглашением ей и ее приближенным посетить банкет, который он там устраивал, так как соскучился по удовольствию общения с миледи Анной в Блетчингли — ну и нахал! — любопытство победило.

К удивлению Анны, банкет был устроен не во дворце, который оказался вовсе не таким огромным, как она ожидала, и напоминал обычный большой дом с турретами и зубчатыми стенами, по крайней мере сзади. Дворец она осмотрит позже, когда отправится туда ночевать. А пока ее и Отто вели через парк в банкетный дом, поставленный на высокой платформе на высоком месте. Это было восьмиугольное здание с деревянным каркасом, похожее на крепость и окруженное низкой кирпичной стеной. Подобрав серебристые юбки, Анна поднялась по одной из трех лестниц ко входу и удивилась, обнаружив, что внутри дом ярко освещен и богато убран гобеленами, которые, как она подозревала, взяли из дворца. Стол был уставлен всевозможными изысканными яствами, из маленького каменного фонтанчика, встроенного в стену, лилось вино. Эта роскошь стала для Анны неприятным напоминанием, что сама она уже не может позволить себе принимать гостей на широкую ногу, ибо глубоко увязла в долгах. Она отбросила эту гнетущую мысль, улыбнулась Отто и смешалась с толпой гостей, решив, что на один вечер забудет о своих проблемах.

Вскоре все приглашенные уже оживленно болтали и с каждой минутой становились веселее и веселее. Анна стояла у камина и разговаривала с Кэтрин Эшли, которая ради такого случая приехала сюда из своего дома недалеко от Хивера. Они вспоминали свадьбу Кэтрин, как вдруг Анна заметила, что рядом с ней появился хозяин торжества. Сэр Томас ждал, пока она заметит его. Анна неохотно извинилась перед своей собеседницей и протянула ему руку для поцелуя со словами:

— Сэр Томас, я должна поблагодарить вас за превосходное гостеприимство.

— Я рад, что ваше высочество почтили меня своим присутствием, — громко, чтобы все услышали, сказал он.

Каварден никогда не упускал возможности показать всему миру, как высоко он вознесся.

Потом сэр Томас склонился к уху Анны, чем немало удивил ее.

— Ваш приезд доставляет мне удовольствие и в более личном смысле, — пробормотал он. — Миледи, давайте забудем о наших разногласиях. Мы с вами давно дружим, и мне хотелось бы, чтобы наши отношения переросли в нечто большее.

Анна уставилась на него. Какая дружба? Скорее, самонадеянность с его стороны и раздражение, смешанное с возмущением, — с ее. Теперь он действительно зашел слишком далеко.

— Сэр Томас, мне кажется, вы немного перебрали с вином, — мягко сказала Анна. — Я забуду об этом разговоре, и вам следует поступить так же.

Не говоря больше ни слова, она отошла от него и со стучащим сердцем стала разыскивать Отто. Какая гадость! Анна чувствовала себя замаранной. Как мог этот человек рассчитывать, что она когда-нибудь снизойдет до того, чтобы стать его любовницей? Ведь именно это он предлагал, раз его жена была жива-здорова. Ради Бога!

Остальную часть вечера Анна старательно избегала сэра Томаса. Ближе к полуночи у нее начала побаливать голова от вина и громких разговоров, и Отто вывел ее на улицу подышать ночным воздухом.

— Давайте извинимся и уедем, — предложила Анна. — Я не хочу ночевать во дворце. Потом объясню вам почему.

— Мы можем найти гостиницу где-нибудь по дороге, — с улыбкой сказал Отто.

Внутри у Анны расцвело давно подавляемое чувство.

— Вы попрощаетесь с сэром Томасом и поблагодарите его от моего имени? — попросила она. — Я не хочу встречаться с ним.

Отто прищурился:

— Он навязывал вам свое внимание? Если это так, я проткну его шпагой. — В его словах была только доля шутки.

— Сэр Томас проявил свою обычную заносчивость, — ответила Анна. — Дуэль тут не нужна.

Она откроет Отто правду позже, когда они окажутся на безопасном расстоянии.

— Я пойду теперь же, — сказал Отто, оставив ее наслаждаться покоем залитого лунным светом парка. — Я нигде не смог его найти, — отчитался он по возвращении. — Попросил его жену передать ему наши прощальные слова. Пойдемте искать вашу карету.

Карета ждала их в нескольких ярдах впереди, там, где были привязаны лошади всех гостей. На козлах позевывал Иоганн.

— Надеюсь, вы хорошо провели вечер, миледи, — сказал он, сбрасывая с себя сонливость.

Анна удержалась от порыва обнять сына.

— Да, благодарю вас, Иоганн.

Они забрались в карету, и Отто накрыл ее колени бархатным покрывалом.

— Я приметил одну гостиницу в Банстеде, — крикнул он Иоганну.

— Ja, я видел ее. Отвезу вас туда.

Когда они проезжали мимо банкетного дома, Анна увидела сэра Томаса: тот стоял снаружи и с печальным видом вглядывался в даль. Может быть, он по-своему любил ее?

Анна повернулась к Отто, и тот заключил ее в объятия. Она шепотом рассказала ему, что случилось, и почувствовала, как ее любимый напрягся от гнева, который она успокоила поцелуями и ласками.

В ту ночь под крышей старой гостиницы Анна снова позволила ему любить себя, насколько осмелилась.

К началу весны Анна поняла, что так больше не протянет. Ее финансовое положение стало совсем отчаянным, и она серьезно подумывала о возвращении в Клеве. Это сулило ей жизнь под бдительным оком Вильгельма и утрату независимости, но дало бы отдых от постоянного гнета забот. Вильгельм мог даже позволить им с Отто пожениться. Иоганна и остальных своих немецких слуг она заберет с собой.

Анна написала брату, как плохо обстоят у нее дела, и обрадовалась, когда тот сразу прислал обратно в Англию доктора Крузера с приказанием настоять на том, чтобы Совет спас ее от финансовых затруднений.

Необходимость в строгой экономии заставила Анну отдать распоряжение управляющему о закрытии Хивера и Дартфорда, сама же она отправилась на север от Лондона в поместье Мор, которого еще не видела. Оно не отличалось большими размерами, и средств на его содержание потребуется меньше. Дому было уже около ста лет, он хранил горькие следы былого величия — тех времен, когда им владел кардинал Уолси, — но находился не в лучшем состоянии. Больше десяти лет никто в нем не жил. Сад, за которым много лет не ухаживали, весь зарос. Это расстроило Анну.

Она собрала слуг и распределила между ними задания, которые необходимо было выполнить, чтобы привести дом в пригодное для жизни состояние. Сама взялась за дело вместе со всеми — мела полы, намывала окна и вешала яркие шторы, которые привезла из Хивера. Иоганн со знанием дела красил оконные рамы, а Яспер Брокгаузен и его жена обнаружили склонность к садоводству, собрали команду добровольцев и принялись восстанавливать, что было возможно.

Мор выглядел гораздо привлекательнее к тому моменту, когда Анна получила весточку от доктора Крузера. Он находился в Англии, уже два раза встречался с Советом и просил лордов помочь ей. Если Господу будет угодно, усилия отправленного Вильгельмом посла принесут желанные плоды.

Анна ждала и ждала. Только на первой неделе июня получила она письмо от доктора Крузера, в котором тот сообщал, что король написал ее брату и обещал разобраться со счетами Анны. Крузер полагал, что за нее ходатайствовал архиепископ Кранмер.

Чувство облегчения было невероятное. Анна пошла в часовню, очищенную от слоев пыли, и встала на колени, дабы возблагодарить Господа. Потом она написала королю Эдуарду, выражая благодарность за его доброту к ней. Другое письмо было отправлено брату, которому она тоже говорила огромное спасибо за то, что тот прислал такого прекрасного заступника, как доктор Крузер, и сообщала о своем решении все-таки остаться в Англии.

Анна посчитала, что добрый доктор Крузер может поспособствовать ей в еще одном деле: затянувшийся спор по поводу рубки деревьев в Блетчингли отнимал много сил, и она попросила Крузера помочь разрешить его. Все сложилось удачно. Тайный совет дал ей разрешение распоряжаться по своему усмотрению домом и использовать окрестные леса, если она не будет разорять их и губить понапрасну. Производство и продажа угля дозволялись ей без всяких оговорок. Какая радость!

Анна торжествовала победу и представляла себе ярость сэра Томаса, когда тот узнает, как она обхитрила его, и тут в дверь постучал сэр Джон Гилдфорд.

— Пришло сообщение, что в Лондоне мор. Но вы не беспокойтесь, миледи. Летом часто возникают разные моровые поветрия. Здесь вы в безопасности. Мы почти в тридцати милях к северу от Сити.

Через день сэр Джон отважился заехать в Лондон, насколько посчитал благоразумным, и быстро вернулся встревоженный.

— Это потливая лихорадка, — сказал он собравшим вокруг придворным.

Послышалось испуганное аханье.

— Потливая лихорадка? — озадаченно переспросила Анна.

— Это ужасная болезнь, мадам, которая, кажется, поражает только Англию каждые несколько лет. Последняя вспышка была в тысяча пятьсот двадцатом году. Я слышал, что она возникает от затхлого воздуха. Больные начинают буквально обливаться потом, и происходит это совершенно внезапно. Никакие лекарства не помогают.

Анна содрогнулась. Она представила себе пораженного злой напастью Иоганна, умирающего Отто…

— Да, — подтвердил доктор Саймондс, который стал личным врачом Анны после доктор Сефера. — Человек может чувствовать себя прекрасно за завтраком и умереть к обеду. — Присущая Саймондсу спокойная вежливость сменилась мрачной тревогой. — Мадам, мы должны сделать так, чтобы в дом не допускали ни единого человека из Лондона. В прежние времена, когда вспыхивала лихорадка, она прокатывалась по всему королевству, и смертей было очень много.

Заговорил сэр Джон:

— В Эджваре, где меня предупредили о потнице, я слышал, что при дворе умерло несколько человек, и короля Эдуарда сразу перевезли в Хэмптон-Корт.

— Скажите мне правду. Мы здесь в безопасности? — спросила Анна доктора Саймондса. — У меня есть владения дальше от Лондона, мы можем искать убежища там.

— Пока мы не входим с контакт с посторонними, опасности нет.

— Еды у нас много, — вставил мейстер Шуленбург.

Это было все равно что сидеть в осаде. Лишь значительно позднее они узнали, что в Лондоне, где поднялась настоящая паника, умерло около тысячи человек. Вся жизнь там замерла, лавки были закрыты, горожане заперли двери домов и молились о спасении. В Море Анна и ее придворные двадцать дней провели в напряжении, будто хором задержали дыхание, постоянно следили друг за другом — нет ли признаков заражения? — и питались весьма скромно, так как погода стояла теплая и запасы мяса и рыбы в кладовой были небольшие.

Наконец в июле, когда Яспер работал в саду, какой-то человек прокричал через ограду, что лихорадка стихла и в округе не было случаев заболевания.

Постепенно жизнь вернулась в обычное русло. В сентябре Анну обрадовало приглашение леди Елизаветы посетить ее в Эшридже.

К восемнадцати годам Елизавета превратилась в стройную, полную достоинства женщину с острым умом и обширными познаниями в разных областях. У нее были волосы песочного цвета, желтоватая кожа и крючковатый нос — красавицей ее не назовешь, — но она обладала несомненным шармом, и Анна не сомневалась, что мужчины находят ее привлекательной.

Женщины поздравили друг друга с тем, что избежали лихорадки, и пошли в сад, наслаждаясь солнцем и делясь новостями. Анна поняла, что Елизавета в последнее время предпочитает держаться подальше от двора.

— Раньше у нас с братом были теплые отношения. Он называл меня своей милой сестрицей Трезвенницей, а теперь отдалился, к тому же меня угнетает официоз двора. Король — он как бог, которому нужно поклоняться. Ему еще нет четырнадцати, но он знает все. Я больше не могу находиться рядом с ним. А когда вижу его, он только и делает, что жалуется на Марию, которая требует, чтобы для нее устраивали мессы.

— Вера для нее больше, чем сама жизнь, — заметила Анна.

— Да, но мессы теперь под запретом. Лучше бы она перестала провоцировать короля и вела себя более прагматично, по вашему примеру. Вы были католичкой, но сменили веру, как все.

Разговор приобретал опасный оборот.

— Я частное лицо, — сказала Анна. — Мое подчинение новым порядкам не имеет значения для короля. Леди Мария — его наследница. Меня не удивляет его желание, чтобы она отказалась от месс, хотя я уверена, этого никогда не случится.

— Тогда будем молиться, пусть Господь сохранит моего брата в здравии и благополучии на много лет! — И Елизавета пошла дальше по посыпанной гравием дорожке, напевая что-то себе под нос; длинные волосы развевались у нее за плечами.

Январь 1552 года застал Анну снова в Блетчингли. Здесь она переваривала новость, что бывшему лорду-протектору отрубили голову.

— Он планировал свергнуть герцога Нортумберленда, — сказал сэр Джон.

Таким титулом недавно наделил себя Уорик, дабы подчеркнуть свое величие. Всего двенадцать лет назад этот человек был главным конюшим при дворе Анны, а теперь он верховный правитель Англии!

— Это вызвало протесты в народе, — продолжил Гилдфорд. — Люди считали Сомерсета добрым герцогом. Думаю, сам он тоже верил, что приговор в последнюю минуту отменят. Смерть он принял храбро.

— Этот человек никогда не был мне другом, — сказала Анна, — и все-таки мне жаль его.

Она вернулась к счетам, которые принес ей на подпись Яспер. С прошлой недели дефицит увеличился. Видимо, ей все-таки придется покинуть Англию.

Анна отложила счетоводную книгу и начала писать Вильгельму, сообщая ему о казни Сомерсета.

«Бог знает, что произойдет дальше, и все так вздорожало в этой стране, что я не знаю, как содержать дом. Если я решу вернуться в Клеве, то не доставлю вам проблем. Я больше не чувствую себя в Англии как дома».

Анна все еще не могла ни на что решиться, когда пришло письмо от Тайного совета с сообщением, что король даровал Пенсхерст сэру Уильяму Сиднею. Никаких извинений в письме не было, равно как и упоминания о том, что взамен ей предоставляется какой-нибудь другой дом. Анна написала ответ, в самых суровых выражениях возражая против этого решения, но не получила даже вежливой отписки.

— Может быть, так даже лучше, — сказал Отто, когда Анна ночью лежала в его объятиях. — У вас и без того есть три дома, которые нужно содержать.

— Лично я лучше имела бы один, — сказала ему Анна, — но, как принцесса Клеве, должна жить в соответствии с этим статусом. Если бы я могла устроить жизнь на свой вкус, у нас с вами был бы милый домик в деревне и я играла бы роль Hausfrau![49]

— А кем был бы я? — Отто засмеялся, щекоча ее и заставляя взвизгивать.

— Перестаньте! Люди нас услышат, — упрекнула его Анна.

После той ночи в гостинице они делили ложе при каждой возможности, и это было блаженством, хотя им все равно приходилось таиться. Анна знала, что большинство придворных с сочувствием относятся к ее положению, но они могли не одобрить поведение Отто, если бы тот обращался с ней как со своей женой. Только, разумеется, он этого не делал, потому что в самой главной радости им было отказано. Это вызывало досаду у них обоих, и часто, лежа рядом с Отто и лаская его тело, Анна испытывала всепоглощающее желание, но оно не пересиливало страха перед последствиями. Ей как будто на роду было написано все время жить в ожидании худшего. Вот что сотворила с ней Англия.

— Проблема больше у вас в голове, чем в реальности, — говорил ей Отто.

— Но Совет ясно выразил свое отношение, — возражала она.

— Это был Сомерсет. Теперь его нет.

— И вы думаете, Нортумберленд проявит больше сочувствия?

— Давайте просто поженимся, Анна, и к черту последствия!

И она всегда отвечала «нет», отказывая себе и человеку, которого любила.

В марте пришли радостные известия из Клеве. Два года назад герцогиня родила первого ребенка, Марию Элеонору. Теперь на свет появилась вторая дочь, которую Вильгельм назвал Анной в честь своей дорогой сестры. Анне хотелось присутствовать на крещении, но она не могла позволить себе такую поездку и вместо визита в Клеве послала племяннице серебряную погремушку со звенящими бубенчиками и свое благословение. Это было небольшим проблеском счастья среди в остальном унылой весны.

Совет неустанно стремился урезать содержание Анны. В апреле король приказал ей обменять поместье Бишам на другое, равное по стоимости, но его слуги забрали Бишам раньше, чем подходящая замена была подобрана. И ее так и не подберут, Анна это знала, сколько бы она ни протестовала. Потом Совет стал давить на нее, чтобы она обменяла свои земли в Кенте, но Анна уже была научена горьким опытом этой игры в обмены и резко отказалась, к большому огорчению лордов.

Как будто этого было мало, Яспер пришел к ней с унылым лицом и предупредил, что ее финансы опять находятся в угрожающем состоянии.

— Мадам, мы должны урезать расходы и на чем-то сэкономить.

— Хорошо, — согласилась Анна и даже не поинтересовалась, что он намерен предпринять, — настолько она устала от всего этого.

Но что еще урезать? Яспер все продумал. К столу стали подавать меньше блюд. Огонь тушили в девять, какая бы ни была погода. Следуя старому, принятому в Клеве обычаю, после этого часа не следовало употреблять никакой еды и питья. Свечи полагалось сжигать до конца и только тогда использовать новые. Последнее распоряжение вызвало наибольшее возмущение, потому что слуги привыкли забирать себе огарки после одного вечера использования. И, кроме того, было сокращено выделяемое на день количество эля.

Анна сознавала, что при дворе растет недовольство. Ее кузен, Франц фон Вальдек, теперь уже двадцатисемилетний джентльмен, служивший в ее покоях, возражал громче других и однажды вечером за ужином призвал к ответу Яспера.

— Как, по-вашему, это называется? — гневно спросил он, с отвращением указывая на свою маленькую порцию рыбы. — Ни соуса, ни какого-нибудь другого блюда. Мы с тем же успехом могли бы жить в монастыре.

— Там кормят лучше, могу поспорить, — ввернул Томас Кэри.

— Миледи Анна, — продолжил Франц, — ваш стол когда-то славился изобилием. Теперь гости не приходят. И пища день ото дня становится хуже.

— Мейстер Шуленбург в этом не виноват. Нам приходится жить по средствам.

— Нет, это его вина, — заявил Франц, тыча пальцем в Яспера.

— Простите меня, но с каких пор вам известно, как обстоят дела со счетами ее высочества? — возразил тот. — У нее нет денег, одни долги. Нам приходится экономить.

— Вы плохо управляли ее деньгами, вот что привело нас в такое положение! — рявкнул Франц.

— Не вам судить! — вспыхнул Яспер. — Не вам, с вашими восемью слугами, которых она обязана обеспечивать!

— Джентльмены, прекратите! — воскликнула Анна. — Франц, вы не в том положении, чтобы высказывать критику.

— Я просмотрел счетные книги. Они в безнадежном беспорядке.

— Это ложь! — взвился Яспер.

— Как вы смеете! — прошипела его жена Герти.

— Клянусь честью своей семьи, герр Брокгаузен, я не лжец, и вы возьмете свои слова обратно! — Франц побагровел.

Анна стукнула кулаком по столу:

— Я не потерплю таких безобразных сцен! Франц, я проверяю счета каждую неделю. Они не в беспорядке, вы преувеличиваете.

Фон Вальдек сердито глянул на нее:

— Мадам, меня огорчает, что вам так плохо служат. Это несовместимо с вашей честью и статусом, когда у вас при дворе процветает скаредность.

— С моей честью также несовместимо, чтобы мои люди голодали! Никто не был уволен и никто не ушел, не получив заработанного, так что если вы хотите сохранить своих восьмерых слуг, то лучше перестаньте жаловаться. — Она повернулась к кипевшему от гнева Ясперу. — Может быть, мы можем экономить как-нибудь иначе.

— Вы думаете, он не пытался? — вмешалась Герти.

— Я знаю, что пытался. — Анна умиротворяюще улыбнулась. Она не могла допустить, чтобы Брокгаузены, ее добрые слуги и верные друзья, чувствовали себя уязвленными. — Но давайте на досуге подумаем вместе, не найдется ли лучшего способа экономить деньги. А теперь сменим тему. Я слышала, скоро появится новый «Молитвослов» на английском языке.

Несмотря на все усилия Анны, ссора не закончилась. Затаенная вражда готова была вырваться наружу яростной перепалкой в любой момент, и Анна подозревала, что причин для нее больше, чем всплыло на поверхность.

Анна раздобыла немного денег, продав кое-что из своих драгоценностей. Однажды утром, дело было в июне, она сидела в саду в Хивере, перебирала вещицы, оставшиеся в изрядно опустевшем ларце, и размышляла, сможет ли расстаться с брошью, которую подарил ей король Генрих, как вдруг заметила, что рядом стоит Франц фон Вальдек и ждет, когда она обратит на него внимание.

— Франц, что я могу для вас сделать?

— Я бы хотел поговорить с вами, мадам.

— Садитесь, — предложила Анна, закрывая ларец.

Франц на мгновение заколебался.

— Как ваш близкий родственник, миледи, я подумал, составили ли вы завещание?

— Завещание?

— Проявить предусмотрительность — это мудро. Вы наверняка хотите, чтобы ваше имущество перешло к наследнику, которого вы выберете. Но если вы умрете без завещания, этого может не случиться.

— Франц, мне тридцать шесть, и я вполне здорова!

— Никогда не бывает слишком рано. Никто из нас не знает, когда его призовет Господь.

Это был печальный разговор для такого приятного летнего дня.

— Мы кузены, миледи, — не отступался Франц. — Если вы назовете меня своим наследником, я сделаю все возможное для защиты ваших интересов, так как они станут моими собственными.

«Ах вот оно что, — подумала Анна, — теперь ясно, отчего вам так небезразлично состояние моих финансов».

Вслух она сказала:

— Франц, я очень хорошо отношусь к вам, но вы ничего не выгадаете, став моим наследником, потому что я бедна. Все эти великолепные дома вместе с доходами, которые они приносят, после моей смерти вернутся в собственность Короны. Все, чем я владею, — это мои драгоценности и личные вещи.

— Я ищу не выгоды, — сказал Франц, — а скорее признания нашего родства и двенадцати лет моей службы. Как ваш законный наследник, я буду пользоваться большим авторитетом при вашем дворе и смогу лучше управлять делами.

Так вот в чем дело!

— Вы имеете в виду, что хотели бы следить за счетами?

— Да, а также иметь другие возможности. Я тоже испытываю финансовые затруднения. И надеялся, что по своей доброте вы могли бы передать мне что-нибудь из вашего личного имущества, чтобы я мог получить немного денег.

Приходилось лишь восхищаться его бесстыдством.

— Франц, — мягко сказала Анна, — если я умру, не оставив завещания, наследником моего жалкого состояния станет мой брат, а после него — сестра. Они мои ближайшие родственники, и будет только правильно, если наследство достанется им. И когда придет время, я хотела бы отблагодарить тех, кто хорошо служил мне. Давайте на этом остановимся.

Прекрасное лицо Франца затянуло облаком уныния.

— Что-нибудь еще? — более строгим тоном спросила Анна.

— Нет, миледи, — пробормотал он и ушел.

Через несколько мгновений появился Яспер.

— Не могу поверить тому, что только что услышал, — сказал он Анне.

— Вы подслушивали?

— Не намеренно. Я шел сообщить вашему высочеству, что доставили просроченную арендную плату за Норфолк, когда услышал, что Франц разговаривает с вами. Естественно, я подождал, пока он не закончит. Честно, мадам, его самонадеянность ужасает!

Анна тоже так думала, но не хотела разжигать вражду между своими придворными.

— Так что с рентой, Яспер? — сказала она. — Мы теперь богачи?

Вечером, когда Анна осталась наедине с Отто, она спросила, что он думает по поводу неожиданной просьбы Франца.

— Он молод и горяч, — ответил тот, — я рад, что вы поставили его на место.

— Но я сделала это по-доброму, — сказала Анна, проводя пальцами по золотистым волоскам на груди Отто с нежным восхищением: ее любимый мужчина и в тридцать восемь лет оставался стройным, сильным и мускулистым.

— Как младший сын, он не имеет наследства. Полагаю, не стоит винить его за то, что он пытается улучшить свое положение. Но путь он избрал неверный. Не знаю, что на него нашло в последнее время.

— Наверное, он считал свое будущее обеспеченным и не желает расставаться с привычным комфортом, терпя экономию.

Отто погладил ее по руке:

— Мне не нравится, как он придирается к Ясперу, тот ведь изо всех сил старается свести концы с концами.

— Яспер сегодня был очень сердит.

— Он показал мне счета. Его расстроили обвинения Франца, что они в беспорядке. Мне показалось, там все нормально.

Анна нашла губами губы Отто.

— Как я не люблю все эти распри. Они бросают тень на всех.

— Я поговорю с ними обоими, — пообещал Отто и заключил Анну в объятия.

Тактичный совет Отто конфликтующие пропустили мимо ушей. Яспер не разговаривал с Францем, а Франц не упускал возможности бросить ему очередной упрек. Придворные разделились на два лагеря.

Анна уже не знала, что делать, как вдруг пришло письмо от доктора Олислегера, из которого стало ясно, что Яспер написал ему и настоятельно рекомендовал поставить в известность Вильгельма о попытке Франца убедить Анну, чтобы та признала его своим наследником и передала ему часть своей собственности. По приказу герцога доктор Олислегер вызывал Франца в Клеве для объяснений и просил Анну проследить, чтобы тот выехал безотлагательно.

Анна испытала немалое облегчение при виде уезжающего разъяренного Франца и попросила Отто и сэра Джона лично проследить за его убытием и не допустить, чтобы тот затеял драку с Яспером. Атмосфера при дворе просветлела, и Анна начала надеяться, что Вильгельм не отпустит Франца назад.

В июле настроение ее еще улучшилось. Совет сообщил ей, что император наконец отпустил из плена курфюрста Саксонского. Анна не единожды обращалась к королю Эдуарду с просьбой посодействовать освобождению, и Сибилла писала ей, что сама неустанно добивается этого. К радостному удивлению Анны, Тайный совет поручил английскому послу просить императора о милосердии. С каким же удовольствием она представляла себе радость Сибиллы при воссоединении с любимым супругом!

В августе, вдохновленная поддержкой Совета в этом деле, Анна написала королю Эдуарду, принеся глубокие извинения за то, что ее расходы теперь превосходят доходы почти на тысячу фунтов в год. Она умоляла его величество проявить милость и оказать ей финансовую помощь.

Ответ пришел краткий и удручающий: король объезжал страну и решил не заниматься никакими выплатами до своего возвращения. Ее просьба не может быть удовлетворена, пока его величество не приедет в Лондон.

Часть пятая. Миледи Клевская

Глава 27

1553–1554 годы

Король умер.

Ходили слухи о болезни Эдуарда, но сэр Джон утверждал, что его величество совсем недавно появлялся у окна во дворце Гринвич и заверял собравшуюся внизу толпу, что с ним все в порядке, поэтому внезапная новость потрясла всех. Умереть в пятнадцать лет — это невероятная трагедия. Анна не могла выбросить из головы мысли о несчастном мальчике, которого превратили едва ли не в божество и изолировали от мира.

Что теперь будет?

— Следующая в ряду наследников — Мария, — сказал сэр Джон, когда они в тот вечер угрюмо сидели за ужином в Блетчингли.

— Это значит, мы все снова обратимся в католичество, — заметил мистер Кэри.

— Первым, кого она свергнет, станет Нортумберленд, — предсказал сэр Джон. — У нее нет причин любить его. Он энергично противился ее желанию слушать мессы и многое сделал для укрепления протестантской веры в Англии.

— Не могу представить, чтобы он отдал власть без борьбы, — сказал Отто.

Слова его оказались пророческими. Три дня спустя они узнали, к своему изумлению, что в Лондоне была объявлена королевой леди Джейн Грей. Анна пыталась осознать произошедшее.

— Кто она такая?

— Внучатая племянница короля Генриха, внучка французской королевы, — пояснил мистер Кэри. — Она еще девочка.

— И вышла замуж за сына Нортумберленда всего несколько недель назад, — продолжил сэр Джон. — Думаю, герцог давно уже спланировал все это. Говорят, король Эдуард на смертном одре изменил порядок престолонаследия и лишил прав на него своих сестер.

— Интересно, что предпримет принцесса Мария, — задумчиво проговорила Анна, сильно тревожась и за Марию, и за Елизавету.

— А что она может сделать? — пожал плечами мистер Кэри. — Она всего лишь женщина, у нее нет в распоряжении никаких ресурсов.

— Но правда на ее стороне, — возразил сэр Джон. — Как законник, я могу заявить вам со всей определенностью, что воля, выраженная на смертном одре даже в письменной форме, не может отменить акт парламента. Так что леди Мария — наша законная королева.

Не успел он произнести эти слова, как входная дверь с грохотом распахнулась и в холле послышался какой-то шум. Явился сэр Томас Каварден, одетый и обутый для верховой езды.

— Миледи… — Он поклонился Анне, кивнул остальным, потом посмотрел на остатки мяса на столе.

Анна подумала: где он был и почему упорно приезжает в Блетчингли, когда она здесь? Все же с годами она пообвыклась с его манерами. По крайней мере, больше он не делал ей никаких сомнительных предложений.

— Присоединяйтесь к нам, сэр Томас, — сказала Анна, повинуясь правилам вежливости, которые обязывали пригласить гостя к столу.

— В холле лежит письмо для вас, — сказал Кавардену мистер Кэри.

Сэр Томас забрал его и вернулся, пробегая глазами написанное.

— Это от Совета, — сказал он, — всем помощникам шерифов, шерифам и судьям Суррея.

О сути послания Каварден ничего не сказал. Значит, он был не при дворе, иначе Совету не пришлось бы писать ему сюда. Может, объезжал округу, собирая силы в поддержку королевы Джейн?

Разговор вновь перешел на важные новости дня, но сэр Томас не проявлял желания участвовать в нем. Анна ожидала, что он с ликованием примет перспективу воцарения на английском троне очередного монарха-протестанта, но Кавардена, казалось, это не интересовало.

Прошла неделя, новых известий не поступало. Потом сэр Томас получил еще одно письмо, на этот раз с королевской печатью. Анна увидела Кавардена торопливо идущим на конюшню, пока собирала букет цветов для гостиной.

— Мне нужно ехать в Лондон! — крикнул он ей, оглянувшись через плечо. — Нужны палатки для гарнизона Тауэра, где находится королева.

Сэр Томас отсутствовал два дня, на третий к воротам Блетчингли подошел какой-то возчик и сказал привратнику, что леди Марию объявили королевой, а леди Джейн свергнута. Привратник схватил его за рукав и потащил к дому.

— Я слышал объявление на рыночной площади в Рейгейте, леди, — сминая в руках шапку, сказал мужчина Анне, вокруг которой в холле собрались все придворные. — Герольд сказал нам, что королева Мария подняла свой штандарт в Норфолке, и все местные объединились вокруг нее, остальные части королевства сделали то же самое. Изменник Нортумберленд взят под стражу.

— А что с леди Джейн? — спросила Анна, придя в трепет от известия о триумфе Марии.

— Она в Тауэре.

Анна отправила возчика на кухню, чтобы его там накормили, и повернулась к своим придворным:

— Мы все должны молиться за королеву Марию. Пусть Господь дарует ей долгое правление!

Казалось странным, что ими управляет королева, но Анна была уверена: Мария достойно справится с задачей. Она пришла к власти на волне широкой народной поддержки, это было очевидно.

Устроившись в кабинете, Анна написала письмо с поздравлениями новой королеве. За дверью матушка Лёве громко изъявляла радость по поводу того, что они теперь снова смогут открыто следовать обрядам своей веры. Анна немного посидела одна, наслаждаясь моментом, потом вдруг вспомнила о сэре Томасе. Он, вероятно, поскакал навстречу опасности. Неужели его схватили, когда он доставлял палатки в Тауэр? Или Каварден услышал новость о смене правительницы до того, как оказался в Блэкфрайарсе, и избежал ареста? Спасет ли это его от гнева королевы Марии, которая наверняка узнает о его близких отношениях с Нортумберлендом?

К своему ужасу, Анна поняла: ее собственные связи с сэром Томасом могли вызвать подозрения, что и она тоже поддерживала узурпаторшу Джейн. Но нет, Мария ни за что в это не поверит. Мария была ей другом.

Несколько недель Анна провела в тревожном ожидании. Наконец в Хивер пришло сообщение: ее вызывали в Лондон на коронацию королевы.

— Какое облегчение и какая радость! — сказала она Отто, показывая ему письмо. — Я глубоко тронута, что ее величество считает меня достойной такой чести. Она, конечно, понимает, что я с ней одной веры и меня обрадует возвращение Англии к истинной религии.

— Так вы полагаете, она в самом деле вернет королевство к покорности папе?

— Я в этом не сомневаюсь, Отто. Теперь дела у нас пойдут гораздо лучше!

Анна распорядилась, чтобы при ее дворе открыто служили мессы, и попросила всех присутствовать на них. Неделя шла за неделей, новости о начавшихся крупных изменениях достигали Хивера. Говорили, что Господь сжалился над Своими людьми и Своей Святой Церковью в Англии и проявил благую волю через деву по имени Мария. Анна подумала, будут ли выражать недовольство английские протестанты? Но пока никаких выступлений против восстановления старой веры не было. Несомненно, это произошло оттого, что королева опубликовала эдикт с обещанием не принуждать своих подданных к следованию католическим обрядам.

Анна представляла, как радуется Мария обретенной свободе почитать Господа так, как ей хотелось. По словам сэра Джона Гилдфорда, мессы при дворе теперь служили по шесть, а то и по семь раз на дню.

— А что с миледи Елизаветой? — спросила Анна. — Она ведь горячая сторонница протестантства.

— Леди Елизавета пока не появлялась при дворе, но я уверен, будет поступать так, как угодно королеве. Она не станет снова рисковать лишением права на престол.

Барка была наполнена дамами, которые выглядели экзотическими птицами в своих красивых нарядах и возбужденно обсуждали коронацию и предстоящие торжества. Снова чувствуя себя королевой, Анна, облаченная в пурпурный бархат, сидела в каюте и махала рукой собравшимся на берегу толпам людей. Они поймут, кто она, когда увидят развевающийся на ветру вымпел с ее гербом.

Возглавляла вереницу торжественно шедших к Тауэру судов барка королевы. Когда она повернула к Корт-гейт, пушки дали с пристани мощный залп салюта. Анна вспомнила о тех несчастных, которые томились здесь когда-то или встретили смерть: Кромвель, Екатерина Говард, братья Сеймуры, теперь вот леди Джейн Грей была замурована где-то за толстыми стенами крепости. Анна сошла на берег, и ее повели через внешний пояс оборонительных стен в отведенные ей апартаменты в королевском дворце. По пути она размышляла: как чувствует себя Джейн, слыша суету приготовлений и радостные крики, которыми люди встречали прибытие королевы. Но сейчас не время думать об этом. Сегодня нужно праздновать, и вот уже навстречу ей, раскинув руки для объятий, идет леди Елизавета.

Через два дня, ранним погожим сентябрьским утром, Анна забралась в карету, которую должна была делить с Елизаветой. Ей оказали большую привилегию, к тому же они ехали сразу за открытыми конными носилками королевы. Елизавета, одетая в такое же, как у Анны, алое бархатное платье, уже заняла свое место с видом по ходу. Подобрав юбки, Анна уселась напротив. Внутри карета тоже была отделана алым бархатом и имела балдахин из серебристо-белой парчи для защиты от неблагоприятной погоды.

— Вы ждете коронации, миледи Анна? — спросила Елизавета, острым взглядом окидывая все, что происходило вокруг них во внутреннем оборонительном поясе Тауэра.

— Жду с воодушевлением, и это большая честь — участвовать в церемонии вместе с вашей милостью. — Анна улыбнулась.

Ни единым словом, ни даже выражением лица Елизавета не показала, что не одобряет религиозную политику сестры. Тем не менее на мессе в капелле Святого Иоанна она не присутствовала. Анна наблюдала за королевой, которая с глубокой набожностью и исполненным благоговения лицом встала на колени, потом заметила, как та искоса глянула на пустующее место Елизаветы и явно огорчилась. Мария, конечно, пообещала, что не станет принуждать своих подданных следовать ее вере, но Елизавета была ее наследницей. Неужели она не могла пойти на компромисс со своей совестью, дабы ублажить королеву?

Главные дамы двора усаживались в карету, которая поедет следом за ними; множество камеристок из свиты забирались на коней в красных бархатных попонах, сочетавшихся с платьями женщин. Наконец огромная процессия медленно двинулась вперед — из Тауэра в лондонский Сити, куда королева официально вступала, чтобы ее приветствовали лорд-мэр и знатные горожане. Анна видела на голове Марии маленькую корону, которая покачивалась, когда королева кивала в ответ на приветственные крики толпы и при виде живых картин, устроенных в честь нее по пути. Улицы по случаю коронации украсили декоративными тканями, по ходу движения королевской процессии установили триумфальные арки и платформы для живых картин. Анна любовалась праздничным убранством города и пестрой толпой счастливых, машущих руками людей. В ушах ее гремели приветственные крики, звуки фанфар и небесные хоры детских голосов. Так они приехали в Вестминстер.

На следующий день Анна стояла в холодном здании Вестминстерского аббатства и смотрела, как епископ Гардинер возлагает корону на голову Марии. Она удивлялась, что случилось с ярым протестантом епископом Кранмером, который должен был проводить службу, но спрашивать ей не хотелось.

Позже они с Елизаветой в сияющем свете тысяч свечей сидели рядом у края стола королевы на коронационном банкете в Вестминстер-Холле. Как приятно было видеть улыбавшуюся ей с другого конца стола Марию и наслаждаться такой великой милостью! Это предвещало Анне счастливое, обеспеченное будущее.

Торжества завершились, и Анна вернулась в Блетчингли, страстно желая рассказать сэру Томасу Кавардену о коронации, на которую того не пригласили, и показать ему, кто из них теперь на коне. Однако Кавардена дома не оказалось, что слегка расстроило Анну. У сэра Томаса, похоже, всегда имелись какие-то таинственные неотложные дела, и она снова подумала, что ему повезло избежать суда после вступления на престол королевы Марии.

Анна надеялась, что милость Марии распространится на ее финансовое положение. В прошлом году она поменяла свой усадебный дом в Бишаме на Уэстхорп в Саффолке, прекрасный дворец, на который возлагала большие надежды. Но оказалось, что содержать его очень дорого, и долги Анны опять возросли.

Она удивилась и обрадовалась, увидев доктора Крузера, который приехал от ее брата.

— Его высочество прислал меня, мадам, дабы удостовериться, что ваше содержание подтверждено новой королевой, которой я уже выразил свое почтение. Я привез письма от герцога и герцогини с поздравлениями ее величеству со вступлением на престол и выражением надежды, что теплая дружба между Англией и Клеве продолжится.

— Я надеюсь на это, — сказала Анна, проводя его в большую гостиную, которой пользовалась по утрам, и предлагая сесть в кресло напротив нее по другую сторону очага. Потом она налила доктору Крузеру вина и заняла свое место.

— Я уверена, королева позаботится о том, чтобы я не прозябала в нужде, — сказала Анна. — Несколько знаков ее благоволения я уже получила.

Она рассказала гостю о коронации и заметной роли, которую в ней сыграла.

Доктор Крузер одобрительно кивал, но выражение его лица оставалось серьезным.

— Миледи, несмотря на милости королевы, вы не можете рассчитывать, что она будет регулярно пополнять ваши доходы. Герцог Вильгельм хорошо понимает, что ваших средств теперь явно не хватает на покрытие расходов и это королевство полностью обанкротилось.

— Я уверена, королева поможет мне, — возразила Анна.

— Она сама вам об этом сказала?

Анна вынуждена была признать, что нет.

— В таком случае, мадам, у меня есть план, которому вы можете последовать. На этой неделе состоялось заседание парламента, и первый изданный им акт объявил брак родителей королевы законным.

«Мария, должно быть, очень этому рада», — подумала Анна.

— Учитывая это и выказанную вам благосклонность, ваше высочество может предпринять шаги для признания законным и вашего брака с королем Генрихом, чтобы пользоваться землями и привилегиями вдовствующей королевы. Сейчас тут нет вдовствующей королевы, которая могла бы потребовать их для себя, и не появится еще много лет.

Анна изумленно смотрела на него:

— Но парламент и собор духовенства объявили мой брак недействительным.

— Теперь это едва ли имеет значение. Сейчас ситуация такова, что доход от выделенного вам содержания будет удержан, если вы покинете Англию, но ваш брачный договор устанавливал для вас возможность сохранить за собой земли, если вы вернетесь в Клеве вдовой. Таким образом, если вам удастся доказать законность своего брака, вы станете богатой женщиной с почетным статусом вдовствующей королевы.

Это был дерзкий и сомнительный план, но, учитывая милость королевы, он мог сработать.

— Вы поможете мне составить письмо к Совету, доктор Крузер? — спросила Анна.

Она ждала и ждала ответа. Когда он пришел, в нетерпении сломала печать. «Совет ознакомился с ее просьбой, — читала Анна, — но это дело придется отложить на неопределенное время, до тех пор пока не будут разрешены более неотложные и важные вопросы».

По крайней мере, они не сказали «нет».

Сэр Джон говорил, что «более неотложные вопросы» включали в себя брак королевы. Рассматривали нескольких вероятных женихов, в том числе и принца Филиппа Испанского, сына и наследника императора, которого вроде бы предпочитала другим претендентам сама Мария. Вильгельм написал Анне, предлагая другого искателя руки королевы, своего шурина Фердинанда Габсбурга, эрцгерцога Австрийского, сына племянника императора Фердинанда, короля Римского, Богемии и Венгрии, наследника Священной Римской империи. Король Фердинанд жаждал этого союза, — заявлял Вильгельм, и Анна сразу поняла, что этот брак укрепит ее положение в Англии.

Доктор Крузер вернулся в Клеве, и Анна по велению Вильгельма облачилась в свое самое пышное платье из алой с золотом парчи и отправилась в Гринвич, где ей сразу дала аудиенцию королева.

— Моя дражайшая Анна, — сказала Мария, протянув руку для поцелуя, а потом тепло обняв гостью. Она была великолепно одета и увешана драгоценностями; хрупкая фигурка тонула в роскошном платье.

— Надеюсь, я застаю вашу милость в добром здравии и процветании.

— Да, так и есть. Мой кузен император прислал нового посла, месье Ренара, и этот человек оказывает мне неоценимую помощь.

Анна подивилась про себя: «Неужели королеве Англии не зазорно полагаться на советы иностранного посланника?» — а вслух сказала:

— Я рада за ваше величество.

— Мне нужен человек, который искренне принимал бы мои интересы близко к сердцу, — призналась Мария. — Я не могу рассчитывать на свой Совет. Все лорды поддерживали узурпаторшу Джейн. Что мне было делать? Не могла же я казнить их всех за измену. Поэтому членов Совета привели к присяге, и я слежу за ними, надеясь, что они не нарушат клятвы верности мне. Но что я могу сделать для вас, Анна?

— Тут дело, скорее, в том, чем я могу посодействовать вам. — Анна улыбнулась, вдохновленная откровенностью Марии. — Мой брат предлагает эрцгерцога Фердинанда в качестве превосходного мужа для вас, и, насколько мне известно, сам эрцгерцог тоже страстно желает завоевать руку вашего величества.

О ужас! Мария как будто пришла в уныние от ее слов.

— Надеюсь, вы не считаете, что я вмешиваюсь не в свое дело, — поспешно пролепетала Анна.

— Нет, совсем нет, друг мой, — сказала королева. — Эрцгерцог — подходящий кандидат, но мое сердце склоняется к принцу Испании.

Значит, слухи ходили правдивые. Мария хотела выйти замуж за Филиппа.

— Я видела его портрет, — выдохнула королева, и глаза ее засияли. — Он такой… милый. — Мария покраснела. — Кажется, никто другой мне не понравится. Скоро все решится.

Анна едва не взмолилась: ваше величество, не влюбляйтесь в портрет! Она на собственном опыте знала, какой катастрофой это может обернуться. Вместо этого она сказала:

— Надеюсь, принц окажется похожим на свое изображение, — понимая, что ее слова звучат скептически.

— Меня заверили, что сходство удивительное, — отозвалась Мария. — Прошу вас, скажите своему брату, что я ценю его заботу о моем счастье и почтила бы вниманием эрцгерцога, если бы мое сердце не было отдано другому.

— Я передам ему это, мадам, — пообещала Анна, стараясь не выдать тревоги.

— А теперь, — сказала Мария, — прогуляйтесь со мной по галерее. И я послушаю ваши новости.

Наступил новый, 1554 год, но Анна до сих пор не получила никаких известий от Совета, что неудивительно: лордов занимали гораздо более насущные вопросы. Решение королевы выйти замуж за испанского принца вызвало бурные протесты в Англии и стоило ей значительной доли народного одобрения, которым было встречено ее вступление на престол. Подданные королевы не хотели иметь над собой короля-иностранца, и еще меньше — гонителя протестантов: Филиппа обвиняли в поддержке испанской инквизиции. Страна бурлила недовольством.

Анна ощущала отзвуки этого гнева и в сэре Томасе Кавардене, который приехал на Рождество в Блетчингли и остановился в Хекстолле. Его возмущение прорвалось наружу, когда, как только были сняты праздничные украшения, явились посланные Марией офицеры и потребовали именем королевы, чтобы Каварден передал им хранящиеся у него оружие и доспехи для защитников Лондона.

На улице послышались крики. Анна открыла окно и увидела, что происходит. Там был сэр Томас, его горячее дыхание вырывалось в морозный воздух облаками пара; он громко протестовал, заявляя, что ему необходимо оружие для защиты дома от нападений. Анна подумала о хранящемся в амбаре арсенале; оружия там лежало гораздо больше, чем требовалось для охраны поместья!

Она беспокоилась за королеву: от кого Мария собиралась защищать Лондон? Неужели народное возмущение браком с испанцем настолько велико, что та опасалась бунта?

Нет, скорее всего, сэра Томаса Кавардена, ярого протестанта, подозревали в замыслах организовать беспорядки. Анна наблюдала, как он в ярости протопал в сторону амбара, созывая на ходу своих людей, чтобы те помогли вынести затребованное королевой оружие, и скрылся за домом.

Увидев нагруженную повозку, она поняла, что Каварден отдал лишь малую часть своего арсенала. Что за игру вел сэр Томас? Планировал поднять восстание? Или решил сохранить остальное оружие для себя на случай, если в будущем ему потребуется защита?

Анна не могла успокоиться, но не смела доверить свои опасения никому, даже Отто или матушке Лёве. Матушка Лёве постарела, и беспокоить ее не хотелось. А Отто наверняка начнет уговаривать, чтобы она сообщила о своих подозрениях королеве. Но что, если поведению сэра Томаса имелось совершенно невинное объяснение? Ее отношения с этим человеком были непростыми и в лучшие времена. Если она донесет на него за накопление запасов оружия, это может испортить их навсегда. Анна не желала чувствовать себя парией в собственном доме, а потому постаралась успокоиться и не думать о том, что лежит в амбаре.

На последней неделе января в холле дома Анны, к ужасу хозяйки, появился сэр Уильям Говард с отрядом стражи и потребовал, чтобы ему сказали, где сэр Томас.

Анна разволновалась и послала Иоганна найти его. Добрую четверть часа спустя, на протяжении которой лорд Уильям нетерпеливо расхаживал взад-вперед по комнате и отказался от робко сделанного Анной предложения перекусить, сэр Томас показался в дверях.

— Лорд Уильям, что вам нужно? — резко спросил он. — Я спокойно живу у себя в доме в полной безмятежности, безупречном порядке и послушании королеве, а вы являетесь и нарушаете мой покой!

— Тем не менее, сэр Томас, вы должны последовать со мной, — не дрогнув, заявил лорд Уильям. — Вам придется предстать перед судом Звездной палаты[50] в Вестминстере. Лорд-канцлер хочет задать вам несколько вопросов.

Так как лорд-канцлером теперь был Гардинер, Анна подумала, что сэру Томасу придется нелегко. Кавардена увели. Анна смотрела ему вслед и думала, как воспримет это печальное событие его бедная жена и стоит ли ей самой заявить об оставшихся в амбаре запасах оружия. Но было глупо ввязываться в эти великие дела, к тому же не имелось никаких доказательств, что сэр Томас собирался использовать это оружие для неких крамольных целей.

Вскоре он вернулся, оставшись на свободе.

— Ну, мне удалось убедить Совет в своей лояльности, — прорычал Каварден и тяжело опустился в кресло у камина, не прося разрешения, притом что Анна осталась стоять. — Мне приказали вооружить своих людей здесь и быть наготове, чтобы выступить немедля. В Кенте восстание против испанского брака под руководством сэра Томаса Уайетта. Совет собирает силы для его подавления.

— Восстание? — эхом отозвалась Анна, почти забыв, что Каварден назвал своими людей в Блетчингли, когда большинство из них на самом деле были ее людьми. — Кент недалеко отсюда!

— Не беспокойтесь так, миледи. Их быстро утихомирят. Тем не менее королеве нужно хорошенько подумать, стоит ли настаивать на этом браке. Восстание доказывает, насколько сильно в народе недовольство им.

По крайней мере, Анне больше ни к чему было беспокоиться из-за оружия, тайно припасенного сэром Томасом. Совет явно знал, что у него осталось кое-что в арсенале, иначе лорды не стали бы просить его вооружить своих людей. Она поступила правильно, не сделав доноса на него.

На следующий день Анна была в этом уже не так уверена. Снова появился лорд Уильям Говард с сэром Томасом Сондерсом, шерифом Суррея, и потребовал сдачи всего неиспользуемого оружия и доспехов, какие хранятся в Блетчингли. Анна стояла в холле, пока сэр Томас спорил с ними.

— Милорд, мой патент на должность смотрителя пиров и палаток позволяет мне иметь здесь сорок вооруженных слуг.

— Да, сэр Томас, но, кроме того, вы организовали склад оружия, как сами заявили нам, а мы получили сведения, что вы сделали это для помощи мятежникам.

— О, прошу вас! — протянул Каварден. — Сондерс, вы меня давно знаете. Разве я способен на такое?

Сэр Томас Сондерс холодно взглянул на него:

— Последнее, что я слышал, Каварден, — это что вы были самым горячим евангелистом в Суррее. Вы арестованы и останетесь здесь, в Блетчингли, под моим надзором.

Анна разозлилась:

— Сэр Томас, это мой дом, и я не хочу держать под своей крышей человека, которого подозревают в сговоре с мятежниками.

Каварден злобно глянул на нее, однако Сондерс поклонился:

— Мадам, простите меня. Я заберу сэра Томаса в свой дом в Рейгейте, пока его не вызовут в Лондон для допроса. Каварден, собирайтесь! Мы не должны больше доставлять неудобств леди Анне.

Протестующего сэра Томаса увели.

И снова Анна и ее придворные с недобрыми предчувствиями ожидали новостей, которые доходили до них урывками благодаря возчикам, разносчикам и торговцам, ездившим за границу со своим товаром.

Флоренц де Дьячето вернулся из Дании, где выполнял поручения покойного короля Эдуарда, и рассказал о том, что слышал, проезжая через Кент:

— Правительство явно напугано. Несколько писем, которые я вез, и золотая цепь, подаренная мне королем Дании, были конфискованы портовыми чиновниками в Дувре. Ряды армии бунтовщиков пополняются день ото дня. Они идут на Лондон. Некоторые говорят, что сэр Томас Уайетт верен королеве и хочет только заставить ее отказаться от брака с испанцем. Другие убеждены в его намерении свергнуть Марию и поставить на ее место леди Елизавету, что, по общему убеждению, является изменой.

Анна с некоторой досадой поняла, что недостаточно хорошо знает Елизавету и не способна предсказать, согласится ли та на такое злодейство. Слыша о народных выступлениях в других частях страны, она задавалась вопросом, не опасно ли им оставаться в Блетчингли. Но принадлежавший ей Дартфорд находился в Кенте, откуда как раз расползалось восстание, а до Мора было слишком далеко. Любое путешествие наверняка окажется крайне опасным.

Слуга Кавардена сообщил в письме, что его хозяина отвезли в Лондон для допроса, который произведет лорд-канцлер, а мятежники теперь стекаются к столице.

О развязке истории они узнали позже, из письма одного знакомого сэра Джона в Уайтхолле. Королева, да благословит ее Господь, пошла в ратушу и объединила людей вокруг себя вдохновенной речью. Лондон закрыл ворота перед мятежниками. Через несколько дней бунт сошел на нет. Уайетт был схвачен, а сэру Томасу Кавардену Совет приказал оставаться в своем доме в Блэкфрайарсе.

Анна каждый день молилась об избавлении королевы от опасности и теперь благодарила Господа за Его милость к Марии.

Когда дороги снова стали безопасными, сэр Джон посчитал своевременным лично съездить ко двору. По возвращении он присоединился к Анне, Отто, Ясперу и матушке Лёве за ужином. Все стали расспрашивать его о новостях.

— Многие полагают, что леди Елизавета была вовлечена в мятеж, — сказал им сэр Джон. — Я слышал, ее будут допрашивать. Но леди Джейн находится в большей опасности. Ее отец присоединился к восставшим в центральных графствах и объявил свою дочь истинной королевой. В такую глупость невозможно поверить. Джейн и без того уже приговорена к смерти, но королева отложила исполнение приговора. Теперь Совет требует от нее казни леди Джейн, так как, пока та жива, ее будут воспринимать как предводительницу мятежных протестантов. Говорят, королева не хочет казни, потому что леди Джейн всего семнадцать лет и она не причастна к последним предательствам.

Анну передернуло. Джейн поступила глупо, приняв корону, хотя, вероятно, выбор у нее был невелик. Но умереть насильственной смертью в таком юном возрасте — это было ужасно. Анна встретилась взглядом с Отто и прочла в его глазах схожие мысли.

— Чего добились мятежники? — спросила матушка Лёве. — Ничего, кроме смерти и несчастий.

— Да, — согласился сэр Джон. — Виселицы, кажется, стоят в Сити на каждом перекрестке. Невозможно укрыться от запаха гниющей плоти.

Анна скривилась, ее затошнило.

— Думаю, за этим стояли французы, — высказал предположение Яспер.

— Возможно, — согласился сэр Джон. — Король Генрих[51] резко против брака королевы с испанским принцем. Он не хочет, чтобы Филипп перескочил через Канал на Английский берег.

— Именно поэтому Уайетт поднял восстание, — заметил Яспер. — Он предвидел, что Англия будет вовлечена в войны Испании.

— Я не одобряю мятежников, — вступил в разговор Отто, — но, может быть, в его действиях был смысл.

— Он за это лишится головы, — пробормотал сэр Джон, — вместе с леди Джейн и ее отцом.

Гилдфорд не ошибся, что подтвердилось во время его следующего визита ко двору.

— Леди Джейн казнили сегодня утром, — мрачно сказал сэр Джон, когда Анна приветствовала его по возвращении.

Она перекрестилась, с ужасом представляя, что пережила эта юная девушка. Не важно, что знакомы они не были. Новость мрачной тенью легла на весь день, Анна чувствовала подавленное настроение своих придворных.

В тот вечер она услышала стук копыт и подошла к окну посмотреть, кто едет. Узнав лорд-канцлера Гардинера и своего бывшего секретаря лорда Паджета, возглавлявших небольшую группу всадников, Анна ахнула. Зачем они приехали? Разве не знают, что сэр Томас в Лондоне? Или Кавардена отпустили и они думают, что застанут его в Блетчингли?

Анна заставила себя неторопливо выйти в холл и принять советников. Ситуация напоминала те мрачные дни, когда велось дело об аннулировании ее брака и она всякий раз пугалась, не зная, что принесет ей очередной визит членов Тайного совета.

— Господа лорды, добро пожаловать, — сказала Анна, протягивая руку, над которой советники по очереди склонились. — Чему я обязана таким удовольствием?

Гардинер посмотрел на нее орлиным взором:

— Мы хотели бы задать вашему высочеству несколько вопросов по поводу недавнего восстания.

Им нужна информация про Кавардена. Анна сглотнула. Лучше ей умолчать, что она знала о хранящемся в амбаре оружии.

— Буду рада помочь всем, чем смогу. Пройдите в мою гостиную, и я прикажу слугам подать вам какое-нибудь угощение.

Советники последовали за ней, Анна знаком показала, чтобы они все сели за стол, на котором мгновенно появились вино и маленькие пирожные. Когда дверь за слугами закрылась, хозяйка молча ждала вопросов.

Тишину нарушил Гардинер:

— Мадам, королева получила сведения, что вам было известно о заговоре бунтовщиков и вы плели интриги вместе со своим братом герцогом Клевским и королем Франции с целью помочь леди Елизавете захватить трон.

Анна онемела. Она уже видела себя арестованной, томящейся в Тауэре, стоящей на коленях перед плахой… Неужели она пережила развод ради того, чтобы дойти до такого? Позор, боль… когда она ничего не сделала!

— Вы ничего не скажете в свою защиту? — спросил Паджет.

Анна обрела голос:

— Нет, милорд. Я слишком обескуражена. Мне ни к чему защищаться. Невозможно поверить, что ее величество считает меня способной на такое предательство. Кто говорит обо мне такие вещи? Все это ложь!

Гардинер строго поглядел на нее:

— Мы разберемся. На самом деле ее величество держится мнения, что Господь каким-то чудом сделал так, что измена вышла наружу, и снабдил ее средствами положить ей конец наказанием виновных. В противном случае ересь снова заполонила бы королевство, а ее величество лишилась бы всего достояния и Англия подпала бы под власть французов. Поэтому она решительно намерена вершить строгое правосудие и укрепить свое положение на будущее.

— Какая измена? — спросила Анна. — Я ни в чем не виновата.

— Вы близки с леди Елизаветой, не так ли?

— Я бы не сказала, что близка, совсем даже нет. Я редко вижусь с ней.

— Но вы близки с сэром Томасом Каварденом.

Анна с самого начала знала, что этот человек доставит ей неприятности.

— Он арендует один из моих домов. Но не должен находиться здесь в одно время со мной, однако регулярно изобретает предлоги, чтобы обойти этот запрет.

— И вы никогда не пытались препятствовать этому?

— Милорд, вы должны знать, что это за человек. Он способен запугать кого угодно, и мне не нравится скрещивать с ним мечи слишком часто. Это мой дом, и я предпочитаю жить здесь спокойно.

— Вам известно, что Каварден близок с леди Елизаветой и она держится хорошего мнения о нем? — Глаза Гардинера были как сталь.

— Я этого не знала. Он хранит свои дела в большом секрете.

Паджет наклонился вперед. По ходу разговора он делал какие-то заметки:

— Ваш слуга, Флоренц де Дьячето, вернулся из-за моря как раз в момент, когда вспыхнуло восстание. При нем были письма и памятный подарок от короля Дании — лютеранина, которого подозревают в попытке содействовать мятежникам. Мадам, вы отрицаете, что послали своего слугу к нему за помощью?

— Разумеется! Это чепуха! Флоренца послал в Данию покойный король Эдуард. Я даже не знаю, в чем состояла его миссия.

— Значит, он действовал не от вашего имени?

— Нет. — Анна выдержала взгляд Паджета, думая о необходимости предупредить Флоренца: пусть знает, что о нем говорят.

Гардинер возобновил атаку:

— У нас есть причины полагать, что король Франции может пойти войной на Англию, стремясь помешать браку королевы с испанским принцем. Мадам, вы можете назвать мне какую-нибудь другую причину, по которой король Генрих захотел бы войны с Англией?

Анна была ошеломлена.

— Понятия не имею, почему вы задаете мне такие вопросы, милорд.

— Не может ли быть причиной просьба леди Елизаветы, чтобы он отомстил от лица герцога Клеве за развод с вами короля Генриха?

Анна разинула рот:

— Это смехотворно! И к чему? Мой развод состоялся четырнадцать лет назад, и я никогда не выражала недовольства им. Я всегда старалась сохранить дружбу между Англией и Клеве.

— Мы полагаем, леди Елизавета надеялась побудить протестантских принцев Германии к тому, чтобы они направили свои армии против Англии и таким образом посодействовали мятежникам, что помогло бы ей захватить трон.

— И вы думаете, я попросила ее сделать это? Господа лорды, это нелепо!

— Совет так не считает, равно как и посол Испании. Просьба леди Елизаветы, обращенная в ваших интересах к герцогу Клеве, подразумевает, что вам было известно о заговоре и вы, вероятно, активно в нем участвовали.

Анна боролась с отчаянием.

— Я ничего обо всем этом не знаю! — вскричала она. — С леди Елизаветой я в последний раз общалась на коронации.

Гардинер и Паджет сохранили невозмутимость. Паджет вынул из сумки письмо и протянул его Анне:

— Прочтите это, мадам. Послание от самого императора, там говорится, что вы были инициатором этого заговора и подбили леди Елизавету выступить посредницей. Именно по вашему требованию король Франции обещал герцогу Клеве отомстить за явные обиды, нанесенные вам и ему.

Анна читала письмо, и в ней закипала ярость.

— Какие обиды? — недоумевала она. — Покойный король Генрих был добр ко мне. Наш брак расторгли по основательным причинам, и я никогда не оспаривала их.

— И тем не менее недавно вы просили Совет признать его законным ради вашей личной выгоды. Мадам, ваше двуличие очевидно.

— Я поступила так по совету посла моего брата. Он сказал, это закрепит мои права на приданое и решит финансовые проблемы, а законен или незаконен брак, теперь не имеет значения. — Гардинер хотел было что-то сказать, но Анна подняла руку, не давая ему прервать ее. — Господа лорды, я говорю правду. Кроме тревог по поводу денег, в Англии меня все устраивает. Я ни на кого не в обиде за расторгнутый брак. И вообще не желаю участвовать в публичных делах. Зачем мне подвергать себя опасности, что королева Мария лишит меня своих милостей?

— Может быть, леди Елизавета пообещала осыпать вас еще большими? — мягко заметил Паджет.

— Я бы самым решительным образом отказалась.

Гардинер вздохнул:

— Значит, вы все отрицаете?

— Разумеется. Я верная подданная королевы и таковой останусь.

Лорды встали.

— Хорошо, мадам. Мы передадим ваши ответы королеве.

— Прошу, скажите ее величеству о моей любви и преданности ей, — сказала Анна, вставая, чтобы проводить советников, и надеясь, что ноги не подведут ее.

Когда незваные гости уехали, она прислонилась к двери, вся дрожа, и ждала, пока успокоится растревоженное сердце. Поверит ли ей королева? «Господи, пусть будет так!» — молилась Анна.

Глава 28

1554–1556 годы

Несколько дней прошли в сильном беспокойстве. Анна почти ни на чем не могла сосредоточиться — так сильно терзал ее страх. Казалось, вся нормальная жизнь замерла до тех пор, пока Анна не уверится, что у нее есть будущее.

— Они ничего не докажут, потому что доказывать нечего, — пробормотала она однажды вечером, уткнувшись в грудь прижимавшего ее к себе Отто.

— Вы так напряжены, — сказал он, разминая ей плечи.

— Чему тут удивляться? Я хочу только одного — получить известие от королевы, что она мне верит. Разве рискнула бы я потерять ее благорасположение ради неизвестно чего.

— Думаю, если бы королева верила в ваше участие в заговоре против нее, вы бы уже об этом знали. — Отто поцеловал ее в макушку. — Она должна понять, что все это невозможная чушь.

— Вероятно, вы правы. По крайней мере, она прекратила бы выплачивать мне содержание. Но она только что прислала деньги на повышение жалованья моим слугам, как делал король Генрих. Сомневаюсь, что королева поступила бы так, если бы я все еще находилась под подозрением. Вот бы она пригласила меня ко двору, тогда я сама смогла бы убедиться, что недоразумение между нами улажено.

Однако, как бы Анне ни хотелось этого, приглашения ко двору не поступало. Не было и ответа на просьбу признать ее брак законным. Она так и жила в апатии, не находя ни в чем ни радости, ни интереса. Понимала, что слуги пользуются ее отрешенностью от повседневных забот и всячески противятся попыткам Яспера заставить их жить скромно, но Анне было никак не собраться с силами и побранить их за это или выслушать их возражения. Она не могла избавиться от страха, он преследовал ее неотступно днем и ночью.

На второй неделе марта сэр Джон вошел в винокурню и сообщил Анне, что сэра Томаса Кавардена не только выпустили из арестантского дома, но и призвали ко двору и вернули ему высочайшую милость.

— Он вновь приступил к своим официальным обязанностям, — сказал сэр Джон. — Каварден всегда умел воспользоваться случаем. Теперь он отвлекает королеву от забот постановками для ее удовольствия пьес.

— Из этого мы должны заключить, что он снова стал католиком? — сухо спросила Анна, продолжая толочь в ступке сухие травы.

— Он всегда останется стойким протестантом, мадам, но, подозреваю, намерен дожить до нового заговора. Мой совет — держаться от него подальше.

— Именно это я и намерена сделать. Вообще-то, я собиралась отдать распоряжения о переезде в Дартфорд. Я хотела отправиться в Уэстхорп, но сэр Томас Корнуоллис предложил за него изрядную сумму, которая позволит мне сводить концы с концами по крайней мере в некоем обозримом будущем. Яспер говорит, лучше оставить дом себе и сдавать в аренду, но у меня есть еще три других.

— Вы получите деньги в любом случае, мадам.

— Что ж, я подумаю об этом. Есть какие-нибудь новости о леди Елизавете?

— Да, мадам. Она в Тауэре, ее допрашивают — выясняют, какую роль она играла в мятеже.

Анна обмерла.

— Как? — Голос у нее задрожал. — В чем ее подозревают?

— По слухам, в подстрекательстве Уайетта к бунту. Но доказательств явно нет. Один из советников, ее тайный друг, сказал мне, что с ней не смеют обращаться слишком сурово, так как в один прекрасный день она может стать королевой.

Анна задрожала:

— Королева ведь не казнит свою сестру?

— Сомневаюсь, что до этого дойдет. Поговаривают, что ее будут держать под домашним арестом.

Анна в трепете написала Вильгельму, призналась, что была под подозрением, рассказала о своих опасениях, как бы ее не впутали в преступления, совершение которых приписывают леди Елизавете. Через неделю она испытала невыразимое облегчение, увидев у своих дверей доктора Крузера, хотя по выражению его лица трудно было догадаться, какие вести он привез — хорошие или дурные.

Они пошли в сад: погода позволяла насладиться весенним теплом, к тому же Анна не хотела, чтобы их разговор подслушали.

— Есть какие-нибудь новости от герцога?

— Миледи, — ответил доктор Крузер, — вам нечего бояться. Герцог понимает, в какой ситуации вы оказались, и будет защищать вас. Я только что доставил весьма учтивое письмо от него самой королеве, в котором он благодарит ее величество за великую доброту, проявленную к вам, и от вас обоих поздравляет с подавлением недавнего мятежа. Из чего, мадам, она не может не заключить, что герцог почитает вас ее верной подданной и, если бы в этом имелись хоть какие-то сомнения, он не остался бы безучастным.

Анна выдохнула, на душе у нее стало легче. Это было и вправду утешительно.

— Не могу выразить вам, как много значит для меня поддержка брата. Мою преданность королеве без всяких оснований поставили под сомнение, и это было тяжелым испытанием. Несколько недель я прожила в страхе.

— Больше вам нечего бояться, мадам, — сказал доктор Крузер, глядя на Анну добрыми глазами. — Королева отзывалась о вас с большой симпатией. У меня вовсе не создалось впечатления, что она сомневается в вашей дружбе или затаила на вас обиду.

— Как приятно это слышать! — воскликнула Анна. Она готова была расплакаться от облегчения. — Скажите, как мой брат?

— Он здоров, мадам, но опечален. Увы, на меня легла грустная обязанность сообщить вам, что ваша сестра, курфюрстина, и ее супруг, курфюрст Саксонский, — оба умерли. Они пали жертвой одной и той же болезни, которая унесла их с разницей в десять дней.

— О, моя бедная сестра, — запинаясь, пролепетала Анна.

Она не видела Сибиллу семнадцать лет, но узы крови были крепки, и Анна всегда радовалась, что сестра обрела счастье в браке. Эта любовь стала легендарной, и неудивительно, что они не смогли жить друг без друга. Печально, что, воссоединившись после долгого заключения курфюрста, они прожили вместе так недолго.

Анна встала и направилась к дому, утирая глаза.

— Вы должны поужинать с нами и остаться на ночь, — сказала она доктору Крузеру.

Пока они шли по нижнему этажу к лестнице, Анна заметила, что гость внимательно осматривает обстановку, и поняла: ее дом выглядит неопрятным и запущенным. Нужно было наконец призвать слуг к порядку.

Не желая произвести на гостя впечатление опустившейся женщины, Анна надела к ужину черное бархатное платье с горностаевой опушкой, как королева. Но доктор Крузер был с ней откровенен.

— Мадам, мне ясно, что вам нужен авторитетный человек для руководства вашими слугами. Мистер Кэри как управляющий домом неэффективен, у него слишком много других обязанностей. Герр Брокгаузен говорит, что вы не слушаете его советов и донельзя снисходительны к своим придворным.

— В последнее время я была чересчур погружена в личные проблемы, — признала Анна, — но теперь все изменится.

— Наймите хорошего человека управлять вашим домом, — посоветовал доктор Крузер, — и не продавайте Уэстхорп. Герр Брокгаузен дал вам мудрый совет, и вы поступите правильно, если прислушаетесь к нему.

— Я так и сделаю, друг мой, — пообещала Анна.

На следующий день она спросила сэра Джона, нет ли у него на примете какого-нибудь подходящего человека на должность управляющего ее домашним хозяйством, и тот порекомендовал ей обратиться в Совет. В мае к ней был назначен Джордж Трокмортон, родственник покойной королевы Екатерины, который служил в составе личной стражи королевы Марии. Анне этот человек понравился: он был тактичен, но тверд со слугами. Стряхнув с себя меланхолию, она стала внимательно следить за тем, как содержится ее дом, и с удовольствием отметила, что чистоты и порядка в нем стало больше.

После отъезда доктора Крузера в Клеве Анна перебралась в Хивер. Она решила провести какое-то время в деревне и заниматься исключительно домашними делами, чтобы никто больше не заподозрил ее в измене.

Однако даже в это тихое место вторгался окружающий мир со своими тревогами и нарушал идиллию. В июле королева вышла замуж за принца Испании; торжественная церемония состоялась в соборе Винчестера. Анну не пригласили, что заставило ее задуматься: неужели Мария до сих пор питает сомнения относительно ее верности?

Мысль невыносимая. Анна написала королеве Марии, поздравила с бракосочетанием и скромно засвидетельствовала свое почтение. Она молила о том, чтобы королева не оставила ее своей милостью, так как отчаянно нуждалась в финансовой поддержке для выплаты жалованья слугам, и заверяла ее величество, что хочет быть ее помощницей. Пожелав королевской чете много радости и богатого потомства, Анна с нетерпением ждала какого-нибудь знака, что Мария все еще благосклонна к ней.

Анна прижала к груди пакет с королевской печатью. Мария прислала своей бывшей мачехе пять тысяч фунтов — вожделенное доказательство возвращения к ней монаршей милости. Сердце Анны едва не разорвалось на части от испытанного облегчения.

Наступил декабрь. Уже четыре месяца Анна не получала вестей от королевы. Она неохотно свыкалась с мыслью, что Мария, выполнив финансовые обязательства по отношению к ней, была не готова протянуть руку настоящей дружбы. Жизнь, рассуждала Анна, бывает ужасно несправедливой, ведь она ничего не сделала, чтобы заслужить такое охлаждение со стороны королевы.

Вздохнув, Анна вернулась мыслями к настоящему. Мистер Кэри только что пожаловался на сэра Томаса Кавардена: тот не заплатил квартальную ренту за Блетчингли. Анна в раздражении взялась за перо и быстро набросала строгое письмо с напоминанием сэру Томасу, что рента просрочена уже три месяца и она рассчитывает получить деньги до отъезда на Рождество в Пенсхерст.

Долг доставили с задержкой в день, запланированный для отъезда. Этот человек невозможен! И Анна никак не могла от него избавиться. Он был как пороховая бочка с подожженным фитилем и, казалось, вовсе не тревожился о том, какие опасности на себя навлекает. Королева Мария начала свое правление с религиозной терпимости, но после мятежа Уайетта заняла более суровую позицию. Протестантская вера была поставлена вне закона. Только в прошлом месяце Англия официально примирилась с Римом, и парламент снова ввел в действие законы против ереси. Мария, это было ясно, намеревалась истребить остатки религиозного инакомыслия в своем королевстве. Отныне тех, кто вновь склонится к ереси, будут сжигать на костре.

Вздрагивая от этой мысли, Анна горячо надеялась, что сэр Томас в будущем станет держать свои религиозные взгляды при себе ради собственного блага и спокойствия тех, кого связала с ним жизнь.

Дартфорд был прекрасен. В апреле Анна наконец переехала туда и пожалела, что не сделала этого раньше. Местность сильно изменилась с тех пор, как она гостила здесь в последний раз пятнадцать лет назад. Усадебный дом, построенный королем Генрихом на месте приората, был окружен садом и белокаменной стеной, когда-то ограждавшей монастырь. Он имел два двора и великолепную анфиладу королевских апартаментов вдоль старых крытых аркад. Монастырская церковь превратилась в служебный флигель. Анна поднималась из внутреннего двора по парадной лестнице, шла мимо колонн с восседавшими на них английским львом и уэльским драконом и чувствовала себя королевой, которой должна была быть.

Наверху по обе стороны от лестницы располагались королевские покои. Обходя дом вместе с тянувшимися за ней длинным хвостом восторженными придворными, Анна потеряла счет комнатам. Их тут было не меньше сотни, это точно!

Церковь тоже оказалась очень красивой. Глядя на украшенное драгоценными камнями Распятие, Анна задумалась: одобряет ли Господь Иисус совершаемые во имя него сожжения людей на кострах? Казни начались в феврале.

Она боялась, вдруг сэру Томасу Кавардену не удастся счастливо избежать подобной участи. На него кто-то донес, и он сейчас сидел в тюрьме. Сэр Джон не смог выяснить, в чем его обвиняют. Задавать пристрастные вопросы о таких вещах было слишком опасно, но Анна подозревала, что в ереси.

Новостей о Кавардене не было и в мае, когда в Англию вернулся доктор Крузер с известием, что герцогиня Мария родила Вильгельму сына и наследника, которого назвали Карлом в честь императора, милостиво согласившегося стать крестным малыша.

— Тост, чтобы отметить эту новость! — воскликнула Анна, чрезвычайно обрадованная, и придворные собрались вокруг нее выпить за здоровье новорожденного.

Она с любовью посмотрела на них всех, особенно на Иоганна и Отто. Эти люди заменили ей семью, и было весьма кстати, что они разделят с ней радость по поводу прибавления нового члена семейства.

Позже, когда кубки унесли и все вернулись к своим обязанностям, Анна предложила доктору Крузеру сесть, чтобы тот поделился с ней другими новостями.

— Недавно я был при дворе, где слышал, что ваш арендатор сэр Томас Каварден находится в тюрьме.

— Да, но я не знаю за что, — с тревогой отозвалась Анна.

— Мне сказали, он обезобразил приходскую церковь рядом со своим домом в Лондоне. Местные жители были так возмущены, что пожаловались Тайному совету. Каварден отказался восстанавливать церковь, за это его и арестовали. Но в конце концов он организовал обиженным жителям место для молебствий, поэтому его не привлекли к суду, и теперь он свободен.

— Умеет же сэр Томас наживать себе проблемы.

— Это весьма печально, но вашему высочеству, похоже, свойственно невольно привлекать людей, создающих проблемы. Вы знали, что ваш казначей, герр Брокгаузен, написал герцогу жалобу, что вы нуждаетесь в средствах?

— Да, знала. На содержание моих домов и слуг уходит столько денег… Они текут сквозь пальцы как вода. И я не могла найти в себе сил снова просить о помощи королеву. — Анна удержалась от признания доктору Крузеру в том, что сомневается, расположена ли к ней теперь королева. — Но Яспер Брокгаузен не из тех, кто создает проблемы. Он изводит меня придирками, это верно, но только потому, что я плохо обращаюсь с деньгами, а он это делать умеет. Иногда герр Брокгаузен ведет себя со мной довольно строго.

— Вашей милости следует знать, что письмо Брокгаузена подтолкнуло Франца фон Вальдека к тому, чтобы пожаловаться на него герцогу.

— Франц с ним не дружен. Он-то и есть главный нарушитель спокойствия, почему его и отозвали с позором домой.

— Да, но он изобразил себя пострадавшей стороной и завоевал симпатию герцога. Фон Вальдек обвинил герра Брокгаузена во всевозможных прегрешениях, и теперь ваш брат хочет, чтобы его удалили от двора.

Анна закипела от возмущения:

— Как смеет Франц вмешиваться в мои дела?! Я не хочу терять Яспера. Он много лет был мне твердой опорой.

— Франц выдвинул против него несколько серьезных обвинений.

— Тогда Яспер должен узнать о них и получить возможность ответить.

Анна вызвала Брокгаузена и заставила доктора Крузера объяснить, в чем его обвинил Франц.

— Что?! — ужаснулся Яспер. — Я никогда не обкрадывал ее высочество, не подделывал ее счета и никогда не фамильярничал с ней. Как он может такое говорить? А если я возражал ей, то для ее же пользы.

— Это правда. Все это правда. — Анна улыбнулась Ясперу, желая показать, что верит ему и держит его сторону.

— Мадам, это злостнейшая клевета! — протестовал тот. — Думаю, я должен поехать в Клеве, чтобы защититься от обвинений, если вы позволите.

— Разумеется, — сказала Анна, с тревогой думая, как она управится со счетами в его отсутствие.

— Это самое мудрое решение, — заявил доктор Крузер. — Но сперва, герр Брокгаузен, я лично попрошу у герцога гарантий, что вам позволят вернуться в Англию к своим обязанностям.

— Вы не должны уезжать, пока не будете в этом уверены, — сказала Анна Ясперу, и тот неохотно согласился.

После досадной отсрочки, в продолжение которой Вильгельма убеждали дать требуемые гарантии, Яспер отправился в Клеве, оставив в Англии разъяренную Герти, которая была готова на любое насилие по отношению к Францу фон Вальдеку, если бы могла до него дотянуться.

Все эти происшествия лишили Анну покоя, а тут еще пришло письмо из Совета с требованием, чтобы она отстранила от дел подозреваемого в интригах с французами Флоренца де Дьячето и приказала ему покинуть королевство в течение тридцати дней под страхом заключения в тюрьму.

— Флоренц, вы должны прочесть это! — крикнула Анна, пробежав через весь дом и отыскав его во дворе играющим в шары с Отто.

Он прочел, высоко вскинув брови:

— Я служил вам верой и правдой пятнадцать лет, мадам. Могу предположить только, что у Совета возникли подозрения, после того как в прошлом году у меня изъяли письма в Дувре.

— Я сама поеду ко двору и заступлюсь за вас, — заявила Анна.

— Нет! — возразил он так резко, что Анна забеспокоилась: вдруг ему действительно есть что скрывать? — Они могут заодно и вас посчитать виновной. Не стоит вам встревать в это дело, мадам. Я сам с ним разберусь. — Подозрения Анны усилились. — Попрошу помощи у своего дяди, — продолжил Флоренц. — У него есть друзья в Париже, и я отправлюсь туда.

«Зачем ехать в Париж, а не в Клеве?» — удивилась про себя Анна.

Отто, стоявший за спиной Флоренца, кивнул ей, чтобы она соглашалась.

— Хорошо, но мне будет очень жаль терять вас, вы всегда прекрасно служили мне. Как вы будете жить? Вам перестанут выплачивать пенсион.

— Я скопил немного денег, — ответил Флоренц. — Как-нибудь перебьюсь.

— Вы уверены, что я ничего не могу для вас сделать? — с мольбой в голосе спросила Анна.

— Ничего, мадам, — решительно отказался де Дьячето.

— Он что-то скрывает, — пробормотал Отто, когда виновник переполоха ушел. — Что было в привезенных из Дании письмах? Флоренц об этом так ничего нам и не сказал. И почему он оставался там столько месяцев и вернулся через Дувр, когда легче было переправиться дальше к северу? Я и раньше думал, не заезжал ли он по пути во Францию? И эти друзья в Париже… Друзья ли они и вправду доктору Олислегеру?

— Но его семья всегда отличалась преданностью, — возразила Анна, — и он получает пенсион от королевы. Из всех моих слуг только ему и сэру Джону оказана такая честь. Думаю, Флоренц получил свой пенсион за услуги, оказанные королю Эдуарду. Не могу поверить…

— Нет ничего невероятного в том, что он работал на французов.

Анна вернулась мыслями к предыдущему году, когда ее саму подозревали ровно в том же. Неужели Флоренц из неверно понятого чувства долга пытался убедить короля Франции, чтобы тот ради нее, Анны, объявил войну Англии? Это казалось слишком далекоидущим допущением. Но какие иные мотивы могли у него быть?

Пока они возвращались в Королевскую усадьбу, Анна готовилась к серьезному разговору с Флоренцом, но когда послала слугу вызвать де Дьячето к ней в гостиную, тот вернулся один и беспомощно развел руками:

— Его нет, мадам.

Анна взглянула на Отто, которого попросила присутствовать при беседе.

— Черт бы его побрал! — выругался он.

Анна вызвала доктора Крузера и сообщила ему о случившемся.

— Он сказал, что собирается в Париж, — завершила рассказ она. — Я вынуждена просить вас об одолжении, друг мой. Не могли бы вы отправиться домой через Францию и проверить, есть ли там какие-нибудь известия о Флоренце?

— Я постараюсь, — пообещал Крузер.

Прошла неделя после его отъезда, когда из Клеве в весьма дурном настроении вернулся Яспер. Он вошел к Анне вместе с цеплявшейся за его руку Герти.

— Герцог не стал меня слушать, мадам, — прорычал Брокгаузен. — Франц своими ядовитыми речами настроил его против меня, и он сказал, что хотя выполнит обещание и позволит мне вернуться в Англию, но будет настоятельно просить ваше высочество уволить меня.

— Не беспокойтесь, я никогда этого не сделаю, — заявила Анна, — и, если мой брат пожалуется мне на вас, я скажу ему всю правду.

Брокгаузен явно испытал облегчение.

— Благодарю вас, мадам. С вашего позволения, я немного отдохну после поездки, а потом займусь вашими счетами.

Анна вернулась в кабинет и нашла там письмо. Она узнала почерк доктора Крузера. Он добрался до Парижа без происшествий и, по счастливой случайности, встретился с доктором Уоттоном, который в настоящее время служит там в должности английского посла. Крузер доверительно сообщил Уоттону о цели своего приезда в Париж, и тот открыл ему, что имеет поручение Тайного совета следить за Флоренцом. Более того, доктор Крузер узнал, что де Дьячето много раз встречался с фигурой не менее значительной, чем главный констебль Франции, а также со всем французским Советом. Доктор Уоттон не усматривал в этих его действиях благих намерений.

Анна опустила письмо. Может, это Флоренц виноват, что на нее пало подозрение и она перенесла массу неприятных последствий этого. Если так, ему придется за многое ответить. Хуже всего, что она доверяла Флоренцу, как и его дяде, и теперь чувствовала себя более не в силах полагаться на собственные суждения о людях.

Дом в Дартфорде был большой, и у Анны не хватало средств обставить его как полагается. Во время недавнего визита в Блетчингли она упомянула при сэре Томасе Кавардене о своих попытках найти средства на покупку необходимых для королевской усадьбы вещей.

Через два дня по ее возвращении в Дартфорд туда прибыли повозки, груженные мебелью.

— Это прислал сэр Томас Каварден, — сообщил ей мистер Кэри.

Анна не хотела быть обязанной Кавардену, но и выглядеть неблагодарной тоже не желала.

— Мистер Кэри, прошу вас, напишите сэру Томасу, что я очень благодарна ему за доброту и заплачу за вещи, когда узнаю их цену.

Ответ пришел быстро. Мебель — подарок. Взамен он просил, чтобы Анна оказала ему честь и посетила его в Блэкфрайарсе.

После такого проявления щедрости она едва ли могла отказаться и надеялась только на то, что это не окажется прелюдией к новым домогательствам со стороны Кавардена.

Анна взглянула на себя в зеркало. Ей было сорок; она переживала, что возраст ее стал заметен, однако смотревшее на нее отражение вроде бы почти не изменилось: кожа по-прежнему гладкая, волосы такие же золотистые.

Матушка Лёве похлопала ее по плечу:

— Мистер Кэри здесь, мадам.

Анна отложила зеркало и с улыбкой сказала:

— Добрый день, мистер Кэри.

— Я по поводу грядущего визита вашего высочества в Лондон, — сообщил он, садясь на указанный Анной стул. — В этой стране, когда королевская особа едет к кому-нибудь с визитом, принято посылать вперед вестника со списком того, что потребуется.

Прозвучала в его тоне озорная нотка или ей показалось? Анна знала, что Кэри недолюбливает сэра Томаса, как и остальные ее слуги. История с рубкой деревьев до сих пор не была забыта.

— Будет небесполезно вызвать мейстера Шуленбурга, — посоветовал он. — Сэр Томас захочет узнать, какие блюда предпочитает ваше высочество.

Мейстер Шуленбург, похоже, был готов к вызову. Он рекомендовал Анне попросить большое количество пива и вина, а также выставил длинный список продуктов, которые сэру Томасу хорошо было бы иметь; там значились баранина, каплуны, крольчатина, пшеничная мука лучшего качества, изюм, чернослив и дорогие специи. К этому мистер Кэри добавил дрова для очагов, на которые нельзя скупиться в это холодное время года, и факелы для освещения дома, под конец напомнив:

— Мы не должны забывать о рыбе.

Мейстер Шуленбург посоветовал заказать карпов, щук, линей и прочую свежую рыбу.

— И может быть, вашей милости стоит попросить об отдельной кухне, чтобы вы могли сами готовить еду, как делаете здесь. Также лучше заранее побеспокоиться о том, чтобы кухни у сэра Томаса были снабжены всем необходимым для обслуживания большого числа гостей. Проинструктируйте его, чтобы он заранее приобрел… дайте мне подумать: шестнадцать дюжин глиняных горшков, оловянные миски для масла, сковороды, котелки, кастрюли с длинными ручками, поварешки, ножи для чистки овощей и разделки мяса, вертелы, решетки, крюки для мяса, корыта, корзины, подносы и бутыли. — Список казался бесконечным и, очевидно, был составлен заранее.

Анна понимала, чем они занимаются. Ее придворные мстили сэру Томасу.

— Это все? — уточнила она, чувствуя неловкость оттого, что ей предстояло попросить так много. Каварден мог подумать, что Анна намерена регулярно посещать Блэкфрайарс в будущем, а ей совсем не хотелось наводить его на такие мысли. — Вы уверены, что все это необходимо?

— По моему опыту, — сказал мистер Кэри, — когда двор куда-то приезжает, случается, что хозяева недостаточно хорошо готовы к приему гостей.

Герр Шуленбург горячо закивал. Анна сдалась и подписала запрос.

Сэр Томас, казалось, ничуть не возражал против того, что она столько всего затребовала. Гостям был оказан очень теплый, если не сказать превосходящий все ожидания, прием, и хозяин лично с гордостью показывал Анне свои владения. Дом у него был небольшой, всего в двенадцать комнат, но располагался он в самой лучшей части Лондона — в месте, где, судя по видневшимся вокруг развалинам, когда-то находился монастырь.

— Это был монастырь Черных Братьев, где слушалось дело об аннулировании брака короля Генриха с королевой Екатериной в тысяча пятьсот двадцать девятом году, — сказал сэр Томас.

Теперь здесь появились жилые здания и лавки ремесленников. Анна увидела переплетную мастерскую и книгопечатню.

— Я сдаю дома внаем, — продолжил хозяин. — Один арендует лорд Кобэм.

Они вернулись в гостиную, где шли приготовления к ужину.

— Все, о чем просили ваше высочество, собрано, — лучась улыбкой, сообщил сэр Томас. — Я потратил на эти вещи сорок один фунт собственных денег, даже больше.

Эта сумма значительно превышала ежегодную ренту, которую он платил за Блетчингли.

Говорить гостям, сколько денег вы потратили на их развлечение, считалось дурным тоном, и Анна почувствовала себя неловко.

Ужин подали отменный: баранина была нежная и вкусная, рыба изысканно приправлена и потушена в сырном соусе. Сэр Томас старался блистать остроумием, и Анна начала расслабляться. Она поймала через стол взгляд Отто и прочла в нем обещание радостей плоти. Но им нужно быть предельно осторожными.

Как обычно, любовная близость оставила обоих неудовлетворенными. Теперь больше, чем когда-либо, Анна страшилась беременности. Королева Мария была бы в высшей степени шокирована.

Пока они лежали, прижавшись друг к другу, и говорили о прошедшем вечере, рука Отто добралась до груди Анны — и замерла.

— Что это? — спросил он и подвел пальцы любимой к привлекшему его внимание месту. Там, под кожей, прощупывался твердый бугорок размером с горошину.

— Может быть, бородавка или прыщ, — сказала Анна. — Он не болит.

— Раньше я его не замечал, — пробормотал Отто.

Она тоже.

Наутро, не вспомнив о неприятном ночном открытии, Анна надела передник и отправилась в отведенную ей в качестве личной кухни прачечную, чтобы разделывать рыбу, которую подадут к столу за обедом. Войдя, она обнаружила там полный разгром. По всему полу и на столе валялись осколки битой посуды.

— Что случилось?! — вскрикнула Анна.

Слуги выглядели такими же потрясенными, как она сама.

— Я не знаю, — сказал герр Шуленбург. — Кажется, кто-то проявил неловкость.

— Да, — хором согласились несколько голосов.

Анна нахмурилась. Неужели месть Кавардену за его жалобы на рубку деревьев продолжалась?

— Уберите это, пожалуйста. Я сообщу о случившемся сэру Томасу.

Каварден, очень хмурый, сам спустился вниз и осмотрел разгромленную кухню.

— Какая непростительная беспечность! — прокричал он. — Никакого уважения к чужой собственности. Эти вещи были приобретены ради визита вашей госпожи, а теперь они безнадежно испорчены. Как я смогу оказать леди Анне достойный прием?

— Все в порядке, сэр Томас, — торопливо проговорила она, радуясь предлогу уехать. — Мы больше не доставим вам хлопот. Я приеду в другой раз.

Каварден набросился на нее:

— А как же деньги, которые я потратил, мадам, и убытки, понесенные из-за беспечности ваших слуг? — Он сделал упор на слове «беспечность».

Анна не могла заплатить ему; денег, как обычно, не было.

— Я очень сожалею о случившемся, — сказала она, испытывая унижение.

— Ну ладно, — помолчав, буркнул Каварден. — Я попрошу компенсацию у Тайного совета.

— Надеюсь, они вам помогут, — ответила Анна и улизнула в свою комнату собираться.

Глава 29

1556 год

Кавардена снова арестовали. Взволнованные придворные Анны столпились в холле послушать облаченного в костюм для верховой езды сэра Джона, который рассказывал госпоже о том, что узнал при дворе:

— Лорд Паджет сказал мне, что Совету стали известны подробности плана протестантов ограбить казну и посадить на трон леди Елизавету. Сэр Томас явно в этом замешан. Он и другие джентльмены собирались перехватывать сокровища, посланные королевой в Испанию королю Филиппу. Один признался, что в числе заговорщиков были члены парламента, которые презирали королеву и ее веру и объявили себя протестантами.

Анна легко могла представить в качестве одного из них сэра Томаса. Как же он безрассуден! Разве ему не известно, что даже архиепископ Кранмер не избежал применения к нему законов против ереси? Его казнили в этом месяце. Анна слышала, что Кранмер держал в огне правую руку, говоря, что сперва наказание должно пасть на нее, так как это она подписала покаяние, от которого он позже отрекся.

Анна радовалась, что живет в Дартфорде. Здесь она чувствовала себя в относительной безопасности. Если Совет заподозрит ее в слишком близких связях с Каварденом и его друзьями-еретиками, отсюда было легче морем бежать из Англии.

Следом пришла новость об освобождении сэра Томаса. Его отпустили под залог в четыре тысячи фунтов с обещанием снова предстать перед Советом в ноябре. Значит, он оставался под подозрением.

Анна надеялась, что Каварден сумеет оправдаться. Она опасалась, как бы ее судьбу не связали с ним, а покидать Англию ей не хотелось. Эта страна и ее жители полюбились Анне, несмотря на все перенесенные тяготы, так же как жизнь, которую она вела в своих прекрасных домах в окружении самых дорогих ей людей.

Иоганну исполнилось двадцать пять лет, это был высокий светловолосый мужчина с мягким характером и добрым сердцем. Анна обожала его и часто задумывалась, не догадывается ли он, что значит для нее гораздо больше, чем мог бы значить любой самый преданный слуга. Больше всего на свете ей хотелось рассказать Иоганну, что она его мать, и открыто излить на него всю ту любовь, которую она так старательно таила.

Что могло теперь дать ей Клеве? Почти ничего. Вильгельм странным образом процветал там, руководимый и направляемый императором: строил крепости и украшал дворцы, чем заработал себе прозвище Вильгельм Богатый. Он был весь погружен в заботы о своей жене и растущем семействе. Эмили вела жизнь старой девы и, казалось, утратила всю свою юношескую живость, если ее письма хоть насколько-то верно отражали действительность. Из них Анна узнавала, что ее сестра проводит непомерное количество времени в спорах с Вильгельмом. Анне не хотелось попасть в ловушку семейных дрязг. Единственным ее желанием было и дальше вести спокойную и размеренную жизнь, которую она сама для себя создала.

Конец весны принес с собой на корабле из Германии Франца фон Вальдека.

Анна приняла его холодно.

— Я не ожидала увидеть вас здесь снова.

Он прищурил голубые глаза:

— Меня прислал герцог, мадам, в качестве своего эмиссара. Он желает, чтобы вы отстранили от службы Брокгаузенов и… — его глаза переметнулись на Отто, стоявшего за креслом Анны, — и герра фон Вилиха.

Анна пришла в такой ужас, что едва не упала в обморок. Необходимость расстаться с Яспером и Герти сама по себе достаточно ужасна, но потерять Отто! Это было выше ее сил… Она никогда, ни за что не допустит этого.

Анна чувствовала волну негодования, исходившую от самого Отто.

— Позвольте напомнить вам, Франц, — сквозь зубы проговорила она напряженным от злости и страха голосом, — что эти добрые люди верно служили мне много лет. Яспер заслуживает только похвал за усилия, предпринятые им ради сбережения моих средств. И вот, нарушив лад и покой в моем доме в прошлом и возложив непомерно большие надежды на наше кровное родство, за что, напомню, вас отозвали в Клеве, вы являетесь сюда и требуете, чтобы я избавилась от них. Что ж, заявляю вам здесь и сейчас: я этого не сделаю! А теперь идите.

Франц сверкнул на нее глазами, коротко поклонился и решительным шагом вышел за дверь.

— Я напишу брату, — сказала Анна Отто. — Сообщу ему о предательстве этого негодяя. Не беспокойтесь, любовь моя. Я никогда не отпущу вас. — Она взяла его руку и пожала, не заботясь о том, видит кто-нибудь этот ее жест или нет.

После ухода Франца и отправленного со срочным курьером письма Вильгельму Анна стала надеяться, что на этом история закончится. Она была удивлена, когда через две недели в Дартфорд прибыл доктор Харст, располневший и поседевший и вовсе не довольный тем, что ему пришлось снова явиться в Англию.

Его прислал Вильгельм, Анна в этом не сомневалась. Оказывая Харсту любезности, положенные при приеме гостя, даже нежеланного, она про себя решила твердо, что будет сопротивляться любому давлению, которое тот попытается оказать на нее. Она ни за что не допустит расставания с Отто или Брокгаузенами.

— Ну, доктор Харст, — сказала Анна, когда они наконец остались одни в ее личных покоях, — что привело вас в Англию?

— Деликатное дело, мадам. Ваш брат полагает, что, так как я знаком с вами уже очень давно, лучше всего подхожу для его обсуждения.

Анна терялась в догадках, о чем же пойдет речь.

Харст протянул ей письмо. Оно было от Вильгельма. Брат предупреждал ее, чтобы она не упорствовала в желании оставить при себе трех слуг, которые стали причиной такого серьезного разлада. От Франца фон Вальдека он узнал, что они оказывают до такой степени нездоровое влияние на нее, что выводят из равновесия ее ум.

Глаза Анны сощурились от гнева. Что вообще имеет в виду Вильгельм? Какую ложь скормил ему Франц?

— Это злостная клевета! — в ярости воскликнула она. — Я ничего не понимаю, кроме того, что тут явно поработал злонамеренный человек, умеющий создавать проблемы.

— Мадам, — начал доктор Харст, — герцог полагает, что герр Брокгаузен и его супруга изводят вас, постоянно пытаясь настроить против герра фон Вальдека.

— Они ничего такого не делают, — поправила его Анна. — После его отъезда я жила с ними в мире и покое. Если кто и доводит меня до отчаяния, так это герр фон Вальдек.

— Мадам, боюсь, вы находитесь под властью иллюзий и не видите того, что творится под самым вашим носом.

— Ах, бросьте, доктор Харст! Вы меня прекрасно знаете.

— Мадам, герр фон Вальдек опасается, что фрау Брокгаузен околдовала вас.

Анна уставилась на него, разинув рот:

— Ясно, что это на его рассудок что-то повлияло! Я действительно удивляюсь, что вы и мой брат прислушались к его ядовитым речам. Это чистый вымысел. Думаю, доктор Харст, вам лучше уйти.

— Мадам, прошу вас! — Он выглядел расстроенным. — Я должен поговорить с вами, так как есть и другая проблема — пагубная власть, которой, кажется, обладает над вами герр фон Вилих. При вашем дворе ходили разговоры о существовании между вами более близких отношений, чем полагается.

Анну обуяли злость и страх. Мир покачнулся, но она заставила себя собраться с мыслями и решила бороться за самого дорогого ей человека.

— Это тоже ложь! — заявила она. — Я отвергаю такие голословные утверждения. Он мой родственник и очень дорог мне. Между нами нет ничего недозволенного.

Да, это была ложь, но если Франц вел грязную игру, ей тоже можно.

Доктор Харст встал.

— Слышать это — большое облегчение, — сказал он, впрочем, в его голосе не звучало окончательной убежденности. — Я вернусь в Клеве и сообщу герцогу о вашем ответе на его письмо. А пока, во избежание дальнейших неприятностей, советую вашему высочеству уволить этих трех слуг.

— Об этом не может быть и речи, — ответила ему Анна.

«Вильгельм не заставит ее избавиться от них», — твердо сказала себе она. Он в Клеве, за много миль отсюда. Власть его на Дартфорд не распространяется. Она всегда была послушна желаниям брата и в великом, и в малом, но это — ее личное дело, домашнее, просто гнусная склока.

Она не поддастся, если он будет настаивать. Брокгаузены не заслуживают, чтобы их уволили без веских оснований. А что до Отто, то он был для нее самим дыханием жизни, и она нуждалась в нем больше, чем когда-либо, с тех пор, как заметила, что бугорок на ее груди увеличился. Анна сказала об этом матушке Лёве, и та посоветовала ей проконсультироваться с доктором Саймондсом. Однако Анна не стала: ей было стыдно и она слишком боялась того, что скажет врач. Но с Отто она могла поделиться своими страхами, хотя и откладывала этот момент, ведь стоит раскрыть ему свои тревоги, и уже нельзя будет жить так, будто все нормально.

В ту ночь Анна открылась Отто, не в силах больше переживать страх в одиночестве.

— Посмотрите, — попросила она. — Мне невыносимо ни прикасаться к нему, ни видеть его.

Отто мягко ощупал больное место:

— Он стал больше. Вам нужно показаться доктору Саймондсу. — Отто выглядел таким встревоженным, что Анна испугалась.

— Мне этого не вынести, — всхлипнула она.

— Анна, может быть, это пустяк. Но если нет, то у вас будет больше шансов на излечение, чем в том случае, если вы обратитесь за помощью слишком поздно. Я не пытаюсь напугать вас, дорогая. Просто хочу, чтобы вы обрели уверенность. Обещайте, что вы покажетесь доктору.

Анна набрала в грудь воздуха и выдохнула:

— Хорошо.

— Теперь можете зашнуровать лиф, миледи, — сказал доктор Саймондс голосом по-деловому холодным и ничего не выдающим.

Задержав дыхание, Анна привела себя в порядок.

Доктор сел:

— Это рак, миледи, не обычное заболевание. У вас на груди твердая опухоль. Она быстро прицепляется к определенным частям тела, как рак, от которого недуг получил свое название. Он возникает от сухого меланхолического гумора в окружающих его венах и иногда от нездорового питания.

— Вы можете это вылечить? — с тревогой спросила Анна.

— Будем надеяться, мадам. Сперва я должен очистить нездоровый гумор, пустив вам кровь. Обнажите, пожалуйста, руку.

Надеясь и молясь, что это поможет, но сомневаясь, что врач открыл ей всю правду, Анна закатала рукав, и доктор Саймондс поставил пиявок.

— Старайтесь избегать давления на это место, получайте умеренную физическую нагрузку, особенно перед едой, спите по семь-восемь часов по ночам и полноценно питайтесь. Воздерживайтесь от постов и от вещей, горячащих кровь, вроде солонины, зайчатины, оленины, каплунов и других видов курицы. Сыворотка, немного эля и белого вина вам не повредят.

Все это звучало весьма утешительно и ободряюще. Доктор Саймондс наверняка не стал бы рекомендовать такое простое лечение в ущерб более радикальным мерам, если бы болезнь была серьезной.

Анна встала:

— Благодарю вас, доктор Саймондс. Мне нужно показаться вам снова?

— Только если вас что-то обеспокоит.

Гонец был одет в ливрею королевы; доставленное им письмо запечатано королевской печатью. Анна сломала ее. Неужели это долгожданное приглашение ко двору?

Первой в глаза ей бросилась витиеватая подпись Марии. Потом она прочитала само послание.

По требованию герцога Клеве Совет получил инструкции распорядиться о депортации троих иностранных нарушителей порядка, а именно: герра Брокгаузена и его жены, а также герра фон Вилиха. Миледи Клевской приказано уволить их со службы у себя немедленно, чтобы они могли вернуться в Германию.

— Нет! — вскричала Анна и упала на колени, беспомощно голося.

Прибежали слуги, узнали, в чем дело, и Отто, невыразимо дорогой Отто, обнял ее на глазах у всех и утешал. Трясущимися руками Анна показала ему письмо от королевы.

Когда он закончил чтение, то задрожал и передал письмо Ясперу и Герти.

— Я буду бороться! — сказал Отто. — Поеду ко двору и выведу на чистую воду этого ублюдка Вальдека. Я потребую встречи с королевой!

Анна положила ладонь на его руку:

— Отто, поеду я.

Она понимала, что сумеет более тактично поговорить с Марией, чем он. Праведный гнев мог возобладать над ним. Разумнее, если перед королевой предстанет удрученная горем просительница, чем разъяренный истец.

Анна поехала во дворец Гринвич, взяв с собой для моральной поддержки Иоганна. Однако, сидя в конных носилках, она едва могла глядеть на него, потому что стоило ей сделать это, и она вспоминала, что молодому человеку грозит потеря отца, которого тот не знал как своего родного. А ей — святый Боже! — о такой утрате невозможно было даже думать! Она и не думала. Ей нужно быть сильной, чтобы справиться с предстоящей задачей.

После столь долгой жизни в уединении двор ошеломил Анну: толчея людей, шум, бесконечные схватки за продвижение по службе. Церемониймейстер скрылся, унося с собой ее просьбу об аудиенции у королевы, и вернулся через два часа.

— Ее величество просит у вас прощения, миледи, но она давала аудиенцию испанскому послу. Следуйте за мной, пожалуйста.

В приемном зале королевы было по-августовски душно. Сама Мария выглядела больной и как будто усохшей, несмотря на роскошное платье из золотой парчи и сверкающие драгоценности. Протянув Анне руку для поцелуя, она сдержанно улыбнулась:

— Приятно видеть ваше высочество. Чем я могу вам помочь?

— Мадам, я приехала просить за моих слуг. Только к вашему величеству я могу обратиться за помощью.

— Вы имеете в виду трех граждан Клеве, которых должны депортировать?

— Да, мадам. Лживые обвинения против них были выдвинуты перед моим братом одним злонамеренным человеком, которого я удалила от своего двора. Все трое — верные и преданные слуги, на которых я полагаюсь во всем.

На усталом лице Марии отобразилась досада.

— Это позволяет по-другому взглянуть на дело, — сказала она, — но я попала в трудное положение. Мне сообщили, что все возможные усилия были предприняты для того, чтобы убрать этих людей со службы вам, но все оказалось напрасным, почему герцог и прислал своего поверенного, чтобы тот просил меня применить свою власть для изгнания их из Англии. Он сообщил мне, что мистресс Брокгаузен доставляет особенно много проблем и что она заклятьями и колдовскими чарами доводит ваше высочество до безумия.

— Это нелепо, мадам, — вставила свое слово Анна. — Как видите, я в здравом уме. Герти Брокгаузен не колдунья, скорее, она простая честная женщина, которая принимает мои интересы близко к сердцу. Ваше величество, все это клевета, поверьте мне. — Она рассказала о том, что происходило между Францем фон Вальдеком и остальными на протяжении последних нескольких лет, и о попытке Франца склонить ее к тому, чтобы она назвала его своим наследником. — Герр Брокгаузен сообщил герцогу о его самонадеянности, и мой брат отозвал герра фон Вальдека, но тот сумел настроить Вильгельма против моих верных слуг. Ваше величество, умоляю вас, не лишайте меня этих троих людей, которых я люблю и которым полностью доверяю!

Анна испытала облегчение, заметив, что Мария смотрит на нее с сочувствием.

— В свете того, что вы мне сказали, я посоветуюсь с королем Филиппом и спрошу его мнение на этот счет, — заявила королева; в тоне ее зазвучала тоска, когда она продолжила: — Я ожидаю его скорого возвращения в Англию, но сейчас он в Генте, так что я пошлю к нему гонца, чтобы это дело разрешилось побыстрее. Я спрошу его величество, совместимо ли с моей и его честью поступить по требованию герцога, учитывая открывшиеся сведения. Надеюсь, через несколько дней мы получим от него ответ и положим конец этой истории.

Анна не могла понять, почему Мария не берется принять решение самостоятельно.

— Вашему величеству необходимо одобрение короля в этом деле? — спросила она и сразу пожалела о сказанном, потому что улыбка мигом исчезла с лица Марии.

— Вы, вероятно, забыли, миледи Анна, что Клеве находится под протекцией отца его величества, императора, который принимает живое участие в делах герцогства.

— Конечно, — сказала Анна. — Я не собиралась критиковать вас, мадам.

— Отправляйтесь домой, — велела Мария. — Я прикажу Совету написать вам, когда получу известия от его величества.

Анна неохотно сделала реверанс и медленно вышла, боясь, что обидела Марию и ее приезд сюда оказался напрасным. Домой она ехала удрученная и не могла отделаться от чувства, что худшее еще впереди и виной тому ее собственная бестактность.

Через неделю Совет для проведения разбирательства вызвал на заседание Отто, Брокгаузенов и еще двоих слуг в качестве свидетелей. Полная трепета, Анна отправила двоих грумов давать показания и сама поехала вместе со всеми в Гринвич, неспособная вынести унылого ожидания новостей дома.

Она осталась в запруженной людьми галерее с Иоганном, а остальных отвели в зал Совета. Анна не позавтракала — просто не могла, а потому пошатывалась от слабости и волнения. Встревоженный ее видом церемониймейстер принес стул.

Когда открылась дверь зала заседаний, Анна подскочила; каждый нерв в ней был натянут от дурных предчувствий. Мрачное выражение лица Отто подсказало, что хороших новостей не будет. Герти плакала.

Люди таращились на них, поэтому Анна решительно кивнула всем троим, чтобы следовали за ней, спустилась по лестнице и отвела их в сад, где Отто обнял ее и крепко прижал к себе. Он плакал.

— Новости плохие, Анна, — силясь совладать с чувствами, проговорил Отто. — Король настаивает, чтобы требования герцога Клеве были исполнены как можно быстрее. Мы все должны покинуть Англию до Дня Всех Святых. — Голос его оборвался.

Анна не могла произнести ни слова. Произведя в голове молниеносный подсчет, она поняла, что ей осталось провести с любимым всего семь коротких недель. Сердце у нее оборвалось, ей хотелось закричать, но тут она увидела расстроенное лицо Иоганна и обняла сына, не заботясь о взглядах посторонних.

— Нам приказано удалиться из дома вашего высочества и от вашей семьи и никогда больше не входить ни в одно из ваших владений, — пробормотал Яспер. — Мне велено больше не вмешиваться в дела управления вашим двором и ни в какие другие.

— И ни один из нас не сможет вернуться к вам на службу, кроме как в случае крайней опасности для нас. — Герти всхлипнула.

Анна порывалась вернуться во дворец и потребовать, чтобы Совет отменил все эти запреты, но чувствовала себя слишком слабой и больной; она едва держалась на ногах. И разве ее протесты помогут? Анна уже обращалась к королеве и объяснила ей все дело. Теперь голос подал король, и невозможно было представить, что Мария станет ему перечить.

В Дартфорд они возвращались подавленные и унылые. Иоганн всю дорогу плакал. Анна глядела в окно, сжимая руку Отто. Какой смысл теперь таиться? Ей было все равно, пусть хоть весь мир узнает об их любви. Думала она только о том, что скоро Отто покинет ее. Она не могла этого допустить и не допустит. Нужно придумать какой-нибудь план.

В ту ночь Анна прильнула к любимому так страстно, как никогда прежде, и сказала:

— Возьмите меня по-настоящему. Ради вас, мой милый, я рискну всем. Я хочу только одного — быть с вами. Остальное теперь не имеет значения.

Какой восторг, когда, после долгих лет досадного воздержания, тобой обладают полностью. Они упивались сладостной горечью слияния, проникнутого невыразимой печалью. Но они должны остаться вместе! Неужели нет никакого способа избежать разлуки?

— Я поеду с вами, — сказала Анна, когда они лежали, обнявшись, после любовного соития.

— Анна, я не смел заговорить об этом, хотя такая мысль появлялась и у меня. Что я могу вам предложить? Я бастард, у меня нет своего состояния. Мне придется отправиться к своему кузену и рассчитывать на его милость. Я не осмелюсь просить его принять у себя и вас тоже. Ваш брат разгневается, и это плохо скажется на моем кузене.

— Тогда женитесь на мне сейчас, и мы поставим Вильгельма перед свершившимся фактом.

— Дорогая, вы обдумали последствия? Я бы женился на вас хоть завтра, но герцог потребовал моей депортации. Король Филипп приказал исполнить его волю, и ваш брат не рискнет обидеть императора. Едва ли я желанный жених. Если мы вступим в брак и приедем в Клеве мужем и женой, он может убить нас обоих.

— Тогда давайте поженимся и уедем куда-нибудь в другое место!

— Куда? Анна, будьте реалистичны. Вы же не думаете, что я еще не просчитал все варианты? Если вы покинете Англию, то лишитесь всего вашего содержания. Как я могу подвергнуть вас такому испытанию? Вы провели всю жизнь в комфорте. Вам неизвестно, что такое настоящая нужда. К тому же надо подумать и об Иоганне. Он счастлив здесь, у вас на службе. Вы готовы вырвать его из этого мира?

— Он обучен ремеслу, к которому может вернуться.

— Да, но ремесленнику нужно место, где он может заниматься своим делом, и деньги, чтобы его начать.

Анна села:

— У меня есть великолепная идея. Я уверена, его отчим и мачеха примут нас, если мы обрисуем им ситуацию.

— Анна, подумайте, о чем вы их попросите. Они будут чувствовать себя обязанными содержать вас так, как приличествует вашему положению. Даже если они смогут это себе позволить, то будут жить в страхе мести со стороны герцога, если ему станет известно, где вы находитесь. Будьте уверены, вся Европа кинется искать вас. Принцессы не могут просто взять и исчезнуть по своему усмотрению. Нет, то, что придумал я, лучше. — Он привлек к себе Анну и положил ее голову на свое плечо. — Я вернусь в Клеве, постараюсь убедить герцога, что Франц был не прав, и добьюсь, чтобы он потребовал моего возвращения к вашему двору вместе с Яспером и Герти.

— Но это повлечет долгую разлуку, — заплакала Анна.

— Это самый лучший путь. Я вернусь к вам, обещаю. — Голос его дрогнул, и слезы их смешались.

Глава 30

1556–1557 годы

Горестный день настал. Страстные слова прощания были сказаны ею и Отто наедине, а теперь она стояла снаружи дома, — за спиной у нее выстроились придворные, — и готовилась прилюдно расстаться с возлюбленным, а также с Яспером и Герти. Все трое были спокойны и сдержанны, собрались с духом для встречи с неизбежным.

Отто никогда еще не выглядел таким красивым и желанным, как в тот момент, когда поклонился Анне и взял ее руку; его губы задержались на ней, но лишь настолько, чтобы не нарушить приличий. Анна заглянула в нежные голубые глаза любимого, мысленно молясь: только бы не в последний раз.

— До новых встреч, — сказал она, надевая на лицо храбрую улыбку.

— Адью, дорогая леди, — ответил Отто и вскочил на коня.

Анна расцеловала Яспера и Герти на прощание, едва отрывая взгляд от Отто, потом они пришпорили лошадей и ускакали через гейтхаус прочь из ее жизни.

Никогда еще Анна не чувствовала себя такой одинокой. В то утро она впервые за много недель ощупала шишку у себя на груди и обнаружила, что она стала больше. Отто она ничего не сказала — не хотела, чтобы, уезжая, он волновался за нее. Но сердце тяготил страх. Если, или когда, Отто выпросит у Вильгельма дозволение вернуться в Англию, не будет ли уже слишком поздно?

Прошло больше пяти месяцев с того момента, как Отто покинул Анну, — пять долгих, тягучих, пропащих месяцев, а Вильгельм так и не принял его. Анна впала в отчаяние, исстрадалась от тоски и одиночества. Время ее истекало, она это знала.

На груди у нее теперь была отвратительная на вид язва, мерзкая и дурно пахнущая. Ее вид заставил Анну снова пойти к доктору Саймондсу. Тот посмотрел на опухоль, сморщил нос и нахмурился:

— Есть разные средства, которые я могу попробовать. Однажды я лечил монахиню, у которой был рак на груди с примерно такой же язвой. Я смачивал ткань в моче маленького мальчика и прикладывал ее к ране, таким образом я продлил больной жизнь на десять лет. Кроме того, я знал одного врача, утверждавшего, что компрессы из смеси козьего навоза с медом уничтожают рак. Попробуем мочу, мадам?

Анна неохотно кивнула. Она подождала, пока доктор позовет своего младшего сына, чтобы тот помочился, и задержала дыхание, когда на грудь ей шлепнулась влажная, еще теплая ткань.

— Мы будем делать это каждый день, пока язва не затянется, — сказал доктор Саймондс.

Анна воздерживалась от того, чтобы каждый день проверять, уменьшается ли язва. Желая отвлечь себя от гнетущих мыслей о болезни, она взялась за свои финансовые дела. На место Яспера по совету мистера Кэри она приняла сэра Ричарда Фрестона, но тот оказался далеко не таким дельным управляющим, как Брокгаузен, и ему недоставало авторитета, чтобы вводить меры экономии. Анна снова оказалась почти без средств.

В конце прошлого года, когда она попросила Совет о помощи, у нее просто забрали Мор, сказав, что это сбережет ей деньги, так как придется содержать на один дом меньше. Советники также предложили поменять Уэстхорп на какую-нибудь другую собственность, но Анна отказалась. Теперь сэр Ричард Фрестон и мистер Трокмортон побуждали ее расстаться с этим имением, и она всерьез обдумывала эту возможность. Зачем ей такой большой дворец, как Уэстхорп, когда у нее есть Дартфорд и Пенсхерст, а также право пользования Блетчингли?

В зеркало она в те дни старалась не смотреть. В последний раз отражение напугало ее, такой она выглядела худой и бледной. Одежда на ней болталась, даже зашнурованная туже некуда. Силы ее убывали, Анна это понимала. Она заметила, что придворные суетятся вокруг нее больше обычного, внимательные к малейшей просьбе.

Вести о том, что Анна нездорова, дошли до королевы. Лорд Паджет лично сообщил Анне, что Мария опечалена этой новостью.

— Ее величество пожаловала вам право пользоваться дворцом в Челси, — сказал он, и в его глазах промелькнула искра теплоты, что случалось нечасто. — Он расположен в здоровой сельской местности рядом с Темзой, там есть прекрасный сад, который в это время года наиболее красив.

— Я глубоко тронута добротой ее величества, — отозвалась Анна. — Может быть, пребывание в Челси укрепит меня.

— Королева считает, это прекрасное место, чтобы отдохнуть и набраться сил, — сказал Паджет. — Со своей стороны я желаю вашему высочеству скорейшего выздоровления. Да хранит вас Господь!

«Перемены, — рассудила Анна, — могут стать благотворными». В мае, как только ключи от Челси оказались у нее в руках, она приказала двору готовиться к переезду.

«Вот бы только Отто был здесь!» — думала Анна, осматривая изысканный маленький дворец, сверкавший на солнце стеклами парных, разделенных тонкими колоннами окон. Тоска по любимому причиняла постоянную муку, более сильную, чем боль в груди. Как бы ему понравилась эта тихая гавань! Анна начала надеяться, что, живя здесь, на здоровом воздухе, наконец поправится.

— Я немного прогуляюсь, прежде чем осматривать дом. Сад весь в цвету.

Спустившись из носилок на землю, она взяла за руку Иоганна и медленно побрела по дорожке сада, упиваясь головокружительным запахом, исходившим от клумб с розмарином, лавандой, дамасскими розами и живых изгородей из бирючины. Тут росли вишни, орешник, тёрн и даже персиковые деревья.

— Не здесь ли жила королева Екатерина с адмиралом Сеймуром? — спросила Анна сэра Джона Гилдфорда, который шел за ней с другими джентльменами и дамами.

Матушка Лёве ковыляла позади всех, опираясь на палку, и любовалась цветами.

— Да, мадам, а потом его сдали в аренду вдове герцога Нортумберленда. Полагаю, с момента ее смерти в прошлом году дворец вернулся под управление Короны.

Дворец был выстроен из кирпича. В нем имелись три зала, три гостиные, три кухни и прекрасные покои на первом этаже. На втором Анна обнаружила три гостиные и семнадцать спален. Для себя она выбрала солнечную комнату с видом на Большой сад.

Когда обход дома завершился, она ощутила сильную усталость и легла поспать. Легкий ветерок из окна игриво обвевал ей лицо.

— Отто, любимый, — пробормотала Анна, — прошу, приезжайте скорее!

Проснулась она оттого, что язва на груди пульсировала болью, как никогда прежде. Анна задержала дыхание, поморщилась.

Матушка Лёве, сидевшая рядом с кроватью, тревожно взглянула на нее. Няня была уже стара и слаба, так что Анна не сказала ей, насколько тяжела ее болезнь. Но поблекшие глаза старухи ничего не упускали из виду.

— Я не слепая, вы знаете, — сказал матушка Лёве. — Вижу, что вы страдаете. Вы плохо себя чувствуете уже какое-то время, да?

— Да, — призналась Анна. — Я не хотела, чтобы вы беспокоились из-за меня, а вы ведь стали бы. На самом деле мне день ото дня становится хуже, и я боюсь! — Она схватила матушку Лёве за руку.

— Тише, тише, — сказала старая няня, гладя Анну по волосам. — Скажите мне, в чем дело.

— Вот в чем. — Анна расшнуровала лиф и спустила с груди сорочку.

Матушка Лёве отшатнулась, на лице ее изобразился ужас, мигом замаскированный ободряющей улыбкой.

— Ну что ж, нужно, чтобы доктор Саймондс еще раз взглянул на это, — хриплым голосом проговорила она.

Врач мигом явился и, поджав губы, осмотрел язву. Анна набралась храбрости и тоже скосила на нее глаза, но тут же пожалела об этом: она увидела, что опухоль на груди стала сине-черной и как будто шершавой.

— Лечение мочой не помогает, — прошептала Анна.

Последовала пауза.

— Да, миледи, но есть другие средства, которые мы можем испробовать. Я рекомендую припарки с розовым маслом, горячим свинцом и камфарой. Я смешаю все это в ступке. Приложенная к язве, эта смесь вытравит едкость пагубного гумора.

Лишь бы доктор не ошибся. Матушка Лёве стояла рядом, пока он ставил едко пахнущую припарку, а Анна горячо молилась, чтобы средство подействовало.

В том месяце Анна узнала, что сэра Томаса Кавардена заключили в тюрьму Флит. Сэр Джон не знал почему. Он высказывал опасения, что речь шла о ереси. Анна молилась об освобождении Кавардена. Этот безрассудный и несдержанный человек был худшим врагом самому себе. Анна могла поспорить, что он участвовал во всех заговорах против королевы.

Дни становились длиннее, и постепенно сэр Томас, а вслед за ним и вообще вся мирская суета стали отдаляться от Анны. К июню ее вселенная сжалась до размеров спальни, так как сил вставать с постели больше не было. Припарки оказались бесполезными, тем не менее доктор Саймондс неутомимо трудился, пытаясь вылечить Анну или по крайней мере облегчить терзавшую ее боль. Придворный хирург мистер Бланди пускал ей кровь так часто, как только осмеливался, чтобы сбалансировать гуморы в ее теле и избавиться от отравлявшего его яда.

Матушка Лёве не отходила от постели Анны и брала на себя простейшие заботы о больной, а дамы и девушки с готовностью бросались выполнять малейший ее каприз. Мейстер Шуленбург подавал к столу отборные блюда маленькими порциями, так как Анна ела мало, и все ее главные и младшие слуги всеми силами старались обеспечить ей комфорт. Анна чувствовала себя окруженной любовью. Но в самой главной любви ей было отказано.

К середине июля она поняла, что умирает. Терпеть боль, которую не могло унять ни одно лекарство, едва хватало сил. Анна могла только молиться, чтобы ее муки закончились поскорее. Из Клеве хороших новостей не приходило, и стало ясно: любимого Отто она увидит в этом мире лишь благодаря какому-нибудь чуду. У нее оставался только их сын, которого Анна теперь видела нечасто, так как служебные обязанности редко приводили его в комнату больной. Как же она по нему скучала!

Во сне Анна снова видела себя здоровой, и они с Отто любили друг друга, не связанные ни условностями, ни жестокими запретами окружающих. Сны были такие живые, что, просыпаясь, Анна принимала их за реальность. Какое несчастье, что приходилось возвращаться к своему горестному существованию!

Осталось недолго, Анна это понимала. Она послала за поверенным и продиктовала ему свою волю. На это потребовалось четыре дня, так как любое усилие быстро ее утомляло.

— Свою душу я вверяю Святой Троице. Тело пусть будет погребено там, где угодно Господу, — распоряжалась она. — Молю, чтобы ее непревзойденное величество королева позаботилась об уплате моих долгов, и прошу, чтобы душеприказчики проявили доброту к моим бедным слугам, которым, так же как и моим верным управляющим, я завещаю выплатить годичное жалованье, а также выдать столько черной ткани, сколько потребно каждому на траурное платье с головным убором и верхнее платье. Ох…

Боль была такая сильная, что Анна не могла продолжать.

На следующий день она чувствовала себя немного лучше и приказала поверенному составить список того, что будет завещано матушке Лёве и камеристкам из ее личных покоев за труды и старания на службе ей и — в последнее время — в уходе за ней. После этого Анна отдохнула и съела немного супа. Вечером она перечислила завещанное ее джентльменам, йоменам и грумам, особо упомянув о том, что по одному фунту должно достаться каждому из детей ее слуг.

На третий день, чувствуя, что силы покидают ее, Анна указала, чтобы Вильгельму передали ее золотое кольцо с бриллиантом в форме сердца. Супруге Вильгельма она оставляла кольцо с рубином, а Эмили — другое бриллиантовое. Она вспомнила также о герцогине Саффолк, которая в прошлом была ей другом, и завещала той золотой перстень с граненым бриллиантом. Лорду Паджету Анна тоже завещала кольцо, потому что он проявил доброту к ней при их последней встрече.

«Пока этого достаточно», — сказала Анна поверенному. Боль мучила ее так жестоко, что она едва могла говорить. Посмотрела на свое исхудалое тело: оно едва виднелось под легким одеялом. Она буквально таяла на глазах.

В тот вечер Анна почувствовала в себе силы продолжить. Распорядилась, чтобы ее посуду, украшения, одежду и прочие вещи продали, дабы рассчитаться с долгами, сделать выплаты по завещанию и покрыть похоронные расходы.

Она вспомнила доктора Саймондса и мистера Бланди. Их следовало хорошо отблагодарить за труды. Не забыла Анна и своего духовника, которого просила молиться за нее, и свою старую прачку. Оставила деньги на обучение сирот, которым помогала из милосердия, и беднякам Ричмонда, Блетчингли, Хивера и Дартфорда.

Анну огорчало то, что она не может открыто признать Иоганна сыном или дать ему больше, чем другим слугам. Пришлось удовлетвориться тем, что она оставила ему ту же сумму, какую получат все остальные. Отто она завещала двадцать фунтов — все, что могла себе позволить. Малая цена за его многолетнюю преданность и за то, чем он был для нее долгие годы, но Отто поймет, и эти деньги помогут ему начать новую жизнь в Клеве.

На четвертый день Анна перечислила всех прочих людей, которых хотела упомянуть в своем завещании. Понимая, что ее немецкие слуги, вероятно, захотят вернуться домой, в Клеве, она оставила им деньги на дорогу.

— И наконец, — едва слышно проговорила Анна, — я твердо желаю, чтобы наша дражайшая и безмерно любимая правительница, королева Мария, проследила за исполнением моей последней воли и позаботилась о том, чтобы все было сделано наилучшим образом для успокоения моей души. В знак особого доверия и привязанности, которые я питаю к ее милости, я желаю передать ей свое лучшее украшение. И так как покойный отец ее величества, достопамятный король Генрих Английский говорил мне, что в случае моей смерти будет считать моих слуг своими, я прошу ее принять их в этот момент суровой нужды. И я хотела бы, чтобы второе мое лучшее украшение получила леди Елизавета.

Еще несколько заветов душеприказчикам, и дело было сделано. Поверенный подал ей документ, и она дрожащей рукой вывела: «Анна, дочь Клеве».

Он посмотрел на нее полными сочувствия глазами:

— Миледи, за свою жизнь я составил много завещаний, но не видел ни одного, в котором бы отражалась такая доброта и сострадание к окружающим. Да благословит вас Бог и да облегчит Он ваши страдания!

Священники оставались у постели больной всю ночь, стояли на коленях и молились. Анна чувствовала приближение смерти, но имелась еще одна вещь, которую нужно было сделать, прежде чем она покинет этот мир. Силы ее иссякали, она долго лежала и думала об этом, и вот решение созрело.

— Пошлите за Иоганном, — попросила она отца Отто Румпелло, прервав его молитву. — Это очень срочно.

Преподобный Отто внимательно посмотрел на нее, но поднялся с колен и торопливо вышел.

Когда явился Иоганн, явно пораженный изможденным видом Анны, она отослала священника прочь и потянулась к руке сына.

— Я умираю, — тихо проговорила Анна, — и хотела увидеть вас еще раз.

— Нет! — возразил Иоганн, и глаза его увлажнились. — Нет, вы не умрете.

Она сжала его руку, чтобы утешить, и сказала:

— Это Господня воля, и мы должны склониться перед ней. Я оставила вам кое-что по завещанию. Этого недостаточно, и я хочу, чтобы вы знали почему. Видите ли, мой дорогой Иоганн, даже сейчас я должна хранить это в тайне… — Анна так ослабела от охвативших ее чувств, что едва могла продолжать. Несколько мгновений она лежала молча, глядя в любимое лицо сына. Потом сделала над собой невероятное усилие и заговорила: — Мой дорогой мальчик, вы — мой сын, и Отто фон Вилих — ваш отец.

Иоганн таращился на нее, в его глазах дрожали слезы.

— Я сплю? — спросил он. — Честно говоря, я не знаю, что сказать.

— Не сердитесь на меня, что я не признавалась вам в этом, — с мольбой проговорила Анна. — Когда меня здесь не будет, поезжайте к своему отцу в Клеве, и он все вам объяснит. Я хочу, чтобы вы знали: я любила вас всем сердцем и для меня было трагедией, что я не могла признать вас своим сыном. Но я любила вас, и следила за вами, и тосковала, и эта моя любовь будет с вами, куда бы вы ни отправились. Вот мой истинный завет вам.

Иоганн наклонился к ней и нежно ее обнял; по его щекам текли слезы.

— Моя мать, — удивленно вымолвил он. — Наверное, я и сам об этом догадывался, потому что тоже любил вас.

— Скажите, что прощаете меня! — взмолилась Анна, тратя последние силы на то, чтобы обнять его как можно крепче.

— Я простил бы вам все, почтенная матушка, вы это знаете. — Иоганн плакал. — Я уверен, у вас были на то причины. И я горд, горд быть вашим сыном!

Тут боль как ножом пронзила грудь Анны. Она вскрикнула, обхватила себя руками, и Иоганн стал звать на помощь. Сбежались священник, доктор и дамы, даже матушка Лёве быстро приковыляла на своих хрустящих суставами ногах. Вскоре уже все придворные столпились в спальне.

Преподобный Отто совершил над Анной предсмертные обряды, а все стояли на коленях вокруг ее постели. Анна едва сознавала, что примиряется с Господом, боль была нестерпимая. Когда страдалица получила отпущение грехов и была помазана миром для последнего пути, она лежала и пыталась возвыситься над агонией. Матушка Лёве и Иоганн держали ее за руки, стоя по обе стороны кровати. Анна слышала, как плачут люди. Но им следовало радоваться: ее испытания скоро закончатся.

Потом вдруг боль ушла. И… вот он, входит в дверь, ее прекрасный, блистающий Отто, останавливается рядом с Иоганном, и они наконец становятся семьей, какой никогда не были прежде… Сердце Анны воспарило от счастья. Он вернулся за ней, как и обещал.

От автора

Анна Клевская была единственной из жен Генриха VIII, которая сподобилась чести быть упокоенной в Вестминстерском аббатстве. 3 августа 1557 года по приказанию королевы Марии ее тело с большой пышностью предали земле в южном трансепте, сбоку от главного алтаря. Королева пригласила соотечественника Анны, каменотеса Теодора Хавеуса приехать из Клеве и соорудить надгробие (кенотаф), на котором впервые в Англии появились изображения черепа и перекрещенных костей. Оно оставалось неоконченным и через сто лет после смерти Анны. Сегодня надгробие состоит из трехчастного основания, высеченного из мягкого известняка, по углам которого — пилястры с инициалами Анны, коронами и гербами Клеве, а между ними три резные панели с ренессансным орнаментом (две с прорезным, одна с рельефным), разделенные между собой и отделенные от пилястров узкими стилизованными вазами. С задней стороны неоконченный кенотаф Анны Клевской скрыт двумя другими, появившимися в XVII веке. Между ними видна надпись: «Anne of Cleves Queen of England. Born 1515. Died 1557» — «Анна Клевская, королева Англии. Родилась 1515. Умерла 1557», сделанная, правда, в 1970-е годы[52].

Мария I ненадолго пережила Анну. Она умерла 17 ноября 1558 года. Ей наследовала сестра, Елизавета I. Марию похоронили недалеко от Анны в одной из боковых молелен Капеллы Генриха VII в Вестминстерском аббатстве, где найдет последний покой и тело Елизаветы, когда династия Тюдоров прервется в 1603 году.

Анна Клевская, известная в англоязычной литературе как Anne of Cleves, обычно подписывалась Анна (Anna), почему я и использовала в книге именно этот вариант передачи ее имени. Хотя в английских источниках ее обычно называют Анне (Anne), Генрих VIII обращался к ней Анна (Anna). Правильно было бы называть ее Анна фон Клеве (Anna von Kleve)[53]. Клеве (Kleve) — название немецкого города и герцогства, Cleves — англизированная его форма.

Трудно определить, что в Анне спровоцировало такую неприязнь Генриха VIII. Он был достаточно реалистичен, чтобы сознавать: монарх должен вступать в брак ради блага королевства, а не личного счастья, и тем не менее к Анне питал такое отвращение, что был готов поставить свои чувства выше пользы государства и подверг себя риску вызвать отчуждение и даже вражду со стороны ее брата и других немецких принцев, в дружбе которых нуждался.

Часто говорят, что Генрих находил Анну непривлекательной и она оказалась непохожей на свой портрет. Изображая ее в фас, Гольбейн, безусловно, выбрал наиболее выгодный ракурс. Уоттон считал портрет хорошо отражающим реальный облик Анны, и нет никаких письменно зафиксированных жалоб Генриха VIII на то, что Гольбейн его сознательно обманул. Однако портреты, на которых Анна изображена анфас, менее лестны для нее. Один, из колледжа Сент-Джонс в Оксфорде, показывает ее лицо более угловатым, с выступающим вперед заостренным подбородком, тяжелыми веками и длинным носом. Недавнее исследование этого полотна с помощью рентгеновских лучей выявило еще более длинный нос. На другом портрете, из Тринити-колледжа в Кембридже, Анна имеет более грубые черты лица. Вероятно, она действительно не была красавицей: отчеты французского посла Марильяка подтверждают это. Тем не менее сам Генрих VIII признавал, что она внешностью была «хороша и благовидна». Другие описывают Анну как красивую и статную женщину.

Генрих был человеком брезгливым и после первой брачной ночи жаловался, что его невеста «распространяет вокруг себя дурной запах», чем, вероятно, объясняется его отвращение к ней. Может быть, его разочаровал и недостаток у Анны образования, остроумия и музыкальных способностей, а эти качества он очень ценил в женщинах. Однако никакие современные источники не поддерживают сделанное в конце XVII века и подхваченное Тобиасом Смоллеттом в XVIII веке утверждение епископа Бёрнета, что король сравнивал Анну с «фламандской кобылой».

Некоторые слова Генриха VIII, которые он произнес после брачной ночи и неоднократно повторял, заставили меня задуматься: а была ли девственницей Анна, когда легла с ним на супружеское ложе? Они дали мне сюжетную линию, протянувшуюся сквозь всю книгу, — линию, которая, как я подозреваю, вызовет некие возражения.

Наутро после первой брачной ночи король сказал Томасу Кромвелю: «Мне она и прежде была не слишком по сердцу, но теперь нравится еще меньше, потому как я потрогал ее живот и груди и, насколько могу судить, она не девственница, что поразило меня в самое сердце, и я не имел уже ни желания, ни смелости двигаться дальше».

После этого он много недель высказывал подобные жалобы другим людям, говоря, что «явно сомневается в ее девственности, судя по дряблости ее живота и грудей и другим признакам», и утверждая: «Я оставил ее той же девственницей, какой встретил».

Не один месяц я билась над загадкой: что имел в виду Генрих, говоря это? Обнаружение факта, что невеста не девственница, не дает оснований для развода, а вот неспособность довести брак до настоящего завершения дает, и перенос вины за свою мужскую несостоятельность на Анну избавлял короля от утраты лица, ведь и без того ходили слухи, что он импотент. Но обвинять кого-то в чем-то не было нужды, хватило бы заявления, что он ощутил препятствия к окончательному завершению брака, они-то и помешали ему довести дело до финального акта. Имелись и другие основания для расторжения брачного союза, так как герцог Клеве не мог предоставить доказательств, что предыдущая помолвка Анны была должным образом расторгнута.

Однако Генрих все-таки довел дело до заключения брака и инициировал сексуальную активность, которая дошла до стадии исследования тела Анны, что наталкивает на мысль о его изначальном намерении вступить в супружескую близость с ней. Вероятно, обнаруженные свидетельства того, что она не девственница, отвратили его от осуществления своих планов.

Возможно ли, что Генрих сообщал Кромвелю и другим своим собеседникам то, что считал правдой?

Он имел большой опыт общения с женщинами. Три раза был женат, прежде чем обвенчался с Анной, и его предыдущие жены все вместе вынашивали его детей по меньшей мере одиннадцать раз. Не мог король не понимать разницы между телом женщины, рожавшей детей, и не рожавшей. Были ли дряблые груди и живот Анны, а также «другие признаки», о которых упоминал Генрих, свидетельствами того, что она когда-то была беременна?

Трудно поверить, что у Анны, которую, как мы прочли, воспитывали в строгости под неусыпным материнским надзором, была возможность согрешить. И все же невинность в вопросах пола могла сделать ее уязвимой для внимания некоего влюбчивого молодого человека, вероятно, одного из многочисленных кузенов (считавшегося безобидным компаньоном), который не упустил шанса и воспользовался доверчивостью Анны. Она могла и с охотой ответить на чувства любвеобильного кузена, будучи внучкой сладострастного и плодовитого «делателя детей», к тому же в более позднее время ходили разговоры о ее любви к вину и прочим излишествам, а также слухи о тайных беременностях. Я опасалась, что спекулирование на этих темах выставит Анну в неверном свете, однако, заново изучив ее историю, нашла свидетельства, которые можно счесть подтверждающими высказанную точку зрения. Примечательно, что, когда речь зашла об основаниях для аннулирования брака, Генрих в большей степени рассчитывал на проблемы с недорасторгнутой помолвкой, чем на незавершение брака. Ходили разговоры, что тело Анны осматривали для доказательства ее девственности, но это ни к чему не привело. Тревожился ли Генрих, как бы это исследование не выявило, что его жена не девственница? Как стал бы он доказывать, что не причастен к ее дефлорации? Обвинение Анны в добрачных сношениях с мужчинами привело бы к дипломатическому скандалу с Клеве.

В ходе судебных слушаний по поводу аннулирования брака Генрих делал противоречивые заявления относительно того, была ли Анна девственницей в их брачную ночь. В одном он утверждал: «Я никогда ради любви к женщине не соглашался жениться, даже, если она приносила с собой девственность [выделено автором], забирал ее истинным плотским соитием». Но он также говорил, что Анна пришла к нему девой. Это спасло ее от любых обследований, и она избежала обнаружения у себя отсутствия — если таковое имело место — девственности, что, в свою очередь, могло бы скомпрометировать короля.

Сама Анна утверждала, что отдала себя одному мужчине и останется его супругой до горькой кончины. Она согласилась на аннулирование брака, «признав целостность своего тела, состояние [которого] осталось неприкосновенным от любого акта плотского познания». Трудно представить Анну, особенно учитывая сложившиеся обстоятельства, признающейся в том, что она пришла к Генриху, будучи лишенной девичества. В акте парламента, объявлявшем о расторжении брака короля, говорилось: «Леди Анна открыто признала, что остается не познанной плотски телом короля». Было ли это утверждение безоговорочным? Вскоре после этого Анна говорила советникам, что «будет отстаивать истину в том, что касается целостности и чистоты ее тела». Своему брату она сообщала, что ее тело «сохранило чистоту, которую я принесла в это королевство». В обоих случаях она, вероятно, говорила чистую правду.

Однако существует и саркастическое мнение реформистов: «А что до ответа архиепископа Кентерберийского и других епископов на письмо короля с приказанием разобраться в деле, в котором они заключили, что Анна Клевская остается девой, то это действительно очень похоже на правду!» Реформисты с трудом могли поверить, что Генрих не лишил ее девственности, и, вероятно, в то, что она была девственницей в любом случае.

Биограф Генриха VIII, писавший о нем в XVII веке, лорд Херберт, загадочно намекает на некие «тайные причины», которые могли быть использованы для доказательства несостоятельности брака, но никогда не предъявлялись открыто, и добавляет, что «король без большой необходимости не стал бы раскрывать [их], так как они касались чести леди». Могли ли эти тайные причины быть связаны с часто упоминаемыми сомнениями Генриха в непорочности Анны? Не вызывает больших сомнений, что, если бы она воспротивилась разводу, он использовал бы против нее эти «тайные причины».

В течение шестнадцати месяцев, пока велось дело об аннулировании брака, Анна снискала себе некую репутацию. В декабре 1541 года Шапюи сообщал о своем разговоре с сэром Уильямом Паджетом насчет поведения Анны и витающих вокруг нее слухов. Казалось, в Лондоне и Нижних Землях широко известно о ее пристрастии к вину и прочим излишествам. Может быть, вновь обретенная свобода, как вино, ударила ей в голову?

Необычный эпизод, случившийся в декабре 1541 года, стал основой для другой сюжетной линии романа. Речь идет о моменте, когда советники сообщили королю, что они «расследовали новое дело, а именно: что леди Анна Клевская будто бы родила хорошенького мальчика, и чей он может быть, кроме как его величества короля, и зачат-де [в январе], когда она была в Хэмптон-Корте, что есть презреннейшая из клевет». Ребенок якобы появился на свет в сентябре. Шапюи говорит, что слухи об этом циркулировали весьма широко.

Происходившее достаточно точно и подробно описано в романе. Король был сильно заинтересован в том, чтобы раскрыть, есть ли у этих сплетен какие-нибудь реальные основания. Трудно поверить, что на пике своего увлечения Кэтрин Говард он спал с Анной. Скорее, ему хотелось узнать, не совершила ли Анна проступка, который позволит ему освободиться от финансовых обязательств по отношению к ней. Длительность расследования, предпринятого Тайным советом, показывает, как серьезно к нему относились. Клевета на короля считалась изменой, так же как утверждения, что его брак с Анной законен, чем можно объяснить очевидный заговор молчания, с которым столкнулись проводившие расследование лорды.

Слухи, очевидно, исходили из двух источников, и отказ Фрэнсис Лилгрейв назвать свой говорит либо о том, что она сама все выдумала, либо о том, что она кого-то покрывала. Учитывая нежелание Джейн Рэтси разглашать известные ей факты, вероятно, верно последнее, или же источники, которые женщины могли назвать, привели бы дознавателей прямиком к Анне.

Хотя почти все современные исследователи настаивают, что Анна не рожала ребенка, вероятность этого тем не менее не исключена полностью, хотя, разумеется, это не был ребенок короля. Перемещения Анны, начиная с ранней весны, не задокументированы, и она, похоже, тихо и мирно прожила целый год в деревне. С помощью своих дам Анна могла скрыть беременность и роды от остальных придворных.

Можно, конечно, интерпретировать эти источники иначе и заключить, что Анна стала жертвой злостной клеветы. Но слухи исходили из источника, близкого к ней, о чем не стоит забывать.

Была ли Анна такой невинной, какой предстает перед нами в беседе с леди Ратленд, леди Рочфорд и леди Эдгкумбе (а она передана в романе почти дословно)? Разговор был странный, особенно если учесть, что в следующем месяце камергер Анны, лорд Ратленд, не мог понять свою госпожу, потому что та еще недостаточно хорошо владела английским. И тем не менее в упомянутой беседе с дамами Анна объясняется по-английски с безупречной ясностью. Вероятно, она прибегла к помощи переводчика или слова в ее уста вложили сами дамы. Очевидно, они были убеждены, что ее брак остался не доведенным до конца; и, вероятно, получили формальные инструкции вынудить Анну к признанию этого, что дало бы основания для развода, ведь этот разговор приводится в показаниях, данных в поддержку расторжения брака.

Но была ли Анна такой невинной, какой себя изобразила? Ее слова, если она вообще их произносила, могли содержать в себе иронию. Кажется невероятным, что она могла дожить до двадцати четырех лет и ничего не знать о сексе. Она выросла при дворе, полном незаконных детей своего деда. Даже если сама Анна никогда о таких вещах не задумывалась и не задавала неудобных вопросов, а ее мать пренебрегла обязанностью сообщить дочери о том, что происходит в супружеской постели, картинки, вырезанные на спинке брачного ложа, которые Анна не могла не видеть, были достаточно откровенными и ясными. То, как Генрих ощупал ее тело в первую брачную ночь, его попытки осуществить на деле их супружество и, самое главное, без конца повторяемые слова о ее долге родить детей королю не могли не подсказать Анне, что в постели между мужем и женой происходит нечто большее, чем поцелуи.

Отто фон Вилиха я обнаружила в прекрасной генеалогии, представленной на веб-сайте http://vanosnabrugge.org. Она показывает родственные связи Анны с теми, кто сопровождал ее в Англию. Я натолкнулась на нее, когда искала кузена примерно одного с Анной возраста, чтобы изобразить его соблазнителем девушки. История их любви, разумеется, вымысел, так же как рассказы о ее беременностях и сыне Иоганне. Эти сюжетные линии развивались естественно по мере того, как мое воображение обретало крылья. Но Отто фон Вилих действительно последовал в Англию в свите Анны и семнадцать лет прослужил при ее дворе. Его отставка происходила так, как описано в романе.

Некий «Джон из Юлиха» тоже упомянут (в завещании Анны) как человек, находившийся при ее дворе до самого конца. Не вполне понятно, кто он такой, и непохоже, чтобы это был дядюшка Анны бастард Иоганн, так как тот был известен как Бастард Юлихский. Хотя Бастард находился в составе эскорта, доставившего Анну в Англию, он не упомянут в числе ее придворных в июле 1540 года, тогда как Джон из Юлиха, которому она оставила кое-что по завещанию в 1557-м, кажется, был слугой более низкого ранга.

Кроме перечисленных выше вымышленных сюжетных линий, роман основан на исторических свидетельствах, хотя местами я осовременила их язык. В отрывках, посвященных переговорам и подготовке к бракосочетанию Анны, я слегка сжала ход событий во избежание повторов. То, что на самом деле заняло больше месяца, изображено в грубом приближении к реальному времени в нескольких сценах.

Переговоры о замужестве Анны, ее поездка в Англию, месяцы в качестве королевы, ее дома и двор, а также позднейшие трения в нем описаны без художественных домыслов, как и жизненный путь сэра Томаса Кавардена, который, вероятно, участвовал во всех заговорах против Марии I. Анна тоже попала под подозрение во время мятежа Уайетта, хотя свидетельств о том, что ее допрашивали, как на страницах романа, не сохранилось, и королева Мария никогда не проявляла теплых дружеских чувств к Анне, пока та не умерла.

Первое письмо Генриха VIII к Анне я составила, основываясь на его любовных посланиях к Анне Болейн и Джейн Сеймур.

Мы не знаем точно, интриговал ли Флоренц де Дьячето с французами. Судя по хранящимся в архивах документам, де Дьячето подозревали в том, что он действовал от имени и в интересах Анны и что она сама была вовлечена в политические интриги своего брата и Генриха II Французского против Англии. В 1555 году доктор Уоттон, новый английский посол во Франции, писал государственному секретарю королевы Марии, что Флоренц, оказавшись в сложном положении, покинул Англию и его видели в Париже. Уоттон следил за ним и получил сведения о том, что де Дьячето многократно встречался с констеблем Франции и всем французским Советом. Это заставило Уоттона увериться, что тот находится во Франции «не с благими намерениями». Но больше об этом деле ничего не известно.

Одна из заказанных Анной резных деревянных панелей сейчас находится в замке Хивер. Камин (ныне в приорате Рейгейт) раньше был в Блетчингли и, вероятно, изготовлен для дворца Генриха VIII Нонсач. Так как нам известно, что Анна поручала выполнить отделку деревянными резными панелями в других своих домах в позднейшее время, возможно, именно она заказала оформление дымохода. Сцену, где Анна мельком видит Кавардена, покидая Нонсач, навеяна историями о том, что звуки банкета разносились далеко по округе и люди заметили высокого мужчину с худым лицом, который стоял у восточных ворот и наблюдал за парком или дворцом; он был одет в темную накидку и шляпу, а вид имел одинокий и покинутый или застывшее выражение на лице.

Характер последней болезни Анны неизвестен. К весне 1557 года, когда ее здоровье серьезно ухудшилось, она, вероятно, недужила уже какое-то время. Некоторые говорили, что у нее рак, и это возможно. Из завещания Анны ясно, что ее врач, матушка Лёве, к которой она, вероятно, относилась как к матери, ее дамы, повара, служащие при дворе и слуги — все заботились о ней во время смертельной болезни, «беря на себя тяжкие труды», дабы соблазнить ее вкусной едой и заботиться о ее комфорте, что подтверждает: Анна была прикована к постели и нуждалась в тщательном уходе. Помогал ей также хирург Алард Бланди. Цирюльники вроде Бланди, который был вознагражден за труды в ее завещании, проводили не только операции, но и занимались лечением зубов и кровопусканием, которое, как тогда считали, приводит к балансу «гуморы» тела для восстановления здоровья. Бланди мог, вероятно, проводить какие-то операции для Анны, хотя я не стала описывать это в книге: финальные страницы и без того достаточно печальны. Хирургические вмешательства без анестезии — это чистая мука, однако изучение сундучка хирурга, найденного на борту «Мэри Роуз», показывает, что практикующие врачи эпохи Тюдоров были гораздо более умелыми и опытными в своем искусстве, чем считалось до сих пор. Если Анна и подвергалась каким-то операциям, это не принесло пользы.

Я обязана выразить благодарность историку Элизабет Нортон, которая дала мне в нескольких отношениях новое понимание характера Анны и привлекла мое внимание к появлениям в Англии Карла Харста, посла Клеве, что позволяет немного иначе взглянуть на развод Анны в сравнении с версией, предлагаемой официальными английскими источниками. Великолепная биография Анны, написанная миссис Нортон, очень помогла мне в работе.

Из источников, с которыми я работала, отсылаю читателей к обширным биографиям из моей серии научных трудов о Тюдорах, особенно к книгам «Шесть жен Генриха VIII» («The Six Wives of Henry VIII») и «Генрих VIII. Король и двор» («Henry VIII: King and Court»). Среди множества книг, прочитанных, пока я обновляла свое исследование, особенно полезными оказались следующие: «Anne of Cleves» by Mary Saaler (London, 1995); «In the Footsteps of the Six Wives of Henry VIII» by Sarah Morris and Natalie Grueninger (Stroud, 2016) и «The Marrying of Anne of Cleves» by Retha Warnicke (Cambridge, 2000). Основой для исследования немецких легенд стал интернет-архив сакральных текстов (The Internet Sacred Text Archive). Пассажи, посвященные лечению рака, написаны на основании сведений из книги «A Discourse of the Whole Art of Chyrurgerie» (1612) by Peter Lowe.

Я глубоко признательна моим редакторам Мэри Эванс из британского издательства «Headline» и Сюзанне Портер из американского «Ballantine» за выход в свет этой книги и за то, что они дали мне шанс оживить Анну и неизменно оказывали поддержку. Безмерно благодарю Флору Рис за ее сочувственный и творческий подход к редактуре, который помог мне создать гораздо более хорошую книгу. Отдельное спасибо я говорю Кейтлин Рейнор, Джо Лиддьярду, Саре Адамс, Фрэнсис Эдвардс, Дженнифер Харлоу, Филу Норману и всей сказочной команде лондонского «Headline», а также Эмили Хартли, Мелани Денардо, Ким Хови и восхитительной команде нью-йоркского «Ballantine».

Как обычно, я в долгу перед своим агентом Джулианом Александером, который превзошел себя, помогая мне, и теперь уже мирится со мной больше тридцати лет!

Наконец, с любовью благодарю Ранкина, моего супруга, без которого я не могла бы функционировать. Ты никогда не поймешь, как я ценю все то, что ты для меня делаешь.

Действующие лица

В порядке появления или первого упоминания. Курсивом написаны вымышленные имена, которые используются, когда настоящее имя неизвестно.

Анна, дочь Иоганна III Миролюбивого, герцога Клевского, и Марии Юлих-Бергской;

Иоганн III, герцог Клевский, отец Анны;

Отто фон Вилих, владыка Геннепа, дядя Анны по матери;

Элизабет Клевская, его жена, тетя Анны;

Иоганн I, герцог Клевский, прадед Анны;

Отто фон Вилих, внебрачный сын Отто фон Вилиха, кузен Анны;

Иоганн II, «делатель детей», герцог Клевский, дед Анны;

Вильгельм, позже Вильгельм V, герцог Клевский, брат Анны;

Амалия (прозванная Эмили) Клевская, младшая сестра Анны;

Мария Юлих-Бергская, герцогиня Клевская, мать Анны;

Карл V, император Священной Римской империи, родственник герцогов Клевских;

Франциск, маркиз Понт-а-Муссон, жених Анны;

Антуан, герцог Лоррейнский, отец Франциска;

Доктор Хайнрих Олислегер, вице-канцлер Клеве, кузен Анны;

Эразм Роттердамский, знаменитый голландский ученый-гуманист;

Мартин Лютер, основатель протестантской религии;

Иоганн Фридрих, курфюрст Саксонии, лидер немецкой протестантской Шмалькальденской лиги, зять Анны;

Сибилла Клевская, курфюрстина Саксонии, сестра Анны;

Адольф I, герцог Клевский, прапрадед Анны;

Матушка Лёве, няня Анны;

Карл I, герцог Гелдерна, двоюродный дед Франциска, маркиза Понт-а-Муссон, жениха Анны;

Генрих VIII, король Англии;

Екатерина Арагонская, первая жена Генриха VIII, королева Англии, тетя императора Карла V;

Конрад Хересбах, советник герцога Клевского и наставник Вильгельма Клевского, брата Анны;

Иоганн Герехт из Ландсберга, приор картезианского монастыря в Кантаве, Юлих, духовник матери Анны;

Доктор Шульц, врач герцога Клевского;

Герда, горничная Анны в Шлоссбурге;

Мейстер Шмидт, кузнец-оружейник из Золингена, и его жена;

Иоганн, внебрачный сын Анны;

Доктор Сефер, врач герцогов Клевских, а позднее Анны;

Франц Бурхард, вице-канцлер Саксонии;

Томас, лорд Кромвель, позднее граф Эссекс; главный секретарь Генриха VIII, канцлер казначейства, хранитель королевской печати;

Анна Болейн, вторая жена Генриха VIII, королева Англии;

Джейн Сеймур, третья жена Генриха VIII, королева Англии;

Папа Павел III;

Кристина Датская, герцогиня Миланская, племянница императора Карла V;

Франциск I, король Франции;

Лукас Кранах, придворный художник Иоганна Фридриха, курфюрста Саксонии;

Доктор Николас Уоттон, английский посол в Клеве;

Эдвард Карне, английский посол в Клеве;

Ричард Берд, джентльмен из личных покоев Генриха VIII, посол в Клеве;

Роберт Барнс, главный эмиссар Генриха VIII у протестантских принцев;

Герр Хограве, канцлер Клеве;

Ганс Вертингер, немецкий художник;

Ганс Гольбейн, придворный художник Генриха VIII;

Вернер фон Гохштаден, великий магистр двора Клеве;

Мария Габсбург, королева Венгрии, регент Нидерландов, сестра императора Карла V;

Уильям Фицуильям, граф Саутгемптон, лорд главный адмирал Англии;

Сюзанна Гилман, урожденная Хоренбот, художница при дворе Генриха VIII, камеристка личных покоев Анны;

Герард Хоренбот, фламандский художник при дворе Генриха VIII, отец Сюзанны;

Джон Гилман, виноторговец, муж Сюзанны;

Джордж Болейн, виконт Рочфорд, брат Анны Болейн и муж Джейн Паркер, леди Рочфорд;

Принц Эдуард, позднее Эдуард VI, сын Генриха VIII и Джейн Сеймур;

Леди Брайан, главная воспитательница принца Эдуарда;

Леди Мария, позже Мария I, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской;

Леди Елизавета, дочь Генриха VIII и Анны Болейн;

Уильям Уилкинсон, портной;

Онор Гренвилль, виконтесса Лайл, жена Артура Плантагенета, виконта Лайла;

Артур Плантагенет, виконт Лайл, заместитель губернатора Кале, внебрачный сын Эдуарда IV и кузен Генриха VIII;

Ричард Тавернер, клерк при печати, ученый реформист;

Вольфганг Капито, немецкий реформатор;

Мэр Золингена;

Герман, граф фон Нойенар, ученый-гуманист и политик;

Иоганн, Бастард из Юлиха, дядя Анны по матери;

Анастасия Гунтера Шварцбург, кузина и фрейлина Анны;

Франц фон Вальдек, кузен и паж Анны;

Анна Клевская, графиня фон Вальдек, мать Франца и тетя Анны;

Филип, граф фон Вальдек, ее муж и отец Франца;

Ханна фон Вилих, жена Отто фон Вилиха;

Флоренц де Дьячето, племянник доктора Олислегера, джентльмен при дворе Анны;

Маршал Дульцик, посол курфюрста Саксонии;

Иоганн, лорд Бюрен-Дроссар, член эскорта, сопровождавшего Анну в Англию;

Вернер фон Паллант, лорд Бредебент, член эскорта Анны;

Леди Магдалена фон Нассау-Дилленборг, дама из эскорта Анны;

Леди Кетелер, дама из эскорта Анны;

Леди Александрина фон Тенгнагель, дама из эскорта Анны;

Яспер Брокгаузен, казначей Анны;

Герти Брокгаузен, его жена;

Мейстер Шуленбург, повар Анны;

Стивен Воан, глава Компании купцов-авантюристов;

Флорис Эгмонт, граф Бюрен, и Ферри де Мелен, начальник имперской артиллерии, по поручению императора перевозили Анну из Антверпена в Гравлин;

Герберга фон Оссенбрух, одна из камеристок Анны;

Дидерих II фон Вилих, эрбгофмейстер (наследственный камергер) двора Клеве, родственник Отто фон Вилиха;

Сэр Томас Сеймур, брат королевы Джейн Сеймур, позднее лорд главный адмирал;

Сэр Фрэнсис Брайан, английский придворный;

Томас Калпепер, джентльмен из личных покоев Генриха VIII;

Грегори Кромвель, сын Томаса Кромвеля;

Анна Бассет, фрейлина Анны;

Кэтрин Бассет, сестра Анны Бассет, позднее фрейлина Анны;

Лорд Уильям Говард, английский придворный, сводный брат герцога Норфолка;

Мэри Болейн, мистресс Стаффорд, бывшая любовница Генриха VIII, сестра королевы Анны Болейн;

Уильям Стаффорд, ее муж, солдат гарнизона Кале, позже член личной стражи Генриха VIII;

Сэр Томас Чейни, лорд-хранитель Пяти портов;

Чарльз Брэндон, герцог Саффолк, зять Генриха VIII, бывший муж покойной Марии Тюдор, «королевы Франции»;

Ричард Сэмпсон, епископ Чичестерский;

Кэтрин Уиллоуби, герцогиня Саффолк, вторая жена Чарльза Брэндона, герцога Саффолка, придворная дама Анны;

Томас Кранмер, архиепископ Кентерберийский;

Томас Говард, герцог Норфолк, главный католический пэр Англии;

Элис Гейдж, леди Браун, жена сэра Энтони Брауна;

Джон Фишер, епископ Рочестерский;

Сэр Томас Мор, бывший лорд-канцлер Англии;

Сэр Энтони Браун, главный конюший Генриха VIII;

Томас Маннерс, граф Ратленд, кузен Генриха VIII, камергер Анны;

Сэр Эдвард Бейнтон, вице-камергер Анны;

Сэр Томас Денни, советник Анны;

Сэр Джон Дадли, главный конюший Анны, позднее герцог Нортумберленд и лорд-президент Совета при Эдуарде VI;

Леди Маргарет Дуглас, племянница Генриха VIII, главная придворная дама Анны;

Мэри Говард, герцогиня Ричмонд, вдова внебрачного сына Генриха VIII Генри Фицроя, герцога Ричмонда, придворная дама Анны;

Элеанор Пастон, графиня Ратленд, леди из личных покоев Анны;

Кэтрин Сент-Джон, леди Эдгкумбе, леди из личных покоев Анны;

Маргарет Уайетт, леди Ли, сестра поэта сэра Томаса Уайетта, камеристка личных покоев Анны;

Анна Парр, миссис Герберт, камеристка личных покоев Анны;

Элизабет Сеймур, миссис Кромвель, сестра королевы Джейн Сеймур, камеристка личных покоев Анны;

Кэтрин Говард, племянница герцога Норфолка, фрейлина Анны;

Кэтрин (Кейт) Кэри, дочь Мэри Болейн и (вероятно) Генриха VIII, фрейлина Анны;

Бриджит Йоркская, дочь Эдуарда IV, тетя Генриха VIII, монахиня из Дартфорда;

Фрэнсис Брэндон, маркиза Дорсет, дочь Чарльза Брэндона, герцога Саффолка, и Марии Тюдор, сестры Генриха VIII;

Доктор Кайе, податель милостыни при дворе Анны;

Барон Оберштайн, клевский дворянин;

Генри Буршье, граф Эссекс;

Матушка Джек, няня принца Эдуарда;

Лорд Томас Говард, младший брат герцога Норфолка;

Мастер Корнелиус Хайес, ювелир Генриха VIII;

Уильям Паджет, позднее сэр Уильям, затем лорд Паджет, тайный советник, секретарь Анны;

Катарина, фрейлина Анны;

Гертруда, фрейлина Анны;

Уаймонд Кэри, сборщик податей при дворе Анны;

Уилл Сомерс, шут Генриха VIII;

Чепмен, садовник Анны, бывший садовник королевы Джейн Сеймур;

Лукас Хоренбот, сын Герарда Хоренбота, брат Сюзанны Гилман, художник при дворе Генриха VIII;

Доктор Карл Харст, посол Клеве при дворе Генриха VIII;

Юстас Шапюи, имперский посол при дворе Генриха VIII;

Шарль де Марильяк, французский посол при дворе Генриха VIII;

Стивен Гардинер, епископ Винчестерский, позднее лорд-канцлер;

Маргарита де Валуа, королева Наварры, сестра Франциска I, короля Франции;

Генри Говард, граф Суррей, сын и наследник Томаса Говарда, герцога Норфолка;

Бассано, семья венецианских музыкантов, приглашенная ко двору Анны;

Агнес Тилни, вдовствующая герцогиня Норфолк, приемная бабушка Кэтрин Говард;

Томас, лорд Одли, лорд-канцлер;

Сэр Ричард Рич, генеральный стряпчий;

Сэр Уильям Кингстон, главный королевский поверенный, ревизор королевского двора, констебль Тауэра;

Катберт Танстолл, епископ Даремский;

Сэр Томас Риотесли, позднее граф Саутгемптон, главный секретарь Генриха VIII;

Сэр Уильям Горинг, камергер двора Анны после ее развода;

Джаспер Хорси, эконом при дворе Анны;

Генри Куртене, маркиз Эксетер, кузен Генриха VIII;

Фрэнсис Лилгрейв, вышивальщица, камеристка личных покоев Анны;

Дороти Уингфилд, камеристка личных покоев Анны;

Джейн Рэтси, камеристка личных покоев Анны;

Миссис Симпсон, камеристка личных покоев Анны;

Элия Тёрпен, прачка Анны;

Томас, кардинал Уолси, бывший главный министр Генриха VIII;

Джоанна, жена Джаспера Хорси;

Джон Бекинсейл, церемониймейстер двора Анны;

Генри, дворецкий Анны;

Кэтрин Эстли, гувернантка леди Елизаветы;

Томас Болейн, граф Уилтшир, отец Анны Болейн;

Вернер фон Гимних, виночерпий Анны;

Томас Каварден, позднее сэр Томас, управляющий имением Анны Блетчингли, потом смотритель пиров и палаток при Генрихе VIII и Эдуарде VI;

Эдвард Стаффорд, герцог Бекингем;

Сэр Николас Кэри, главный конюший;

Марта Кэри, жена Уаймонда Кэри;

Сэр Энтони Денни, глава личных покоев Генриха VIII;

Анна Стэнхоуп, графиня Хартфорд, жена Эдварда Сеймура, графа Хартфорда, брата королевы Джейн Сеймур;

Мастер Мандевиль, конюх в конюшнях Анны;

Мастер Фриман и его жена, арендаторы Анны в Саутховере;

Жанна дʼАльбре, герцогиня Клевская, позднее королева Наварры, первая жена брата Анны, Вильгельма V;

Томас Бовьер, член парламента, и его жена, арендаторы земель Анны в Ньетимбере;

Миссис Ламберт, теща Ричарда Тавернера, клерка при печати;

Элизабет Брайан, леди Кэри;

Доктор Ричард Кокс, позднее наставник принца Эдуарда;

Фрэнсис Дерем, секретарь королевы Екатерины Говард;

Доктор Уильям Баттс, врач Генриха VIII;

Сэр Джон Гейтс, джентльмен из личных покоев Генриха VIII;

Жан Клуэ, французский художник-портретист;

Кэтрин Парр, леди Латимер, вдова;

Элизабет, жена сэра Томаса Кавардена;

Томас Кэри, сборщик податей при дворе Анны, занявший пост вслед за своим родственником Уаймондом Кэри;

Клод д’Аннебо, адмирал Франции, французский посол при дворе Генриха VIII;

Мария Австрийская, герцогиня Клевская, вторая жена брата Анны, Вильгельма V;

Мистер Хомли, казначей двора Анны;

Сэр Джон Гилдфорд, камергер двора Анны, занявший пост вслед за сэром Уильямом Горингом;

Эдвард Сеймур, герцог Сомерсет, лорд-протектор Англии при Эдуарде VI, брат королевы Джейн Сеймур;

Сэр Отто Румпелло, священник при дворе Анны;

Генри Эшли, член парламента от Хивера, муж Кэтрин Бассет;

Доктор Герман Крузер, посол из Клеве;

Доктор Джон Саймондс, врач Анны;

Сэр Уильям Сидней, придворный;

Мария Элеонора Клевская, племянница Анны, старшая из детей Вильгельма V и Марии Австрийской;

Анна Клевская, племянница Анны, дочь Вильгельма V и Марии Австрийской;

Леди Джейн Грей, внучатая племянница Генриха VIII, девять дней пробывшая королевой Англии;

Филипп Испанский, сын и наследник императора Карла V, муж Марии I и в силу этого король Англии;

Фердинанд Габсбург, эрцгерцог Австрии, шурин Вильгельма V, претендент на руку Марии I;

Фердинанд, король Римский, Богемии и Венгрии, наследник Священной Римской империи, отец Фердинанда Габсбурга, эрцгерцога Австрии;

Симон Ренар, имперский посол в Англии;

Сэр Томас Уайетт, сын поэта сэра Томаса Уайетта, предводитель мятежа против Марии I;

Сэр Томас Сондерс, шериф Суррея;

Генри Грей, герцог Саффолк, отец леди Джейн Грей;

Генрих II, король Франции;

Кристиан III, король Дании;

Сэр Томас Корнуоллис, эконом двора Эдуарда VI;

Джордж Трокмортон, член личной стражи Марии I;

Карл, герцогский принц Клеве, сын и наследник Вильгельма V, племянник Анны;

Анн де Монморанси, главный констебль Франции;

Лорд Кобэм, арендатор земель сэра Томаса Кавардена;

Сэр Ричард Фрестон, эконом двора Анны после Яспера Брокгаузена;

Джейн Гилдфорд, вдовствующая герцогиня Нортумберленд;

Алард Бланди, хирург Анны.

Хронология событий

1491 год Рождение Генриха VIII.

1509 год Восшествие на престол Генриха VIII.

Брак и коронация Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

1510 год Брак Иоганна (р. 1490), наследника Иоганна II, герцога Клевского, с Марией (р. 1491), наследницей герцогств Юлих и Берг.

1512 год Рождение Сибиллы Клевской (17 января).

1515 год Рождение Анны Клевской (22 сентября).

1516 год Рождение принцессы Марии, дочери Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

Рождение Вильгельма, герцога Равенштайна, сына и наследника Иоганна Клевского (28 июля).

1517 год Рождение Амалии (Эмили) Клевской (октябрь).

1521 год Иоганн III наследует своему отцу Иоганну II в качестве герцога Клевского.

1526 год Брак Сибиллы Клевской и Иоганна Фридриха, курфюрста Саксонии.

1527 год Помолвка Анны Клевской с Франциском, маркизом Понт-а-Муссоном (5 июня).

Анна Клевская впервые предложена в качестве невесты Генриху VIII (ноябрь).

1533 год Брак Генриха VIII и Анны Болейн (январь).

Парламент издает Акт о запрете апелляций (к папе) — закон, который становится краеугольным камнем Реформации в Англии.

Архиепископ Кранмер объявляет брак Генриха VIII и Екатерины Арагонской кровосмесительным и не имеющим силы и подтверждает законность брака Генриха с Анной Болейн.

Рождение принцессы Елизаветы, дочери Генриха VIII и Анны Болейн.

1534 год Парламент издает Акт о верховенстве, делая Генриха VIII верховным главой Церкви Англии, и Акт о престолонаследии, называя детей королевы Анны законными наследниками короля.

1535 год Разрыв помолвки Анны Клевской с Франциском, маркизом Понт-а-Муссоном.

1536 год Смерть Екатерины Арагонской.

Казнь Анны Болейн.

Брак Генриха VIII и Джейн Сеймур.

Парламент издает новый Акт о престолонаследии, передавая право на него детям Джейн Сеймур от короля.

1537 год Рождение принца Эдуарда.

Смерть Джейн Сеймур (24 октября).

Генрих VIII начинает искать себе четвертую жену (ноябрь).

1538 год Ниццкий договор между императором и королем Франции оставляет Генриха VIII в политической изоляции (июнь).

Генрих VIII отлучен от Церкви папой (декабрь).

1539 год Толедский договор между императором и королем Франции ставит Генриха VIII в еще более сложное положение и кладет конец переговорам о браке Генриха с Кристианой Датской (январь).

Генрих VIII начинает переговоры о браке с Анной Клевской (январь).

Смерть Иоганна III, герцога Клевского; восшествие на престол Вильгельма V, герцога Клевского (февраль).

Ганс Гольбейн прислан в Клеве для написания портрета принцесс Анны и Амалии (август).

Вильгельм V, герцог Клевский, подписывает брачный договор Анны (4 сентября).

Генрих VIII подписывает брачный договор (26 ноября).

Анна прибывает в Антверпен (2 декабря).

Анну принимают в Кале (11 декабря).

Анна плывет на корабле в Англию (27 декабря).

1540 год Встреча Генриха VIII и Анны Клевской в Рочестере (1 января).

Официальный прием Анны Клевской в Блэкхите (3 января).

Брак Генриха VIII и Анны Клевской (6 января).

Официальный прием Анны Клевской в Вестминстере (5 февраля).

Генрих VIII начинает ухаживать за Кэтрин Говард (апрель).

Тайный совет начинает искать основания для развода (май).

Томас Кромвель арестован (10 июня).

Анну отправляют в Ричмонд (27 июня).

Парламент лишает Кромвеля гражданских и имущественных прав (29 июня).

В парламенте дебатируется законность брака Анны (6 июля).

Генрих VIII поручает английскому духовенству исследовать его брак на предмет законности (6 июля).

Собор духовенства объявляет брак незаконным (8 июля).

Анна соглашается с постановлением Собора (11 июля).

Брак Анны официально аннулирован актом парламента (12 июля).

Двор Анны распущен (17 июля).

Казнь Кромвеля (28 июля).

Брак Генриха VIII и Екатерины Говард (28 июля).

Впервые появляются слухи о том, что король снова сделает своей женой Анну (сентябрь).

1541 год Анна совершает визит ко двору после Нового года.

Генрих VIII дает Анне патент на гражданство и выделяет положенное после развода содержание (январь).

Анна отправляется объезжать свои новые владения.

Падение Екатерины Говард, новые слухи о возвращении Анны (ноябрь).

Слухи о том, что в сентябре Анна родила ребенка (декабрь).

1542 год Казнь Екатерины Говард (февраль).

1543 год Брак Генриха VIII с Екатериной Парр (июль).

Клеве захвачено армией императора Карла V (август).

Смерть Марии, вдовствующей герцогини Клевской, матери Анны (29 августа).

Вильгельм V, герцог Клевский, покоряется императору (7 сентября).

1546 год Смерть Генриха VIII (28 января) и вступление на престол Эдуарда VI.

1549 год Анна просит герцога Вильгельма о финансовой помощи.

1551 год Анна задумывается о возможности возвращения в Клеве.

1553 год Смерть Эдуарда VI (6 июля); леди Джейн Грей объявляют королевой, свергают через девять дней; на престол вступает Мария I.

Анна занимает почетное место в коронационной процессии Марии I.

1554 год Анну подозревают в причастности к мятежу сэра Томаса Уайетта (февраль).

1557 год Смерть Анны Клевской (16 июля).

Похороны Анны Клевской в Вестминстерском аббатстве (3 августа).

Примечания

1

Гейтхаус — отдельно стоящие или соединенные с крепостной стеной ворота с надстроенными над ними жилыми и караульными помещениями. — Здесь и далее примеч. перев.

2

Брат (нем.).

3

Туррет — вертикальная надстройка в виде башенки на углу главной башни или стены средневекового замка.

4

Шванентурм (нем. Schwanenturm) — в переводе Лебединая башня.

5

Любимая (нем.).

6

Выпечка (нем.).

7

Беременны (фр.).

8

Боже мой (нем.).

9

Зауэрбратен, традиционное блюдо немецкой кухни; жаркое из предварительно замаринованного мяса.

10

Литургия Часов — в Римско-католической церкви общее наименование богослужений, которые совершаются ежедневно в течение дня.

11

Рыцарский зал (нем.).

12

Сестра (нем.).

13

Великий магистр двора, или обер-гофмейстер, — то же, что главный камергер; должностное лицо, управлявшее всем дворцовым хозяйством.

14

Вензель «AR» означает «Anna Regina», то есть «Анна Королева».

15

Мать (нем.).

16

Латинское «R» в данном случае — сокращение от «Rex», король (лат.).

17

Ричард Тавернер (1505–1575) — переводчик Библии на английский язык.

18

Breadstiks — англ. «хлебные палочки»; Уоттон коверкает немецкое слово «Brautstückes», что и вызывает смех Сюзанны.

19

Лантерн-гейт (букв. Ворота с маяком); фр. Tour de Guet (Сторожевая башня) — построенная в 1214 или 1229 г. Филиппом I, графом Булонским как часть фортификационных сооружений Кале каменная башня высотой 39 метров с узкими воротами внизу; использовалась в разное время как часовая башня, голубятня для почтовых голубей, пожарная каланча с набатным колоколом, маяк, телеграфная станция и наблюдательный пункт; сильно пострадала во время Второй мировой войны; воссоздана и существует до настоящего времени.

20

Название города Кале по-французски пишется Calais.

21

Да (нем.).

22

Клеве латиницей пишется Kleve.

23

Лорд-хранитель Пяти портов (англ. Lord Warden of the Cinque Ports) — одна из важнейших официальных церемониальных должностей в Великобритании, существующая с XII в.

24

Доброй ночи! (нем.)

25

Партлет — модный в XVI в. аксессуар; очень короткая безрукавка с воротником или без, которую надевали, чтобы прикрыть шею, верхнюю часть груди и плечи, на платья с низким вырезом или дублеты, или дополняли ею костюм в декоративных целях.

26

Шутерс-Хилл (холм Стрелка) — возвышенность на юго-востоке Лондона в пределах Гринвичского королевского района высотой 132 метра; самая высокая точка в районе Гринвича и одна из самых высоких точек в Лондоне.

27

Стальной двор (англ. Steelyard) — контора немецких ганзейских купцов в Лондоне и община, члены которой пользовались широкими торговыми привилегиями в Англии; располагался на месте старого торгового подворья, известного с середины XIII в.

28

Хорошо (нем.).

29

Печь (нем.).

30

Праздничная молельня — в английских королевских дворцах у короля и королевы имелись часовни в личных покоях, но по воскресеньям и праздничным дням королевская чета была обязана появиться на службе в главной дворцовой церкви, где были устроены отдельные молельни для короля и королевы, откуда, как правило, открывался вид на алтарь, где освящали хлеб и вино для причастия; доступ в праздничные молельни был открыт только ближайшему окружению монархов, но после богослужения они могли принимать там просителей.

31

Сержант при оружии — должностное лицо, которое следит за порядком на заседаниях суда или парламента и выполняет различные связанные с этим распоряжения. Изначально — вооруженный слуга, нанятый монархом или лордом для охраны.

32

Вышивка крестиком (нем.).

33

Олдермен — член городского совета.

34

Темза-Диттон — название этого местечка по-русски могло бы звучать как Диттон-на-Темзе; населенный пункт, впервые упоминаемый в исторических источниках в 983 г., изначально был расположен на острове посреди Темзы и постепенно разросся, заняв земли и на южном берегу реки; в настоящее время территориально входит в пригородную зону Большого Лондона.

35

Место погребения Джейн Сеймур — капелла Святого Георгия в Виндзорском замке; там же похоронен и Генрих VIII.

36

Бог и мое право (фр.); со времен короля Генриха V (1413–1422) девиз английской, с XVIII в. британской, монархии, который заявляет о божественном праве монарха на корону; изображен на ленте в нижней части герба Великобритании.

37

Сак — вино типа хереса, которое привозили из Испании.

38

Гейтхаус с облицовкой «в шашечку» — так называемые ворота Гольбейна, к созданию которых, правда, Гольбейн не имел отношения; построены в 1531–1532 гг. при Генрихе VIII после того, как дворец Уайтхолл был конфискован у кардинала Томаса Уолси; 25 января 1533 г. во внутренних помещениях ворот Генрих VIII тайно заключил брак с Анной Болейн; ворота уцелели при пожаре 1698 г., но были снесены в 1759 г., так как мешали проезду транспорта.

39

Вместо родителей (лат.).

40

Антикамера — небольшое помещение перед парадным залом дворца для ожидающих приема посетителей.

41

Раздетыми (фр.).

42

Сторожевой покой (англ. watching chamber) — в королевских дворцах эпохи Тюдоров зал, располагавшийся перед входом в личные покои короля, где находилась стража, пропускавшая дальше только тех, кто имел доступ к монарху, — личных слуг, членов Тайного совета и приглашенных; использовался также для обедов; кроме того, туда допускали придворных, желавших лицезреть короля, когда он совершал церемониальный выход из своих апартаментов.

43

«Анна Болейн, жена Генриха Восьмого» (лат.).

44

Bratwurst — сосиски, чаще всего свиные, для жарки на гриле.

45

«…я раздам вам всем подарки, как Christkind, исполнительница желаний». — Christkind в переводе с немецкого буквально означает «младенец Иисус», однако в средневековых немецких княжествах и современной Германии, особенно на юго-востоке страны, этого сказочного персонажа, которому перед Рождеством дети адресуют письма с просьбами о подарках, представляют в виде юной девушки.

46

Нижние Земли, или Нидерланды, — историческая область, охватывавшая территорию современных Бельгии, Голландии (Нидерландов), Люксембурга и Северной Франции; границы политических образований в ее пределах на протяжении столетий неоднократно менялись.

47

Клерк при печати — должностное лицо при английском дворе, помощник главного секретаря монарха, в ведении которого находилась личная печать короля, используемая для запечатывания его писем и прочих документов, не требующих приложения Большой печати королевства; должность упразднена в 1851 г.

48

Лорд хранитель печати (англ. Lord Privy Seal) — член Тайного совета, который заверял доверенной ему печатью документы перед тем, как на них ставили Большую печать королевства, или те, для вступления которых в законную силу последняя не требовалась.

49

Домохозяйка (нем.).

50

Звездная палата — чрезвычайный суд, созданный Генрихом VII в 1488 г., после войны Алой и Белой розы, в качестве отдельного комитета королевского Тайного совета, уполномоченного проводить суды над дворянами; просуществовал до 1641 г.

51

Имеется в виду король Франции Генрих II (1519–1559), сын Франциска I из династии Валуа.

52

Описание кенотафа уточнено и дополнено в соответствии с материалами сайта https://www.westminster-abbey.org.

53

Anna von Kleve — буквально: Анна из Клеве, или Анна Клевская, как и принято называть ее в русскоязычной исторической традиции.

Content

Элисон Уэйр
Королева секретов. Роман об Анне Клевской

Часть первая. Принцесса Клевская

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Королева Англии

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Часть третья. Сестра короля

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть четвертая. Отвергнутая жена

Глава 25

Глава 26

Часть пятая. Миледи Клевская

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

От автора

Действующие лица

Хронология событий

Примечания