Красавин Дмитрий

Заповедь любви

Заповедь любви

Одиссея лейтенанта Байдера

Поиски парашютиста

Поиски парашютиста, якобы выпрыгнувшего из сбитого над водохранилищем немецкого самолета, заканчивались безрезультатно. Ну хорошо, самолет ушел под воду и зарылся под слоями всплывшего на поверхность торфа. Его уже не найдешь. Но выпрыгнувший из кабины пилот не мог же исчезнуть без следа! Пусть даже сам он, отцепив стропы, давным-давно добрался по ледяной воде до берега или утонул, но парашют-то должен был остаться на плаву! И потом, кто мог сбить самолет в этой глухомани? Из Перебор^1^1 зенитки не дотянут – слишком далеко. Истребители наши с тех пор, как фрицы дали деру из-под Москвы, больше не дежурят на подступах к Рыбинску. Слишком уж много во всей этой истории неясного и сомнительного. С другой стороны, не пригрезились же сразу трем дояркам и горящий в воздухе самолет, и парящий вдали над водами водохранилища серый купол парашюта?

Лейтенант НКВД, Евгений Иосифович Байдер, предварительно подняв из воды мотор, аккуратно подвел моторку к дверному проему возвышавшейся посередине Рыбинского водохранилища церкви села Городок. Перебрался через борт на покрытый водой порог колокольни. Привязал лодку пеньковой веревкой к торчащему из стены массивному металлическому стержню и заглянул внутрь здания.

С правой стороны от входа со стены смотрели на него глаза Николы Чудотворца, все остальные фрески были сметены вместе со штукатуркой взрывом при сносе колокольни. От ведущей на верхние ярусы лестницы уцелели под самым потолком несколько развороченных ступенек, еще удерживаемых какой-то неведомой силой в стене винтового хода.

То ли Волгострой взрывчатку экономил, то ли сроки поджимали, но таких полузатопленных церквей над Рыбинским морем вздымалось множество: храмы и постройки Леушинского и Афанасьевского монастырей, колокольня церкви села Роя, церковь села Яна…

Для помнивших Шексну и Мологу капитанов они были своего рода навигационными знаками. А может, с этой целью и оставил их Волгострой – когда еще все судовые ходы необходимым количеством бакенов да створ разметят, а по колокольням уже сейчас, хоть и приблизительно, но ориентироваться можно.

Лейтенант считал себя человеком неверующим, атеистом, но, переступив порог затопленного храма, воровато оглянувшись по сторонам, торопливо трижды перекрестился на Николу – вреда не будет, а польза, может, какая и выгорит. Внутри здания вода не доходила выше колен, но была опасность распороть сапоги осколками стекла или гвоздями, поэтому передвигался Евгений Иосифович медленно, с осторожностью. Подойдя к остову лестницы, ухватился правой рукой за свисающую сверху скрученную полоску железа, подтянулся, перехватился чуть выше левой рукой, упираясь ногами в стену, подобрал тело вверх и перебросил на нижнюю ступень лестницы. Из-под бедра выскользнула и осыпалась вниз штукатурная крошка, сверху донесся беспокойный крик чайки. Лейтенант прополз по опасным ступенькам чуть выше, поднялся на ноги. Дальнейший путь наверх не предвещал сложностей.

Спустя пару минут Евгений Иосифович поднялся на заваленный обломками кирпичных стен третий ярус колокольни. Взобравшись повыше, чтобы ничто не заслоняло обзора, достал из висевшего за спиной футляра бинокль, приложил к глазам и принялся квадрат за квадратом осматривать расстилавшуюся внизу поверхность водохранилища.

С восточной стороны километров на двадцать море было чистым до самого Пошехонья. Ближе к берегу виднелись небольшие по площади, всплывшие со дна островки торфа, над которыми кружили стаи чаек да выступавшие из воды руины Покровской церкви. Чуть севернее – островок поросшей лесом земли. На северо-востоке взгляд цеплялся за поднимавшиеся над водой голые стволы деревьев и остов колокольни Довшинской церкви. Далеко позади них возвышались над обрывистым берегом крохотные, почти игрушечные избы деревни Измайлово. Еще севернее, почти до того места, где Кондора впадает в водохранилище, вода на много километров вдоль береговой полосы была усеяна плавающими торфяными островами. Левее островов два буксира навстречу друг другу тянули баржи по Восточному судовому ходу. На северо-западе, по 63-му судовому ходу, склонившись на левый борт и выпуская клубы черного дыма, шлепал плицами пассажирский колесный пароход. С западной стороны, километрах в десяти, поверхность вновь была покрыта серой торфяной массой.

Лейтенант отвел бинокль несколько южнее, и сердце захолонуло предвкушением удачи и борьбы. Вот оно! Вдалеке от судоходных путей, километрах в тридцати от берега, по воде в северном направлении довольно споро двигался большой бревенчатый плот. Но не сам по себе плот, являющийся довольно объемным незарегистрированным плавающим средством, создающим помехи судовождению, заставил затрепетать сердце молодого чекиста, а возвышающиеся над ним паруса, составленные из секторов темно-серого парашютного купола.

Положив корпус бинокля на остов стены, чтобы дрожь в руках не создавала помех наблюдению, Евгений Иосифович навел резкость. Над передней, суженной частью плота вздымалась закрепленная на двух столпах икона Богоматери с младенцем на руках. Под иконой, облокотившись спиной на один из столпов, сидел седовласый бородатый старец, окутанный в черную монашескую мантию. Слева, примостив голову на колени монаха, дремала девушка-подросток, укрытая лоскутным одеялом. Сзади них возвышался покрытый зелеными еловыми ветками шатер с деревянным православным крестом на крохотной маковке. Над входом в шатер две женщины, приставив лестницы, выкладывали из цветов какой-то рисунок. Чуть дальше, облокотившись спинами на составленные в несколько ярусов деревянные ящики, сидели еще несколько женщин разных возрастов. Некоторые из них в монашеских одеждах. Между двух мачт, наполовину сокрытое парусами, проглядывало что-то наподобие кошевы^2, но гораздо больших размеров. Вплотную к кошеве, сбоку, была пристроена не то длинная жердь, не то труба. За трубой на краю плота лежала перевернутая вверх дном одноместная лодка. В задней части плота двое мужчин мастерили какую-то замысловатую конструкцию из жердей и досок. Один из них, тот, что крупнее и выше, был одет в серую немецкую форму!

Оторвав глаза от окуляров, выпрямившись и убрав бинокль в футляр, лейтенант скатился с груды обломков, сбежал по винтовой лестнице до обрывающихся под потолком первого яруса ступенек и, не мешкая ни секунды, спрыгнул с них в воду.

Эх, разве можно быть таким неосмотрительным! Жгучая боль пронзила голень правой ноги.

Евгений Иосифович упал, ткнулся лицом в холодную воду, вновь поднялся. Напрягшись всем телом, чтобы не потерять сознание от боли, высвободил ногу из расщелины между обломками стен, стянул порванный сапог, размотал портянку – под ободранной, сочащейся кровью кожей явственно выступала наружу сломанная кость голеностопного сустава.

То и дело падая, опираясь руками о дно, он с неимоверным трудом добрался до лодки, отвязал конец пеньковой веревки от стержня и заставил себя перенести тело через высокий борт. Отдышавшись пару минут на дне лодки, превозмогая боль, соединил обломки кости, туго перебинтовал портянкой место перелома и на какое-то время потерял сознание. Очнувшись, оттолкнул лодку от стен колокольни, накинул на промокшее тело прорезиненную плащ-накидку, опустил в воду мотор, завел. И вначале медленно, чтобы не дать мотору заглохнуть на мелководье, потом со все возрастающей скоростью помчался вдогонку за ковчегом.

У него не было конкретного плана действий по задержанию фрица и его сообщников. Конечно, гнаться в одиночку за превосходящим тебя силой врагом не совсем разумно. Разумнее и безопаснее было бы направить моторку в противоположную сторону – в Пошехонье. Там и катер с мотором не чета лодочному, и трех-четырех бойцов можно взять с собой в качестве подмоги. Такой вариант имел свои бесспорные плюсы, и никто не посмел бы осуждать лейтенанта, выбери он его, но был у этого варианта и бесспорный минус – потеря времени.

Лейтенант был молод, горяч, поэтому, не задумываясь над последствиями, решил действовать в одиночку. Как? Подскажут обстоятельства, помогут смекалка, воля и жгучая ненависть к фашистской нечисти.

Неожиданно с запада на небо набежали тучи. Задул ветер, крепчая с каждой минутой. Пошла волна: не пологая, как в соленых полноводных морях, а обрывистая, крутая. Лодка запрыгала по воде, сотрясаясь от ударов. Дождя не было, но раскаты грома нарастали, почти сливаясь по времени с блеском молний.

Несмотря на ухудшающуюся видимость, плот и происходящее на нем были уже отчетливо видны без бинокля. Женщины и старец с девушкой-подростком укрылись в шатре. Немец и его напарник в ожидании грозы спустили паруса и теперь крепили к задней мачте распорки. Расстояние до плота стремительно сокращалось.

Оставалось уже каких-то сто-сто пятьдесят метров, как вдруг высоко задранный нос лодки резко накренился к кромке воды, корма поднялась, винт обнажился, мотор взвыл и заглох. Лейтенант снова и снова наматывал на шкив шнур, дергал за рукоятку, подкачивал топливо к форсункам – мотор не подавал никаких признаков жизни.

Ветер стал разворачивать лодку лагом к волне. На смену прыжкам по волнам и тряске пришла более грозная бортовая качка, грозящая перевернуть утлое плоскодонное суденышко. Вытащив из кобуры пистолет, лейтенант попытался привлечь к себе внимание звуком выстрела, но оружие давало осечку за осечкой. Бросив пистолет на дно лодки, торопливо отстегнув от пояса кобуру, сняв с шеи футляр с биноклем, Евгений Иосифович наскоро затолкал все под сиденье и, сложив ладошки рупором, закричал в сторону плота:

– Тону, спасите!

Никто не откликнулся. Из высокой трубы, пристроенной сбоку от кошевы, повалили клубы черного дыма, затем донесся звук заработавшего двигателя. Из кошевы вышел старец-монах, перекрестился, подергал на корме какие-то рукоятки, плот дал задний ход и, спустя пару минут, заслонил собой лодку от волн.

На краю плота возникла фигура немца (Евгений Иосифович уже не сомневался, что перед ним тот самый вражеский парашютист, которого ранним утром перед восходом солнца видели доярки в небе над водохранилищем). В руках у немца был длинный линь с «грушей» на конце. Широко размахнувшись, он метнул «грушу» в лодку и что-то крикнул на своем тарабарском языке. Впрочем, тут и без перевода все было ясно.

Подобрав «грушу», Евгений Иосифович закрепил линь узлом к металлическому кольцу на корме. Немец отрицательно покачал головой, развел руки, показал, что к другому концу линя привязан швартовый канат. Лейтенант, мигом сообразив, что к чему, выбрал линь, принял швартовый, привязал к кольцу, подергал с силой, чтобы убедиться в крепости узла. Немец одобрительно поднял вверх большой палец правой руки.

Спустя пару минут лодка была пришвартована к борту плота. Немец протянул лейтенанту НКВД руку, приглашая перейти на плот. Евгений Иосифович на миг заколебался – может ли коммунист принимать от фашиста руку помощи, но резкая боль в голени тут же вернула его к действительности. Сейчас не время для противоборства – сила явно не на его стороне. Главное – перебраться на плот, разведать обстановку, определить, кто свой, кто чужой на этом странном ковчеге, а потом уже действовать.

Превозмогая боль, он натянуто улыбнулся фрицу и, указывая на сломанную голень, жестами объяснил, что не может самостоятельно передвигаться. Немец прыгнул в лодку, увидел пропитанную кровью портянку, долго не размышляя, подхватил лейтенанта на руки, положил на край плота, выбрался из лодки сам, снова поднял лейтенанта и понес в кошеву. Едва за ними закрылся полог кошевы, как снаружи по ее брезентовой крыше застучали крупные капли дождя.

На ковчеге

Кошева оказалась машинным отделением ковчега. С правой стороны от входа стоял чугунный котел, от которого тянулись трубы к установленному в центре помещения паровому двигателю. Над двигателем на кронштейнах была закреплена перекладина с приборами, центральное место среди которых занимали судовые часы в начищенном до блеска бронзовом корпусе. По бокам двигателя до самого верха кошевы возвышались поленницы дров, оставляя лишь узкий проход для обслуживания агрегата.

В кошеве было жарко и тесно. Две женщины в брезентовых фартуках без конца подбрасывали в топку котла березовые чурки. Немец посадил лейтенанта на бревна слева от входа, вышел наружу, тут же вернулся в сопровождении девочки-подростка, спавшей когда-то на коленях старца, что-то сказал ей. Она в ответ согласно кивнула головой. Тот снова вышел. Девочка прошла вглубь кошевы, за двигатель, вынесла оттуда рубашку из мешковины, широкие семейные трусы, прожженные в нескольких местах ватные брюки, замасленный тулуп – все неимоверно больших размеров, и помогла лейтенанту переодеться. Промокшую одежду положила сушиться на трубы, соединяющие двигатель с котлом, сапоги, перевернув вверх подошвой и надев на деревянные колья, поставила просыхать рядом с трубами. Снова нырнула вглубь кошевы за двигатель и тут же вернулась с ободранным дерматиновым чемоданчиком, который оказался своего рода аптечкой. Размотав мокрую портянку, обработала рану йодом и туго, в несколько слоев, перебинтовала голень широкой марлевой полоской. Достала сверху котла алюминиевый чайник, кружку, бросила в нее горсть каких-то трав, залила кипятком, подала лейтенанту и, не ожидая благодарностей, тут же нырнула наружу за полог кошевы

Спустя какое-то время в кошеву вошел старец-монах. Тоже заварил себе чайку, присел на бревнах спиной к котлу, напротив гостя, и, отхлебывая кипяточек, поинтересовался:

– Что с ногой-то?

– Да вот, прыгнул неудачно.

– И где же ты на своей шхуне так прыгать умудрялся, что ногу сломал?

– Это не в лодке. От матери из Пошехонья возвращался, заглянул из любопытства в Успенскую церковь, что из воды торчит на полпути в Брейтово. Там лестница была сломана, я и прыгнул со второго яруса колокольни на первый.

– Святые, сакральные места зовут к молитве, а ты прыгать вздумал, – с легким укором заметил монах.

– Так я, как и все ныне, Закона Божьего не знаю, неверующий, вот и прыгал.

– Законы Божьи у всякой твари в сердце написаны – их невозможно не знать, – старец закрыл глаза и, помолчав несколько секунд, добавил:

– А про неверующего врешь – кто ж тогда перед Николой кресты клал?

Лейтенант почувствовал легкий озноб в теле – откуда этот седобородый старик мог узнать о Николе? Однако собравшись с духом и сделав вид, что не понял риторического вопроса, стал говорить о своем природном любопытстве к разного рода развалинам.

Старец досадливо замахал на него руками:

– Хватит, хватит! Расскажи лучше: кто ты, откуда родом, где твой дом?

Евгений Иосифович представился колхозником, жителем деревни Филимоново, что на Сити рядом с Брейтово. Рассказал, как в начале марта от рыбы в реке лед ломился^3. Нафантазировал, сколько он сам якобы насолил и навялил щук, налимов, плотвы с окуньками. Тут же посулил все эти запасы отдать старцу, потому как самому ему все не съесть, к тому же он нуждается в немедленной врачебной помощи, и старец, разумеется, не откажет доставить его на плоту в Брейтово. Часика два-три потеряет, зато дело доброе сделает и рыбкой для своей команды на все лето запасется.

Старец выслушал лейтенанта со вниманием, снова закрыл глаза и, вздохнув, подытожил:

– Сочинять ты мастак. Профессия обязывает – понятное дело. А что с мотором случилось?

Евгений Иосифович хотел было высказать обиду старцу за недоверие, но почему-то решил, как и в случае с Николой, сделать вид, что пропустил все мимо ушей и промолчал.

– Так что с мотором-то случилось? – повторил свой вопрос старец.

– Заглох. Разбирать надо: форсунки смотреть, свечи…

Старец поднялся с бревен, поставил кружку на котел, вышел из кошевы. Евгений Иосифович, пользуясь моментом, приступил было с расспросами к топившим котел женщинам, но разговора не получилось – монах вернулся. Присел на бревна рядом с лейтенантом, похлопал по плечу:

– Ты, брат, не отчаивайся – все образуется как надо, расскажи-ка мне пока про Алису.

– Кто такая? – удивился лейтенант. – Первый раз такое имя слышу.

– А имя отца Петра из Скорбященской церкви Петербурга тебе ни о чем не говорит?

– Я даже и церкви такой не знаю.

– Значит, забыл. Если вспомнится, уважь старика – для меня это очень важно. А теперь к делу. Дождь через пару минут закончится, и Курт займется твоим мотором – он по этой части мастер. Часика не пройдет, наденешь свое просохшее белье, и поедете вместе в Брейтово.

– Курт – это который немец?

– Он самый. Хочет передать информацию для наших военных.

– Так он же ни бум-бум по-русски.

– НКВД найдет переводчика. Если на месте знатоков немецкого не будет, запросят из Перебор или самого отправят в Переборы. Твоя задача – втолковать своим коллегам, что Курт – наш человек, антифашист, чтобы к нему не применяли мер особого воздействия. Так, кажется, у вас мордобой называют?

– Откуда мне знать: фашист он или антифашист? И потом, если по дороге что случится, как с этим антифашистом общаться?

– Настя поедет с вами. У нее немецкий слабоват, но других вариантов нет.

– Пусть кто-нибудь мне костыли сделает. Не хочу, чтобы меня немец на руках в НКВД вносил. И потом…

Лейтенант замолк, пораженный внезапно стихшим шумом дождя. Бросил взгляд на судовые часы – прошло ровно две минуты. «Засекай время». В голове замелькали вопросы, требующие незамедлительного ответа. Кто такой этот старец? Как он узнал про Николу? Про профессию, которая «обязывает сочинять»? Каким образом простой смертный так точно предсказал время окончания дождя? А может, он не простой смертный? Тогда кто?

– Ты что смолк? – тронул его за рукав ватника монах.

Евгений Иосифович напряг свою волю, пытаясь найти рациональное объяснение происходящему, – безрезультатно.

– Что с тобой? – забеспокоился старец.

– Ничего. Так, немного подумалось. Но пока все ясно.

– Да нет. Ты хотел о Курте узнать, как он попал на плот. Да и сам плот, и вся наша компания у тебя под подозрением. Разве не так?

– Мне б до дому да к врачу быстрее, – начал было бормотать Евгений Иосифович, тут же понял, насколько неуклюжи и бесполезны попытки обмануть этого прозорливца, и вдруг, неожиданно для себя, выпалил как на духу: – Я лейтенант НКВД, Евгений Иосифович Байдер. Ищу по всему водохранилищу немецкого парашютиста, выпрыгнувшего ранним утром из горящего самолета. Это Курт?

– Если ты про тот самолет, что упал в районе Иловны^4, – он самый.

– А вы, и эти женщины, и тот парень, что с Куртом на корме был, – кто вы все? Откуда взялись? Куда вас несет?

– Ишь ты, как тебя прорвало! Это хорошо. Бог помогает людям понять друг друга, если они искренни в общении. А когда один другого провести хочет, Бог отходит в сторонку – посмеяться или поплакать.

– Не уходите от ответов. Кто вы?

– Иеромонах Серапион, по воле монашествующих принявший на себя крест настоятеля Святоозерного монастыря.

– Не слыхал о таком монастыре. Далеко от Рыбинска?

– Стоял в пяти верстах от Мологи, а сейчас – у тебя под ногами.

– Ваш плот – монастырь?

– Истину глаголешь. Как вода начала прибывать, мы кельи и церковь разобрали, бревна, доски, утварь, иконы, книги погрузили с молитвами на плот, сами на него взошли и вот, как Ной на ковчеге со своей семьей, устремились к новой суше. Парня, которым ты заинтересовался, зовут Равиль. По национальности татарин, мусульманского вероисповедания, мастер на все руки, живет при монастыре, молится Аллаху. Мы поддерживаем его, он – нас. А куда нас «несет» – знать для тебя лишнее, потому как по своему служебному долгу обязан будешь указать начальству это место на карте. И тогда наш монастырь постигнет судьба всех российских монастырей^5. Потому, уж извини, в соблазн вводить не буду. Не будешь знать – и нас не предашь, и долгу не изменишь.

– Оставим на время монастырь. Как к вам попал Курт?

Старец не успел ответить – в кошеву вошел Равиль с двумя самодельными костылями и подал их лейтенанту:

– Примерь, как они тебе.

Евгений Иосифович, опираясь на руки Равиля, встал, попробовал поместить костыли под мышки – они давили на мышцы, и перекладина для ладони отстояла от верха слишком далеко.

Равиль сделал мелом на костылях пометки, помог лейтенанту снова сесть, забрал костыли и пошел доделывать.

– Вы не ответили, как попал к вам Курт, – напомнил Евгений Иосифович старцу.

– Бог послал, – ответил тот и пояснил: – Вчера днем нашим сестрам, то ли по недогляду, то ли из корысти, вместо ткани для парусов подсунули в лабазе обрезки марли, завернутые в шелк. Откладывать отъезд было невозможно по ряду обстоятельств, а марлю вместо шелка на ветер не поставишь – всю ночь молили Матерь Божью, чтобы попросила Сына даровать ковчегу паруса. Утром Равиль на своем намазе обратил взор в сторону Мекки и увидел парящий в небе парашют. Возблагодарил Аллаха за такой подарок, нас будить не стал, спустил лодку, подобрал и парашют, и парашютиста.

– Интересно у вас получается: русские молились своей Богоматери, а отрабатывал молитвы Аллах через татарина, обратившего взор в сторону Мекки!

– Для Бога не существует ни евреев, ни эллинов^6, ни русских, ни немцев, ни татар, ни мусульман, ни православных, ни атеистов. Если намерения чисты, исполнены любви, Бог устраивает все наилучшим образом. А через кого – через мусульманина, германского парашютиста или лейтенанта НКВД – дело третьестепенное.

– Меня что, тоже к вам Бог послал?

– А как же? Мы приняли от Курта в подарок парашют, и встал вопрос, как его самого в НКВД переправить. Помолились – и ты на лодочке подкатил, предварительно обезоруженный и малость пообтрепанный, чтоб глупостей каких не наделал.

– Ладно, оставим басни. Кто допрашивал Курта? Что он сказал? Как вы так быстро вычислили, что он не диверсант, а антифашист?

– Для тех, у кого «все и во всем Христос», нет ничего сокрытого и не надо никого допрашивать. Курт исповедался после литургии. Господь принял его исповедь. Теперь Христос – его защита.

– Вы что, на плоту службы проводите?

– С утра была полунощница, следом – акафист, потом – часы, литургия, – старец обратил взор к часам. – Через полчаса будем вечерню начинать, за ней – утреня. Службы – главное в монастыре. Нет выше дела на земле, чем служение Господу.

– Ваш немец, коль позволили ему исповедаться, тоже православный?

– Какое имеет значение: православный, нет ли? Христос живет во всех. И в тебе тоже. Он не нудит никого ни в любви, ни в вере – каждый волен от Него отвернуться. А вот Он не отворачивается от тех, кто взывает к Нему. Если не можешь сменить ненависть на любовь, постарайся быть нейтральным к Курту. Не иди против Христа.

– Что вам немец поведал?

– Извини, время поджимает, – старец поднялся, отогнул край полога, позвал Курта и, обернувшись к лейтенанту, пояснил: – Часика через три начнет смеркаться, некогда лясы точить. Настя по дороге в Брейтово расскажет. Что неясно, спросишь через нее у Курта. Случится какая беда – молитесь. Беды Господь попускает ради очищения и возвышения нашего. Преодолевая напасти, человек познает услаждения души. Испытания становятся ступеньками ко Христу. Дай Бог, вам на них не поскользнуться!

Довольно улыбаясь и вытирая промасленные руки ветошью, немец подошел к кошеве, что-то сказал старцу. Тот в ответ дружески хлопнул его по плечу и снова обернулся к лейтенанту:

– Мотор в порядке, можно забираться в лодку. Полагаю, твоя одежда успела просохнуть. Отдай это Курту, – он тронул ладонью надетые на лейтенанте замасленный тулуп и ватные брюки, – а сам переодевайся в свое.

Евгений Иосифович украдкой взглянул на часы – прошло пятьдесят минут, как фашистский ас занес его на руках в эту кошеву.

– Батюшка,– послышался голос Насти, и тут же перед ними выросла она сама. – Можно я с собой возьму учебники?

– Как же иначе? – улыбнулся старец. – Ступай, забирай все свое. Я тоже кое-что для тебя припас.

Старец и Настя вышли из кошевы, и тут же внутрь вошел Курт, держа под мышкой костыли. Положил их на бревна, снял с труб просохшую одежду, портянки, подал лейтенанту, помог переодеться и обуть сапоги. Скинул с себя форму, вытащил из карманов документы, завернул в тряпочку. Аккуратно все сложил в узелок. Тут же натянул на тело рубаху из мешковины, тулуп, ватные брюки, став похожим на обнищавшего колхозника. Вот только высокие немецкие ботинки, едва прикрываемые короткими ватными штанами, выдавали в «колхознике» иностранца.

Костыли оказались Евгению Иосифовичу впору. Правда, с непривычки на покачивающемся плоту, он чуть было не упал, когда прыгал на одной ноге по скользким намокшим бревнам к моторке, но немец помог устоять, помог перешагнуть через борт и устроиться на среднем сиденье, сам прошел на корму к мотору. Улучив момент, Евгений Иосифович провел рукой под сиденьем: бинокль, кобура, пистолет – все было на месте.

Подошла Настя, неся в руках довольно увесистый фанерный чемодан с книгами и прочим своим имуществом. Курт указал ей, чтобы садилась с багажом на носовое сиденье напротив лейтенанта. Попрощаться с Настей подошли несколько женщин, Равиль. Они что-то наперебой говорили, у некоторых на глазах блестели слезы. Настя что-то отвечала и тоже тыльной стороной ладони смахивала с ресниц выступавшие капельки слез.

– Но, но, и так кругом воды полно, – раздался голос старца.

Женщины расступились, пропуская его вперед. Он протянул Насте перевязанный бечевой и обернутый пергаментом сверток:

– Передай барину мои тетради с записками. Лично ему, а не через прислугу. Между тетрадей найдешь листовушку и Евангелие – это тебе мои подарки.

Настя приняла сверток, развязала свой мешок и положила сверху.

– Ну, с Богом, – произнес старец, осеняя отъезжающих крестным знамением. Равиль отдал Насте веревку, которой нос лодки был притянут к плоту. Курт отвязал кормовой швартовый, перекинул на плот и оттолкнулся рукой от бревен. Лодка отчалила. Негромко зазвонил колокол, женщины запели какой-то псалом. Курт завел мотор и направил лодку в сторону маячившего на горизонте берега. На плоту началось движение, взмыли вверх паруса, наполнились ветром. Расстояние между лодкой и плотом стало быстро увеличиваться.

Услышанная молитва

То ли псалмы подействовали, то ли слезы провожавших, но в груди Евгения Иосифовича вдруг сжалось что-то от щемящей грусти. А тут еще эта девчонка носом хлюпает, глаз с него не спускает. Возомнит незнамо что, за тряпку примет.

– Что нюни распустила? – набросился он на Настю, чтобы хоть как-то взбодрить себя.

Та молча опустила глаза вниз.– Комсомолка?

Настя покачала головой и пояснила:

– Комсомольцы на Бога хулу возводят.

– Потому и возводят, что ваш Бог пособник фашистов – уводит народ от борьбы: «возлюби врага», «подставь щеку», «отдай последнюю рубаху» и прочее в том же духе. Послушать вас, так всю страну надо немцам отдать, а самим сапоги у них лизать.

– Неправда! Только с Богом и можно войну выиграть, потому как Бог – это любовь, а фашизм – ненависть. Божественная любовь – в каждом цветке, в каждой росинке, в каждом сердце.

– Сейчас важнее ненависть!

– Нет ничего важнее любви! Жить без любви, жить ненавистью – значит самому становиться фашистом!

– Ох, как батюшка вам мозги в монастыре промыл!

Разогнав грусть, лейтенант решительно нагнулся, пошарил рукой под сиденьем, достал бинокль, пистолет с кобурой. Бинокль на ремешке повесил на грудь, кобуру прицепил к поясу. С трудом перенеся через сиденье ноги, развернулся лицом к корме, так, чтобы Курт был всегда под наблюдением, и нарочито небрежно стал вертеть в ладони пистолет.

Курт, явно обеспокоенный, что-то крикнул Насте.

Она перевела:

– Не играйся с оружием – оно исправно и заряжено. Курт починил. Там какая-то пружинка неправильно стояла.

«Вот те на – пленный охраннику оружие чинит!» Крутанув еще раз пистолет вокруг большого пальца, Евгений Иосифович положил оружие в кобуру, оставив однако ее открытой и, повернув голову вполоборота, крикнул Насте:

– Давай рассказывай, что знаешь про немца.

– Курта подобрал в море мой брат, – отозвалась девчушка. – Там мелко было. Тот стоял по горло в воде и, увидев Равиля, сразу поднял руки вверх. Безропотно позволил себя связать. Потом, когда Курт на плоту с батюшкой разговаривал, я просто слушала. Расскажу, что запомнила.

– Валяй.

– Вначале Курт, как многие немцы, радовался приходу Гитлера к власти. Радовался, что Германия освобождалась от какого-то Версаля^7, снова разговаривает на равных с унижавшими ее раньше Англией и Францией. Но равенства Гитлеру было мало. Из униженной Германия по его планам должна стать унижающей, а немцы господами над всеми народами. Гитлер начал войну со всей Европой и с Россией. Курта призвали в армию. Он летал на транспортных самолетах, доставлял разные грузы из тыла на фронт, а обратно покойников и раненых увозил. В основном все молодые ребята. Были и женщины. Курт стал задумываться о том, насколько справедлива эта война.

– Переходи к сути. Лирику можно опустить, – перебил Настю лейтенант и, окликнув Курта, показал ему рукой, чтобы брал левее, шел вдоль берега в сторону Брейтово.

– А это и есть суть, – возразила Настя. – Курт стал антифашистом, потому что любит жизнь. Кто любит жизнь, тот не может быть винтиком механизма войны.

– Это слова Курта?

– Батюшки Серапиона. Курт сначала уговаривал себя быть таким, как все, так как солдат не отвечает за приказы командира. Но совесть не соглашалась. Ее уколы становились больнее с каждой сожженной деревней, разрушенным городом, убитым солдатом. Он сам не жег и не убивал, но без участия таких, как он, убийств и пожаров не было бы. Последней каплей для него была лежащая на обочине дороги русская девочка. Она была одета в розовое платьице, низ платья задрался, обнажая тонкие детские ножки. Левая рука прижимала к груди куклу, защищая игрушку от войны. Голова куклы с голубыми глазами, смотрящими в небо, лежала в грязи, в двух метрах от девочки. Курт подошел…

– К сути! К сути! Это все неважно! – снова перебил Настю лейтенант.

– Я не знаю, что еще важнее…

– С каким заданием он летел над водохранилищем?

– Его направили в распоряжение абвера, и он получил приказ сбросить в тылу врага на парашютах диверсионную группу. Дали маршрут полета. Сначала на большой высоте пересечь линию фронта, двигаясь на северо-восток, потом над водохранилищем повернуть на юг, начать снижение. В том месте над берегом, где речка Юга впадает в водохранилище, сбросить группу, набрать высоту и возвращаться на аэродром.

– Что за группа? С какой целью?

– Три человека. Один говорил с акцентом. Курт решил, что тот – из прибалтийских немцев. Вместе с диверсантами надо было сбросить грузовой парашют. Из разговоров диверсантов между собой он узнал их имена и что группу ждет на земле какой-то Петр, работающий охранником на шлюзах. Вероятно, группа должна была взорвать шлюзы. Когда Курт увидел под крылом самолета громадную чашу водохранилища, представил, как вся эта масса воды хлынет на Рыбинск, сколько детей невинных погибнет, матерей, стариков, он понял, что не сможет выполнить боевое задание. Да, он солдат. Солдат должен беспрекословно выполнять приказы командования. Но прежде всего он человек, а человек должен нести миру радость…

– Где он их сбросил?

– Нигде. Они сидели в салоне. Он выровнял самолет, оставил штурвал, вошел в салон и расстрелял всех. Он впервые в жизни убивал людей. Для него они были такими же немецкими солдатами, как и он сам. Дома, в Германии, их ждали жены, матери, сестры…

– Без лирики! Суть, суть!!!

– Начался пожар. Курт вернулся к штурвалу, развернул самолет в открытое море и выпрыгнул с парашютом.

– Пистолет у него с собой?

– Выбросил в море, когда спускался на парашюте, чтобы никогда и никого больше не убивать.

– Все?

– Все.

– Теперь я хочу задать несколько вопросов твоему немцу. Переводи.

Евгений Иосифович окликнул Курта. Тот повернул к нему лицо. Но разговора не получилось.

Лодку сотрясло сильным ударом. Лейтенанта и Курта сбросило на дно. Сидевшая на носу Настя оказалась за бортом. Почти одновременно с ударом под водой что-то лязгнуло, мотор заглох. Неуправляемая лодка по инерции прошла несколько метров вперед и остановилась, слегка покачиваясь на мелких волнах.

Курт вскочил на ноги и, перешагнув через лейтенанта, прыгнул за Настей.

Через пробоину в лодку хлынула вода. Евгений Иосифович, превозмогая боль в ноге, дотянулся до носового сиденья, достал жестяное ведро с совком. Принялся лихорадочно вычерпывать воду. Но она продолжала и продолжала медленно прибывать. «Какой глупый, бесславный конец», – подумал он и бросил бессмысленную работу.

Лодка накренилась, над бортом показалась голова Насти, мелькнули руки Курта. Хватая ртом воздух, девчушка перевалилась через борт и, испуганно озираясь по сторонам, села на дно рядом с лейтенантом. Курт зачем-то поплыл назад.

– Что это было? – повернула она лицо к лейтенанту, придя в себя от шока.

– Борисоглеб, – процедил он сквозь зубы в обиде на себя, что не продумал заранее безопасный маршрут, и на весь мир за то, что так неудачно все сложилось.

– Борис и Глеб?

– Село Мологского уезда. Бывшее имение Мусиных-Пушкиных. Под нами руины домов, графской усадьбы, их фамильной усыпальницы. А слева, метрах в трехстах от нас, видишь, из воды торчит кусок кирпичной стены?

– Вижу.

– Это все, что осталось от колокольни.

– Мы тонем?

– И, вероятно, утонем – до берега километра три.

– Господь никогда не оставляет своих преданных. Нельзя опускать руки!

Евгений Иосифович промолчал. Жаль девчонку – ей бы жить да жить.

Схватив ведро, Настя принялась вычерпывать воду. Сзади лодки раздался голос Курта. Настя выпрямилась.

– Оглянитесь назад, – толкнула она ведром в плечо приунывшего было лейтенанта. – Курт нашел мелкое место. Берите весла, плывем к нему, пока лодка не пошла на дно.

Евгений Иосифович обернулся. Курт стоял метрах в десяти от них и призывно махал руками. Вода едва доходила ему до колен.

Лейтенант, опираясь руками о борта, поднялся на сиденье и, вставив весла в уключины, стал грести. По правде говоря, он не видел никакого смысла во всей этой суете. Но у него не хватало духу сказать этой девчонке, что если до завтрашнего утра их никто не снимет с полузатопленной лодки, они, промокшие насквозь, на холодном ветру закоченеют. Вероятность появления в этих местах какого-либо плавающего средства в течение ближайших суток близка к нулю – пароход на Устюжну прошлепал часа три-четыре тому назад, а обратно на Рыбинск пройдет через два дня.

Курт, втянув нос лодки на вершину подводного холма, стал что-то долго сбивчиво говорить. Настя перевела лейтенанту, что у мотора погнут вал и потерян гребной винт. Курт предлагает всем перейти на нос лодки – он выше от воды, и, прижавшись друг к другу, ждать появления какого-либо парохода или лодки.

«Немец принял командование на себя», – неприязненно подумал Евгений Иосифович, но перехватывать инициативу ввиду абсолютной бесперспективности любых начинаний не стал. Пусть будет, как будет.

Спустя какое-то время они, клацая зубами от холода, сидели на носу лодки, плотно прижавшись друг к другу спинами и укрывшись поверх голов лейтенантской плащ-накидкой.

Курт попросил у лейтенанта бинокль. Евгений Иосифович молча передал и погрузился в невеселые размышления о неудачах уходящего дня, о своей неприкаянной жизни. Как вначале все многообещающе складывалось! Сам Генрих Ягода^8, легендарный нарком НКВД, обласкал вниманием земляка из Рыбинска, сулил быстрое продвижение по службе. Потом опала и расстрел наркома, бегство из Москвы в глубинку. Новый подъем, новые надежды. И вот – снова крах. Теперь уже окончательный.

Настя достала из пропитанного водой узелка иконку Божией Матери и зашептала какие-то молитвы, перемежая русские слова с церковно-славянскими. Немец, опустив бинокль, стал вторить ей на своем: «Vater Unser im Himmel: Dein Name werde geheiligt!». Вдруг Настя замолчала и, толкнув лейтенанта в бок локтем, спросила:

– А вы почему не молитесь? Вам же батюшка Серапион говорил, что беды Господь попускает ради очищения нашего и наказывал молиться.

Евгений Иосифович собрался было саркастически улыбнуться, сказать что-нибудь позаковыристей насчет просчетов в деле антирелигиозного воспитания молодежи, но почему-то просто промолчал. Из глубин памяти всплыл образ деда, как тот в Рыбинске на пару с Гершоном Фишелевичем Иегудой – отцом расстрелянного наркома, пел «Адон олам» – молитву, воспевающую Властителя мира, царствовавшего еще до того, как было создано творение, который был, есть и пребудет вечно в своем великолепии и защитит в тяжелый час. Неожиданно для него самого слова молитвы на древнем иврите непроизвольно потекли с губ. Вначале он произносил их еле слышно, шепотом, постепенно голос стал набирать силу. И вот уже три молитвы на разных языках сплелись в одну и устремились к небу, к Единому для всех народов Богу, для которого нет ни иудеев, ни скифов, ни рабов, ни свободных, ни верующих, ни атеистов.

Некоторое время после столь своеобразной общей молитвы все сидели в тишине. Евгений Иосифович с удивлением отметил, что и внутри него самого, и вокруг стало немного теплее, все наполнилось какой-то тихой радостью. Он взглянул на своих спутников – они сидели, закрыв глаза, их лица были освещены едва заметными улыбками, как будто чья-то нежная невидимая рука погладила каждого по волосам. Потом Настя, открыв глаза, молча дотронулась ладонью до лежавшего на коленях у Курта бинокля. Тот отпустил сжимавшие кожаный ремешок пальцы, она взяла бинокль и стала рассматривать через окуляры береговую линию.

– Дикие места, – просветил ее лейтенант. – Оттуда помощь не придет: там нет ни пристаней, ни причалов.

– Ура! – закричала вдруг девчушка. – Вижу дым.

Евгений Иосифович перетянул бинокль к себе и поднес к глазам. Над лесом, недалеко от берега вилась тоненькая полупрозрачная струйка дыма.

– Ну и что? Какое это к нам имеет отношение? – спросил он Настю, возвращая ей бинокль.

– Если дым, значит, там печь топится или костер горит. Это знак. Неужели вы не понимаете? Там люди, там тепло. Бог говорит, что нельзя бездействовать, нельзя ждать, пока кто-то нас найдет, надо чинить лодку и ехать к людям, к теплу!

– Чем чинить?

– Думай и слушай Бога.

Это походило на издевательство.

– Нужны огонь, смола, дерево, пакля, инструменты, сухое место, – возвысил лейтенант голос. – Твой Бог обеспечит нас этим?

– Если Бог дал сигнал, значит, услышал и не оставит в беде!

– Тряпками такую большую дыру не забьешь – вода вмиг все размоет.

Курт что-то спросил у Насти. Вероятно, хотел понять, о чем разговор. Настя пересказала.

С минуту помолчав, немец вдруг оживился и, жестикулируя, стал объяснять суть возникшей у него идеи.

Настя едва успевала переводить.

Для заделки пробоины Курт предложил использовать его промокший тулуп, лейтенантскую прорезиненную плащ-накидку и разрезанную на четыре части причальную веревку. К накидке по углам привязываются концы веревки, сверху расстилается тулуп, и все это заводится снизу снаружи под пробоину. Чтобы завести пластырь, предварительно приподнимают корму лодки и опирают о лейтенантские костыли. На бортах сверху, по кромке делаются прорези, через которые пропускаются концы веревок и стягиваются так, чтобы пластырь плотно прилег к днищу лодки.

– Сил не хватит притянуть за веревки такую махину, а будут зазоры, вода все мигом размоет, и ста метров не пройдем. Ко всем бедам останемся еще без плаща и тулупа, – возразил Евгений Иосифович.

– Кайн проблем! – отмел Курт возражения и предложил, после того как веревки будут натянуты вручную и соединены между собой, отпустить лодку и использовать освобожденные костыли для их скручивания. Когда натяг будет достаточный, застопорить костыли. На пути к берегу постоянно проверять степень натяжения и при вытягивании веревок подкручивать, вращая костыли. Главное не переусердствовать с натягом, чтобы не порвать плащ-накидку.

– Ура! – снова закричала Настя и поцеловала Курта в щеку.

Тот, довольный, разулыбался и игриво хлопнул в ответ девчушку по спине. Евгений Иосифович почувствовал, что у него тоже как бы прибавляются силы, даже боль в ноге стала не такой тревожащей, как раньше. Более того, возникло чувство благодарности к этому улыбающемуся немцу. И чего уж никак невозможно было ожидать, без всяких допросов, без «мер особого воздействия» лейтенант вдруг понял, что немцу можно верить. Верить, как самому себе и, пожалуй, даже немного больше.

Закипела работа. Первым делом освободили лодку от лишнего груза – сняли и опустили за борт ставший бесполезным мотор. Потом Курт при помощи костылей тщательно вымерил размеры и расположение пробоины, наметил на бортах места прорезей, определил длину веревок по каждому из углов. Настя и Евгений Иосифович беспрекословно следовали всем его указаниям. Один из костылей пришлось разрезать на две части, для надежности крепления и удобства регулирования натяга веревок. Когда пластырь был закреплен, Курт и Евгений Иосифович остались стоять снаружи, а Настя, как самая легкая, забралась в лодку и вычерпала воду. Затем Курт помог перебраться через борт лейтенанту и, с силой оттолкнув лодку от мели, запрыгнул в нее сам. На этот раз на носу с биноклем сел лейтенант, в его задачу входило корректировать курс и скорость, чтобы кратчайшим и безопасным путем добраться до берега. Курт, как физически самый сильный, сел на весла, а Настя устроилась на корме. Вода все же понемногу просачивалась через пластырь, и девчушка периодически вычерпывала ее черпаком.

Метров ста не доходя до берега, на их пути стеной встали торчащие из воды остовы деревьев и кустов. Пришлось в поисках безопасного прохода снизить скорость. Им оказалось русло впадавшего в водохранилище ручья, по берегам которого также шли стены мертвых деревьев. Выше по течению ручей поворачивал в сторону манившей наших героев струйки дыма, и вскоре, после очередного поворота, они увидели ее источник – избу-пятистенку с разрушенной трубой.

Дым выходил немного сбоку от остова трубы, пробиваясь наружу через отверстия в крыше. Изба стояла под наклоном к ручью, торцом своим, где когда-то были хлев и поветь частично уходя под воду. В отдалении от нее и друг от друга хаотично разбросанные по обеим сторонам ручья над водой возвышались обгорелые крыши еще нескольких домов, также со свернутыми трубами.

Лавируя между обломками обгорелых бревен и всплывшими на поверхность жердями забора, наши герои подогнали лодку к избе. Курт, соскочив в воду, стал втягивать нос лодки на пологий берег, и тут произошло то, что, произойди раньше, могло стоить им жизни: плащ-накидка, не выдержав трения об усеянное мусором дно, разорвалась. Ее разлохмаченные половинки повисли на веревках вдоль бортов. В пробоину снова хлынула вода.

Курт, поддерживая лейтенанта, помог ему переступить через борт лодки на землю и дойти до крыльца. Следом за ними выбралась Настя, в одной руке держа узелок с немецкой формой, в другой – свой пропитавшийся водой фанерный чемодан. Курт перехватил из ее рук вещи, отнес на ступеньки крыльца, вернулся к лодке, забрал костыли, остатки причальной веревки. Также отнес все к крыльцу.

Лодка, наполовину заполненная водой, застыла на своей последней стоянке у берега неведомого ручья, в неведомой деревне сицкарей^9 посреди мологских лесов.

В деревне сицкарей

Настя, подняв руку, постучала в окно избы и громко окликнула хозяев:

– Есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

Входная дверь была не заперта. Путники прошли с крыльца в небольшие сенцы и оттуда в горницу. В лица пахнуло теплом, кислым запахом свежего хлеба. Справа от входа напротив устья русской печи сидела старая женщина с распущенными седыми волосами, глядя слезящимися глазами на догоравшие угли.

– Бабушка! – громко позвала Настя.

Та повернула голову, подслеповато щурясь, осмотрела вошедших:

– А гдзе Павелко?

– Не знаем. У нас лодка потекла. Мы тонули – Бог спас. Погреться да обсушиться пустите?

Старушка поднялась с низенькой скамейки, подошла к незнакомцам, оглядела каждого с головы до ног, пощупала заскорузлыми пальцами одежду:

– Музики пускай цут побудзутс, а цы красавича, – она взяла Настю за руку, – пойдзем со мной.

Лейтенант и Курт с наслаждением сели на пол у печи. Хозяйка с Настей скрылись за холщовой занавеской. Спустя несколько минут обе вышли. На Насте были надеты широкая льняная рубаха и длинный, волочащийся по полу лямошник. Хозяйка прижимала к груди руками ворох мужской одежды.

– Цеперь ваша чередза, – бережно положив одежду на скамейку, продзенькала она и широким жестом руки пригласила гостей выбирать, кому что подойдет.

Дважды приглашать не пришлось. Вскоре наши герои преобразились в заправских сицкарей. Правда, у Курта на старых заплатанных брюках пояс не сходился, пришлось веревочкой половинки соединять, а на лейтенанте, напротив – штаны висели, он их лямочками вверх подтянул, да и кобура на поясе не очень гармонировала с деревенским прикидом. Но «дареному коню в зубы не смотрят». Пока Евгений Иосифович выяснял у хозяйки, что за деревня и каким путем быстрее добраться до Брейтово, Курт натянул во дворе между деревьями веревки и развесил сушиться намокшую одежду. А Настя достала из чемодана книги с тетрадями и разложила на полатях русской печи, проложив между влажными страницами лоскутки материи. Сам чемодан она прислонила сушиться к стенке печи.

Потом хозяйка пригласила всех за стол, дала каждому по ломтю хлеба из ржаной муки, перемешанной с какими-то кореньями, отрубями, лебедой, и по кружке настоянного на травах ароматного чая.

Когда гости, проглотив рассыпчатый хлеб, стали подбирать крошки, старушка извинилась:

– Не осудзите за скудзость. Все бы отдзала, дза Павелке надзо оставитсь.

– А скоро Павелка придет? – поинтересовалась Настя.

– Скоро. Немцев побьетс и вернечя. У нас в дерене все выселенчи^10, и меня цак записали. Тсрубу сломали, цоб уходзила. Я по чужим дзомам мыкалась. А гдзе меня сыночек у чужих-цо найдзетс? Кудза солдзатсу возвращатсися, как не в дзом родзной? Я четсыреса рублев компензации, цо дзали^11, проела и вернулась. Говорили, зацопит дзом, ан нет – не зацопило^12. Господьз уберег, чтоб ждзала!

Старушка замолчала, обвела гостей глазами и, остановив взгляд на Курте, спросила:

– Тсы, касацик, не слыхал – немцев побили, чи нетс аще?

– Он глуховат немного, – поспешил за Курта ответить лейтенант. – Но скоро побьют.

– И чо этсим немцам мирно не жится? Кольки раз им пендзалей дзавали! – старушка повернулась к красному углу, перекрестилась двумя перстами на затемненный временем лик Спасителя и стала молиться. – Дза воскреснетс Бог, и разыдзутся врази Его, и дза бежатс от лица Его ненавидящии Его, яко исчезаетс дзым, дза исчезнутс, яко цает воск от лица огня, цако дза погибнутс беси от лича любящих Бога…

После молитвы поклонилась гостям: – Вы цутс покалякайтсе, а я подзустала что-то, вздзремну пару часиков, – зевнула, перекрестила рот и ушла за холщовую занавеску, где застеленный тряпками деревянный сундук заменял ей кровать.

Калякать, однако, времени не было. Лейтенант снова принял бразды правления на себя.

– Оставь это дело, – окликнул он Настю, собравшуюся было пойти к ручью полоскать посуду. – Вы с Куртом пойдете в Брейтово. Отсюда недалеко – километров пять. Маршрут объясню. Я, чтобы не тормозить вас своим костылем, останусь здесь.

– Неудобно на старушку немытую посуду оставлять. И полы бы надо подмести, и воды в рукомойник набрать, – начала было возражать Настя.

– Здесь командую я! Я решаю, кому что делать! Курт должен в кратчайший срок явиться в НКВД и сообщить о готовящейся диверсии на шлюзах. У уничтоженных им диверсантов есть сообщники в службе охраны. Имя одного известно. Не встретив в назначенный срок диверсионную группу, сообщники могут сами повредить шлюзы или скрыться и натворить других бед. Переведи Курту.

Настя перевела.

– Пусть возьмет с собой свою форму и документы. А ты найди веревку, подтяни сарафан, чтоб не путался под ногами. Книги твои с чемоданом не пропадут: вернешься – заберешь. Если за мной раньше приедут – я заберу книги и передам тебе. Даю три минуты оправиться и на сборы.

Через три минуты Курт и Настя стояли во фрунт перед лейтенантом. Тот, опираясь на костыль, тоже поднялся из-за стола, отстегнул кобуру с пистолетом и протянул немцу:

– Возьми.

Курт выставил вперед ладонь:

– Найн, найн!

– Вечереет, – пояснил лейтенант. – По дороге всякое может быть: лихих людей много сейчас бродит, и волки, отведавшие человечины, могут напасть.

Настя перевела.

Поколебавшись, Курт принял оружие.

– От этой деревни до грунтовки на Брейтово порядка километра, может, чуть больше. Идите по старой колее вдоль ручья, никуда не сворачивая. Колея неровная, местами затоплена. Хозяйка сказала, что самое сложное – Савушкин овраг, там воды по пояс. Дальше, она говорила, дорога сухая. В НКВД скажите дежурному, что вас послал лейтенант Байдер. Пусть срочно свяжутся с Переборами и передадут информацию о диверсионной группе и предателе по имени Петр из охраны шлюза. Может, еще что захотят у Курта уточнить, останься с ним в качестве переводчика и обязательно передай всем, что лейтенант Байдер ручается за благонадежность немца головой. Мое оружие пусть сдаст лейтенанту Фролову. Все понятно?

Настя перевела Курту, тот щелкнул каблуками:

– Яволь, герр лейтенант.

Евгений Иосифович поморщился:

– Не «герр», а «комрад». В СССР «герров» нет. И еще. Случится встретить на грунтовке машину или кого с лошадью, останавливайте, откажутся везти – реквизируйте. Если надо – для острастки постреляйте в воздух. Церемониться нельзя – от того, как быстро вы доберетесь до Брейтово, зависят жизни многих людей. Если вопросов нет, идите.

– У меня есть, можно? – подняв, как в школе, руку, спросила Настя.

– Валяй. – А кто за вами должен приехать?

– Объясните лейтенанту Фролову мое положение и как добраться. Пусть пошлет кого-нибудь в помощь.

– Объясню. А вы не оставляйте здесь батюшкиных тетрадей – я должна их передать одному ученому.

– Сказал ведь, захвачу. Потом обязательно найду тебя и отдам все в целости и сохранности.

– Если и мои учебники возьмете, я буду самым счастливым человеком на земле.

– Обещаю – будешь!

Настя и Курт, развернувшись и нарочито чеканя шаг, направились к двери. У дверей обернулись, улыбнулись лейтенанту и, помахав на прощание ладонями, вышли из избы.

В горнице стало тихо и пусто. Евгений Иосифович опустился на лавочку. Что будет дальше с этими в один день ставшими ему близкими людьми? Найдут ли сотрудники НКВД среди охранников шлюза человека по имени Петр? Может, Петр – это кличка, а настоящее имя изменника Никита или Осип? То, что диверсанты называли так своего сообщника, вовсе не означает, что он под этим именем работает в охране шлюза. А если не найдут никакого Петра или найдут, но не того, тогда будут мордобоем и нескончаемыми ночными допросами принуждать Курта признаться в том, что тот сам вражеский лазутчик – шпион. Возможен ли такой поворот? Возможен. Сломается немец, и девчушку вместе с ним притянут. Та по неопытности и чистоте своей ничего таить не будет – все как на ладони выложит: и про Серапиона с его плавучим монастырем, и про то, как втроем Богу молились. Надо было бы проинструктировать их обоих: объяснить, что можно говорить, а о чем лучше придержать язык за зубами.

Неожиданно в голове мелькнуло предательское: «Что же тогда будет со мной? Коммунист молился еврейскому Богу! Сотрудник НКВД отдал табельное оружие немцу! Вооружил шпиона! И все это добровольно, без всякого принуждения». В груди стало тесно, на лбу выступили капельки пота.

Евгений Иосифович встал в полный рост и, опираясь одной рукой на костыль, другой придерживаясь за стенки, заковылял к дверям. Вышел из избы, прислонился к косяку. Постоял, отдышался. Сердце понемногу отпустило. Метрах в пяти от ног тихо плескалась вода. Лейтенанту показалось, что она стала ближе к крыльцу, чем пару часов назад, когда лодка причалила к берегу. Чтобы проверить, прибывает вода или нет, он, придерживаясь за стену дома, прошел к ручью, поднял валявшуюся под ногами щепку и воткнул ее в землю на границе воды и суши. Вернулся назад. Присел на ступеньку крыльца.

Смеркалось. Он запрокинул голову к небу, на котором загорались голубые огоньки звезд – манящие и таинственные, какими видятся в детстве. Хаос чувств и мыслей постепенно утих, и душу вновь заполнили тишина, внутренняя удовлетворенность, тихая радость – все то, что переполняло ее там, среди вод над Борисоглебом, после молитвы.

Упавший самолет, образ Николая Чудотворца в разрушенном храме, сломанная нога, шторм, неисправный пистолет, плавучий монастырь, звон колокола, женщины, поющие древний псалом на плоту среди вод, пробоина, полузатопленная деревня сицкарей, ждущая сына старушка – все-все в уходящем дне наполнилось глубоким смыслом. Как будто чья-то заботливая рука провела через лабиринт событий с одной лишь целью – чтобы ничто и никогда уже не могло лишить его радости и тишины.

В какой-то момент лейтенант ощутил себя пребывающим вне времени и пространства. Весь окружающий мир не то чтобы исчез, но как бы отодвинулся на второй план, уступая место другому, истинному миру – чистому, светлому, исполненному любви и благодарности. Разве может случиться что-нибудь плохое с теми, кто пребывает в истинном мире? Исключено! И Курт, и Настя, и Серапион, и мусульманин Равиль, и он сам, лейтенант НКВД Евгений Байдер, и приютившая его в своей избе старушка – будут жить вечно и счастливо. Потому что внешний мир, в котором рождение, смерть и разделение – всего лишь периферия необъятного внутреннего мира, в котором нет ни иудеев, ни эллинов. На глазах выступили слезы – за что мне, недостойнейшему из недостойных, такая милость?

Успокоенный и умиротворенный, Евгений Иосифович отвел взгляд от звезд, опустил голову, встал, поднялся на крыльцо и прошел в дом. В избе было темно. Он пошарил рукой на приступке печи, нашел коробок со спичками. Открыл его, чиркнул спичку, прошел к столу. В левом углу стола стояла керосиновая лампа. Спичка погасла. Евгений Иосифович притянул лампу ближе, подкрутил фитиль, снял стеклянную колбу, чиркнул вторую спичку, зажег лампу и отрегулировал пламя.

Спать не хотелось. Напротив, пришло ощущение бодрости, свежести, как будто только что орден получил. Вот только от кого и за что? Хотелось подкрепить смутные догадки чем-то основательным, утвердиться в приоткрывшемся знании, удержаться в истинном мире, чтобы не скрылся он снова за суетой внешнего мира – за вражескими самолетами, желаниями угодить грозному начальству, заботами о продвижении по службе и прочим, и прочим. Одновременно с тем, как он сформулировал для себя это желание, в памяти ожил образ Серапиона, передающего Насте обернутый пергаментом сверток с таинственными тетрадями, его слова об услаждении души, о том, что беды Господь попускает ради очищения и возвышения нашего.

Опираясь на стенки, без костыля, Евгений Иосифович прошел за печь, к полатям, ощупал разложенные на них Настей на просушку книги – они были сухие. Тетради лежали чуть дальше, в глубине. Он достал их. Сразу все пять. Положил под рубаху, чтобы руки были свободными, вернулся к столу, разложил рядом с лампой и стал рассматривать.

Тетради представляли собой сшитые суровой ниткой листы писчей бумаги. На картонных обложках каждой из них крупными буквами было написано «Келейные записки иеромонаха Серапиона», и ниже стоял порядковый номер. Евгений Иосифович немного поколебался, насколько это прилично – читать то, что написано не для тебя. Удивился своему колебанию: раньше он открывал чужие письма, подсматривал за людьми в щелочку – причем большей частью из природного любопытства, просто так – и никаких таких интеллигентских мыслей «прилично–не прилично» не возникало. На всякий случай мысленно обратился за ответом к Серапиону: «Можно ли?» Тот молчал, предоставляя лейтенанту право самому отвечать на свой вопрос.

«А кто сказал, что они написаны не для меня? – возникла в голове дерзкая мысль. – Если человек что-то пишет, то это всегда для других: ведь сам он это и так знает. И потом, почему тетради попали ко мне в руки? Зачем Господь ограничил меня в возможностях передвижения и оставил наедине с ними в этой глуши? Разве все события прошедшего дня не были прологом к тому главному, что должно свершиться сейчас?»

Евгений Иосифович попытался найти в глубинах своего «я» поддержку этим мыслям – и, то ли ему показалось, то ли на самом деле, что-то внутри екнуло, согласилось, дало добро. Перекрестившись двумя перстами, раздосадовавшись за то, что не тремя, и тут же за то, что в голове не всплыло ни одной подходящей случаю молитвы на иврите, моментально простив себе все эти несуразности, лейтенант НКВД Евгений Иосифович Байдер открыл первую тетрадь и погрузился в чтение.

Келейные записки иеромонаха Серапиона

Тетрадь первая

Пролегомена

Миссия человека – оставить после себя мир лучший, чем тот, в который он пришел. Разве не так? Моя жизнь подходит к закату. Я всматриваюсь в лица людей, которые окружали меня в прошлом, вдыхаю воздух тех лет, тех лесов и полей, открываю двери храмов, домов… Какой была тогда Россия? Каким был мир? Сравниваю с днем сегодняшним. И с горечью сознаю, что не выполнил свою миссию – мир лучше не стал. Палитра наций, народов, культур, религий, обычаев, традиций, нравов, характеров снова и снова становится причиной бесчисленных конфликтов, войн, террора, революций. Люди разучились улыбаться, разучились разговаривать на языке сердца – единственном языке, который понятен всем, в любом уголке земного шара без переводчиков.

Мир перестал быть одной семьей! А был ли он таким? Может ли он таким стать? В чем моя вина и что я, пока еще жив, могу сделать?

Мои келейные записки – попытка оправдать себя перед миром и, быть может, помочь кому-то избежать ошибок, которых не удалось избежать мне.

***

Родился я в 1879 году в крестьянской семье, в селе Печелки недалеко от Ярославля. Родителей не помню. Отец, Кондаков Ефим Степанович, был арестован за хранение в доме запрещенной литературы (дело Антушева^13) и умер в Ярославском тюремном замке незадолго до начала судебного процесса, когда мне еще не было и двух месяцев от роду. Меня с матерью (Анастасия Филипповна Кондакова) приютила семья священника Петра Кондратьевича Дьяконова^14.

Мать ненамного пережила отца и тоже вскоре умерла от нервов. Я остался сиротой на полном попечении приютивших меня добрых людей. Матушка и батюшка стали мне матерью и отцом и относились ко мне столь же нежно, как к собственным детям. А детей у них к тому времени было семеро: три дочери и четверо сыновей. Младший из сыновей, Евгений, был моим сверстником и молочным братом. В 1888 году семья переехала в Диево-Городище^15.

К тому времени старшие сыновья Николай и Александр жили отдельно – Александр учился в семинарии, а Николай принял священство и был направлен на работу в погост Шондора Ростовского уезда. Из дочерей две старшие вышли замуж и тоже отделились от родителей. Поэтому в новом доме было просторнее.

Помню, как вечерами родители устраивали семейные чтения вслух. Репертуар подбирал батюшка. Библейские тексты и труды святых отцов сменяли эссе и повести русских писателей. Матушка любила музицировать на фортепьяно. У нее был очень приятный нежный голос. Иногда к ней присоединялись батюшка со своим сочным звучным баритоном или кто-то из гостей. Подключали и нас с Женей к общему пению. Исполняли много духовной музыки, а также романсы на стихи Пушкина, Лермонтова, современных поэтов.

И я, и Женя много времени проводили в церкви, помогая батюшке. Привлекали нас и к работам в огороде, и к уходу за скотиной. Но несмотря на занятость, у нас всегда находилось время для игр и забав со сверстниками. Уроки, преподносимые улицей, часто становились не менее значимыми для нас, чем чтение духовных книг и причащение святых даров. С одного из таких уроков я и начинаю свои келейные записки.

Орден за веру и мужество

В то время в Диево-Городище помимо русских жили несколько татарских семей. У татар были свои обычаи и традиции, сильно отличавшиеся от наших. Никто из них не ходил в церковь, а мужчины носили с собой небольшие молельные коврики и, когда наступал час молитвы, расстилали их на траву, становились на колени и молились своему Богу.

И вот однажды Витя Горохов, местный весельчак и балагур, нашел где-то дырявый, латаный-перелатаный половой коврик, расстелил его перед собой прямо посередине улицы, встал на колени и, закатывая глаза, стал бормотать какие-то бессвязные слова, очень похоже на то, как это делают, молясь, татары. Вволю набормотавшись, он под занавес, сбиваясь на фальцет, прокричал:

– О, Аллах, дай мне штаны необъятной ширины! – и стукнулся лбом о землю.

От резкого наклона его сшитые гнилыми нитками штаны разошлись на ягодицах по шву, обнажая не совсем приличную часть тела. Собравшиеся громко расхохотались. Витьке только того и надо, снова поднял голову, распрямил спину и еще громче принялся бормотать свою тарабарщину.

Неожиданно к нему подскочил невесть откуда взявшийся татарчонок Ильдус и со всего размаха ударил кулаком по носу. Из носа брызнула кровь.

Витька был на полголовы выше татарчонка, но почему-то спасовал, закрыл голову руками и заорал:

– Басурмане русских бьют!

Витьке на помощь подскочили братья-близнецы Перуновы и принялись мутузить татарчонка. Мы с Женей замешкались, не зная, что предпринять, и тут сверху на Перуновых набросился недавно приехавший из Мологи в гости к тетке маленький, щупленький парнишка, Вася Цыцын. Ухватив близнецов за шкирки, он пронзительно закричал:

– Не трогайте его! Так нечестно! – и стал оттаскивать Перуновых от татарчонка.

Однако силы были явно неравные, и один из братьев, вывернувшись, ударил мальчугана в лицо. Вася упал на землю, но в это время с земли поднялся Ильдус и, оставив Витьку, набросился на братьев. Остальные ребята недолго оставались в роли зрителей – Вася и Ильдус в считанные секунды были снова повержены.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если б из окна рядом стоявшего дома не раздался пронзительный голос тети Нюры:

– Ах вы негодники, вот я вам сейчас устрою драку!

Зная суровый нрав тетушки, толпа разбежалась. Витька, запрокинув голову, чтобы не залить капавшей из носа кровью рубашку, медленно побрел к своему дому. Вася и Ильдус, пошатываясь, встали с земли. У Ильдуса была разорвана рубашка, сильно поцарапаны лоб и колени, а у Васи Цыцына под левым глазом набухал большой синий фингал.

Мы с Женей почему-то оба чувствовали себя виноватыми перед ними и, не сговариваясь, потянули ребят в наш дом – залечить раны и привести в порядок одежду.

Отец, выслушав в прихожей сбивчивый Женин рассказ о драке, помрачнел лицом и, передав Васю и Ильдуса на попечение матушки, повел нас обоих в свой кабинет.

– Стыдно! Как мне стыдно, что у меня такие дети! – произнес он, пропуская нас вперед и прикрывая за собой дверь.

– Но ты ведь сам наказывал: «Не вмешивайтесь в драки», – робко возразил ему Женя.

Я стоял молча, понурив голову.

– Наказывал. Но невмешательство хорошо лишь до тех пор, пока оно не становится предательством, – сказал батюшка, садясь за письменный стол.

– Мы никого не предавали, – защищался Женя.

– Вы предали Христа!

– Это Ильдус, что ли, Христос? – наконец подал и я свой голос, вставая плечом к плечу рядом с Женей.

– Ваш Витька унижал веру Ильдуса, а значит, унижал и его самого. А Христос всегда с теми, кого унижают, а не с теми, кто унижает! Я не думаю, что вы настолько загрубели, чтобы не видеть, как на ваших глазах унижают человека.

– Но его вера – басурманская, а наша – православная, – упорствовал я на своем.

– Христос не разделяет людей по тому, кто как молится. Ему вообще не нужны молитвы и песнопения.

– А кому же тогда они нужны? – снова подключился к разговору Женя.

– К кому обращены твои мысли, когда ты стоишь на молитве? – задал встречный вопрос батюшка.

– К Богу.

– О чем ты размышляешь, когда в храме поют «Христос воскресе»? – продолжил он вопрошать сына.

– Ни о чем. Мне просто радостно.

– Вот для этой радости, для устремления чувств и мыслей к Богу и нужны молитвы и песнопения. Бог не нуждается ни в чем, но отзывается на наши молитвы, и отзывается лишь тогда, когда мы впускаем Его в свое сердце, когда за «Господи, помилуй» возвышается смиренное, неизреченное, исполненное верой и любовью «Да будет воля Твоя».

– А ты говорил как-то, что мысли и чувства преходящи, что главное в земной церкви – ее связь с Церковью небесной, с истиной Бога Единаго.

– Говорил. И это все так. И это тоже о любви. Тот, кто открывает истину Бога Единаго в сердце своем, уже не делит людей на своих и чужих, а в каждом видит Христов образ.

– И в обидчиках Ильдуса?

– А как же иначе? Они унижали его по своему невежеству, Христос в них сокрыт под гнетом страха, лености души и предубеждений. Поэтому деритесь за правду, но победив, никогда не унижайте побежденных. Пробуждайте в них Христа. И тогда они, исполненные благодарности, станут рядом с вами, потому что сила любви сильнее силы оружия. Только любовь может побеждать, все остальные победы пирровы.

Мы с Женей стояли перед батюшкой, понурив головы. Да, нам обоим были неприятны кривляния Витьки, но мы страстно хотели казаться «своими» среди крестьянских детей, поэтому глушили внутренний протест «правильными» мыслями о невмешательстве в драку, о недостойности веры басурманской. Как, в сущности, это подло!

Я видел, как у Жени на глазах наворачиваются слезы, и сам чувствовал, что вот-вот расплачусь. Батюшка встал из-за стола, подошел к нам, обнял обоих, и мы прошли в гостиную, где нас ждали матушка, Соня и Вася Цыцын с Ильдусом. Синяк у Васи был уже не такой заметный, но для нас он затмевал собой все, подобно сияющему на груди героя ордену за веру и мужество. Мы подошли к Васе с Ильдусом, и я предложил им обоим:

– Давайте будем дружить.

Спустя неделю после описанных событий за Васей приехала мать и увезла домой, в Мологу, а через год и мы с Женей, покинув родные пенаты, отправились на учебу в Петербург.

Впоследствии Женя, следуя по стопам отца и брата Александра, закончил Петербургскую Духовную академию и принял священство. Я выбрал для себя другой путь и после окончания Санкт-Петербургского политехнического института с головой окунулся в решение вопросов по механизации сельскохозяйственных работ.

Ничто в мире не бывает случайным. Наши победы даруются нам для отдохновения и поощрения добрых дел, а беды и поражения Господь попускает, чтобы через них научить чему-то большему, омыть сердца слезами, очистить от гордыни. Потому как «блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят». Огонек затеплившейся в детских сердцах дружбы спустя много лет неожиданно вспыхнул с новой силой, помогая каждому из нас с достоинством и честью идти дорогами выпавших на долю всех россиян испытаний. Но, обо всем по порядку.

Встречи на пароходе

Было начало мая 1908 года. Я стоял на верхней палубе «Крестьянки» любуясь проплывающими мимо пейзажами, наслаждаясь холодком утреннего ветра и разлитой вокруг тишиной, торжественность и обширность которой не могли нарушить ни монотонное шлепанье плицев по воде, ни приглушенные голоса прогуливавшихся по палубе пассажиров. Неожиданно отрадное для сердца одиночество нарушил женский голос:

– Ах, какая вокруг красота, не правда ли?

Я, не оборачиваясь на голос, неопределенно пожал плечами: как бы и не оставляя незамеченным присутствие незнакомки, но в то же время вежливо показывая свою расположенность к уединению.

Миловидная дама преклонных лет облокотилась спиной о поручень рядом со мной и, запрокинув голову к небу, принялась рассматривать облака.

Я отступил от нее на полшага в сторону.

– Ой, смотрите, – воскликнула она, тронув пальчиками в белой кружевной перчатке мой локоть. – Прямо над нами летит зайчик!

Я посмотрел вверх на бесчисленные барашки облачков. В очертаниях одного из них действительно можно было разглядеть нечто подобное заячьей морде с непропорционально длинными ушами.

– Да, похоже, – согласился я.

– А я вас узнала, – перешла она наконец к сути своих прелюдий, – вы Николай Васильевич Харитонов^16, художник. Не так ли?

– Что вы, – изумился я. – Поверьте, я никак не связан с живописью. Вы обознались.

– Да? – разочаровано протянула она, – вы так похожи на Николая Васильевича. Я слышала, он где-то здесь, на пароходе, и хотела попросить его написать мой портрет.

Мы помолчали.

– Ба! – вспомнил я. – Некоторое время назад на нижней палубе мужчина в полотняной косоворотке довольно профессионально и даже с каким-то азартом делал карандашные наброски пассажиров третьего класса. Спуститесь, взгляните.

– Нет, нет, я его видела, – возразила она. – Без бороды и ростом ниже. К тому же у Харитонова волосы светло-русые, как у вас, а у того – темные.

– Но, по крайней мере тот господин похож на художника. Подойдите, поговорите с ним. Может, он товарищ Харитонова?

– Мне ужасно неудобно начинать разговоры с незнакомыми мужчинами. Я к вам полчаса присматривалась, прежде чем подойти. Не могли бы вы как-то помочь?

– Сделаю все, что в моих силах, – неохотно согласился я.

Мы спустились вниз по трапу и прошли в кормовую часть судна. Мужчина, рисовавший портреты, был все еще там. Я подошел к нему и без обиняков спросил:

– Извините, вы случайно не знаете художника Харитонова?

– Знаю, – ответил он, не отрывая взгляда от незаконченного рисунка. Затем, сделав несколько размашистых штрихов, повернулся лицом ко мне. – А что вы, собственно, от него хотите? – и после небольшой паузы продолжил: – Николай Васильевич сейчас спит. Кроме того, мы еще не совсем художники, а только учимся.

Невольно разглядев вблизи лицо этого начинающего художника, я в изумлении отступил шаг назад:

– Вася Цыцын?

На долю секунды между нами повисла тишина, и затем воздух сотрясло его восторженное:

– Мишка!!!

Мы обнялись. Вася положил незаконченную работу в толстую картонную папку и стал складывать в пенал карандаши. Я, вспомнив о незнакомке, поспешил подойти к ней и пообещал, что, как только Харитонов проснется, сообщу ему о ее просьбе.

– Я Елизавета Федоровна Бродова, поклонница его творчества, – представилась она и подала мне руку.

– Очень приятно, – склонил я перед ней голову и пожал протянутую ладонь, – Михаил Ефимович Кондаков, инженер, изобретатель, коммерсант.

– Буду очень вам, Михаил Ефимович, обязана, если представите меня Харитонову. Моя каюта напротив капитанской.

Она разжала пальцы и осторожно высвободила ладонь.

Я еще раз склонил голову.

Потом мы с Васей прошли в мою каюту, по дороге заказав у буфетчика принести чаю, и потек разговор.

Вася рассказал, что учится в Петербургской академии художеств, а его друг, тоже мологжанин, Николай Васильевич Харитонов, шестой год постигает мастерство живописи у самого Ильи Ефимовича Репина и успел приобрести известность своими работами. В Мологе они собираются пробыть до начала сентября, а потом – снова в Питер. После того памятного лета Вася приезжал к тетке всего лишь раз, лет пять назад, но ни меня, ни моего молочного брата Жени, ни Ильдуса в Диево-Городище уже не было.

Я рассказал Васе о своих братьях, о том, что Женя теперь помощник инспектора Духовной семинарии, живет в Одессе, а Соня вышла замуж за священника Николая Любомудрова и живет недалеко от Мологи, в Лацком. Поведал о своей работе и целях поездки. И, наконец, о самом главном – самой прекрасной в мире женщине, с которой состою в близких отношениях. Дарованная мне Богом любовь полностью изменила и меня, и мое отношение к миру, и эти изменения мне по сердцу. Мир как бы расширился, я ощущаю незримое единение со всеми людьми, со всем миром – люблю всех и вся.

– Это… Это – не знаю даже как выразить! – воскликнул я, поднимая руки и как бы обнимая ими весь мир, но через секунду опустил их на колени и с грустью произнес: – Единственное, что смущает, Алиса не соглашается венчаться. Она считает, что венчание накладывает кандалы на любовь, убивает ее».

– Отказ от таинства венчания – отказ от даруемой Богом благодати. Венчание не создает, а разрушает кандалы. Кандалы отчужденности, слепоты, безверия, – прокомментировал Вася.

– Ты прав, но она не верит в Бога, оттого я иногда печалюсь.

Проговорив в каюте час или около того, мы решили снова заглянуть в буфет, но пораженные внезапно наступившей тишиной, остановились на полпути. Монотонное шлепанье плиц прекратилось. Белоснежная «Крестьянка», слегка накренившись на левый борт, почти бесшумно скользила по поверхности вод, а ей навстречу со стороны Мологи плыл тихий, радостный колокольный перезвон.

Мы поспешили подняться на вторую палубу и пройти в носовую часть судна. Там уже собралось множество пассажиров. Спустя какое-то время к нам присоединился и Коля Харитонов, с которым Вася не преминул меня познакомить.

Мы с Николаем подошли к моей недавней собеседнице, которая стояла невдалеке от нас. Она представилась Николаю и сказала, что видела его около года назад в Академии художеств на вернисаже. Помимо работ маститых мастеров там были и работы учеников из мастерской Ильи Ефимовича Репина, среди которых ей особенно запомнились этюды Н. В. Харитонова.

Коля учтиво склонил голову.

Впереди по курсу река делала плавный поворот, леса на левом берегу сменились зеленью пашен и пойменных лугов. Колокольный перезвон становился все громче.

Елизавета Федоровна, повысив голос, чтобы быть услышанной, торопилась высказаться:

– В детстве, Николай, я была знакома с вашей мамой. Когда в разговоре с капитаном узнала, что вы тоже едете этим пароходом, решила непременно найти вас и, если не будете против, заказать свой портрет. Увидев этого молодого человека, – Елизавета Федоровна повела рукой в мою сторону, – подумала, что это вы. На нем точно такой темно-синий сюртук, какой был тогда на вас, и рост, и сложение у вас схожи. Но лица… Особенно глаза. В ваших чувствуется сила, непреклонность воли. В его – робость и мягкость.

Смущенная нашим молчанием, Елизавета Федоровна на миг остановилась:

– Это ничего, что я так много болтаю?

Мы с Васей неопределенно пожали плечами. Что здесь отвечать?

– Продолжайте, продолжайте, – ободрил ее Николай.

Она стала рассказывать о своем сыне, воспитаннике Морского училища, о ждущей ее в Мологе маленькой дочери, о болезни мужа и невозможности им быть вместе.

Впереди открылся обширный вид на раздольно, версты на четыре, раскинувшийся на высоком волжском берегу город Мологу. Сверкающий куполами церквей, окутанный нежной зеленью молодой листвы, он притягивал взоры путешественников обещанием радости и покоя.

Пространство реки у подножия города было заполнено лодками. Колокола гудели во всю мощь. Как бы отвечая им, наш пароход тоже басисто, но чисто, без дребезжания, протяжно прогудел и почти замер посередине фарватера, метров триста не доходя до пристани.

– Крестный ход! Крестный ход! – раздалось вокруг нас сразу несколько восторженных голосов.

Елизавета Федоровна тихо вздохнула и замолчала, так и не успев высказать всего самого сокровенного, о чем и можно сказать лишь незнакомым людям.

Мологская святыня

Теперь нам была видна не только Волга, но и впадающая в нее у стен города река Молога. К ее левому берегу были причалены около десятка лодок и большая, украшенная весенними цветами и зелеными ветками ладья. На лодки с пением и молитвами всходили монахини Афанасьевского монастыря, священнослужители городских храмов и одетые в праздничные одежды прихожане. Высоко к небу вздымались священные хоругви, кресты. Некоторые участники хода несли иконы. В носовой части одной из лодок в обшитом бархатом ковчеге стояла большая икона покровителя Мологской земли Николая Чудотворца. На ладье, на покрытом желтым атласом возвышении два священника закрепляли чудотворную Мологскую икону Тихвинской Божией Матери^17. Множество людей стояло на берегах, особенно со стороны города. Некоторые заходили в реку, с молитвами кланялись святыне, осеняя себя крестным знамением, погружались в освященные незримым присутствием Богоматери воды или омывали лица.

Спустя несколько минут крестный ход медленно, под неумолкающие пение и колокольный звон выплыл из устья Мологи на просторы Волги. На противоположном волжском берегу в ожидании Мологской святыни уже собрались жители окрестных деревень. У кромки воды стояли священнослужители с крестами и хоругвями. Коля Харитонов пояснил, что это причт церкви Федоровской иконы Божией Матери, расположенной неподалеку, в селе Федорицкое.

– Надолго увозят чудотворную из монастыря? – спросил я у него.

– Месяца на два-три, – ответил Николай.

– На целых три месяца?

– Ты разочарован?

– Конечно! Я ехал сюда в надежде, что в перерывах между делами выкрою время и побуду в монастыре наедине со святыней. И вот она прямо на моих глазах покидает город.

– К святыням между делами не ездят.

Возразить было нечего. Батюшка, бывало, говаривал нам: «На каком месте у вас Бог, на таком и вы у Него. Если мирское будете поперед божественного ставить, то суету обрящете, а благодать мимо прольется».

– А почему так долго? – поинтересовался я, с тайной надеждой, что относительно сроков Николай ошибается.

– Из Федорицкого крестный ход пойдет в Коприно – это три дня пути, – Николай загнул на правой руке три пальца. – Там в церкви Знаменской иконы Божией Матери всенощная служба, – он загнул безымянный палец. – Утром пойдут к Югской Дорофеевой пустыни – снова всенощное бдение. Потом по Мологскому тракту к Иваново, где святыню встретят прихожане и притч церкви Благовещения Пресвятой Богородицы. Следующим вечером – Рыбинск, Спасо-Преображенский собор. В Рыбинске икона пять недель пробудет.

– Я от кого-то слышала, прошлый год недели три в Рыбинске икона была, – заметила Елизавета Федоровна.

– Прошлый год меня в Мологе не было, а обычно всегда пять недель занимает. Меньше никак нельзя: город большой, именитый, – возразил Николай. – Во всех храмах и во многих домах принимают, вокруг города крестный ход свершают – при этом на всех четырех сторонах литии у приходских церквей служат. Затем села окрестные надо обойти. Пять недель – и то для Рыбинска мало.

– Николай года три в монастыре на Валааме послушником был, иконы писал: в церковных делах сведущий, ему можно верить, – уважительно поддержал друга Вася Цыцын.

– Неделя до Рыбинска, пять в Рыбинске, неделя обратно. Полтора месяца, но никак не три, – подсчитал я.

– Из Рыбинска пойдут в Мышкин, а уж только потом в Мологу. Это еще верст сто, со службами, остановками, в Глебово переправа через Волгу. Так что, если желаешь встретиться со святыней, не жди, а котомку за плечо – и в путь, – подытожил разговор Николай.

Крестный ход приближался к нашему пароходу. Двое матросов принесли из салона судовые иконы – Спаса Нерукотворного и Николая Чудотворца – и, подняв их над своими головами, обратили ликами к приближающейся процессии. На лодках запели «Царице моя преблагая». Мотив звучал немного по-другому, чем пели когда-то матушка и Соня, но слова мне были хорошо известны.

Не отрывая глаз от приближающейся к судну иконы, я стал сначала тихо, потом в полный голос подпевать: «Скорбящих радосте, обидимых покровительнице!» Меня поддержали Николай и еще три-четыре человека. Вася и Елизавета Федоровна, как и большинство пассажиров парохода, не зная слов, молчали.

Ладья с чудотворной подошла почти к самому борту «Крестьянки». Раздался звон судового колокола. Мои глаза встретились с глазами Тихвинской Богоматери, я ощутил исходящее от них тепло, как будто из небытия на меня с нежностью и любовью смотрела моя мама. «Вот если бы всю жизнь находиться у Ее ног, как верный пес, служа Ей, Ее защищая», – почему-то подумалось мне, и в тот же момент волос на голове коснулся невесть откуда набежавший ветерок, как будто Богородица покрыла голову своим покровом. Я закрыл глаза, на них навернулись слезы. Отчего, почему – не знаю. Ноги мои подкосились, я упал на колени и зарыдал, неожиданно для себя, вдруг с потрясающей ясностью осознав, что все, все, чем я занимался в своей жизни до сих пор и занимаюсь сейчас, что волновало меня, выбивало из колеи или возвышало – на самом деле такое мелкое, незначительное, а то главное – светлое, радостное, которое одно только и может составлять смысл всей жизни, – проходит мимо, как икона Богородицы проплывает сейчас мимо нашего корабля.

Колокола смолкли, «Крестьянка» снова дала гудок, плицы забили по воде, и мы медленно стали приближаться к городской пристани.

Когда судно пришвартовалось к дебаркадеру, крестный ход с пением и молитвами уже встречали на правом берегу Волги.

Прибытие в Мологу

Матрос с дебаркадера перекинул на пароход сходни с леерными ограждениями, потоптался посередине, проверяя на себе их надежность, и, махнув рукой, пригласил пассажиров к выходу. С берега грянула гармонь. Компания встречающих, чуть в стороне от взбегающей вверх дороги, устроила для нас, да и для самих себя, маленький концерт. На середину лужайки выбежала девица в холщовом сарафане и, притоптывая в такт мелодии босыми пятками по перемешанной с речным песком траве, уперев левую руку в бок, а правой размахивая над головой голубеньким платочком, запела звонким голосом частушки:

– Я плясала, я плясала,

Себе ноженьку сломала!

Повязала дрын-травой.

Побежала прочь домой:

Дома маменька ругала,

Потом доктора позвала;

Едет доктор на коне,

Балалайка на спине —

Балалайка заиграла,

И я снова заплясала!

С другого конца лужайки ударила балалайка, и лихой парень в новеньких сапожках вприсядку подкатился под ноги размахивающей платочком молодице:

– Моя милка, моя милка

Рукодельница была:

В решето коров доила,

Топором овец стригла!

Несколько пассажиров с парохода, поставив на траву свои поклажи, поспешили присоединиться к молодежи. Балалаечник вприсядку прошелся вдоль образовавшегося круга, выбирая достойную пару, остановился напротив одной из пассажирок и, отступая назад, вывел ее за собой в центр. Женщина средних лет в городском платье с кружевным воротничком, в черных лакированных туфельках, подбоченясь, подступила к продолжавшему отплясывать балалаечнику и, стуча каблучками то по земле, то друг о дружку, пропела:

– Шила милому кисет —

Вышла рукавица.

Меня милый похвалил:

Что за мастерица!

Николая на дебаркадере встретили сестра и какая-то дальняя родственница, живущая одна в Мологе. Расцеловавшись с ними и попрощавшись с нами до вечера (мы предварительно еще на пароходе приняли приглашение Елизаветы Федоровны собраться этим вечером у нее в доме), он взвалил на плечо обтянутый серым сукном чемодан и, в сопровождении своих дам, размашистым шагом зашагал по дороге вверх, в город.

Вася Цыцын своих о приезде не предупреждал – любил приезжать сюрпризом, «так больше радости», а вот меня должны были встретить. В Петербурге я познакомился с мологским землевладельцем Александром Егоровичем Криловым. Мы договорились, что я рассчитаю, какие промышленные объекты экономически более эффективно построить на купленных им землях, и займусь их проектированием. Кроме того, его заинтересовали мои проекты сенокосилок и других сельскохозяйственных механизмов, производство которых планировалось наладить в этом году. Меня должен был прямо на дебаркадере встретить его племянник. Однако все пассажиры были уже давно на берегу, а племянничек что-то не появлялся.

– А я встану на носок,

А потом на пятку —

Люблю русского плясать,

Стоя и вприсядку!

– доносилось до нас с берега.

– Михаил Ефимович, – тронула меня пальчиком за плечо Елизавета Федоровна, – я сдаю в своем доме комнаты. Думаю, вам понравится: в центре города, чисто, опрятно. Цена для вас – десять копеек в сутки. Если пожелаете, и столоваться можно у меня.

– Да, ждать уже нет смысла, – поддержал ее Вася Цыцын и, чуть поколебавшись, извиняющимся тоном добавил: – Я пригласил бы тебя к себе, да боюсь, не так комфортно будет, как ты привык. Дом маленький, на кухне тесно, вечером жарко, под утро холодно, а комната одна. Впрочем, если тебя устраивает, то и я, и жена завсегда рады.

Ждать дальше действительно было бесполезно. Я поблагодарил Васю за предложение и решил пока остановиться у Елизаветы Федоровны, тем более что Вася с Николаем так и так вечером к ней в гости подойдут.

Настя

Дом у Елизаветы Федоровны был деревянный, но большой, в два этажа. На первом – кухня, два туалета и три комнаты для постояльцев, на втором жили хозяйка с мужем, сыном и дочерью, а также старшая сестра мужа, Акулина Антоновна Бродова. Сына и мужа сейчас в Мологе не было – они второй год как снимали небольшую квартиру в Петербурге. Планировалось, что со временем и Елизавета Федоровна с дочерью переберутся в столицу. В мое распоряжение предоставили рабочий кабинет мужа. Направо от дверей в кабинете стоял книжный шкаф, с содержимым которого мне еще предстояло познакомиться. С левой стороны, под окном – небольшая, но вполне сносная при моем росте деревянная кровать и плетеное кресло. А прямо напротив – письменный стол внушительных размеров, что немаловажно для работы с чертежами, и два стула карельской березы.

Распаковав дорожный чемодан и немного передохнув, я решил пойти осмотреть город. Елизавета Федоровна перехватила меня в прихожей, пригласив вначале попить чай.

За столом мы сидели втроем: я, Елизавета Федоровна и ее пятилетняя дочь Настя – белокурая большеглазая девчушка в голубом ситцевом платьице с короткими рукавами. Акулина Антоновна, сославшись на мигрень, ушла в свою комнату. Наскучавшись по матери, Настя не отпускала ее от себя ни на шаг: постоянно капризничала, требовала внимания, иногда с каким-то вызовом украдкой посматривая на меня.

Чтобы немного приподнять ребенку настроение, я незаметно спрятал в кулаке карамельку, потом поднес руку к подбородку и, ни к кому персонально не обращаясь, со словами: «Что это там у меня чешется?», сделав при этом удивленное лицо, достал карамельку из бороды.

– Еще, еще!!! – захлопала в ладоши Настя.

– Да больше вроде нигде не чешется, – сказал я, протягивая ей карамельку, и тут же ойкнул:

– Ой, вру – в затылке зачесалось!

Поскреб затылок и достал вторую карамельку.

– И я так хочу! И я так хочу! – закричала Настя и, с молчаливого маминого согласия, перебралась ко мне на колени. Елизавета Федоровна, воспользовавшись моментом, стала в прихожей разбирать дорожную сумку, оставив нас вдвоем. Я разрешил Настеньке поискать карамельки и в бороде, и на голове. Она ничего не нашла, но осталась довольна тем, какой дядя стал смешной с взлохмаченными во все стороны волосами.

– Мама, мама, а дядя Миша стал одуванчиком! – поспешила она сообщить матери, когда та с грудой картонных коробочек проходила через гостиную в спальную.

Так мы с ней подружились. И уже на правах друга она заявила, что пойдет в город вместе со мной, потому что один я могу заблудиться. Я согласился с условием, что она попросит разрешения у матери.

– Ну, если Михаил Ефимович не возражает, то и я не возражаю, – ответила Елизавета Федоровна. – Только не досаждай Михаилу Ефимовичу глупыми вопросами, а то он рассердится и не будет больше с тобой дружить.

– Не рассердится, он добрый, – возразила Настя, подала мне руку и вопросительно посмотрела в глаза. – Правда, ты добрый?

– Правда, – ответил я. И мы, держась за руки, вышли на улицу.

В Петербурге, городе соборов и церквей^18, я привык почти ежедневно посещать церковные службы. Поэтому и в Мологе первым делом решил пойти в храм, помолиться, чтобы все мои дела устроились так, как угодно будет Богу.

В двух кварталах от дома Елизаветы Федоровны находился Воскресенский собор, напомнивший по внешнему сходству Корсунскую церковь в Угличе. Разве что колокольня чуть выше и более утонченная. Мы с Настей вошли внутрь собора. Литургия закончилась, читали часы, псалом пятьдесят четвертый: «кто дал бы мне крылья, как у голубя? я улетел бы и успокоился бы; далеко удалился бы я, и оставался бы в пустыне; поспешил бы укрыться от вихря, от бури».

Настя обошла со мной четыре придела (пророка Илии, Николая Чудотворца, Успения Божией Матери, святых Афанасия и Кирилла), мы поставили свечи у икон. В главном приделе, Воскресения Христова, я помолился у образа Спасителя, она тоже что-то пошептала. Когда мы вышли из собора, она некоторое время сосредоточенно молчала, размышляя о чем-то своем, и только когда мы подходили к Торговой площади, задала свой главный, мучивший ее еще в соборе, вопрос:

– А ты, правда, веришь в Бога или притворяешься?

– Почему ты так спрашиваешь? – удивился я.

– Мой папа говорит, Бога придумали попы и эксплиататры. А мама говорит, что Он есть.

– Конечно, есть! Обернись на эти мощные дубы сбоку от храма, посмотри, как ярко светит солнце. Кто создал весь этот прекрасный мир?

– Папа говорит, все само придумалось.

– И эта башня сама собой придумалась? – я поднял руку вверх, показывая на каланчу, рядом с которой мы остановились.

– Каланчу придумал Достоевский^19.

– Достоевский романы придумывал, а не каланчи, – поучительно поправил я Настю.

Она топнула ножкой:

– А папа говорит, каланчу придумал Достоевский!

– Ну, ладно, ладно, – поспешил я согласиться. – С твоим папой я спорить не буду. Возможно, насчет Достоевского он и прав, но нет ни одного человека, который хоть однажды не слышал бы в своем сердце голос Христа. И папа твой слышал, иначе бы его сердце не болело о страданиях «эксплуатируемого народа». Наверно, в его голове много шума. Вероятно, он видел много несправедливостей, обмана и поэтому перестал замечать прекрасное, перестал слушать голос Христа. Это случается со многими очень умными людьми. Он часто у тебя улыбается, смеется?

– Он очень занят. Ему некогда смеяться, – с грустью посетовала Настя и, секунду помолчав, вдруг с надеждой в голосе спросила: – Ты ему карамельку из бороды достанешь?

– Ну, ради тебя, если он очень захочет, конечно, достану!

– Ради меня! – обрадованно закричала Настя.

Мы рассмеялись, взялись за руки. Я попросил ее показать мне почту. На почте телеграфировал Александру Егоровичу Крилову, что остановился в Мологе, в доме Николая Антоновича Бродова в Воскресенском переулке.

Потом Настя повела меня в сквер к Манежу^20, потому что там «очень красиво, зацвела черемуха и есть где поиграть». Затем мы просто ходили по улицам города, она показывала дома, в которых живут ее друзья, гимназию, в которой будет учиться. Снова вернулись на Торговую площадь и около Богоявленского собора спустились вниз к Волге, посмотреть на их с мамой огород, на другой берег реки и на пароходы.

Лешинька

Вволю нагулявшись, насмотревшись и изрядно проголодавшись, мы уже собирались возвращаться домой, как вдруг невесть откуда перед нами возник паренек с перемазанными дегтем руками и лицом, в теплом ватнике и валенках – это в мае-то , когда все цветет, когда солнышко старух с печей на крылечки выгоняет! Упав спиной на землю, он принялся громко хохотать, дергая при этом руками и ногами. Я поспешил протянуть ему руку, чтобы поднять с земли, но он отверг ее, тут же пружинкой вскочил на ноги и шустро побежал по дороге вверх к собору.

– Кто это? – спросил я у Насти.

– Это Лешинька^21. Хорошо бы дать ему копеечку, он ее передаст тому, кому она очень-очень нужна. Так все говорят.

– Как же дать, когда он убежал?

– Ну, потом как-нибудь.

Мы поднялись к стенам собора, и перед нами, спрыгнув с нависшей над дорогой толстой дубовой ветви, снова возник юродивый Лешинька.

– Ангелами невидимыми носимой^22 нужен не пес, а верный, умный друг. Услышь ее зов, когда мир погрузится в море печали, – прокричал он, обратив черное лицо к небу, после чего как-то весь сник и, ссутулившись, пошел к одной из лавочек на площади.

– Постой, что ты сказал? – окликнул я его.

Он обернулся:

– Дай копеечку.

Я достал портмоне, вытащил пять копеек и, размахнувшись, бросил Лешиньке:

– Лови!

Он ловко поймал монету, осмотрел со всех сторон:

– Это не копеечка.

– Это пять копеечек. Копеечки, извини, нет.

– На нет и суда нет, – ответил Лешинька, бросил пятак мне обратно и со смехом побежал вниз под гору.

Ошеломленный услышанным еще больше, чем видом и поведением юродивого, я потерял ощущение времени и пространства, словно предо мной разверзлись небеса, показывая боль и радость, позор и величие грядущих дней. Потом, в попытках все объяснить, к чувствам подключился ум: «Ангелами невидимыми носимая» – эпитет Тихвинской иконы Божией Матери. Предположим, Лешинька, скрытно, был вместе с нами на «Крестьянке» и видел, как я пал на колени пред Мологской святыней. Желая вытянуть из меня монетки, парень решил сыграть на религиозных чувствах и затеял все это действо. Для жителя Мологи нет ничего удивительного в знании эпитетов Тихвинской Богоматери.

На этом этапе размышлений ум брал вверх, но дальше… Про «пса» я не произносил ни слова – мне просто помыслилось. Не мог же он прочитать запечатленные в памяти образы?

– Дядя Миша, я хочу домой. Мама будет ругаться, что нас долго нет, – тянула меня за рукав Настя.

– Да, да, пойдем, – машинально согласился я с ней и послушно зашагал рядом, а в голове продолжалась гигантская работа в попытках объяснить необъяснимое: «Эврика! Он умеет читать мысли. Сейчас об этом много пишут. В этом ничего сверхъестественного нет. Он определенно был на пароходе и вот тогда-то и уловил все, чем был переполнен мой ум. Телепаты в цирках на этом деньги делают».

«Стоп, о каком вытягивании денег может идти речь? О копеечке? Но тогда почему он не принял пятак? К тому же, будучи телепатом, мог бы зарабатывать сотнями, а он юродствует…»

Окончательно запутавшись, ум наконец сдался, уступив первенство тайне Необъяснимого.

Вечером в гостиной, погруженный в свои мысли, я с трудом мог следить за ходом неспешной беседы за самоваром. Елизавета Федоровна расспрашивала Николая и Васю Цыцына об их жизни в Петербурге, о художественных школах. Они отвечали, спрашивали ее в свою очередь о чем-то. Я тянул из блюдечка чай, чашку за чашкой. Иногда, из вежливости, что-то тоже говорил, но больше молчал. Когда гости, одевшись в прихожей, уже собрались прощаться, сказал, ни к кому особо не обращаясь – так, для общего сведения, что собираюсь пойти в монастырь на утреннюю службу.

– Да что вы! – всплеснула руками Акулина Антоновна, – чтобы успеть к утренней службе, надо из дома затемно выйти, а сейчас уже двенадцатый час ночи. Отдыхать-то когда будете?

Я пожал плечами:

– Ничего страшного.

– Да и ворота с калиткой в монастырь могут быть закрытыми.

– На воротах завсегда привратница дежурит. К тому же перед началом службы в монастырь будут возвращаться насельницы^23, исполняющие послушания за стенами монастыря, – с ними вместе можно пройти, – поддержал меня Николай.

– Отличная идея! Я с тобой, – воскликнул Вася Цыцын и, предупреждая возможные возражения, пояснил, что еще в Петербурге думал о том, чтобы по приезде в Мологу тотчас сходить в монастырь.

– Как тебе угодно, – отозвался я.

– Я бы тоже с вами пошел, но уже договорились с сестрой поутру ехать домой, в деревню, – с сожалением сказал Николай.

Гости ушли. Настя давно спала в своей кроватке. Я пожелал Елизавете Федоровне и Акулине Антоновне спокойной ночи и ушел к себе. Не раздеваясь, лег на диван. Сон не шел. В голове проносились обрывки впечатлений прошедшего дня, то переплетаясь между собой, то вновь рассыпаясь…

Тишина и свежесть утра. Шлепанье пароходных шлицев. Раскачивающиеся на ветру хоругви крестного хода. Парнишка в новеньких сапожках с балалайкой, отплясывающий вприсядку русского. Полумрак Воскресенского собора и голос чтеца «кто дал бы мне крылья, как у голубя». Настино: «А ты правда веришь в Бога или притворяешься?» Измазанное дегтем лицо Лешиньки. Звон колоколов Богоявленского собора. Скорбный лик Богородицы. И все возрастающее щемящее чувство благодарности к той таинственной благостной силе, благодаря которой я прозрел суетность мира сего и всеми глубинами души познал, что в каждой трепещущейся былинке и во мне самом существует нечто неизменное, светлое, радостное, «которое одно только и может составлять смысл всей жизни».

Матрона и лейтенант

«В каждой трепещущей былинке и во мне самом существует нечто неизменное, светлое, радостное, которое одно только и может составлять смысл всей жизни», – перечитал Евгений Иосифович вслух последние строки, закрыл первую тетрадь и задумался.

Так ли это? Если повсюду разлит свет, если все наполнено радостью, откуда тогда на земле берутся войны, злоба, ненависть, предательство, корысть?

– Павелко, ты сто ли? – раздался из-за холщовой занавески голос проснувшейся хозяйки.

– Павелко еще не приехал, – отозвался лейтенант.

– А гдзе он?

– На войне.

Минуту или две за занавеской висела тишина. Вероятно, хозяйка пыталась осмыслить полученную информацию. Потом было слышно, как она поднялась со своего скрипучего ложа и зашептала какие-то молитвы. Затем, отдернув занавеску, подошла к столу, оглядела подозрительно лейтенанта:

– А тсы ктсо цаков?

– Гость ваш. Вечером на лодке приехал.

– Не смейся надз старой! Какие лодзки по ручью – корытсо меж берегов застрянетс!

– Так водохранилище ведь все вокруг затопило! Вот и превратился ручей в реку полноводную – пароходы скоро по вашему ручью ходить будут.

Старушка, закрыв глаза, стала что-то вспоминать.

– А мою избу не зацопило! Господьз уберег, чтоб сыночка ждзала! – наконец обрадованно возопила она.

Евгений Иосифович хотел было разъяснить старушке, что скоро и ее избу затопит – вода должна подняться еще метра на три, дабы достичь проектного подпорного уровня. Но он сдержался. Зачем тревожить старую, уже плохо что соображающую женщину? Одно ясно – оставлять ее здесь нельзя. С Мологи всех стариков в Ярославль, в дом инвалидов, отправили. Вот и ее надо туда везти: и питание, и крыша над головой.

– Господь, Он всегда для человека как лучше устроит, – философски заметил лейтенант и, подумав, добавил: – Поэтому за все надо Его благодарить и на судьбу, по неразумению своему, не роптать.

– Истсина глаголишь! – согласилась хозяйка. – Чай будзешь пиць?

– Так мы ж давеча пили.

– Цогдза я схожу на дзвор дза снова подз одзеяло.

Она вышла из горницы. Мысли лейтенанта вернулись к прочитанной тетради, к извечному: если Бог существует и Бог есть любовь, то почему созданный Им мир полон жестокости, страданий, несправедливости? Куда Бог смотрел, когда родственники или «хорошие» знакомые привезли эту старушку сюда, в уходящее под воду жилье, обрекая на верную смерть, да еще внушили, чтоб не смела уходить, что со дня на день под крышу родного крова вернется ее ненаглядный Павелко? Почему Творец лишил разума эту добрую, любящую сына женщину? Почему не покарал тех, кто играл на святом – материнских чувствах, кто отказал ей в приюте?

– Цы б глаза-цо не портсил, а полезал на печь, – возвращаясь в горницу, мимоходом посоветовала хозяйка.

– Как звать-то тебя, мамаша?

– Матсрона.

– Спокойной ночи, Матрона. Я еще часок с твоего разрешения посижу.

– Сидзи, коль глаз не жалко, – вздохнула Матрона и ушла к себе за занавеску.

Евгений Иосифович, отложив поиск ответов на неопределенный срок, придвинул ближе к себе остальные тетради и продолжил чтение «Келейных записок иеромонаха Серапиона».

Келейные записки иеромонаха Серапиона

Тетрадь вторая

Дорога в святую обитель

В четыре утра, так и не сомкнув глаз, я был на ногах, но ни усталости, ни сонливости не чувствовал. Наскоро одевшись, вышел на улицу. Вася Цыцын уже поджидал возле подъезда. Мы без слов пожали друг другу руки.

Было прохладно, поэтому поначалу шли довольно быстро, но вскоре шаги стали непроизвольно сокращаться, дабы дать глазам и сердцу насладиться прелестью майского утра. С левой стороны дороги над невысокими одноэтажными домами, окутанными черемухой, в небе разгоралась заря, окрашивая края редких облаков пастельно-розовыми тонами. Справа дома были выше, с богатыми резными наличниками. В просветах между ними и белоснежными стволами берез был виден другой берег Мологи: зелень заливных лугов и далекая каемка леса.

Улица спустилась к ручью, через который был перекинут невысокий деревянный мост. Подступающие к воде склоны покрывала густая поросль ивняка и ольшаника, в недрах которой обитало шумное птичье племя. Воздух дрожал от соловьиных трелей. Мы невольно остановились посередине моста. Нежные звуки перемежались отрывистым цоканьем, радостные – печальными. Невидимый певец пел громко и самозабвенно, вкладывая в песню все свое маленькое сердце, без остатка. Недолгие паузы между коленцами заполняли робкие голоса вьюрков, не смевших соперничать с солистом, но тоже, на свой лад, самозабвенно восхвалявших Творца.

Вася тронул меня рукой за локоть – время не ждет. Боясь словами нарушить красоту благодарственной песни, мы перешли на левую сторону ручья и, поднявшись вверх, оказались в самом «крестьянском» районе Мологи – Заручье^24. Здесь дома ничем не отличались от домов уездных деревень. Почти к каждой избе примыкал двор с помещениями для содержания домашнего скота и птицы. Несмотря на ранний час, в некоторых окнах теплился свет – хозяева кормили живность, доили коров, топили печи, пекли хлеба, делали массу других неотложных дел, которыми наполнена повседневная жизнь. В палисадниках тихо раскрывали навстречу утру свои бутоны невысокие весенние цветы. Позади и сбоку домов поднимались нежно-розовые купола цветущих яблонь.

Издалека, то ли из кулигских деревень^25, то ли из монастырского птичника, донеслось приглушенное расстоянием петушиное пение. Повисла пауза. Затем совсем рядом с нами ему по достоинству, громко, с коленцами, ответил один из горластых зарученских петухов. Спустя несколько секунд его поддержал певец с хрипотцой из центральной части города. И началась по всей мологской земле петушиная перекличка – кто кого звонче, кто кого перепоет.

Солнце уже начало выкатываться из-за горизонта. Его бесчисленные лучи, пробиваясь сквозь трепещущую листву величественных екатерининских берез, покрыли крыши домов сверкающей мозаикой теней и света. Сняв головные уборы, мы остановились на миг возле Вознесенской церкви, преклонили головы и совершили крестные знамения.

Спустя немного времени городские избы закончились. По сторонам дороги потянулись пашни с низкими неокрепшими еще зелеными стебельками злаков. Дорога уходила влево, на Череповец, а с правой стороны за мельницей с каждым шагом все выше вырастали белокаменные стены Афанасьевского монастыря, играли на солнце позолоченные кресты Духового собора, Троицкого храма, Успенской и Ивановской церквей.

Впереди нас возвращались в монастырь две послушницы. Мы прибавили шаг и подошли к Святым воротам^26 почти одновременно с ними. Остановились перекреститься пред надвратным образом святителей Афанасия и Кирилла, осененных иконой Тихвинской Божией Матери. Налетевший невесть откуда ветерок коснулся наших лиц, и парящий над башней ворот ангел с трубой приветствовал входящих своим знаменитым «Трубным Гласом». Через расположенную слева от ворот калитку следом за послушницами мы беспрепятственно прошли в святую обитель.

В Афанасьевском монастыре

Несмотря на ранний час, монастырский двор был заполнен. Крестьяне соседних деревень, горожане, монахини и послушницы, паломники из дальних мест, нашедшие приют в монастырских гостиницах, неспешной чередой заходили в Троицкий храм. Поражало обилие старых, немощных, болезненного вида людей. Особенно запомнился мужчина средних лет с черной окладистой бородой в алой атласной рубахе, выпущенной поверх галифе, несший на руках девочку лет семи-восьми. Глаза девочки были закрыты, лицо бледное, руки сложены на груди, лишь прерывистые всхлипы при дыхании говорили о том, что ребенок жив.

«Сегодня день Девяти мучеников кизикских^27, – неожиданно вспомнилось мне. – Вот отчего в столь ранний час открыт доступ на территорию монастыря!»

На колокольне^28 мощно ударил тяжелый праздничный колокол. Прошло не меньше минуты, прежде чем раздался второй удар. Потом удары зазвучали чаще, очищая души и зовя к молитве.

Внутри храма благодаря множеству окон и трем многоярусным паникадилам с лампадами было необычайно светло. Мое внимание привлек список чудотворного образа Тихвинской Божией Матери. Икона располагалась в центральном иконостасе рядом с иконой Живоначальной Троицы и была украшена серебряной ризой с вызолоченным венцом в виде небольшой короны с драгоценными камнями. С первого взгляда список трудно было отличить от встреченной мной вчера на Волге мологской святыни. В какой-то момент я даже засомневался, все ли в порядке с моим рассудком – одна и та же икона, пребывающая в храме и одновременно следующая крестным ходом за много верст от него. Но, разглядев образ более пристально, увидел, что различия все же есть: на копии отсутствовала патина. Жаль, а я уже готов был поверить чуду пребывания святыни одновременно в нескольких местах.

Мы отстояли утреннюю службу, исповедались, причастились святых даров. На выходе из храма я вновь обратил внимание на мужчину с девочкой. Они стояли возле иконы «Скоропослушница». Мужчина что-то говорил девочке, она кивала в ответ головой и улыбалась. Обычный ребенок – ни болезненной бледности на лице, ни прерывистых всхлипов. Вот оно и чудо.

На монастырском дворе было вновь многолюдно. Умытые молитвами и благодатью церковной службы лица людей были светлыми, улыбчивыми. Вот так бы дружелюбно и с любовью смотрели люди друг на друга во всех уголках земли – какой отрадной стала бы наша жизнь!

– Знаешь что, – обернулся я к Васе, – я пожалуй, никуда отсюда не пойду, останусь на недельку в гостинице при монастыре, буду исполнять какое-нибудь послушание.

– А как же сенокосилки и Александр Крилов? У тебя и так незапланированный выходной вышел,– попытался он отрезвить меня.

– Душа просит.

– Ну, душа душой, а мир земной тоже дар Божий. Каждому Богом дано свое предназначение. Исполнять его с усердием и прилежностью – вот в чем смысл жизни, и усладу для души надо искать только в этом.

– А если человеку открылось, что он не своим делом занимается, не по той тропе идет, что ж ему продолжать удаляться или все же вернуться к истокам и пойти тропой, изначально предназначенной Всевышним?

Вася задумался. Мы приближались к левому крылу западного корпуса монастыря.

– Я думаю, тебе надо побеседовать с игуменьей Кирой^29, – наконец сказал он и пояснил: – Она и к Богу ближе нас грешных, и о земном радеет – многим помогла укрепиться духом.

– Найдет ли игуменья время для беседы?

– Она немного знает меня через Петра Антоновича Жукова^30. Представлю тебя ей, скажу, что хочешь пожить в гостинице при монастыре и внести свою лепту в механизацию труда на монастырских полях.

– Я хочу нести послушание – делать то, что она сочтет необходимым, а не то, чем я занимаюсь в миру, – возразил я.

– Ты говорил, что спроектированная тобой сенокосилка одна накосит за день столько сена, сколько десяти человекам косами за неделю не накосить. Мы подошли к подъезду и остановились. Я с грустью осознал, что Вася не понимает глубины происшедших со мной перемен и попытался еще раз все объяснить. Он протянул руку к дверной рукоятке, распахнул створку и сделал шаг назад, пропуская меня вперед себя.

– Позволь мне объясниться, – обернулся я к нему, остановившись в дверном проеме.

– В чем ты хочешь объясняться?

– Я не хочу заниматься тем, что отдаляет меня от Бога – вчерашний день перевернул мою жизнь. Я стал совершенно другим. Как ты не можешь этого понять?

– А как ты не можешь понять, что от Бога нас отдаляет не то, что мы делаем, а для кого – для себя или для Христа? – возвысил голос Вася.

– Ты что, Христа к сенокосилке привязываешь? – удивился я.

– Почему бы нет? Если твоя сенокосилка принесет доход монастырю, поможет накормить голодных, одеть нищих – значит, она принесет доход Христу, накормит и оденет Его. У монастыря около 200 десятин земли в разных местах уезда. Конечно, это не Сашка Крилов, у которого землицы немерено, но если ты жаждешь пожить и потрудиться при монастыре для Бога, то почему бы не делать это с максимальной эффективностью – заниматься тем, чему обучен?

Я не успел ответить, так как с лестницы неожиданно скатился Лешинька. Смеясь и размахивая над головой парой изящных женских сапожек, украшенных по голенищу орнаментом из мелкого бисера, он чуть не сбил меня с ног. Вася, отпустив рукоятку двери, отскочил в сторону, давая дорогу юродивому. Подпрыгивая, выкрикивая какие-то несвязанные слова, тот побежал вдоль корпуса к Святым воротам. Мы удивленно смотрели ему вслед, а когда снова повернулись лицами друг к другу, прямо перед нами оказалась стройная, миловидная лицом молодая монахиня. Вероятно, она подошла со стороны административного корпуса, пока мы глазели на Лешиньку. Опустив глаза долу и не имея другой возможности пройти в подъезд, монахиня молча проскользнула между нами, обдав запахом ладана и непередаваемым ощущением свежести. Она уже затворяла за собой дверь, как вдруг Вася окликнул ее:

– Оля^31!

Монахиня обернулась, подняла глаза и с удивлением тихо произнесла:

– Васютка?

– Оленька! Как ты похорошела!

– Не смущай, а то я покраснею.

Она снова на миг опустила глаза и, справившись с эмоциями, взглянула на Васю:

– А ты-то как возмужал – солидный отец семейства.

– Да, я женат, – с оттенком грусти признался Вася. – Жена в Петербурге, не смогла со мной поехать, Катенька приболела.

– Катенька – это дочь?

– Да.

– Поздравляю. Очень рада за вас.

Они стояли друг против друга в дверном проеме, смотрели друг другу в глаза и улыбались, уединившись от всего мира в только им известных воспоминаниях.

– Ах, извини, – вернулся к действительности Вася, тронул меня за локоть и представил молодой монахине: – Это мой друг, Михаил. Он хотел бы поговорить с матушкой по очень важному для него и монастыря делу.

– Здравствуйте, Михаил, – тихо произнесла Ольга и улыбнулась мне.

Я тоже улыбнулся:

– Здравствуйте, Оля.

– Матушка скоро подойдет в мастерскую. Я закончила вышивать картину, она желает взглянуть, как получилось. А пока вы можете пройти к Петру Антоновичу, он на днях спрашивал меня, есть ли какие вести из Питера от Васютки с Харитошей. Будет рад увидеть и Васю, и вас тоже. Вы ведь художник? – полуутвердительно спросила она, ища ответа в моих глазах.

– Нет, я не художник, но…

– Неважно, главное, вы добрый – я это увидела, а остальное второстепенно.

Она снова открыла захлопнувшуюся дверь подъезда и, приподнимая над ступеньками полы черной рясы, побежала по лестнице наверх.

– А можно нам на твою картину посмотреть? – крикнул я ей вдогонку.

– Если Петр Антонович позволит, – донеслось с площадки второго этажа.

В золотошвейной мастерской

Петр Антонович оказался благообразным старцем – мощный телом, с крупными чертами лица, с длинной, ниже груди, изрядно поседевшей бородой и такими же длинными, колечками ниспадавшими на плечи волосами. Одет он был в просторную, с широкими рукавами рясу темно-серого цвета. Нашли мы его в чеботарне за разговором с унизывающей чеботы бисером мастерицей. Облобызав троекратно сначала Василия, а затем и меня, Петр Антонович начал расспрашивать о Петербурге, о преподавателях Академии художеств, посетовал, что Васютка не привел с собой Харитошу (так он по-свойски называл Николая Харитонова). Из чеботарни мы прошли в живописную мастерскую, где Вася ввел мэтра живописи в курс моих проблем.

– Пойдемте в золотошвейную: матушка, пожалуй, уже там, вот и сговоритесь, – предложил Петр Антонович.

Золотошвейная мастерская располагалась рядом с чеботарней, на втором этаже, напротив иконописной мастерской. Петр Антонович негромко постучал в дверь, выждал пару секунд и открыл ее.

Матушка Кира, Ольга и еще три монахини стояли перед вышитым шелком изображением преподобного Серафима Саровского, кормящего медведя. Небольшого роста согбенный старец в белом балахоне и с удивительно добрым лицом сидел возле своей кельи на поваленной ветром березе, протягивая кусочек хлеба выходящему из лесной чащи зверю. Вокруг головы старца сиял золотистый нимб. Возле ног лежал приоткрытый, наполненный хлебом холщовый мешочек. Громадные ели почтительно склоняли перед ним свои вершины. Все вокруг дышало миром и покоем. Медведь и человек – создания Божьи – не боялись друг друга, не собирались друг друга убивать. Кусочек рая на краю русской земли. Вышитая тончайшими шелковыми нитями картина играла красками, переливалась, оживала на свету от малейшего движения воздуха – чего невозможно добиться ни темперой, ни пастелью. Мы почтительно остановились на некотором расстоянии позади монахинь. Никто не произносил ни слова. Наконец матушка повернула к нам голову, подошла к Петру Антоновичу и поклонилась ему:

– Ваши мастерицы выше всяких похвал, спасибо вам за труды, наставления и неустанное попечение о них.

– Господь их наделил талантами, Господь их наставлял, Господь о них заботится, а мне лишь дозволено присутствовать при таинстве рождения чуда, – скромно отозвался Петр Антонович, почтительно склоняя голову и, выждав паузу, попросил матушку: – Не изволите ли одобрить начало еще одного труда?

Матушка Кира вопросительно взглянула на него.

Петр Антонович, привстав на цыпочки, протянул вверх руку, достал со стоявшего у стены шкафа сложенный рулоном пергамент, развернул его на свободном столе в центре мастерской и пригласил матушку:

– Извольте посмотреть.

Она подошла к развернутому пергаменту, на котором карандашом был нарисован эскиз плащаницы. На передней части композиции было изображено тело Иисуса Христа в высеченном в скале гробу, к которому припали Богородица, Иоанн Богослов, жены-мироносицы, а также тайные ученики Его – Иосиф Аримафейский и Никодим. Над ними парили два ангела, а по периметру рисунок окаймлял текст тропаря Великой субботы: «Благообразный Иосиф с древа снем пречистое тело Твое, плащаницею чистою обвив и благоуханьми во гробе нове покрыв, положи». И все это было испещрено множеством пометок о цветах и материале ниток, размерах и видах украшений, бесчисленным количеством малопонятных мне как неспециалисту символов и знаков.

Склонившись над эскизом и внимательно осмотрев его, матушка выпрямилась:

– Ионафана, вы с Досифеей^32 смотрели эскиз?

– Да, матушка, и находим все превосходным, – ответила одна из оставшихся стоять рядом с вышитой шелком картиной монахинь.

Игуменья повернулась к Петру Антоновичу и Ольге:

– Начинайте с Богом.

Они склонили головы. Она перекрестила их и повернулась к Васе:

– А как твои, Василий, успехи в Питере?

– Стараюсь, матушка.

– Ну, Бог в помощь.

– Благодарствую.

– Вы тоже художник? – перевела она взгляд на меня.

– Нет, я – друг Василия, пришел помолиться и покорно прошу вас найти для меня время выслушать рассказ о чудесах, свидетелем и участником которых мне довелось быть, а также дать совет и благословение.

– Меня ждут в школе. Можете проводить, по дороге и поговорим.

Разумеется, я согласился. Вася остался в живописной мастерской. Договорились с ним встретиться в церкви, на вечерней службе.

Рассказы матушки Киры

Мы вышли с матушкой игуменьей из подъезда и направились к Святым воротам. Я рассказал ей о той буре чувств и мыслей, которую вызвала во мне встреча с чудотворной иконой, о Лешиньке и его словах, о маленьком чуде в храме – преображенном, улыбающемся лице ребенка. Насколько возможно, постарался словами передать суть происшедшей со мной трансформации – осознании суетности всего мирского и утвердившегося в глубинах души ощущения своей причастности к некой неизменной, благостной, исполненной любви и радости силе, наполняющей этот мир, благодаря которой он поддерживается и живет. Поведал о растерянности, в которой пребывал сейчас мой разум, жаждущий подчиниться сердцу, но не ведающий, как практически теперь строить жизнь. Она внимательно, не перебивая, выслушала.

У Святых ворот к игуменье подошла одна из сестер, попросила благословить. Матушка благословила. Потом нас окружили кольцом пилигримы, прося благословений, советов. Она терпеливо, с неизменной едва заметной улыбкой на лице, поговорила со всеми, утешила, и только затем мы двинулись дальше. Школа, огороженная аккуратной кирпичной оградой, располагалась невдалеке по левую руку от нас, чуть в стороне от южного монастырского корпуса и граничила с монастырским кладбищем. На углах ограды стояли небольшие башни, гармонирующие по стилю с основными башнями монастыря. Некоторое время матушка хранила молчание. Я боялся, что отвлеченная общением с сестрами и пилигримами она забыла о том, что я ей говорил. Словно прочитав мои мысли, матушка улыбнулась и успокоила:

– Все, что говорится в стенах монастыря, слышно не только людям, но и ангелам невидимым – они не дадут ничего забыть и подскажут при случае.

Собравшись с мыслями, а может, следуя советам ангелов, она рассказала немного о Лешиньке.

– Лешиньку в монастыре давно знают. Мать его умерла при родах, а у младенца обнаружили врожденную болезнь мозга. Врачи предрекали, что ребенок не проживет и года. Его отец, Иван Матвеевич Клюкин^33, молился о выздоровлении чада пред чудотворной иконой Тихвинской Богоматери, обещал даровать монастырю землю, просил, чтобы Богородица защитила слабого умом мальчика своим покровом. Младенец выжил и, как вскоре обнаружилось, оказался наделенным сердцем, исполненным любви, и даром предвидения. Я тогда исполняла послушание казначеи. Эту историю мне рассказала игуменья Августа и наказала, чтобы отныне и после ее смерти для Лешиньки и его брата Митрея был всегда свободный доступ на территорию монастыря, предлагались постель, пища, одежда, обувь – все необходимое для жизни и услады души.

Мы остановились около школьной ограды. Немного помолчав, она продолжила:

– Невозможно за короткое время рассказать обо всем, что предсказал Лешинька, что уже сбылось, а что ожидает своего часа. Я полностью доверяю ему. В том, что он сказал вам, есть своя светлая сторона – избрание вас хранителем и защитником чудотворного образа, и темная – прорицание о грядущей печали. Лет пятнадцать назад недалеко от Успенской церкви, на территории скотного двора из земли чудесным образом вырос надгробный камень, на котором была едва различимая надпись: «Сего монастыря инок Корнилий Беляницын погребен от сотворения мира 7120 г. октября 1-го дня». Мы оградили его перилами и укрыли, потом возвели часовню^34. На днях Лешинька так сказал о том, что ему видится за этим фактом чудесного явления из земли древнего камня: «Иноки восстают, чтобы мы восстали. Волны ненависти поднимутся, и прекратится монастырь, как это было ранее»[35]. Он постоянно говорит о вздымающихся над Мологой волнах, о море слез… И вам он тоже говорил о море печали. Но вам он говорил и о сохранении святыни, а значит, и о надежде на возрождение.

В дверях школы показались священник и дьякон^36, ведшие сегодня службу в Троицкой церкви. Молодой дьякон быстрым шагом направился к нам.

– Это за мной, – сказала матушка, – давайте продолжим разговор позже на скамеечке возле родника^37. В три часа дня подходит?

– Разумеется, – ответил я.

Она оставила меня одного и поспешила навстречу дьякону.

Ермолай и его пляски

Где находится родник, я не знал и только подумал о том, чтобы спросить дорогу у кого-нибудь из местных, как ко мне подошел паренек лет двадцати. Он был довольно прилично, не по-деревенски одет – в модной жилетке с продетой в петлю серебряной цепочкой, при галстуке и в сапогах с «моршиной» Что-то в его продолговатом лице с пробивающимся под носом и на подбородке пушком мне показалось знакомым.

– Если не ошибаюсь, вы – Михаил Ефимович Кондаков из Петербурга? – спросил он, смешно расшаркиваясь, но стремясь при этом выглядеть достойно и независимо.

– Не ошибаетесь, – ответил я, пытаясь припомнить, где и при каких обстоятельствах мог с ним встречаться.

– Ермолай Ферапонтович Барыгин, – представился юноша и протянул мне руку.

– Здравствуйте, Ермолай Ферапонтович, – ответил я, подавая ему свою ладонь.

Он торопливо обхватил ее своими тонкими детскими пальцами:

– Покорнейше прошу извинить за вчерашнее.

– Ах, – после секундного замешательства догадался я, – вы племянник Александра Егоровича Крилова и должны были меня встретить на дебаркадере. Не так ли?

– Именно так-с, – подтвердил юноша. – Дядюшка уже сделал мне выговор за неисполнение наказа. Сегодня мне дан шанс оправдать себя. Прошу простить, сжалиться и поехать со мной к дядюшке – он ждет нас. Акварель тоже ждет.

Ермолай жестом показал на привязанную к коновязи невдалеке от монастырских ворот гнедую кобылу, впряженную в необычную для наших северных краев бричку на высоких рессорах. Кобыла лениво пережевывала сено из подвязанного к ее морде холщового мешка и изредка помахивала хвостом, отгоняя еще не слишком назойливых мух. В бричке, запрокинув голову к солнцу так, что большая черная коса свисала до колесного обода, неподвижно и расслабленно полулежала девица в холщовом сарафане.

«Ба, да ведь это та самая певунья со звонким голоском, что вчера босиком отплясывала на волжском берегу, – пронеслось в голове. – А племянник Александра Егоровича, – догадался я, откуда мне знакомо его лицо, – балалаечник, который в новеньких сапожках отплясывал сначала перед этой девицей, а потом перед богатой пассажиркой. Вот как все поворачивается!»

Но, так или иначе, ехать сегодня с Ермолаем в Ефаново^38 я не мог, о чем ему и сообщил.

– Мне от дядюшки попадет – ждет нас, – просительно загнусавил в ответ паренек.

– А я ждал вас вчера.

– Поверьте, моей вины в том нет. Я все объясню.

– Даже если объясните, не смогу сейчас поехать.

– А когда сможете?

– Не знаю.

– Мне все равно хотелось бы объясниться, чтобы не было непонимания.

Я промолчал – времени до встречи с игуменьей было достаточно. Вот только перекусить страсть как хотелось – с утра кроме просфоры, полученной при причастии, во рту ни маковой росинки.

– Пройдемте к бричке – у меня там молочко припасено, хлебушек, пирожки, – все тем же просительным тоном гнусавил юноша. – Винцо есть деревенское, если желаете.

«Как все сегодня ладно получается, – подумалось мне. – К игуменье не знал, как подойти, – она со мной первая заговорила. Забеспокоился, что ее другие люди отвлекают, – люди в сторону отошли. Под ложечкой от голода засосало – пирожки предлагают. Что ж, от даров судьбы не отказываются».

Мы подошли к бричке.

– Глаша! – окликнул Ермолай расслабившуюся под теплыми лучами девицу, – сходи к сестрице в монастырь, посудачьте о чем-нибудь полчасика, мы тут о делах поговорим.

Глаша открыла глаза, ойкнула, увидев меня и, оправив на себе платье, плавно сошла с брички на землю. В этот раз она была обута. Но что это за обувь – разношенные лыковые лапти, надетые поверх онучей. Правда, онучи были одного цвета и одной фактуры с платьем, что говорило о наличии у девицы вкуса.

Ермолай предложил мне устраиваться в бричке, отстегнул у лошади мешок с сеном, привязал его позади сидений, а мне подал из дорожного ящика корзину со снедью и посудой. Сам забрался на козлы, развернувшись ко мне лицом. Глаша, беспрестанно оглядываясь на нас, пошла к воротам монастыря.

Припасов в корзине хватило бы человек на пять. Я налил в алюминиевую кружку молока из большой трехлитровой бутыли, отломил ломоть ржаного хлеба и с удовольствием приступил к своему позднему завтраку.

Ермолай, собравшись с мыслями, начал свое оправдательное повествование издалека.

– Мои родители – люди бедные, а братьев да сестер одиннадцать человек. Прокормить такую ораву им было не под силу, вот и отдали меня в семью дядюшки – у Александра Егоровича-то с тетей Нюшей детей не было. Баловали меня поначалу. А как вырос, дядя корить стал, что не в его я масть пошел – жилки предпринимательской нет. За что меня корить, если баловал? Сам еще пацаненку балалайку подарил. Через нее я пляски да частушки полюбил, а потом и Глашу. Сказал о Глаше дяде, а он осерчал. У самого, говорит, в голове одни танцульки, и невесту-голодранку под стать себе нашел! Тетушка за нас с Глашей заступаться стала, так он и на нее цыкнул. Я, говорит, думал приумножателя капиталов вырастить, а вырастил прожигателя. Помру – все пропляшут со своей лапотошницей, и тебе – это он тетеньке – куска хлеба не оставят. Сказал, что если я за ум не возьмусь, то лишит меня всякого наследства. Потом отошел немного и поручил, как последний шанс для оправдания, сразу два дела: вас встретить и Марфу Игнатьевну плясками да частушками восхитить, чтоб установить с ней более тесные отношения, привлечь и потом посвататься.

– Марфа Игнатьевна – это та дама с кружевным воротничком, перед которой ты вчера выплясывал, а потом в центр круга вывел? – поинтересовался я, вытирая платком губы.

– Она-с. Одним пароходом с вами прибыла. Я краешком глаза видел, что вы ждете меня на дебаркадере.

– Так чего ж не подошел?

– Я же говорю вам, даму обхаживал.

– Так эта дама почти вдвое тебя старше!

– Зато вдова-с, и землицы у нее поболее, чем у моего дяденьки. К тому же восемь десятин – по соседству с дяденькиной землей. Дяденька считает, что это хороший шанс пристроить меня, ибо Марфа Игнатьевна – баба хваткая, не позволит профукать капиталы.

– Значит, Глаша теперь побоку, – резюмировал я услышанное и сложил платочек в карман.

– Все зависит от вас.

– ???

– Если вы поедете сейчас со мной к дядюшке, допустите до дел и поможете проявить себя, то дядюшка, возможно, переменит свое мнение обо мне и позволит жениться на Глаше. Со своей стороны, смею вас заверить, что я переменился, стал человеком ответственным, на которого можно положиться и буду стараться во всем вам угодить.

– Какой же ты ответственный, если пустякового поручения не выполнил – не встретил меня на дебаркадере? Послал бы кого сказать – ждать или нет.

– Я же вам объяснял, что занят был – увлекал Марфу Игнатьевну. И к тому ж полагал, что вы тоже к нашему кругу подойдете. Все говорят, что я и плясун, и балалаечник от Бога – как же можно было мимо пройти? А когда увидел, что вы пропали, по всей Мологе потом искал.

– Глаша тебя любит?

– А как же!

– Давно ты с ней гуляешь?

– С год, пожалуй.

– И ты считаешь ответственным поведением обнадежить девицу, скомпрометировать своим гуляньем с ней, а потом в сторону увильнуть?

– Так я же еще не увильнул и не хочу этого делать – все зависит от вас!

Мне стало жалко и Глашу, и Александра Егоровича, и Марфу Игнатьевну; да и этого инфантильного юношу, который в двадцать лет не хотел и не умел распоряжаться своей жизнью, а значит, пока не захочет и не научится, был обречен обижаться на всех и на вся, попрекать других в собственных несчастьях и без конца перед всеми оправдываться. Незавидная судьба. Нравоучения тут бесполезны – разве что встряска хорошая. Но тряхнуть должно хорошо!

– Ладно, – подвел я черту. – Встречай меня у Святых ворот после вечерней службы. Обещаю определиться со своими планами.

– Давайте встретимся не у Святых ворот – они закрыты будут, а у выхода из Успенской церкви со стороны Подмонастырской слободы. Вечерняя служба в храме Успенья Божией Матери проходит, чтобы миряне на монастырский двор попусту не заходили, монахинь не беспокоили.

– Договорились, – согласился я, спрыгивая c брички на землю.

У родника

К роднику я пришел минут за двадцать до назначенного времени. Заглянул в возведенный над источником домик с итальянским окном, перекрестился на образ Спасителя, зачерпнул ладошками и пригубил обжигающую зубы холодом воду. Затем умыл лицо, намочил волосы и снова вышел наружу.

Рядом с домиком стояли две лавочки. Я присел на одну. Передо мной открывался обширный вид на реку и Боронишинский луг. Майское солнышко еще не покинуло зенита. Его лучи играли бликами на поверхности мелкого озерца, оставшегося на лугу после половодья. Левее, на окраине большого села^39, возвышались осененные крестами купола православного храма и колокольня. Пылающий на солнце крест колокольни отражался посередине озерца, освящая собой и это озерцо, и луг, и всю мологскую землю. Вниз по реке в сторону Волги маленький закопченный буксир, лохматя плицами воду и выпуская кольца черного дыма, натруженно тянул за собой гонку^40, конец которой скрывался за излучиной реки.

Матушка Кира подошла вовремя. Я поднялся с лавочки.

От ее невысокой плотной фигуры, облаченной в темные монашеские одеяния, улыбчивых глаз веяло покоем и умиротворением.

Она присела, жестом показала, чтобы я присел рядом. Я осторожно опустился на край лавочки.

– Вы ждете наставлений? – повернулась она ко мне лицом и сама же ответила. – Их не будет.

Я промолчал.

– У нас с вами одна наставница, – пояснила матушка, – Богоматерь в Ее чудотворном образе. Поэтому давайте просто побеседуем.

Над рекой протяжно загудел буксир, предупреждая встречные суда о приближении гонки к городу. Выждав, пока смолкнет хриплый бас парохода, она продолжила:

– Сегодня после школы я снова встретилась в мастерских с Васей Цыцыным. Он рассказал про ваши механические косилки. Восторгался, что одна заменяет собой тридцать косцов. Почему вы ничего мне не сказали о них? Что вам мешает вести коммерцию с монастырем?

Вопрос прозвучал неожиданно – я был расположен к совсем другим темам. Да и само сочетание слов «монастырь» и «коммерция» показалось мне кощунственным. Я сказал об этом матушке Кире. Она улыбнулась и предложила:

– Тогда давайте пофантазируем, что не монастырь, а богатые крестьяне Боронишинской волости (их немного, но они есть) купят у вас эти косилки, отказавшись от найма косцов. Чем это обернется для оставшихся без заработка людей и их семей? Найдут ли они другую работу? Не озлобятся ли на своих бывших работодателей?

– Вы хотите сказать, что технический прогресс – это зло?

– Добро или зло, зависит от нас с вами, от людей – насколько продуманы и просчитаны наши шаги. Волость перенаселена^41. Земля всех прокормить не может. Мужчины из бедных семей вынуждены прирабатывать на стороне у более богатых соседей или уезжать на заработки в Рыбинск на лесопильные заводы. Нужен ли России такой прогресс, в результате которого богатые станут еще богаче, а бедные окончательно обнищают?

– Технический прогресс – это вызов времени.

– Вы правы, но любые нововведения должны осуществляться комплексно, с учетом множества аспектов реальной жизни, и самым главным мерилом здесь должна быть духовная составляющая – будут они в данный момент способствовать единению людей, возвысят души или приведут к еще большему расколу, озлоблению. Вы согласны?

– Трудно не согласиться.

– Технический прогресс должен идти по пятам аграрной реформы^42, а не опережать ее. Когда бедность уйдет в прошлое, тогда механизация труда, став доступной для всех, будет не детонатором социальных потрясений, а благом. Я бы на вашем месте чуть-чуть повременила с косилками.

Матушка замолчала. Мне почему-то подумалось, что она не столько меня, сколько себя убеждала в радужных перспективах проведения аграрных реформ. Дума упорно затягивала принятие законопроекта о земельных обществах и поселковых управлениях. О каком укреплении крестьянских хозяйств может идти речь? Но я не решился заражать ее своим пессимизмом. Да и как мы могли бы с ней подтолкнуть думцев думать поживее?

Буксир вытягивал гонку по фарватеру реки. На последнем плоту возле утепленной зелеными ветками кошевы горел небольшой костер, над которым на треножнике висел котелок. У костра сидел плотогон, помешивая ложкой в котелке свое варево. Два его товарища громадным пятнадцатиметровым веслом выправляли хвост гонки к правому берегу реки, чтобы плоты не задели бакена, обозначающего границу фарватера.

– Знаете, о чем я еще подумала? – в раздумье обратилась матушка ко мне.

– О чем?

– Есть еще один фактор, который мешает мне быть сторонником повальной механизации. Вы

знаете, что такое сенокосная пора?

– А как же? Вырос в деревне.

– Вспомните и расскажите в подробностях, как проходил у вас сенокос.

– Со всеми подробностями?

– Да. Так, чтобы окунуться.

Я невольно улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям и стал рассказывать:

– Поднимались до восхода солнца, шли на луг. Над рекой клубится туман. Девчата у нас песни запевали, сначала свои, девчоночьи, потом частушки. Парни подхватывали. Все как-то складно выходило, с шутками-прибаутками, но без обид. Трава по пояс, а то и в рост человека, усеяна крупными холодными каплями росы. Становились с края луга в ряд и начинали косьбу. Через час уже глаза застилает потом, рубашка солью пропитывается, а отставать от других не хочется. И слева и справа слышится слаженное «вжик, вжик», а сверху льется песня жаворонка. Остановишься передохнуть, вытрешь свежескошенной травой литовку^43, закинешь голову к небу – не сразу и разглядишь, до того высоко эта птаха поднимается. Голову дурманит запах трав: медуницы, клевера, мяты, душицы – все и не перечислишь! Косовица заканчивается, начинаются копнение, стогование – тоже требуют много сил и сноровки. После работы гуртом шли к реке умываться, а вечером, перед закатом, кадриль танцевали. Не знаю, как в Мологе, а у нас ее «чижиком» называют. Расходились затемно. Часа три на сон – и снова на луг работать. Веселое было время. Откуда только сил на все хватало! Сейчас рассказываю, и самого удивление берет – до чего радостно и светло тогда мы жили!

– Радостно и светло оттого, что в сенокосную пору человек всеми фибрами души сливается с природой, такой, какой ее создал для нас Господь. И звуки, и запахи, и касание трав, и единый ритм работы, и луг, и небо, и солнце, и река – все вместе, как благодарственная песнь Создателю. А в ответ – и силы, и радость, и души умиротворенность. Разве это не чудо?

– Хорошо сказано – чудо и есть!

– А произойдет ли чудо, будут ли человеку даны силы, радость и умиротворение, если заглушить песню жаворонка треском моторов, к запаху медуницы примешать запах гари, машинных масел и ступать не по земле, раздвигая травы, а трястись на мчащейся по лугу бездушной механической косилке?

Откровенно говоря, ни я сам, ни мои товарищи по Политехническому, ни профессора никогда не рассматривали возможные последствия механизации крестьянских хозяйств под таким углом зрения. Да и возможно ли просчитать, измерить уровни радости, умиротворения, благодати, сопоставить их с техническими параметрами механизмов – мощностью моторов, эффективностью? Однако и радость, и благодать, и умиротворение, и изливаемая душой благодарственная песнь – реальность. Реальность, более значимая для нас, чем прибавочная стоимость. Не учитывать эту реальность – значит не учитывать главного – того, что и наполняет жизнь смыслом. Как же далеко мы удалились от истинно человеческого в нас, от того, что «по образу и подобию»! Я не знал, что ответить матушке на ее вопросы. Она улыбнулась, протянула руку, пригладила на моей голове уже высохшие растрепавшиеся волосы и похвалила:

– Вы хорошо в начале нашей беседы сказали, что монастырь и коммерция – несовместимые понятия. Монастыри существуют для того, чтобы очищать души, приближать человека к Богу. Грохот моторов, гарь, тряска на железном седле вряд ли будут этому способствовать.

Матушка немного помолчала и подвела итог нашей беседы:

– Интуитивно человек видит и понимает многое. Дело за малым – соединить интуицию и ум в единое целое, чтобы они работали слаженно, а не враздрай. Бог наделил нас разумом не для того, чтобы мы насильничали над природой, отдалялись от нее за стенами городов в шуме и гари, а для того, чтобы лелеяли, берегли и приумножали красоту созданного Им мира. Монастыри – это острова Божьи на земле, здесь духовное торжествует над мирским. Одухотворяется человек, а вместе с ним и всякая тварь. Вы сегодня в золотошвейной мастерской восторгались вышитым шелком образом преподобного Серафима. Почему медведь не боялся старца, не набрасывался на него, чтобы растерзать? Потому что всякая тварь интуитивно чувствует святость, незлобивость, доброту, любовь. У преподобного Серафима все это было в избытке. Он вкушал только то, что дал людям в пищу Господь^44. Мяса не ел, потому что не мог поощрять убийства братьев наших меньших – до того исполнен был любви ко всему живому! Будьте прежде всего исполненным любви к Богу, к Пресвятой Богородице – остальное все приложится.

Она поднялась с лавочки, поправила на голове апостольник. Я тоже встал.

– Да, – вспомнила она наш предыдущий разговор, – вы можете жить в монастырской гостинице как угодно долго, посещать службы, работать в столярной мастерской – если изволите, я дам соответствующие распоряжения. А можете пойти в Югскую пустынь и со временем стать монахом. Но мне кажется, сейчас такое время, когда даже монахам следует больше открываться миру, чтобы помочь людям очиститься от насилия, ненависти, жадности.

Матушка Кира достала из широких одежд икону-листовушку^45 с изображением Тихвинской Богоматери, перекрестилась, поцеловала угол иконы и подала мне:

– Пусть Она всегда будет с вами.

Я с благодарностью принял подарок. Она перекрестила мою склоненную голову, и мы расстались.

Встряска для Ермолая

После вечерней службы на выходе из Успенской церкви меня никто не встречал. Признаться, я даже обрадовался было, так как Вася Цыцын агитировал пойти в Манеж, и отсутствие Ермолая позволяло без зазрения совести поддаться на агитацию. Со слов Васи, в Манеже публику ожидало сразу два сюрприза: премьера нового спектакля и подаренный театру монастырем новый театральный занавес. Но не успел я выразить своего согласия, как услышал позади голос Ермолая:

– Подождите, Михаил Ефимыч!

Я оглянулся. Ермолай сбегал к нам вниз по ступенькам храма.

– Так уж вышло, что приехал на полчаса раньше, – пояснил он, подбегая к нам, – поэтому решил не терять время на ожидание, а поставить свечку Николе для хорошей нам с вами дороги.

– Поставил?

– А вы решили-таки ехать?

– Коль спрашиваю – таки решил.

– Поставил. Но у меня к вам просьба – давайте поедем не сейчас, а часов в девять вечера. Дело в том, что сегодня в театре премьера «Женитьбы» Гоголя – режиссер позволил нам с Глашей выступить вместе с хором. Репетировали бессчетное число раз. Жаль, если подведу труппу.

– Чего ж днем про театр не сказал?

– Думал, вас к дяде отвезу – и сразу обратно. К началу первого действия успел бы. Но вы отказались днем ехать. И про вечер у вас не было решено – вот я и смолчал, коль у вас не ясно было.

– Дяденька на тебя не осерчает, что затемно приедем?

– А вы скажите ему по приезде, что в Мологе, мол, дела задержали – он и не будет на меня нападать.

– Выручай парня, – подключился к разговору Вася.

– Хорошо, – согласился я. – Про дела врать не буду, а что театр захотел посмотреть, скажу – ведь так оно и есть.

Бричка стояла на прежнем месте – около коновязи, напротив Святых ворот. Ермолай довез меня до дома Елизаветы Федоровны – собрать вещи и известить хозяйку об отъезде, а сам поехал с Васей к Манежу.

* * *

Минут сорок спустя мы встретились с Васей у входа в Манеж. Прошли внутрь здания. Места нам достались в первом ряду, так что приходилось иногда задирать головы вверх, чтобы увидеть лицо стоявшего близко к краю сцены актера. Зрители с остальных рядов этого неудобства не испытывали, так как пол амфитеатра на время спектакля был приподнят и наклонен в сторону сцены. Я не слышал ранее о существовании зрительных залов с регулированием наклона полов. В маленьком уездном городке – и такое чудо! С левой стороны сцены над залом выступала оркестровая ложа, а с правой, на втором этаже с большими окнами, выходившими на балкон, располагался буфет. Пространство сцены закрывал тяжелый бархатный занавес с кисточками по бокам. По центру занавеса золотыми нитями монахини вышили надпись «ДЕРЗАЙ» – несколько неожиданное пожелание от православного монастыря театральным зрителям.

Раздался третий звонок, занавес раздвинулся, и перед нами предстал Подколесин, возлегающий с трубкой во рту на побитом молью диване. Фигурой и лицом актер немного походил на Ермолая, вот только бородка пышнее и волосы на голове покучерявее. Все актеры играли с воодушевлением, азартом, как дети, что искупало некоторые погрешности в режиссуре и знании текста. После того как Подколесин решился покинуть свое холостяцкое жилье и, ведомый Кочкаревым, направился свататься к Агафье Тихоновне, занавес опустился.

На сцену под золотом горевшее «ДЕРЗАЙ» вышел смешанный хор. Как бы следуя этому призыву, из оркестровой ложи грянули, дополняя друг друга, сразу четыре гармони, и с двух концов сцены на узкую полоску перед хором выбежали Ермолай и Глаша. Ермолай, как и тогда на берегу Волги, был в начищенных до блеска сапожках и красной шелковой косоворотке, а вот Глаша сильно преобразилась. Вместо холщового сарафана на ней теперь был отбеленный льняной, к тому же обильно украшенный вышивкой, а ноги обуты в изящные сапожки, украшенные по голенищу орнаментом из мелкого бисера.

«Ба, – пронеслось в голове. – Не те ли это самые, которыми размахивал Лешинька, выбегая из подъезда? Он тогда от радости едва не сшиб нас с Василием с ног».

Увидев Глашу, Ермолай внезапно остановился перед ней и, как бы пораженный стрелой Амура, схватился рукой за сердце. Его лицо в считанные секунды отразило целый спектр эмоций: восторг, восхищение, преклонение и следом – сомнение, растерянность, желание убежать и скрыться. Я не могу назвать ни одного столичного актера, который был бы способен так молниеносно и так убедительно проделать то же самое со своим лицом. Все эмоции, через которые Подколесин должен пройти по ходу пьесы, были априори мастерски показаны Ермолаем. Ай да Ермолай! В зале послышалось несколько одобрительных хлопков знатоков театрального искусства. Глаша, с покрасневшим до кончиков волос лицом, замерла перед ним, опустив глаза долу.

Неожиданно Ермолай присел и вприсядку пошел вдоль сцены к другому ее концу, упал, схватился рукой за ляжку и тут же скрылся за занавесом. Глаша кинулась за ним. Хор громко и с чувством запел:

– Топор! Рукавица!

Жена мужа не боится!

Под стать молодцу девица –

Рукавица да топор!

Зал взорвался хохотом и громом аплодисментов. Воистину, такая неожиданная и в то же время органично вплетающаяся в ткань основного действия режиссерская находка стала эмоциональным пиком спектакля.

Занавес вновь распахнулся, открывая зрителям комнату в доме Агафьи Тихоновны и саму хозяйку, раскладывающую на картах пасьянс на женихов. Игра актеров как бы наполнилась вторым дыханием. Публика смеялась, выражала искренний восторг по поводу каждой удачной реплики, а после окончания последнего акта аплодировала стоя и требовала помимо главных героев режиссера и актеров труппы, выхода на поклон Ермолая с Глашей. Но они, то ли по скромности, то ли еще почему, не вышли.

После спектакля Ермолай, как мы с ним предварительно и сговорились, ждал меня, восседая на облучке своей брички, на площадке в сквере за Манежем. С Василием мы попрощались ранее – он решил пройтись до дома пешком. Договорились непременно свидеться в Мологе или в Питере.

Все еще находясь под впечатлением гоголевской пьесы, я запрыгнул в бричку. Ермолай натянул вожжи, причмокнул губами, и мы тронулись в путь.

– Что такой смурной? – спросил я, обратив наконец внимание на непривычную молчаливость своего возничего.

– А чему радоваться?

– Такой успех. А вы с Глашей вообще свои роли сыграли так гениально, что затмили главных героев.

– Вам бы все смеяться.

– Да разве я смеюсь?

Мой щегольски выряженный кучер неожиданно отпустил вожжи, уронил голову на грудь и… заплакал.

Акварель, пробежав по инерции метров двадцать вперед, перешла на шаг, затем вовсе остановилась и стала щипать траву сбоку от дороги. Я тронул Ермолая за плечо:

– Что случилось?

– Почему вы все меня не любите? – оборотил он ко мне лицо. – Почему позволяете себе смеяться надо мной?

Его глаза говорили, что он действительно сейчас смертельно обижен на всех, на вся и на меня в том числе. За что? Почему? Я не мог понять. По обе стороны дороги вдаль уходили бесчисленные поля. Усилившийся к ночи ветер завивал кольцами дорожную пыль и поднимал ее к верху брички. Утирая тыльной стороной ладони выступившие на глазах слезы, Ермолай размазал пыль по лицу и стал похож на подростка-беспризорника.

– Постой, постой, – мелькнула в моей голове догадка, – с Глашей поссорился?

Не отвечая на вопрос, он шмыгнул носом, повернулся в сторону дороги, натянул вожжи, и бричка снова полетела вперед.

Довольно долго мы ехали в полном молчании. Я не считал себя вправе лезть без приглашения в чужую душу, а Ермолай не был расположен меня туда приглашать. Однако нет ничего постоянного в мире. Его угнетенное состояние сменилось апатией. Но и апатия вскоре улетучилась, когда на подъезде к Шумарову нам преградил путь бархан песка и колеса брички увязли. Мы спрыгнули на землю. Была уже ночь. На небе ни звезды. Только на западе еще горела полоска заката, да сверху над нами бледный серп Луны скользил по рваным краям невесть откуда набежавших туч. Неожиданно лошадь тревожно заржала.

– Волки! – испуганно воскликнул Ермолай, указывая пальцем в сторону леса, и бросился было бежать, но я ухватил его за ворот рубашки:

– Стой! Побежишь – пропадешь.

От леса к нам стремительно приближались желтые огоньки волчьих глаз.

Я достал из дорожной сумки икону-листовушку и американский ручной фонарь Eveready. Велел Ермолаю встать на козлах – быть готовым отгонять волков от Акварели кнутом. Сам поднялся во весь рост на сиденье, держа в одной руке листовушку, в другой – тяжелый фонарь, воздел обе руки вверх и, направляя луч фонаря то на икону, то к небу, то на приближающихся волков, стал громким твердым голосом, с чувством, без суеты читать молитвы:

– О, Воспетая Мати, рождшая всех святых Святейшее Слово! От нападения волков избави нас, к Тебе вопиющих: Аллилуиа. Вразуми их отступить и уйти в леса.

При первых же звуках человеческого голоса волки неподвижно замерли в нескольких метрах от нас. Я, не прекращая читать молитвы, выключил фонарь на пару секунд, экономя заряд батарейки, а когда включил снова, увидел, что один из хищников мелкой трусцой бежит к лесу. Я еще раз выключил и включил фонарь.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!

Оставшиеся три зверя, поминутно оглядываясь, уходили от нас следом за своим вожаком.

Некоторое время я продолжал громко читать молитвы. В заключение спел «Царице моя преблагая, надеждо моя, Богородице» и устало опустился на сиденье.

Пошел дождь. Подталкивая с боков бричку, мы с Ермолаем помогли лошади преодолеть песчаный бархан и через несколько минут въехали в Шумарово.

Тетрадь третья

Ночлег в Шумарово

Не желая более искушать судьбу, мы решили остановиться на ночлег в Шумарово. В окнах одного из домов на окраине села еще теплился свет. Постучали. На крыльцо вышел хозяин. Им оказался Дмитрий Иванович Чернышев, владелец местной сыроварни и мелочной лавки. Выслушав нашу просьбу, он открыл ворота во внутренний двор. Бричку поставили под навесом, а лошадь на ночь распрягли и, бросив на землю пару охапок соломы, привязали рядом с бричкой к столбу. Затем вслед за хозяином прошли в дом.

Дмитрий Иванович раздул сапогом самовар. Я поведал ему о наших приключениях. Он рассказал, что три года назад у них был случай, когда, также недалеко от Шумарово, волки загрызли женщину из Большой Режи. «Главное, если нет рядом укрытия, не бегите – у них инстинкт разгорается. Догонят, собьют с ног – и поминай как звали. Отпугивать криком не надо, в глаза нельзя смотреть – это все для хищников как угроза, а при угрозе они считают лучшей защитой нападение. Вот если стоять в полный рост на возвышении с воздетыми вверх руками, чтобы выше казаться, и громко, но спокойно говорить – это для них сигнал, что перед ними кто-то большой, сильный, но не желающий им зла – с ним лучше не задираться». От разговора о волках перешли к поиску общих знакомых. Выяснилось, что Дмитрий Иванович хорошо знает Александра Егоровича Крилова, а с Елизаветой Федоровной Бродовой его связывает многолетняя дружба еще с детских лет. Знал он и ее мужа, племянник которого Алексей Антонович Брядовой^46 на земском собрании был избран заведующим Шумаровским военно-конским участком.

Ермолай, перегруженный впечатлениями уходящего дня, медленно потягивал сложенными в трубочку губами чай из блюдечка, прикусывая сахаром, и больше молчал.

Пока мы чаепитничали, жена Дмитрия Ивановича приготовила для нас с Ермолаем места на сеновале, куда мы вскоре и перебрались.

Укрытый теплым лоскутным одеялом, убаюканный запахом душистого сена, я почти моментально провалился в сон. Однако сон был недолгим. Меня разбудили громкие всхлипывания.

– Ты чего не спишь, Ермолай? – обеспокоенно повернулся я к нему.

Он ничего не ответил, только всхлипывания стали громче.

– Да что с тобой? – схватил я паренька за плечи и слегка тряханул, приводя в чувство.

Он разревелся как ребенок, уткнулся лбом в мою грудь, и тут его прорвало:

– Вы такой добрый, такой честный, спасли мне жизнь, а зачем? Я трусливый и лживый человек. Я сам себе противен. Даже Глаша предпочла мне другого. И правильно сделала! Я ей платочка ситцевого не подарил, а Пашка в один день одел с ног до головы. Я жадный, никчемный человек. Но я не хочу, чтобы вы страдали из-за меня. Не доверяйте мне никогда. Это я сегодня вам все это говорю, потому что совесть проснулась, а завтра она опять уснет, и от меня всем вокруг будут только несчастья!

– Успокойся, успокойся, – повторял я, гладя рукой его прижатую к моей груди голову. – Теперь у тебя все будет по-другому. Все будет хорошо.

– Да как же хорошо, если я сам себе не верю?

– А ты Богу верь. Если он совесть в тебе разбудил, значит, ты у него в любимчиках, и Он тебя без Своей помощи не оставит.

– Вы смеетесь надо мной? – Ермолай отстранился от меня и после секундной паузы обреченно произнес: – Правильно – надо мной надо смеяться!

– Отнюдь не смеюсь. Христос к кому пришел? К грешникам. Ел и пил с мытарями. Коль ты осознал свою греховность, коль в тебе совесть заговорила, то ты сейчас для Христа – в любимчиках.

– Если такие, как я, любимчики, то кто же тогда праведники?

– Праведники в чести потому, что, как ты сейчас, каждый день слезами умываются.

– Слезы слезам рознь.

– Правильно. Но ты по себе знаешь, о каких слезах я говорю. Равноценны твоим слезам только слезы благодарности, потому что они тоже изливаются, когда человек осознает свою недостойность. Недостойность перед величием милости. Понимаешь, о чем я говорю?

Ермолай удрученно молчал.

– Когда человек испытывает благодарность? – не отступался я от него.

– Когда получает более того, что считает для себя заслуженным.

– Хорошо сказал! Подаяние, превышающее наши заслуги, – благое подаяние. Слышал, небось: «Блаженны нищие духом, ибо им будет дано Царство Небесное?»[47]

– Слышал, но как-то все мимо пропускал.

– Я тоже не сам дошел. Мне священник с детства за отца был, он все по жизни и растолковывал. Так вот, он говорил так, что благодать Божия дается всем людям^48 – иудеям и эллинам, правоверным и самарянам, но принять ее в силах лишь нищие духом. Нищета духовная – противоположность надменности, плод осознания человеком безграничности изливаемой на него Богом любви и, как следствие, – своей немощи, невозможности быть Ему равным в этом^49. Те, кого мы почитаем за праведников, не отделяют себя от величайших грешников и с радостью готовы служить всем людям: отдавать последнюю рубашку, подставлять щеку^50. Не в надежде на будущую награду, а исходя из потребности души.

Ермолай задумался. За стенами сеновала начало светать. Короткая майская ночь быстро подходила к концу.

– Что толку мне от моей нищеты, если Глаша с другим, – прошептал он, снова впадая в меланхолию.

Я нарочито рассмеялся:

– Вчера ты прикидывал – не променять ли бедную Глашу на богатую Марфу Игнатьевну, а сегодня без Глаши уж и белый свет не мил?

– Потому как любовь никакой благодатью не заменишь, а коль ее у меня отобрали, то и все остальное бессмысленно.

– Пашка отобрал? Так ты, кажется, назвал соперника?

– Я все просчитал – больше некому.

– Ух, какой ты математик! – Я захватил ладонью свисавший со стропил пучок сена и поднес к лицу Ермолая. – Что же это за любовь такая, если ее, как это сено, любой может захватить, отдать, развеять по ветру? – Я подбросил пучок, и тот развалился на сотни травинок. – Любовь не насморк, чтобы то быть, то не быть. Она суть наша. Мы созданы из вещества, называемого любовью. Любимый человек потому и любим, что дает нашей сути, любви, возможность проявиться, возможность жить. Любовь оживает в своем проявлении. Двое раскрываются друг перед другом, они – одно целое. Такое единство разрушить невозможно. Никакой Пашка его не украдет. Не было у вас такого единства – одна лишь страсть. Твои терзания – от ума: что выгоднее, престижнее, надежнее… Расчеты, расчеты, расчеты – сплошная коммерция. Разве это любовь? Такая арифметика оттолкнет кого угодно, а ты будешь изнурять себя новыми вычислениями – кто прав, кто виноват, что сделано и сказано не так, как надо было сделать. Если Глаша ушла к другому, поблагодари Господа, что через нее ты узнал боль потери. Боль – часть любви. Она говорит о том, что любовь проснулась и жаждет проявиться. Проснулась с твоей болью. Ты наконец-то осознал, кем являешься по своей сути. Ты любимчик у Господа – один из немногих, кому открылось, что нет ничего более ценного в этом мире, чем любовь. Сделай еще один шаг – доверься Господу, и Он позаботится, чтобы твоя любовь смогла выразиться не только в боли, но и в радости служения другому человеку, всему миру! Ни дать, ни отобрать любовь не может никто.

– А у меня отобрали, – размазывая слезы по щекам, возразил мне Ермолай.

Я понял наконец, что нравоучения бесполезны. Передо мной был беспомощный младенец. Один во всей вселенной. Я обнял его и дал возможность выплакаться у себя на плече.

Утро было уже на подходе: хозяйка в сенях прогремела ведрами, петухи начали перекличку.

Ермолай отстранился от меня, вытер слезы. Я достал из дорожной сумки иконку и фонарь. Предложил Ермолаю помолиться вместе Богородице, попросить исцеления душевных ран и всех благ для Глаши.

Мы встали на колени, я направил на листовушку лучик фонаря, и каждый про себя прочитал молитвы. Не знаю, о чем конкретно молился Ермолай, а я о том, чтобы все у него в жизни сладилось.

– Ну как спалось на сеновале? – спросил нас хозяин, когда мы спустились вниз и зашли в избу.

– Отлично, – ответил я и стал развязывать кошелек, чтобы рассчитаться за ночлег.

– Обижаешь, – остановил меня Дмитрий Иванович. – Если люди будут нуждающимся за деньги помогать, то куда мы скатимся? Сегодня я вам помог, завтра вы кому-то, а там и мне какая нужда будет – на том и земля русская держится, что чужую беду своей ощущаем, а не наживаемся на ней!

Я и сам был с детства тому научен, поэтому поблагодарил хозяина и послушно затянул тесемку на кошельке.

– Хочу передать гостинец твоему дядюшке. Примешь? – обратился хозяин к Ермолаю.

– Почему не принять?

– Лизавета, – крикнул Дмитрий Иванович хозяйке. – Принеси нашего маслица для Александра Егоровича да попотчуй гостей на дорожку парным молоком.

Дядя и племянник

Через час с небольшим мы были в Ефаново в доме Александра Егоровича Крилова. Встретили нас радушно. После завтрака Ермолай забрался на печь отдохнуть, хозяйка прибрала стол, оставив посередине кринку с молоком, и мы с хозяином здесь же, за обеденным столом, перешли к разговору о делах.

Разговор получился непростой. Александр Егорович первым делом поинтересовался, удалось ли наладить производство сенокосилок с бензиновым двигателем, и если да, то какова будет их цена. Я объяснил ему причины, по которым решил временно отказаться от их продаж. Он был искренне удивлен, как можно отказываться от прибыли ради запаха медуницы и песни жаворонка. Для него представлялось диким и несерьезным соотносить механизацию деревенского труда с нравственностью, с бережным отношением к природе. И главное, он не видел ничего аморального в том, что в результате механизации труда богатые крестьяне приумножат свои капиталы, а бедные потеряют работу, станут еще беднее.

– Чтобы Россия не плелась в хвосте разных Америк, – возражал он, – нужна современная техника, нужна здоровая конкуренция, нужны лидеры, побуждающие других лучше думать, живее работать. Если лентяи, вместо того чтобы с большим усердием работать, начнут бунтовать, на то в государстве есть полиция и жандармерия – усмирим с Божьей помощью. Другое дело, если кто по болезни или немощи своей обнищает. Поддержать таких – святое дело. У нас в уезде все друг у друга на виду, сосед соседу завсегда помогает, и не из корысти, а по любви. И культура, и больницы, и образование поддерживаются за счет благотворителей. Библиотеки бесплатные созданы. У нас в Веретее богатейшая библиотека, в Лацком, в Брейтово. А сколько храмов построили! Монастыри за счет дарителей землями прирастают и молитвами благодарственными защищают страну нашу от всяких напастей. У нас все по-божески делается. Так что называйте цену!

Я ответил, что увеличивать пропасть между бедными и богатыми не только безнравственно, но и опасно для страны. Все государство наполнено смутьянами. Если в Мологском уезде их еще нет, то это дело времени. Напомнил, как совсем недавно депутаты в Думе бомбометателей защищали^51.

– Бомбометание уже не в чести, – покачивая головой, возразил Александр Егорович. – Я могу тебя свести с главным бомбометателем России, полжизни по тюрьмам скитавшимся. О Николае Александровиче Морозове^52 слышал?

Как не слышать? Он «ходил в народ», распространял запрещенную цензурой литературу, за хранение которой пострадал мой отец, был одним из организаторов нашумевшей в свое время «Народной воли», причем самым агрессивным. Если другие члены исполнительного комитета рассматривали террор как исключительный метод борьбы и в дальнейшем предусматривали отказ от него, то Морозов утверждал, что террор должен постоянно присутствовать в политической жизни России – чтоб власть шевелилась, не забывала о народе.

– Откуда у тебя такие знакомства? – с удивлением поинтересовался я.

– Так он наш, мологский. Имение у него недалеко отсюда – Борок. Прошлый год привез из Питера невесту, дочь генеральскую^53, обвенчались. Большой учености человек. Реформы столыпинские поддерживает. О бомбах больше не думает, смотрит в будущее с оптимизмом. А ты вдвое моложе его и все чего-то боишься.

Я ответил, что мое решение твердое, предложил не тратить время попусту, а перейти к главному, ради чего мы сегодня встретились.

Александр Егорович тяжело вздохнул, но не стал перечить, достал документацию по участкам, рассказал о своих задумках, показал на плане место, где строится его новый дом, где будет конюшня, где двор.

Нашу беседу прервал приезд паренька из бригады, ведущей строительство дома. Александр Егорович оставил меня одного изучать бумаги, а сам вышел во двор побеседовать с пареньком и дать распоряжения по хозяйству. Только он закрыл дверь, как с печи свесилась голова Ермолая:

– Михаил Ефимович, – позвал он меня шепотом.

Я оторвался от бумаг и повернул к нему голову:

– Чего не спишь?

– Ко мне сейчас Богородица во сне приходила. По нашим с вами молитвам! Одной рукой Сына к груди прижимает, а в другой Глашину ладонь держит, и спускаются обе с небес. Волосы и одежды им ветер развевает. Я стою, снизу вверх на них с благоговением взираю. Подходят. Богородица ладонь Глаши вкладывает в мою ладонь. Сама как стояла, так, не поворачиваясь, и возносится с Сыном обратно на небо. Я на колени упал, слезами полный. Понял, что никакого Пашки у Глаши нет, а как очнулся, сразу мысль – откуда же тогда у нее в один день появились и платье дорогое, и разукрашенные бисером сапожки?

– Ну и что тебе думается?

– Думается, что Богородице верить надо, а вместе с Ней – и Глаше.

– В чем тогда проблема?

– Глаша говорила, что платье и сапожки к ней в окно влетели, когда она молоко за столом пила. Говорит, думала, это я бросил, потому и надела все на себя. А я не поверил про окно, решил, что это ей Пашка подарил, а она про окно нарочно придумала, чтобы посмеяться надо мной – я ведь окромя рябиновых бус ничем ее не одаривал. А с каких доходов мне щедрым было быть, если дядюшка с меня за каждую копейку отчет спрашивает? Теперь, выходит, это Богородица ей подарила.

– Выходит, так.

– Но уж больно странно! Зачем Она через окно-то метнула, а не по-солидному как-нибудь преподнесла?

– Уж так бы хорошо было – и ревностью не мучился, и боли бы не было, – поддакнул я в тон ему и переспросил:

– Так, что ли?

– Именно так.

– И продолжал бы, развлекаясь с Глашей, подумывать, не променять ли ее на Марфу Игнатьевну.

– Ой, действительно…

Мы замолчали. Я вспомнил о размахивавшем Глашиными сапожками Лешиньке. А может, и с платьем он как-то связан? Но я не стал приподнимать покров тайны – в любом случае без покровительства Богородицы чудесного преображения этого парня не произошло бы.

– Ну а теперь, – обратился я к Ермолаю, – когда знаешь, сколько боли бывает в любви, выбирай – Глаша или деньги вдовушки.

– Будто не знаете? В Мологу. В Мологу надо возвращаться! Не даст дяденька брички – пешком пойду. Глаша в слезах – медлить невозможно.

– Не боишься, дяденька осерчает, обратно не пустит, коль его ослушаешься?

– Не боюсь. Вот только тетенька плакать будет – любит меня.

– Тогда не руби сгоряча, а держи-ка иконку, – я протянул ему лестовку, – помолись Богородице, чтобы все с миром устроилось.

Он принял иконку, скрылся за занавесом на печи, и слышно было, как спешно и истово зашептал молитвы.

В сенях раздался стук сапог. Двери распахнулись.

– Ермолай! – крикнул с порога Александр Егорович. – Хватит дрыхнуть, слезай с печи – в Мологу за гвоздями и паклей надо ехать!

Ермолай в ту же секунду скатился вниз и вытянулся перед дяденькой во фрунт:

– Здравия желаю, Ваше высокоблагородие!

– Вот шут гороховый! – довольно заулыбался Александр Егорович и хлопнул племянника по плечу.

– Жалую тебя за оперативность из улана в ефрейторы! Затем протянул ему исписанный карандашом лист бумаги:

– Накось, посмотри – все ли понятно?

Ермолай взял лист, бегло пробежал глазами написанное, сложил вчетверо и положил в нагрудный карман косоворотки:

– Не первый раз – все сделаю в лучшей форме.

– Возьми Гришкину телегу, поедешь на ней. Там про краску написано – смотри, чтобы хорошо закрыта была, а то расплещешь. Вези с Мологи сразу на дом, в Ефаново не заезжай. Мы с Михаилом Ефимовичем тоже сейчас едем на дом. Там и встретимся. К вечеру все вместе на бричке вернемся.

День прошел в осмотрах принадлежавшей Александру Егоровичу земли. В северной части участка, ближе к Горелово, находилось месторождение глины, а на юго-западе земля граничила с большим торфяным болотом. Поскольку о месторождении глины, со слов Александра Егоровича, я уже знал, то привез с собой документацию по технологическим схемам производства кирпича и прейскуранты от поставщиков на соответствующее оборудование. В течение дня сделал на участке необходимые замеры и продумал в общих чертах несколько вариантов строительства кирпичного завода, завода по производству торфяного брикета и небольшой электростанции, в качестве топлива на которой можно было бы использовать торфяной брикет. Для более детальной проработки мне необходим был рабочий кабинет дня на три-четыре. Поскольку в старом доме Александра Егоровича в Ефаново было тесновато, а новый еще только строился, я предложил ему отвезти меня в Лацкое^54 к моей названной сестре Софье, с которой мы предварительно списались о моем приезде – и погощу у сестры, и дело сделаю. Александр Егорович согласился, но с одним условием, что прежде познакомит меня со своим именитым соседом – Николаем Александровичем Морозовым. Я понял, что, несмотря на мой отказ, он еще не потерял надежды купить сенокосилки. Однако мне и самому было интересно познакомиться с легендарным бомбометателем, поэтому, поколебавшись, согласился.

Ближе к вечеру Ермолай привез из Мологи материалы для строителей. Александр Егорович принял от него отчет по затратам – остался доволен. Мы помогли разгрузить телегу, занести материалы в строящийся дом и тронулись в обратный путь. Ермолай правил лошадьми. Судя по его радостному лицу, он успел в Мологе свидеться с Глашей.

В Ефаново сделали остановку. Александр Егорович поручил племяннику остаться дома, заменить прогнившие доски на крыльце новыми, а сам занял его место на козлах. Я, забрав из горницы свою поклажу, вольготно в одиночестве раскинулся на мягком сиденье брички.

В гостях у Морозовых

Александр Егорович пошевелил вожжами, причмокнул языком. Бричка тронулась. Я, запрокинув голову, отрешенно смотрел на проплывающие в небе облака и слушал рассказы своего богатого заказчика о нынешних хозяевах Борка. После смерти бывшего владельца барский дом со всем имуществом перешел в собственность его гражданской жены, Анны Васильевны Морозовой, а земли и капитал разделены между их детьми. По взаимному согласию новых владельцев усадьбой сейчас управлял брат Николая Морозова – Петр Александрович. К сожалению, с ним не удастся свидеться: неделю назад в Борке гостил Михаил Николаевич Журавлев^55, цыганский хор с собой на пароходе привозил, уговорил Петра Александровича выставить на ярмарке борковских скакунов – они когда-то большие барыши приносили^56. Николай Александрович как раз в Борок с Питера вернулся, обещал брату приглядеть за хозяйством. Тот и укатил с Журавлевым в Нижний, а когда вернется – неизвестно. Откровенно говоря, управляющий из Николая Александровича неважный – строгости не хватает. Да и когда ему о хозяйстве думать, когда обо всей России думается. И то сказать, он теперь известный ученый, профессор. Познакомиться с ним считают за честь великие люди.

Монотонный голос Александра Егоровича, покачивание брички, облака, бессонная ночь, насыщенный заботами день привели к тому, что на какое-то время я провалился в сон. Перед мысленным взором возникли Ермолай, Глаша, желтые огоньки волчьих глаз и тотчас растворились в большой кринке молока, которую радушно протягивал мне Дмитрий Иванович Чернышев. По поверхности молока пошли круги. Из кринки вышла Алиса. Я протянул к ней руки. Она мягко отклонила их и с грустью произнесла:

– Я принадлежу революции, борьбе за освобождение женщин и пролетариата.

– Мы с тобой принадлежим друг другу и никому больше! – возразил я.

– Личное должно подчиняться интересам трудящихся классов, – прошептала она заученную где-то фразу, и на ее ресницах набухли капельки слез.

– Ты неправду говоришь! Ты обманываешь и меня, и себя! – закричал я.

Алиса повернулась спиной, склонила голову и медленно пошла от меня прочь по выложенной красными булыжниками уходящей в бесконечность тропе.

Я открыл глаза. Бричка по широкой четырехрядной аллее подъезжала к двухэтажному барскому дому.

– Тимошка! – окликнул Александр Егорович работавшего в парке паренька лет четырнадцати.

Тот неохотно, вразвалочку подошел к нам.

– Чего надо? Петра Александровича дома нет – уехал, а барыня еще после обеда не проснулась.

– Ты как разговариваешь? Аль не узнаешь? – возвысил голос Александр Егорович.

– Узнаю. Чай, не первый раз видимся. «Тимошка, доложи», «Тимошка, позови», «Тимошка, отнеси», «Тимошка, подсоби». От работы отвлекаете, а благодарности никакой.

– Вот пострел! – обернувшись ко мне, прокомментировал Александр Егорович. – Молоко на губах не обсохло, а уж во всем коммерцию ищет! – Он порылся ладонью в привязанном к поясу холстяном мешочке. Достал гривенник, повертел в раздумье меж пальцев, положил обратно, снова перевел взгляд на мальчугана. – В следующий раз леденцов привезу. Николай Александрович у себя?

– Во флигеле.

– Так сбегай, доложи, что я к нему столичного философа-изобретателя в гости привез.

Тимошка неспешно вытер о траву руки и пошел докладывать о нашем приезде.

Александр Егорович, спрыгнув с козел, отдал поводья вышедшему из барского дома лакею. Я тоже с удовольствием ступил на землю размять ноги.

Спустя некоторое время к нам быстрой энергичной походкой подошел мужчина средних лет в легкой белой рубашке, туго заправленной в брюки. Высокий лоб с короткими, откинутыми назад черными волосами, бородка клинышком, живой, проницательный взгляд.

Александр Егорович торопливо склонился перед ним в поклоне. Подошедший поспешил протянуть ему руку:

– Ты же знаешь, не люблю я поклонов.

– Привычка-с, – ответил Александр Егорович, выпрямляясь, пожал протянутую руку и, указывая на меня повернутой вверх ладонью, представил:

– Кондаков Михаил Ефимович, инженер, изобретатель из Петербурга, – сделав паузу, добавил: – Хочет, чтоб все крестьяне богатыми стали. Уговорил его заехать в Борок – думаю, вам любопытно будет познакомиться друг с другом.

Морозов с интересом взглянул на меня, протянул руку. Мы представились друг другу.

В дверях барского дома показалась стройная женщина примерно одних со мной лет, в строгом темном платье, с открытым лицом и густыми черными волосами, сложенными на голове в нечто, напоминавшее чалму суфия. Что-то в ее лице мне показалось знакомым. Мы определенно где-то уже встречались с ней. Но где? Когда?

– Николай, – позвала она Морозова. – На улице сыро. Накинь поверх рубашки пиджак или заходи с гостями в дом.

– Да, да, сейчас, – отозвался Николай Александрович.

Мы поднялись по ступенькам на крыльцо и зашли в просторные сени. Справа и слева от входа находился ряд дверей, прямо – широкая парадная лестница.

– Мой добрый гений, моя жена, Ксения Алексеевна, – представил Николай Александрович женщину.

Я шагнул к ней, секунду поколебавшись, нагнулся, намереваясь поцеловать пальчики. Она мягко пожала мою ладонь и высвободила свою, отведя руку за спину. Я назвал себя, учтиво склонив голову.

– Ксана, – попросил Николай Александрович жену, – покажи, пожалуйста, гостю дом, – и, повернувшись к нам, добавил: – Прошу извинить, должен вернуться в свой флигель – закончить работу. Встретимся чуть позже, через часик.

Он удалился.

– Я, если не возражаете, – обратился Александр Егорович к Ксении Алексеевне, – пройдусь к конюшням. Слышал, Шалая приплод принесла. Хотелось бы посмотреть жеребцов.

Ксения Алексеевна не возражала. Мы остались с ней вдвоем.

– На первом этаже у нас, сами видите, в фойе только-только обновили краску и обои, картины и мебель еще не принесены, поэтому ничего интересного нет, – сказала она и, обведя рукой по периметру помещения, перечислила: – За той дверью кладовая, там комната для прислуги, кухня с приспешнею, погреб. Предлагаю сразу пройти на второй этаж.

Мы поднялись по парадной лестнице.

Сейчас уже трудно вспомнить все увиденное в доме Морозовых. Зал с огромной бронзовой люстрой, большие от пола до потолка зеркала, мраморные столики с позолотой, диваны, кресла, стулья с резными спинками, обилие картин известных русских и европейских художников. Одна из комнат была сплошь увешана охотничьими и воинскими атрибутами: рыцарскими доспехами, старинными арбалетами, кинжалами с золотой арабской вязью, рапирами, медными трубами, рожками, дуэльными пистолетами, револьверами, бессчетным количеством ружей, винтовок. Ксения Алексеевна, раздвинув в стороны массивные шторы, на какое-то время задержалась возле окна, привлеченная чем-то происходящим во дворе. Я невольно присмотрелся к ней со стороны, и тут перед моим мысленным взором возникла картина недавнего прошлого.

Зима 1906 года. Прощальный концерт Мравиной в Дворянском собрании Петербурга. Алиса достала где-то два билета и уговорила меня пойти.

В антракте мы поднялись в одну из лож, и она представила меня своей старшей подруге Александре Михайловне Коллонтай. Та приподнялась из кресла, приветливо улыбнулась, сделала комплимент моей молодости и стройной фигуре, шутливо посоветовала Алисе не отпускать такого красавчика далеко от себя. Я тоже произнес какие-то дежурные любезности. Коллонтай поблагодарила, снова села и, тут же забыв о нас с Алисой и посерьезнев, погрузилась в прерванный нашим приходом разговор с сидевшей на соседнем кресле пожилой полноватой дамой. Дама была одета в длинное черное платье, обильно украшенное кружевами. Неглубокий вырез на груди скреплен массивной, усыпанной мелкими гранатами золотой брошкой. Алиса шепотом пояснила, что пожилая дама – известная писательница Мария Ватсон. Из долетавших до нас обрывков разговора я отметил знакомые мне имена Веры Фингер, Петра Якубовича. Ватсон убеждала Коллонтай поддержать работу Шлиссельбургского комитета^57, помочь найти новых жертвователей. Коллонтай сетовала на людскую черствость и финансовые трудности. Во втором ряду ложи, позади них сидели две женщины примерно одного со мной возраста. Одна из женщин листала какую-то тоненькую книжечку, другая с интересом прислушивалась к разговору Ватсон и Коллонтай.

Второй женщиной и была Ксения Морозова. Ну, возможно, тогда еще ее фамилия была другая. Одно несомненно – это была она.

Я спросил Ксению Алексеевну, помнит ли она тот вечер. К моему удивлению, спустя два года она легко вспомнила все детали нашей мимолетной встречи: мои комплименты Коллонтай, цвет и фасон платья на Алисе и свою легкую досаду, что та не познакомила ее со своим кавалером. Женщину, которая сидела рядом с Ксенией Алексеевной, звали Зоей. Она приходилась Коллонтай троюродной сестрой. Книжечка, которую Зоя просматривала, была повременным изданием для солдат и народа «Досуг и дело», в ней были опубликованы стихи ее сводного брата Игоря Лотарева^58.

– Вы с Алисой очень подходите друг другу. Я знаю, она вас любит. Но…

Ксения Алексеевна на секунду задумалась, глядя мне в глаза, и в это время в комнату неслышно, крадучись, вошел Николай Александрович.

– Ага, секретничаете, – заговорщицким тоном произнес он и тут же громко рассмеялся. – Признайтесь, я вам помешал.

– Помешал! – топнув ножкой, с деланным возмущением в голосе ответила Ксения Алексеевна и тут же, подбежав к мужу, нежно его обняла. – Какой ты невоспитанный, а если бы мы и вправду секретничали, а ты ненароком подслушал то, что предназначается только мне – вот бы стыд был!

– Виноват, каюсь, – Морозов отстранился от жены, нагнувшись, поцеловал ей руку и, снова распрямившись, предложил нам присесть в кресла, стоявшие вокруг низкого журнального столика в углу комнаты.

В комнату, запыхавшись, вбежал Александр Егорович:

– Извините, что долго не возвращался, – отменные жеребцы!

Все рассмеялись, усаживаясь за столик.

– Расскажите о себе. Кто вы? Откуда? Что вас привело в наши края? – обратился Морозов ко мне, когда я погрузился в обволакивающую мягкость кресла.

– Он изобрел самодвижущиеся сенокосилки, – поспешил за меня ответить Александр Егорович. – Одна косилка заменяет тридцать человек, и себестоимость изготовления низкая. Есть у него и жатки, и сеялки механические.

Супруги Морозовы снова улыбнулись, как улыбаются родители, когда их малолетнее чадо допустит какую-либо бестактность перед гостями.

Я тоже улыбнулся и стал рассказывать о родителях и семье, в которой рос. Спросил у Николая Александровича, не был ли он знаком с моим отцом и Петром Кондратьевичем Дьяконовым – как-никак они тоже в свое время были связаны с народниками. Он ответил, что имя отца ему незнакомо, а о Петре Кондратьевиче слышал от товарищей. В домашней библиотеке этого священника охранка нашла запрещенную цензурой литературу, но он как-то избежал наказания. Причем скрыл от следствия имена ходивших к нему студентов и тем самым спас многих от преследования.

Я рассказал, что в детстве мечтал стать священником, но побоялся, что другие ученики будут надо мной подшучивать, так как был родом из крестьян, а в семинариях преимущественно учились дети духовного сословия. Посетовал мимоходом, что сословные ограничения, этот анахронизм, до сих пор у нас не изжит. Николай Александрович задал мне неожиданный вопрос:

– Догадайтесь, как звали моего отца?

– Разве не Александр?

– Петр!

– ???

– А его фамилию можете назвать?

– Если спрашиваете, значит, не Морозов.

– Щекочихин.

– Вы носите девичью фамилию матери, – предположил я.

– Девичья фамилия матери – Плаксина.

Мат в три хода – больше никаких вариантов в моей голове не было.

Довольный произведенным эффектом, Морозов рассмеялся и рассказал, как сословные ограничения лишили детей Петра Щекочихина права носить фамилию и отчество по отцу^59.

На какое-то время за столом повисла пауза.

Александр Егорович, видя, что до косилок дело не скоро дойдет, заметил, что через час начнет смеркаться, а с заездом в Лацкое не пришлось бы ему домой в темноте возвращаться.

– А зачем заезжать в Лацкое? – спросил Морозов.

Я объяснил, что в Ефаново у Александра Егоровича довольно тесно и негде уединиться, чтобы работать с чертежами, а в Лацком меня ждет хоть и маленькая, но отдельная комнатка в сторожке при местной церкви.

– Так оставайтесь на ночь у нас – места много. Продолжим разговор, посекретничаете с Ксаной, а завтра или через неделю, как прикажете, кучер отвезет вас в Лацкое.

Я согласился.

– Мне время попусту терять – непозволительная роскошь. Я, пожалуй, поеду, – заявил Александр Егорович и, поднимаясь из-за стола, напомнил:

– О косилках не забудьте переговорить.

Две логики

Ксения Алексеевна пошла проводить Александра Егоровича и дать распоряжения насчет ужина. Мы остались в комнате вдвоем с Николаем Александровичем. Я коротко рассказал о своей работе и причинах, побудивших меня пересмотреть планы относительно продажи сенокосилок. В его глазах чувствовались неподдельный интерес, желание понять собеседника, что располагало к откровенности.

– Мне нравится, что при принятии деловых решений вы учитываете возможные их последствия в нравственных и социальных измерениях, – поддержал меня Морозов. Затем на миг в задумчивости прикрыл глаза.

«Сейчас скажет НО», – мелькнуло в голове.

– НО, – сказал он, – считаю ваши опасения по поводу угрозы новой революции преувеличенными. Россия уже не та, какой была до 1905 года. Страна разворачивается в сторону демократии. Да, первые шаги даются с трудом – много хаоса, говорильни. Отсюда и низкая результативность работы Думы^60. Это неизбежные издержки зарождения нового. Столыпин своим законом о выборах ограничил права большей части населения^61, но это лишь временная остановка. К старому возврата нет. На самых верхах власти все больше лиц, понимающих губительность авторитаризма для России, необходимость перехода к либерализму и демократии. Поэтому те, кто призывал и призывает к революции, больше не в чести – насильственную смену власти поддерживает лишь незначительная часть населения. Общество в целом жаждет мирных преобразований, но не революционного хаоса.

– Общество в целом становится все более безбожным, – возразил я. – Оно нравственно больно. О каком авторитаризме вы говорите? Авторитаризме царя? Разве каждая партия на смену царскому не готовится тотчас насадить свой авторитаризм? Большевики жаждут заменить царя пролетариатом, эсеры – крестьянами. Каждая партия позиционирует себя как выразитель интересов отдельных слоев населения или классов, но не общества в целом. Внутри партий диктуют политику их лидеры. Получается, что на смену царю-диктатору готовятся прийти разномастные партийные диктаторы, которые, сожрав царя, тотчас в борьбе за власть примутся перегрызать горло друг другу.

– Однако вы, молодой человек, не по годам пессимистичны. Откуда такие страхи? Америкой уже много лет управляют демократически избираемые органы власти. На сегодня это самая процветающая страна в мире. Почему у них получается, а у нас не получится? Чем Россия хуже Америки?

– В Америке авторитаризм доллара. Авторитаризм прибавочной стоимости. Я бы не хотел такого для моей страны.

– Ну, батюшка, вы – наивный идеалист! Да, сейчас там правят бал рыночные отношения, но развитие капитализма неизбежно ведет к его перерождению в следующую экономическую формацию – социализм. Ведет без крови и жертв. Авторитаризм прибавочной стоимости – синоним авторитаризму прогресса, потому что социалистические коллективные хозяйства, как более эффективные, постепенно будут брать верх над частными.

– Я полагаю, что в этом мире уместен только один авторитаризм – Бога. Тогда есть шанс остаться людьми – Его подобиями на земле. Все остальное: интересы отдельных государств, классов, групп и слоев населения, семьи и каждой отдельной личности – должно идти по нисходящей. Вы сказали, вам понравилось, что я просчитываю последствия продажи сенокосилок в нравственных и социальных измерениях. А я считаю, что такие просчеты тем более необходимы в работе органов власти. И тот самый столыпинский закон о выборах, который вы назвали остановкой, был принят именно исходя из таких просчетов, исходя из нравственных критериев, с учетом социальных последствий, места и времени его действия, как наименее болезненный инструмент по выводу страны из революционного коллапса. Да, это остановка. Стране, чтобы выжить, не развалиться, чтобы обеспечить верховенство законов над сиюминутными интересами, нужна сильная власть. Демократия хороша, но не в ущерб силе государства. Петру Аркадьевичу удалось остановить страну на краю пропасти, и сейчас он пытается отодвинуть ее еще дальше от этого края. Кроме того…

Я не успел рассказать Морозову о своей оценке столыпинских реформ, так как в комнату вошла горничная и сказала, что Ксения Алексеевна и Анна Васильевна ждут нас на ужин.

– Ваши рассуждения не лишены логики, – подвел итог Николай Александрович. – У меня другая логика. Но коль дамы нас ждут, останемся каждый при своей. Пойдемте, я вас познакомлю с моей мамой, и отужинаете в нашем пока еще небольшом семейном кругу.

Ужин в семейном кругу

Мы спустились вниз и через тамбур вышли на широкую открытую террасу, примыкавшую к дому с противоположной стороны от парадного входа. Слева и справа по краям террасы горели небольшие факелы, от которых к столу шли приятные волны тепла. Посреди стола тихо гудел медный самовар с медалями. Стол был сервирован довольно скромно для барского ужина: кружок деревенского сыра, каравай хлеба, усыпанный сверху анисом, печеные овощи, грибной пирог, овсяное печенье и колотый сахар в простой стеклянной сахарнице. Николай Александрович первым делом подвел меня к своей матери. Анна Васильевна встала со стула. Несмотря на почтенный возраст, она сохранила изящную, стройную фигуру. Седина в ее белокурых волосах была почти незаметной. Вот только синие глаза смотрели не на меня, когда я стоял напротив нее, а как бы поверх моей головы. Из чего я с грустью понял, что она почти слепая. Представляя меня матери, Морозов, несколько утрируя мои слова, сказал, что из любви к песням жаворонка я отказываюсь продавать Крилову самоходные косилки с трескучими двигателями.

– Господи, – просияла она лицом, – хоть кто-то из Петербурга думает не о политике, а о России!

– Ну, те, кто приезжают к нам о политике поговорить, тоже о России пекутся, – возразил ей сын.

– Нет, о себе! Всяк норовит существующей власти навредить, чтобы по своей корысти все устроить.

– Но мама, если человек ради общего дела готов живот положить, по тюрьмам и каторгам скитаться, в чем тут его корысть?

– В том и корысть, чтобы власть по своему куцему разумению устроить. Разве не сказано, что всякая власть от Бога?

Морозов, повернув лицо ко мне, демонстративно развел руками: мол, что тут скажешь – возраст, и неспешно прошел к стоящему сбоку стола стулу, жестом показав мне, чтобы я сел за столом напротив него.

– Анна Васильевна права, – ответил я и, дождавшись, когда женщины сядут на свои места, тоже занял предложенное мне место.

– В чем? – Морозов, отодвинув в сторону тарелку с пирогом, поднял на меня глаза, выражая готовность биться до победного.

– В том, что всякая власть от Бога. Те, кто насильно желают ее смены, идут против Бога.

– А это по-божески, когда в стране одни с утра до вечера гнут спины на фабриках и заводах, а другие с шампанским и цыганским хором катаются на пароходах по Волге? Это по-божески, когда половина населения страны лишена права выбирать Думу, когда тюрьмы переполнены заключенными? Вы знаете, в каких бесчеловечных условиях содержатся люди в царских тюрьмах?

Я надкусил кусочек пирога, чтобы собраться с мыслями. Вкусно.

Вступать за столом в дебаты довольно глупо, но я здесь гость – не мне устанавливать правила. Прожевав и проглотив, я ответил:

– Все, что вы перечислили, безусловно, не по-божески. Но революциями это не искоренить. Насилие способно породить лишь новое насилие. Да вы и сами говорили давеча, что против революций.

– Революции я не поддерживаю, но смену власти – да. Существующая власть – антинародна!

– Перемена внешней власти не ведет к переменам в сердцах. Россия экономически стремительно развивается и также стремительно скатывается в бездну безбожья. В безбожной стране не может быть власти, пекущейся об интересах народа. Все внешние перемены бесполезны, если нутро начало гнить. По-божески будет не тогда, когда сменится внешняя власть, а когда евангельские и библейские истины расцветут в сердцах. Тогда к власти придут те, кто наиболее исполнен этих истин. Тогда внешние перемены будут происходить не исходя из придуманных марксами теорий, а исходя из текущих потребностей общества, живущего истиной Евангелия.

– Ха! Вы думаете, что истина Евангелия тронет сердца мусульман, буддистов, иудеев? Христиане разных исповеданий – и те не находят между собой общего языка! Я уж не говорю про атеистов и великое множество сектантов всех мастей. Под каким флагом они все объединятся? Как вы собираетесь их примирять?

– Молиться.

– Браво! – захлопала в ладоши Анна Васильевна.

– Мальчики, – не выдержала Ксения Алексеевна. – Давайте поужинаем. Не надо портить пищеварение.

За столом установилась тишина. Лишь женщины обменивались иногда друг с другом ничего не значащими фразами.

После ужина Морозов предложил прогуляться к пруду, «пока не настала комариная пора». Анна Васильевна пожелала остаться в доме. Ксения Алексеевна сказала, что присоединится к нам чуть позже.

В парке и на берегу пруда

Вечер был светлый. От дома к пруду вела освещенная керосиновыми фонарями аллея. Горящие фонари в обрамлении берез на фоне бледно-палевого неба с разноцветными прожилками облачков придавали ей воздушность и оживляли игрой света и теней. В самом начале аллеи возвышалась пышно разросшаяся ель. Мы подошли к ней. Николай Александрович коснулся пальцами иголок и поклонился:

– Здравствуй, красавица! Примешь ли нас с гостем?

Распрямился. Постоял в молчании, как бы прислушиваясь к ответу и, отклонив в сторону одну из ветвей, пригласил войти под сень дерева.

– Знакомься, это моя ровесница, самая первая и самая верная подруга, – произнес он, когда мы оба, изрядно пригнувшись, укрылись под шатром нисходящих по сторонам еловых лап.

Принимая условия игры, я приложил ладонь к шероховатому стволу, закрыл глаза и, замерев, прошептал:

– Здравствуй, прекрасная незнакомка!

В какой-то момент мне показалось, что под ладонью едва уловимо затрепетал ответный ток текущих внутри дерева соков. Как будто дерево принимало меня, пыталось установить контакт.

– Когда я был семилетним мальчиком, – нарушил мои фантазии Морозов, – отец подарил мне семилетний саженец ели^62. Я посадил его. Регулярно поливал, ухаживал, поверял дереву свои секреты, горести, радости. И мне кажется… Нет, я убежден, что ель слышала и понимала меня. И сейчас, когда после стольких лет разлуки я вернулся домой, меня встретили мать, брат, сестры и… она. Обняла своими хвойными лапами, утешила, укрепила в желании жить, творить, познавать мир. Вы скажете – это мне пригрезилось?

– Не знаю. В детстве для нас все исполнено жизни, все одухотворено. В вас проснулся ребенок. Нахлынули воспоминания. И потом, запах хвои – он успокаивает, несет умиротворение.

– Я не об этом, – возразил Морозов. – Существуют универсальные законы Вселенной: ни одно действие, а значит, ни одна мысль, ни одно чувство не возникают из ничего и не исчезают бесследно. Все в мире взаимосвязано. Сила действия равна силе противодействия. Если человек ощущает пространство, то и пространство ощущает человека. Все, что мы воспринимаем в своих ощущениях на сознательном или бессознательном уровнях, в ответ по-своему воспринимает нас. В мире идет беспрерывный обмен информации, мыслей, ощущений^63.

Я отнял ладонь от ствола и попытался разглядеть лицо своего собеседника – не разыгрывает ли он меня? Лицо Морозова было серьезным.

– Вы слишком смело причисляете мысли и чувства к объектам материального мира, – мягко возразил я ему.

– Я материалист. Поэтому, извините, не верю ни в Бога, ни во что-либо другое, выходящее за пределы материального мира. Для меня не существует ничего, кроме материи в ее самых различных формах. Согласен, что мысли и чувства – это не то, что можно потрогать пальчиком, но они реальность этого мира, а значит, подчиняются его законам. Все, что мы с вами здесь говорим, все наши эмоции, вибрации чувств, слов, мыслей прямо или опосредствованно воздействуют на всю Вселенную, и в этом смысле они бессмертны.

– Следуя вашей логике, тело человека тоже бессмертно.

– Ни нас с вами, ни наших тел не существует в отрыве от Вселенной. Что такое тело? Каждую секунду в нем умирают миллионы клеток и зарождаются миллионы новых. То, из чего состоял человеческий организм десять лет назад, стало частью других тварей, земли, воздуха, воды… То, из чего он состоит сейчас, пришло из внешнего по отношению к нему мира и надолго не задержится. Согласитесь, младенцем вы выглядели несколько по-другому, чем сейчас. Тела как некой застывшей, неизменной сущности не существует, поэтому говорить о продолжительности его существования или его смерти бессмысленно.

Николай Александрович, устав стоять под елью в согбенной позе, решительно сел на устилавший землю хвойный ковер:

– Согласны со мной?

Я сел рядом, распрямил спину.

– Согласны со мной? – повторил он вопрос.

– Нет, – ответил я. – В каждом человеке присутствует нечто неизменное, позволяющее отождествлять себя сегодняшнего с собой вчерашним и заглядывать в будущее.

– Что это?

– Бессмертная душа.

– Где доказательства, что она бессмертна?

– Это очевидная, не нуждающаяся в доказательствах истина. Тело, мысли, эмоции, чувства, привычки – все во мне преходяще. Но я, будучи бессмертной душой, существовал и буду существовать вечно.

– Где доказательства?

– Где доказательства того, что мы сейчас находимся здесь, в глубине елового шатра?

– Мы…

– Вы можете привести тысячу доказательств, – прервал я его. – Я приведу в ответ тысячу возражений. Напомню вам примеры того, как наши чувства и ощущения обманывают нас, расскажу о миражах и галлюцинациях. Но ни одно из моих самых научных и логических возражений не поколеблет вашей уверенности в том, что мы находимся здесь. Не так ли? Ощущение бессмертия еще более убедительное. Так зачем тратить время на пустой разговор?

– Хорошо, – согласился мой оппонент. – Ответьте только на один вопрос: если душа априори бессмертна, откуда у человека страх смерти?

– Душа знает, что ее возможности активного воздействия на мир, ее причастности к этому миру ограничены временем. Дарованное ей Господом тело является всего лишь временным пристанищем. Вы правы, оно подвержено постоянным изменениям, так как принадлежит этому миру. Когда-нибудь эти изменения сделают невозможным дальнейшую связь души с телом. Смерть – это расставание души с ее земным пристанищем. Душа предчувствует расставание. Но страх смерти не является чем-то неизбежным, он отступает, когда душа выбирает путь веры и, по милости Господа, находит приют в Нем.

– Как вас всех в религию тянет! – с досадой воскликнул Морозов. – То, что вы именуете душой – тоже часть этого мира. Возможно, не такая изменчивая, как тело, но неотделимая от всего сущего. Я верю, что недалек тот день, когда наука доберется до разгадки этой тайны, как добралась до тайны атома.

– Рад, что вы хоть во что-то верите, – искренне произнес я и, помолчав, пояснил: – Человек без веры мертв.

Николай Александрович в ответ устало махнул рукой: «Ну что с него взять?», привстал и, раздвинув лапы ели, вышел из «шатра». Я последовал за ним. Какое-то время мы шли по аллее молча, погруженные каждый в свои мысли.

На берегу пруда на небольшом возвышении стояла широкая белая скамья с ажурной спинкой. Мы присели на нее. Посреди водоема находился островок, на котором сквозь зелень листвы просвечивал невысокий, обильно украшенный изысканной резьбой домик^64. В небе над ним уже начинали зажигаться звезды, а с южной стороны поднимался бледный серп Луны, дорожка от которого соединяла остров с берегом.

– Вы, Михаил, уж извините, – прервал молчание Морозов, – в сущности, мы все мечтаем об одном – о рае на земле. Только вы делаете ставку на Бога, а я – на человека. Согласны?

– Насчет ставок – нет. Сущность Евангелия в том, чтобы научить людей видеть Христа в каждом человеке. Накормить голодного, приютить бездомного – значит накормить и приютить Христа. Человек связан с Богом в каждом миге бытия. Когда он осознает эту связь в себе, тогда в нем открывается источник красоты, и красота его мыслей, чувств, поступков истекает в окружающий мир. Бог преобразует мир руками доверившегося Ему человека. Вы же мыслите осчастливить людей без Бога, путем изменения законов и форм государственной власти, путем модернизации орудий труда, национализации фабрик. Это тупиковый путь развития общества. Никуда, кроме катастрофы, он привести не может!

На какое-то время между нами снова повисла тишина. Легкий ветерок донес издалека, с Волги, шум проходящего парохода, приглушенные звуки вальса, неясные голоса людей.

В мыслях снова тревожно мелькнул образ Алисы. Перед моим отъездом в Мологу она хоть и отвергла очередное предложение о венчании, но была ласкова, нежна, говорила о любви. Откуда тогда эта все нарастающая тревога? Я попытался погрузиться в нее, найти истоки, но голос Морозова снова позвал меня наружу:

– Слово «Бог» слишком затертое, вокруг него столько мифов и фантазий. В Шлиссельбургской крепости у меня не было возможности получать для чтения других книг, кроме Библии. Я прочитал Библию от корки до корки, но не как фанатик веры, а как ученый, как исследователь. Церковное толкование этой книги не отвечает истине. Даже время рождения и жизни Христа определены неточно^65! Я сверил по звездам. Но, отказывая христианскому Богу в праве на предвечное существование, я, как и вы, признаю Его нравственную силу и преклоняюсь перед ней.

Я молчал. Ободренный моим молчанием, Морозов продолжил.

– Видите ли, мил человек, в ваших словах о красоте, преобразующей мир, своя правда. Давеча я говорил о том, что мир представляет собой единый организм, в котором все взаимозависимо, и так называемое «духовное» тесно переплетается с «материальным». Христос прекрасен, прекрасен силой своего нравственного совершенства. Эта сила позволяла ему проникать в самые темные уголки вселенной, во все ее слои, совершать многое из того, что для других людей невозможно. Но он не Бог, а человек. Гипотеза Бога тут излишня. Поразмышляйте об этом на досуге. Хорошо?

Я продолжал молчать. Тревога о судьбе Алисы нарастала. Но и при других обстоятельствах, как человеку рассказать словами о том, что за пределами всяких слов? Двухчасовая умная лекция о любви не наполнит сердце слушателя любовью. А мимолетный взгляд ребенка – наполнит. Как туземцу рассказать о вкусе яблок? А дай попробовать – и он будет знать без всяких слов. Так же и вера, истинное знание, приходит не в результате чтения книг или бесед, а в результате личного опыта. Истинная вера дается опытом прямого ощущения божественной святости, «слышанья» Бога. Не закрывай от Него своего сердца, живи по законам любви, и ты услышишь. Это так просто. Почему люди ищут каких-то внешних доказательств тому, что очевидно априори?

– Мальчики, – послышался голос Ксении Алексеевны. – Вы не соскучились без меня?

Она неслышно вышла к нам по траве из глубины парка с распущенными по плечам темными густыми волосами, как лесная фея, и остановилась позади скамьи.

Морозов поднялся, обошел скамью кругом, подал жене руку, приглашая пройти вперед и присесть.

– Нет, нет, я постою, – отказалась она и, посерьезнев, подала супругу листок телеграммы:

– Я знаю, ты очень ждал вестей от князя Бебутова^66.

Морозов взял листок, подошел к стоявшему на краю аллеи керосиновому фонарю, пробежал глазами текст и, вернувшись к нам, сообщил:

– Обстоятельства требуют, чтобы завтра я был в столице, а это значит, что через два часа мне необходимо выехать на железнодорожную станцию.

– Тебе нужна моя помощь? – спросила Ксения Алексеевна.

– Помоги собрать саквояж.

– Я подойду минут через двадцать. Не поздно будет?

– Нормально.

– Давеча ты помешал нам с Михаилом… посекретничать, – пояснила она, – а я хотела бы довершить начатый с ним разговор. Не возражаешь?

– Ради бога.

Он быстрым шагом удалился. Мы остались вдвоем. Ксения Алексеевна присела на край скамьи и повернула ко мне лицо.

– Мы с вами давеча говорили про Алису…

– Да, я чувствую, что с ней что-то случилось, – встрепенулся я. – Что-то непоправимое…

– Надеюсь, пока еще все поправимо, – остановила она мой порыв. – Последний раз я видела ее осенью в Петербурге в салоне моей тетушки. Они приходили вместе с Коллонтай. Не буду перечислять всех причин, приведших меня к такому выводу, но, судя по всему, Алиса тотально и бескомпромиссно находится под очарованием этой женщины.

– Что вы имеете в виду?

– Все. Но в первую очередь, как и многих других молодых, образованных, далеких от церкви женщин, ее привлекают в Коллонтай дух свободы, готовность жертвовать собой и тысячами других людей во имя политического и социального освобождения женщин, во имя мировой революции.

– Алиса хотела бы и меня видеть в рядах борцов.

– И что?

– Я против любых актов насилия и всегда отвечал, что лучшее оружие – молитва.

– А она?

– Дважды уходила «насовсем». Потом, возвращаясь, говорила, что не может без меня жить. Все это так мучительно. Но, несмотря на все разногласия, мы действительно любим друг друга.

– Вы мужчина, и для вас это мучительно. А каково ей? Сегодня, завтра Алисе надлежит окончательно выбрать – быть с вами, вашей любовью и молитвами или с революцией.

– Почему именно сегодня или завтра надо выбирать?

– Коллонтай призывала рабочих к вооруженному восстанию. Ее ищет полиция. Чтобы избежать ареста, она вынуждена покинуть Россию. Алису видели на заводах рядом с ней. Вряд ли девочке угрожает длительный арест, но полиция будет искать и ее, чтобы допросить и выйти на след Александры Коллонтай. Вполне возможно, что девочка последует за своим кумиром в эмиграцию.

– Откуда вам известны такие подробности?

– Не все ли равно? Я и так рассказала чересчур много. Надеюсь, вы не подведете меня, и разговор останется между нами?

– Можете на меня положиться. Я тотчас же еду в Петербург. Николай Александрович подвезет меня до станции?

– Разумеется. Я не буду говорить ему об Алисе.

Тетрадь четвертая

Письмо Алисы

Рыбинский поезд прибывал в Петербург рано утром. Мы с Николаем Александровичем ехали в одном купе, но почти не общались, так как он всю ночь был занят чтением и писанием каких-то бумаг, а я целиком поглощен размышлениями об Алисе и нашей любви. Только когда за окном замелькали заводские окраины Петербурга, Морозов отвлекся от дел, выразил мне свою признательность за тактичность и интересные мысли, высказанные на берегу пруда. Я, в свою очередь, поблагодарил его за гостеприимство.

– Мне доставило удовольствие знакомство с вами. Заезжайте, при случае, к нам в Борок, – пригласил он уже на выходе из вагона и пояснил:

– У нас разные пути, но их объединяет общность цели: создание общества, в котором люди, несмотря на различия взглядов, интересов, обычаев, будут жить долго и счастливо в гармонии друг с другом и с окружающим миром. Для вас эта цель промежуточная на пути к Богу, для меня – конечная. Если мы, при всей несхожести наших путей, не будем выпускать друг друга из виду, сумеем сохранить взаимные симпатию и уважение, наша общая цель в обозримом будущем может быть достигнута. Согласны?

Я согласился.

Договорились, что когда-нибудь непременно встретимся, и с вокзальной площади разъехались на извозчиках в разные стороны.

Через четверть часа я уже подъезжал к своему дому в Слободском переулке. Взбежал по лестнице, поставил чемодан около перил, сверху положил дорожную сумку и позвонил в дверь, в надежде, что Алиса еще никуда не ушла, просто спит как обычно до полудня, сейчас покажется в дверном проеме и, подогнув коленки, сонная повиснет у меня на шее. За дверями было тихо. Я нагнулся, пошарил рукой под ковриком – достал ключ, открыл дверь и, не снимая обуви, прошел через гостиную в спальню. Наша большая двуспальная кровать была аккуратно застелена. Поверх покрывала высилась горка взбитых подушек, а из-под нее выглядывал уголок конверта. Я достал конверт. Он был не запечатан. Сверху в адресной строке Алисиной рукой было написано: «Люблю, любила и буду благодарна тебе всегда». Я достал из конверта письмо, развернул, подошел к окну, раздвинул задернутые шторы и стал читать.

«Любимый мой, родной Мишуля! Сегодня я должна уехать из Петербурга, попрощаться с твоей милой уютной квартирой, с Невой, нашим садом и с тобой. Быть может, навсегда. Если б ты знал, как нелегко мне далось это решение и как легко теперь, когда оно принято, писать это письмо! Легко потому, что не надо больше жить двойной жизнью. Я обрела свободу: не надо ничего от тебя скрывать и не надо, проспав с тобой до полудня и опоздав на сходку, стыдливо прятать от товарищей глаза. Я ни в чем тебя не упрекаю – ты такой, какой есть: по-другому воспринимаешь этот мир, по-другому чувствуешь, думаешь, любишь… В том, что я ухожу, твоей вины нет, но и моей тоже. Если бы я заставила себя идти по твоему пути, отреклась от борьбы, отреклась от товарищей и самой себя, я через некоторое время возненавидела бы и тебя, и нашу любовь. Нежное чувство к тебе превратилось бы в ненависть. Я не хочу превращать любовь в ненависть, не хочу делать ее пресной и скучной, как семейная жизнь бюргеров. Я хочу, чтобы в воспоминаниях о ней и у меня, и у тебя оставался свет, оставались яркие краски, поэтому ухожу.

Я знаю, как тебе больно сейчас читать это письмо, но боль не может длиться вечно – жизнь продолжается. В ней всегда есть и будет место радости. Постарайся понять меня, а значит, простить – тебе станет легче. Ты предлагал мне узаконить наши отношения. Я уже объясняла причину своего несогласия, но ты снова и снова настаиваешь на венчании. Ради нашей любви объясню еще раз.

Что может быть унизительнее законов, отнимающих у женщин избирательное право^67? Только законы, обязывающие жену повиноваться мужу^68. Дети, кухня, кирха – узаконенный обществом приговор замужней женщине. Ты предлагаешь нам обвенчаться, говоришь, что связь вне брака – блуд. Ты мучаешься тем, что нарушаешь нормы церковной морали. Тебе недостаточно того, что я рядом с тобой, принадлежу тебе вся без остатка, ты хочешь связать нас навечно. Но любовь невозможно удержать оковами – она вольная птица! Да я и сейчас люблю тебя так же горячо, как два года назад, но я не хочу сковывать любовь кандалами клятв, церковного обряда, не хочу повиноваться тебе по закону, не хочу быть приговоренной, даже если мой надзиратель и не запирает дверь камеры. Союз двоих имеет право быть только тогда, когда в основе его – свобода. Свобода уйти и свобода вернуться, свобода от ревности и свобода от требований друг к другу. Мне больно наблюдать за твоим нравственным самобичеванием. Ты весь во власти предрассудков. В будущем социалистическом обществе не будет регламентированных форм брачных отношений. Нормой станет эротическая дружба, не ограниченная никакими нормами^69. Она может перерастать в брак, если любовники того пожелают, а может оставаться коротким эпизодом в жизни каждого из них. Человек с годами меняется как внешне, так и внутренне. Меняются его вкусы, привычки. Чем более он развит, тем многограннее его пристрастия и заметнее перемены. Бессменные, застывшие браки канут в прошлое. Если двое в водовороте перемен не сумеют сберечь любовь, если потребность во взаимном общении угаснет, они легко, без взаимных упреков расстанутся. Ни церковь, ни государство не посмеют им в этом препятствовать. Единственное требование к семьям – подчиненность половой жизни интересам пролетариата^70, интересам социалистического общества. Количество детей в семье, уход за ними и прежде всего их воспитание станут общественным делом. Домашнее рабство женщин канет в Лету благодаря организации пролетарским государством общественных пунктов питания, общественных прачечных, домов престарелых, детских садов и др.

В коротком письме невозможно описать всех достоинств свободного от любых дискриминаций общества будущего. Я знаю, ты тоже приветствовал бы его приход, но тебя пугает угроза насильственных актов при смене власти. Революции можно избежать, если правящие классы, испугавшись противостоящей им силы вооруженных масс, сами передадут власть народу. Я делала и буду делать все от меня зависящее, чтобы именно так все и произошло. Но даже если этого не случится, если они посмеют противиться воле пролетариата, революционное насилие – лишь капля крови в океане крови народа, столетиями заливающей троны. Я оставляю тебе книги и брошюры Маркса, Энгельса, Плеханова, Ленина и вырезки газетных статей различных авторов. Часть из них ты видел раньше в моей библиотеке, но есть много нового.

Суждено ли нам встретиться вновь? Во мне теплится лучик надежды, что когда-нибудь ты, со своим обостренным непринятием всяческой несправедливости, освободишься от предрассудков, перестанешь осуждать и поймешь меня. Поймешь, что в обществе произвола и насилия винтовка не менее важна, чем твои молитвы. Я не строю иллюзий – ты никогда не вступишь в ряды борцов за свободу, но если б ты смог принять меня такой, какая я есть, перестал навязывать свою веру, перестал называть флаги революции красными тряпками… Ну вот – теперь я предъявляю тебе требования. Прости, у меня просто расшатались нервы. Могут ли люди принимать друг друга такими, какие они есть, без всяких требований друг к другу? Давай подумаем над этим. Если это возможно, то у нашей любви есть все шансы вспыхнуть с новой силой.

Любящая тебя Лисочка».

Перечитав письмо дважды, я положил его обратно в конверт, отошел от окна и, присев на кровать, закрыл глаза. В душе не было ни обиды на Алису, ни злости на революционерок, забивших ее голову марксистскими байками. Мне не о чем было сожалеть – я делал все возможное, чтобы ей открыть очевидную для меня самого истину – свобода может быть только там, где Бог. Мир без Бога – бессмысленное чередование причин-следствий, гигантская запрограммированная машина, в которой нет места творчеству, вдохновению, нет места любви. Ибо любовь – это не инстинкт и не чувство, а сама суть существования. Любовь – это Бог. Мир без Бога – это мир без любви.

Потом на меня навалилось щемящее чувство грусти, постепенно перерастающее в глубокое сострадание к Алисе. Сострадание сменилось тревогой. Тревогой за весь наш мир, так далеко ушедший от евангельских заповедей, все быстрее и быстрее скатывающийся в бездну безверия и насилия. Где-то там, на краю пропасти стоит маленькая, хрупкая женщина с винтовкой наперевес – моя Алиса.

Я открыл глаза. Надо незамедлительно что-то предпринимать, иначе ее ждет гибель! Прежде всего я должен найти Алису, а дальше с Божьей помощью уберечь от падения. Но где искать? У ее матери в Устюжне? Вряд ли. Ксения Алексеевна говорила о Коллонтай. Коллонтай для Алисы – идол, достойный поклонения. Вот с кем она сейчас!

Я встал с кровати, подошел к божнице, опустился на колени и начал горячо молиться, чтобы Спаситель помог рабе Божьей Александре (имя, данное Алисе при крещении) обрести веру и защитил от дурных людей. Помолившись, постоял некоторое время в молчании, а затем вышел на лестничную клетку за оставленным перед дверьми багажом. Занес в квартиру. Раскрыл дорожную сумку и достал лежащие сверху баночку борковского меда и письмо от Ксении Алексеевны Морозовой к Марии Валентиновне Ватсон. Ксения Алексеевна дала мне мед и письмо перед самым отъездом, с просьбой передать все тетушке. Что ж, мудро придумано. Секунду поколебавшись, я просунул ладонь во внутренний боковой кармашек сумки и достал из него нательную иконку – миниатюрный образ Богоматери «Всех скорбящих Радость с грошиками»[71] на тонкой золотой цепочке, декорированный цветной эмалью. Захлопнул чемодан, положил образок во внутренний карман дорожной куртки, а мед и письмо в холщовую сумку и, перевесив ее на лямочке через плечо, отправился по указанному на конверте адресу.

Революционерки

Визит к Ватсон занял добрых два часа, так как тетушка Ксении Алексеевны отнеслась ко мне с подозрением. Даже мед и письмо племянницы не смогли растопить ее душу. Пришлось проявить максимум терпения и такта, чтобы заслужить доверие. Результатом были два адреса, по которым, по предположениям Марии Валентиновны, могли в Петербурге скрываться от полиции Алиса и Коллонтай. По одному из адресов проживала Зоя Шадурская – давняя подруга Коллонтай, по другому – Татьяна Львовна Щепкина-Куперник^72, поэтесса, переводчица и тоже подруга Коллонтай.

Второй адрес был ближе, поэтому я решил вначале заглянуть к Щепкиной-Куперник.

Дверь квартиры, со словами: «Иду, Коленька, иду» и радостной улыбкой на лице, открыла молодая пышнотелая женщина. В левой руке она держала большой черный зонтик. Увидев меня, женщина подалась назад, улыбка исчезла:

– Ой, я думала, муж за зонтиком вернулся – гроза собирается. Вы, собственно, к кому?

Я представился. После упоминания имен Ксении Морозовой и Марии Ватсон Татьяна Львовна решилась наконец пригласить меня внутрь квартиры.

Мы прошли в гостиную и сели в кресла напротив друг друга.

Я рассказал о цели визита. Она ответила, что понятия не имеет, по каким адресам сейчас скрываются Коллонтай и Алиса. Затем постаралась меня убедить не ходить к Зое Шадурской. «В полиции знают, что Шадурская – подруга Коллонтай, за ее квартирой установлена слежка. Лучше там не появляться».

Я поднялся с кресла и собрался было откланяться, но Татьяна Львовна меня остановила:

– Присядьте. Я не знаю, у кого прячется ваша Алиса, но знаю, где она будет через … – она на секунду замешкалась, бросила взгляд на висевшие над секретером часы, – через часик с небольшим. Хотите с ней встретиться?

– Разумеется! – ответил я, не задумываясь.

– Время на разговоры будет ограничено – минуты три-четыре, не больше.

– Маловато, но лучше, чем ничего.

– Вам надо будет передать ей небольшой саквояж.

– С пулями и наганами?

– Таблицы статистических данных, сводки отчетов, несколько брошюр, газетные вырезки – материалы для книги о социальных основах женского вопроса^73.

– Алиса собирается писать книгу???

– Вы задаете слишком много вопросов. Книгу пишет Александра Коллонтай. Согласны или нет?

Какой парадокс судьбы – чтобы встретиться с любимой женщиной, я должен помогать человеку, укравшему ее у меня! Выбора не было, я согласился.

Видя мое удрученное состояние, Татьяна Львовна угостила меня чаем.

– Почему вы так плохо настроены в отношении Шурочки Коллонтай? – прихлебывая чай из блюдечка, задала она неожиданный вопрос.

Я удивился ее проницательности и в ответ пожал плечами.

– Я знаю почему, – ответила она за меня. – Вокруг ее имени ходит так много сплетен. Но главное вы, мужчины, привыкли видеть в женщинах существа зависимые, а Шурочка ни от кого не зависит и других женщин, таких как Алиса, учит ценить вкус свободы.

– Мы все в той или иной степени зависим друг от друга, – парировал я.

– В общем плане – да. Но кто сделал Шурочку Домонтович революционеркой? Вы думаете, Маркс с Лениным? А я вам скажу, что в первую очередь – деспотизм отца и беспочвенные претензии кавалеров! Встречи с Плехановым, Лениным и другими революционерами помогли ей найти путь, но поиск пути начался много раньше, с осознания личной несвободы. У нас есть немного времени, и, если вы не возражаете, я употреблю его на то, чтобы помочь вам, через образ Шурочки Коллонтай, понять нас, современных женщин.

Я не стал возражать.

– Вы слышали нашумевшую историю с генералом Тутолминым?

– Не припомню.

– Тутолмин в свое время был самый завидный жених Петербурга: генерал, адъютант императора Александра III, красавец. О его храбрости ходили легенды. Они встретились с Шурочкой в Ялте, говорили о политике, литературе, истории. Генерал декламировал стихи, цитировал классиков. И однажды на балу сделал Шуре предложение. Шура была счастлива, но, вернувшись в Петербург, узнала, что императорский адъютант, до того как сделать предложение ей, уже обо всем договорился с ее отцом, генералом Домонтовичем. Разгневанная тем, что ей в этой истории отвели роль пешки, она в резких тонах отказала генералу. О предложении Тутолмина, равно как и о том, что ему отказали, быстро узнал весь Петербург. Шура сделалась знаменитой и даже удостоилась быть представленной императрице. Думаете, отец Шурочки из случившегося извлек какой-нибудь урок? Ничуть – он упорно не хотел видеть в дочери свободную, независимую личность, упорно отказывал ей в праве самостоятельно решать: с кем жить, кого любить, кому отказать. Уж вы извините, но таковы все мужчины.

– Дело не в мужчинах, – возразил я. – Таковы традиционные взаимоотношения родителей и детей. В основе их – опыт поколений и желание родителей помочь чадам устроить судьбу. Разумеется, делать все надо с любовью.

– Да уж такая любовь, что от объятий задыхаешься! – возвысила голос Татьяна Львовна. – А вы, я имею в виду мужчин, в ответ еще туже затягиваете петлю. Разве не так?

Я пожал плечами.

– Так и только так! Слушайте дальше. Генерал решил отохнуть в Тифлисе. Шурочка уезжать из столицы не хотела, но генерал настоял на своем. В Тифлисе она познакомилась с Владимиром Коллонтаем, своим троюродным братом. Молодые люди часами гуляли по городу, катались верхом на лошадях. Владимира угораздило влюбиться в Шурочку, и после отъезда Домонтовичей из Тифлиса, влекомый страстью, он отправился следом за ними в Петербург, где поступил в Военно-инженерную академию. Они снова виделись чуть ли не каждый день. И как вы думаете, что сделал отец Шуры, узнав о романе дочери?

Я снова пожал плечами: светские сплетни меня никогда не интересовали.

– Он вызвал к себе племянника и без обиняков заявил: «Вы для нее не пара!»

Владимиру отказали от дома. Шурочкину судьбу снова решали за ее спиной, как судьбу рабыни! Никаких нежных чувств к воздыхателю Шурочка не испытывала, но, чтобы доказать отцу свое право на независимость, она приняла предложение не любимого ею мужчины и вышла за него замуж. Сама накинула на себя петлю как знак протеста против деспотизма и насилия!

– Ее никто насильно под венец не толкал, – попытался я вступиться за незнакомого мне генерала Домонтовича. Но этим только сильней распалил свою собеседницу.

– Дух несвободы, дух крепостничества – вот чем пропитаны вы, мужчины! И если этого не поймете, вам никогда не удастся познать радость свободного союза со свободной, не закрепощённой женщиной! Слушайте дальше. Свадьба Александры и Владимира была омрачена инцидентом: за час до венчания Шура узнала, что ее учитель, 50-летний Владимир Острогорский, также влюбленный в нее и надеявшийся на взаимность, отравился угарным газом. В последний момент горе-самоубийцу удалось спасти, но он навсегда остался калекой. С первым вздыхателем Александры, Ванечкой, сыном генерала Драгомирова, дело вышло похуже – тот застрелился из отцовского пистолета. Покончил с собой назло Шуре, из-за того, что та отказала ему во взаимности. Это же надо, какое самомнение, какие у мужчин претензии – никому нельзя им отказать! Отцы хотят, чтобы дочери подчинялась родительской воле, кавалеры требуют от дам, по примеру Авроры Дюдеваль, не отказывать в «стакане воды»[74]. Никто не желает…

– Зачем вы все это рассказываете? – перебил я словоохотливую защитницу эмансипации.

– Затем, чтобы вы поняли нас, поняли, что женщины, и ваша Алиса в том числе, такие же свободные личности, как и вы, мужчины. Согласны?

Я промолчал. Трудно поддерживать светский разговор, когда в голове царит круговорот мыслей об Алисе, а сердце разрывается на части от предчувствия неизбежной разлуки и возможного окончательного разрыва отношений.

– Я вас понимаю, – по-своему истолковав мое молчание, с горькой усмешкой на губах произнесла Татьяна Львовна. – Трудно отказываться от стереотипов, привилегий. Поймите наконец и вы, что союз свободных и равных людей неизмеримо более сладок и одухотворен, чем союз рабыни и хозяина.

Я молчал. Она тронула меня за руку, пытаясь вернуть в русло беседы. Но у меня не было сил отвечать ей.

– Вернемся к Шурочке, – продолжила она после минутного колебания. – Шурочка никогда не была и не будет «стаканом воды». В отношениях с мужчинами она прежде всего ищет любви, понимания, уважения. Поскольку на брак с Владимиром Шурочку толкнуло чувство протеста, то она, естественно, пыталась утолить жажду любви где-нибудь на стороне. И тут подвернулся приятель мужа по академии Александр Саткевич. Молодожены пригласили его в свою квартиру и стали жить коммуной. Последнее время модно увлекаться сразу двумя, вот Шурочка и увлеклась. Вы же знаете: Чернышевский, Байрон, Гете тоже прошли через это. У всех у нас, если и не было такого опыта, то уж наверняка мелькали мысли его испытать. Разве не так?

Я продолжал молчать.

– Ах, какие вы мужчины скрытные! Ну, слушайте дальше. Вскоре у Шурочки с Володей родился сын. Впрочем, виновата, он родился еще до Саткевича. – Татьяна Львовна на миг задумалась, припоминая, что было раньше, потом махнула рукой: – Ах, неважно. Главное, что вынужденная с головой окунуться в семейный быт, Шурочка поняла – все эти мещанские интересы: семья, уход за ребенком – не для нее. Сына она передала на попечение своих состоятельных родителей и, бросив наконец постылого мужа, отправилась за границу. У нее завязались дружеские отношения с Розой Люксембург и четой Плехановых. Они открыли ей глаза на главенствующую роль пролетариата в построении свободного от эксплуатации человека человеком общества. Она поняла, что женский вопрос не может быть решен вне общей борьбы угнетенных классов против поработителей. После расстрела демонстрации 9 января 1905 года она вышла на петербургские улицы и активно включилась в революционную борьбу: выступала на митингах, призывала рабочих бороться за свои права, вооружаться. На одном из рабочих собраний она познакомилась с Петром Масловым^75. Хоть тот и был противником Шуриного кумира, Ленина, отчаянно перевирая в спорах слова вождя большевиков, и к тому же обремененным семьей…

– Судя по времени, нам остается не более сорока минут до встречи с Алисой, – перебил я рассказчицу. – Мы успеем?

Татьяна Львовна подняла глаза к часам.

– Что ж вы раньше меня не остановили? – возмутилась она. Поднялась из кресла, засуетилась, стала что-то искать, потом махнула рукой, чтобы я бежал на улицу и ловил извозчика. Спустя несколько минут сама выбежала из подъезда, держа в руках небольшую дорожную сумку, и мы поехали к Финляндскому вокзалу. По пути Татьяна Львовна проинструктировала меня, как и где состоится встреча. Я должен подойти к третьему вагону поезда «Санкт Петербург – Гельсингфорс» ровно в 13.10 – ни раньше, ни позже. На шее у меня будет повязан голубой платок, саквояж необходимо держать в левой руке.

– Если заметите, что за вами следят, переложите саквояж в правую руку или снимите с шеи платок. Алиса подойдет через две минуты.

– А если не подойдет? – забеспокоился я.

– Возвращайтесь обратно вместе с саквояжем. Если задержит полиция – вы ни меня, ни Алисы не знаете. Объясните, что по просьбе незнакомой пожилой женщины помогали ей нести саквояж. Она шла немного сзади, а потом куда-то делась.

– А что за женщина?

– Вот дуралей! Никакой женщины нет – для конспирации!

Извозчик с криком «По-о-берегись!» влетел на привокзальную площадь и остановился у кромки тротуара рядом с главным входом. Татьяна Львовна повязала мне на шею голубую косынку, сунула в руки саквояж и буквально вытолкнула на тротуар:

– Бегите, а то опоздаете!

Когда я выбежал на перрон, вокзальные часы показывали 13.05. Я постоял, отдышался и неторопливо пошел к третьему вагону, временами оглядываясь – нет ли слежки. Вокруг царила обычная перед отходом поезда суета. Никому до меня не было никакого дела. Чтобы не подойти к вагону раньше времени, пришлось сделать две небольшие остановки, как бы для отдыха. Наконец вот он – третий вагон. Я остановился, поставил на перрон саквояж и стал смотреть по окнам, в надежде увидеть Алису. Потом вспомнил, что саквояж надо все время держать в левой руке. Быстро поднял, огляделся по сторонам, и тут из вагона вышла Алиса. Ни слова не говоря, она подбежала ко мне, обхватила за шею двумя руками и, подогнув коленки, повисла, подставляя губы для поцелуя.

– Алиса, мы не одни, неудобно перед людьми, на нас могут смотреть, – прошептал я и согнул голову, освобождаясь от ее рук.

Она встала на ноги, слегка отстранилась, потом поднялась на цыпочки, протянула ладонь и взъерошила на моей голове волосы:

– Глупенький, когда ты рядом, для меня больше никого не существует. Как я рада, что ты с нами. Не ожидала!

Я достал из кармана дорожной куртки миниатюрный образок Богоматери и протянул ей:

– Возьми, эта маленькая иконка защитит тебя от всех напастей.

Алиса приняла подарок, повертела в руках, подняла на меня глаза:

– Спасибо.

Помолчав, добавила:

– Красивая.

Приложила иконку к груди, полюбовалась ей, и, немного поколебавшись, попросила застегнуть сзади цепочку.

Я стал застегивать и неожиданно почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, встретился глазами с мужчиной средних лет в серой поношенной кепке, который уже давно крутился возле вагона, всматриваясь в лица пассажиров. Мужчина отвел взгляд и побрел вдоль поезда, выискивая кого-то за окнами.

Заправив иконку под ворот платья, Алиса перехватила из моих рук саквояж – мне показалось, что в ее глазах блеснули слезы, – и медленно пошла к дверям. Поднявшись по ступенькам, оглянулась и произнесла:

– Жаль, что ты не с нами, но я все равно тебя очень и очень люблю.

– Я тоже тебя очень-очень люблю, – крикнул я. – Прости меня непутевого! Пиши!

Поезд тронулся, она ничего не ответила и, прежде чем скрыться в глубине вагона, кротко и печально улыбаясь, помахала рукой

Отец Петр

Проводив взглядом уносящий от меня Алису поезд, я вернулся к главному входу в здание вокзала. Татьяны Львовны на площади не было, но я не опечалился – мне нужно было какое-то время побыть с самим собой. Надвигавшаяся было гроза прошла стороной. Филер, который крутился около вагона, увязался за пышнотелой женщиной средних лет, вероятно, только что проводившей кого-то на отошедший поезд. Я пошел в другую сторону.

Некоторое время бродил без цели, без мыслей по улицам, потом вышел к Александровскому мосту. Ветер гнал по Неве барашки волн. Я спустился к воде. Постоял на берегу реки. Что-то было общее у нас с ней. В какой-то миг я почувствовал себя рекой. Сколько в моей жизни было мыслей, чувств, желаний. Они вздымались, как эти гонимые ветром волны, потом наступал кратковременный штиль. Все, что было таким значимым в детские годы – поломка самоката, обида на школьного товарища, – как прошлогодняя вода кануло в Лету. Потом были волнения перед экзаменом по химии, мелкие и большие потери, суета с переездом. Все казалось таким огромным. Ничего этого больше нет. Прошлое осталось позади, неподвластное мне, неподвластное никаким переживаниям, а будущего еще не существовало.

Кто Я? Этот исчезающий между прошлым и будущим миг? Нет. Эти воспоминания? Нет. Мысли, чувства, желания? Нет, нет, нет. Все, что приходит, будоражит, кажется значимым – это волны на поверхности воды. Я что-то другое – глубина; то, что остается неизменным, объединяя в единое целое младенца в колыбели, петербургского студента и расставшегося с любимой женщиной мужчину.

Человеческое «я» огромно, безгранично – вбирает в себя мысли и чувства, простирающиеся за пределы времени и пространств, и оно неуловимо – тоньше тончайшего. Оно – ничто. Более того, «я» только тогда и становится всем, когда ощущает свою неуловимость. Когда человек опустошается от внешнего – дум, переживаний, любых отождествлений. Когда он становится чистым и невинным, полым и пустым, готовым все принять и все отпустить, как вечно новая вода в реке, как ребенок.

Боже мой, как об этом просто и до предела ясно сказано в Евангелии – будьте как дети^76!

Я просил ее простить меня, но мне не в чем себя винить. Не в чем винить и Алису – мы оба жертвы нашего безбожного времени, его нравов, его писанных и неписанных законов. Я сделал все, чтобы спасти ее, и она обязательно спасется – она чище, искреннее меня. Рано или поздно она придет в церковь, об этом после знакомства с ней говорил и отец Петр^77.

Молиться надо не за нее и не за себя, а за всю Россию, за весь мир. Чтобы люди не почитали зло добром, чтобы благими целями не оправдывали ложь, насилие и их апофеоз – революцию. Первыми в ряду сил добра, защищающих и возвеличивающих традиционные нравственные ценности, стоят монастыри. Значит, отныне мое место там, среди воинов Христовых – спасать Россию, спасать мир.

Уйти в монастырь – эта мысль моментально завладела всем моим существом. Следом за ней потянулся целый рой других: о том, что надлежит завершить все незаконченные дела, распорядиться имуществом, попрощаться с друзьями… Неожиданно вспомнилось, что со вчерашнего вечера я ничего не ел, кроме кусочка колотого сахара и маленькой сушки с чаем у Татьяны Львовны. Желудок властно требовал уважить его. И все же я решил вначале встретиться с отцом Петром, священником новой Скорбященской церкви, рассказать ему о своем решении, испросить благословения.

В церковь я успел еще до начала вечерней службы. Однако подойти к отцу Петру было невозможно – он был окружен плотным кольцом прихожан, вероятно, работниками окрестных заводов, потому что разговор шел о распространяемых в цехах и мастерских прокламациях, призывающих к забастовке.

Я помолился у святых икон, постоял в благоговейном молчании перед чудотворным образом «Всех скорбящих Радость с грошиками», мысленно испрашивая у Богоматери защиты от суетных желаний и мыслей. Потом началась всенощная. Только глубоким вечером мне удалось подойти к отцу Петру. Мы уединились в ризнице.

Выслушав меня, он закрыл глаза и, помолчав несколько секунд, ответил:

– Я не могу дать тебе благословения на монашеский подвиг. Решение твое слишком скороспелое, не выстраданное. Источники его поверхностны: «Ах, меня бросила Алиса» и гордыня.

– В чем тут гордыня?

– Ты возмечтал, ни больше ни меньше, как спасти Россию. В монастырь приходят за другим. Монах с Божьей помощью послушанием, постом и молитвами очищает душу, добровольно становясь орудием Христа. «Господи, помилуй» уступает место возвышенному «Да будет воля Твоя!». Монах живет в Господе, а не навязывает Ему своих идей, пусть даже самых благородных и возвышенных, которыми полна сейчас твоя голова. И потом, ты потратил годы на то, чтобы стать квалифицированным инженером. Эти годы будут брошены коту под хвост. Ты подумал об этом?

– Когда страна на грани гибели, необходимо все бросить и спасать страну.

– Кто тебе сказал, что Россия на краю гибели? Да, у нас, как и в других развитых странах, в сознании некоторых людей произошел перекос: духовность оттеснена на второй план, уступив место алчности. Но большинство россиян не таковы. Христианские ценности остаются незыблемым фундаментом общества. Сегодня перед вечерней службой я разговаривал с рабочими и их женами – какие светлые люди!

– А разве не эти люди, не их братья и сестры три года назад шли за Гапоном^78 с петицией^79 к царю, разве не они возводили на улицах баррикады?

– Георгий Гапон – боль нашей церкви. Им тоже двигала гордыня. Он тоже мнил себя спасителем России – вождем пролетариата! При этом сеял в сердца паствы семена ненависти. К сожалению, часть из них дала свои ядовитые всходы. Жало ненависти потянулось и к православной церкви, поскольку она посмела поднять голос в защиту традиционных общечеловеческих ценностей, в защиту мирного, доброжелательного диалога всех противоборствующих сторон. В адрес церкви посыпались обвинения в том, что она находится в услужении у господствующих классов. Число прихожан снизилось. Я ходил в дома рабочих. Разъяснял, что угрозы и насилие ни к чему другому, кроме как к ответным угрозам и насилию, привести не могут; что решение «рабочего вопроса» надо искать не в вооруженной борьбе и отрицании Бога, а в духовном подъеме населения, принятии христианских ценностей как основы миропорядка, основы взаимоотношений между работниками и работодателями. «В народ» пошли и другие священники. В результате сегодня число прихожан не только восстановилось, но и возросло даже по сравнению с предреволюционными годами. Рабочие окрестных заводов со слезами благодарят Господа за явленную им благодать, за очищение сердец от скверны. Гапон – вчерашний день. Сегодняшняя Россия встала на путь духовного исцеления, и если мы всем миром поддержим это начавшееся возрождение духовности, баррикады навсегда останутся в прошлом!

– Вы чересчур оптимистичны и судите обо всех петербуржцах и всех россиянах по прихожанам своей церкви. Но у меня нет другого выбора, как только смириться, – ответил я и поднялся, намереваясь тотчас откланяться.

Он остановил меня движением руки:

– Вижу, не убедил. Но пойми: я даю тебе время все взвесить, – он снова замолчал, отпустив голову, потом распрямился, поднял на меня глаза: – Подумай еще вот над чем: ты привык, что с тобой рядом находится любимая женщина, привык к нежности и ласкам. Понимаешь, о чем я говорю? В монастыре женщин не будет. Задумывался ли ты над этим?

– Страсть можно побороть. Она сильный враг, но и я настроен решительно.

– Душа «борца со страстями» и душа сластолюбца в равной степени заполнены мыслями о блуде. Тьму кулаками не разгоняют. Истинным монахом может стать лишь тот, чье сердце заполнено светом любви ко Христу так, что нет в нем темных уголков, нет места земным страстям. При свете солнца свечи не нужны. Бесстрастие – по силам ли оно тебе?

Я обратил взор внутрь: в душе поднималась волна протеста – меня, взрослого самостоятельного человека учат азбучным истинам. Но такие ли они азбучные, если до сих пор не стали частью меня? Я не нашелся, что ответить батюшке.

– Что-то еще тебя беспокоит? – спросил он

В памяти почему-то всплыло утро сегодняшнего дня: письмо Алисы, груда оставленных ею книг, ядом которых она отравлена. Не было бы всей этой подпольной литературы – жили бы с ней сейчас в любви и согласии спокойной семейной жизнью.

– Я сегодня буду жечь в печи книги, – озвучил я неожиданно пришедшую в голову мысль.

– Жечь книги???

Я объяснил батюшке причину.

– Ты снова хочешь разгонять тьму кулаками, – ответил он. – Авторы крамольных книг мечтают об обществе равных прав, обществе, свободном от алчности и жадности капиталистов; они всеми силами стремятся к свету. Что в этом плохого? Разве не к этому же стремится и церковь? Разве не стремление к всеобщему счастью привлекает в ряды революционеров умных, образованных людей и честных тружеников – рабочих, крестьян? Разве не ради этих высоких целей Алиса отказывается от личного счастья? Разве ты не желал бы сам жить в таком обществе?

– Не желал бы.

– Почему?

– Они отвергают Христа.

– Да! Их беда в том, что, стремясь к свету, они отвернулись и удаляются от его источника. Заблудились в лабиринтах новомодных идей. Обманулись теориями об очищающем огне революции, о сладости анархии, всеобщей эмансипации, необходимости установления диктатуры пролетариата, правомочности террора угнетенных против угнетателей и тому подобных изобретениях воспаленного ума. А почему?

– Земная церковь сама не без грехов. И пьянство, и мздоимство, и страсти греховные разъедают не только души мирян, но и священнослужителей. Однако если про мирянина посудачат и оставят, то про священника раздуют на всю страну. Вот люди и теряют веру, ищут иных путей.

– В какой-то степени ты прав: неразвитый ум склонен отождествлять идею с ее носителями, церковь с попами. Грубо говоря: раз наш поп пьет или сквернословит – значит, Бога нет! Примитивный, но распространенный взгляд на религию. Но не это главное. Гордыня! Вот что создает революционеров. Мы знаем, как надо! Революционеры возомнили себя богами, имеющими право разрушать и создавать миры. Весь мир насилья мы разрушим! Бог для них конкурент, помеха. «Да будет воля Твоя» не вписывается в сценарии революций. Отсюда и ненависть к религии, и террор, и призывы к восстанию, и готовность не только самому умереть за свою идею, но и убить других, думающих по-другому, мечтающих о другом. Обманувшись сами, авторы крамольных книг невольно обманывают своих читателей. Но жечь их книги означает уподобляться им. Это бессмысленно. Стань светом – и тьма исчезнет. Лучшее орудие против лукавого – преданность Христу и молитва. Вера очищает общество от жадности и других пороков. Вера обеспечивает подлинное равенство, подлинную свободу всех граждан. Пред Богом все равны. Ты согласен?

Я молчал.

– Если тебя беспокоит нахождение в квартире запрещенных цензурой книг, – подвел итог нашей беседы батюшка, – отдай их мне. Я найду время и познакомлюсь с ними. Постараюсь лучше понять чувства и мысли тех из прихожан, кто подпал под обаяние изложенных в них теорий и идей. Это подскажет мне, каким путем выводить заблудшие души из лабиринтов. Договорились?

Я ответил согласием.

Неожиданная встреча

Выйдя из храма, я сразу оказался в окружении многолюдной толпы. Из случайно подслушанных фраз, обрывков разговоров нетрудно было догадаться, что собравшиеся ожидают Матронушку-босоножку^80, вернувшуюся на днях в Питер то ли с Валаама, то ли еще откуда. На периферии сознания мелькнула мысль: «Может, и мне, как Матронушке, раздать все нищим, жить свободно, не обремененным никакими заботами, уповая на волю Божью? Никого ни о чем не просить, ни от кого не зависеть, ни перед кем не отчитываться. Жить, как птицы небесные. Не к этому ли нас призывает Евангелие^81? Господь наделит меня даром врачевания заблудших душ. Ко мне босоногому, в залатанных, но безупречно чистых одежках, потянутся очереди страждущих …В таких мечтаниях я медленно брел вдоль берега Невы в сторону лавры, как вдруг услышал женский крик:

– А-а-а-а-а! Убива-а-ют!!!

Продравшись через кусты, я увидел у кромки воды крепкого сложения молодого парня в лихо сдвинутом на чуб картузе и модной алого цвета рубахе-косоворотке, пинающим сапогами распростертую у его ног женщину. Раздумывать было некогда. Я налетел на него с разбегу всем телом и повалил в воду. Однако парень оказался сильнее и спустя несколько секунд не только вырвался из моих объятий, но и подмял под себя, норовя удержать мою голову под водой. Я начал захлебываться, и, наверно, ему удалось бы меня утопить, если б неожиданно с берега на этого детину не навалился другой мужчина. Вдвоем, после непродолжительной возни, мы уложили парня лицом в землю, заломили руки за спину и стали их вязать рукавами сорванной с него рубахи.

Но тут на нас неожиданно обрушился град ударов. Недавняя жертва детины, придя в себя, нашла где-то палку и с криками: «А-а-а-а-а! Ироды! Не троньте его!!!» принялась мутузить нас.

Прикрывая головы руками, пригнувшись, мы отбежали в сторону. Женщина, бросив палку и причитая: «Мишенька, зазноба моя, что ж эти ироды с тобой сделали!», склонилась над своим поверженным хахалем, развязала ему руки и помогла сесть. Детина, весь еще в пылу схватки, оттолкнул ее от себя, бормоча что-то невразумительное, но потом обмяк, поднял валявшийся рядом в траве помятый картуз, натянул на чуб, склонил голову на грудь женщины и… разревелся.

Женщина, одной рукой прижимая голову парня к груди, повернула к нам свое лицо, подняла другую руку вверх и, грозя кулаком, прокричала:

– У-у-у, хулиганье! Полиции на вас не хватает!

Переглянувшись, мы с моим спасителем, не сговариваясь, пожали друг другу руки и поднялись от реки по склону вверх к Шлиссельбургскому шоссе. Там при свете фонарей оглядели себя, познакомились. Я сказал, что живу в двух шагах отсюда и предложил пойти ко мне, обсохнуть после купания, залечить синяки и попить горячего чая. Он согласился.

Дома я нашел для Ильдуса, так представился мне мой спаситель, приличный, по размеру халат и оставил одного в гостиной, а сам прошел на кухню развесить над плитой мокрую одежду и приготовить что-нибудь к чаю. Вернувшись с чайником и сладостями в гостиную, я застал его разглядывающим висевшие на глухой стене в рамочках фотографии моих родственников и друзей.

– Это кто? – спросил он, показав на одну, где священник в черном подряснике держал за руку босоного мальчугана.

– Это Петр Кондратьевич Дьяконов, когда-то заменивший мне умершего отца, – ответил я, ставя поднос со сладостями и чайник на стол.

– А это я, – сказал Ильдус, ткнув пальцем в фигурку босоногого мальчугана.

Несколько секунд мы с удивлением смотрели друг на друга, затем крепко обнялись. Вот ведь как бывает: друзья детства целый час общались как чужие, и вдруг – будто шоры спали с глаз.

Посыпались взаимные вопросы: «А помнишь? А как ты?» Неожиданно Ильдус полуутвердительно спросил:

– Судя по порядку в гостиной, ты человек женатый. Не так ли?

Я задумался. Между мной и Алисой – непреодолимая стена противоречий. И все же… Она сейчас где-то на границе с Финляндией, но к ее сердцу прилегает подаренная мной иконка. Я только что пытался разрешить все вопросы уходом в монастырь, но не получил благословения. Мы пытаемся удалиться друг от друга, но необъяснимая словами духовная связь по-прежнему притягивает нас друг к другу. Женатый ли я человек, если таинство венчания не скрепило наш союз? Могу ли я назвать себя холостяком, если сердце отдано ей?

– Давай наконец сядем за стол, – предложил я Ильдусу и разлил по чашкам чай. В детстве этот парень преподал мне урок мужества и веры. Может, и сейчас поможет как-то найти выход из тупика?

Мы сели за стол. Я пододвинул гостю розетки с медом и вареньем, вазочку с мятными пряниками. Некоторое время оба молча наслаждались чаепитием, а потом, когда чашки опустели в третий раз, я рассказал ему историю своей любви, поведал о письме Алисы, о короткой встрече с ней на перроне, о беседе в церкви с батюшкой и недавних мыслях об юродстве. Он долго молчал, потом сказал:

– Вряд ли я смогу посоветовать тебе что-либо конкретное в разрешении этой патовой ситуации. Но что-то похожее было и у меня. Позволь рассказать?

– Не только позволяю, но и настаиваю, – с жаром воскликнул я.

Ильдус рассмеялся, но не стал охлаждать мой пыл.

– Помнишь Анюту Белобровцеву, внучку тети Нюры? – спросил он, переворачивая стоявшую на блюдце чашку вверх дном.

– Рыжую задаваку, с длинной косой?

– Я бы не сказал, что она задавака. Впрочем… Она моя жена.

– Анютка Земскова?

– Ну, да. А что тут такого?

Внучку тети Нюры, с ее усеянным веснушками лицом и никогда не закрывавшимся ртом, вряд ли можно было причислить к числу деревенских красавиц, но я деликатно соврал:

– Ничего. Симпатичная была девчонка.

– На нее многие парни заглядывались, но она выбрала меня, – успокоившись, продолжил Ильдус.

– Но давай договоримся так: впредь я буду говорить, а ты не перебивай, чтоб с мысли не сбить. Закончу – тогда, пожалуйста, и вопросы, и комментарии – все, что душе угодно. Договорились?

Я согласился.

О вере и любви (рассказ Ильдуса)

Когда вы все – и ты, и Женька, и Вася Цыцын – разлетелись: кто в Петербург, кто в Мологу – у меня в деревне среди ровесников не осталось близких друзей. Как-то на улице меня встретил ваш батюшка, пригласил на чай. За чаем сказал, что им вдвоем с матушкой в осиротевшем доме грустно. Я стал снова захаживать в ваш дом. Петр Кондратьевич давал мне разные книжки, а когда я возвращал прочитанное, спрашивал: что понравилось, что нет. И Анюта тоже забегала в гости к батюшке. Иногда мы втроем обсуждали какую-нибудь книгу. Вечерами я провожал Анюту до калитки. Чтобы наговориться всласть, мы не шли прямо к дому бабы Нюры, а делали круг до реки и обратно. Как-то случайно столкнулись недалеко от Шестиного брода с моим отцом, и я познакомил его с Анютой. Он разрешил ей помогать мне в конюшне и выгуливать лошадей. Потом отец решил отдать меня в подручные своему брату, дяде Атаулле, живущему в Петербурге. Когда я прощался с Анютой, она неожиданно расплакалась, а я вдруг понял, что не смогу без нее жить, и крикнул уже из отъезжавшей кибитки, чтоб ждала меня, что через год вернусь разбогатевший и зашлю сватов.

Разбогатеть мне сильно не удалось, но удалось приобрести другой капитал – умение торговать лошадьми и доверие дядюшки. Ровно через год он отпустил меня сроком на десять дней навестить отца с матерью. Переступив порог родного дома, я упал родителям в ноги и стал просить благословения на брак с Анютой. Хотя Коран и позволяет мужчинам-мусульманам брать в жены женщин из числа «людей Писания» (христианок, иудеек), но это считается предосудительным. Родители не соглашались. К тому же у них была на примете для меня девушка из мусульманской семьи. Я сутки отказывался от еды и питья. Наконец мать сжалилась, уговорила отца не быть столь категоричным и пойти мне навстречу при условии, что рожденные в браке дети будут мусульманами^82.

Однако родители Анюты отказались благословить наш союз: они не желали иметь внуков мусульман, не желали, чтобы их дочь вступала «в греховную связь с иноверцем»[83]. Анюта, плача, стала просить от них благословения на уход в монастырь. Родители накричали на дочь, сказали, что незамедлительно найдут другого жениха – Витьку Горохова или одного из братьев Перуновых – и силой выдадут замуж. В ответ она заявила, что если ее насильно выдадут за другого, она до конца дней своих останется девицей. А коли маменька с папенькой со свечками у кровати стоять будут, то руки на себя наложит.

Страсти накалялись. Мой короткий отпуск подходил к концу. Я обратился за помощью к вашему батюшке. Петр Кондратьевич, прежде чем что-либо советовать, переговорил с Анютиными и моими родителями, а потом собрал нас всех вместе и сказал: «Из создавшейся ситуации есть два выхода. Первый – Ильдусу креститься в православную веру, и тогда все юридические преграды на заключение брака исчезнут. Второй – подождать еще годик и молиться неустанно с надеждой и верой, что Господь вразумит всех нас и устроит все наилучшим образом».

Первый вариант в категоричной форме отвергли я и мой отец. Второй – Анютины и мои родители приняли охотно, но нас с Анютой перспектива еще целый год жить в разлуке с неясной надеждой на Господа повергла в шок. Мы попытались уточнить у батюшки: какие, по его мнению, могут быть у Господа планы относительно нашего брака. «Пути Господни неисповедимы, – ответил он. – Знаю лишь одно: тех, кто исполнен любви и чист сердцем, кто неустанно трудится ради исполнения мечты, а результат трудов доверяет Господу, Он без награды не оставляет».

В день моего отъезда в Петербург Петр Кондратьевич подарил мне Библию и дал список книг, которые советовал прочитать, дабы я строил жизнь, опираясь не только на чувства, но и на знания. Анютиным и моим родителям он наказал чаще общаться, чтобы судить друг о друге не понаслышке.

Еще один год я усердно трудился у дядюшки Атауллы. Он был доволен мной, удвоил жалование. Свободное от работы время я отдавал молитвам, книгам, размышлениям.

Я открыл для себя, что все бесчисленные верования, религии, мировоззренческие доктрины можно условно разделить на две группы: ориентирующие паству на материальные богатства и ориентирующие паству на богатства духовные. Первые пытаются духовный мир и духовные богатства использовать как средства для приобретения земных благ, земной славы. Для вторых материальный мир с его дарами, проблемами и соблазнами – дарованное Господом средство возвышения человека в духе.

«Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут, но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут» – говорится у вас, христиан. И нас есть сходные тексты в наших книгах. «Богатство человека не в изобилии мирских благ. Истинное богатство – богатство души» – говорится например в Хадисе от Абу Хурайры/Муслима.

Христианство и ислам побуждают людей думать, чувствовать, жить в соответствии с высокими духовными идеалами, строить отношения с окружающим миром на основе добра, истины, красоты. Перегородки между нашими религиями небес не достигают!

Я спросил себя – нужны ли эти перегородки? Ответ был очевиден: да, нужны – ибо оберегают от искажения и утраты уникальные святыни, традиции, обряды и таинства. Но когда диалоги между представителями различных культур и религий не поднимаются выше перегородок, не умаляется ли любовь? Не истончаются ли добро, истина, красота? Не это ли мы наблюдаем сегодня не только у нас в России, но и во всем мире?

Начинается с малого – только мы (православные, католики, сунниты, шииты, иудеи …) попадем в рай! Фактически же подобные заявления – начало дороги в ад. Ад межрелигиозных войн, еврейских погромов, нестабильности. Мир нуждается не просто в веротерпимости, а во взаимной поддержке всех мировых религий, всех людей доброй воли. Это возможно только через знание и доверительное общение.

Созданные на основе взаимной любви семьи, в которых муж и жена, исповедуя различные религии, помогают друг другу расти в духе – опоры стабильности для всего общества.

Я досконально изучил подаренную мне вашим батюшкой Библию, а также познакомился с трудами и житием многих христианских святых. Я заходил в православные храмы и был очарован царящей в них благостной атмосферой. Я полюбил православие. Эта любовь расширила мое видение мира. Я сердцем ощутил, что Всевышний Аллах удостаивает своей милости не только мусульман по вероисповеданию, но всех людей доброй воли. У Аллаха много имен. Для Него все люди, творящие добро, живущие по законам любви и красоты, – единоверцы. Разнообразие исповедующих и почитающих Всевышнего религий подобно разнообразию цветов на лесной поляне. И это прекрасно!

Я написал о своем открытии вашему батюшке. Он с похвалой отнесся к моим изысканиям и в то же время очень деликатно попросил все же подумать о возможности перехода в православие – «и законодательные препоны на брак с Анютой снимутся, и для карьеры откроются широкие перспективы». Перечислил имена татар-христиан, входящие в известные дворянские сословия (Ширинские-Шихматовы, Мещерские, Аксаковы, Юсуповы, Чаадаевы и ряд других).

Я с возмущением ответил, что религия – это не продажная девка: сегодня одна, завтра другая, что она даруется человеку Богом и негоже ради благ этого мира сворачивать с пути, уготовленному для тебя Всевышним.

Петр Кондратьевич незамедлительно прислал новое письмо, в котором сообщил, что, если мы с Анютой того пожелаем, он с любовью и уважением благословит наш союз и будет сам «ходатайствовать перед епархиальным архиереем о разрешении, в порядке исключения, на регистрацию брака девицы православного исповедания с мусульманином»[84].

В следующий десятидневный отпуск я приехал в деревню с богатыми дарами для родителей невесты. Из переписки с Анютой я знал, что, выполняя наказ батюшки Петра, ее родители довольно тесно сблизились с моими родителями. Вначале их объединяло общее желание поссорить нас с Анютой, но по мере узнавания друг друга возникли взаимные симпатии, взаимное доверие. За месяц до моего приезда родители Анюты сообщили моим, что не против брака, если молодые сами не передумают. А получив от меня по приезду в подарок фарфоровый сервиз на двенадцать персон, сказали, что о лучшем зяте и мечтать невозможно.

Ходатайство к архиерею Петр Кондратьевич доставил лично и имел с ним продолжительную беседу, но в удовлетворении ходатайства ему было отказано. «Закон един для всех и не допускает исключений, – заявил архиепископ Иаков^85. – Сейчас в Синоде рассматриваются вопросы о пересмотре брачного законодательства в сторону большей терпимости к бракам православных со старообрядцами и инославными христианами, но браки между православными и нехристианами, в частности мусульманами, в принципе невозможны».

Об отказе архиерея Петр Кондратьевич рассказал мне в первый же день приезда и, предупреждая мою возможную негативную реакцию, сразу заявил: «Я обещал благословить ваш союз, и я благословлю его». Помолчав немного, пояснил: «Господь призывает нас быть служителями не буквы, но духа. Потому как все в соблюдении заповедей Божиих, а не во внешних обрядах. Не невольте друг друга менять веру отцов ваших, ибо Господь, а не человек определяет, кому какой стезей идти. Помните, что муж освящается женою, а жена освящается мужем, и этого достаточно. Ваш союз, несомненно, будет способствовать взаимному возвышению в духе. Я буду молиться за вас и ваших будущих детей».

Прошло три года. Мы с Анютой живем в Петербурге одной семьей. Брак наш благословлен нашими родителями и батюшкой Петром. Хотя законы и не позволили нам его зарегистрировать, мы счастливая пара, потому что наши сердца наполнены любовью и благодарностью. Наш сын, которого в честь батюшки Петра мы назвали Петром, юридически является незаконнорожденным. Мы крестили младенца в православной церкви, и он получил отчество по имени крестного отца – Кондратьевич. Смешно и грустно: Петр Кондратьевич Земсков – сын Ильдуса Рахметовича Хисметова. Этой осенью ожидаем рождения второго ребенка. У наших детей, будь они православными или мусульманами, всегда будет широкий взгляд на мир как на единую семью, как на цветущую поляну, на которой каждый цветок по-своему прекрасен.

Иногда мне случается слышать от татар, что, позволив жене крестить сына в православном храме, я отдалил его от Аллаха. В ответ я предлагаю выяснить, кто близок к Аллаху? Если отвечают: «Тот, кто верит, что нет Бога, кроме Аллаха, совершает намаз, жертвует в помощь бедным, соблюдает пост в Рамадан и совершил хадж», то я пытаюсь уточнить: «Значит ли это, что такой человек попадет в рай, даже если будет лгать, сквернословить, насильничать?»

Завязывается диспут. Я рассказываю евангельскую притчу о самарянине, изменив в ней персонажей на мусульманский лад: священника называю муллой, левита – улемом^86, самарянина – христианином, ну а пострадавший от рук бандитов у меня, естественно – мусульманин. Мы совместно приходим к выводу, что к Аллаху праведники, независимо от исповедуемой ими веры, ближе, чем высокомерные улемы и муллы.

«А что такое праведность?» – спрашиваю я и напоминаю хадис от Вабиса ибн Мабада: «Праведность – это то, что не беспокоит душу и сердце, а прегрешение – это то, что недобро шевелится в душе и тяжело мечется в груди».

Покой в душе, удовлетворенность равно знакомы и мусульманам, и христианам – всем людям. Значит, праведником может быть даже атеист. У Бога нет религий. Ему ничего от нас не надо – ни веры, ни безверия. Ислам, иудаизм, христианство, дарованы Им из любви к людям в разные времена и в рамках разных культур, – средства для совершенствования духа. Но когда мы, вместо того, чтобы приняв с благодарностью дарованное нам, идти по указанному Им пути, начинаем копаться в чужих дарах, сравнивая с нашим, выискивая в чужих недостатки и раздувая в гордыне щеки, мы останавливаемся или откатываемся назад. Невозможно копаться в чужом белье и при этом оставаться праведником!

Постепенно все мои родственники и знакомые в татарской диаспоре Петербурга приняли Анюту на равных с законными мусульманскими женами и сейчас относятся к ней не просто с уважением, а даже с некоторым пиететом. Главная причина, конечно, в ней самой – в ее кротости, добропорядочности, отзывчивости, доброте.

Я слышал, как о ней говорят, что она только внешне другой веры, но по духу истинная мусульманка. И то правда: и у вас, и у нас иноверцами должно считать не тех, которые по-другому называют Всевышнего, по-другому молятся, ходят в другие храмы, а тех, которые, независимо от того, соблюдают они внешние обряды или нет, по духу своему злы и высокомерны.

Ильдус закончил свой короткий рассказ о любви, соединившей сердца поверх религиозных перегородок. К моим глазам подступили слезы. Слезы благодарности Господу за то, что через встречу с другом детства, с этим удивительным мусульманином Он помог мне осознать зашоренность моего мировосприятия, поверхностность моей веры. Мы с Алисой упорно отказывались принять друг друга такими, какими нас создал Господь: она хотела превратить меня в карбонария, а я усиленно призывал ее к воцерковлению. Каждый себя считал правым и настаивал, настаивал на своем. Впрочем, она в итоге смирилась с тем, что из меня не выйдет революционера. Это я продолжал метаться, называть нашу не зарегистрированную в церковной книге семейную жизнь блудом, а ее нежелание молиться у святых икон – капризом эмансипации. Это я не мог подняться над перегородками. Это я отталкивал любовь упреками, наставлениями. «Я знаю, как надо!» заглушало во мне кроткое, исполненное доверия «Да будет воля Твоя!». Мне было трудно принять волю Господа, наделившего Алису светлым умом, искренностью, добротой, мягким, отзывчивым сердцем, но не распахнувшего перед ней ворота храма. Сейчас я вдруг понял: возможно, ее миссия заключается в том, чтобы смягчать сердца революционеров. Почему бы и нет? Будь она внешне христианкой, эта братия ее и близко бы к себе не подпустила. Пожалуй, так оно и есть! А если и не так, я в любом случае, зная чистоту ее сердца, не имел никакого права давить на нее своими требованиями. По духу она большая христианка, чем я. Если анархисты и социалисты через общение с такими искренними, чистыми женщинами проникнутся духом любви и милосердия, то общество сможет развиваться бескровным эволюционным путем, а не сотрясаться в огне разрушительных революций.

Как бы прочитав мои мысли, Ильдус заметил:

– Может, я не прав, но у меня такое чувство, что твоей вере не хватило высоты.

Я не нашелся, что возразить.

– Батюшка Петр, – продолжил он, – говорил нам с Анютой, что истинно верующий человек полон веры в то, что Всевышний неустанно заботится о нас, а потому никогда не ропщет на ниспосланные ему проблемы – мы растем, не нежась лениво на всем готовом, а преодолевая трудности. Непринятие ситуаций, непринятие другого человека, его образа мыслей или характера – это недоверие Всевышнему. А ты отказывался принять Алису такой, какой ее дал тебе Господь. Разве не так?

– Да, ты прав, – согласился я. – Единственное, что могло ей реально помочь, будь на то воля Господа, – мои молитвы и любовь. Силового пути побудить человека к воцерковлению нет и никогда не будет. Но что, по-твоему, я должен делать теперь?

– То, что ваш батюшка ставил превыше всего: прилежно исполнять свою работу, помогать нуждающимся, соблюдать посты, исповедоваться, причащаться – одним словом, жить по вере. Если Всевышний не откликается незамедлительно на твои молитвы, значит, откликнется в более подходящее время или у Него припасено для тебя что-то большее. – Ильдус поднялся из-за стола. – Извини, я должен уйти: через сорок минут разведут мост, а меня ждет Анюта.

Тетрадь пятая

Бунт Ермолая

Я пробыл в Петербурге четыре дня и, с головой уйдя в работу, подготовил для Александра Егоровича комплект проектной документации на строительство двух заводов, электростанции, складов, жилых бараков и вспомогательных сооружений. Уезжая в Ефаново, оставил Ильдусу ключи от квартиры. Договорились, что он будет присматривать за почтой.

На этот раз ехал поездом. На станции Харино^87 меня встретил Александр Егорович, сам лично. По дороге огорошил новостью, что Ермолай от него «убег со своей лапотошницей».

– Да что ж вы ему такого сделали, что убег? – искренне удивился я.

– А то и сделал, что хотел его, сироту казанскую, своим наследником видеть, продолжателем дел.

– Весьма благородно.

– Благородно, да не по Сеньке шапка вышла.

– Что так?

– У порядочных людей в голове финансы, а у него – романсы! Какой-то пройдоха, назвавшийся Валерианом Андреевичем Козловым-Белопольским, посулил Ермолаю прославить его с Глафирой на всю Европу, если они присоединятся к труппе знаменитого театра «Пляски Аполлона».

– Не слыхал про такой театр.

– Я и говорю – пройдоха! И фамилия подозрительная, и на лице крупными буквами написано, что плут! Он вначале ко мне подкатывал: «Не изволите ли, – говорит, – спонсировать театральную карьеру племянника ста рублями?» Я ему: «Нам театры ни к чему, а место Ермолая тут!»

Два дня этот Козлов-Белопольский меня обхаживал. То с лестью подступал, какой мы талант взрастили, то про свои связи с императорским двором разглагольствовал, то про облагораживающую силу искусства байки рассказывал. Утомил несказанно.

Ермошка за ним ужом вился, к супруге моей ластился, чтобы слово за него замолвила.

Дабы покончить с этой подковерной суетой, я возьми да брякни, что у меня свои виды на племянника. Сказал, будто сговорился с Марфой Игнатьевной по одному деликатному делу, и примет она нас с Ермолаем у себя сегодня вечером как самых дорогих гостей.

Валериан не понял, о чем речь, а Ермошка весь побледнел с лица и сразу – вон из избы. Дверью хлопнул, вскочил на бричку и к своей зазнобе в Мологу покатил. Я хотел было этого Белопольского за шкирку взять, попытать немного – как сквозь землю провалился, каналья!

– А на самом деле никакого сговора не было?

– Сговора не было, но мечта объединить наши земли с ее землицей зрела давно, и чуял я, что Марфа Игнатьевна очень даже к этому расположена. Был бы Ермошка не таким строптивым, так тому и быть!

– И дальше что?

– Бричку он оставил в Мологе у Ваньки Барыгина, своего двоюродного брата, а сам с Глафирой на пароходе в Рыбинск махнул. Куда дальше будут путь держать – Ванька не сказал. А может, и правда не знает. Писульку вот нам со старухой передал от Ермолая. – Александр Егорович, переложив вожжи в правую руку, левой достал из нагрудного кармашка смятый клочок бумаги и протянул мне: – На-ка, полюбуйся.

Я развернул бумагу. На ней чернильным карандашом неровным почерком было написано:

«Любезные мои дядюшка и тетушка, вы растили меня с любовью, как сына, и я буду молить Господа, чтобы послал вам здоровья, но жениться на земле Марфы Игнатьевны (жениться на земле – подчеркнуто жирной линией) – выше моих сил. Подчинись я воле дядюшки – и сам бы несчастным стал, и Марфа Игнатьевна от жизни с ненавидящим ее мужем захирела, и Глаша, которую я всем сердцем люблю, в бесчестии бы и унынии увяла. А потому прощайте. Если разбогатею, приеду с подарками навестить, а нет – так не взыщите. Ермолай».

– Да, неожиданный поворот, – возвращая записку Крилову, произнес я.

– Моя старуха на меня волчицей смотрит, – Александр Егорович свернул бумагу вчетверо и сунул обратно в нагрудный карман. – Говорит, это я Ермошку своей жадностью извел. А какая во мне жадность, если для него, непутевого, старался? Это ж не мне, а ему земли Марфы Игнатьевной достались бы. В чем моя корысть?

Я промолчал.

Крилов ослабил вожжи. Акварель перешла на шаг, потом потянулась мордой к траве у обочины и остановилась. Александр Егорович развернулся ко мне лицом:

– Не чую я в себе вины, мил человек. Что ты скажешь?

– Я полагаю, что искать в этой истории виновных – распоследнее дело, – ответил я и пояснил: – Вы все желали друг другу добра. Если что и делали не так, то без злого умысла – какие могут быть обиды и обвинения? Ермолая тоже понять можно. У вас кто был отец?

– Крепостной крестьянин.

– Арифметику знал, читал, писал?

– Какая арифметика – с утра до вечера в поле. Не до учебы. Если б матушка не настояла, и меня бы в приходскую школу не отпустил – не крестьянское, говорил, это дело.

– А послушались бы отца, росли б безграмотным – и дома нового не построили, и о заводах сейчас не думали, а работали б, как отец, не разгибая спины в поле. Так ведь?

– Вы что ж намекаете, что как я не по стопам отца пошел и потому состояние сколотил, так и Ермолай, коль не по моим стопам пойдет, то плясками да балалайкой состояние сколотит?

– Насчет состояния сказать не могу, но то, что каждому человеку Господь дает свой талант, знаю точно, и зарывать его в землю грешно. Вас Он наделил коммерческой жилкой, Ермолая – гибкостью и чувством ритма. Вы свой талант отрабатываете в полной мере, а племяннику палки в колеса вставляете – на свой лад его перекроить норовите. Какой из него коммерсант?

– Коммерсант из него неважный: верно подмечено, – согласился Крилов, – потому я его под крылышко Марфы Игнатьевны и хотел пристроить. Она б коммерцию вела, а он плясал да пел ей на потеху и себе в удовольствие.

– А я его зауважал, что не полез под крылышко. Был цыпленком, теперь, глядишь, в петухи выбьется! Зазнобу свою не бросил, не осрамил – значит, честь знает! Ему можно доверять – что ж тут плохого? Вот в этом он в вас пошел!

– Обведет этого петушка какой-нибудь Валериан Белпольский круг пальца – как пить дать! Мал еще, чтоб кукарекать! Сказал бы прямо, что нипочем не пойдет за Марфу, а без Глашки жить не может, я бы что-то более приемлемое придумал.

– Боится он вас. Боится, что жизнь ему переломаете. Вы и сейчас сожалеете не о том, что не позволяли ему жить своим умом, а о том, что не все за него продумали, что не сумели заставить его вашим умом жить.

– Так я же добра ему желал и желаю!

– Потому и нет на вас вины, что добра желаете. Но батюшка Петр мне, бывало, говаривал, что чужую жизнь по своим лекалам не скроишь – все мы разные. Говорил, что должно человеку, как созданию Божьему, любить другого человека не за приятные в нем качества, не за его похожесть на тебя, а из родства с ним. Любить за то, что он рядом живет. Любовь – суть нашего естества! А главное, говорил, не забывать, что для Господа мы все одна семья, что Он любит всех и никого без поддержки не оставляет.

– Мудрено, но, возможно, и так, – в раздумье произнес Крилов. Помолчал немного, собираясь с мыслями, потом хлопнул себя ладонью по колену: – Хорошо! Допустим, найду я Ермолая, поведу их с Глафирой под ручки в церковь венчаться, поддержу финансово его артистическую карьеру. Но кому я в старости передам дела? Кто будет распоряжаться заводами, которые будут построены по вашим проектам? В промежутках между «гопаком» и «чижиком» можно лишь квас пить да зубы скалить. Как бы вы, мил человек, поступили на моем месте?

Я улыбнулся:

– На вашем месте? Нет уж, увольте! На своем месте такие огрехи делаю, что голова кругом идет, а вы предлагаете на ваше взгромоздиться.

– Значит, и у вас, городских, не все мед да патока.

– У кого мед да патока, тем хуже всех приходится.

– Чего ж так?

– Кишки слипаются!

Александр Егорович рассмеялся, перегнулся ко мне с облучка, протянул руку и хлопнул по плечу:

– Ну, вот тебе последнее мое слово. Сам видишь, проекты мне сейчас в голову не пойдут. Я рассчитаюсь с тобой за проделанную работу и дам аванс, чтобы ты по первому моему зову был в Ефаново.

– Аванс не возьму, – возразил я, – по первому зову не выйдет. Может, какое-то время и в России меня не будет. Будем поддерживать контакт – а там, как Бог пошлет.

– Договорились, – согласился он, вытащил из ящика под сиденьем пачку денег, отсчитал необходимую сумму и передал мне: – Пересчитай.

Я пересчитал и отдал ему пакет проектной документации.

– Теперь выбирай, куда тебя везти, – засовывая оставшиеся деньги в карман за пазуху, а проектную документацию в ящик под сиденье, предложил Крилов: – Можешь у меня пожить, могу в Мологу подбросить или к твоей сестренке в Лацкое.

Я выбрал Лацкое, до которого было уже рукой подать.

На торговой площади в Лацком перед Вознесенской церковью мы попрощались, обняли друг друга. Александр Егорович, перекрестившись на храм, запрыгнул обратно на облучок и поехал утешать свою супругу, а я, проводив взглядом бричку, вошел под своды храма.

В гостях у Любомудровых

В храме было просторно и тихо. Молодая женщина с раскосыми монгольскими глазами, в белом платочке, покрывающем мощную копну черных как смоль волос, мыла пол после окончания службы. Мы разговорились. Она поведала, что церковь построена иждивением прихожан сто лет назад, а каменную часовню на юго-восточном углу ограды в память в бозе почившего Государя императора Александра II возвели недавно, и она сама, будучи первоклассницей, участвовала в работах – убирала мусор после окончания строителями отделочных работ. Отец Николай приехал в Лацкое, когда часовню уже построили. Дом его не так далеко от храма, а она – их соседка и с удовольствием проводит меня к батюшке – вот только полы домоет. Пока она домывала, я осмотрел храм, положил свечи к особо чтимой здесь иконе Казанской Божией Матери.

По дороге к дому Любомудровых моя провожатая, назвавшаяся Мариной Мосягиной, узнав, что я к батюшке не по нужде, а по-родственному, разоткровенничалась, сказала, что сельчане в нем души не чают и чтоб я так ему и передал, а то он от них похвал не принимает, считает себя обыкновенным человеком.

– А чем же ваш батюшка такой необыкновенный? – поинтересовался я.

– Не пьет, не курит и мужиков наших от пагубных привычек отваживает не только проповедями, но и публичными чтениями с картинками на стене.

– С какими картинками?

– Это когда лучом специальным на прикрепленную к стене простынь картинки туманные наводятся^88, а батюшка читает вслух какую-нибудь интересную книгу и потом разъясняет сокрытый в ней смысл, на вопросы разные отвечает.

– Интересно.

– Интересно и поучительно. Добрый он, отзывчивый. Накупил разного оборудования на конной тяге и сельчанам бесплатно в пользование дает. Семенами высокосортными делится. Когда и что сеять, как землю обихаживать – все знает и всегда готов другим подсказать. На скрипке играет, хор в церкви создал. Все детки его, кроме меньшого, в числе певчих. Закон Божий преподает так, что ребятишки с открытыми ртами на уроках сидят и потом на улице в апостолов играют. Библиотеку-читальню^89 для крестьян открыл при волостном правлении. Своих книг и журналов много принес и соседских помещиков побудил поддержать благое дело. Целая комната от пола до потолка стеллажами с книгами заставлена: и все душевные, со смыслом, и посмеешься где, а где и слезу пустишь.

Так за разговорами мы незаметно подошли к дому сельского священника. Он мало отличался от других домов, разве что чистотой двора и обилием цветов под окнами. Позади дома рос яблоневый сад. Яблони еще не отцвели. Над бело-розовыми облаками их пышных крон деловито хлопотали пчелы. На крыльце дома сидел подросток лет десяти и плел из разложенных перед ним ивовых веток лукошко.

– Коленька, – окликнула подростка моя провожатая, – к вам гость приехал из Питера.

Парнишка поднял голову, посмотрел на меня и спросил:

– А вы кто?

– Человек.

Паренек отложил в сторону незаконченную работу, встал, отворил двери дома и с радостным криком: «Мама, мама, к нам человек приехал!» вбежал внутрь.

Из открытого окна выглянула Софья. Увидев нас, призывно махнула рукой:

– Мишенька, Маришка, чего стоите? Заходите.

– Спасибо, матушка, меня свои заждались, – отказалась от приглашения моя провожатая; стрельнула на меня глазами, рассмеялась, увидев мое смущение, и степенным шагом пошла по улице через дорогу к стоявшему напротив дому.

Перехватив дорожный чемоданчик из одной руки в другую, я поднялся на крыльцо.

– Наконец-то, – обняла меня в дверях Соня, – почти неделя прошла, как обещался заглянуть. Я уже волноваться стала – не случилось ли чего.

Мы троекратно расцеловались. Невзирая на ее протест, я поспешил снять в сенях обувь.

– Оленька, – окликнула Соня, когда мы перешли из сеней в горницу, сидевшую за письменным столом девчушку лет двенадцати, с длинными русыми косами и серьезным лицом, – принеси, пожалуйста, моему братцу вязаные тапочки. – И с гордостью за дочь тихо на ушко похвасталась: – Она специально для гостей сама, без чьей-либо помощи две пары тапочек связала.

Через некоторое время появился и хозяин дома. На руках отца Николая, прижавшись щекой к его широкому плечу и свесив руки, сладко посапывал младший сынишка – Владимир.

Потом мы пили в саду чай из пузатого двухведерного самовара, я раздавал хозяевам и детишкам привезенные из Питера гостинцы, они с восторгом принимали. Мы обменивались новостями, помянули Тоню и Раю^90, посетовали, что редко видимся с братьями: Женя^91 и Костя^92 далеко, Александр^93 так увлечен работой, что его из Петербурга трудно куда-то вытянуть, а Николай^94 весь в семейных заботах и живет в глухомани.

Вечером к отцу Николаю приехал Константин Панфилович Ельниковский^95, священник из Веретеи, и я оказался вовлеченным в интересный богословский диспут. Соня с детьми затеяли перед воскресным днем генеральную уборку в доме. Чтобы не мешать им, отец Николай предложил нам с отцом Константином прогуляться за огороды к речке. Мы вышли на улицу, и отец Константин, видимо продолжая начатый когда-то разговор, спросил отца Николая:

– Хорошо, ты любишь повторять «Несть бо власть, аще не от Бога», но если безбожники захватят власть – разве не следует предать их анафеме и скинуть с трона?

– Кому бы Господь не попустил воссесть на трон, воздайте «кесарева кесареви», – ответил отец Николай и пояснил: – Христианин противопоставляет неправде не меч, но силу духа. Нет и не будет в мире оружия более мощного! Вспомни, что сказал Спаситель Петру: «Возврати меч твой в место его, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут». Христос мог легко одолеть искавшую схватить его толпу, но не сделал этого, а пошел путем крестных страданий и победил диавола. Апостолы Петр и Павел в своих посланиях призывали к покорности властям. И это было во времена Нерона, правителя злобного и коварного, бросавшего христиан на съедение диким зверям. Вспомни Дмитрия Солунского^96. Вспомни святых князей-страстотерпцев Бориса и Глеба^97. Таких примеров много. Евангелие не требует восхваления безбожной власти, но, воздавая «кесарева кесареви», быть стойким в вере. Никакой кесарь не в силах заставить истинно верующего отречься от Христа, от любви. Ибо сказано: «Будут предавать вас на мучения и убивать; и во многих охладеет любовь; претерпевший же до конца спасется».

– Здесь есть одно «но», – возразил отец Константин, – во времена безбожника Нерона число христиан год от года увеличивалось. В наши же времена, когда у власти Божий помазанник, православный царь, – радуйся и благодари Всевышнего – растет число не христиан, а безбожников. Если раньше почиталась и возвышалась духовность, то сейчас почитаются и возвышаются деньги, власть, распущенность нравов. Не пора ли браться за меч? Можем ли мы и далее прикладывать к реалиям дня сегодняшнего мерки тысячелетней давности? Не потеряем ли мы Россию своим попустительством к царящему в городах безобразию? Вот в чем вопрос.

– Богохульство и нравственная деградация распространяются не от недостатка карательных мер, а от недостатка света, от оскудения в людях духа. И тут в первую очередь следует обратить внимание на себя. Достаточно ли мы, считающие себя слугами Христовыми, исполнены любви, кротости, смирения, милосердия? Почитаем ли вдову, бросившую в сокровищницу последнюю копеечку, более чем боярина, сбросившего нам с плеч от избытка своего соболиную шубу? Следуем ли заповедям Спасителя: отдаем ли рубашку нуждающемуся, подставляем ли щеку обидчику, любим ли врага своего так же искренне, как друга?

Где все это? Внешнее возвышение церкви, не подкрепленное возвышением духа, стало приманкой для людей, алчущих славы бренного мира – богатства, чинов, почестей. В высших эшелонах церковной власти распространяется мздоимство – и это ни для кого не секрет. Синод более интересуется материальной стороной церковной жизни, нежели тем, как обстоят дела с духовным развитием, просвещением прихожан. Даже заработки священнослужителей поставлены в зависимость от церковных треб. Заказывая требы, крестьяне-бедняки отдают церкви последнюю копейку, лишая семьи куска хлеба. Жить в тепле и сытости на деньги голодных и раздетых – унизительно, безнравственно и противоречит евангельскому духу^98.

На берегу Латки

Мы подошли к берегу реки Латки. Отец Николай присел на ствол поваленной ветром старой ольхи, крона которой покоилась на узкой песчаной косе противоположного берега. Отец Константин, подобрав рясу, устроился чуть в стороне. Я остался стоять.

– В ногах правды нет, садись, – предложил отец Николай, указывая мне на место рядом с собой.

– Насиделся в поезде – постою, – отказался я.

– А что молодежь думает – обнажить меч или оставить в ножнах? – обратился ко мне отец Константин.

Я задумался. Вспомнил рассказ Ильдуса о любви, соединившей его и Анюту поверх религиозных перегородок, вспомнил Алису, уход которой был обусловлен моей неспособностью подняться тогда над перегородками, и, неожиданно для самого себя, поведал все без утайки сидевшим напротив меня священникам.

Некоторое время они молчали. Наконец отец Константин отозвался:

– Ездра^99 называет смешанные браки «беззаконием, превышающим голову, и виной, выросшей до небес», а Неемия^100 «великим злом, грехом перед Богом». О том же гласит и семьдесят второе правило VI Вселенского собора: «Недостоит мужу православному с женою еретическою браком совокуплятися». Но оставим это. Я не понял, как твои истории соотносятся с моим вопросом?

– А так, – расхрабрившись, ответил я, – что первейшая из всех заповедей – заповедь любви. Она от сотворения мира и на все времена. А все остальное – законы, обычаи, традиции, слова пророков, правила соборов – имеют ценность до тех пор, пока поддерживают эту заповедь, а не вступают с ней в конфликт. Раньше семьи создавались исходя из меркантильных интересов, интересов общества, религиозных общин. Из того времени и весь существующий сегодня свод законов и подзаконных актов, запрещающих браки православных с неправославными и отводящих женщине роль существа, зависимого от мужчины, подчиненного ему. Все это устаревает. На смену бракам по расчету приходят браки по любви, а любовь даруется Богом. «Всякий любящий рожден от Бога и знает Бога. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть Любовь»[101]. Идти против любви – идти против Бога. Миром должна править любовь. Бог Отец един для всех. Все люди на земле – братья и сестры. Так мои истории соотносятся с вашим вопросом, а отсюда и очевидность ответа – мечи надо убрать в ножны. Церковь должна отделиться от государства и жить по евангельским заповедям, видя и почитая Христа в каждом страждущем, независимо от того, как тот молится и молится ли вообще.

– Ишь ты, куда тебя занесло! – удивился отец Константин.

– А вы вспомните притчу о самарянине. Кто нам близкий? Для истинного христианина это человек, творящий добро. Будь он мусульманином или любой другой веры – если он творит добро, по духу мы с ним единоверцы. Иноверцами я бы называл только тех, кто зол, алчен, высокомерен. По-моему, если такой человек даже крещен в православную веру и ходит в церковь, – по духу он для истинных православных иноверец. Добрых людей гораздо больше, чем злых. Действуя вместе, а не стремясь подавить или принизить друг друга, добрые люди способны справиться с любыми вызовами нашего неспокойного времени. Любовь и доброта – вот наши мечи! Пора осознать, что все противоречащее сути христианства – заповеди любви, должно остаться в прошлом. А это не только брачное законодательство, гендерное неравноправие, но и возведенные в ранг закона привилегии одной религии перед другими^102. Любое неравноправие разъединяет людей. Именно неравноправие, а не дефицит карательных мер, ведет к росту насилия, погромам, смутам.

Что тут началось! Отец Константин напал на меня. Православие – единственная в мире дорога к Богу! Все остальные – мусульмане, буддисты, адвентисты и прочие антихристы – уводят паству в ад. Признать их равными себе – означает поддержать своим авторитетом. Без православия Русь не состоялась бы как государство. Из Крещения Руси берет начало великая империя. Один царь, одна вера, одна страна – если от этого уйти, все рухнет!

Отец Николай стал защищать меня. Не оспаривая исторических заслуг православной церкви, он напомнил отцу Константину его же слова, что прикладывать мерки дня вчерашнего к реалиям дня сегодняшнего не всегда корректно. Сращивание церкви с государством было необходимостью, но сегодня следует вернуться к евангельскому «кесарева кесареви и божия богови», иначе церковь окончательно превратится в одно из подразделений государственного аппарата. И сейчас уже в ней «кесареви» довлеет над «богови».

Отец Константин в ответ высыпал пригоршню цитат отцов церкви и правил Вселенских соборов. Отец Николай, возвысив голос, возразил ему цитатами из Евангелий. Каждый дожидался окончания речи оппонента не для того, чтобы поразмышлять над услышанным, а для того, чтобы сразу же выпалить в ответ нечто противоположное. Ни тот, ни другой совершенно не слышали друг друга.

В какой-то момент я поймал себя на мысли, что словами можно обосновать что угодно и что угодно опровергнуть. Учитывая объем знаний священников и запал энергии каждого, эта дуэль цитатами могла продолжаться вечно, превращая друзей во врагов. И что самое печальное, я, катализатор этой дуэли, со своим тощим багажом знаний и нулевым авторитетом, бессилен ее остановить.

От невозможности предотвратить надвигающуюся ссору я чуть не расплакался и взмолился Богородице, чтобы помогла священникам осознать бессмысленность обрушиваемого ими друг на друга водопада слов, что слова пусты, если не создают в сердцах тишину. «Бог не в словах. Он отворачивается от спорящих, смиренно ожидая, когда они пригласят Его в собеседники. Пресвятая Богородица, помоги им осознать это!»

И тут случилось чудо. Отец Константин вдруг остановился на полуфразе, удивленно взглянул на меня, потом подошел вплотную к отцу Николаю, уткнулся своим широким лбом в его грудь и глухим от волнения голосом произнес:

– Прости, Коля – гордыня одолела. Не истины взалкал, а «ученостью» похвалялся, – и, нагнувшись еще ниже, поцеловал отцу Николаю руку.

Тот перекрестил склоненную перед ним голову и, торопливо схватив руку отца Константина, склонил в свою очередь голову перед ним:

– Прости и ты меня: вспылил как спичка – бес попутал.

Они обнялись и долго стояли так, хлопая друг друга ладошками по спинам.

Возлюби врага своего

Ночь я напросился спать на сеновале вместе со старшими детьми. Зарывшись в пахучее сено и помолившись, уснул моментально.

Утром, едва забрезжил рассвет, прихватив полотенце, побежал на берег Латки, скинул одежду, прыгнул с разбегу в речку. Она оказалась неглубокой, а вода в ней обжигающе холодной. Осенив себя крестным знаменем, присел на колени, окунулся, и тут рядом со мной в воду влетел невесть откуда взявшийся отец Николай. Погрузившись с головой и тут же распрямившись в полный рост, он обрушил на меня ураган брызг. Я, не желая оставаться в долгу, работая руками как мельница, направил в его сторону целую Ниагару искрящихся струй. Он атаковал меня. После непродолжительной борьбы мы оба, ухватив друг друга за голые торсы, упали в воду. Потом, смеясь, выбрались на берег, растерлись полотенцами, накинули одежду. Отец Николай предложил для согрева бежать наперегонки к церковной сторожке. Я согласился.

К своему стыду, несмотря на разницу в возрасте, я не смог составить ему достойной конкуренции. Он прибежал первым, опередив меня метров на двадцать и, распахнув дверь сторожки, пригласил:

– Заходи.

Я, почти падая от усталости, переступил порог и, расслабившись всем телом, прислонился к дверному косяку. Где-то на окраине села прозвучал пастуший рожок.

Отец Николай зашел следом за мной. Прикрыв дверь, громко крикнул вглубь:

– Савельич, пастух коров собирает, а ты все дрыхнешь.

В глубине сторожки затеплилась свеча, и перед нами предстало сонное, изборожденное глубокими морщинами лицо столетнего деда в белой домотканой рубахе навыпуск, с окладистой под цвет рубахи бородой.

– Прости, батюшка, сию минуту задремал, – начал было он оправдываться.

– Не переживай. Ты солдат справный, – прервал его оправдания отец Николай и предложил: – Сходи-ка до дому, проведай своих. К семи вернешься – откроешь церковь.

Старик поставил подсвечник с горящей свечой на высокий треножный столик возле узкого окна, поклонился нам в пояс и, нахлобучив на голову матерчатый картуз, молча с достоинством вышел из сторожки.

Мы прошли вглубь, открыли занавески на окнах, впустили свет, раздули самоварчик.

– Отец Константин, перед тем как уехать к себе, рассказал одну удивительную вещь, – присаживаясь на табурет и подвигая мне напротив себя другой, сказал отец Николай.

– А что такое? – забеспокоился я.

– Да ты присядь сначала.

Я присел на предложенный мне табурет.

– Вчера, когда мы с ним в пылу спора уже готовились друг другу глотки перегрызть, он мельком взглянул в твою сторону и увидел над твоей головой золотой нимб, а затем текущие по твоим щекам слезы.

– Надо мной – нимб???

– Так он сказал. И одновременно он услышал женский голос, призывающий к прекращению словесной баталии.

– Я ничего не говорил, не плакал и нимба над головой не чувствовал. Мне больно было видеть, как вы топите друг друга водопадами слов, вместо того чтобы «дать слово» тишине.

– Ты молился за нас?

– Да, когда я бессилен кому-либо помочь, то обращаюсь за поддержкой к Богородице.

– И, похоже, Она тебя слышит, – констатировал отец Николай, помолчал, пристально вглядываясь в мое лицо сквозь сноп солнечных лучей, струящихся через узкое окошко почти параллельно полу, потом в раздумье, как бы еще не окончательно утвердившись в пришедшей ему на ум мысли, произнес: – Богоматерь благоволит к тем, кто чист в помыслах, кто ощущает в каждой мятущейся душе боль Ее Сына как свою собственную боль.

Я молчал.

– Ты не возражаешь, если я поделюсь с тобой кое-какими мыслями? – спросил он.

– Почту за честь.

– Видишь ли, чистота души – нежная штука, ее легко утратить. Человек привык чистить свой дом, свои одежды, умывать по утрам лицо, но о самом главном – о чистоте души – редко кто задумывается. Душа, чтобы оставаться чистой, требует очень тщательного и нежного ухода.

Да, ее очищают исповеди, причащения святых даров, пост, молитвы, благие дела. Но этого мало – стоит уму зацепиться за мирское: будь то страсть к женщине, славе, почестям, деньгам, или за обиду, ревность, и душа покрывается налетом. Она уже не сияет чистотой.

Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Пожалуй, да.

– Например, если человек возгордится сияющим над его головой нимбом, это будет верным признаком того, что нимба над ним уже нет. Согласен?

– Да.

– Чистая душа может быть только у обыкновенных людей. Те, кто считают себя необыкновенными, превосходящими других, теряют естественность, а значит, и чистоту. Ты вчера говорил о необходимости подниматься в отношениях с людьми над религиозными перегородками и тут же возвел новую перегородку, еще более высокую. Ты разделил людей на добрых, назвав их единоверцами, и на злых, иноверцев. Себя ты, естественно, причислил к элитному сословию добрых. Улавливаешь?

– Да, тут есть какая-то неправда.

– Поэтому я и затеял этот разговор. Смотри, ведь зло никогда не бывает всеобъемлющим, непобедимым, но и добро далеко от постоянства. Бывает так, что друзья предают, а бывшие враги протягивают руку помощи. Разве можно на людях ставить клеймо: этот хороший, тот плохой? Мы все меняемся со временем не только внешне, но и внутренне. Меняются наши вкусы, привычки, наше окружение. Друзья, враги – понятия неустойчивые. И потом, кто возводит героев на пьедестал, как не враги? Первые русские святые Борис и Глеб прославлены благодаря их брату Святополку. Не было бы властолюбивого коварного Святополка, на Руси не было бы святых князей-страстотерпцев! Тут есть над чем задуматься, не так ли?

Я молчал, не зная, к чему он клонит.

– Возлюби врага своего – это не что-то запредельное для человека, а требование души, – наконец перешел отец Николай к сути затеянного им разговора. – Чистая душа не может ни к кому пылать ненавистью, потому что соткана целиком из любви. Враг, губя собственную душу, прославляет духовную силу героя, воздвигает для него пьедестал святости. Враг может убить только бренное тело, которому все равно суждено когда-то умереть, но чистой бессмертной душе не может причинить ни малейшего вреда. Каким бы ни казался со стороны грозным и великим враг, он бессилен, слаб и немощен перед чистой душой – комарик на ладони великана. Веруя во Христа, ощущая Его безмерную любовь и заботу о нас, какие чувства, кроме сострадания, мы можем испытывать к возомнившему себя слоном комарику? Весь мир – одна семья, мы все – дети Божьи, братья и сестры. Убери перегородки между добрыми и злыми, друзьями и врагами. Возлюби врага своего. Китайский мудрец Конфуций говорил, что лучше зажечь свечу, чем проклинать темноту. Будь свечой. Тьма рассеивается не ненавистью, а светом любви. Согласен?

Я задумался: сердце соглашалось, но ум протестовал: «Если бы на Руси следовали такой логике, то и сама Русь, и православие давно канули в Лету, смиренно сдавшись печенегам, шведам или немецким псам-рыцарям».

– Тебя что-то смущает? – вглядываясь мне в лицо, спросил отец Николай.

– Смущает, – ответил я, – как любить того, кто занес меч над твоей страной, над твоей верой? Покорно подставлять врагу выю – принимай, дорогой, жертву? Не равносильна ли такая любовь трусости и предательству?

– Когда душа открыта и чиста – для вражды нет пространства. Злоба и ненависть всегда поверхностны, они не затрагивают сути человека. Суть человека – любовь. Мы все созданы из вещества, называемого любовью. Жить – означает любить. Дай человеку все – власть, деньги, славу, но если во всем мире не будет ни одной любящей его души, он проклянет такую жизнь. Единственное, чего мы хотим, – это любви. Разве не так? Наполнить сердце того, кого считаешь врагом, любовью – разве это не то, что требует от нас Христос? Пусть даже ценой своей жизни. Жертва способна оживить заблудшую душу, побудить врага сломать меч и раскаяться в своей неправде. Истинный христианин в равной степени готов жертвовать своей жизнью и спасая души близких, и спасая душу врага. Но ты прав – тут необходимо четкое понимание: пробудит ли твоя жертва сострадание и любовь у ослепленного злобой врага? Не укоренится ли он еще более в своей неправде, приняв жертву за трусость и немощность? Не станет ли она по этой причине прологом к новым жертвам, к попранию святынь, к возвеличиванию лукавого? Вот в чем вопрос. Алчность и злоба ненасытны. Поэтому, когда все средства испробованы, но злобный враг не внял им и занес свой меч над тем, что свято и дорого, сразить его своим мечом – дело чести. Сразить не по злобе, а оставаясь внутренне спокойным и уравновешенным – ибо вершишь правое дело. Посмотри на лики святых воинов. Ни на одном ты не увидишь гнева, отвращения к врагу, жажды мести. Георгий Победоносец, поражая змея, бесстрастен и светел. Так же и преподобный Сергий Радонежский, благословляющий Дмитрия Донского на битву с Мамаем, и святые иноки-воины Ослябя и Пересвет. Мужество и любовь всегда идут рука об руку. Когда, сражаясь за правое дело, воин бесстрастен и готов протянуть руку вложившему меч в ножны врагу, ему незримо помогает воинство небесное – все ангелы и архангелы со святыми и великомучениками. Заповедь любви мощнее любого оружия. Враг, побежденный ненавистью, рано или поздно окрепнет и восстанет на тебя или на твоих потомков. Тогда войнам не счесть конца. Враг, побежденный любовью, становится другом. Убедил?

– Тут есть над чем задуматься.

– Тогда попей кипяточку – самовар уже вскипел, поразмышляй немного, а мне, извини, пора в церковь, готовиться к литургии.

По образу и подобию

Я пробыл в Лацком три дня. С удовольствием играл с детьми, пилил дрова, помогал Соне на огороде, а по утрам, когда село только-только просыпалось, купался в Латке и потом под тихое гудение самовара в церковной сторожке беседовал с отцом Николаем. Когда-нибудь я опишу эти беседы более подробно, поведаю о судьбах героев моего бесхитростного повествования, о своей жизни в эмиграции, о возвращении на родину, об истории возникновения нашего монастыря и о многом другом. Но сейчас к нашему храму и кельям со всех сторон подступает вода. Каждая минута потерянного времени может обернуться утратами. Поэтому расскажу лишь о главном – о последних минутах жизни отца Николая.

Как-то в одной из бесед он сказал, что любовь бывает двух видов: младенческая, выражаемая в радости принятия даров, радости общения с теми, кто одаривает (такова любовь младенца к матери), и зрелая, выражаемая в радости дарения того, что как бы принадлежит тебе (на самом деле человеку ничего не принадлежит в этом мире – все вокруг Божье, но об этом отдельный разговор).

Любовь, выражаемая в радости принятия, рождает желания. Желания, если они исполняются, приносят кратковременный восторг, а если не исполняются или исполняются не в полной мере, становятся причинами обид, разочарований, озлобления и всего спектра отрицательных эмоций.

Любовь, выражаемая в радости дарения, уносит нас за пределы всей этой суеты. Она создает чувство принадлежности между любящим и любимым – таинственное единение, не знающее пространственных и временных ограничений. Эта любовь действенна сама по себе. Мать интуитивно ощущает беду или радость сына, находящегося от нее за много верст. Молитвы, исполненные любви и сострадания к страждущему, отгоняют от него смертельную болезнь.

Дорога, ведущая человека от радости принятия к радости дарения, называется благодарностью. Все в этом мире: вода, земля, воздух, пение птиц, аромат цветов, солнце, звездная россыпь над головой, любящие глаза матери и сама человеческая жизнь и все таланты человека – бесчисленные дары Бога. Осознав это, невозможно не возлюбить Творца. Любящий Творца видит красоту Его творения в каждой былинке, в каждом встречном (если кто-то говорит о любви к художнику и чернит его картины – не верьте ему). Вершина радости дарения – Христос, положивший на алтарь любви к людям самою свою жизнь.

Знал ли отец Николай, что и ему уготовлен был Господом мученический венец? Вот что рассказали о событиях тех лет очевидцы.

* * *

После революции власть на селе перешла к волостному совету, а точнее, к его председателю – бывшему приказчику галантерейного магазина из Петербурга Городничеву, возглавившему также местную ячейку РКП(б) и комитет бедноты. Селяне долго не принимали Городничего всерьез – в крестьянском деле не бельмес не смыслит, один лишь гонор. Однако отсутствие знаний и опыта бывшему приказчику с лихвой заменяла классовая ненависть к «мироедам и попам».

Отец Николай воспринимался им как конкурент в борьбе за умы крестьян, поэтому был объявлен врагом народа. В доме у священника провели обыск якобы с целью обнаружения укрытого хлеба. Кровати перевернули, истоптали сапогами белье, книги по полу расшвыряли, побили часть посуды. Для устрашения сельчан и демонстрации силы провели обыски еще в ряде домов.

Крестьяне – народ мирный: пороптали и стихли. Но дальше становилось хуже и хуже. Массовые обыски и изъятие хлеба – не излишков, а всего без остатка, стали обычным делом. Иногда это сопровождалось избиениями. Новые власти проводили также и «монополию» для своего пропитания: забирали сукно и другие вещи, ничего за это не платя.

В октябре 1918 года до Мологских краев докатились волны Ярославского восстания^103, и обокраденные до нитки новыми властями крестьяне стали браться за оружие^104.

Недалеко от Лацкого, в Веретее, восставшие обрезали у почты провода, затем разгромили волисполком, арестовали председателя, бывших там милиционеров, красноармейцев и двух-трех сотрудников.

На другой день арестованных привели на кладбище и, решив расстрелять, поставили лицами к церковной стене.

Кто-то из сельчан сообщил о готовящейся расправе отцу Константину.

Отец Константин, когда-то в спорах с отцом Николаем, агитировавший «предавать безбожников анафеме и скидывать с трона», на этот раз встал в один ряд с приговоренными к смерти и, повернув лицо к жаждавшей крови пастве, воскликнул: «Что вы делаете? Всякая власть от Бога! Стреляйте тогда и в меня!»

Крестьяне растерялись – отец Константин как справедливый и добрый пастырь пользовался авторитетом. Посовещавшись, казнь отменили, тем самым сохранив и свои жизни (в одну из ночей Веретею занял отряд латышских стрелков, направленных в Мологский уезд для подавления крестьянских восстаний, месть была бы страшной^105).

* * *

В Лацком события развивались иначе. Там крестьяне никого не арестовывали и не обрезали проводов связи. Но в один из октябрьских дней в село явились вооруженные люди из соседних деревень. Силою и призывами: «Если не мы, то кто ж другой?» они увели с собой несколько сельчан на борьбу с большевиками. В Харино их группа должна была объединиться с другими отрядами.

Только мужчины скрылись за окраиной села, как к отцу Николаю явилась делегация их жен и матерей, уговорившая священника провести молебен за здравие и скорейшее возвращение ушедших.

Отец Николай провел молебен, и к вечеру того же дня все «борцы с большевиками» вернулись по домам целыми и невредимыми. По дороге к Харино их застал сильный дождь, они промокли и решили отложить борьбу с советской властью до более благоприятных погодных условий.

На другой день стало известно, что в Мологский уезд прибыл карательный отряд латышских стрелков для расправы с врагами советской власти; дошли слухи о расстрелах священников в соседних приходах.

Крестьяне советовали отцу Николаю на время скрыться, предлагали убежище: «Батюшка, пойди в любую избу, и будешь цел». Но он неизменно отвечал: «Я не совершал никаких преступлений». А еще через два дня в село вошли латышские стрелки и запросили у комитета бедноты информацию о «врагах народа».

Городничев, пользуясь случаем свести счеты с ненавистным ему попом, указал на отца Николая.

Священнику вменили в вину молебен за здравие собиравшихся воевать с большевиками сельчан (Городничев утверждал, что это был молебен о даровании победы над большевиками, а в свидетельства тех, кто лично присутствовал на молебне, красноармейцы вникать не стали). Без суда и следствия священника арестовали прямо в церкви и повели на расстрел за огороды к реке.

Несколько женщин, работавших неподалеку в капустниках, среди них и Марина Мосягина, спрятались в кустах и видели, как все происходило.

Перед тем как раздались выстрелы, отец Николай перекрестился, промолвил: «Господи, прости им: не ведают, что творят!», поднял руку и благословил целившихся в него из винтовок красноармейцев.

Раздались выстрелы, отец Николай упал. Стрелки подошли к нему, сорвали с груди серебряный крест и заспорили о том, кому из них он должен достаться. Потом, побоявшись, что за спором о малом потеряют большее, поспешили в дом священника, где в это время другие члены отряда производили грабеж. Под видом обыска красноармейцы унесли из дома все ценные вещи, скрипку отца Николая, серебряные ризы с икон.

* * *

Да, отец Николай^106 знал и предчувствовал, но не убоялся, не спрятался – прошел крестный путь, не озлобившись на гонителей, сохранив верность заповеди любви.

Кто-то скажет: «Ну и глупо – спрятался бы на пару дней, и жил себе дальше». Но у тех, кто исполнен любви, свои мерки пространства и времени, жизни и смерти, потому что любовь объединяет земной мир и небесные чертоги в единое целое. В этом единстве тот, кто не отрекся от заповеди любви на пороге смерти, обретает бессмертие и сам становится светочем для людей.

Любящий Бога – воистину Его образ и подобие!

Размышления

Лейтенант перелистал страницы лежащих перед ним тетрадей и вернулся к последней строке: «Любящий Бога – воистину Его образ и подобие!». Прочитал ее вслух, закрыл глаза, повторил несколько раз про себя.

Память оживила все когда-то виденное, слышанное, пережитое и тут же вспышкой озарения соединила, казалось бы, разрозненные события в единое целое.

Стали понятными и просьба Серапиона рассказать об Алисе и отце Петре, и кто такой «барин», которому Настя должна передать тетради. Но самое главное – это неожиданно пришедшее к Евгению Иосифовичу понимание того, что вся его жизнь до этого момента была лишь прелюдией к настоящей жизни. А настоящая только-только начинается, потому что только сейчас он всеми фибрами своей души, каждой клеточкой тела осознал – нет чужой боли и чужой радости, мир един, ибо основа его – любовь.

Как все просто и необычайно высоко! Как на фоне заповеди любви убога и зверина другая заповедь, которой Евгений Иосифович Байдер следовал всю свою сознательную жизнь – заповедь ненависти, заповедь насилия, заповедь классовой борьбы.

В Мологском уездном НКВД был стенд с портретами чекистов, погибших в борьбе за советскую власть. Среди них и портрет Иосифа Ароновича Байдера, отца лейтенанта. В первые годы советской власти, провозгласившей равенство всех наций, отделившей церковь от государства и уравнявшей все вероисповедания, в ряды чекистов хлынул поток униженных в годы царизма национальных меньшинств: латышей, поляков, евреев.

Они были преданы новой власти до мозга костей, но православную культуру воспринимали как нечто чуждое или даже враждебное им.

Потом «на работу» в ЧК потянулись прикрывавшиеся революционной риторикой, но искавшие своей выгоды преступные элементы и люмпен-пролетариат. Для них уже любая культура представлялась чем-то чуждым, непонятным.

Идейных чекистов с «холодным умом и чистым сердцем» тогда можно было перечесть по пальцам.

Бесконечные зачистки «карающего меча революции» вплоть до расстрелов руководителей высшего ранга положения не спасали, потому что беспрецедентная жестокость органов ЧК была предопределена не столько кадрами, сколько культивируемой по всей стране заповедью ненависти.

Необходимость и правомочность насилия пролетариата над эксплуататорами, кулаками, мироедами, попами и несознательными элементами обосновывалась трудами классиков марксизма, выступлениями вождей, бесчисленными статьями в газетах, призывавшими к борьбе, расстрелам, мести…

Подлинные герои не те, чьи портреты украшают стенды в уездных НКВД, а их безвинные жертвы – апостолы достоинства и чести. О жертвах, а не о палачах с болью и нежностью вспоминают на Руси в тишине крестьянских изб. Сила их духа, сила объединяющей людей любви была и остается самой востребованной силой в мире.

Нет, у лейтенанта Байдера, когда он ответил Серапиону, что не знает ни Алисы, ни отца Петра, не было намерения ввести монаха в заблуждение – в тот момент эти имена, как нечто мимолетное, были сокрыты от него сотнями других имен, связанных с громкими делами, с личными обидами, наградами или потерями.

Как быстро все меняется: значимое источается до мимолетных эпизодов, а казавшееся когда-то мимолетным соединяет с вечностью.

Отец Петр, настоятель Скорбященской церкви в Петербурге, духовник автора записок, иеромонаха Серапиона, был в числе первых жертв Красного террора^107. Лейтенант Байдер знал об обстоятельствах его гибели из рассказов отца.

Произошло это в январе1918 года, когда по приказу комиссара общественного призрения Александры Коллонтай в Александро-Невскую лавру с целью реквизиции помещений и церковного имущества были направлены матросы и красногвардейцы.

«На территории лавры было полно народа, – рассказывал Иосиф Аронович. – Гремел набат. Нас распределили по объектам. Несколько ребят остались дежурить у ворот, чтобы не допускать в лавру посторонних лиц, кто-то полез на колокольню. Меня и человек семь послали в Митрополичий корпус.

В коридоре к нам подступила толпа баб. С нами были две девки-большевички, подруги Коллонтай. Они попытались растолковать верующим, что помещения лавры нужны новым властям для размещения в них беспризорных детей, а позолота с икон пойдет на закупку хлеба голодающим^108.

Но бабы упрямые попались – никак не хотели расходиться по домам.

С улицы вошли два священника, и один из них, вместо того чтобы утихомирить паству, стал нас увещевать не производить насилия над верующими, не издеваться над народными святынями.

Кто-то из наших вскинул револьвер и пальнул в него.

Священник осел на пол, изо рта кровь брызнула, глаза закатились.

Все бы ничего, справились бы и с бабами, но одну из наших большевичек вдруг зашатало из стороны в сторону, она упала на колени, ткнулась попу в грудь, ухватилась ручками за его рясу и зашлась в крике: “Батюшка Петр! Батюшка Петр! Прости за слепоту – не ведала, что творим!”

Я рядом стоял. Мне бы оттащить ее, а меня будто кто по рукам связал – ни единым пальчиком не могу пошевелить, аж мурашки по коже пошли и пот на лбу выступил.

Подруга ее тоже в ступоре поначалу стояла, а потом как завизжит: “Алиса, бежим отсюда!” И тут же рядом сразу несколько женщин заголосили: “Батюшку Петра убили!”, “Изверги!”, “Убийцы!”

Толпа на нас накинулась: плюются, винтовки у бойцов из рук вырывают.

Тут уж не до Алисы – так и осталась с попом рядом лежать, а мы, сбившись в кучку и прикрывая шинелями головы, двинулись к выходу.

На площади немного пришли в себя, у кого осталось оружие – постреляли в воздух да и ушли в тот раз из лавры ни с чем^109.

До сих пор не могу понять – почтенных лет старичок, семьянин, а ровно как сам свою смерть искал.

Рассказывали, что того священника у ворот в лавру сын пытался вразумить, а позже семинарист какой-то увещевал уйти от греха подальше – кругом стреляют, пулеметы развернуты – глупо с пустыми руками на рожон против силы лезть.

Но самое непонятное во всей этой истории с лаврой – кто мне тогда руки без веревок вязал, кто страхом сердце сковывал?

Даже на фронте, лицом к лицу с врагами ничего подобного не испытывал. После того я и к водочке пристрастился – она мыслям расползтись не дает. А большевичка та, говорят, в монашки подалась – что-то у нее в голове сдвинулось».

«Вот и в моей голове что-то сдвинулось, – подумалось лейтенанту, – а как от этого радостно на душе!»

Потом пришли другие мысли: «Как там Настя и Курт – добрались ли до конторы НКВД? Всякое может статься, если не приведется свидеться, надо будет самому исполнить просьбу Серапиона и передать тетради “барину”. Конечно же, старик имел в виду Морозова – другие баре давно за границей или в лагерях сгинули».

С «последним помещиком России^110» Евгений Иосифович знаком был лично – общался в первый год своей чекистской карьеры. Не особо приятное вышло тогда общение. До уездной ЧК дошли сведения о дружбе Морозова с сосланным в мологские края из Ленинграда лютеранским богословом Муссом^111. Начальство поручило молодому сотруднику провести беседу. Евгений Иосифович явился в усадьбу и потребовал от ее хозяина прекратить дружбу с врагом советской власти. Морозов в ответ выставил чекиста за порог и велел управляющему принять меры, чтобы впредь таких наглецов до него не допускал.

Начальство накатало жалобу на помещика Дзержинскому.

Спустя пару недель пришла из Москвы бумага, что пастору Муссу прощаются все прегрешения и дается право на свободное проживание в любой точке Советского Союза. Вот с какими связями оказался борковский барин! Больше Евгений Иосифович в Борок носа не совал.

«При случае, коль доведется свидеться с Николаем Александровичем, – прощения попрошу за былое хамство», – решил лейтенант.

За окнами начинало светать. Какое-то время Евгений Иосифович сидел в задумчивости и наконец задал сам себе уже давно подспудно зревшие в голове вопросы: «Как совместить заповедь любви с работой? Если Бог один у всех, разница лишь в обрядах да толкованиях, то какую веру мне, еврею, исповедовать, и главное – где найти наставника, способного направить, поддержать, научить неофита молитвам и обрядам?»

Помолчал, вслушиваясь в доносящиеся из леса голоса птиц, будто не он сам, а эти птицы должны были ответить.

Птицы самозабвенно свиристели о своем, птичьем. Им не было никакого дела до лейтенанта НКВД с его вопросами, они просто жили своей жизнью по установленным для них Творцом законам.

Не найдя ответа, Евгений Иосифович оставил разрешение вопросов до лучших времен и, поднявшись из-за стола, заковылял из избы во двор – посмотреть на мерную щепочку.

Воды прибыло. Она почти доходила до крыльца, но до пола в избе такими темпами ей еще день или два добираться, а значит, можно спокойно ложиться спать.

Обретение наставницы

Превозмогая боль в ноге, лейтенант забрался в темноте на лежанку и заставил себя уснуть: без отдыха человеку нельзя, иначе будет обузой людям. Закачалось перед глазами Рыбинское море, покачал головой со стены разрушенного храма Никола Чудотворец, и очутился Евгений Иосифович снова на плоту-ковчеге. Никого рядом не было. Он прошел в носовую часть и поднял взор к закрепленной на столпах иконе Богоматери.

– Матерь Божья, – обратился он через нее к той далекой непорочной женщине, – я еврей, и ты еврейка, мы оба чтим Бога единого – подскажи, как мне дальше жить, где найти наставника в вере?

Богоматерь молчала. Лейтенант долго и пристально вглядывался в потемневший от времени лик – безуспешно. И вдруг ему показалось, что где-то, не на плоту и не во сне, он уже видел эту икону. Да! Это было в декабре 1930 года. Временно исполнявший должность начальника Мологского РО ОГПУ^112 Бажанов вызвал его тогда в свой кабинет и потребовал срочно найти отвертку с узким наконечником. Вот там, в кабинете, его взгляд и привлекла к себе точно такая же икона Богоматери. Она была прислонена к стенке под окном, но не в обрамлении березовых веток, а в серебряном окладе и металлической ризе. Евгений Байдер принес отвертку и помог начальнику снять с иконы серебро. В кабинете был представитель Мологского РАЙФО Соколов. Когда икона была освобождена от оклада, представитель РАЙФО засомневался в ее подлинности – краски выглядели слишком свежими. Бажанов предположил, что директор Мологского музея Цыцын подменил икону.

– Главное, чтоб серебришко к рукам не прилипло, а предметы культа все равно на растопку пойдут, – философски заметил тогда Соколов, взвешивая на весах снятое с иконы серебро.

«А может, действительно директор Мологского музея передал Бажанову копию чудотворной иконы, а не оригинал?» – озарило лейтенанта.

Сон как рукой сняло. Опершись на локти и приподняв голову, он принялся размышлять: «В период изъятия церковного имущества Цыцын, пользуясь знакомствами с местным духовенством, поперед государственных комиссий по храмам прошелся и много чего в своем музее припрятал. Когда органы власти стали к музеям подбираться, он за каждую безделушку с таким рвением дрался, что до головной боли членов комиссии доводил. Для него Мологский музей был делом жизни. Вполне вероятно, что, почуяв обреченность своего детища^113 и заботясь о судьбе наиболее ценных с его точки зрения экспонатов, он нашел копию иконы или сам нарисовал и отнес ее в музей, а оригинал передал на сохранение Серапиону, которому доверял больше, чем советской власти».

Вспомнив о Серапионе, Евгений Иосифович снова вспомнил и о Насте: «Вот кто знает, перед какой иконой молились монашки в Святоозерном монастыре, а без нее можно только гадать – что да как».

Опустив голову на лежанку и повернувшись лицом к стене, он тяжело вздохнул, закрывая глаза. «И про Ермолая у нее спрошу, и про Ильдуса – любопытно все же» – проплыли последние мысли, и снова закачались вокруг волны, и снова возник в вышине образ Богородицы.

В голове было пусто: лишь бездонные глаза пресвятой Девы, взирающие на него с нежностью и любовью.

В горле стал нарастать ком благодарности, на ресницы проступили крупные капли слез. Что явилось причиной этих слез и сжимавшего горла чувства, лейтенант не знал и, что странно для профессионального чекиста, даже не искал причины – просто весь от макушки головы, до мизинчиков на ногах был переполнен тихой радостью.

– Чти заповедь любви, – услышал он Ее голос.

В памяти лейтенанта короткой вспышкой высветилось все, что говорили об этой заповеди Серапион и отец Николай.

– Мир земной и мир небесный, мир внутренний и мир внешний – неразделимы, – снова услышал он голос Богородицы. – Не теряй чувства своей принадлежности ко всему человечеству, ко всей Вселенной. Не осуждай никого. Оставь право осуждать Богу. Там, где человек считает правым себя, свою страну, свою партию, свою веру, свою нацию – возрастает зло. Наполнять мир любовью – единственное, что имеет ценность. Жизнь коротка – глупо растрачивать ее на раздоры.

Голос стих. Образ Пресвятой Девы окутала белая дымка, сияние потускнело, и Она стала отдаляться.

– Не оставляй меня одного! – прокричал лейтенант. – Дай наставника – я один как перст среди безбожников!

Богородица почти исчезла, как вдруг в сон лейтенанта вторгся откуда-то снизу голос:

– Цто с тсобой, сердзешный?

Евгений Иосифович открыл глаза и удивленно вопросил окружавший его полумрак:

– Ты кто?

– Матсрона. А тсы цто так крицис? Ктсо цаков?

– Лейтенант Байдер, – ответил он машинально.

Старушка молчала, пытаясь вспомнить, кто такой Байдер и как он очутился в ее избе.

– Меня Павелко, сын твой, просил к тебе заехать и к себе забрать, – соврал лейтенант, окончательно придя в себя, и сразу решил: «Да, так и надлежит сделать. Отдавать старушку в дом инвалидов – что в гроб класть: там со стариками особо не цацкаются. А у меня в доме и жена присмотрит, и я подсоблю – все веселей у бабки жизнь будет». К горлу снова подкатил ком благодарности, как будто не он, лейтенант Байдер, решил приютить немощную старушку, а его самого кто-то приютил.

– А цкоро Павелку отспустсяц?

– Скоро. Немцев побьют и отпустят, – убежденно сказал Евгений Иосифович, свесил голову с печи и увидел наконец стоявшую в просвете между печкой и простенком согбенную старушку.

– Тсогдза зацем меня забиратсь з дзому?

– Вода поднимается, скоро все вокруг затопит. Переедешь в мой дом. Он на холме стоит, большой – всем места хватит. Павелко, как с войны вернется, тоже с нами жить будет – мы так с ним договорились. Наказывал, чтобы ты помолилась за него и за всех деревенских, подмела горницу, попрощалась с родными стенами и со спокойной душой, ни на кого обиды не тая, переезжала.

Матрона подошла вплотную к лежанке, посмотрела подслеповатыми глазами на лейтенанта:

– А тсы какой веры будешь – дзревлеправославной или никоновской?

– А что так?

– Я от дзревлеправославной веры не отступлюсь – в ней крещена, с ней помру и иконы свои родовые желаю в дзоме в красном углу видзеть.

«Уж не Богородица ли ее наставницей мне прислала? Верой крепка, сердцем не злобная… » – подумалось лейтенанту.

– Наставь меня в вере, Матронушка, – произнес он тихо и просительно протянул к старушке руки.

– Не шутси надзо мной! – возвысила она голос.

– Не шучу! Нет никого со мной рядом, кто был бы так тверд в вере. И я хочу твердости, – прокричал лейтенант ей в лицо.

Она отступила полшага назад. Помолчала, поджав губы, и наконец спросила:

– Тсы крещен?

– Нет.

Матрона потупила голову, развернулась, бормоча что-то под нос, и пошла от печи назад в горницу.

– Берешься наставить или нет? – снова сорвался на крик лейтенант.

– Помолюсь, цтоб Господзь водзу от избы отсвел и спрошу советса, – донеслось в ответ.

Какое-то время в избе было тихо, потом старушка громко вслух стала читать молитвы:

– Господзи, Исусе Христсе, Сыне Бозий, помилуй мя грешную.

Молитвы шли одна за одной, вытекая из ее уст полноводной рекой и поднимаясь к небу. Иногда слышно было, как, с трудом сгибая старческое тело, Матрона припадала лбом к полу, кладя земные поклоны. Прошел час или более, хозяйка дома все молилась. Лейтенант слез с печи и, стараясь не шуметь, опираясь о стены, вышел из избы.

Солнце, перевалив через верхушки сосен, заливало мир потоками света. Евгений Иосифович заслонил ладонью глаза, осмотрелся вокруг и с удивлением увидел, что воткнутая им ночью в землю мерная щепочка снова оказалась на суше.

«Господь по молитвам Матроны воду отвел! – восхищенно и радостно пронеслось в мозгу, и тут же возникли сомнения: – А может, ни при чём Господь – ветер в другую сторону подул и согнал из ручья воду?»

Вспомнился вчерашний день: поиски парашютиста, Никола Чудотворец, сломанная нога, прозорливость Серапиона, молитва на носу продырявленной лодки. Если хорошо поразмышлять, то для всего можно найти логические причины, а можно во всем усмотреть промысел Божий.

Выбрав логику, человек обрекает себя на обиды и обвинения, на гнев и отчаяние, потому что нити всех причин и следствий невозможно распутать – они тянутся в бесконечность.

Усматривая во всем промысел Божий, заботу Всевышнего, человек даже в минуты скорби не чувствует себя потерянным, одиноким – он знает, что Господь посылает ему то, что необходимо для возрастания души, а потому за все благодарит Создателя, благословляет проклинающих его, молится за врагов, побеждает ненависть любовью.

Господь создал человека по Своему образу и подобию – свободным, поэтому каждому воздается по вере его или безверию.

– Лейтсенантс Байдзер, тсы где? – раздался из окна голос Матрены.

– На крыльце стою, – откликнулся Евгений Иосифович.

– Раздзевайся, крестситсь тсебя будзу – Господзь благословил.

Примечания

1

Деревня Перебор известна с ХVII века. Свое название она получила из-за того, что пассажирам судов, следующих в Мологу, здесь приходилось перебираться на более мелкие суда, так как Волга с этого места и выше была мелководной. В 1935 году началось строительство Рыбинского гидроузла. В деревню проложили железнодорожную ветку и разместили возле нее приёмный лагпункт и управление лагерями. В настоящее время Переборы – микрорайон города Рыбинска.

2

Кошева – помещение, маленькая избушка на плоту. Обыкновенно устраивалась для жилья и отдыха плотогонов на последнем в караване грузовом (кошевом) плоту.

3

Когда в 1941 году перекрыли Волгу, то для рыбного населения оказались закрытыми вековечные пути сезонной миграции. Рыба скапливалась перед плотиной метровым слоем, металась по всему водохранилищу.

Вот как описывает трагедию на реке Сить, уроженец деревни Никитинское Василий Михайлович Соколов.

«Всюду костры, костры! Спускаемся на лед. Заглядываю в первую же полынью. Действительно, в отблеске ближнего костра вижу, как рыба черной массой движется вверх по течению, выдавливая друг друга на поверхность. Люди черпают ее из воды кто чем горазд: корзинками, самодельными сачками, мужскими и женскими рубахами, привязанными к палке. Кое-кто острогами бьет крупных щук, окуней. На льду высятся груды скрюченной, замерзшей рыбы. Небывалое, непостижимое зрелище!

Отец подгоняет:

– Быстрей, Васятко, быстрей!

Он берет топор, прорубает свою прорубь, а я готовлю “снасть”.

Наконец приступаем к делу. Что ни черпак, то несколько килограммов рыбы – в основном плотвы, окуней и ершей… Нагружаем мешками салазки, я помогаю отцу ввезти их в гору, а потом возвращаюсь к проруби.

Народ ошалел. Некоторые даже вычерпывают рыбу руками, не снимая рукавиц, есть и такие, кто вытаскивает плотву, окуней столовыми вилками, да еще не всякую, а с разбором – которая покрупнее. А те из жителей прибрежных деревень, кто поопытней да подогадливей, бьют настоящими острогами щук, налимов…

4

Иловна – село, располагавшееся в 30 километрах выше города Мологи, на левом берегу реки Мологи, родовое имение графа Алексея Ивановича Мусина-Пушкина. Уникальный дворцово-парковый ансамбль. В настоящее время затоплено водами Рыбинского водохранилища.

5

В рамках борьбы с религией в СССР проводилась кампания по массовому уничтожению объектов религиозного культа, в частности монастырей. На затопленной водами Рыбинского водохранилища территории до революции существовало 3 крупных монастыря: Мологский Афанасьевский монастырь, Леушинский монастырь и Югская Дорофеева пустынь. В начале тридцатых годов ХХ века все они были закрыты и разорены.

6

Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос (Послание к Колоссянам, 3:11).

7

В конце Первой мировой войны в Версальском дворце был подписан договор между странами победительницами и Германией, в результате чего Германия потеряла права на свои колонии, сильно ограничивалась во владении вооруженными силами и подавлялась экономически через механизм репараций. Унизительные для Германии условия Версальского договора (в том числе огромные контрибуционные выплаты и признание единоличной вины) явились питательной почвой для возникновения нацизма.

8

Генрих Григорьевич Ягода (имя при рождении – Енох Гершевич Иегуда) – революционер, советский государственный и политический деятель, один из главных руководителей органов госбезопасности, нарком внутренних дел СССР (1934-1936). Родился в1891 году в Рыбинске (в доме Роговиковского, Волжская набережная, 121), в еврейской ремесленной семье. Сменив Менжинского на посту главы ГПУ, подготовил первые масштабные политические процессы, создал систему ГУЛАГа и, используя рабский труд более 100 тысяч заключенных, возглавил строительство знаменитого Беломорканала. За что был награжден орденом Трудового Красного Знамени. Среди полученных им наград: орден Ленина, два ордена Красного Знамени.

Крепкая дружба связывала Генриха Ягоду с его дальним родственником Яковом Свердловым и писателем Максимом Горьким. Обвинен в шпионаже, государственной измене и расстрелян в 1938 году.

9

Сицкари – особая этнографическая группа русского народа. В настоящее время почти исчезнувшая. Проживали на территории Покрово-Сицкой волости Мологского уезда. В их поселениях не было центральной улицы, каждый дом стоял сам по себе, развернутый лицом в ту сторону, в какую хозяева посчитали для себя удобным. Семен Мусин-Пушкин в «Очерках Мологского уезда» писал о сицкарях: «…Склад их черепа, сложение тела (все среднего и более среднего роста, плечисты), цвет и обилие волос (рыжевато-русых), их говор, многие их обычаи, самый нрав (трудолюбие и склонность к сутяжничеству) – все отличает их от соседей и выделяет в обособленную группу».

10

Жители затапливаемых территорий были разделены на три категории: переселенцы (те, чьи дома годны к переносу на новое место), выселенцы (владельцы признанных комиссией негодных к переносу домостроений) и беспризорные (не имеющие родственников старики и инвалиды). Беспризорные обеспечивались жильем и питанием в доме инвалидов, поэтому за свои дома, будь они годные к переносу или нет, компенсаций не получали. Их пенсии также переходили в бюджет инвалидного дома. В связи с тем, что старики из деревень, в отличие от городских стариков, как правило, не имели пенсий или имели на порядок меньше городских, а их домам – избушкам на курьих ножках – в базарный день – грош цена, чиновники принимали их в дом инвалидов крайне неохотно. Деревенские старики часто оказывались фактически выброшенными на улицу с ничтожной суммой компенсации.

11

Сумма денег, выдаваемая выселенцам в качестве компенсации за жилье, определялась по остаточной стоимости строения. В среднем по городу Мологе она составляла 500-700 рублей. Дома в деревнях оценивались еще ниже. Купить на эти деньги какое-либо жилье представлялось проблематичным. Для сравнения: плата за квартиру в частном доме в Рыбинске составляла 50 рублей.

12

Заполнение водохранилища началось 13 апреля 1941 года. В этот день был забетонирован последний пролет Рыбинской плотины. Однако наполнить водохранилище до проектной отметки в 1941 году не удалось – не хватило объема весеннего половодья. 19 ноября 1941 года был пущен первый, а в январе 1942 года – второй агрегаты Рыбинской ГЭС. Чтобы дать стране в войну больше электроэнергии, ГЭС срабатывала воду до самых нижних отметок, в связи с этим уровень воды рос очень медленно. Заполнения водохранилища до проектной отметки удалось достичь только в 1947 году.

13

Антушев и Белоцветов – студенты Демидовского лицея (Ярославль), имели постоянную связь с партией «Земля и воля», вели народническую пропаганду среди крестьян, распространяли запрещенные книги. Часть книг оказалась потом и в доме Петра Кондратьевича Дьяконова, за что тот также был привлечен к дознанию, но по высшему повелению 6 декабря 1878 года дело в отношении него было прекращено.

14

Дьяконов Петр Кондратович (1838-1912) – священник. 17 лет служил в церкви села Ушаково Ярославского уезда, затем переведен на службу в село Печелки. С 1888 года – священник Смоленской церкви в селе Диево-Городище. Был женат на дочери священника Глафире Ивановне Захарьевской. Умер 12 октября 1912 года, в день Смоленской Божьей Матери. Могила Петра Кондратовича находится у стен Смоленской церкви в Диево-Городище.

15

Диево-Городище – старинное, в прошлом многолюдное село на территории Некрасовского района в 18 км от Ярославля на левом берегу Волги. В старину здесь было укрепленное поселение – городище. В конце XVII века село принадлежало Троице-Сергиеву монастырю. По преданию в XVI веке здесь родился Федор Колычев, впоследствии митрополит Филипп Московский, открыто порицавший опричнину Ивана Грозного и убитый за это Малютой Скуратовым. Потомки Филиппа в память о нем построили в 1699 году на месте деревянного каменный храм Смоленской Богоматери.

16

Николай Васильевич Харитонов (1880-1944) – русский художник, живописец академической школы, родом из крестьян деревни Плишкино Мологского уезда. В 1901 году поступил вольнослушателем в Петербургскую академию художеств, учился в мастерской И. Е. Репина. Участвовал в весенних выставках в залах Академии художеств и выставке Товарищества передвижных художественных выставок, путешествовал по Европе, работал в Париже, занимался в Мюнхенской академии художеств. Обладатель множества премий. Был противником революции и советской власти, дружил со многими участниками белогвардейского движения. Эмигрировал из России, с 1923 года жил в Нью-Йорке. Работы Харитонова представлены в Государственном Русском музее, в театральном музее им. А. Бахрушина, в музеях Ярославля, Днепропетровска и др.

17

Согласно монастырскому преданию, Мологская икона Тихвинской Божией Матери принадлежала князю Ярославскому и Смоленскому Феодору Ростиславичу Черному. В 1370 году правнук Феодора Черного Феодор Михайлович Моложский передал семейную реликвию в Мологский Афанасьевский монастырь. Тихвинскою икона называется по сходству изображения ликов, но не является копией последней, поскольку находилась в России задолго до ее явления. Многочисленные свидетельства Божьей помощи через эту святыню приведены игуменьей Антонией в «Сказании о Мологской Тихвинской иконе Божией Матери». В 1929 году икона была передана из монастыря в Мологский уездный музей. Во время кампании изъятия из музеев предметов из цветного металла в 1930 году ее забрали из музея (сохранился акт изъятия)в ОП ОГПУ. Других документальных свидетельств, позволяющих проследить судьбу святой иконы, не сохранилось.

18

До революции в Петербурге было около пятисот освященных православных храмов, считая домовые церкви. Большинство из них в советское время были разрушены. Например, Знаменский храм, который располагался напротив Московского вокзала и встречал всех приезжавших в столицу Российской империи. Сейчас на его месте – станция метро «Площадь Восстания». Или собор Святых страстотерпцев Бориса и Глеба на Синопской набережной, являвшийся первым памятником победе на берегах Невы. Или взорванный в тридцатые годы храм Рождества Христова на шестой Рождественской улице, в котором встречали Рождество царские особы, – сегодня на его месте сквер.

19

Пожарная каланча с мезонином построена на Базарной (Сенной) площади по проекту ярославского губернского архитектора А.М. Достоевского, брата великого русского писателя.

20

Манеж – здание в центре города, построенное в конце XIX века для гимнастической школы. Вокруг здания был разбит сквер с липовыми и березовыми аллеями. До последних дней Мологи он оставался одним из любимейших мест отдыха горожан. По периметру сквера были проложены концентрические дорожки для пеших прогулок, а также обучения верховой езде и конным упражнениям. Последнее и предопределило название самого здания. В средней части Манежа, так называемом амфитеатре, находились кресла для зрителей. Пол амфитеатра мог подниматься и приобретать покатое положение, для лучшего обзора зрителями происходящих на сцене действий. Высота зала от пола до потолка составляла более 6 метров.

21

Лешинька – мологский мещанин Алексей Клюкин. Вел странный образ жизни, красил дегтем лицо, руки и т. д., летом ходил в шубе, в валенках, а зимой, наоборот, постоянного места жительства не имел, жил тут да инде. Часто ходил в монастырь, где спал в хлебной на голой печи. Дрался с козлом по кличке Костя, козел всегда был победителем. Был у него брат Митрей по прозвищу Вшивой. Похоронен Леша в Мологском Афанасьевском монастыре у летнего собора, у алтаря с правой стороны. С именем Лешиньки связан ряд чудесных случаев, рассказываемых мологжанами (по воспоминаниям архимандрита Павла (Груздева).

22

«Светозарно шествуя по воздуху», «ангелами невидимо носима» (Из рукописных Сказаний о Тихвинской иконе Богоматери).

23

Насельницы – послушницы или монахини, постоянно проживающие в обители

24

Заручье – жилой район в северной части Мологи, отделенный от центральной части города Святоозерским (Воскресенским) ручьем.

25

Кулигские деревни – 12 деревень в четко очерченных границах, обрамленных с востока, севера и северо-запада рекой Мологой (река дала кулигу), а с юга и юго-запада – Череповецким трактом.

26

Святые ворота – главные ворота Афанасьевского монастыря, были расположены в западном корпусе монастыря. Над Святыми воротами находилось больших размеров изображение святителей Афанасия и Кирилла, патриархов Александрийских, а над ними в облаках два ангела держали икону Тихвинской Божией Матери. Верх ворот венчала башня, над которой был флюгер в виде ангела с трубой. При порывах ветра флюгер издавал звук – «Трубный Глас», как говорили мологжане. Такими же круглыми каменными башнями с высокими шпилями, увенчанными флюгерами в виде ангела с трубой, были украшены углы трех монастырских корпусов (в четвертом, северо-западном, находилась Успенская церковь, верх которой венчал православный крест).

27

В конце III века в городе Кизик (Малая Азия) были замучены и убиты за веру и проповедование христианства девять мучеников: Феогнид, Руф, Антипатр, Феостих, Артема, Магн, Феодот, Фавмасий и Филимон. Считается, что их нетленные мощи исцеляют от болезней и что День девяти мучеников кизикских – самый благополучный день для лечения.

28

Общий вес колоколов Троицкой церкви составлял 12 тонн. Самый большой колокол весил 390 пудов 25 фунтов (6398 кг). «Последний раз был звон 3 (16 по новому стилю) января 1930 года к литургии, а в час дня все колокола поскидали и перебили» – пишет в своих записках архимандрит Павел Груздев.

29

Игуменья Кира – в миру девица мещанского звания Ксения Яковлевна Шутова. Пострижена в монашество в 1893 году, а в 1901 году возведена в сан игуменьи. При ней особенно большое развитие получило сестринское рукоделие. За попечительство над церковно-приходской школой по ходатайству Училищного совета награждена в 1908 году наперсным крестом. 23 апреля 1917 года игуменья Кира скончалась, и ее тело нашло упокоение на монастырском кладбище.

30

Петр Антонович Жуков – даты жизни неизвестны, в 1860-1865 годах обучался в Императорской академии художеств. Награжден медалями: в 1864 г. – вторая серебряная и в 1871 г. – малая поощрительная. Был приглашен в монастырь для совершенствования живописного мастерства монахинь, многие годы преподавал монахиням основы рисования. Входит в Реестр профессиональных художников Российской империи, СССР, «русского зарубежья», Российской Федерации и республик бывшего Советского Союза (XVIII–XXI вв.).

31

Монахиня Ольга (Груздева) – родилась в 1884 году. Окончив один класс начальной школы, ушла на постоянное жительство в Мологский Афанасьевский монастырь, где была определена в живописное училище. В числе ее работ, помимо упомянутых здесь, вышитый бисером вид монастыря и две иконы для церкви Архистратига Михаила на Даче (Дача – филиал монастыря в 12 верстах от него, помимо церкви там был построен ряд жилых домов). При игуменье Иннокентии инокиня Ольга была удостоена пострижения в рясофор, в коем звании померла в 1926 году, похоронена на монастырском кладбище.

32

Ионафана и Досифея заведовали золотошвейной мастерской. Ионафана была родом из мологской купеческой семьи.

33

В 1893 году мологским мещанином Иваном Матвеевичем Клюкиным пожертвовано в монастырь покосной земли 6 десятин 2350 кв. сажень, находящихся в Мологском уезде Веретейской волости при деревне Рыльбово. Дарственная запись и план имеются

34

С 1612 года сохранился на территории монастыря надгробный камень с надписью: «Сего монастыря инок Корнилий Беляницын погребен от сотворения мира 7120 г. (1612 г.) октября 1-го дня». Долгие столетия надгробие инока Корнилия было сокрыто под землей, но в конце XIX – начале XX века показался из земли белый камень, который сперва был виден мало, потом начал показываться более и более и наконец стал виден весь. Вследствие такого необычного явления он был огорожен перилами и покрыт деревянной кровлею. Позднее здесь была выстроена часовня

35

Изначально Афанасьевский монастырь был мужским, но вследствие естественного старения насельников самоликвидировался. Так, из копии ревизской сказки за 1710 год видно, что в монастыре на тот момент обитало всего два старца.

В 1795 году Екатерина Вторая удовлетворила прошение бургомистра Фомы Кузьмича Бушкова и городского головы Петра Тимофеевича Мальцева о возобновлении на месте упраздненного мужского – женского монастыря и подписала соответствующее разрешение. С того времени началось возрождение древней обители.

36

Священник – протоиерей Николай Иванович Розин рукоположен в сан священника в 1893 году. За многолетнюю службу законоучителем в школах награжден орденом Святой Анны третьей степени. Он также удостоен всех церковных наград. Диакон – Димитрий Михайлович Преображенский. Рукоположен в сан диакона в 1907 году.

37

Родник находился за северным корпусом монастыря, ближе к реке Мологе. Вода здесь была чистейшая и вкусная. К роднику совершались крестные ходы для освящения воды. Над родником было возведено легкое, обшитое тесом бревенчатое сооружение «с тремя дверями и итальянским окном».

38

Деревня Ефаново – расположена в двух верстах к югу от села Веретея, бывшего до революции волостным центром. В настоящее время входит в состав Веретейского сельского поселения Некоузского района Ярославской области.

39

Село Боронишино – волостной центр, располагалось на левом берегу р. Мологи в двух с половиной верстах от центра города Мологи. В селе был каменный храм с тремя престолами. На примыкающей к церкви колокольне в 1882 году был установлен колокол весом 300 пудов (4800 кг), чтобы звон его был слышен в самых отдаленных деревнях Боронишинской волости.

40

Гонка – связанные друг с другом плоты из бревен, сплавляемые по реке.

41

По переписи 1917 года по Боронишинской волости (куда входила Кулига) плотность населения составляла 107 человек на квадратный километр сельхозугодий. Для сравнения, в самой густонаселенной европейской стране, Голландии в те же годы (с ее интенсивной технологией) она была 80 человек на квадратный километр угодий.

42

Основными направлениями Столыпинской аграрной реформы были: передача надельных земель в собственность крестьян; широкое кредитование крестьян; скупка помещичьих земель для перепродажи крестьянам на льготных условиях; землеустройство; постепенное упразднение сельской общины как коллективного собственника земель. В пакет правительственных законопроектов по аграрной реформе, внесенных в 1907 году в III Государственную Думу, входил закреплявший данные положения законопроект «Положение о поселковом управлении». III Дума рассматривала законопроект чрезвычайно медленно, и в 1912 году он перешел в IV Думу, где пролежал без движения вплоть до роспуска Думы в 1917 году.

43

Существуют два типа косы – коса-горбуша и коса-стойка (литовка), последняя получила наибольшее распространение. Основные различия в них – это размер (литовка больше), наличие ручки (лучка) у литовки и положение тела косаря при косьбе (горбушей косят, сгибаясь при каждом взмахе, а литовкой – с прямой спиной).

44

«И сказал Бог: вот, Я дал вам всякую траву, сеющую семя, какая есть на земле, и всякое дерево, у которого плод древесный, сеющий семя: вам сие будет в пищу» (Бытие, 1, 29).

45

Листовушка (листоушка) – малая икона на доске размером от четырех с половиной до восемнадцати сантиметров.

46

Алексей Антонович Брядовой – родом из крестьян, в 1898 году с женой и детьми был причислен в Мологское 2-й гильдии купечество. Лесоторговец. Его избрание заведующим Шумаровским военно-конским участком примечательно тем, что на эту должность, как правило, избирали только помещиков.

47

Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (Евангелие от Матфея, 5: 3).

48

Ибо явилась благодать Божия, спасительная для всех человеков (Послание к Титу, 2:11).

49

Нищета духовная – прямая противоположность надменности и хвастовству (Свт. Николай Сербский, «Миссионерские письма»).

Нищета духа является от видения и сознания грехов и греховности своей (Свт. Игнатий Брянчанинов, «Плачь инока о брате его, впавшем в искушение греховное», ст. 3 «Решь»).

50

Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду (Евангелие от Матфея, 5: 38-40).

51

Основным предметом дебатов в Думе весной 1907 года был вопрос о принятии чрезвычайных мер против революционеров. Но вместо осуждения зачинщиков беспорядков Дума 17 мая 1907 года проголосовала против «незаконных действий» полиции. В ответ на такое решение аппаратом Министерства внутренних дел был подготовлен втайне от Думы проект нового избирательного закона. 1 июня 1907 года П. Столыпин потребовал отстранить от участия в заседаниях Думы 55 социал-демократов и лишить 16 из них депутатской неприкосновенности, обвинив их в подготовке к «ниспровержению государственного строя» и заговоре против царской семьи

52

Морозов Николай Александрович (1854-1946) – почетный член АН СССР. Награжден двумя орденами Ленина и орденом Красной Звезды. С 1874 года участвовал в «хождении в народ», вел пропаганду среди крестьян. Был одним из руководителей организации «Земля и воля», участвовал в подготовке покушений на Александра II. Встречался с Карлом Марксом, который передал ему для перевода на русский язык несколько работ, в том числе «Манифест коммунистической партии». В 1881 году был арестован и осужден на пожизненное заключение. За время заключения выучил одиннадцать языков, написал множество научных работ. Неоднократно встречался с В.И. Лениным, но не разделял его взглядов на социалистическую революцию, был активным членом партии кадетов. После революции отошел от политической деятельности, посвятив себя науке.

53

Ксения Алексеевна Морозова (урожденная Бориславская; 1880-1948) – российская журналистка, переводчица и мемуаристка. Писала сказки для детей. Перевела на русский язык произведения Кнута Гамсуна и Герберта Уэллса. В 1906 году познакомилась с Николаем Морозовым. 7 января 1907 г. они обвенчались. Брак оказался счастливым, но бездетным. Ксения Алексеевна занималась корреспонденцией мужа и помогала в опубликовании работ. В 1910 г. Морозов посвятил жене сборник стихов «Звездные песни». Морозовой принадлежит ряд статей и мемуарных очерков о своем муже.

54

Село Лацкое в начале ХХ века было крупным торговым центром, расположенным на полпути между Мологой и железнодорожной станцией Харино (Некоуз). До революции в Лацком было восемь двухэтажных чайных, трактир, пивная, «казенка», где торговали водкой, гостиница с заезжим двором. Имелись две бараночные пекарни, две кузницы, пять магазинов, механическая мельница. Село украшали две церкви: деревянная Казанской Божьей Матери на кладбище (в тридцатые годы ХХ века ее разобрали) и каменная Вознесения Господня, расположенная на горе в центре села. Здесь пересекаются сельские улицы и здесь же была торговая площадь. В тридцатые годы ХХ века церковь использовали под склад, трепали лен под сводами храма, ремонтировали сельскохозяйственную технику. Сейчас церковь восстанавливается, в алтарной части начали проводиться богослужения.

55

Михаил Николаевич Журавлев (1840-1917) – купец, крупный промышленник и землевладелец, меценат, действительный статский советник, почетный член Рыбинского биржевого комитета, почетный попечитель Рыбинского коммерческого училища, член благотворительных, просветительских и общественных обществ в Москве и Санкт-Петербурге. Состоял действующим членом правительственных комиссий по торговым и промышленным вопросам. Кроме того, служил корреспондентом Главного управления Государственного коннозаводства. За деятельность на поприще общественного служения отечественной промышленности награжден орденами Святого Станислава 1-й и 2-й степеней, орденом Анны, орденом Святого Владимира 4-й и 3-й степеней.

56

Отец Николая Морозова, Петр Алексеевич Щепочкин, занимался разведением русских рысаков, был членом Петербургского Бегового общества, которое владело всеми ипподромами в России. В Борке содержалось более 100 лошадей. Доходы, получаемые от скачек, общество использовало для поощрения владельцев призовых лошадей. Лошади из Борковского коневодческого хозяйства были постоянными участниками самых престижных соревнований, всегда занимали призовые места и тут же на аукционе продавались по очень высокой цене.

57

Шлиссельбургский комитет – общественная благотворительная организация в Российской империи, созданная для оказания материальной и финансовой помощи бывшим политическим узникам Шлиссельбургской крепости и изучения истории крепости как тюрьмы. Основана П.Ф. Якубовичем по предложению В.Н. Фигнер в 1905 году и просуществовала до 1918 года.

58

Игорь Лотарев – сводный брат троюродной сестры Александры Коллонтай Зинаиды Домонтович, впоследствии известный поэт Игорь Северянин. В автобиографической поэме «Роса оранжевого часа» поэт позднее так описывал круг своего юношеского общения:

Наш дом знакомых полон стай:

И математик Верещагин,

И Мравина, и Коллонтай.

59

Отец Николая Морозова, помещик, владелец усадьбы в Борке, Петр Алексеевич Щепочкин (1832-1886) полюбил крепостную крестьянку Анну Васильевну Плаксину, и она согласилась стать его гражданской женой. Из-за разницы сословий их брак не мог быть зарегистрирован, а их детям не могли дать ни отчество по отцу, ни его фамилию. Петр Алексеевич перевел в Мологе свою гражданскую жену в мещанское сословие и поменял ее девичью фамилию Плаксина на Морозову. Все их семеро детей (два сына и пять дочерей) носили отчество по имени крестного отца – помещика Александра Ивановича Радожицкого и измененную фамилию матери.

60

О результативности работы Думы говорят такие факты:

Дума первого созыва проработала 72 дня. Результат: одобрено 2 законопроекта. Главный вопрос – земельный – потонул в разногласиях между фракциями.

Дума второго созыва проработала 102 дня. Результат: одобрено 20 законопроектов. Из них лишь три получили силу закона (об установлении контингента новобранцев и два проекта помощи пострадавшим от неурожая).

Как и в Первой думе, большинство депутатов было настроено на резкую конфронтацию с правительством.

В. И. Ленин также баллотировался кандидатом во Вторую Государственную думу, но не набрал нужного числа голосов.

Третья дума просуществовала пять лет. Однако и она не могла преодолеть межпартийных разногласий. Думой принято 2346 законопроектов. Однако 95 % этих законов представляли собой «законодательную вермишель» – корректировка смет, должностных ставок. Заседания III Думы сопровождались постоянными нарушениями порядка, перебранками между депутатами.

61

Предложенный П. Столыпиным и одобренный Николаем II новый закон о выборах ущемлял права большей части населения. В результате его применения в состав Государственной Думы Третьего созыва входили: потомственных дворян – 220, крестьян ; 94, духовенства – 46, купцов – 42, казаков – 15, мещан – 12, личных дворян – 9, 46 лиц не указали свою сословную принадлежность. 9,3 млн жителей Средней Азии не были представлены в Думе вообще.

62

Высаженная Н.А. Морозовым ель прожила 129 лет. Ее уронило ветром в 1983 году. В мемориальном доме-музее Н.А. Морозова в поселке Борок хранится спил ели.

63

Вот как Н. А. Морозов пишет об этом в очерке «Четвертое измерение» (журнал «Современный мир» , № 3 за 1907 год). «Каждый наш поступок, каждая мысль, каждое движение летят на крыльях светоносного эфира в бесконечность мирового пространства, ни на миг не пропадая, никогда не уничтожаясь, а только трансформируясь по временам в другого рода события. И кто знает? Там, в бесконечности миров, не отзываются ли они на всех живущих существах своим хорошим или дурным влиянием? Пролетая все далее и далее, в продолжение целой вечности, не поселяют ли они раздор и зло, если сами были злы, и – добро и счастье, если сами были прекрасны? Вот вопросы, которые невольно возникают в голове при мысли об этом слиянии прошлого, настоящего и будущего в одно неразделенное целое; и если мы вполне усвоим эти представления не только своим умом, но и сердцем, они заставят нас относиться серьезно ко всему, что мы делаем и чувствуем: ведь каждое наше чувство, каждое желание уносится в вечность и никогда не умирает».

64

Овальный пруд с островком посередине был выкопан крепостными крестьянами. На острове стоял домик, который из-за украшавшей его резьбы назывался «пряничным». Взрослые иногда переправлялись туда на лодке устраивать чаепития. Для Николая Морозова, его брата и сестер домик когда-то был любимым местом детских игр. Берега и дно пруда были укреплены 10-сантиметровым слоем зеленой глины, целебной по своим свойствам, поэтому пруд летом никогда не зацветал. В нем водилась крупная рыба. Время и отсутствие надлежащего ухода разрушили и домик, и защитный слой глины. Ведущая когда-то к пруду от барского дома дорога заросла деревьями и кустарником, а сам барский дом сгорел в огне пожара в 1956 году.

65

В своих трудах Морозов утверждал, что в текстах священных книг зашифрованы описания астрономических и метеорологических явлений. Главный вывод, который делает Морозов в «Откровении в грозе и буре» (М., 1907), – это то, что автором «Откровения Иоанна» является св. Иоанн Златоуст и что на страницах этой библейской книги в зашифрованном виде представлена гроза, разразившаяся над островом Патмос 30 сентября 395 г. В семитомном труде «Христос» (М.–Л., 1924-1932, кн. 1-7) он вырывает Иисуса Христа из времени правления Августа и Тиберия и относит к середине IV века.

66

Бебутов Давид Иосифович (1859-1923) – князь, депутат Государственной Думы. Масон. Секретарь Верховного совета всех русских лож во Франции. Принимал активное участие в организации Партии народной свободы (кадетов). Его библиотеку и коллекцию документов и нелегальной литературы XIX-XX вв. в Берлине посещали русские революционеры-эмигранты, в том числе В.И. Ленин.

В мае 1908 года по приглашению князя Д.О. Бебутова в санкт-петербургскую масонскую ложу «Полярная звезда» в качестве члена-основателя вступил Н.А. Морозов. Эта ложа была закрыта в 1909 году, и по некоторым сообщениям Н.А. Морозов стал досточтимым мастером новосозданной ложи «Заря Петербурга», из которой вышел в феврале 1910 года. По сведениям «Масонского словаря» Лигу в парижской ложе Союз Бельвилля (L'Union de Belleville) был инициирован В.И. Ленин.

67

Первыми в Европе избирательное право получили женщины на территории Российской империи в Великом княжестве Финляндском – 1906 год. Далее следуют Норвегия (1913), Дания и Исландия (1915), Россия (1917). В 1919 году права голосовать добились женщины Германии, Нидерландов, Швеции, Люксембурга и Бельгии (только для муниципальных выборов). США – 1920 год. Великобритания – 1928 год. Франция – 1944 год, Италия – 1945 год.

68

В дореволюционной России жена по законодательству обязана была повиноваться мужу, и власть последнего ставилась выше власти родителей. Женщины не могли вступать в договор личного найма без разрешения мужа. Векселя, выдаваемые женой без санкции мужа, признавались недействительными

69

«Общество должно научиться признавать все формы брачного общения, какие бы непривычные контуры они не имели, при двух условиях: чтобы они не наносили ущерба расе и не определялись гнетом экономического фактора. Как идеал остается моногамный союз, основанный на “большой любви”. Но “не бессменный” и застывший. Чем сложнее психика человека, тем неизбежнее “смены”. “Конкубинат”, или “последовательная моногамия”, – такова основная форма брака. Но рядом – целая гамма различных видов любовного общения полов в пределах “эротической дружбы”» (А. Коллонтай, «Любовь и новая мораль»).

70

Класс, в интересах революционной целесообразности, имеет право вмешаться в половую жизнь своих сочленов: половое во всем должно подчиняться классовому, ничем последнему не мешая, во всем его обслуживая. («Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата», опубликованы в брошюре «Революция и молодежь», изд-во Коммунистического университета им. Я.М. Свердлова, 1924 год. Автор Арон Залкинд).

71

Икона «Всех скорбящих Радость с грошиками» – упрощенная реплика с иконы «Всех скорбящих Радость» с прилипшими к красочному слою во время пожара медными монетами (на списках с иконы монеты изображаются краской). Находилась в часовне вблизи Петербургского стекольного завода. 23 июля 1888 года во время грозы в часовню ударила молния. Икона от громового удара спустилась на землю, лик Богоматери просветлел и обновился. Двенадцать же медных монет из разбитой кружки для подаяний оказались прикрепленными в разных местах к образу. Известие о случившемся распространилось по городу, началось служение молебнов перед иконой. Вскоре появились сообщения о чудесных исцелениях от иконы.

В 1893 году император Александр III пожертвовал деньги и земельный участок на строительство рядом с часовней каменного храма. В 1930-е годы храм на набережной Невы был снесен, а часовня передана штабу МПВО. В начале 1990-х годов обезглавленную часовню вернули епархии. Чудотворный образ вернулся на свое историческое место. В настоящее время (2018 год) восстанавливается также и Скорбященская церковь.

72

Татьяна Львовна Щепкина-Куперник (1874-1952) – русская и советская писательница, драматург, поэтесса и переводчица. Заслуженный деятель искусств РСФСР. Награждена орденом Трудового Красного Знамени. Александра Коллонтай одно время жила на квартире подруги, скрываясь от преследований полиции.

73

Книга «Социальные основы женского вопроса» была написана А. Коллонтай в 1908 году навстречу Первому Всероссийскому женскому съезду. В ней она утверждает, что эмансипация женщин может быть достигнута только революционной борьбой пролетариата, и нападает на феминисток, обвиняя их в том, что они отвлекают «бедных младших сестер» (работниц) от выполнения «классовой» миссии.

74

«Стакан воды» – популярная в начале ХХ века теория, сводившая отношения между полами к удовлетворению сексуальных потребностей, без оглядок на любые условности. Впервые приравняла удовлетворение сексуальных потребностей к стакану воды Аврора Дюдеван, подруга Шопена: «Любовь, как стакан воды, дается тому, кто ее просит».

75

Маслов Петр Павлович (1867-1946) – экономист, социал-демократ. После 2-го съезда РСДРП примкнул к меньшевикам. Развернутая критика взглядов Маслова дана в работах В.И. Ленина (см. Полное собрание сочинений, 5-е изд., справочный том, ч. 2, с. 454). Завязавшийся в Петербурге роман Петра Маслова с Александрой Коллонтай продолжался в Германии. Однако Александру раздражало, что любовник по вечерам всегда сбегал от нее домой к жене, и она завела нового, дав прежнему отставку. После Октябрьской революции Петр Маслов отошел от политической деятельности, вел педагогическую и научную работу.

76

Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное (Евангелие от Матфея, 18: 3).

77

Петр Иванович Скипетров (4 июля 1863–19 января 1918) – священнослужитель Русской православной церкви, протоиерей. С 1912 года настоятель Скорбященской церкви, возведенной на месте явления в 1888 году чудотворной иконы «Всех скорбящих Радость с грошиками». Отец семерых детей. Подробнее – в заключительной главе «Обращение лейтенанта Байдера».

78

Георгий Аполлонович Гапон (1870-1906) – священник, политический деятель, организатор массового шествия рабочих к царю 9 (22) января 1905 года, закончившегося расстрелом участников шествия. В феврале 1905 года выступил с инициативой объединения всех революционных партий России в деле вооруженного восстания и провел предварительные переговоры с их лидерами. По итогам встречи с Гапоном Ленин написал статью «О боевом соглашении для восстания». Выступая на III съезде РСДРП, Ленин характеризовал Гапона как «человека безусловно преданного революции».

Некоторое время Гапон скрывался от преследования охранки за границей. После возвращения в Россию он поддержал царский Манифест 17 октября, ополчив против себя все левые партии, и в марте 1906 года был убит эсерами по обвинению в сотрудничестве с властями и предательстве революции.

79

Петиция рабочих и жителей Санкт-Петербурга 9 января 1905 года – исторический документ, с которым рабочие во главе со священником Георгием Гапоном шли к царю. Петиция извещала царя о том, что рабочие и жители Петербурга пришли к нему искать правды и защиты. В ней утверждалось, что существующие законы несправедливы и противоречат божественным установлениям – при таких законах простому народу невозможно жить. Причиной возникновения несправедливых законов Гапон называл засилье чиновников, узурпировавших власть. Главным требованием петиции было уничтожение власти чиновников и созыв Учредительного собрания на основе всеобщего, прямого, тайного и равного голосования. Общее количество требований доходило до семнадцати. Царю предлагалось принять «меры против гнета капитала над трудом». Политические требования петиции, предполагавшие ограничение самодержавия, были расценены правительством как «дерзкие» и послужили причиной разгона рабочего шествия.

80

Матрона Петровна Мыльникова известна была в Петербурге под именем Матронушки-босоножки. Родом из крестьян. Во время Русско-турецкой войны ее муж был призван в армию. Она отправилась следом за ним сестрой милосердия. Свое жалование, 25 руб. в месяц, раздавала бедным солдатам. Муж погиб. Матронушка вернулась домой, продала имущество (домик и бакалейную лавку), деньги раздала нищим, а сама отправилась странствовать по святым местам. В Петербурге жила около 30 лет, последние 16 лет – возле часовни Скорбящей Божией Матери. Ее «наряд» оставался неизменным зимой и летом – босые ноги и всегда безупречно чистая легкая белая одежда. Обладала даром прозорливости, предостерегала людей от надвигавшихся несчастий, избавляла от пагубного порока – пьянства. Блаженную чтила и царская семья. Получая в дар большие средства, она раздавала их беднякам, отсылала в бедные приходы. Почила в бозе 30 марта 1911 года. По отзывам некоторых столичных газет проводить Матронушку-босоножку в последний путь собралось около 25 тысяч человек.

81

Не заботьтесь ни о том, что есть или пить вам для поддержания жизни вашей, ни о том, что надеть вам, чтобы прикрыть тело ваше. Разве душа не более важна, чем пища, а тело – чем одежда? Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, а Отец ваш Небесный кормит их. А вы намного ли отличаетесь от них? (Евангелие от Матфея, 6: 25-26).

82

По Корану дети мусульманина могут быть только мусульманами.

83

По действовавшему до 1917 года в России закону, «русским подданным православного исповедания брак с нехристианами вовсе запрещается». Дети, рожденные в таком союзе, признавались незаконнорожденными, не имели прав на наследство и титул, а сама связь признавалась прелюбодейной. Христианину, в нее вступившему, полагалось 4 года отлучения от причастия.

Отношение Церкви к вопросу заключения браков с иноверцами изложено в 72-м правиле VI Вселенского собора: «Недостоит мужу православному с женою еретическою браком совокуплятися, ни православной жене с мужем еретиком сочетаватися. Аще же усмотрено будет нечто таковое, соделанное кем-либо: брак почитать нетвердым, и незаконное сожитие расторгать. Ибо не подобает смешивать несмешаемое, ниже совокупляти с овцой волка, и с частью Христовою жребий грешников. Аще же кто постановленное нами преступит: да будет отлучен».

84

В России до 1917 года смотрели на брак как на акт религиозный по преимуществу. В 1906 г. правительство П.А. Столыпина разработало семь законопроектов о свободе совести, в одном из которых – «О семейственных правах» – наконец-то разрешались браки христиан с нехристианами, но при этом устанавливалось правило, что если один из брачующихся православный, то венчание производить только по православному обряду. Данный законопроект был внесен на рассмотрение II, а затем – III Государственной Думы, однако так и не был принят. Гражданская форма брака была введена лишь большевиками 20 декабря 1917 г.

85

Архиепископ Иаков (в миру Иван Алексеевич Пятницкий) возглавлял Ярославскую епархию в 1904-1907 годах. Был участником Всероссийского Церковного собора 1917 года в Москве, на котором патриархом Тихоном возведен в сан митрополита. Скончался в 1922 году

Митрополит Мануил (Лемешевский) вспоминал о нем следующее: «Имел тяжелый характер. Любил писать по церковным вопросам, но ни в чем не чувствовалось сердечности. Всегда интересовался, как выгоднее сдавать на хранение деньги».

86

Мулла – знаток и служитель мусульманского культа. Улемы или алимы – собирательное название признанных и авторитетных знатоков теоретических и практических сторон ислама.

87

Харино – ныне Некоуз, станция Северной железной дороги на ветке Санково – Рыбинск

88

Для того чтобы укрепить нравственность народа, усилить борьбу за трезвость, повысить культуру и грамотность, отец Николай организовал публичные чтения литературы, иллюстрируя их диапозитивами при помощи проекционного устройства. Эти так называемые «народные чтения с туманными картинами» проводились по воскресеньям осенью и зимой в 1900-1915 годах; число присутствующих доходило до 600 человек. В качестве чтецов выступали сам о. Николай, его жена, дети, учителя местной школы. После чтений о. Николай беседовал с крестьянами.

89

В 1895 году в Лацком усилиями отца Николая была открыта первая в округе библиотека-читальня для крестьян, в которой были собраны книги духовно-нравственного содержания, русская классика, книги для детей, газеты и журналы. Впоследствии такие библиотеки были открыты в Веретее (1897 год) и Брейтово (декабрь 1896 года). В числе первых членов совета Веретейской библиотеки был друг отца Николая священник Константин Панфилович Ельниковский, впоследствии в число членов совета библиотеки входил и предприниматель родом из крестьян Александр Егорович Корнилов

90

Антонина и Раиса – дочери Петра Кондратовича и Анфисы Петровны Дьяконовых. Антонина была замужем за священником Сергеем Копорским, жили они в Печелках. Умерла от туберкулеза в 1901 году. Раиса была замужем за священником Василием Богородским. В 1894 году после тяжелой болезни муж Раисы скончался. В 1900 году умерла и Раиса Петровна, оставив своим родителям на воспитание двух малолетних детей: Нину и Анатолия

91

Евгений (1879-1951) – младший сын Петра Кондратовича и Анфисы Петровны Дьяконовых. После окончания Санкт-Петербургской духовной академии работал помощником инспектора Одесской духовной семинарии; затем преподавателем Одесского духовного училища. После революции состоял настоятелем Одесской Кирилло-Мефодиевской церкви. В связи с закрытием храмов с 1936 по 1941 год работал бухгалтером. В 1942 году возвратился в Одессу и с 1945 года работал в Одесской духовной семинарии, сначала в должности инспектора, а затем ректора. Скончался 15 февраля 1951 года, в день Сретенья Господня.

92

Константин (1876-1940) – сын Петра Кондратовича и Анфисы Петровны Дьяконовых. Работал заведующим учебной частью в Казанском соединенном промышленном училище (в 1919 году преобразовано в Казанский политехнический институт). В 1924 году был арестован как участник контрреволюционной организации и осужден Особым совещанием коллегии ОГПУ ТАССР. Приговор: 3 года лишения права проживания в 5 крупных городах. Впоследствии работал статистиком в Коммунально-жилищном управлении. Женат, трое детей. Умер в Казани в 1940 году. Реабилитирован в 1989 году.

93

Александр (1873-1943) – сын Петра Кондратовича и Анфисы Петровны Дьяконовых. Выпускник, затем доцент, профессор Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре всеобщей истории и педагогики. В 1912-1916 годах – профессор кафедры всеобщей истории на Высших женских курсах в Петербурге. Долгие годы работал на различных должностях в Пермском университете. С 1934 года – профессор Смоленского педагогического института. В 1938-1941 годах там же – заведующий кафедрой всеобщей истории. За годы работы в Смоленске написал ряд научных статей по истории античности, Византийской империи, известиям сирийских авторов о славянах VI-VII веков. К 1937 году подготовил фундаментальную монографию «Восстание рабов в Сицилии во 2-й половине II в. до н.э.», за которую в 1940 году ему было присвоено звание доктора исторических наук. Умер во время оккупации Смоленска нацистами и был похоронен на Польском кладбище.

94

Николай (1864-1918) – старший сын Петра Кондратовича и Анфисы Петровны Дьяконовых. После окончания Ярославской духовной семинарии женился, принял священство и был направлен на работу в погост Шондора (находится в Ростовском уезде недалеко от границ с Владимирской и Ивановской губерниями). С 1914 года служил священником в Ярославле. В семье было 6 сыновей и 2 дочери. 7 декабря 1918 года Николай Петрович во время службы умер. Его похоронили под церковью Воскресения Христова. Сейчас на этом месте построен дом.

95

Константин Панфилович Ельниковский (1864-1948) – с 1889 года сверхштатный псаломщик, а затем – священник в селе Веретея Мологского уезда. Был награжден набедренником и бархатной фиолетовой скуфьею. Это был образованнейший человек, знавший греческий, латинский и французский языки, изучавший сельское хозяйство, торговлю и коммерцию. Преподавал Закон Божий в Сысоевском и Веретейском земских училищах. Был председателем Совета Общества «Веретейский Народный Дом». По его инициативе в Веретее была создана артель по переработке молока в сливочное масло, которую он и возглавил. Артель заключила контракт по поставке сливочного масла из Веретеи в Лондон при посредстве представителя английской торговой фирмы господина Д.Э. Ганзена. Масло, производимое веретейской молочной артелью, называлось «Парижское», позднее было переименовано в «Вологодское». В 1929 году отец Константин снял рясу и, передав земельный участок и все имеющиеся сельхозресурсы, одним из первых вступил в только что организованный колхоз «Луч коммунизма». Скончался в 1948 году и похоронен на кладбище в Веретее.

96

Великомученик Димитрий был правителем Солунской области и открыто проповедовал христианство. В его подчинении было войско. Император Максимилиан, возвращаясь с войны против славянских племен, заключил его в темницу. Святой Димитрий не поднял против него область, а роздал свое имущество бедным и принял мученическую смерть. Тело мученика было ночью погребено христианами, а его раб Лупп «благоговейно взял ризу своего господина, орошенную его честною кровью, в которой омочил и перстень. Сею ризою и перстнем он сотворил много чудес». В старинных русских стихах великомученик Димитрий представляется помощником русских в борьбе с Мамаем.

97

Борис и Глеб – русские князья, сыновья великого князя Киевского Владимира. В 1015 году Владимир заболел, и Борис как его возможный преемник был призван в Киев. Вскоре по его прибытии стало известно о вторжении печенегов. Отец послал сына с дружиною для отражения врагов. Возвращаясь обратно, Борис узнал о смерти отца и о вероломном занятии великокняжеского престола своим единокровным братом Святополком. Дружина предложила ему идти на Киев и силой овладеть престолом, но Борис не хотел нарушать святости родовых отношений и отверг это предложение. Святополк подослал к брату убийц. После убийства Бориса Святополк позвал в Киев Глеба. Когда Глеб остановился возле Смоленска, он получил от четвертого брата – Ярослава Мудрого – известие о занятии великокняжеского престола Святополком, о коварном убийстве Бориса и о намерении убить и его, Глеба.

Когда явились перед ним посланные Святополком, Глеб запретил сопровождавшим его отрокам обнажать мечи, и тоже был убит.

Борис и Глеб считаются первыми русскими святыми. Их называют заступниками Русской земли. Летописи полны рассказов о чудесах исцеления, происходивших у гроба святых, о победах, одержанных их именем и с их помощью (например, о победе Рюрика Ростиславича над Кончаком, Александра Невского над шведами в Невской битве).

98

Считая безнравственным увязывать величину заработка священника с оплатой прихожанами церковных треб, отец Николай сделал основным источником доходов своей семьи обработку церковной земли. Сам с детства привыкший к крестьянскому труду, он и детей с юных лет приобщал к крестьянским работам. Желание уберечь детей и в будущем от искуса жить за счет взимания с прихожан «платы за благодать», стало основной причиной, почему его дети получили не церковное, а высшее светское образование

99

Ездра – (около VI века до н.э., в исламе известен под именем Узайр) – иудейский первосвященник, возвратившийся после вавилонского плена, воссоздавший еврейскую государственность на основе закона Торы. Автор одноименной книги Библии (Книга Ездры). В Талмуде Эзра расценивается как один из величайших деятелей еврейской истории и основоположник раввинистического иудаизма. Иосиф Флавий описывает Ездру как личного друга персидского царя Ксеркса.

100

Неемия – еврейский наместник Иудеи под властью Персии, автор одноименной книги Библии (Книга Неемии). Соратник Ездры (Эзры, Узайр) в борьбе за национально-религиозную консолидацию еврейского населения Иудеи после возвращения из вавилонского плена. Много трудился над восстановлением Иерусалима и Храма

101

Первое послание Иоанна, 4: 7-9

102

Привилегированный статус православной веры был юридически закреплен в Основных Законах государства в статье 62 – «Первенствующая и господствующая в Российской империи вера есть Христианская Православная Кафолическая восточного исповедания». Поэтому всякое выступление против православия расценивалось как государственное преступление и наказывалось, вплоть до ссылки на вечное поселение и каторжные работы. Остальные церкви и религиозные направления были разделены на «терпимые» и «гонимые». Неправославные верующие ограничивались в гражданских правах, а зачастую и подвергались прямым гонениям.

103

Ярославское восстание – было организовано Союзом защиты родины и свободы. Целями восставших являлись ликвидация большевистской диктатуры, восстановление политических и экономических свобод, созыв Учредительного собрания и ряд других.

В ночь на 6 июля 1918 года заговорщики (105 человек, вооруженных 12-ю револьверами) напали на склад с оружием и захватили его. Из города были посланы 30 вооруженных милиционеров с целью выяснить, что происходит на складе, но они сразу же присоединились к восставшим. Позже на сторону восставших перешла вся городская милиция.

Вооружившись, повстанцы разбились на группы и двинулись в город, где на их сторону перешел автоброневой дивизион. К утру ими был захвачен Губернаторский дом, в котором находились исполком и ГубЧК, заняты почта, телеграф, радиостанция и казначейство. Руководители восстания объявили о записи в добровольческую армию. В первые же дни записалось около шести тысяч человек, которым оказывали поддержку местное духовенство, интеллигенция, а также крестьяне некоторых пригородных сел. По сообщению Мологской газеты «Известия», во время восстания в Ярославле 27 призванных из Мологского уезда красноармейцев также добровольно сдались в плен к восставшим.

В подавлении восстания приняли участие отряды красной гвардии и части «интернационалистов» (в частности, китайцев, германских и австро-венгерских военнопленных). Город непрерывно обстреливали артиллерия и бронепоезда, бомбили с аэропланов.

Отчаявшись сломить сопротивление ярославцев, командир сил на южном берегу Которосли Ю. Гузарский 16 июля 1918 года телеграфировал командованию: «Срочно шлите 10 000 снарядов, половина шрапнель, половина гранат, а также пятьсот зажигательных и пятьсот химических снарядов. Предполагаю, что придется срыть город до основания».

Газета «Правда» призвала народ к мщению, напечатав 14 июля 1918 года следующее обращение: «В Ярославле убиты восставшими белогвардейцами Доброхотов… Закгейм… Нахимсон… Убиты самые стойкие, испытанные борцы пролетарской армии… Товарищи ярославцы! Мы ждем от вас ответа: сколько сотен гадов и паразитов истребили вы за эти три драгоценные жизни наших друзей? Поп, офицер, банкир, фабрикант, монах, купеческий сынок – все равно. Ни ряса, ни мундир, ни диплом не могут им быть защитой. Никакой пощады белогвардейцам!»

Красные подвергли город артиллерийскому обстрелу «по площадям». Уничтожались улицы и целые кварталы. В охваченной восстанием части города было уничтожено до 80% всех строений. В городе бушевали пожары. После взятия Ярославля 21 июля 1918 года в городе начались массовые расстрелы участников восстания и сочувствовавших им лиц.

104

Более грозные, чем в Мологском уезде, восстания прокатились тогда по всей России. Так, в Тамбовской губернии армия Тухачевского (55 тыс. военнослужащих) расстреляла в восставших деревнях чуть ли не все мужское население, а против укрывшихся в лесах крестьян применяла отравляющие газы. Не последнюю роль в разгроме крестьянского бунта сыграли жестокие репрессивные меры: захваты заложников, массовые расстрелы крестьян, уничтожение сел и деревень.

105

При подавлении Веретейского восстания красноармейцами были расстреляны восемь крестьян родом из соседних с Веретеей деревень: Груздев Алексей Фомич из деревни Сысоево, Жилкин Александр Александрович из деревни Обухово, Турусов Димитрий Иванович и Васин Степан Васильевич из деревни Дуброво, Цветков Михаил Александрович из деревни Прямик, Соколов Василий Иванович и Захаров Николай Семенович из деревни Кашино, Нориков Михаил из деревни Лямино

106

Николай Любомудров причислен к лику священномучеников Архиерейским собором Русской православной церкви 20 августа 2000 года. Его супруга, Софья Петровна Любомудрова, впоследствии тоже претерпевшая за веру, занесена в списки «Новомучеников и исповедников РПЦ ХХ века».

107

Красный террор – комплекс карательных мер, проводившихся большевиками против социальных групп, провозглашенных классовыми врагами (к этой группе относились и священнослужители), а также против лиц, обвинявшихся в контрреволюционной деятельности. Служил средством устрашения как антибольшевистских сил, так и всего населения. Ф. Э. Дзержинский, инициатор Красного террора, определял его как «устрашение, аресты и уничтожение врагов революции по принципу их классовой принадлежности». Согласно Роберту Конквесту, всего по приговорам ревтрибуналов и внесудебных заседаний ЧК в 1917-1922 годах было расстреляно 140 тысяч человек. Исследователь истории ВЧК О.Б. Мозохин называет другую цифру – 50 тыс. человек. Точная цифра вряд ли будет когда-либо установлена, так как далеко не все карательные меры, включая расстрелы, документировались.

Для сравнения: в царской России – «тюрьме народов», как ее называли большевики, с 1825 по 1905 год по политическим преступлениям было вынесено 625 смертных приговоров, из которых только 191 были приведены в исполнение.

108

«Забота» большевиков о детях и голодающих была своего рода ширмой для оправдания разграбления храмов и экспроприации ценностей у «классовых врагов». Основную долю этих богатств они тратили на то, чтобы удержаться у власти. В сентябре-октябре 1918 года два «золотых эшелона» с 95 535 кг желтого металла было отправлено в Берлин в качестве платы за подписанный в Бресте мирный договор.

Помимо золота большевики откупались и территориями. Финляндия, страны Балтии, Польша, Западные Украина и Белоруссия – ни Колчак, ни Деникин, ни Юденич, ни другие лидеры «белого движения» не были готовы к таким жертвам – только большевики! Генерал Маннергейм предлагал Колчаку помощь в борьбе с большевиками, если тот признает независимость Финляндии. Колчак отказался.

Голод, разруха, беспризорные дети, развал и крушение империи – это следствие учиненного большевиками насилия над Россией, а не козни «классовых врагов».

109

Протоиерей Петр Скипетров скончался вечером 19 января 1918 года.

21 января состоялся всенародный крестный ход из всех питерских церквей в Александро-Невскую лавру и затем по Невскому проспекту к Казанскому собору. Здесь митрополит Вениамин обратился к народу со словом об умиротворении страстей и отслужил молебен и панихиду по протоиерею Петру. Волна народного протеста, поднявшаяся после убийства отца Петра Скипетрова, заставила большевиков отступить – вплоть до 1933 года они не предпринимали попыток закрыть Александро-Невскую лавру.

Постановлением Священного Синода Русской православной церкви от 26 декабря 2001 года имя отца Петра включено в Собор святых Новомучеников и Исповедников Российских.

110

В 1921 году Н.А. Морозов передал имение Борок Советскому государству, но в 1923 году специальным постановлением Совнаркома СССР на основании личного распоряжения Ленина усадьба была возвращена прежнему хозяину в пожизненное владение «за заслуги перед революцией и наукой», что дало Морозову повод шутливо называть себя «последним помещиком России».

111

Мусс Курт Александрович (1896-1935) – родился в Санкт-Петербурге. Закончил богословское отделение Юрьевского университета, затем – православный (!) Петроградский Богословский институт. В апреле 1923 года был приговорен к 3 годам лагерей, но в июне 1924-го освобожден и направлен на поселение в деревню Кашеварка Лацковской волости, расположенную в трех километрах от усадьбы Борок. У него завязываются с хозяином Борка приятельские отношения, и в июне 1926 года Морозов ходатайствует перед Сталиным о предоставлении Муссу права на свободное проживание. Курт возвращается в Ленинград и становится пастором в Петеркирхе (Петропавловская церковь), где окормляет русскую лютеранскую общину Иисуса Христа. В 1929 году пастор Мусс вместе с женой (Еленой Мусс-Чернышевой) был арестован по «Делу кружков Закона Божия при лютеранских церквях Ленинграда» и в августе 1937 расстрелян.

112

Осенью 1930 года во исполнение распоряжения правительства о выделении цветных металлов Рудметаллоторгу, из музеев страны массовым порядком изымались изделия из цветных металлов. К изъятию ценностей было подключено ОГПУ. Согласно акту от 6 декабря 1930 года, подписанного Врид. нач. Мологского ОП ОГПУ Бажановым и заведующим Мологским музеем Цыцыным из музея в числе множества других экспонатов была изъята и Мологская святыня – Тихвинская икона Божией Матери. 7 декабря 1930 года сотрудник Мологского РО ОГПУ Бажанов и представитель Мологского РАЙФО Соколов составили акт о снятии с иконы серебряных частей. Дальнейшая судьба изъятой из музея иконы неизвестна.

113

Изъятие экспонатов из Мологского музея проводилось с большим размахом. Главными оценщиками исторического и художественного значения музейных экспонатов были коммунист Савинов и представитель Рудметаллоторга комсомолец Степин – они решали, что изъять для переплавки, а что оставить музею. 24 декабря 1930 года комиссией райисполкома было изъято огромное количество церковных предметов и 280 книг.

10 мая 1931 года непокладистый директор музея В.В. Цыцын был уволен, а позднее осужден за участие в контреволюционной деятельности краеведов и выслан органами ОГПУ.

Музей стал хиреть. Потери оказались столь велики, что велено было переписать инвентарные книги. В конце 1931 года у музея были отобраны помещения на первом этаже под библиотеку. Практически весь 1931 год музей был без руководителя. В период с 1931 по 1935 год в музее сменилось пять заведующих. Экспонаты портились, расхищались. 31 октября 1936 года был подписан акт о ликвидации музея, немногочисленные оставшиеся экспонаты переданы в Рыбинск.

Печальна судьба и художественного наследия В.В. Цыцына. Во время войны художник был освобожден, вернулся еле живой в Рыбинск и вскоре умер. Почти все его картины бедствующая семья, чтобы выжить в голодные годы, вынуждена была обменять на хлеб.

Content

Красавин Дмитрий Заповедь любви

Одиссея лейтенанта Байдера

Поиски парашютиста

На ковчеге

Услышанная молитва

В деревне сицкарей

Келейные записки иеромонаха Серапиона

Тетрадь первая

Пролегомена

Орден за веру и мужество

Встречи на пароходе

Мологская святыня

Прибытие в Мологу

Настя

Лешинька

Матрона и лейтенант

Келейные записки иеромонаха Серапиона

Тетрадь вторая

Дорога в святую обитель

В Афанасьевском монастыре

В золотошвейной мастерской

Рассказы матушки Киры

Ермолай и его пляски

У родника

Встряска для Ермолая

Тетрадь третья

Ночлег в Шумарово

Дядя и племянник

В гостях у Морозовых

Две логики

Ужин в семейном кругу

В парке и на берегу пруда

Тетрадь четвертая

Письмо Алисы

Революционерки

Отец Петр

Неожиданная встреча

Тетрадь пятая

Бунт Ермолая

В гостях у Любомудровых

На берегу Латки

Возлюби врага своего

Размышления

Обретение наставницы

Примечания