Жак Росси, Мишель Сард

Жак-француз. В память о ГУЛАГе

© Le Cherche Midi, 2002

© G. Alexopoulos, предисловие, 2019

© M. Sarde, послесл., 2017

© Е.В. Баевская, пер. с франц., англ., 2019

© ООО «Новое литературное обозрение», 2019

Перевод выполнен по изданию: Jacques le Français: pour mémoire du Goulag par Jacques Rossi et Michèle Sarde. Paris: Le Cherche Midi, 2002

* * *

Предисловие к русскому изданию

Бывший лагерник Жак Росси известен прежде всего как автор «Справочника по ГУЛАГу», тщательно подготовленной и исчерпывающей энциклопедии терминов и понятий советской лагерной системы. Именно Жак одним из первых привлек внимание общественности к языку мест заключения, живому сленгу преступников-рецидивистов и оруэлловскому новоязу лагерных бюрократов. Сын поляка и француженки, воспитанный в Польше, он потянулся к коммунизму, в котором обрел символ веры и программу радикальных социальных реформ; в молодости несколько лет работал тайным агентом Коминтерна в Европе, приближая – как ему казалось – всемирную революцию. Жак был, по его собственному определению, простодушным молодым идеалистом. Подобно многим иностранным коммунистам, которые вели подпольную работу в Европе в пользу Москвы, он был арестован сталинскими органами госбезопасности во время Большого террора конца тридцатых годов. Затем провел ровным счетом двадцать лет под следствием, в тюрьмах и трудовых исправительных лагерях, где стал одним из наиболее проницательных наблюдателей советской пенитенциарной системы. После смерти Сталина, последовавшей в 1953 году, Жака, как многих других политических заключенных, выпустили из ГУЛАГа. Сложности с гражданством очень затруднили его освобождение, а потом ему пришлось много лет прожить в весьма суровых условиях, как жили бывшие заключенные в Советском Союзе при Никите Хрущеве. Часть этого времени он прожил в Самарканде; его впечатления от жизни в Средней Азии изложены выразительно и ярко.

Вся книга – захватывающий диалог между Жаком-французом, как называли его друзья-лагерники, и Мишель Сард, писательницей и профессором Джорджтаунского университета в Вашингтоне (округ Колумбия). Профессор Сард записала серию разговоров с Жаком Росси совсем незадолго до его кончины. В книге много важных да и просто увлекательных подробностей. Жизнь Жака Росси (1909–2004) распространяется чуть не на весь двадцатый век; в ней отразилась бурная история Европы этого времени. Читатель узнает и о том, насколько притягательным оказался коммунизм для интеллектуалов и молодежи в период между двумя мировыми войнами (а также и до, и после), и о том, как действовало коммунистическое подполье в Европе перед Второй мировой войной, и об отношениях между сталинской коммунистической партией и европейскими коммунистами; перед ним приоткроется социология ГУЛАГа, жизнь и смерть в советских трудовых лагерях и тягостный процесс освобождения из этих лагерей во время хрущевской оттепели. Поразительное впечатление производят те страницы книги, на которых говорится о жизни Жака Росси после выхода на свободу: мы узнаём о правах и обязанностях бывших заключенных и об их мучительной реинтеграции в советское общество. Жизнь Жака после лагеря свидетельствует о том, до какой степени несвободен оставался бывший заключенный после выхода на свободу, особенно иностранец, каким был Жак, не имевший корней в Советском Союзе. А рассуждения Жака Росси об эволюции его собственных политических убеждений, его меняющиеся взгляды на коммунизм и капитализм, его разочарование в европейских социалистах, – всё это представляет исключительный интерес как интеллектуальная и социальная история эпохи. Таким образом, данная книга – еще и углубленное исследование утопической и радикальной политики; она дает ясное представление о том, в чем состоит притягательность подобных общественных движений и в прошлом, и в наши дни.

Во многих отношениях эта книга – воспоминания о ГУЛАГе. Жизнь в исправительно-трудовом (а по сути, концентрационном) лагере изменила взгляды Жака на коммунизм и капитализм, и его наблюдения над этой жизнью представляют огромную ценность. Он поведал поразительные истории о верности, предательстве и человеческих отношениях в среде заключенных. По убеждению Жака, лагерные охранники в большинстве не были завзятыми садистами: они просто исполняли приказы, и в повседневной жестокости он винит не столько обитателей лагерей, сколько систему принудительного рабского труда.

Однако бóльшая часть текста посвящена жизни Жака Росси до и после ГУЛАГа. В этом плане книга напоминает воспоминания Евгении Гинзбург «Крутой маршрут», представляющие собой правдивый и достоверный рассказ о жизни этой женщины, сначала убежденной коммунистки, затем зэчки-«контрреволюционерки», узницы ГУЛАГа, и впоследствии, после смерти Сталина, бывшей лагерницы в СССР. Но своеобразие и значительность книги, написанной Жаком Росси, состоят в том, что в отличие от Евгении Гинзбург и многих других, поведавших о своем лагерном опыте, Росси не был советским гражданином. Это захватывающий и совершенно исключительный рассказ европейского коммуниста о том, как он приобщился к левому движению, вел подпольную работу, стал тайным агентом, был арестован, угодил в советский лагерь, а затем преодолел бесчисленные трудности, вплоть до голодовки, чтобы добиться репатриации. Его окончательное возвращение во Францию через коммунистическую Польшу – история увлекательная и необычная. Читатель найдет в этой книге блестящий и трогательный самоанализ, объясняющий эволюцию убежденного коммуниста: здесь и вдумчивое описание юношеского идеализма да и попросту глупости, и постепенное разочарование, стыд и чувство вины, годами обременявшее его совесть. Жизнь Жака Росси сформировали наиболее значительные события двадцатого века, и смысл этой книги в том, что она представляет собой не просто рассказ о жизни одного человека, но и транснациональное исследование сталинизма и его наследия.

Мишель Сард впервые встретилась с Жаком Росси в Джорджтаунском университете в ноябре 1982 года, когда ему было семьдесят три года; в предисловии она ярко описывает их встречу. 1980 год Жак прожил в Соединенных Штатах, где познакомился с иезуитом отцом Брэдли, деканом Джорджтаунского колледжа, и тот пригласил его в Джорджтаунский университет для работы над «Справочником по ГУЛАГу». Он прибыл в университет в 1982 году и получил исследовательскую стипендию для окончания своего выдающегося труда. В мае 1985 года он уехал из Штатов во Францию. Спустя четырнадцать лет Мишель Сард и Жак Росси приступили к совместной работе над настоящей книгой. Этот эпизод его жизни, как и многие другие, описан в ней.

Зная всё это, мы поймем, почему в 2012 году в Джорджтаунском университете была учреждена программа исследований ГУЛАГа и программа эта носит имя Жака Росси. С тех пор Мемориальный фонд углубленных исследований ГУЛАГа, основанный Элизабет Салина Аморини, швейцарской благотворительницей, поддерживает исследования основных источников, связанных с этой темой. В апреле 2013 года Фонд Жака Росси провел в Джорджтауне международную конференцию «Советский ГУЛАГ: новые исследования и новые интерпретации», собравшую ведущих исследователей принудительно-трудовых лагерей со всего мира, включая, разумеется, и Российскую Федерацию. В 2016 году в издательстве «Pittsburgh University Press» был опубликован сборник по итогам конференции «Советский ГУЛАГ: свидетельства, интерпретация и сопоставление». В нем содержится много ссылок на «Справочник по ГУЛАГу» Жака Росси. В заключение упомянем, что настоящий перевод также осуществлен благодаря поддержке Элизабет Салина Аморини и Мемориального фонда исследований ГУЛАГа имени Жака Росси.

Гольфо Алексопулос, историк (Университет Южной Флориды)

Жак-француз

В память о ГУЛАГе

Регине, Мари-Сесиль, Софи и Веронике

Если бы мне пришлось подводить итог ХХ веку, я бы сказал, что он породил величайшие надежды, какие когда-либо питало человечество, и разрушил все иллюзии и все идеалы.

Иегуди Менухин

В самом мрачном столетии не все сплошь темно. Найдутся отдельные люди, которые послужат нам проводниками в путешествии сквозь стихию зла.

Цветан Тодоров

Встреча

Случаются иногда в жизни неожиданные встречи… Этот учтивый, почти церемонный человек… прожил жизнь, трагизм которой превышает наше воображение.

Ален Безансон

В дверь негромко, но уверенно постучали. Дело было осенью 1982 года в Джорджтаунском университете, в столице Соединенных Штатов. Помню, время шло к вечеру, потому что я уже зажгла настольную лампу. Кончался день, переполненный занятиями, совещаниями, комиссиями, приходили на консультации студенты. Мне уже не терпелось уйти домой.

В дверях стоял неожиданный посетитель – хрупкая фигура, угловатые черты лица, пронзительные черные глаза; представился по-французски, со всей старинной куртуазностью. Ему очень неловко меня беспокоить; он только хотел бы спросить, по совету Аурелии Роман, моей сотрудницы-румынки, нельзя ли ему поработать у нас на французском отделении.

В то время Жаку было семьдесят три. Он был одет в серое – серые брюки, серая куртка, ничего общего с тем, как одевались взрослые люди у нас в университете; позже я убедилась, что он всегда так ходил. Я привычно попыталась увильнуть: кафедрой не заведую, работу не распределяю, хотя могу, конечно, порекомендовать кандидата. Но для этого мне нужно знать, какова его… «квалификация». Квалификация! Неужели я вправду произнесла это слово – или мне только кажется, спустя почти двадцать лет, что оно у меня вырвалось?

Жак Росси не улыбнулся, а ведь позже я узнаю, с какой иронией относится он к себе самому и ко всему свету.

Мы всё еще стояли в дверях; он протянул мне свой curriculum vitae, три машинописные странички на английском языке. Я отступила поближе к лампе, он шагнул в кабинет. Я заглянула в документ самым что ни на есть «бюрократическим» взглядом, чтобы сразу выделить и ухватить самое важное, то есть самое полезное. В глаза мне бросилась строка в рубрике «Образование»: «Наука выживания, архипелаг ГУЛАГ, 1937–1957»[1]; две предыдущие строки свидетельствовали о другом типе образования: диплом по изобразительному искусству, Берлин, Академия на Гарденберг-плац и Школа изобразительных искусств, Париж, 1929–1934, а также диплом по восточным цивилизациям (история и язык Китая и Индии) из Сорбонны и Школы восточных языков, Париж, 1929–1936.

Я сохранила этот куррикулум; он лежит передо мной теперь, когда я пишу эти строки. Вначале Жак обозначил свою цель; цитирую в точном переводе с английского: «Ищу возможности продлить свое пребывание в Соединенных Штатах в качестве временного сотрудника высшего учебного заведения, что позволило бы мне зарабатывать на жизнь преподаванием и лекциями о том, что мне известно из первых рук. Хочу также воспользоваться этим временем, чтобы подготовить публикацию научного труда, посвященного советским трудовым лагерям, с которыми знаком по собственному опыту».

Жак Росси родился в 1909 году и двадцать лет провел в ГУЛАГе. ГУЛАГ был его школой, его университетом, его опытом, его карьерой и одновременно – объектом его исследований. Так он обозначил ГУЛАГ в своем куррикулуме, такое место отвел ему в своей жизни.

Потрясенная, я опустилась на стул, предназначенный для студентов и посетителей, и кивнула ему на второй стул. В тот вечер мы мало говорили о курсах французского языка и об иезуитах Джорджтаунского университета, которые предоставили ему возможность заниматься в университетской библиотеке, чтобы он мог завершить свой «Справочник по ГУЛАГу», исследование, основанное на личном опыте. Зато мы сразу заговорили о ГУЛАГе и уже не изменяли этой теме. Ах, как неподражаемо Жак говорил об этом, с каким блеском и с каким смирением, с какой трезвостью и с каким язвительным черным юмором!

В тот вечер мне начал приоткрываться один из секретов его жизни. Нет, Жак не считал себя невинной жертвой. Ему, истовому коммунисту, коминтерновцу, бросившемуся изо всех сил участвовать в разрушении мира капитализма, повезло: в ГУЛАГе он обрел школу правды. Да, погоня за химерой дорого ему обошлась, но цена была справедливая. Он был чуть ли не благодарен судьбе за эту науку.

Не скажу, что я сразу поняла эту идею, на которой Жак так настаивал. Сперва я смотрела на него как на жертву, как на человека, пережившего концлагерь, чудом избежавшего гибели. Я ведь и сама внучка депортированных и тему лагерей воспринимаю обостренно. Годами, пока мы пытались хоть что-нибудь узнать об их судьбе, и даже потом, когда взрослые уже знали, что надежды больше нет, я ждала, что дедушка и бабушка вернутся из нацистских лагерей, и верила, что однажды они постучатся в дверь нашей квартиры, как постучался Жак Росси в дверь моего кабинета.

Между нами сразу возникла симпатия, родилось доверие, мы стали друзьями с первой секунды, даже прежде чем я как следует изучила его куррикулум, из которого стало ясно, что этот человек, одновременно такой хрупкий и такой сильный, заглянул в лицо Горгоне и уцелел.

Но дружба не мешает работе воображения. О нем уже начинали говорить, он становился известным, и годами я страстно слушала его рассказы и перетолковывала их на свой лад, создавая для себя легенду о Жаке Росси. В этой легенде, которую наша книга позволит развеять, Жак был отпрыском дворянской семьи; его мать-француженка вышла замуж за польского аристократа, которого Жак называл отчимом. Жак оказался в изгнании в Польше, обожаемая мать умерла, когда сыну было всего лет десять, и мальчик, наблюдая классовые отношения на примере имений и предприятий отчима, с которым у него были очень далекие отношения, обнаружил, что в мире царит социальная несправедливость. В шестнадцать лет он вступает в нелегальную польскую коммунистическую партию; очень скоро его арестуют, несколько месяцев он проводит в заключении. Выйдя из тюрьмы, становится связным Коминтерна. Во время войны в Испании молодой Росси выполняет задание в рядах испанских республиканцев; его отзывают в Москву и арестовывают по приказу товарища Сталина. Когда его отправили в ГУЛАГ, ему было 28 лет или около того. Он вышел из лагеря двадцать лет спустя, после смерти Сталина.

Такой образ Жака Росси сложился у меня в те времена, когда я уже была с ним знакома, но не знала его жизни; этот поверхностный образ уточнился спустя четырнадцать лет, в 1999 году, когда мы с ним записали его свидетельство. Мы вновь были в Вашингтоне, цвели азалии. Жаку было уже девяносто; известный автор, он вернулся туда, где завершал свое исследование и страстно надеялся на его публикацию. Я понимала, что Жак привык возвращаться на старые места: свободным человеком он радостно вернулся в Норильск, расположенный за Полярным кругом, через сорок лет после долгого заключения в этом сибирском городе, построенном зэками, такими же арестантами, как он сам. Возвращение на старые места. Этими словами можно обозначить и жизненный путь Жака, и проделанную нами совместную работу над его историей.

Сперва он хотел, чтобы мы с ним вместе написали о его жизни роман. Вот почему он обратился не к историку, а к писательнице. Он знал, что, рассказывая свою жизнь, такую сложную, полную тайн, богатую событиями, рискует слишком многое пропустить, упростить, скрыть. Он знал, что у памяти есть свои пределы, а ему было уже под девяносто. Он считал, что не следует уделять особое внимание его персоне: ведь миллионы людей погибли. А главное, он утверждал, что его личная жизнь никого, кроме него, не касается.

Но само его свидетельство было наделено такой силой, что все попытки соединить его с литературным вымыслом выглядели смехотворно. Оказалось, что правда, высказанная человеком такого масштаба, не терпит никаких ухищрений и прикрас; его субъективная точка зрения на события была несовместима с писательской субъективностью. Ведь человек, по словам Анри Мальро, это не то, что он скрывает, а то, что он есть. А кроме того, по точному замечанию Цветана Тодорова, «речь свидетеля значительно обогащает исследования историка даже в том случае, если первый не одержим таким же стремлением к истине, как второй»[2].

Дело в том, что быть свидетелем – такое же призвание, как быть артистом. Память Жака давно и упорно искала себе выхода. В тот момент, когда через несколько лет после ареста Жак-заключенный понял, что Жак-коминтерновец и сам он – одно лицо, а не два разных человека, которых система перепутала по ошибке, он другими глазами взглянул на своих товарищей по заключению и на преступную систему, которая превратила их в каторжников. Теперь он жил, чтобы запоминать и впитывать. В мире, где бумага и карандаш находятся под запретом, где любая запись грозит добавлением нескольких лет к сроку, он, чтобы сохранить добытые наблюдения, полагался только на свою исключительную память, которую ежедневно тренировал, в частности, в одиночной камере, а когда режим становился немного мягче, делал краткие записи на клочках бумаги и исхитрялся сберечь их во время постоянных обысков.

Через год после того как он выехал из Советского Союза, в 1961 году, в коммунистической Польше, где жизнь все-таки была свободней, чем в СССР, он зафиксировал всё, что помнил, исписав сотни карточек. Позже этот кропотливый труд приведет к созданию «Справочника по ГУЛАГу», своеобразного энциклопедического словаря, во всех подробностях отразившего тюремный мир, знакомый ему наизусть; Жак ставил себе цель изучить систему ГУЛАГа, чтобы понять «самую суть коммунистического тоталитаризма». Книга написана с трезвым пристрастием к точности, которое восхитило бы Маргерит Юрсенар[3]; в 1987 году она вышла в Лондоне на русском языке, затем в 1989-м в Нью-Йорке на английском, в 1991-м в Москве на русском, в 1996-м на японском, в 1999-м на чешском. Автору пришлось ждать десять лет, пока его труд опубликуют в Париже на его родном языке; это произошло в 1997 году. Да ведь ему и самому пришлось больше четырех десятилетий ждать возвращения «на землю предков», на авеню Сопротивления в муниципалитете Монтрёй.

Основные наши беседы с Жаком записаны на тридцати кассетах; в этих беседах мы попытались проследить и историю его терпения. Сейчас, когда я пишу эти строки, на дворе уже начало 2000 года, а Жак опять ждет. Теперь он ждет, когда будет готова книга, которую я пишу по его просьбе на основе наших с ним диалогов. Главное мое дело было – слушать; в нашей книге я выступаю как собеседник и рассказчик. В этой трагедии, с ее непременным катарсисом, в котором преломляются жалость и страх, я по очереди буду то хором, то публикой. В беседах с бывшим зэком, дающим свидетельские показания, я буду иногда играть роль безответственных, тех, кто не мог или не хотел знать правду. Я буду выступать как балованное дитя нашего общества, «везунчик», «левая интеллектуалка», одна из тех, кто предъявляет счет нацистскому тоталитаризму, более изученному и понятному, чем противостоявший ему и дополнявший его советский тоталитаризм; я буду воплощением всех тех, кому Жак должен бросить вызов, чтобы освободиться от бесконечной боли, ведь это не только его боль – это и страдания миллионов, загнанных в ад ГУЛАГа.

Такое противостояние необходимо на протяжении всего рассказа, но книга эта – еще и результат самого тесного сотрудничества: условия нашей совместной работы не позволяли мне отстраниться; рассказчик не имел права критически оценивать показания свидетеля. Это не биография Жака Росси – ведь книга написана другим человеком и умалчивает о некоторых семейных и личных обстоятельствах; они остались тайной свидетеля. Но это и не традиционная историческая биография, потому что она продиктована преимущественно субъективным представлением свидетеля о нем самом. Это и не роман, потому что в книге нет ни малейшего вымысла. Это просто рассказ о жизни, цель которого – как можно точнее передать голос свидетеля, с его тембром, интонациями, ритмом, паузами.

Мы собираемся рассказать историю человека, погнавшегося, по его собственным словам, за химерой, но сумевшего постепенно, неустанным трудом, разоблачить собственные заблуждения. Человека, никогда не впадавшего в отчаяние из-за того, что более двадцати лет, всю молодость, провел в застенках бесчеловечной системы, которую сам же поначалу защищал из самых человечных побуждений. Человек, который не только выжил в ужасных условиях, но и сопротивлялся им.

Этот рассказ от лица человека, наделенного стойкостью, позволившей ему выжить и выдержать всё, от лица бескомпромиссного идеалиста, которого система не смогла ни подкупить, ни сломить, будет, вероятно, одним из самых последних личных свидетельств о советском тоталитаризме тридцатых годов, причем исходит оно от француза, а таких свидетельств совсем мало. Мы решили озаглавить эту книгу «Жак-француз», так называли его, иностранного коммуниста, солагерники. Читатели еще раз получат возможность узнать из уст очевидца, что выпало на долю таких же людей, как мы, в эпоху, которую теперь уже можно назвать прошлым столетием. Жак Росси прошел тот же путь, что и многие другие, родившиеся на заре ХХ века; его судьба показательна, она освещает нам темную эпоху, не сумевшую ни уничтожить его, как миллионы других, ни принудить к молчанию. В сущности, он один из выдающихся наших проводников по этой эпохе.

Часть первая

Вначале

На место старого буржуазного общества с его классами и классовыми противоположностями приходит ассоциация, в которой свободное развитие каждого является условием свободного развития всех.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс

1. Больше никогда

Единственным утешением, пока я поднимался к себе наверх спать, служило мне то, что мама придет поцеловать меня перед сном.

Марсель Пруст

«С мамой мы очень дружили. Мне было очень тяжело, потому что всю жизнь – до моих десяти лет – она была моим лучшим другом. Нам с ней и говорить не нужно было. Мы просто были вместе. Иногда переглядывались… И всё понимали без слов. Гораздо позже, когда я работал тайным агентом, я вновь испытал это заговорщицкое чувство. Когда, выполняя секретное задание, я должен был устанавливать связи, мне приходилось сотрудничать с коммунистами стран, языка которых я не знал, например Венгрии, Норвегии, Финляндии. Я должен был передать конверт или небольшой пакет незнакомому человеку. Нам достаточно было обменяться взглядами на улице… И я тут же чувствовал, что это он. Вот он, человек из моей команды. Мы оба заняты одним и тем же очень важным делом, а всё остальное не имеет значения. И то же ощущение было у меня по отношению к маме. Слова были не нужны. Например, все играли в настольные игры, скажем, в карты, она и другие люди, дамы и господа, иногда только дамы. И вдруг я делал что-нибудь не то, какую-нибудь глупость. Она оборачивалась. Наши глаза встречались. На губах у нее появлялась легкая усмешка. Это был именно заговор. Может быть, дело в том, что мы оба были чужими в этой стране. Дома мы говорили по-французски. Мама так и не выучила польский. Кое-как она на нем лопотала. Совсем маленький, я уже служил ей переводчиком, когда она ходила в магазин во время поездок в Европу или когда надо было объясниться с прислугой на немецком, итальянском и других языках. И на польском, конечно, – с конюхами, когда мы вместе ходили смотреть лошадей.

Помню прием в Польше, в имении отца, после охоты – там были аристократы, были соседи-помещики, а на веранде огромная груда кабанов, фазанов, оленей. А потом шумный праздник. Меня уже уложили. Но я чувствовал, что мне необходимо увидеть маму. Я стал звать, не очень громко, потому что не смел кричать изо всех сил. Я был недалеко от большой комнаты, она услышала и пришла меня поцеловать. Она наклонилась надо мной. Погладила меня по голове. Она не торопилась. Ушла от меня слишком скоро, но без спешки. Я так ясно всё помню. Это было восемьдесят лет тому назад, но я прекрасно всё помню. Это заговорщицкое чувство, это сознание, что есть кто-то, от кого у меня не может быть секретов – даже в том, что касается секретной работы для Коминтерна…».

Эту последнюю фразу Жаку хочется переделать, подчеркнуть, как ему повезло, что ему не приходилось ничего скрывать от мамы, ведь она так давно ушла из жизни. Но из первого варианта фразы становится ясно, что даже в обстановке секретности, связанной со службой агента Коминтерна, знающего, что не должен никому проговориться, даже заключенному в Бутырской тюрьме, выдерживающему допросы с избиениями, важно, что был в его жизни человек, один-единственный, которому он мог во всем довериться, – его мать Леонтина Шарлотта Гуайе, родившаяся во Франции, в Бур-ан-Брессе, департамент Эн, в 1877-м, умершая в Польше около 1920 года, когда маленькому Жаку было лет десять. «Она была такая красавица. Я смотрел на нее, как смотрят на Мону Лизу. Потому что она всегда чуть-чуть улыбалась, даже когда заболела и болезнь становилась всё тяжелее и тяжелее, даже когда она уже не могла вставать с постели… Даже тогда ее взгляд оставался прекрасным. И я смотрел на нее, как верующий смотрит на Деву Марию на образах. Мама была высокая, ну, наверно, не очень высокая, но все-таки, конечно, выше меня. Черноволосая, темные глаза, вьющиеся волосы, разделенные надвое пробором, правильные черты. Голос у нее был очень музыкальный. Смотреть на нее было для меня такой радостью».

Мама снилась ему в бесконечные часы, недели и годы заключения; она осталась главной любовью его жизни. Он долго не хотел рассказывать о большинстве других женщин, присутствовавших в его жизни, но о маме говорил с удовольствием. Кроме того, он ссылался на нее, чтобы объяснить свой талант приспосабливаться к незнакомым обстоятельствам. «Мне кажется, что и мама, и я принимали жизнь такой, какая она есть».

Между 1909-м (год, когда Жак родился) и 1918-м (конец Великой – Первой мировой войны и независимость Польши) их жизнь состояла из путешествий по Европе, из Италии в Швецию, из Вены в Мадрид, из Берлина в Лондон, из Зальцбурга в Люцерн, Женеву, Лозанну, Берн; они побывали даже в Норвегии, даже в Финляндии, которая в то время была оккупирована Россией[4].

Самые первые его воспоминания – о Бур-ан-Брессе, вероятно потому, что «там родилась мама»; хотя, может быть, это был Лион, «потому что, когда я роюсь в памяти, мне вспоминаются типичные лионские улицы в одном вполне конкретном квартале, и очень высокие потолки, и какие-то картины, в которых позже я распознаю уголки парка “Золотая голова”, и переулки вокруг церкви Нотр-Дам-де-Фурвьер».

Но больше всего первые детские годы Жака отмечены роскошной кочевой жизнью, переездами из отеля в отель, из шикарных апартаментов в маленький дворец – типичная жизнь европейских богачей на рубеже века. Позже, годами сидя взаперти в тесных камерах, он будет вспоминать только одно их временное жилье в Париже, около Люксембургского сада. Жак помнит, что в дом входили через сад. Возможно, это было на улице Флерюс: «Улица выходила прямо в сад, она была продолжением аллеи, а потом направо и еще чуть-чуть; перед тем как войти в сад, нужно было перейти дорогу – кажется, это была улица Гинмар». Зато он точно помнит водоем перед Сенатом, где пускал свой парусный кораблик, и аллеи, и пони, и осликов.

А потом картина делается неподвижной, воспоминание застывает: это Люксембургский сад году в 1916-м. Жаку от силы семь лет. Он с няней, потому что гувернантка, рангом повыше, не поддерживает никаких контактов с внешним миром, состоящим из низших по положению людей. Подходит фронтовик в лазурно-голубом мундире. Заговаривает с няней. В саду полно таких людей в мундирах, но они уже не солдаты. Некоторые хромают, кое-кто передвигается на костылях. Есть и безногие, они перемещаются на маленьких платформах, отталкиваясь от земли с помощью двух дощечек. Мальчик глядит на них во все глаза. Первый раз в жизни он видит людей без ног, совсем без ног. Другой раз его поражает кошмарный слепец, у которого на лице вообще нет глаз. Его ранило гранатой, а потом ему кое-как залатали кожей вырванный из лица глаз. Другого глаза тоже нет, вместо него зияет дыра, а на том месте, где были губы, осталась только горизонтальная щель.

«Кто эти люди без рук и без ног?» – спрашивает мальчик, и ему угрюмо говорят: «Они ранены на войне». И пока няня отвечает на заигрывания фронтовика, Жак наблюдает. С некоторого времени он часто слышал разговоры, в которых мелькало это таинственное слово «война». И выражение, которое то и дело произносят взрослые: «Больше никогда!» «У меня до сих пор звучит в ушах: “Больше никогда!”, “Самая распоследняя!” Это было трагично, как греческий театр, и не только интонация, с которой взрослые это говорили, но и их глаза. Я пытался им подражать, копировал с натуры… Эти жесты, эти глаза, возведенные к небу, эти руки – я понимал, какая во всем этом торжественность. Если впоследствии я поверил в коммунистическое движение, то кроме всего прочего еще и потому, что оно обещало положить конец войнам!»

Война, черная туча, внушающая взрослым такой страх. Он подолгу рассматривает ее изображения на рисунках пером и гравюрах в газете «Иллюстрасьон». В еженедельнике портрет инвалида выглядит, пожалуй, даже красиво. Ничего общего с жуткими фигурами в Люксембургском саду. И ребенок принимается рисовать сам. Спустя восемьдесят пять лет у него перед глазами стоят коробки с цветными карандашами и стирательные резинки, которые были в то время. Потом он будет студентом Школы изобразительных искусств, а в ГУЛАГе его талант получит возможность развернуться: он станет рисовать портреты других заключенных.

Мама, глядя на пятилетнего художника, не подозревает о том, какая судьба его ждет. Однако ради мамы и с ее помощью он развивает способности, которые потом пригодятся ему и на секретной службе, и в заключении: дар к языкам, к рисованию, любовь к чтению и письму, отменную память. Мама очень рано научила его выводить буквы, читать, немного считать. Но в школу его не посылали – считалось, что он слишком хрупкий. В шесть лет он знает буквы и цифры. Самостоятельно интересуется алфавитами тех стран, в которые попадает. Копирует с малого иллюстрированного «Ларусса» русский алфавит. Ищет соответствий между буквами разных алфавитов. Оказывается, в русском, в отличие от французского, каждому звуку соответствует своя буква. Он в отчаянии оттого, что медленно считает: «Теперь, когда я прихожу за покупками, я даю кассирше кошелек и она сама берет оттуда сколько надо, бумажные деньги и мелочь. Потому что мне трудно считать и вдобавок я путаю монеты в один франк и в двадцать сантимов».

Он очень быстро освоил «Розовую библиотеку» – что-то сам прочел, что-то ему прочли. Он вспоминает, как красивы были томики в твердых переплетах, с золотым обрезом, с иллюстрациями, гравированными на меди. Из графини де Сегюр застряли в памяти только «очень вежливые и очень хорошенькие детки». Зато его воображение пленила другая история, действие которой происходит в Америке: «Там двое ребят отправились с их негром смотреть, как он ловит раков. Мальчик приходил в восторг каждый раз, когда раки вцеплялись клешнями негру в ноги и он выходил из ручья, а девочка, у которой было доброе сердце, запрещала такую ловлю, потому что ему ведь было больно. А негр героически возражал: “Мне же приятно ловить для вас раков!” Эта история меня поразила. Не знаю, что больше – то, каким образом ловили раков, подставляя собственные ноги, чтобы они за них цеплялись, или то, как к этому относились дети, или особенно великодушие молодого негра, который так хотел порадовать детей».

Отчим изучал архитектуру в Германии, и Жак полагает, что он посещал строительство во всех странах Европы: ему запомнилось, как тот копировал архитектурные чертежи. В те времена не было ксерокопий, и чтобы изготовить копию чертежа, его выкладывали на солнце, а потом окунали в огромные кюветы. Иногда ребенку, к его восторгу, разрешалось в этом поучаствовать.

Пока они так кружили по Европе, товарищи по играм у Жака всё время менялись – как потом будут меняться сокамерники и солагерники. Он приспосабливается и быстро осваивает несколько языков. Дома они говорят по-французски и с мамой, и с человеком, которого Жак называет то «отчим», то «мой польский отец»; кровного родства между ними, разумеется, нет, но отчим его официально усыновил. Но отец владеет также немецким – ведь он учился в Германии, английским – у него родня в Лондоне, и русским, хотя как польский патриот испытывает к этому языку антипатию. Бабушка с материнской стороны – эльзаска; когда она навещает их в Париже, мальчик говорит с ней чаще всего по-французски, но иногда и по-немецки.

В Риге, в Латвии, маленький Жак выходит из положения, разговаривая с другими детьми то по-русски, то по-немецки. Один раз только, в Австро-Венгрии, в Будапеште ему оказалось трудно говорить по-венгерски, но нашлись дети, кое-как объяснявшиеся по-немецки. Двадцатью годами позже он снова побывает в некоторых городах, где кочевал в детстве, – но теперь путешествует в качестве агента Коминтерна, участвуя в разрушении мира, который его сформировал и подарил ему столько преимуществ.

Они живут роскошно. Везде полно прислуги. Однако Жак различает домашних слуг и служащих отелей. В детстве он окружен няньками, которые потом сменятся учителями и гувернантками, уже не столь близкими. Нянюшки тоже способствуют овладению языками. Среди них француженки, швейцарки, австрийки… В 1912–1913 годах, вспоминает Жак, у него была няня с разными глазами, научившая его сидеть на полу; позже он узнал, что она была уроженкой Лаоса. «Много позже, году в 1950-м, я оказался в Восточной Сибири, в тюрьме для особо опасных преступников, и меня поместили в камеру, где сидели японцы. Привычка сидеть по-турецки спасла мне ноги. Камеры в этой тюрьме были совершенно ледяные, и сидеть с ногами на полу означало верный ревматизм. А у меня всегда очень мерзли ноги. Японцы имели право сидеть на лежанках. А другие этого права не имели. Такое особое обращение с японцами объяснялось не каким-нибудь там особым великодушием. Дело в том, что после Второй мировой войны русские коммунисты надеялись, что сумеют продать Японии ее военнопленных в обмен на какие-то политические уступки. Им разрешили сидеть в этой традиционной позе, и я пользовался этой поблажкой заодно с ними, а всё благодаря моей лаосской няньке».

Этот ребенок из богатой семьи был тщедушным и болезненным. Ему не разрешалось ни бегать, ни плавать, ни кататься на коньках. Позволено было только кататься на санках. Взрослые опасались, что он разгорячится или вспотеет и подхватит простуду. Он, который потом будет корчевать деревья из мерзлой сибирской земли, из-за своей чрезмерной хрупкости не имел права участвовать в детских играх. Его привезли в Александрию: тогда считалось, что там уникальный воздух, необыкновенно полезный для легочных больных. Это было еще до Первой мировой войны, Жаку не было и пяти лет. Он помнит смуглых египтян, помнит их красные фески и сверкающие усы. Помнит, что дело было летом и что он ехал вместе с мамой. Но здоровье его наладилось только в 1927–1928 годах, когда ему было лет восемнадцать-девятнадцать и он впервые испытал на себе, что такое заключение, попав в польскую тюрьму.

Как объяснить, что ребенок, которого берегли как тепличное растение, впоследствии так хорошо приспособлялся к самым суровым, самым непереносимым условиям? «Я считаю, что жизнь – сама по себе привилегия, но никаких других привилегий я никогда не искал. Конечно, когда попадаешь в очень сложные условия, пытаешься их как-то улучшить. Но ведь для сна нам требуется только одна кровать, и едим мы только три раза в день, а главное, когда умрем, нас положат в один-единственный гроб. Можно иметь всего вдвое, втрое больше, и всё равно могила тебя ждет только одна. А главное, мне повезло в том, что и горе, и нищету я наблюдал не издали, они были тут, рядом, я видел страдания миллионов людей и, когда жил хорошо и ел вдоволь, очень часто задавал себе вопрос: а имею ли я право на всё это?

В Бутырской тюрьме в какой-то момент мне удалось вставить в щель в стене спичку. На эту спичку я прицепил свою рубашку, потому что когда мы там спали все вповалку, мы потели, и носить все время эту пропотевшую рубашку было отвратительно. Это было невероятное удобство: повесить у себя над головой на ледяную стенку эту рубашку – она держалась на спичке, которую я исхитрился укрепить в стене с помощью хлебного катышка, потому что жеваный хлеб становится твердым, как цемент. Спичка держалась довольно долго. К счастью, надзиратели не возражали! Ночью я спал голый до пояса и обливался потом, но по крайней мере утром я мог немного обмыться и натянуть сухую рубашку. Понимаешь, вот таких удобств я домогался всюду, куда бы ни попадал. Но этот ваш комфорт, комфорт баловней судьбы, меня стесняет. Правда, из ГУЛАГа я выбрался. Но это еще не значит, что всё в прошлом. Я, конечно, знаю, что тот ГУЛАГ, которого я хлебнул, больше не существует. Зато есть тюрьмы, и в России, и в других местах. И там по-прежнему заперты люди, мои братья… Я ведь и коммунистом стал из-за социальной несправедливости».

В шестидесятые годы, когда Жак будет ненадолго приезжать во Францию из Польши, он с помощью друзей начнет наводить справки о своем гражданстве. В свидетельстве о рождении Жак записан под именем Франтишек Ксаверий (или Франсуа Ксавье) Х., там сказано, что родился он в Бреслау (старинное русское название города – Бреславль), в Силезии, 10 октября 1909 года. Бреслау тогда входил в состав Германии и только в 1945 году вновь станет польским городом Вроцлавом. И вот тогда Жак узнает, что его мать, француженка Леонтина Шарлотта Гуайе, была дочерью столяра, родилась в 1877 году, что подтверждено двумя свидетелями, кузнецом и краснодеревщиком. Марсин Х. – его настоящий отец, но Жак не считает его фамилию своей и не захочет раскрывать инициал.

Первая тайна в жизни Жака: как совместить это более чем скромное происхождение с образом гранд-дамы в бальном платье, на которую сверху смотрит ребенок, пока она спускается по мраморной лестнице роскошного дома? Конечно, в те времена бывали мезальянсы, браки по любви, и Марсин Х., наследник богатейшей семьи, владевшей землями и промышленными предприятиями, мог жениться на дочери ремесленника. Но открытие Жака не столь безобидно: образ отпрыска богатой семьи обрастает подробностями. Картина уточняется благодаря тому, что Жак знал свою бабушку-эльзаску, которая на его памяти всегда была вдовой столяра, после войны жила в Финляндии, где была компаньонкой, а потом переехала к дочери в Польшу. И Жак, даром что отдал семьдесят лет борьбе за справедливость и за уничтожение классовых привилегий, не отделяет себя от матери, которую потерял слишком рано. Леонтина умерла вскоре после того, как Марсин Х. из патриотизма решил воссоединиться со своей семьей и вернуться в Польшу, вновь ставшую свободной. Между прочим, Жак не единственный ребенок Леонтины и Марсина. По его словам, сестра Сильвия, или Сильви, и брат Пьер, или Петр, – тоже биологические дети Марсина Х.

В 1919 году по Версальскому договору Польская Республика получила независимость. Главой государства становится Пилсудский. В результате войны 1919–1920 годов между Польшей и Советским Союзом по Рижскому мирному договору, подписанному в 1921-м, Польше отошла западная часть белорусских и украинских земель. Между 1926 и 1935 годами, особенно с 1930-го, Пилсудский сосредоточивает в своих руках всё большую власть. Память об исторических событиях можно освежить с помощью книг, но когда мы заговариваем о событиях его личной жизни, Жак сердито возражает мне: «У меня не было записной книжки! Я могу тебе точно сказать, что было пятнадцать лет назад: я загляну в свои записи. Но в десять лет я ничего не записывал!»

2. Установленный порядок

Не у всех, кто зрит, глаза открыты, не все, кто смотрит, видят.

Бальтасар Грасиан

Жак рассказывает, что впервые столкнулся с социальной несправедливостью в Польше, когда ему было двенадцать лет. Они катались в экипаже с его шотландской гувернанткой и остановились полюбоваться полем, где зрели рожь, ячмень и кукуруза. Вдруг какая-то крестьянка, прерывая объяснения гувернантки, хватает руку ребенка и целует. Он резко отдергивает руку. А гувернантка, нависая над ним, строго ему выговаривает:

– Don’t. This is established order! Не делайте этого! Таков установленный порядок!

Ребенок смутился. Вообще мисс Данлоп, гувернантка, приехавшая из Великобритании, казалась ему строгой, но справедливой. Обычно она ему всё объясняла. Например, когда дома торжественный прием, господа оставляют цилиндры у входа, на особом столике вдоль стены перед большим зеркалом. Их полагается ставить книзу дном. Почему? Потому что если горничная по небрежности плохо вытерла пыль, она останется на полях цилиндра и потом попадет на лоб владельца. Другой пример: яичная скорлупа. Нужно ее раздавить прежде, чем унесут тарелку. Почему? Чтобы скорлупа не упала, пока поднос с тарелками относят на кухню, чтобы не доставлять лишних трудностей прислуге.

«И я давил скорлупу! И я никого не обижал и делал кое-что полезное. Но “установленный порядок”? С точки зрения мальчишки, каким я тогда был, целование рук было отвратительно, понимаешь? Во-первых, унизительно для старухи крестьянки. А во-вторых, она же была грязная! Она работала в поле!»

Переезд в Польшу оказался в детстве Жака переломным пунктом. Он чувствует себя так, словно его сослали на территорию Марсина Х., с которым у него нет взаимопонимания. Поначалу он разделяет это изгнание с мамой. После ее смерти, несмотря на присутствие других детей, ему будет ужасно не хватать мамы; Марсина Х. он считает отчимом, но называет «отец» и на «вы». «Мой польский отец был очень важным явлением в жизни, это был хозяин; все знали, что в руках у него сосредоточена огромная власть. Я мальчишкой не понимал как следует, что это значит, но наблюдал за ним и чувствовал себя не в своей тарелке. Все его так почитали, его осеняло такое величие!»

Семье Марсина Х., кроме прочего, принадлежало несколько домов. В том числе был «дворец» у него в поместье. С Версалем это строение не могло тягаться, зато напоминало Белый дом: колонны, множество помещений, несколько кухонь и службы, где жила прислуга. У мисс Данлоп было что-то вроде отдельной квартирки, туда не так просто было попасть. «Надписи “вход запрещен” на дверях не было, но ясно было, что это личное пространство и его надо уважать». Жак играл иногда с детьми управляющего, который жил с семьей неподалеку в красивом доме.

В Польше они ведут всё более оседлый образ жизни. Сперва, пока еще не прошли первые патриотические восторги от того, что Польша стала свободной, семья живет в Варшаве, в гостинице, потом они переезжают в просторную квартиру и наконец в провинцию, где отчим вроде бы занимает пост префекта в городе Кутно, а потом становится директором департамента градостроительства в Министерстве высшего образования. Каникулы Жак будет проводить во Франции. Заботливая польская прислуга водит ребенка к мессе, хотя он не помнит, чтобы ходил в церковь с мамой или с отчимом, который там бывает только на официальных церемониях. «Они были не очень-то богомольные. В те времена в Польше зимой церкви не отапливались, а у меня вечно стыли ноги, так что я был не в восторге от того, что меня туда водили. Но учиться я любил, и Иисус мне нравился. Мне уже тогда казалось, что он пожертвовал собой во имя справедливости, чтобы мы все были равны. В дальнейшем в отличие от моих товарищей-коммунистов я не питал вражды к религии: ведь в нас во всех столько варварства! А религии немного смягчают людей, принадлежащих к самым разным цивилизациям. Я-то так и не решил для себя этот вопрос: я не знаю, откуда взялся наш мир. Мне говорят – его создал Господь Бог, ладно, пускай, но тогда откуда взялся Господь Бог? Я по-прежнему не знаю происхождения ДНК. И как образовалась первая молекула. А время? С какого момента начался отсчет времени? Понятия не имею. Но это меня очень мало тревожит, ведь я видел горе, нищету, и в первую очередь меня беспокоят страдания миллиардов человеческих душ. Моя подруга Мари-Изабель верующая, но мы с ней говорим не о Боге, а о земных делах. Она изучает теологию в Страсбурге. Когда она изредка делает пересадку в Париже, я провожаю ее с вокзала на вокзал. Она никогда не пыталась меня переубедить. А я уважаю ее за то, что у нее есть идеал, и за то, что она не пытается мне его навязать.

В польской школе католическое воспитание было обязательным. Когда в двенадцать или тринадцать лет я пошел в лицей, у меня были уроки катехизиса. Я слышал разговоры о коммунизме, мало что понял, но заинтересовался. И однажды после урока я спросил у кюре:

– Что такое марксизм?

Мне было в самом деле очень интересно, что он ответит. Он отнесся к моему вопросу очень серьезно. Посмотрел мне в глаза. Я, по-моему, и сегодня, семьдесят пять лет спустя, точно помню, что он мне сказал:

– Марксизм придумал еврей Маркс, чтобы разрушить Римско-католическую апостольскую церковь.

Я удивился. Священник был очень искренний, но и весьма ограниченный. И я цитирую его формулировку с тем большим интересом, что спустя несколько лет, в 1927 году (мне было тогда восемнадцать лет), я задал такой же вопрос о фашизме секретарю моей польской подпольной ячейки. Это произошло после марша на Рим[5], предпринятого Муссолини, и в Польше об этом говорили, но я был не очень в курсе. Тогда молодой человек, пролетарий по происхождению, стал очень серьезным, точно как мой аббат, и, по-учительски подняв палец, ответил:

– Фашизм – это железная метла, которую капитализм пускает в ход, чтобы вымести вон все завоевания пролетариата.

В тот момент мне вспомнился ответ кюре. Во второй раз я почувствовал, что ответ меня не удовлетворяет».

Про отношения мамы с его отцом-поляком Жак помнит только, что между ними существовали разные «заговоры»: например, чтобы позвать друг друга в парке вокруг виллы, они насвистывали начало какой-нибудь оперной арии. В независимой Польше, где с 1919 года устанавливается авторитарный режим Пилсудского, Марсин Х. становится высокопоставленным функционером. Впрочем, с точки зрения Жака, этот режим все-таки не диктатура.

Когда Жак был совсем маленьким, он как-то спросил у няни, почему она не купила что-то, что собиралась купить. Она ответила:

– У нас денег нет.

«Тоже мне беда! Мы как раз проходили мимо банка, где в те времена выставляли в витрине бумажные купюры и монеты. И я думал, что если у вас нет денег, вы просто идете в банк и покупаете там деньги».

До маминой смерти Жак не знает, что такое школа. Его учат домашние учителя, в том числе один русский студент, который в 1920 году убежал с семьей от коммунистов. Студент должен преподавать ему математику, но все больше рассказывает о Бакунине и Плеханове. Молодая серьезная девушка дает Жаку уроки истории. Про остальных учителей Жак помнит главным образом, что они проверяют его тетради и что отец очень недоволен тем, как он выполняет задания.

Мало-помалу ребенок из богатой семьи превращается в сынка высокопоставленного чиновника, существующего в авторитарном иерархическом обществе. Лет в двенадцать или тринадцать он куда-то едет в поезде один и приходит в ужас от грязи в вокзальной уборной. Невозможно поставить на пол его красивый белый кожаный чемоданчик. «Как быть? На платформе я увидел двух полицейских. И я попросил их, очень вежливо, как делал при мне отчим:

– Будьте любезны, не присмотрите ли вы за моим багажом, пока я загляну в туалет?

Мне казалось, что полицейские должны оказывать услуги кому угодно, в этом нет ничего особенного. Они мне ответили со всей любезностью – ведь я был явно мальчиком из хорошей семьи, а с важными особами можно нарваться на неприятности! – что такая услуга не входит в их обязанности и что их работа заключается в том, чтобы искать мой чемоданчик, если его у меня украдут».

Но кое-что даже в пределах семейной территории казалось мальчику всё менее и менее нормальным. Например, униженность простых людей – когда крестьянка хотела поцеловать ему руку. Или взять кучера. Жаку нравился этот пятидесятилетний мужик, он так хорошо разговаривал с лошадьми, так много знал про отношения между людьми и вообще казался таким мудрым. «Но как только появлялся отец, я с изумлением обнаруживал, что между нами разверзалась пропасть. Он снимал шапку; не то чтобы он вытягивался по стойке “смирно”, но всё его поведение менялось; если он сидел, то при виде отца вскакивал на ноги. Я отчетливо ощущал, что между мной и кучером больше равенства, чем между мной и отцом, и когда он сдергивал шапку с головы, чтобы ответить на вопрос хозяина или выполнить его распоряжение, я чувствовал, что я на стороне кучера».

А еще были служанки, которые его украдкой баловали. Но когда появлялся Марсин Х., все начинали вести себя как положено. Так мальчик на опыте познакомился с наукой двуличия, которая позже будет выручать его на секретной работе, состоявшей в том, что, «перевозя тайную корреспонденцию, я делал вид, что я не я, а другой человек». А человеческому теплу он учился у этих женщин, особенно после смерти матери. Жак помнит их ласковые объятия, их заботу, чаще всего за едой, которая всегда была для него пыткой: «За столом невозможно было даже себе представить, чтобы ребенок не съел то, что ему дали. Надо было всё доесть до последней крошки. К счастью, одна служанка в поместье отчима прекрасно знала, чего я не люблю. Она исхитрялась незаметно убрать с моей тарелки то, чего я не ел, и незаметно съедала это сама. Помню, как я мучился, когда ей это не удавалось. Со стола не убирали, все собирались вокруг меня и строго смотрели, как я доедаю. Я плакал, давился. Уж не знаю, как этой женщине удавалось меня выручать, но благодарен ей по сей день».

Когда на стол подавала не сообщница мальчика, бывало, что он просто не мог глотать. Он отказывался, упрямился. Тогда его в наказание закрывали у него в комнате. Дверь не запирали, но он не имел права выйти. Шотландская гувернантка заходила время от времени, чтобы узнать, не одумался ли он:

– How are things? Ну что?

Ребенок не сдавался:

– Ничего! Я остаюсь.

Видимо, после смерти матери упрямство еще усугубилось. Мамину болезнь он помнит смутно. Однажды она не вышла к завтраку. С тех пор он каждый день заходил к ней в комнату с гувернанткой. «Как в кино, где показывают, как мама лежит в постели. Она меня обнимала, говорила словечко-другое. Меня тревожило, что она лежит неподвижно. Я пугался затхлой атмосферы, опущенных штор, приглушенных звуков, запаха лекарств. При маме почти все время сидела медсестра в белом халате. Когда у дверей звонил врач, кто-нибудь со всех ног бежал открывать. Врачей было несколько. Все они были элегантные господа – черные галстуки, крахмальные воротнички, пенсне на шнурке; говорили они веско, а все, даже гувернантка, почтительно слушали. Осмотрев больную, они беседовали по-польски с отцом».

Однажды утром Жака не повели к маме. Несколько дней спустя ему сказали, что она уехала. Никто так и не сказал ему никогда, что она умерла. Он не помнит ее похорон. Чуть погодя прислуга попросила его снять курточку. Надо было прикрепить к ней траурный креп. Он уже видел, как знакомые носили креп, когда кто-нибудь в семье умирал. Он догадывался, что это значит. В глубине души он понимал, что произошло, понял в ту самую минуту, когда ему сказали, что мать уехала. Но вопросов не задавал.

По сравнению с другими он был трудный ребенок. Сам Жак говорит – «злой», слово «бунтарь» он отвергает. «Что значит бунтарь? В газетах часто пишут о детях-бунтарях. Восстать против Сталина – это я понимаю, дело того стоит. Но бунтовать, когда это тебе ничем не грозит? Это просто попытка привлечь к себе внимание».

После смерти матери семья переехала в провинцию, Марсин Х. был назначен префектом. Жака впервые посылают в школу, в общедоступную школу второй ступени. Чтобы записать мальчика в польский лицей, пришлось преодолевать кое-какие бюрократические трудности: у Жака не было документа об образовании первой ступени, но проблемы быстро разрешились благодаря тому, что директор лицея оказался добрым знакомым отца. В лицее мальчик получал плохие отметки по всем предметам, кроме рисования. Отец сердился, следовала порка, его пороли серым хлыстиком, висевшим в прихожей; с этим самым хлыстиком отец занимался верховой ездой. «Он порол меня без садизма. Приказывал снять штаны. Держа в руке мой дневник, спрашивал:

– Имеет ли право польский школьник получать плохие отметки по польскому языку?

Подумав, я отвечал:

– Нет.

И на меня обрушивался хлыст.

– Имеет ли право француз получать плохие отметки по французскому языку?

– Нет.

– Имеет ли право католик получать плохие отметки по катехизису?

И так далее…

– Можно ли получать плохие отметки по гимнастике?

Не считая рисования, с которым я всегда хорошо справлялся, приходилось на каждый вопрос отвечать “нет”. Как с марксизмом-ленинизмом… или с католицизмом. Всё было известно заранее, и отвечать можно было только “да” или “нет”».

Жак не отрицает, что насмехался над произношением учительницы французского, дамы, выучившей язык Мольера в Польше, что не признавал никаких авторитетов, а особенно авторитета отца, и что из всех детей заслуженные подзатыльники доставались только ему. «Летом в поместье у нас была компания – брат, сестра, кузены, и со всеми детьми обращались одинаково. Бабушка, мать отца, давала мне оплеухи тыльной стороной ладони. Помню безымянный палец ее правой руки, изуродованной артритом. И оплеухи, и хлыстик, всё это предназначалось мне одному – ясно же, что у меня был мерзкий характер и что я не такой, как все дети».

А эльзасская бабушка, которая приехала к ним в Польшу, судя по всему, нисколько не пыталась утешить мальчика после смерти его мамы, своей дочери. Худая, энергичная, лицо в красных прожилках, седые волосы, очки в стальной оправе. Жак помнит, что она была очень строгая и носила на поясе связку ключей от всех запертых шкафов и чуланов. Она вела дом и железной рукой управляла слугами, которые ее боялись. По-польски она не говорила, так что ей трудно было с ними объясниться. «Она умела произносить их имена, а на всё остальное указывала пальцем».

С мальчиком она говорила по-французски и пыталась научить его немецкому, но Жак цеплялся за свой французский патриотизм – в это самое время Эльзас и Лотарингия вернулись Франции. Бабушке трудно было жить в Польше, особенно после смерти дочери, которую она ненадолго пережила. Для нее, как и для Жака, за пределами дома начинался чужой мир, отделенный от них непроницаемой завесой. Однажды ребенок застал бабушку, когда она вынула из стенного шкафа коробку с бумагами, достала оттуда фотографию Марсина Х. в молодости и воскликнула: «Как Леонтина могла влюбиться в такого человека!» Этот случай убедил Жака, что Марсин Х. не его отец. Кроме того, хотя брат и сестра тоже говорили по-французски, но с акцентом, с раскатистым «р», а у их младшего брата – произношение идеальное. Но на самом деле сын Леонтины не нуждался в доказательствах, он и так был убежден, что прав.

Вскоре в жизнь отца и всей семьи входит другая женщина; она пытается приручить Жака, но он не поддается. «Моя мачеха была красивая, масса обаяния, да и добрая… Но несмотря на все ее усилия, я упрямился». Жак признает, что прислуга полюбила новую хозяйку. «Это чувствовалось. Дети чувствуют такие вещи». И польская мачеха не терпела воспитания при помощи хлыста. После одного такого наказания Жак слышал, как она сказала мужу: «Если это повторится, я уйду».

Более теплые отношения сложились у Жака с тетей Марией, сестрой Марсина Х. Она была патриоткой и до того, как Польша обрела независимость, работала в частных учебных заведениях, чтобы давать молодым полякам польское образование, вопреки насильственной русификации. После 1919 года незамужняя тетя Мария (Жак описывает ее как строгую, но справедливую старую деву) преподавала естествознание в школе второй ступени. От родителей она получила в наследство небольшое имение довольно далеко от Варшавы, прежде там жили русские; место называлось Носков, недалеко от Калиша, тетя Мария вела жизнь gentleman farmer[6], обрабатывая землю с помощью двух наемных работников. Маленький Жак вместе с другими детьми проводил там каникулы. Тетка управляла своим маленьким царством: две коровы, две лошади, а также фруктовый сад и огород, где нашел себе применение ее талант к ботанике. У нее был красивый двухэтажный дом, службы, конюшни. Жак любил возиться с лошадьми и даже иногда садился на них, хотя считалось, что он слишком хилый для верховой езды. Он засыпал тетю Марию вопросами о природе, от которой был в восторге. Она обладала утонченной культурой, свойственной польской интеллигенции той эпохи. Владела французским, немецким, английским. Но главное, он ей доверял. Это она рассказала ему о существовании его настоящего отца, морского офицера по фамилии Росси, который умер – утонул.

В жизни Жака, как в жизни большинства людей, полным-полно загадок, секретов, масок, которые он не хочет или не умеет скрывать. Это касается и личности его «настоящего» отца, и его имени, которое Жак пожелал принять и сделать своим. В ГУЛАГе он будет числиться Жаком Робертовичем Росси, второе имя Франтишек Ксаверий Х. В его свидетельстве о рождении, выданном 9 августа 1999 года, после того как было восстановлено его французское гражданство, указано, что он именуется Жаком Росси по решению муниципального совета Варшавы от 4 августа 1962 года. Возможно, это и в самом деле имя его «настоящего» отца, о чем Жак вскользь упоминает, а возможно, один из псевдонимов, под которым укрывался секретный агент в момент ареста.

Что до Марсина Х., по происхождению он немецкий еврей, его семья родом из Берлина; в конце XIX века, когда Польша принадлежала России, члены этой семьи покупали земли, фабрики, заводы вблизи Варшавы и Лодзи. «Польский отец» – один из тех крестившихся и ассимилированных евреев, пылких патриотов Польши, которые были резко против российского владычества. Тетка была протестанткой, ее брат – католиком, оба они ратовали за свободную Польшу, а мать Марсина Х. была одной из тех женщин, что вышили знамя для подразделения польских повстанцев во время восстания 1863 года против власти русского царя. Маленькому Жаку с гордостью показывали это знамя, уникальный экспонат, хранившийся в варшавском музее.

Через почти восемьдесят лет после событий, разлучивших его с его «польским отцом», Жак, несмотря на то что между ними никогда не было ни близости, ни взаимопонимания, отдает должное человеку, который всегда относился к нему «корректно» и не жалел денег на его образование. А от французского отца, о котором он, возможно, знал от матери, ему достались только имя и фамилия, а также, если верить Жаку, что-то итальянское в лице. Эти отрывочные сведения – всё, что упоминается в рассказах Жака о фигуре отца, о котором он столько мечтал.

3. Судьба мирового пролетариата важнее вашей карьеры!

Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах. Иной мнит себя повелителем других, что не мешает ему быть рабом в большей еще мере, чем они.

Жан Жак Руссо

«Я признал авторитет коммунистической партии, марксизма, учения Маркса и Энгельса. Кстати, Энгельс мне нравился больше Маркса, потому что я лучше его понимал, а кроме того, философский и этнологический аспект интересовал меня больше, чем экономический. Таким образом, я выбрал себе наставника. И как бывший правоверный коммунист я сразу же должен покаяться: правоверный коммунист не выбирает себе наставника по своему вкусу. Он чтит марксизм-ленинизм и не задает вопросов. Впрочем, я ничего и не выбирал. Это меня выбрали.

Всё случилось сразу после Майского переворота Пилсудского в 1926 году, мне тогда было не то шестнадцать, не то семнадцать. Коммунистическая партия была вне закона, а в подпольную, нелегальную партию просто так вступить невозможно. Такая партия сама высматривает людей, которые достойны и способны вступить в ее ряды. Это как у масонов. Так на меня и вышли».

Подростком Жак начинает острее воспринимать окружающее. Вырвавшись из тесного семейного мирка, где поле его наблюдений над обществом ограничено прислугой и крестьянами, он вглядывается в большой мир. Когда он был еще в лицее, его пригласил к себе домой один соученик, сын водителя трамвая. Школа была общедоступная, состав учеников социально неоднородный. Жак с удивлением обнаружил, что у семьи вагоновожатого только две комнаты, что гостей принимают на кухне, а трое детей спят в одной комнате. Но главное, в квартире ужасно пахнет, изнеженному мальчику нечем дышать: «Знаешь, там туалет был прямо на лестнице…» Одноклассник объяснял ему математику, которая Жаку не давалась.

И постепенно у него открываются глаза. По примеру юного Будды, которым позже будет восхищаться, Жак удирает из обширного сада, окружающего родительскую виллу (ее можно приравнять к дворцу), и открывает для себя реальную жизнь. Этот никудышный ученик не только набирается жизненного опыта, он еще и пожирает книгу за книгой в отцовской библиотеке, просторной комнате, уставленной книжными шкафами; «даже самые некрасивые переплеты» влекут к себе будущего студента Школы изобразительных искусств. Набеги на библиотеку он совершает втихомолку: Марсин Х. не любит, чтобы нарушали порядок в его библиотеке; он хочет, чтобы каждая книга стояла на своем месте на случай, если ему понадобится навести справку во время бесед с гостями за чашкой кофе – например, проверить цитату или установить ее автора. И потом, ему как-то не верится, что мальчишка, получающий такие посредственные отметки, интересуется серьезным чтением. Без ведома отца подросток очень рано прочел Руссо, еще до того, как гувернантка объяснила ему про «установленный порядок», – сперва «Эмиля», а потом «Общественный договор», сформировавший в нем идеал социальной справедливости. А заодно Вольтера и Дидро – этот последний научил его всё подвергать сомнению. «Но по-настоящему я начал сомневаться и отвергать “установленный порядок” после того, как побывал у моего польского друга, сына вагоновожатого, в квартире, где не было ни мягких ковров, ни домашней прислуги».

Тем временем его исключили из лицея за сочинение, в котором он, видите ли, посягнул на государственную власть и права господствующих классов. «Это было рассуждение о четырех временах года, смесь политики и поэзии. Я писал, что лето – взрослые в нашем государстве – несет ответственность за весну, то есть за молодежь. Не подозревая ни о чем подобном, я воспроизвел какую-то цитату, чтимую коммунистами. Директор, очень приличный господин, пришел к нам домой и весьма серьезно говорил с отцом и его женой. На этот раз отец не рассердился. Никогда не устану повторять: он вел себя со мной чрезвычайно корректно, никогда не жалел денег на мое образование. Но мы с ним друг друга не понимали. Я считал, что он неправ, но он всегда выходил победителем в спорах, потому что, пользуясь своими знаниями, своей эрудицией, приводил аргументы, на которые мне нечего было возразить. Сегодня в подобной ситуации я сказал бы: “Со свидетелями Иеговы или со старыми коммунистами нельзя спорить”».

Мачеха снова бросилась его спасать. «Она отвезла меня в Познань и поселила в очень хорошей семье. И я записался в Школу прикладных искусств, а тем временем, вдали от отцовской опеки, продолжал тайно участвовать в партийной работе. Мне было семнадцать».

Среди знакомых той эпохи молодому человеку особенно запомнились три сестры Карпинские. Ирена Карпинская старше его на один курс в Школе прикладных искусств. Познань расположена на западе Польши, но семья Карпинских родом из Восточной Польши, из мест, которые ранее находились под властью России. Вся семья вовлечена в борьбу за независимость; Карпинские – разорившиеся мелкопоместные дворяне, из тех, о ком в XIX веке рассказывал Мицкевич, из тех, чьи дочери, не снимая перчаток, ходили доить коров. Три сестры нанимают большую комнату в каком-то буржуазном доме и собирают там друзей, вместе с которыми собираются переделать мир. Всеобщий кумир в этой компании – сын настоящих крестьян, изучающий в университете экономику. Молодые люди с замиранием сердца слушают его рассказы о крестьянской жизни, которую он знает изнутри. А Жак никогда не забывал той старухи, которая когда-то поцеловала ему руку: его новый друг мог быть ее сыном.

Вероятно, в этой среде на Жака обратила внимание Коммунистическая партия Польши, КПП, которая в то время была нелегальной. Убедить его было нетрудно:

– У тебя есть возможность учиться. А пролетарии с завода, который находится тут, рядом, такой возможности не имеют. Было бы справедливо, чтобы они пользовались этим правом наравне с тобой.

По совету КПП он начинает с того, что вступает в ТУР (Товарищество рабочих университетов) и с энтузиазмом читает лекции по общей культуре, истории и географии двум десяткам рабочих – кое-кто из них старше Жака, и все они до сих пор учились только читать и писать. Собираются по вечерам, после смены на заводе, в кабачке, куда его новые ученики заходят выпить пива. После занятий немного разговаривают. Жак утверждает, что многому научился у своих «студентов».

Позже почти все члены ТУР вступают в ППС – леви́цу (Польскую социалистическую партию), разрешенную при режиме Пилсудского, режиме, как подчеркивает Жак, авторитарном, но не фашистском. После испытательного срока Жаку, к его радости, предложили вступить в ячейку нелегальной коммунистической партии – в этих ячейках было от трех до шести членов, не больше. Собираются они у кого-нибудь на квартире. Руководитель коротко докладывает о положении в стране и о том, как противостоять эксплуатации пролетариата. Темы дискуссии так или иначе связаны с социальной несправедливостью и с лживостью капитализма и власть имущих. Первая задача, которую ставит перед Жаком партия, – вступить в организацию, находящуюся под эгидой Социалистической партии. Это образовательное объединение «Свит», предназначенное для рабочих. Чтобы привлечь новых единомышленников, активисты «Свита» ставят спектакли по произведениям Владимира Маяковского, Владислава Броневского, Станислава Станде, Витольда Вандурского и других. Актеры и зрители – рабочие, спектакли играют в кафе и залах, где происходят собрания. «У нас никогда не было денег, чтобы арендовать настоящий театр. Афиши рисовали от руки, а информацию о спектаклях передавали из уст в уста; спектакли обычно собирали не больше нескольких сотен человек. В публике попадались полицейские в штатском, которых выдавала манера держаться, но никто их не обижал». Жак с горсткой друзей были мастерами на все руки: и режиссерами, и сценографами, и хореографами, и декораторами, и даже драматургами, когда не хватало пьес.

Одну пьесу он написал на тему «никогда больше», так поразившую его в детстве. В 1927 году с окончания войны прошло уже почти десять лет, но она по-прежнему витает в воздухе, мелькает в разговорах. «Помню пьесу, в которой у нас выходили из могил все ее напрасные жертвы, павшие на полях сражений, и проклинали капитализм, по вине которого пролились реки крови. Они пересекали в танце сцену по диагонали, слева направо и справа налево, это был почти балет. Сталкивались и выкрикивали проклятия империалистической войне… Среди этих моих трупов был один рабочий, несколько грузный, но мертвеца он играл великолепно, лучше не бывает! В нашем репертуаре мы использовали и опубликованные произведения революционных авторов, например пьесу Бруно Ясенского “Я жгу Париж”».

Цензура в их деятельность не вмешивается – или вмешивается, когда пьеса уже сыграна. Постфактум иногда в дело вступала полиция, и подчас некоторые произведения, написанные ранее или специально для «Свита» самодеятельными авторами, Жаком и другими, запрещались, а виновным приходилось расплачиваться за дерзость несколькими днями ареста – но в тюрьму не сажали. Режим Пилсудского, который Жак и его друзья в те времена именовали фашистским, даже отдаленно не напоминал то, что Жак увидит впоследствии в коммунистическом СССР. «Между прочим, этот якобы фашистский режим допускал существование депутатов – левых социалистов и депутатов оппозиции, украинцев и белорусов».

Всё это делается с одной подспудной целью: благодаря искусной пропаганде перетянуть активных социалистов на сторону нелегальной коммунистической партии. Жаку удается привлечь двенадцать своих учеников-рабочих; их группа станет ядром ячейки коммунистической молодежи.

«Я убедил их; они были готовы стать коммунистами. А потом каждому по отдельности предложили вступить в партию. Все они очень гордились этим, как и я, впрочем, ведь мы были уверены, что это единственный путь к установлению социальной справедливости. Партия находилась в подполье, у нас не было партийных билетов, всё держалось на честном слове. Когда готовились выборы секретаря ячейки, приходил представитель партии, делал доклад, а потом спрашивал:

– Кого вы выбираете секретарем?

Разумеется, все единогласно выбирали его самого, хотя видели в первый раз. Всё решалось заранее. И потом уже выбирали только его.

Потом мою группу разделили на три ячейки, от трех до шести человек в каждой. И каждый раз являлся некий товарищ, которого следовало выбрать. Позже в России я не раз присутствовал при таком же спектакле и понял его механизм, потому что с 1929 года мне приходилось присутствовать на этих демократических выборах, которыми так гордились советские люди. И всегда там бывал ответственный товарищ, имевший задание и начинавший с узаконенной формулы:

– Внимание, товарищи, предлагается кандидатура товарища Петрова… или Иванова.

Кем предлагается, никто никогда не знал.

– Кто за?

И оратор первый поднимал руку. Тех, кто не спешил последовать его примеру, брали на заметку. Имена записывали. Позже многие партийцы мне говорили, что на допросах 1937 года им ставили в вину то, что за пять-шесть лет до того они не подняли руку на выборах секретаря ячейки».

На собраниях в ячейках обсуждают прессу, в частности «Internationale Presse-Korrespondenz», журнал, издававшийся по-немецки до прихода Гитлера к власти; там публиковались статьи коммунистов из свободной Веймарской республики. Эти публикации, написанные видными коммунистами или сочувствующими, так называемые «корреспонденции международной прессы», были чем-то вроде интеллектуальных и революционных дрожжей, на которых всходили подпольные дискуссии. Жак и его товарищи жадно просматривают статьи, обсуждают их, соглашаются с ними – им кажется, что они наконец-то читают правдивые слова. И тут же они организуют забастовки, распространяют брошюры, идут на риск. «На нелегальной работе в коммунистической партии было иначе, чем в службе международных связей. Позже мне придется скрывать свои взгляды, выдавать себя за другого, вести себя как безукоризненный буржуа, чтобы не привлекать внимания окружающих. Ну а в подпольной КПП я был рядовым активистом и пропагандировал коммунизм, рискуя головой».

И в конце концов он в самом деле попался. «Однажды ночью мы с товарищем перебрасывали листовки через ограду казармы польской армии. Это был пятнадцатый уланский полк, состоявший большей частью из украинцев. В тот момент нас не тронули. Но это была западня, и вскоре ко мне пришли с обыском».

Листовки предназначались украинцам из Восточной Польши, служившим на западе Польши, в городе Познани. Партия считала, что возможна война между Советской Россией и империалистическими странами, в том числе и Польшей. Следовало приготовить молодежь к возможному развитию событий. Таким образом, листовки призывали молодых украинцев в случае войны с СССР обратить оружие против угнетателей – польских помещиков, фабрикантов, словом, капиталистов – и брататься с советскими трудящимися, рабочими и крестьянами. Полиции в руки попало около тридцати килограммов листовок.

«Это было серьезное преступление. Призывать солдат к нарушению присяги считается тяжким преступлением в любой стране!»

Полицейские обыскали комнату Жака, нашли чистую бумагу и ротатор.

– Кто вам дал эту машину?

У него была наготове история: этот чемоданчик доверила ему девушка, случайно встреченная в парке. Что там внутри, он не знал. Незнакомка не пришла за своим чемоданчиком. Не пойман – не вор. Жак до сих пор удивляется долготерпению полиции при Пилсудском, которая его пальцем не тронула. Но ведь с него и взять было нечего. Были арестованы двое других членов группы, в том числе зачинщик операции. Жак был всего-навсего последним звеном в цепочке. Большая удача для полиции, которая знает, как слаба познанская подпольная партийная организация: ведь Познань и ее окрестности – места традиционно консервативные, где ячеек не так много. «Допрашивавшим меня полицейским наверняка было известно, что я сын важной персоны. Но от товарищей я знал, что в Познани полиция вообще более корректна. В этой части Польши, прежде находившейся под властью Германии, уважали дисциплину: полиция пускала в ход силу крайне редко. Зато в восточной части, прежде принадлежавшей России, избивали почем зря».

И все же он угодил в тюрьму – в первый раз; с высоты своего последующего опыта, сравнивая эту отсидку со всеми остальными, он на все лады расхваливал познанскую тюрьму. «В первые месяцы заключения я смотрел в окно: на нем была решетка, но оно не было загорожено непрозрачным щитом, как в России. Сквозь решетку всё было видно. Я сочинял стихи, что-то вроде: “Это вы за решеткой, а я на свободе”». Молодого идеалиста первое заключение ничуть не сломило – во всяком случае, так ему помнится спустя семьдесят с лишним лет. «Всё по-честному: я знал, на что иду».

Когда его привели в его первую камеру, надзиратель стал заполнять табличку, висевшую на стене: имя, фамилия, дата рождения, правонарушение… Правонарушение? Суда еще не было, но надзиратель аккуратно вывел: «коммунист». Молодой человек энергично запротестовал:

– Коммунист – это не правонарушение!

Тюремщик не растерялся:

– Не вам меня учить!

«Я попросил чистое нательное белье – и мне его принесли. Я мог делать что хотел. У меня была бумага, были карандаши. Я попросил, чтобы мне принесли книги Ленина, опубликованные в Польше польским издательством во время режима Пилсудского. В этой тюрьме я впервые принялся изучать Ленина. Много времени спустя, после лет, проведенных в ГУЛАГе, я вернусь в Польшу – теперь она будет коммунистической. Помню в 1970 году выставку, посвященную столетию со дня рождения Ленина: там будут труды Ленина, опубликованные на всех языках мира, даже на тамильском и на суахили, но я не найду там ни одного польского издания времен Пилсудского.

– Помолчи-ка, товарищ! Не хочешь же ты, чтобы все узнали, что при фашисте Пилсудском в тюрьме разрешалось читать Ленина?»

Жак предстал перед судьей Хабом, который велел подсудимому стать к нему лицом. «Сперва я встал на ноги, но потом рассудил, что не обязан подчиняться властям, и снова сел. Судья воздержался от замечания. Я со всем пылом объяснил ему, что общество устроено несправедливо и его следует разрушить, а он с иронией спросил:

– Молодой человек, вот вы так сочувствуете народу, а знаете ли вы, сколько стоит кило картошки?

И мне стало стыдно. “Ты борешься за рабочий класс, а сам даже не знаешь цену на хлеб!” Но самое удивительное, что, вернувшись в Польшу в 1961 году, я отыскал след этого судьи, который умер за два года до моего приезда; он служил коммунистическому режиму так же верно, как и предыдущему. И это было в порядке вещей для человека, который, в отличие от меня, юного сопляка, всегда знал, сколько стоит кило картошки!»

Жак уже просидел в камере какое-то время, когда ему сообщили, что к нему пришла молодая кузина; это была одна из работниц, игравших в его спектаклях. В комнате, предназначенной для свиданий с заключенными, она бросилась к нему, обняла, расцеловала, как близкая родственница, и заговорила о вымышленной тете Бабетте; она принесла ему колбасу (которую он терпеть не мог) и молоко. Жак гордился своей актрисой, которая так превосходно справилась с ролью его кузины. «В Советском Союзе такого посещения бы не допустили, там по правилам свидания давались только близким родственникам, указанным в личном деле: никаких теток, кузенов, бабушек быть не могло. А я был в восторге, что красивая девушка поцеловала меня да еще и принесла кулек с угощением». Надзиратель почти не прислушивался, но молодые люди утратили чувство меры. «Мы выполняли совет партии: брать полицейских измором и врать не краснея. Она была пролетарка, а я папенькин сынок, но мы с ней были сообщниками, и мне казалось, что из этой “фашистской” тюрьмы я распространяю свои идеи…»

«Кузина»-пролетарка будет навещать Жака время от времени, а «фашистский» режим обеспечит ему официального адвоката, чуть старше его самого, только что кончившего курс. Адвокат пришел повидать своего подзащитного:

– Как вы представляете себе вашу защиту?

– Мне защита не нужна. Мое дело правое.

«Адвокат не был коммунистом. Иначе бы ему никто не разрешил стать адвокатом. Но к защите он отнесся серьезно. И в своем красноречивом защитительном выступлении он возмущался: “Как вы можете осуждать этого юного романтика, который, в сущности, лишь подхватил традиции Великой французской революции?” Поляки как раз только что торжественно отмечали годовщину этого события, 14 июля, День взятия Бастилии: Франция была дружественной страной. Этот аргумент, несомненно, подействовал».

А потом меня посетил другой адвокат, знакомый отца.

– Видите ли, я не могу защищать человека, которому предъявлены политические обвинения: это повредит моей карьере. Я буду помогать вам из-за кулис.

Этот второй нажимал на нужные рычаги и давал советы. Например, насчет свидетелей. «Всех, кого я предложил, вызвали в суд. Они подтвердили, например, что я был хорошим студентом в Школе прикладных искусств. Никакого сравнения с советскими процессами, на которых осуждали людей на заключение длиной в четверть века, но не заботились о том, чтобы выслушать свидетелей, предложенных подсудимым!»

Суд происходил 20 и 21 октября 1928 года. Жака все-таки приговорили к девяти месяцам заключения в тюрьме общего режима. По мнению Жака, это было лучше, чем одиночная камера: в тюрьме общего режима легче бороться за свое человеческое достоинство (которое не следует путать с гражданскими правами). Так, на общем режиме разрешается учиться, а если арестант – военный, то он остается офицером. В случае дуэли (а дуэли хоть и запрещены, но еще случаются) осужденный не теряет право на защиту своих «чести и достоинства». После тюрьмы Жак имел право продолжить образование; вообще говоря, его должны были осудить по меньшей мере на год-полтора. Но он очень молод, принадлежит к почтенной семье. Он младше двух других обвиняемых, которые проходят по одному делу с ним. Самый суровый приговор – три года.

Редко бывает, чтобы бывший арестант настаивал на том, что с ним хорошо обращались. Но Жак – особый случай. Ему есть с чем сравнивать, и с его точки зрения, тюрьма Пилсудского не тюрьма, а рай земной: «Задолго до ареста партия вбила мне в голову, что в случае ареста надо всё отрицать, в общем и в частностях, лгать без зазрения совести и изо всех сил опровергать показания свидетелей. Вначале меня посадили в одиночную камеру. С третьего этажа меня водили на прогулку, которая длилась час, между тем как в советских тюрьмах прогулка не превышала пятнадцати-двадцати минут. А здесь я одиноко бродил по двору – этакий герой, борец против всемирной социальной несправедливости». Как-то раз Жак высокомерно отказался оказать услугу, о которой попросил надзиратель. Речь шла о табурете: такие табуреты делали на первом этаже уголовники, которые в отличие от политических должны были работать. «Надзиратель не мог взять табурет, потому что по инструкции тот, кто сопровождает заключенного, не имел право держать в руках что бы то ни было. Он вежливо попросил меня:

– Не могли бы вы оказать мне услугу и прихватить этот табурет, который изготовили для третьего этажа?

И я подумал – я политзаключенный, не стану я работать на надзирателя. И я отказался. А он меня даже не отругал. И табурет остался внизу.

Мне рассказывали, что в этих самых польских тюрьмах, якобы фашистских, во время больших московских процессов, когда осудили Зиновьева и Бухарина, один коммунист-политзаключенный потребовал у тюремного начальства, чтобы из библиотеки убрали труды новоиспеченных преступников. Представь себе, какая наглость: политзаключенный в стране, враждебной коммунизму, требует у начальника этой самой тюрьмы, чтобы из библиотеки удалили книги, которые больше не по вкусу коммунистическим вождям! И ничего, взял и потребовал!»

Однажды перед тем, как к Жаку должна была прийти так называемая кузина, ему сообщили, что к нему пришел другой посетитель. Кто бы это? В Познани у Жака родственников не было. «И вижу, ко мне пришел отец, очень серьезный, очень элегантный, как всегда. И старший надзиратель ему очень вежливо говорит: “Вот ваш сын”. Этому надзирателю было на вид лет пятьдесят, Он, вероятно, исполнял свои обязанности в этой самой тюрьме еще при немцах, до 1918 года. Толстяк, краснолицый, пузатый, усы торчком, как у Вильгельма II. Надзиратель тактично пристроился со своими ключами где-то в сторонке, чтобы нам не мешать. Разговора с отцом я не помню. Только запомнил, как в конце отец сказал:

– Неужели ты не понимаешь, что губишь свою жизнь? Что из тебя выйдет, если ты уже угодил в тюрьму, в твоем-то возрасте? И если тебе безразлично, что будет с тобой, подумал бы хоть о моей карьере.

А я гордо ответил:

– Судьба мирового пролетариата важнее вашей карьеры!

Он был потрясен. Помню, как они обменялись взглядами с надзирателем, который стоял в уголке – ноги расставлены, руки за спиной сжимают связку ключей. Эти двое – мелкий служащий и важный господин, вице-министр или вроде того, потрясенно переглянулись, не понимая, что делать с таким дурачком. Изумление стерло классовые различия между ними. Мне в тот миг приоткрылась простая человеческая правда».

С того дня Жак, по его собственным словам, больше не видел Марсина Х. Тридцать пять лет или около того он проведет по тюрьмам и никогда не переступит порог ни одного из тех богатых домов, в которых прошло его детство; никогда не пройдет по тем мягким коврам, которым не удалось заглушить шум и ярость большого мира. Марсин Х. умрет в немецкой оккупации; Жак полагает, что до конца жизни он не забыл, что блудный сын борется за дело, которое важнее его карьеры. Что до студенческой карьеры самого Жака в Познани, она завершилась исключением юного бунтовщика. Петра, Сильвию и тетю Марию Жак увидит только после выхода из ГУЛАГа; тете Марии нелегко придется при коммунистах; она будет доживать свой век в одной комнатке. А еще позже он наведается в свою познанскую тюремную камеру, и это будет снимать немецкое телевидение.

Но в 1928 году, выйдя из тюрьмы, Жак твердо знал, что семья, сыновние чувства – мелкобуржуазные предрассудки. Всё это будет сметено мировой революцией. А сам он больше никогда не вернется к тем, кто «выжимает все соки из пролетариата». Никогда!

4. Беглец

Какая цепь приключений вновь поставила его на ее пути?

Гюстав Флобер

Жак не просидел в тюрьме девять месяцев, к которым его приговорили. Через шесть месяцев он вышел на свободу. Разумеется, он не вернулся в родительский дом – оплот капитализма и империализма. Исключенный из Познанского университета, он поступает в Краковскую школу изобразительных искусств, где занимается скульптурой под руководством профессора Лашко. «Помню, в Кракове я пришел в гости к товарищу, тоже коммунисту и тоже сыну важной шишки. Служанка принялась чистить нашу обувь, как это было принято, а я уже хотел запротестовать, но тут мой товарищ сделал мне знак не возмущаться. Я подчинился, понимая, что слишком бурная реакция с моей стороны может навредить нашей революционной организации».

Позже партия решила послать его в Ужгород, чтобы потом перебросить в Чехословакию, бывшую тогда демократической страной, так что коммунистическая партия существовала там на легальном положении. Жак едет не один, а с двумя другими молодыми поляками, которых судили в Познани по тому же делу; это студент-медик Зенон и Рада, молодая женщина чуть постарше, ей уже тридцать четыре года, она происходит из графской семьи, владевшей до 1917-го обширными землями на Украине.

Троица пробирается в Чехословакию нелегально, минуя Закопане, через Татры. Молодые люди долго шли по горам, а потом прямо в лесу обнаружили объявление на словацком языке, которое им удалось разобрать; оно гласило: «Ne fajeati» (Не курить). О счастье! Они поняли, что беспрепятственно миновали польскую границу и очутились в Словакии. Товарищи объясняли: неподалеку от границы, на знаменитой туристской станции, они найдут партийную ячейку. Вечером приходят в Кошице, административный центр одного из краев Словакии, оттуда наутро они должны уехать поездом в Ужгород. Но где ночевать? По неопытности они решают провести ночь на вокзале, где их и задерживает полиция. Требуют предъявить документы. Они гордо показывают железнодорожные билеты, но этого недостаточно. Словацкие полицейские вежливо препровождают трех польских нелегалов в тюрьму, где они проведут несколько дней.

Между тем в Кошице происходит суд над людоедами, а наши революционеры об этом понятия не имеют. Они попросили политического убежища и дожидаются ответа на свою просьбу в тюрьме города Кошице, до остального им и дела нет. Рада сидит в женском отделении, Жак и Зенон тоже в разных камерах. Зенон попал в одну камеру с бродягами и воришками, которые ему рассказывают, что цыгане убили толстяка священника и вытопили из него жир. Это преступление наделало много шуму, привлекло журналистов со всего мира, но Жак по-прежнему ничего не знает.

И вот как-то раз за ним приходит надзиратель. Его зачем-то перебинтовывают и водружают на голову повязку. Ведут в контору. За дверью он слышит возбужденные голоса и смех. Надзиратель легонько стучит в дверь. Их впускают, и Жак видит просторное помещение, что-то вроде кабинета большого начальника; вокруг стола – несколько человек, один из них священник.

«Когда меня ввели, кто-то сказал:

– Вот он!

А священник, стоявший спиной к двери, обернулся, осмотрел меня и покачал головой:

– Нет, это не он!

Людоед, оказывается, был такой же худой, как я, и на голове у него было что-то вроде тюрбана. Я легко отделался благодаря священнику, который в отличие от своего товарища ускользнул от каннибала. Век буду ему благодарен. До сих пор помню, как они там все рассказывали смешные истории и от всей души хохотали… И вдруг этот священник становится серьезным, вглядывается в меня, но не признает во мне бандита, напавшего на его товарища. До сих пор слышу его интонацию:

– Нет! Это не он!»

Позже в ГУЛАГе Жак повидает в своей камере других людоедов, пострашнее… но они его не тронут. Знак судьбы? Как бы то ни было, в политическом убежище молодым людям отказали. Их не отдали под суд, а просто выслали без лишних слов, но не в страну, откуда они явились, не в Польшу Пилсудского, а в соседнюю Венгрию, в лапы ярому антикоммунисту адмиралу Хорти.

Полицейскому в штатском было приказано проводить их в маленьком поезде до венгерской границы. «Два вагона, хлипкий паровичок, полицейский высаживает нас и объявляет:

– Приехали, вам на ту сторону. Видите яблони? Там венгерская граница. Если вернетесь в Чехословакию, сядете в тюрьму. Так что в ваших интересах перебраться в Венгрию!

Мы-то знали, что нас ждет в Венгрии, и нам было не по себе. Полицейский нас торопил:

– Давайте-давайте! Живо!

И мы понимали, что он торопится домой, к жене, к деткам. Наступил вечер. Поезд ходил туда и обратно только раз в день, полицейский мог на него не успеть. Вдобавок он был один – никаких других полицейских поблизости не было видно. Что вы хотите – демократия! Это вам не то что тоталитарный режим, где агенты повсюду!

Мы пообещали ему всё, чего он хотел. Разумеется, мы покинем Чехословакию! Да и что нам было делать в этой пустынной местности, где не видно никакого жилья? Попросили только, чтобы он дал нам немного отдохнуть на травке. И он проявил недобросовестность, решил уехать домой. Сел на поезд – и уехал! Ура!

В одном вагоне с нами ехал какой-то еврей, он вышел там же, где мы. Бродячий торговец. Из тех, что в узелке на палке носят всякую всячину на продажу. Помню его бледное лицо, длинные пейсы. Евреи в Восточной Европе носили очень длинные черные пальто, сапоги и ермолки. Этот человек слышал наш разговор с чехословацким полицейским. Он заговорил с нами на идише, и я ему ответил, поскольку знал немецкий: я сказал, что мы политические ссыльные, просили убежища, а эти негодяи нас выслали. Он стал нас предостерегать, опять-таки на идише, чтобы мы не ходили в Венгрию, потому что сам он местный и хорошо знает: всех, кого туда выгоняют, венгры высылают обратно в Чехословакию и единожды, и дважды, и трижды, и здесь то и дело находят трупы этих людей. Венгерская граница в самом деле там, где яблони, на которые указал нам полицейский, а за ними ручей, и главное – не переходить через этот ручей. Он посоветовал нам пройти километров десять вдоль границы до словацкой деревни, а там нас подберут коммунисты.

Этот еврей, бедняк-разносчик, вовсе не был коммунистом. Ему не было никакой пользы от каких-то там политических эмигрантов, но он видел, как чехословацкий полицейский выгонял нас из страны. И он нам помог. Сам он при этом нарушал закон и ставил себя под удар. Совсем молодой человек, года двадцать два – двадцать три, не больше, проживал он на границе и был так беден, что не мог нанести серьезного экономического урона Чехословакии. Еврейский народ жил в рассеянии уже тысячи лет, и многие его представители сочувствовали тем, кто оказался в беде. Мы были не местные, не говорили на его языке, а он пошел на риск и помог нам советом!»

Разносчик исчез. Молодые люди пустились в долгий и нелегкий путь. Заметили придорожное распятие и решили заночевать у его подножия, спрятавшись в густой траве. Уснули, сморенные усталостью. Ночью проснулись в своем укрытии от стука телег, скрипа колес и звука голосов. Жак, понимающий несколько языков, явственно слышит голоса, но не разбирает ни слова. Тюремные впечатления еще свежи в памяти: а что, если это цыгане? Молодые революционеры всполошились. Они, конечно, довольно костлявые по сравнению с тем священником. И потом, голоса звучат спокойно; навострив уши, они различают скрип плохо смазанных колес двух телег; люди, едущие на телегах, перекликаются вполне дружелюбно. Постепенно шум всё тише, голоса всё дальше. Цыгане-«людоеды» проехали мимо, хотя, возможно, это были и не цыгане, и не людоеды.

Трое беглецов проспали до зари и вновь зашагали вперед, как вдруг появился человек с ружьем и знáком подозвал их к себе. Это был чехословацкий пограничник. Троица попыталась его разжалобить. Объяснили, что они из Польши, что их преследовали за политику. В доказательство предъявили обвинительные приговоры, которые у них были с собой. Пограничник немного понимал попольски. Он молча осмотрел их и спросил:

– Вы обедали? Жена вчера наварила слишком много борща. Можете поесть.

Трое молодых людей умылись в опрятном домике, и толстуха жена пограничника накормила их горячим борщом. Рада говорила по-украински и легко нашла общий язык с супругами. Завязался разговор. «В гостиной были всякие мелочи, которые я узнал, потому что видел такие раньше на стенах польских музеев. Фигурки из хлебного мякиша, типичные тюремные поделки. Такие искусно лепили заключенные в российских тюрьмах; их привозили домой после освобождения многие поляки, отсидевшие срок за борьбу за независимость Польши. Надо сказать, что бурый, плотный мякиш русского хлеба похож на гончарную глину. В советских тюрьмах я не видел художественных поделок из такого мякиша, видел только вылепленные из него шахматы.

Мы тут же спросили у пограничника, не сидел ли он в российской тюрьме, но он не ответил – мы так этого и не узнали. Мы жадно набросились на борщ, согрелись, нам щедро отрезали по ломтю хлеба. Потом чехословак повторил нам то, что прежде сказал еврей. Неподалеку находится деревня, в которой есть коммунистическая организация. Может быть, нам там помогут. Он проводил нас до границы. Широким жестом махнул рукой налево, указывая, где Венгрия, а сам тем временем шепотом объяснил, как идти, чтобы туда не угодить. Такую военную хитрость он придумал на случай, если за нами кто-нибудь наблюдает, чтобы самому не попасть под удар. Налево лежала Венгрия, направо – камень и дерево, которые послужат нам ориентирами, а там дальше – деревня, в которой есть коммунисты.

Мы последовали его советам, пошли направо и очень скоро добрались до деревни, которая называлась Смольник; там мы увидели кабачок, фасад которого украшали вырезанные из дерева и раскрашенные от руки серп и молот. Мы вошли и спросили у хозяина:

– Товарищи здесь?

– На работе. Увидитесь с ними вечером!

– Только вечером! Но что же нам тут делать целый день? Мы из Польши, на нелегальном положении…

Хозяин всё понял и послал своего мальчика за секретарем парторганизации, крестьянином, который сразу же и пришел».

Коммунисты этой деревни оказались венграми, молодых людей они приняли как героев. Их чествовали как товарищей, которых преследовали полиции всех стран. Накормили, напоили. В кабачке они просидели до вечера. «А когда стемнело, у нас появилось ощущение опасности, хотя никакой угрозы как будто не было. С огромными предосторожностями нас отвели на гумно. Наш приход оказался огромным событием в жизни этих счастливчиков, живших в стране, где не было политических преследований. Какое-то время мы прятались в сене, а местная организация тем временем связалась с другой, а та с третьей, и так, наверно, до самой Праги. Наши новые товарищи не знали, что делать, как поступить. Это продолжалось пять-шесть дней. Мы выходили только по ночам, вся деревня была в курсе, все ее жители – члены организации, но всё должно было храниться в строжайшем секрете. Они так же гордились своей миссией, как французы, которым выпадала честь принимать российского диссидента. Его окружали заботой, крутились вокруг него, словно желая ненадолго оказаться в ореоле чужого героизма, при том что им лично это ничем не грозило».

Итак, жители словацкой деревни, венгерские коммунисты, окружали заботой молодых революционеров, преследуемых фашистской Польшей. Тем летом там оказался даже венгерский поэт-коммунист, приехавший из Будапешта, чтобы побыть в свободной стране. Он пришел к ним на сеновал познакомиться. «Внезапно он возник на верхней перекладине приставной лесенки; Рада в тот момент сидела полуголая: было очень жарко. Он сразу приметил ее блузку и юбку и бросил их ей, отвернувшись. Сущий Версаль: изысканные манеры на сеновале. Это был революционный поэт, признанный в Венгрии, несмотря на реакционный режим. Позже он станет членом кружка Петёфи, который сыграет важную роль в событиях 1956 года».

Молодой венгерский поэт еще не раз навещал Жака и его друзей на сеновале. Теперь Рада к его приходу всегда была одета как полагается, и молодые люди тоже. Но вот наконец из Центрального комитета в Праге прибывает распоряжение, и трое сообщников едут в чешскую столицу в сопровождении приставленного к ним товарища, который заботится об их безопасности. В Праге они угодили в новую переделку. «Главное, ни в коем случае нельзя было попасть под арест. Мы сели в трамвай и поехали по указанному адресу. Зенон нашел свободное сиденье впереди. Мы с Радой сели сзади. Когда трамвай огибал большую площадь, мы увидели, как в вагон на ходу вскакивает группа полицейских – двое через переднюю дверь, трое через заднюю. Те, что вошли через переднюю, проходят в вагон. Слева у двери сидел наш товарищ. Вдруг трамвай качнуло, один полицейский потерял равновесие и навалился ему на плечо. Зенон сидел как ни в чем не бывало. Я испугался: я чувствовал, что нас окружили – спереди двое, сзади трое. Я уже хотел соскочить. Но полицейские прыгнули в вагон на ходу просто потому, что спешили. Если бы мы пустились наутек, мы бы привлекли к себе внимание и нас бы схватили. Страх – плохой советчик».

В Праге Рада нашла себе другое убежище, а Жака и Зенона приютил у себя в квартире рабочий, состоявший в организации «Красная помощь», оказывавшей поддержку политзаключенным и преследуемым по политическим мотивам. Вместе с ними жили болгарин и албанец. Через пять дней чешские товарищи решили направить их в Германию. Перебраться из Чехословакии в Германию до прихода к власти Гитлера было нетрудно. Пограничный контроль работал то с одной стороны, то с другой – нужно было только правильно рассчитать время и идти налегке. В час пик сотни рабочих пересекали границу компактными группами. Жак и его товарищи предусмотрительно оделись так же, как все, чтобы не привлекать к себе внимания, и пересекли границу, болтая с чешскими товарищами, которые их провожали. В пограничном городе в Германии им выдали билеты на поезд до Берлина, а там политэмигрантами занималась «Красная помощь» под эгидой немецкой коммунистической партии, которая в Германии времен свободной Веймарской республики пользовалась огромным влиянием.

На дворе 1929 год. Своих попутчиков Жак больше никогда не увидит. Зенон вернется в Польшу, будет арестован еще раз. Потом доучится и получит диплом врача. Рада уедет в СССР и там, вероятно, сгинет в том же аду, с которым позже так близко познакомится Жак. Через много лет он услышит ее имя из уст следователя в Восточной Сибири, который будет его допрашивать…

Оглядываясь назад с расстояния стольких прожитых лет, бывший зэк восхищается тем чувством солидарности, которое объединяло еврея-разносчика и чехословацкого пограничника, великодушно помогавших трем совершенно чужим молодым людям. «Вернувшись после ГУЛАГа в коммунистическую Польшу, я попытался довести эту историю до всеобщего сведения. Я наивно полагал, что коммунистические власти Чехословакии пожелают как-то вознаградить того пограничника за его революционный “подвиг”. В шестидесятые годы я попытался похлопотать об этом через свое посольство. Дохлое дело. В любом индивидуальном, непосредственном поступке им чудился какой-то подвох».

В Берлине в 1929 году Жак через посредство немецкой коммунистической партии встретился с одним поляком, который свел его с Коминтерном, международной организацией, тесно связанной с советской разведкой; целью Коминтерна было ниспровержение капитализма и распространение марксизма-ленинизма по всей планете. Теперь Жак год за годом под вымышленными именами с секретными заданиями тайно пересекает те самые границы, через которые когда-то путешествовал отпрыском богатой семьи (а позже коммунистом-нелегалом). Из Берлина в Вену, из Брюсселя в Копенгаген, из Милана в Париж и так далее.

5. Секретный агент

Коммунистический интернационал есть международная партия пролетарского восстания и пролетарской диктатуры… Классовая борьба почти во всех странах Европы и Америки входит в полосу гражданской войны. При таких условиях коммунисты не могут питать доверия к буржуазной законности. Они обязаны повсюду создавать параллельный нелегальный аппарат, который в решающую минуту мог бы помочь партии исполнить свой долг перед революцией…

Материалы II конгресса Коминтерна

В Берлине с помощью все тех же чешских коммунистов, которые помогли Жаку и его друзьям сюда перебраться, он вышел на связь с компартией Германии; ему устроили встречу с одним поляком-коммунистом из Познани, который оказался агентом Коминтерна. В начале тридцатых портом приписки для Жака становится Берлин. Он начинает с работы в штаб-квартире партии в доме Карла Либкнехта, становится «зиц-редактором», Sitzredaktor: правит статьи для еженедельника «Глас люду» (Голос народа), который немецкая компартия выпускает на польском языке для сезонных рабочих-поляков. «В Веймарской республике иногда тексты проходили цензуру уже после публикации. Рассылали газеты в киоски, а через два часа, чтобы выиграть время, – в полицию. Если что-то не так, “зиц-редактора” на несколько дней упекали в тюрьму как наименее важное звено в цепи». Но эта работа не оплачивалась, и Жаку даже пришлось какое-то время жить на деньги, которые ему присылали из дому.

В Берлине он для виду числится студентом Школы изобразительных искусств, иногда подрабатывает театральным статистом. Но в 1930 году по распоряжению польской компартии его переводят на нелегальную работу. Теперь он выполняет другие поручения, ездит с «техническими» заданиями по Европе – то в Германию, то в Бельгию, то во Францию. «Товарищ, который мною занимался, указал мне, что теперь я буду работать под началом другого человека. Новый товарищ говорил по-немецки с акцентом. Однажды у него вырвалось несколько русских слов, идеально произнесенных. Так я понял, откуда он. Но я был человек дисциплинированный: никаких вопросов! Обязанности мои были чисто технические. Отвезти книгу в какую-нибудь европейскую страну, сообщить адрес определенному человеку».

На службе у Коминтерна Жак немало времени проведет в крупных европейских городах: в Милане, Копенгагене, Лондоне, Женеве. Побывает и в столице земли обетованной: начиная с 1929 года ему организуют в Москве встречи с польской подругой. В начале тридцатых годов Жак знакомится в Праге с Миленой Есенской, подругой Кафки, а немного позже, в гостинице «Люкс», где останавливались многие коминтерновцы, – с Маргарете Бубер-Нейман, которую потом увидит в Москве с ее мужем Хайнцем Нейманом. Никто из них в ту пору не догадывался, что все они будут подхвачены страшным шквалом 1937 года. «В гостинице “Люкс” жили только большие коминтерновские шишки, но мы, мелкие курьеры, в ту эпоху еще имели право их посещать. Так мне удалось сблизиться с деятелями этого масштаба».

В этот период Жак между поездками свободно живет в Веймарской республике, но в 1933 году Гинденбург приводит к власти Гитлера, а тот распускает парламент. После победы на выборах начиная с 5 марта нацисты составляют в правительстве большинство. 2 июня правительство в Берлине натравливает на Социал-демократическую партию Германии и Баварскую народную партию отряды штурмовиков. Жак покидает нацистскую Германию. Отныне в перерывах между поездками по заданию секретных служб он живет в Москве и слушает лекции по марксизму и философии.

«Ни в те времена, ни позже я не чувствовал себя шпионом. Я считал, что тружусь на благо всего человечества, служу его интересам, и только ради этого, рискуя жизнью, работал агентом разведки». Этот молодой идеалист – гражданин мира, теперь он впитывает культуру приютившей его страны, культуру таинственности, разобщенности, секретных заданий, не сулящих ни признания, ни благодарности. Те, кто ведет такую жизнь, всё более упрямо стремятся не знать ничего лишнего, и это стремление быстро входит в привычку, становится второй натурой, потому что любая информация опасна и для дела, и для самого агента. Зато начальство наверняка рассмотрело под микроскопом и его самого, и его поведение, и все реакции; за ним ведется неустанное наблюдение. Вероятно, начальство привлекало прежде всего то, что в молодом коммунисте вера сочетается с умом и рассудительностью. Для высоких инстанций выбор людей жизненно важен; уж наверно, за годы слежки они оценили его исключительную память, отвагу, преданность, стойкость. Вдобавок Жак легко сходится с людьми, крайне обаятелен, умеет очаровать собеседника – ценное качество для разведчика. Постоянная необходимость конспирации выработала в нем деловитость, внимание к мелочам, – все это пригодится ему потом, когда нужно будет выживать в ГУЛАГе.

Представление об этой жизни, овеянной профессиональной секретностью, дает одна история, рассказанная Жаком. На очередном задании он, снабженный шведским паспортом, доставляет секретные документы из Генуи в какой-то порт на восточном побережье Средиземного моря. Сев на корабль, он узнаёт от стюарда, что ему будет с кем поговорить во время плавания: среди пассажиров есть еще один швед. Жак, в ужасе от угрозы неминуемого разоблачения, во время всего путешествия притворяется больным и не выходит из каюты, чтобы избежать необходимости говорить на языке королевы Кристины. Годы спустя в Бутырской тюрьме Жак попытается как-то развлечь и утешить разговорами другого заключенного, которого жестоко пытали во время ночного допроса. Услышав историю о морском путешествии, страдалец развеселился. И не зря:

– Другой швед – это был я!

Однако рассказывая все эти замечательные истории, Жак подчеркивает, что на секретной службе ему доверяли самые незначительные задания: «Когда я окончательно покинул коммунистический мир, выбрался из большого и малого ГУЛАГа и навсегда вернулся во Францию, советологи пытались выяснить, что именно я там делал; они воображали, что я занимал в Коминтерне какое-то особо высокое положение и занимался важными вещами. Но я был обычным курьером, таким же, как курьеры в больших городах во Франции. Просто я работал на ОМС, на отдел международных связей. Отдел был засекречен, всё было всерьез. Но я был обыкновенным курьером, рассыльным. Я не знал, что содержалось в документах, которые доставлял, но уверен был, что каждое такое задание приближает нас к счастливому будущему». Возможно, Жак еще и потому был не в курсе тайн Коминтерна, что работал в те годы и на другие организации.

Разумеется, восторженного молодого человека восхищает обстановка секретности, он гордится тем, что трудится во имя мировой революции. И потом, в двадцать лет жизнь секретного агента кажется такой захватывающей! Чтобы с ней справляться, нужна смекалка, а еще нужна удача: «Я ни разу не попался. Хотя иногда бывал на грани. Однажды в 1933 году я оказался в составе группы, которая привлекла к себе внимание французской полиции; пошли аресты. У меня была назначена встреча, и тот человек не явился. Как договаривались, я пошел на следующую встречу, которая была назначена на случай, если сорвется первая. Никого! Я не мог спросить у шефа, мы с ним встречались по разным кафе, по правилам я не должен был знать ни его адрес, ни под каким именем он живет. В конце концов я узнал, что его арестовала французская полиция. Его судили за участие в заговоре и приговорили к заключению, достаточно долгому, что спасло его от больших чисток. Когда он вышел, его считали героем. Этот шеф был моим единственным контактом в компартии. Мы не имели права поддерживать никаких отношений с аппаратом.

Тогда мне казалось, что нас в Коминтерне не очень много, зато каждому из нас безусловно можно доверять. Всего один раз на углу улицы Суффло и бульвара Сен-Мишель, там, где раньше было кафе “Капулад”, я случайно столкнулся со знакомым по Коминтерну, австрийским товарищем, с которым мы виделись в Москве. Мы обменялись взглядами, но не улыбнулись друг другу, даже не подмигнули. Его потом вызвали в Москву и пустили в расход. Он занимал более важное положение, чем я. Позже я встречался с его вдовой и сыном».

В Париже Жаку запомнился один старик, старый коммунар, седоусый, глуховатый, он служил «почтовым ящиком» организации. «Его предоставила в наше распоряжение французская компартия, но ему не сказали, на кого именно он работает. Для него мы были прежде всего коммунистами из стран, где наша партия была вне закона. Однажды я зашел к нему, чтобы договориться о том, каким зна́ком метить нашу почту, чтобы отличать ее от остальной; решили, что в почте, предназначенной для нас, слово Париж будет подчеркнуто особым способом. Уходя, я напомнил:

– Всё это, разумеется, между нами, никому не проговорись.

Он пылко подтвердил, что понимает, с заговорщицким видом протянул мне руку, еще раз пожал мне руку уже на лестничной площадке и, пока я спускался по лестнице, перегнулся через перила и завопил что есть сил, поскольку был туг на ухо:

– Товарищ, всё сохраню в тайне, никому ни слова!»

Из Парижа Жака часто посылали с заданием в Швейцарию. «Мне кажется – хотя я могу и ошибаться, – что Швейцария служила нашей организации чем-то вроде базы. Однажды мне поручили сопровождать в поезде, без оружия, молодую женщину, приехавшую из Вены; она везла огромную сумму в долларах, зашитых в кожаную подушечку, такие подушечки пассажиры в дороге подкладывали себе под спину. Поездка прошла благополучно, и вот мы встречаемся, как договаривались, в Базеле, за столиком в привокзальном буфете. Но тут моя спутница издает пронзительный вопль:

– Подушка! Я забыла в вагоне подушку!

Я остановил носильщика и объяснил ему:

– Она забыла в вагоне подушку. Эта вещь ей очень дорога, бабушкин подарок…

Носильщик спросил, в каком поезде ехала дама, и через десять минут нам принесли наше сокровище. Я не доложил о происшествии, но ей пришлось все рассказать. Коминтерн был основан на дисциплине, и эта дисциплина крепко сидела у нас внутри! Просто нам редко приходилось перевозить деньги. В том случае, вероятно, возникла срочная необходимость. Как правило, Коминтерн финансировал братские партии через более или менее фиктивные организации, которыми заведовали или советские чиновники, или тайные коммунисты, европейские или американские.

Во Франции у меня было несколько контактов, в том числе один рабочий, который должен был служить мне запасным выходом в случае неприятностей, и один сочувствующий промышленник, инженер, у которого в то время был собственный самолет – это поражало мое воображение. Тем временем у меня произошло нечто вроде «несчастного случая на производстве». В Бельгии я руководил небольшой сетью ремесленников, а именно переплетчиков: они изготовляли книги с двойным переплетом, в которых можно было перевозить кое-какие секретные документы. И вдруг оказалось, что мне им нечем заплатить. Я попросил у моего знакомого, владельца самолета, пятнадцать тысяч франков, необходимых, чтобы поддержать мою агентурную сеть. Он отказал наотрез. Тогда я обратился к моему товарищу-пролетарию; он попросил у меня десять дней, чтобы мобилизовать друзей, таких же рабочих, как он сам. В назначенный день меня ждала сумма, о которой я просил.

Все задания выполнялись по одному неизменному сценарию: передать кому-нибудь маленький предмет, в который была хитро упрятана секретная информация. Во всяком случае, так я думал, потому что никогда не знал, в самом ли деле везу сообщение и, конечно, о чем в нем говорится. Я только сознавал, что предмет, который везу, содержит секрет, и его надо сберечь, что бы ни случилось. Ничего больше! Схема всегда одна и та же: нужно встретиться с неким человеком, назначены две встречи, если он не пришел на первую, идешь на вторую, а если и вторая не состоялась – ждать, когда на тебя выйдет шеф, который должен принять решение. Я гордился тем, что делал. Сегодня я понимаю, как я был глуп. Но тогда я жизнью рисковал. Все зависело от того, какой полиции я попаду в лапы. Потому что при разном политическом режиме полиция обращалась с вами то более, то менее грубо. Венгерская, например, славилась жестокостью, а чехословацкая – наоборот, и я, к своей радости, сам убедился в этом в Кошице.

Целью Коминтерна, Коммунистического интернационала, было установление во всех странах нашей планеты коммунизма, единственного в мире справедливого общественного устройства. Капитализм и коммунизм были несовместимы, и мы знали, что с их сосуществованием можно мириться только до тех пор, пока капитализм сильнее. Интернационал, основанный по инициативе Ленина в 1919 году, объединял все марксистско-ленинские партии в мире. Это была очень важная организация, очень хитро задуманная. После большевистского переворота 1917 года и Первой мировой войны у Ленина возник замысел заставить все мировое рабочее движение плясать под его дудку. И очень быстро организовались коммунистические партии: они были образованы из социалистических и социал-демократических. Например, французская компартия родилась на конгрессе в Туре в 1920 году.

Штаб-квартира Коминтерна находилась в Москве – в столице “первого в мире государства рабочих и крестьян”, на безопасном расстоянии от полиции капиталистических стран. Классовый враг не мог засылать туда своих шпионов. Разумеется, теоретически советская компартия тоже подчинялась Коминтерну. На практике всё было наоборот. Очень быстро стало ясно, что на самом деле Коминтерн починяется советской компартии. Так что компартии всего мира оказались в подчинении у Центрального комитета советской коммунистической партии, иными словами, у советского правительства, и были, в сущности, агентами Москвы.

Москва, таким образом, совмещала две роли: столица империалистической и националистической державы, она в то же время была центром движения за интернационализм, притязающим на установление социальной справедливости во всем мире. И постепенно, незаметно для большинства коммунистов, возглавлявший это движение Коминтерн превратился в орудие советского империализма.

Почему я так подробно об этом говорю? Да потому, что, оказывается, французскую компартию не зря во Франции обзывали “иностранной партией”! Да, в таких странах, как Франция, Германия до Гитлера или Англия, проводились вроде бы независимые съезды компартий, и центральный комитет и генерального секретаря они выбирали себе сами. Но на самом деле, чтобы избрать кого бы то ни было, требовалась санкция Политбюро советской компартии, то есть сначала Ленина, потом Сталина и так далее вплоть до распада СССР. Жорж Марше мог оставаться на своем посту, пока это дозволяла Москва. С Робером Ю после падения Советского Союза дело уже обстоит иначе, потому что французская компартия больше не получает субсидий из Москвы, так что от Москвы она не зависит. Впрочем, официально Коминтерн был распущен в 1943 году, во время Второй мировой войны, по тактическим соображениям, когда СССР стал союзником демократических стран. Но на самом деле он продолжал существовать под именем Коминформбюро. В мое время секретные службы зависели от трех организаций – от Коминтерна, ГРУ (Главного разведывательного управления, органа управления военной разведкой в СССР) и ГПУ-НКВД (политической полиции). Как правило, эти службы действовали независимо, но иногда агента на время переводили из одной службы в другую. Я, например, был завербован Коминтерном, но со временем понял, что меня временно «уступили» вооруженным силам. Конечно, не напрямую, а через посредников. Географически секретные службы распределялись по трем регионам: Восток, Европа и Америка. Африка в те времена была еще слишком далеко.

В недрах Коминтерна существовали так называемые национальные секции – английская, французская, немецкая и другие. Сам я был подчинен отделу, который назывался ОМС – отдел международных связей. Там работали “надежные” ребята – молодые, преданные делу, дисциплинированные и прежде всего полиглоты. А я как раз был полиглотом. Я знал много языков и ездил на задания с разными паспортами. Считалось полезным “говорить на языке своего паспорта”, как выражались в Коминтерне.

В употреблении были два типа документов. “Малый”, “временный” паспорт был нужен для выезда в ближние страны, Финляндию или Швецию. Если задание оказывалось рассчитанным на долгий срок, в этой стране агент встречался с неким товарищем, как правило незнакомым, который передавал ему совершенно другой паспорт; встречи происходили в кафе или другом публичном месте. Главное, нельзя было ехать дальше с тем паспортом, на котором стояли отметки Советского Союза. Этот второй, “настоящий” паспорт часто бывал выписан на имя реального человека. На нем просто меняли фотографию. Имея при себе этот паспорт, я должен был знать назубок биографию “моего” подставного лица: из какой он семьи, где учился, что с ним было, всякие подробности. Каждый раз я заучивал всю его жизнь. Когда на задании останавливался в гостинице, заполнял карточку согласно этим сведениям. Если бы кто-нибудь стал проверять, то убедился бы, что в таком-то городе на такой-то улице действительно живет Жак Дюпон, или Джон Смит, или Хуан Гонсалес.

Если на советской границе таможенник ставил штамп на странице с фотографией, такой документ больше использовать было уже нельзя. Однажды я неосторожно попробовал указать таможеннику, на какой странице ставить штамп. Я просто хотел облегчить техническую работу моим товарищам. Таможеннику это не понравилось, он доложил начальнику, и меня сняли с поезда.

– Уверяем вас, мы умеем отличать фальшивые паспорта.

Я объяснил ему, на какую службу работаю, попросил позвонить товарищу из московской службы ОМС, и он это сделал. Я не слишком беспокоился, потому что мы практически находились в России, которая была для меня святой землей.

Но мне пришлось два дня ждать в гостинице, после чего мне вернули документы и сердечно пожали руку. Служба Коминтерна внятно объяснила происхождение моего паспорта – но пограничник жаждал доказать свою бдительность, и это ему удалось».

Таким образом Жак провел приблизительно девять лет, сперва на службе у Коминтерна, потом у другой организации. Девять лет поездок под чужими именами и с паспортами разных стран, девять лет блужданий, направленных на достижение одной и той же цели. Возвращаясь с задания, Жак сдавал паспорт и получал другое удостоверение личности, с которым существовал на территории СССР. Бывало, под одним и тем же именем он жил месяц, а иногда и несколько лет. Жак знал, что будет играть свою роль до конца. Ведь в юности он уже придумывал персонажей, когда писал пьесы и ставил спектакли во имя революции! В докомпьютерную эпоху не так легко было разоблачить поддельные документы. С североамериканским или латиноамериканским паспортом, к примеру, можно не беспокоиться, что тебя раскроют: европейская полиция не в состоянии проверить, в самом ли деле этого человека знают в стране, откуда он якобы прибыл. Как и полагается секретному агенту, Жак знал только своего непосредственного начальника, но и о нем ничего не знал, а начальник ничего не знал о Жаке. Впоследствии какой-то журналист спросил, был ли он счастлив в этот период своей жизни, и Жак ответил, что да, конечно, ведь он делал нечто полезное для всего человечества, а когда я предположила, что в те годы он был ближе всего к своей «химере», он со мной согласился, добавив, впрочем, что вообще не задавался тогда подобными вопросами: «Я твердо верил, что мировая революция вот-вот произойдет».

«Однажды ночью в гитлеровской Германии меня грубо разбудила железнодорожная полиция; потребовали документы. Я лежал на полке в вагоне второго класса, подстелив под ноги газету, потому что я маниакальный поборник чистоты, не хуже немцев. На сей раз я путешествовал с финским паспортом – на этом языке я не говорю, но считал, что не рискую, потому что им владеют очень немногие. Шли минуты. Полицейские изучали мой фальшивый паспорт, а мне, при всем моем фанфаронстве, было очень не по себе. Потом мне молча вернули мой документ. Какое облегчение!»

Жак подчеркивает, что все операции были секретными. Он не пытался узнать, в чем они заключались, потому что верил, что знать ему это не положено. Но на одном он настаивает: он ни за что не отвечал и вообще не знал, что везет; вероятно, это были какие-то документы с революционными инструкциями, возможно, микрофильмы. «Я не был руководителем. Я находился на самом низком уровне. Являлся на условленное место. Встречался с человеком, которого узнавал по особым приметам. Человек всегда был незнакомый. Потом или он мне что-нибудь передавал, или я ему. Какое-то время разговаривали, чтобы не отличаться от окружающих, а потом расходились в разные стороны.

Я был простым орудием, но орудие гордилось, что служит великому делу социальной справедливости. Маленький винтик – но в огромной машине. Гулял по разным городам, заходил в приличные рестораны и гостиницы, видел важных господ, которые зарабатывали огромные деньги, курили толстые сигары и расплачивались крупными чеками, а я, скромный агент Коминтерна, знал, что сильнее их, потому что принадлежу к тем, кто ведет человечество к всеобщей свободе, а они просто жалкие буржуа и ничего больше. Никто кроме меня этого не знал, а я, конечно, держался очень скромно. Про себя-то я раздувался от гордости, но со стороны это было незаметно».

Организация платит Жаку как постоянному сотруднику. Каждый раз, когда ему выплачивают деньги, у него берут расписку. Кроме того, он отчитывается в расходах, но подтверждающих документов не спрашивают. Из любви к конспирации он развлекается тем, что изготавливает документы размером со спичечный коробок, чем раздражает товарища, ответственного за финансы. Секретная работа весьма рискованная, поэтому нужно готовить прикрытия. В поездках полезны профессии, сопряженные с перемещениями, например журналист или бизнесмен. А если какое-то время живешь на одном месте, идеальное прикрытие для молодого человека – занятия в университете. Жак страстно интересуется восточными языками и восточными культурами. Он, возможно, единственный, в отличие от всех его товарищей, не просто рассматривал занятия как оправдание своего образа жизни, а извлек из них пользу. В Париже он посещал Школу восточных языков, в Берлине, Кембридже, Москве он тоже учился. В парижской Школе восточных языков он даже получит диплом – правда, на чужое имя.

«Помню, как звали того человека, но не знаю, что с ним стало. Впрочем, я его не искал. Это был сочувствующий, которому запретили вступать в партию, чтобы его не арестовали; он не должен был засветиться, а под его именем действовал я. Но если бы я оказался предателем, то его бы арестовали. А когда я получил диплом Школы восточных языков, он об этом не узнал. Мне было приказано не вступать с ним в контакт, а ему – не заниматься никакой политической деятельностью. Только один раз за все время я познакомился с человеком, под чьим именем жил; это был мелкий лавочник, который продолжал торговать, но гордился тем, что приносит пользу нашему делу».

Можно себе вообразить, какие узы связывают двух людей, из которых один занят кипучей деятельностью, а другой отдал ему в распоряжение свое имя. Эти двое никогда не видели друг друга, никогда не увидят, но от этой игры зеркал зависит жизнь и смерть обоих. Сиамские близнецы, незнакомые друг с другом… От такой двойственности, пожалуй, впору свихнуться. Но Жак всегда управляет своим настроением, помня о дисциплине и о деле, которому служит, единственном деле, имеющем для него смысл. Возможно, этот восторженный молодой человек, который позже будет пересказывать прочитанные романы товарищам по лагерю, неравнодушен к романтике своей собственной жизни!

Как бы то ни было, он соблюдает инструкции тщательнее даже, чем некоторые его коллеги. Ничего общего с Джеймсом Бондом: «На секретной работе мы не имели права на личную жизнь. Это был закон. Любая встреча могла обернуться ловушкой. Мне было двадцать, и все девять лет, которые я провел на секретной службе, я, выезжая на задание, иногда очень надолго, избегал любого мало-мальски продолжительного человеческого контакта, любого близкого знакомства, любых встреч, не связанных с революционной работой, чтобы не угодить в капкан. Я был очень одинок и только потом, очутившись в ГУЛАГе, с изумлением обнаружил, что могу представлять какой-то интерес для других людей. Там я впервые встретил людей, которые мне улыбались, хотели со мной поговорить. В условиях секретности я неуклонно отгораживался от других людей глухой стеной».

Существование этих молодых людей, приправленное опасностью, на поверхности напоминает образ жизни сегодняшних бизнесменов или международных функционеров. Они болтаются по дорогим отелям и первоклассным ресторанам, они должны всегда быть хорошо одеты, им возмещают расходы на такси, они получают немалые деньги. Начальство требует от секретных агентов строгой дисциплины, их обучают мельчайшим подробностям местных обычаев, чтобы они не привлекали внимания: сколько процентов давать на чай в такси, где в городе расположены рабочие кварталы и где кварталы красных фонарей, которые следует обходить стороной.

Но серьезнее всего агентов учат уходить от слежки и узнавать свой «контакт». «Я умел распознать шпика и оторваться от него; я понимал, что могу напороться на кого-нибудь похитрей, чем я сам. Чтобы от него отделаться, нужно было хорошо изучить город. Самое простое – нырнуть в метро: мы это и сегодня видим в кино. Я врывался в вагон за секунду до того, как закрывалась дверь. То же самое в трамвае, когда он уже вот-вот тронется с места. Обычно нам указывали на многоквартирные дома, имевшие вход на одну сторону, а выход на другую. Если я чувствовал слежку, то останавливался перед тем, как завернуть за угол, и делал вид, что завязываю шнурок на ботинке. Шпик понимал, что я его заметил. Таких трюков у нас в репертуаре было много. Иногда мне не удавалось оторваться, потому что мой преследователь оказывался хитрее. Со временем я понял, насколько слабее готовы к борьбе демократические страны: там даже непримиримому врагу давали слишком много шансов. Отношения советской дипломатии с внешним миром – это была игра обманщика, готового на всё, и честного простофили. Демократы выглядели настоящими дураками по сравнению с советскими!»

Система основывалась на неуклонном контроле над агентами, исключавшем малейшую вероятность двойной игры. «У советских была разработана целая система наблюдения над секретными агентами: их окружали сетью информаторов, за ними следили. Да, за границей тоже следили за агентами. Мне такой работы никогда не поручали. Вероятно, для слежки за коллегами имелись специально подготовленные сотрудники. Один товарищ обнаружил, что за ним следят свои. Сперва он думал, что это местная полиция. Затем понял, что за ним ходит советский агент. Спустя много лет в ГУЛАГе он наткнулся за того, кто вел за ним слежку. Они обнялись по-братски, оба были рады, что их не расстреляли. Рядом с ними британская секретная служба была детской игрой. Да и что это за шпионская сеть, куда нанимают советских шпионов, Филби и прочих!

В результате этой страсти к “вынюхиванию” наши шефы почти не ошибались и держали в руках свою тайную агентуру; им систематически назначали встречи, даже если ничего не надо было делать, просто чтобы не терять с ними контакта. Когда я на семестр уехал учиться в Кембридж, я сказал об этом начальнику, потому что ему полагалось быть в курсе. О любовных интрижках ему не докладывали, разумеется, но такое случалось крайне редко. Остальное он должен был обо мне знать. О моих занятиях, о том, какие исследования вел в библиотеке сам для себя, словом, всё, что имело ко мне отношение. Я ему безгранично доверял. Так же как и я, он был правоверным коммунистом и не сомневался в нашей грядущей победе. Была в нем и человечность. Позже я понял, что нельзя быть настоящим коммунистом, если ты не готов исполнить любой приказ партии, в том числе и самый бесчеловечный. Мой последний шеф разведслужбы был русский, участник Гражданской войны. Он мне об этом никогда не рассказывал, но я догадался по некоторым его намекам, а позже, в ГУЛАГе, встретил человека, который мне это подтвердил. Я видел в моем шефе героя, как правоверный католик, для которого его непосредственный начальник – всё равно что один из двенадцати апостолов.

Да, существует такая вещь, как “нюх”. Например, спустя более чем двадцать лет, в пятидесятые годы, когда я был сослан на жительство в Самарканд, на улице встретил одного человека и сразу почувствовал в нем что-то подозрительное. Я прошел десять шагов, ни больше ни меньше, и обернулся. И он тоже. Это был агент КГБ в штатском. Еще три года понадобилось, чтобы подтвердились мои подозрения: в 1959 году этот самый человек выдавал мне справку об освобождении. В общем, мы оба учуяли друг друга!»

Что делать, когда пакет вручен кому следует, задание выполнено? Что делать в ожидании нового приказа? Дни тянутся медленно. Жак ходил по городу, вживался в него, осваивался во всех этих чужих местах, итальянских, испанских, австрийских городах, полных красоты, жизни, памяти – позже он будет подробно описывать их своим товарищам по заключению. «Как здорово было бродить по городу куда глаза глядят!» Он ходил в музеи, читал книги, и не какие попало: в этот период жизни он страстно любил настоящую литературу, поэзию; потом он к ним охладеет. Он вспоминает, как в Италии в двадцатые годы купил «Фашизм» Муссолини и «Божественную комедию». На обе книги он получил разрешение шефа. Но в библиотеках он рылся на полках индологии и китаистики. Продолжал ли он писать стихи? «Господи, нет, конечно: если пишешь, рискуешь себя выдать…»

«Молодые люди любят девушек, а я так и до сих пор их люблю!» Иногда ему встречалась девушка, которой он «приглянулся». Но о таких встречах Жак не любит распространяться. «По-моему, неуместно рассказывать о женщине, которая доверилась и подарила вам себя. Мне кажется, любые признания на эту тему – предательство по отношению к ней, тут требуются скромность и уважение, пускай даже я уверен, что спустя семьдесят лет никто не узнает эту женщину. И потом, по этим воспоминаниям я, может быть, напишу другую книгу. Не теперь. Потом. Мне же всего девяносто лет…

А еще я должен сказать, что неравнодушен к аскетизму. Иногда друзья мне говорят, что я живу как монах. Я не покупаю мебель, и они думают, что это от бедности. И время от времени предлагают: “У меня есть большой обеденный стол…” – и приходится прилагать усилия, чтобы не получить этот стол в подарок. Я люблю мою комнату: она большая, потому что в ней пусто. Два матраса на полу, и всё. Недавно добавились книжные полки и телевизор. И всё!»

Жак часто возвращается к разговору о том, как его привлекают восточные философии. Совсем молодым, задолго до знакомства с марксизмом-ленинизмом, он увлекался буддийской философией, проповедующей забвение себя, самоотречение и сострадание. И конечно, этим увлечением отчасти объясняется его интерес к восточным языкам. Он вернулся к ним, когда отпала «коммунистическая идея». Сегодня, как в давние времена, он в своем образе жизни привержен стоицизму, соответствующему его истинной природе.

В душе Жак «джентльмен»: он всегда боялся навлечь опасность на тех, кто слишком с ним сблизится. «Было в самом деле страшно, мы знали, что ведем революционную работу, чтобы разрушить капиталистические режимы, знали, что несем им смерть и что они будут нас уничтожать, чтобы себя защитить. Чтобы тебя не схватили, приходилось делать всё что можно. И потом, счастье всего человечества настолько важнее наших жизней!» И на какие только жертвы и даже на какие только преступления не был готов Жак в ту далекую эпоху! Позже он написал: «Если бы мне сказали, что я послужу делу, бросившись вниз с Эйфелевой башни, я бы бросился не задумываясь. Словно Прометей, я хотел отнять у богов огонь на благо человечества и был готов платить за это любую цену»[7].

При такой вере в конечную цель никакие средства не кажутся предосудительными, вплоть до доноса. Пытаюсь выяснить у Жака, насколько у него чиста совесть. Хотя какое я имею на это право? И вот что он мне отвечает: «Сто́ит уверовать, что только коммунизм может спасти человечество, донесешь и на товарища, и на брата, если считаешь, что он изменил делу коммунизма. Я тоже раз донес на одного товарища. Он отпускал критические замечания насчет строительства коммунизма, в частности по поводу возведения с 1927 по 1933 год огромной плотины на Днепре. Он сказал об этой хваленой ДнепроГЭС, которую строили сотни тысяч людей чуть не вручную, с тачками, как муравьи:

– Рабский труд!

Я заметил в этом человеке, который был моим товарищем, и другие признаки сомнений, показавшиеся мне подозрительными. Я стал в нем сомневаться. Как смириться с тем, что он ставит под вопрос всё, во что я верил? И я на него донес.

Причем до этого я какое-то время его не видел. Позже я узнал, что он был арестован еще до моего доноса. Вероятно, он вел себя так неосторожно, что это насторожило и других. На душе у меня стало легче, когда оказалось, что его отправили в ГУЛАГ не по моему доносу. Это было жалкое утешение, и ведь я в самом деле был убежден, что если кто-нибудь выступает против великой коммунистической идеи, это враг, с которым надо бороться, будь то хоть ваша собственная мать. Я не боялся ни своей смерти, ни чужой. Так вышло, что это был единственный случай. Мне повезло. Я никого не убил, не совершал подлостей. Просто я никогда не попадал в безвыходное положение.

Конечно, я был рядовой секретный агент, не причастный к крупным делам. Но из того, что мне поручалось, из крох информации, которые до меня долетали, я сделал непреложный вывод, что цель советской тоталитарной системы – мировой заговор. И я виновен в том, что работал на систему, уничтожившую миллионы людей. Ведь я сотрудничал с этой системой, пускай сам и не хотел никого убивать. Я был коллаборационистом, говорю это со всей ответственностью. Я виновен в неумышленных убийствах. И за это преступление был наказан.

Позже я понял, что тот мой товарищ был прав. Рабский труд не имел ничего общего с марксизмом-ленинизмом. И я мог замарать свои руки кровью. Ведь я был готов на всё. Я не боялся ни смерти, ни пыток в фашистской полиции. Я верил в Ленина. А Ленин дал такое определение морали: морально всё, что служит интересам классовой борьбы пролетариата. В переводе с коммунистического на человеческий язык мораль – это то, что нас устраивает. И я был в этом совершенно убежден. Капитализм – такая лживая и порочная система, что нужно его разрушить любой ценой. А чтобы его разрушить, все средства хороши. В этической системе Ленина понятие преступления отсутствует. В точности как в преступном мире.

Однажды один уголовник сказал мне:

– Я с уголовниками веду себя как уголовник, а с обычными людьми веду себя как человек.

Сегодня я считаю, что нельзя быть одновременно и уголовником, и человеком».

Однако в тридцатые годы Жак не знал сомнений и не предвидел будущего. Если он сталкивался с чем-то, чему сам не мог дать объяснения, он обращался к своим начальникам, а те, как истинные духовные наставники, умели успокоить его совесть. Как-то раз в Москве, в кремлевском сквере, он читал «Юманите». К нему подошел человек.

– Видимо, вы француз, раз читаете эту газету. А я бельгиец, я только что вышел из лагеря. Жду репатриации в Бельгию.

«И он рассказал мне свою историю – историю коммуниста, отправленного в ГУЛАГ по ложному обвинению. Я вежливо выслушал его, но легко убедил себя, что это простая ошибка!»

История Коминтерна мало изучена, однако известно, что «очень рано, если не с самого начала, секции Коминтерна стали служить для вербовки агентов разведки, действовавших в интересах СССР. В некоторых случаях коммунисты, которые соглашались заняться нелегальной и, следовательно, подпольной работой, не знали, что в действительности работают на одну из советских служб: Разведывательное управление Красной армии (ГРУ, или 4‐й отдел), иностранное отделение ВЧК-ГПУ (Иностранный отдел, ИНО), НКВД и т. д.»[8]. Мало-помалу и сам того не понимая (на этом Жак настаивает), он оказывается на службе непосредственно у Советского Союза. Году в 1933-м его вызвали в четвертое управление, и он понял, что стал сотрудником военной разведки. Отныне он классический советский шпион, в этом качестве поедет в Испанию, а потом будет подхвачен ураганом Великой чистки. Жак рассказал мне об этом очень нескоро, намного позже нашего первого разговора, после того как в поисках правды мы уже проделали с ним долгий путь. Он сам удивился, когда сделал мне это признание: «Я ждал 24 апреля 2001-го, ждал десять лет после распада Советского Союза, чтобы четко сказать наконец, что я работал на советскую шпионскую сеть».

Мы с ним вместе оценили ядовитую силу секретности. Проследили, как она сформировала в Жаке (и в других) вторую натуру: много времени спустя после развала СССР, давно уже вернувшийся в свободный мир, он, бывший агент, вносит записи в свою адресную книжку шифрованным языком. Эти люди полностью изломаны тем, чему их учили, тем, что им нужно было исполнять, изломаны собственным опытом, инстинктом выживания, постоянной и не допускающей исключений необходимостью соблюдать секретность; самый простой вопрос, вроде «Что ты делал сегодня?», повергает их в ступор. ГУЛАГ еще углубит этот синдром, потому что там постоянно лгут, чтобы выжить. Такое положение дел полностью противоположно нашему миру, где одержимость гласностью доходит подчас до эксгибиционизма, и свидетельство Жака нужно оценивать с учетом всего этого. Только осознав это, мы можем оценить, какое усилие во имя правды пришлось проделать бывшему секретному агенту, чтобы поделиться с читателями некоторыми секретами, столь истово хранимыми в течение шестидесяти лет. Быть может, эти запоздалые признания покажут, что Жак не так уж много и знал о тайнах загадочного Коминтерна, на который он работал, в общем, не очень долго и в основном в качестве неискушенного новичка.

6. Пусть обжираются икрой! Ведь им до старости не дожить!

Когда хотели сказать «шпионы», говорили – «смертные, коим государство платит за бдительность».

Альфред де Виньи

На задании требуется ни на миг не ослаблять бдительности – зато в Москве вы «дома», среди своих, вместе с другими товарищами, секретными курьерами и секретными агентами. Но, конечно, молодых агентов не бросают на произвол судьбы на загородных дачах, где им положено отдыхать. Их изначально сортируют по роду выполняемых заданий, чтобы избежать малейшей утечки информации. Впрочем, болтая с другими такими же, как он, молодыми сотрудниками, Жак открывает для себя, что многие из них поддерживают постоянные отношения с девушками, не имеющими отношения к их сети. Он-то сам не желает идти на такой риск. Для нелегала любые дружеские или интимные отношения могут обернуться ловушкой.

Я расспрашиваю Жака о двойных агентах, о том, возможно ли было предательство в лоне секретных служб. «Насчет предателей невозможно ничего сказать, потому что начиная с тридцать седьмого года, когда хватали всех подряд, я старался убедить себя, что все они предатели. На секретных заданиях я всегда был уверен, что среди моих товарищей нет измены. Это подтверждалось нашей совместной работой, которая проходила безупречно, без малейшей накладки. А когда людей арестовывали как предателей, невозможно было понять, в самом ли деле они изменили или все эти аресты были спланированы заранее, как это очень часто бывало в СССР даже до тридцать седьмого года. Допускаю, что кто-то мог изменить, если понимал, что служит неправому делу. Теоретически это не исключалось. А на самом деле я до сих пор не знаю, за дело арестовывали так называемых предателей в те времена, когда я работал в секретной службе, или просто в рамках кампании по уничтожению вредителей, как арестовали позже меня самого. Разбираться в каждом отдельном случае нет никакой возможности».

Между заданиями Жак и ему подобные жили на подмосковной даче, ничего не зная друг о друге кроме того, что все они сотрудники разведывательных спецслужб. С ними он мог говорит обо всём, но разговоры чаще всего касались политики; все были убеждены, что изменят лицо мира. «Мы рассуждали теоретически, но никогда не рассказывали о своих заданиях, потому что задания были секретными». Почти ничего не сообщали о себе, не называли ни своих, ни чужих настоящих имен, ни своего места в служебной иерархии. «Мы знали, что все мы состоим в секции международных отношений и служим великому делу мировой революции; нам было также известно, кто возглавляет эту секцию, кто начальник этого начальника. А больше мы ничего не знали. Мы, коминтерновская молодежь, все были заодно, но не испытывали потребности в откровенных излияниях. Я и так чувствовал близость к товарищам, даже если они были родом из самых отдаленных уголков Китая».

На этих временных дачах люди появлялись неожиданно и исчезали без предупреждения. Однажды утром Вилли, Грета или Петер не приходят к завтраку, вот и всё. Никто не задавал вопросов. Каждый раз, вернувшись из-за границы после очередного задания, Жак прямо с вокзала едет в штаб-квартиру своей службы и докладывается по начальству. Ему назначают число, когда он должен явиться на службу. Если предстоит скорый отъезд, его селят в гостиницу для иностранных туристов. Он должен будет прикинуться образцовым молодым буржуем, потому что в гостиницах можно наткнуться на капиталистических шпионов. На службе ему прикажут или ехать прямо в гостиницу, или сначала встретиться с товарищами из других служб, и это может растянуться на несколько недель или даже месяцев. Если ему предстоит задержаться в Москве, поскольку заданий для него пока нет, то его селят на одной из подмосковных дач, предназначенных для секретных агентов, где он будет ждать новой командировки.

Дачей заведует российский товарищ – вероятно, это его задание; иногда его встречаешь на одном и том же посту несколько раз подряд. В остальном на даче самый разный народ, но чувствуешь себя свободно, потому что кругом верные коммунисты. «Там завязывались романы… Теоретически ревности быть не могло, но в жизни это не всегда получалось. Как бы то ни было, считалось, что все мы свободны в своем выборе. Всё зависело от настроения и от самого человека. Но девушки спали только с теми, с кем хотели».

Я расспрашиваю, какая мораль была принята в Советском Союзе по части интимных отношений. Жак утверждает, что главное было – не проговориться. «Если кто-то с кем-то спит или, не дай бог, кто-то кого-то любит, можно ненароком выдать секрет». Если у советского чиновника или крупного сановника есть любовница, значит, он способен на предательство, а следовательно, представляет опасность, и иногда его приходится «устранять» во имя «морали», основанной не столько на этике, сколько на страхе. Но на дачах между секретными агентами интимные отношения дозволялись: в семье, сплоченной общей идеологией и общим делом, допускается эндогамия, нельзя только заводить интимные отношения вне своей группы.

Рассказывая о женщинах, которых встречал в этой среде, Жак упоминает знаменитую и великолепную Александру Коллонтай, которую он лично не знал, итальянку Анжелику Балабанову, которую видел один раз, немецкую коммунистку Клару Цеткин. «Коллонтай была необыкновенно умная женщина, ей удалось не погибнуть в тридцать седьмом». Были там, конечно, и женщины пролетарского происхождения. Другие были интеллектуалками, иногда из высокопоставленных семей, идеалистки, мечтавшие о личной и коллективной свободе – для себя, для всех женщин, для всего общества. Жак вспоминает Грете, немку аристократического происхождения, которую семья заперла в монастырь за своеволие. Она познакомилась с группой молодых революционеров и вступила в коммунистическую партию, которая до прихода Гитлера к власти была легальной. Там ее заметили люди из Коминтерна и привлекли к себе на службу.

В этом тесном кругу секретных агентов очень много немцев, немало и выходцев из Восточной Европы. Жак замечает, что, как правило, те, у кого в стране компартия не находится вне закона, не так привычны к правилам секретности, как остальные. Мало было французов и англичан. «О тех, кто, как я, говорил на нескольких языках, часто никто не знал, откуда именно они родом. О себе никто не говорил. Кстати, в ГУЛАГе будет то же самое: у всех лагерников психология как у секретных сотрудников…»

На сексотских дачах говорят на языке, понятном большинству. Иногда это немецкий, иногда китайский. Многие из этих агентов-иностранцев плохо владеют языком Пушкина и стараются его подучить. Спрашиваю у Жака, много ли было таких дач и всегда ли он попадал на одни и те же. В ответ слышу, что в СССР на всё, что официально было засекречено и служило делу ниспровержения капитализма, выделялись неограниченные средства.

На этих дачах люди отменно питались в отличие от остального населения страны. Помещения просторные, не в пример скученности обычных российских граждан. У всех свои комнаты. Женщины и мужчины жили раздельно, но предоставлялись и комнаты на двоих, независимо от того, являются ли эти двое мужем и женой. Попадались даже настоящие семьи с детьми, прирожденными маленькими коминтерновцами. Средний возраст был невысок, обычно он не превышал тридцати, от силы тридцати четырех лет.

Несмотря на идеологию, а возможно, именно по причине идеологии, в этой среде не обходилось без слабостей и низостей. Иногда на этих молодых людей, готовых безоговорочно принести себя в жертву общему делу, разлагающе действовала праздность, пестрый состав компании, суровость инструкций. Когда убиваешь время на даче, в кровь поступает меньше адреналина, чем на опасном задании в самом пекле, и организм начинает бунтовать. У этих самураев секретной бюрократии, застрявших на вилле со всеми удобствами, были свои слабости, свои антипатии, свои сплетни. Способные на злословие и даже на донос, молодые идеалисты были не вполне свободны от мелкобуржуазного индивидуализма. Не всегда они вели себя как подобает истинным коммунистам. Один чешский товарищ настаивал, что нельзя уничтожать личную собственность. «Этот чех был старше других. Ему было лет тридцать. Полноватый. Мы спорили о том, каким будет общество при коммунизме, и он сказал:

– Но мне все-таки нужен собственный угол».

Собственный – это звучало ужасно. Разве коммунист может быть собственником или хотя бы только мечтать об этом? Ясно, что нет. И ревность, и обжорство, и жадность, и собственническое чувство – всё это поводы для вредительства, всё это идеологические грехи. Если доносишь друг на друга – это не так уж страшно. В худшем случае возмутителя или возмутителей спокойствия переведут на другую дачу. Но донос может послужить уликой потом, например во время Великой чистки тридцать седьмого года, когда и нарушитель, и те, кто на него донес, уже начисто забудут об этих подробностях повседневной жизни. Обыкновенная сплетня без проволочки отправит бывшего секретного агента в гулаговский ад.

Лишь китайцы, традиционно более сдержанные, не разводили сплетен, но донести и они были не прочь. Жак подружился с одним китайским крестьянином, с которым говорил на его языке. Внезапно этого человека вызвали в Москву, и он больше не вернулся. Много месяцев спустя им сказали, что он предатель. Пройдут годы, и Жак узнает, что китайца арестовали за шпионаж. Пятеро его соседей по комнате, тоже китайцы и, подобно всем в этом месте, преданные коммунисты, слышали, как он говорил во сне, и донесли на него. Мораль: если поедешь в Советский Союз, не разговаривай во сне.

Первый раз Жак приехал в Советский Союз в 1929 году, спустя двенадцать лет после большевистского переворота. Он встретился с множеством людей, таких же безукоризненных коммунистов, как он сам, слепо веривших в грядущую победу великой идеи. «В то время в России еще были представители “старой гвардии”, те, кто сражался с царизмом; они свято верили в победу коммунистической утопии. Это были честные люди, убежденные, что от них требуется напряжение всех сил. Разумеется, приходится преодолевать огромные трудности, но ведь и цели тоже огромны! Буржуазия не сдается, она делает всё возможное, чтобы разгромить дело коммунизма. Но они, так же как я, были готовы на любые жертвы во имя правого дела: вперед, товарищи, еще одно усилие!

Со временем у меня на глазах эти люди, творцы Октябрьской революции и участники Гражданской войны, исчезнут. У тех, кто пришел им на смену, уже не было того энтузиазма. Это были чиновники, бюрократы, они делали свое дело, получали зарплату, а главное, располагали привилегиями. Член партии, особенно на руководящей должности, обладал огромными преимуществами. Это была совсем другая порода людей.

Позже я придумал для Советского Союза название: Стратистан. Страты – это слои, отделенные один от другого. А -стан – это суффикс, с помощью которого образованы названия некоторых стран с авторитарными режимами: Афганистан, Пакистан, Узбекистан. Это слово отлично описывало советскую систему, особенно в двадцатые годы. Люди могли жить в одном и том же доме, в одном здании, и принадлежать к разным мирам. Например, в 1929 году, когда я в первый раз очутился в Москве, я пошел навестить друзей-эмигрантов. Они жили в многоквартирном доме для чиновников высокого уровня. Мой товарищ, болгарский рабочий, рассказывал, что на помойке находит такие редкие в те годы продукты, как белый хлеб, куски масла и даже шоколад. (Мусоропровода, разумеется, не было!) Это изысканное продовольствие выбрасывали высокопоставленные чиновники, жившие в том же доме. В то время, если строили многоквартирный дом, десять процентов жилплощади в нем предоставлялось в распоряжение кадровых партийцев, армии и ГПУ, будущего КГБ. В дальнейшем им стали отводить отдельные кварталы, чтобы номенклатурные работники не смешивались с простыми гражданами, у которых был совсем другой образ жизни. Вот это и есть Стратистан!

Ту же стратификацию, то же разделение на отсеки обнаружил я и в лагере. Способы и степени изоляции варьировались до бесконечности. В 1955 году меня вместе с партией заключенных конвоировали на восток, в пересыльную тюрьму в город Свердловск на Урале. В том году я встретил в той же пересыльной тюрьме арестанта, который ничего не знал о Второй мировой войне».

В первый свой приезд в Москву в 1929 году Жак встречался с людьми, которые еще слышали выступления Ленина и Троцкого. «Мы бесконечно спорили о разных политических или этических проблемах, но все споры прекращались, если кому-нибудь удавалось к месту привести цитату из классика марксизма-ленинизма, то есть из Маркса, Энгельса, Ленина или Сталина. В тот же приезд я познакомился с молодым рабочим, забросавшим меня вопросами о Гюго, французском писателе, которого он читал взахлеб. Он так и произносил, с взрывным “г”: Гюго. Мне было стыдно, что я не знаю, кто такой этот Гюго, и я попросил, чтобы он назвал мне какую-нибудь из его книг. Молодой человек ответил мне по-русски: “Собор Парижской Богоматери”. Я был потрясен тем, как странно звучит это имя на русском языке, но особенно тем, что этот нищий рабочий читает Виктора Гюго! В те времена мои новые друзья любили говорить, ссылаясь при этом на Клаузевица: в любой горной гряде есть несколько перевалов, полководческий гений состоит в том, чтобы выбрать из них наиболее удобный. Когда я вернулся в Москву несколько лет спустя, это изречение заменили другим: из каждого положения есть всего один выход, известный только товарищу Сталину».

Жак продолжает университетские занятия; для его начальства это полезно в том смысле, что служит секретному агенту прикрытием. «Я выбрал восточные языки и культуры, потому что увлекался ими, так что для меня это было не только прикрытие, но и страсть». Вот так Жак, работая связным, заодно заработает диплом парижской Школы восточных языков. Вначале он живет недалеко от Школы, на Лилльской улице, в типичной студенческой квартирке. Затем ему велят перебраться в студию в XVI округе, вернее, ему указали округ, а уж студию нашел он сам. Как всегда, его поведение направлено на то, чтобы не привлекать к себе внимания; как другие, он пропускает иногда в бистро стаканчик-другой, но не больше; участвует в спорах с товарищами, но не слишком пылко; тщательно готовится к экзаменам, прекрасно их сдает и, несмотря на отлучки, считается серьезным студентом.

Он поступил в Школу восточных языков в 1930 году, а окончил только в 1936-м. В какой-то момент его бесконечные пропуски занятий привели к тому, что он получил письмо из Школы с вопросом об их причине. «Когда я пришел объясниться, мне сказали:

– Возможно, вы испытываете трудности. Мы готовы помочь вам найти работу.

Я был тронут. Постарался убедить их, что всё в порядке. Только работы мне и не хватало! У меня и так одно задание шло за другим. Пока я учился в Школе восточных языков, успел побывать в скандинавских странах и в Северной Африке, где нужно было заменить другого агента. Когда заданий не было, я учился очень прилежно».

В Школе Жак изучал персидский, китайский и языки Индии – урду и хинди. «Я не окончил курс персидского, но когда очутился в Самарканде, где таджики говорят по-персидски, я был в состоянии с ними объясниться. Из десятка языков, которые я поддерживал в рабочем состоянии всю жизнь, чаще всего мне приходилось пользоваться китайским. Я и сейчас его немного помню. Но поскольку на нем уже не говорю, не читаю и не пишу, он забывается. Могу поговорить с одним собеседником, но не участвовать в общем разговоре. А от урду остались в памяти только обрывки. Недавно чистили фасад дома в Монтрёе, в котором я живу. Через открытое окно до меня донеслись не слова, но музыка урду. Когда рабочие в своей люльке поднялись на леса на уровень моего окна, я заговорил с ними на урду. Как они удивились!» В 1982 году Жак указал в своем послужном списке кроме приведенных выше языков французский и польский как родные, а также выученные русский, немецкий, английский, испанский и итальянский.

Около 1932 года Жак проучился один семестр в Кембридже, где слушал лекции известного специалиста по истории Индии. «В Кембридже и Оксфорде студенты жили в двух– и трехэтажных домах, поделенных на маленькие квартирки. Я делил комнату сперва со студентом из Бомбея, потом с англичанином. Разумеется, я не интересовался политикой, а если при мне о ней заводили разговор, говорил то же, что все. Но в этот период юноши из очень хороших английских семей увлекались марксизмом-ленинизмом. Потом некоторые из них станут советскими шпионами. Я не помню, чтобы встречался со знаменитым Филби. Зато знал других юнцов из хороших семей, тоже революционеров по убеждениям; тогда я был от этого в восторге. Разумеется, когда я с ними общался, я и виду не подавал, что имею отношение к коммунизму. Я запрещал себе слишком часто показываться в их компании; секретный агент, я знал, что ни в коем случае нельзя привлекать к себе внимание полиции. Поэтому разговаривал только на самые банальные темы. Но на нейтральной почве, например в аудитории, до начала лекции или после нее, я слушал их разговоры. Думаю, в ту пору они не были советскими секретными агентами, иначе их руководитель запретил бы им вести речи, которые могли их выдать. Но они очень категорично высказывались в пользу марксизма-ленинизма и подготовлены были лучше меня, особенно по части теории.

Когда я слушал этих британских папенькиных сынков, подобно мне веривших в революцию, это укрепляло меня в убеждении, что она не за горами. Вопрос двух-трех лет, не больше. Я был так же наивен, как советская власть, которая, в двадцатые годы во всяком случае, верила, что революция вот-вот наступит. И если вначале советское правосудие назначало довольно короткие сроки заключения, то это как раз потому, что считалось, будто близится торжество марксизма-ленинизма во всем мире. По мере того как горизонты социализма отодвигались, удлинялись сроки заключения, и в “Справочнике по ГУЛАГу” я описал, как в первые годы большевистского режима приговоры были достаточно неопределенными, иногда они формулировались так: “до конца Гражданской войны”, “пока не раскается”, “до победы всемирной революции”. В 1921 году максимальный срок ограничивался пятью годами, а к тридцать седьмому увеличился до двадцати пяти, но уже в двадцатые годы у заключенного не было уверенности, что его освободят, когда он отсидит свой срок. Все чаще заключенному под любым предлогом выносили новый приговор еще до того, как он отбудет наказание по старому».

Но во времена Кембриджа Жак смотрит только вперед, туда, где готовится мировая революция, и изо всех сил ее приближает. После Кембриджа он возвращается в Россию, ждет новых заданий и посещает в Москве лекции в Институте востоковедения имени Нариманова. Там он совершенствуется в тех же языках, которые изучал в Париже. «Я обнаружил, что у многих студентов не было никакой школьной подготовки. И не случайно: сперва они участвовали в Гражданской войне, потом в восстановлении страны и не окончили средней школы, а некоторые вообще в ней не учились. Я был потрясен, когда русский студент, изучавший турецкий, сказал мне: “Оказывается, в турецком всё как в русском – есть и подлежащее, и сказуемое, и дополнение!”

Он был так горд своим открытием!»

Благодаря советской службе международных связей Жак получил блестящее европейское образование, такое же, если не лучше, чем у образованнейших людей нашего времени. Позже языки помогут ему выжить в ГУЛАГе; в какие-то моменты он будет заниматься переводом, сможет общаться с заключенными из других стран. В Самарканде ему очень поможет знание персидского. Благодаря полученным знаниям в сочетании с поездками у него выработается огромная гибкость по отношению к разным ментальностям и жизненным укладам; впоследствии это поможет ему приспосабливаться к условиям жизни, которые показались бы невыносимыми для мальчика из богатой семьи, считавшегося настолько хрупким, что его даже не посылали в школу. «Иностранные языки делают тебя более восприимчивым, развивают любознательность. Они дают тебе доступ к культурам, к цивилизациям. Взять хоть того товарища, который обнаружил, что грамматика всюду похожа». Однако знание языков имеет и оборотную сторону: оно подтвердит самые тяжкие подозрения и подкрепит обвинение в шпионаже, которое будет предъявлено сперва молодому секретному агенту, а потом заключенному Архипелага.

Видимо, по этой причине в своем послужном списке на английском языке, составленном в 1982 году, Жак сформулирует свой опыт 1929–1936 годов следующим образом: «Нелегальный студент и подручный Коминтерна. Переведен в Коммунистическую партию Германии (легальную). Студент Школы изобразительных искусств в Берлине. Прикомандирован к технической службе Коминтерна. Изучение восточных языков в Париже (Сорбонна, Школа живых восточных языков). Преподавательская работа, поездки по Европе по распоряжениям Коминтерна под именами, отличными от имени, данного мне при рождении, и с указанием вымышленных данных о себе»[9].

С двадцати до двадцати пяти лет Жак, коминтерновец, быстро превратившийся в советского шпиона, ведет опасную жизнь, которая должна очень нравиться молодому идеалисту, жаждущему действовать. Подчиняясь таинственным приказам, не имея ни постоянного места жительства, ни семьи, ни круга друзей, он оказывается вне обычных человеческих связей, вне нормальной жизни.

В 1936 году его не послали на задание, а прикомандировали к Академии имени Фрунзе в Москве; он ведет там разговорную практику. «Это была престижная военная академия, в которой советские офицеры, кроме всего прочего, изучали языки. Студентами академии были многие курьеры Коминтерна, ездившие на задания в промежутке между занятиями. Помню, что в группе, которую я обучал, была такая разговорная тема: допрос военнопленного. Сперва я играл роль пленного советского офицера, потом мы со студентом менялись ролями. Один студент мне заметил: “Но ведь мы никогда не попадаем в плен”. И в самом деле, я узнал, что Сталин ввел в военный устав статью, по которой советские военные не имели права сдаваться в плен».

Незадолго до ареста Жак побывал в Сочи, на Черном море, в санатории для привилегированной публики вместе с другими товарищами из службы международных связей, среди которых было трое китайцев. «Мы, специальные агенты, питались великолепно, каждое утро на нашем столике, рассчитанном на четверых, стояла банка икры. Я ел ее рассеянно – дома у отчима я привык к этому блюду; когда икра кончалась, официантка приносила нам добавку. Днем нам было почти нечем заняться; в нашей группе я единственный говорил по-русски и целый день бродил по санаторию, завязывал беседы с разными людьми. Как-то раз я разговорился с рабочим-стахановцем, образцовым тружеником. И он стал мне рассказывать, как он живет и как ему нравится в санатории, где хлеб не по карточкам, как всюду в СССР, а прямо на столе. Я был поражен! Понятия не имел, что советские люди питаются по карточкам. Второй раз я поразился, когда выяснилось, что мой собеседник до сих пор в глаза не видел этой икры, которой нас тут так щедро потчевали. Вечером я заговорил об этом с моими тремя соседями по комнате, они-то по крайней мере знали, что икра – деликатес, который не едят каждое утро. Но их возмутило так же, как меня, что с советскими людьми, перед которыми мы преклонялись, обращаются не так, как с нами. Мы вчетвером пошли к главному врачу санатория, и я (поскольку только я говорил по-русски) попросил его больше не давать нам икры. Главврач был человек немолодой, вероятно, в молодости он тоже был идеалистом. Он выслушал нас очень серьезно, а потом сказал:

– Вы знаете, товарищи, что рабочий класс и партия не одно и то же. Здесь вы в гостях у рабочего класса, который решил предоставить вам наилучшие условия, потому что вы ради него рискуете жизнью. Вы – авангард, вы освещаете путь тем, кто идет за вами навстречу будущему. Возможно, советские рабочие кажутся вам несколько наивными, но это они, это сам народ захотел, чтобы вы пользовались всеми возможными благами.

На другой день на нашем столе опять была банка икры, но мы больше уже ни разу ее не брали. У меня перед глазами стоит встревоженное лицо главврача во время того разговора. Дело было в 1936 году, уже начиналась Великая чистка. Наверно, он думал: “Пусть обжираются икрой! Ведь им до старости не дожить!”»

В те годы секретность послужила Жаку школой стойкости и терпения, даром что исходил он при этом из ложных предпосылок и последствия тех лет для дальнейшей жизни оказались чудовищны. Но эта школа бледнеет по сравнению с той, которую ему еще предстояло пройти. Для миллионов зэков ГУЛАГ оказался адом – Солженицын описал жизнь в Круге первом этого ада, изобразил его Раковый корпус, потом запечатлел весь Архипелаг целиком; а Жак уверяет, что для него ГУЛАГ обернулся университетом, великой школой правды; тот, кто прошел эту школу, перерождается. В отличие от многих и многих Жак не потерял там ни жизни, ни души. Из этой школы он вынес учебник, «Справочник по ГУЛАГу», напоминание о том прошлом, которое еще может повториться, которое всегда может повториться.

7. Предпосылки ареста

В то время как советское государство заявляло, что находится вне игры, Коминтерн мобилизовал все свои секции для активной поддержки испанских республиканцев и, воспользовавшись ситуацией в Испании, развернул гигантскую, чрезвычайно выгодную для коммунистического движения антифашистскую пропаганду… Москва направила в Испанию большое количество сотрудников спецслужб…

Стефан Куртуа, Жан-Луи Панне

Прежде чем Великая чистка вместе с миллионами жертв захватила его самого, Жак был свидетелем процессов, предшествовавших чистке и предвещавших ее, но это не поколебало его убеждений. Поначалу словом «чистка» называли акции, которые регулярно проводила партия, чтобы устранить людей, на которых возлагали ответственность за экономические неудачи. Позже этим же термином станут называть государственный террор.

Как мог правоверный коммунист, отсидевший в «фашистской» польской тюрьме, секретный агент, готовый пожертвовать жизнью за правое дело, – как он мог подозревать, что его ждет? На самом деле он что-то подозревал и все-таки до последней минуты, до самого ареста ни о чем не догадывался. «Чистка: в России одним и тем же словом называли сталинские чистки, сопровождавшиеся массовыми арестами, и предшествовавшую им “очистку партийных рядов”. Когда я был молодым коммунистом, я однажды присутствовал в России вместе с другими иностранными коммунистами на “комиссии по чистке”. Изначально это была идея Ленина. Поскольку партия так могуча, следовало быть готовыми к тому, что в нее попытаются проникнуть враждебные элементы. Нужно было, следовательно, очищать ее ряды. Вначале процедура выглядела вполне демократической. Чистки происходили публично в каждом учреждении и на каждом предприятии. Присутствие членов партии было обязательным, но мероприятие было открыто и для беспартийных. И все присутствующие имели право задавать вопросы.

Начальство считало, что мы, молодые иностранные агенты, непременно должны присутствовать на этом советском демократическом мероприятии. Все происходило в военном подразделении. Там был очень старый генерал, отличившийся во время Гражданской войны при подавлении Кронштадтского мятежа в 1921 году. В большом актовом зале на возвышении сидела комиссия по чистке. Три или пять человек, непременно нечетное число, чтобы голос председателя был решающим. В комиссии заседали очень старые большевики, в том числе знаменитая Землячка – выдающийся борец с царизмом. Крошечная женщина, крайне худая, волосы зачесаны назад и стянуты в тугой узел, платье очень скромное. Дело было летом, обута она была не в туфли, а в простые тапочки. И она задавала этому почтенному генералу очень строгие вопросы.

Подлежавшие чистке представали перед комиссией по одному. Их спрашивали, с какого времени они в партии, а иногда – по каким мотивам в нее вступили. А потом сыпались вопросы, позволявшие определить, насколько они политически надежны и морально устойчивы. Генерал был очень знаменит, фигура исторического масштаба, поэтому и вопросы ему задавали соответствующие. Но Землячка не спасовала перед генералом, который был втрое больше ее. Он рассказывал, как командовал своим подразделением Красной армии, и тут она его спрашивает, находит ли он время за всеми своими занятиями изучать теоретическую литературу. И он смиренно отвечает:

– Да, я стараюсь успевать.

Он так робел, что она задала другой вопрос, чтобы его успокоить. Я сам был пламенным коммунистом, но меня потрясло это зрелище советской коммунистической демократии.

Потом очередь дошла до командира лет тридцати пяти. Он поднялся на возвышение. Он стоял и отвечал на вопросы комиссии. Под конец Землячка спросила:

– Красная армия национальная или интернациональная?

Военный ответил:

– Национальная.

И она поправила тоном школьной учительницы:

– Нет, интернациональная!

И он, как послушный ученик, повторил: “интернациональная”. Позже я узнал, кто был этот человек. Во время Гражданской войны он воевал на Украине, прославился своим героизмом. А я видел, как он опешил перед этой крошечной женщиной, воплощавшей непогрешимость партии, потому что ей было доверено решать, правильный он коммунист или нет.

После допроса испытуемые либо изгонялись, либо им разрешали остаться. Через этот ритуал проходили все, от директора до уборщицы. Местные товарищи кивали нам на кого-нибудь, чтобы мы оценили увиденное:

– Видишь, он большой начальник, а как дрожит перед этой женщиной!

Как правило, допрос длился минут пять, не больше. Но были и более сложные, более продолжительные разбирательства. Часто комиссия принимала решение на месте:

– Вы исключаетесь из партии. Разумеется, ваше право – подать апелляцию.

В тот момент подобный приговор не сулил большой беды. Но несколько лет спустя, когда началась Великая чистка тридцать седьмого года, личные дела провалившихся на комиссиях по чистке использовали, чтобы отправить людей в ГУЛАГ или расстрелять. Нужно учесть, что коммунисты ничего не забывали. Если политическая полиция искала предлог, чтобы уничтожить человека, для этого годилось все что угодно без срока давности. В тридцать седьмом я видел в Бутырской тюрьме товарища, которого арестовали за то, что в двадцать седьмом у него был роман с кухаркой Троцкого. Троцкий был очень демократичен, кухарка жила у них дома. Так что этому товарищу не повезло: ухаживая за кухаркой, он бывал у Троцкого. И когда спустя десять лет стали искать вредителей делу коммунизма, о нем вспомнили. Арестовали и отправили в ГУЛАГ».

Этих симптомов общего характера Жак просто не осознавал. Не замечал и других примет, более личных. Они исходили от одного из его начальников по службе международных отношений военной разведки. Этот человек сыграл в жизни Жака тайную, но весьма важную роль. Звали его Адам. Польский еврей, по возрасту старше Жака, – тогда ему было лет сорок, – он был и опытнее его, потому что состоял в секретной службе с двадцатых годов и даже раньше. «Это случилось году в тридцать пятом или тридцать шестом в Швейцарии, в Нёвшателе. Адам занимал в иерархии очень высокое место, а я был в самом низу. Он предложил мне вместе сплавать на лодке по озеру. Когда мы оказались вдали от нескромных ушей, он рассказал, что начальник отдела мной недоволен; это должно было указать мне на опасность».

Но Жак не мог и не хотел понять это предупреждение. И сам Адам поведет себя так же, как Жак. В 1938 году его отзовут в Москву из Соединенных Штатов, где он выполнял секретное задание, и, всё понимая, он решит подчиниться приказу. Много лет спустя Жак встретится с ним в бескрайнем океане ГУЛАГа и спросит:

– При твоем опыте и знании системы ты же понимал, что происходит, мог искать спасения в Штатах… Почему ты вернулся в Москву?

И Адам ответил:

– Пойми, все мои товарищи были расстреляны, все стали жертвами Великой чистки. Я вернулся, чтобы погибнуть вместе с ними.

Многие из этих людей сдались от отчаяния; многие по этой же причине брали на себя преступления, которых не совершали. «Когда умирает дело твоей жизни, – говорит Жак, – соглашаешься погибнуть вместе с ним». Но Адам не погиб в ГУЛАГе. Жак тоже уцелел. Двадцать с лишним лет спустя Адам будет способствовать реабилитации Жака.

Разве могли эти два коммуниста-интернационалиста, оказавшихся советскими шпионами, плывя на утлой лодочке по Нёвшательскому озеру под ветерком, уносившим вдаль их слова, – разве могли они предположить, чем это все кончится, причем очень скоро? Через несколько месяцев Жака снабдят радиопередатчиком и пошлют на территорию Франко, в пекло испанской войны: Испания 1936–1939 годов станет для Советского Союза лабораторией, там будут испытывать технику, которая послужит позже – в начале и особенно в конце Второй мировой войны. А Жаку и в голову не придет, что это его последнее задание.

Всем известно, что от себя не уйдешь. Сегодня Жак задается вопросом: что, если какой-нибудь доброжелатель, Адам или другой, послал его в Испанию с единственной целью – дать ему возможность спастись? И в самом деле, много лет спустя Жак расскажет мне, что его задание на территории Испании в 1937 году не фигурировало в его личном деле, хранившемся в КГБ. Должно быть, кто-то уничтожил этот след, предполагая, что секретный агент не подчинится приказу, вызывающему его в Москву, где его ждут приговор и лагерь. Хотя в Центральном государственном архиве Советской армии[10] имеется справка от 23 июля 1960 года, удостоверяющая, что Жак «служил» с 13 апреля по 14 ноября 1937 года. Не уточняя, где и кем служил.

Для задания требовались двое: Жак, которому в то время было лет двадцать семь, и «Луиза», молодая женщина – секретный агент двадцати трех лет. Официально они считались мужем и женой. Молодая обеспеченная пара, оба испаноговорящие, из Центральной Америки. Жена болеет, для поправки здоровья ей полезен мягкий испанский климат. Из-за «болезни» она не выходит из номера отеля, что позволяет ей день и ночь дежурить у передатчика, для конспирации разобранного на части – его собирают только в момент работы. Мнимые супруги якобы ждут, когда для них освободится квартира, в которую они никогда не переедут.

На самом деле Луиза, по-видимому, происходила из почтенной австрийской семьи. Подробности Жаку остались неизвестны, ведь имелось в виду, что они приехали из Латинской Америки, но он предполагает: «По поведению, манерам, разным бытовым мелочам можно судить, к какому социальному классу принадлежит человек, не нужно даже спрашивать, пролетарского ли он происхождения. Я думал, что она австрийка, из-за ее произношения. Она понимала немецкие фразы, которые я произносил. Но я у нее ни о чем не допытывался».

Разговаривали они, разумеется, по-испански. Их познакомили в Москве перед самым отъездом в Испанию. «Как всегда, ощущение, что служишь великому делу. Луиза согласилась играть роль жены человека, которого в первый раз видела! Готовность к самопожертвованию». Но в данном случае самопожертвование обернулось удачей для обоих. «Моя телеграфисточка была хорошенькая, симпатичная, мы с ней отлично поладили! Я получал шифрованные сообщения, расшифровывал их и передавал условленным людям в условленное время. Если товарищ не приходил, я шел на следующую встречу через два дня. Иногда те же товарищи тоже передавали мне сообщения, незашифрованные, но бессмысленные, я их шифровал и отдавал моей спутнице. У меня был свой сектор, а у моих соседей справа и слева свои – они тоже были снабжены собственными рациями, какие часто применяли в то время секретные агенты».

Вскоре после приезда в Вальядолид Жак получает шифрованную телеграмму, в которой ему приказывают срочно «вернуться в деревню». «Деревня», разумеется, означает Москву. Он удивляется. Перед отъездом ему было сказано: «Не покидай поста ни в коем случае, пока не передашь его сменщику. Иначе образуется обрыв связи». Может быть, ему на замену уже кого-то послали? Но нет, не похоже. Жак решает подождать связи, которую они используют не чаще чем раз-два в неделю, на несколько минут, чтобы их не засекли. Спустя два или три дня он телеграфирует, чтобы получить подтверждение, правильно ли он понял, что должен «вернуться в деревню». Ему отвечают: «Возвращайся немедленно!»

Жак по-прежнему не желает понимать, что происходит, и решает повиноваться, несмотря на уговоры «жены». «Мы знали, что в Москве много арестов. Но для истинного коммуниста дисциплина – это дисциплина: солдат революции повинуется приказам, а не обсуждает их», даже если ему все ясно – ведь Жак и его подруга читают капиталистическую и франкистскую прессу, в которой рассказывается о массовых арестах и судебных процессах. Жак, само собой, считает, что это антикоммунистическая пропаганда. Но Луиза сомневается. «Женщины вообще умнее, потому что прислушиваются к интуиции. Она умоляла меня никуда не ехать. Она плакала. Надо сказать, что мы с ней привязались друг к другу. Когда вы вместе служите благородному делу, это сближает. Я утешал ее как мог. И все-таки я уехал». Он настолько ослеплен, что когда комиссар-следователь в московской тюрьме спросит его, знает ли он, за что арестован, он подумает, что его взяли за то, что он не донес на Луизу, уговаривавшую его не возвращаться «в деревню».

Но теперь Жак, несмотря на тревогу Луизы, ни в чем не сомневается. Опасается, но совсем чуть-чуть, и то за нее, а не за себя. Однако сомнений у него нет. У идеалистов и у верующих сомнений не бывает. Он садится на пароход, плывущий во Францию, и встречается со своим парижским связным. «Я знал, как выйти на связь, наизусть помнил коды и телефонные номера. Я ждал товарища в бистро, в руке у меня была условленная газета. Все было как всегда, он спросил, свободен ли столик, мы немного поболтали, потом обменялись паролями. Товарищ был в курсе, что меня вызывают в Москву, и велел возвращаться как можно скорей. Я под другим именем поспешил в Москву, где вовсю бушевала Великая чистка. Я не желал знать, что через нее проходили все – функционеры центрального органа и национальных секций, члены Коминтерна и вспомогательных служб».

Спустя шестьдесят лет Жак не забыл молодую шпионку, с которой в Испании несколько недель делил супружеское ложе и тайный передатчик. Он не знал ни ее имени, ни фамилии, ни даже национальности. Ему бы хотелось ее найти, по его расчетам, ей теперь должно быть восемьдесят семь лет. Он надеется, что она догадалась спастись бегствам, вернуться к своим родным. «Или хотя бы пускай бы ее арестовала полиция Франко. Это все-таки лучше, чем ГУЛАГ. Среди тех, кого потом арестовали советские органы, выжили очень немногие – даже если им не выносили смертного приговора. Например, Грете Бубер-Нейман, с которой мы встречались в тридцатые годы: Гитлер выдал ее Сталину по договору о союзничестве, а немецкие коммунистки, с которыми она вместе сидела, швырнули ее обратно, в нацистский лагерь[11]. Выдержать фашистские застенки было для коммуниста делом чести, в отличие от коммунистических, означавших для него сплошное отчаяние».

В Москве Жак явился в штаб-квартиру. Его начальник Краецкий отсутствовал. Уже два дня его никто не видел. Никто не знал, где он. В кабинетах царил ужас. Повсюду шли аресты. Никто не осмеливается вслух предположить, что начальника арестовали – возможно, он на секретном задании? Предположить, что такой человек может быть арестован, значило заниматься антисоветской пропагандой. А если его близкие узнавали, что его в самом деле задержали, они начинали ждать, что за ними тоже скоро придут. Жак вошел в здание; у него, как всегда, были с собой маленькие подарки для тех товарищей, которые никуда не ездили. Он привозил всякие мелочи, чулки для девушек, зажигалки, авторучки для всех, всё то, чего не купить было в Советском Союзе. Он всегда поддерживал сердечные отношения со стенографистками и мелкими служащими секретной службы.

Но на этот раз, когда он вошел в здание, его поразила метаморфоза: «Вдруг оказалось, что все эти товарищи, которых я прекрасно знал и которые прекрасно знали меня, смотрят на меня стеклянными глазами. Как чучела зверей. Ничего не выражающие лица! Они меня явно узнавали, но скользили по мне взглядом, как по стенке. Мне стало жутко. Всё это были хорошо знакомые люди. На мои вопросы отвечали односложно: да, нет, не знаю. Смертельно боялись сказать что-то такое, что можно будет использовать против них».

Тем не менее он назвал свое имя и звание при входе в отдел, спросил, можно ли увидеть начальника – так полагалось, когда агент возвращался из-за границы. Его шеф Краецкий отсутствовал, его послали к другому, который должен был решить, где его поселить. Тот не прогнал его взашей, а отправил в гостиницу «Интурист», где жили агенты, приехавшие ненадолго; Жаку предлагают прийти завтра: «возможно, товарищ будет на месте». На другой день Краецкого опять нет. В следующие дни Жак приходит на службу ежедневно с тем же результатом.

Он находит другого начальника, который назначает ему встречу еще через пять дней. А через пять дней сообщает, что сам здесь недавно и пока не имеет возможности принять Жака. По меньшей мере через две недели он все-таки находит для Жака время и начинает разговор с восклицания:

– Ну вот, я принял наконец дела в этом борделе, который тут развел гитлеровский агент Краецкий!

Жаку не требуется дальнейших объяснений. Он тут же понял, что его начальник арестован. «Я сразу стал возмущаться: “Ах, этот подлец Краецкий! А ведь прикидывался убежденным коммунистом! Я и на даче у него бывал, и сына его видел, я-то думал, что он прекрасный парень! Воистину, никому нельзя доверять!”» Новый начальник, высоченный краснолицый казак по фамилии Черномордик, назначил ему явиться еще через две недели. Когда Жак пришел, Черномордик уже был арестован, в свою очередь. «И опять не было начальника. Потом меня срочно вызвали. Долго же мне пришлось ждать! Когда меня в конце концов тоже арестовали, я уже был вполне к этому готов. В глубине души я знал, что по-другому эта история кончиться не могла».

8. Ловушка

Тяжело переносить первый день заточения, где бы то ни было: в остроге ли, в каземате ли, в каторге ли…

Федор Достоевский

Приехав в Москву, Жак опять поселился на одной из тех дач, где раньше ждал нового задания; теперь он ждет решения своей судьбы. Узнав, что арестован его добрый друг, немец, он навестил его жену и четырехлетнюю дочь, чтобы их поддержать. Встретили его милосердным приказанием:

– Убирайся вон!

Каждая семья, где кто-то арестован, знала, что за ней следят. Если арестовали друга, к которому ты пришел, за этим мог последовать арест гостя. Аресты были заразны, как чума.

И все-таки Жак не стал откладывать свою свадьбу с Хулитой, молодой испанкой из семьи мадридских интеллектуалов, которая не служила в Коминтерне и даже не состояла в партии. Она была сочувствующая, и Жак был в нее влюблен. Рассказывает он о ней мало, как обо всех, кто ему дорог. В Москве она занималась испанскими детьми, которых советское правительство вывезло из Испании, чтобы спасти от ужасов гражданской войны – многие из этих детей потом погибли в ГУЛАГе. Пожениться они решили еще за границей; бракосочетание назначили на день, накануне которого Жака арестовали. За день до ареста Жак и его невеста пришли в гости к хорошим друзьям, Эмме и Гарри, американским коммунистам, поселившимся в Москве; к этим друзьям Жак придет через двадцать лет, когда его выпустят из ГУЛАГа.

Перед тем как позвонить в дверь, девушка стерла со щеки Жака следы помады от своего поцелуя. Жак сохранил этот платок. Он будет беречь его в Бутырской тюрьме, пока не истреплется батист, а отпечаток губ не исчезнет окончательно. В одной из коробок с фотографиями, сохранившимися у него, в 2001 году отыщется ее портрет, который Жак нарисовал в 1956 году. На обороте этого листка бумаги – нежная записка по-испански, написанная ею в конце лета 1937 года. Жак не может точно вспомнить происхождение этого листка. Возможно, он хранил все двадцать лет, странствуя по ГУЛАГу, среди своих скудных пожитков эти ее ласковые слова. Но скорее он просто воспроизвел по памяти то, что написала ему молодая испанка за два десятка лет до того.

На другой день – дело было в декабре 1937 года – Жаку позвонила Наташа Б. Его не было дома, но вернувшись к себе, он нашел записку, подсунутую под дверь. Предстоит новое задание. Утром приказано явиться на службу с упакованным чемоданом и следовать инструкциям товарища, который будет его ждать и проведет с ним подготовительную беседу. Жак пытается предупредить невесту, что пожениться завтра им не удастся, но ее нет дома. Он тщательно собирает огромный роскошный чемодан, весь в наклейках европейских отелей. Готовит щегольской костюм, сшитый в Париже, замшевые ботинки, дюжину галстуков и, поскольку в Москве начинается зима, английское пальто из верблюжьей шерсти, теплое и легкое. Строгий элегантный наряд дополняет фетровая шляпа. Русских денег он с собой не берет: за границей они могут его выдать. На дне кармана завалялись один рубль и 167 копеек – негусто на двадцать лет каторги.

Назавтра (любопытно, что точная дата столь важного события не сохранилась у Жака в памяти) он послушно является в Главное разведывательное управление. Там секретарша Наташа Б., добрая приятельница, с которой они уже давно знакомы, он даже когда-то немного за ней ухаживал, сообщает ему, что он получит точные инструкции в другом месте, а потом немедленно отправится на территорию Франко. Из Испании его отозвали по досадному недоразумению: работать на передатчике там некому, необходимо как можно скорей спасать положение.

– Ты поедешь с товарищем Иваном.

Внезапно Жак обнаруживает, что в комнате находится этот незнакомый ему товарищ, которого он сперва не заметил. Наташа целует Жака, желает доброго пути. Иван любезно подхватывает чемодан. Жак идет следом. На улице ждет роскошный «паккард» с шофером. Ни машины, ни водителя Жак не знает. А ведь ему вроде бы знакомы все машины секретной службы, их не так уж много, и все они поскромнее, советского производства. Лица водителя он тоже раньше не видел. Садятся в машину. Жак не задает терзающего его вопроса: куда мы едем? Говорят о невинных пустяках, собеседник вполне дружелюбен. Жак смотрит в окно, пытается сориентироваться, но по-прежнему не задает вопроса, назойливо звучащего у него в мозгу: куда едем?

Машина пересекает площадь Дзержинского, останавливается у дверей Народного комиссариата внутренних дел на Лубянке, у бокового подъезда. Жак отметил, что это не главный вход.

– Выходите, товарищ!

Он выходит из машины. Товарищ опять предупредительно хватает чемодан Жака, и они входят в замаскированную дверь, которую его провожатый тут же захлопывает за ними. Они оказываются в очень маленькой жарко натопленной комнатке. В противоположной стене другая дверь, которую охраняет солдат с винтовкой со штыком. Хотя Жак прошел через эту комнату мгновенно, она врезалась ему в память с удивительной точностью. У солдата злые черные глаза, широкие скулы, лицо в оспинах, на голове красноармейская островерхая шапка-буденовка с большой красной звездой. Сопровождающий предъявляет пропуск. Солдат кивает и отворяет дверь. Оба входят в эту вторую дверь.

И вдруг Жак остался один. Он так и не понял, куда исчез сопровождающий – словно в люк провалился. Он не знал, что позже еще увидит этого лейтенанта в кабинете следователя, который будет его допрашивать. Он один среди своих, стойкий и верный коммунист, молодой идеалист, превратившийся в советского агента. Его выдали свои – секретная шпионская служба. И вот он со своим чемоданом в комнате, напоминающей таможню. В тюрьме на Лубянке.

«Не знаю, в какой момент исчез мой сопровождающий. Я слишком нервничал. Не обратил внимания. Как бы то ни было, его уже не было. Зато появились трое или четверо молодых военных в шапках с нашивками земляничного цвета, которые вежливо попросили:

– Будьте добры, откройте чемодан и достаньте всё из карманов.

Очень вежливо попросили. Я не знал, что со мной будет, но понимал, что мы находимся в здании политической полиции, в тюрьме, в “большом доме”. Меня попросили открыть чемодан и составили подробный список всего, что там было. Я говорил себе, что эти предосторожности необходимы, когда кто-то уезжает за границу с секретным заданием. Недавно я предостерегал одну знакомую коммунистку, по легенде не имевшую отношения к СССР, которая завернула туфли в газету “Правда”! Такая деталь могла вас выдать. Затем солдаты попросили меня раздеться и осмотрели мою одежду. Я оделся, удивляясь, что мне не вернули галстука. Затем меня пригласили в соседний кабинет, выдали подробный список личных вещей, он остался у меня. Я сел за столик, на котором ждали чернильница с фиолетовыми чернилами – в России повсюду были эти фиолетовые чернила, – ручка с пером и анкета. Мне очень любезно сказали:

– Будьте добры, заполните.

Я взял ручку. Анкета в России – это было святое, их заполняли всегда и везде, они были частью системы.

Имя, фамилия, партийность, дата и место рождения, национальность… Полным-полно вопросов, я отвечал на них механически, по-прежнему ничего не понимая. “Росси Жак Робертович”. Страница следовала за страницей, но вот наконец я дошел до последней и прочел: “Подпись обвиняемого”. Я был “обвиняемым”! Я вернул анкету, перечитал “шапку” на первой странице, на которую сперва не обратил внимания, и прочитал: “Анкета обвиняемого”. От волнения я не заметил этих слов, которые буквально бросались в глаза. Они были набраны огромным шрифтом. Вот что получается, когда не хочешь видеть того, что есть. Я отказывался смотреть правде в лицо. Позже, в тюрьме, я какое-то время просто не слышал стонов истязаемых. Вот так и теперь я не заметил, не пожелал заметить эту “шапку” на анкете, набранную жирным крупным шрифтом, и только в самом конце был уже просто вынужден увидеть и понять это слово – обвиняемый.

Я вскочил, бросился к дверям, обнаружил, что на них нет ручки, только окошечко. Я забарабанил в дверь, тут же появился военный:

– В чем дело?

– Почему это я обвиняемый? В чем меня обвиняют?

Он ответил очень спокойно, очень вежливо:

– Об этом вы узнаете завтра на допросе».

Непосредственный начальник Жака, Краецкий, был расстрелян. Через добрых тридцать лет Жак встретится с его сыном, тот будет читать лекции в Варшавском университете. В 1937 году это был мальчуган лет семи. «В коммунистической Польше он будет пользоваться большим уважением, поскольку его расстрелянный в Москве отец после ХХ съезда реабилитирован как истинный коммунист. Поляки гордились своими отважными борцами, считалось, что это жертвы сталинизма, а не марксизма-ленинизма как такового».

Невесту Жака пощадят. О ней думал Жак в первые часы смятения в Лубянской тюрьме. Жалеет ли он о том, что случай вмешался и не дал им соединиться? «Очень мило было со стороны НКВД не допустить этого брака: она бы, бедняжка, не была со мной счастлива». Он знает, что если попытается напомнить ей о себе, это может обернуться для нее огромными неприятностями. И он не станет ей писать, не станет искать встречи. Спустя десять лет, когда он уже будет в лагере, он доверит письмо к ней одному уголовнику, который, отсидев свой срок, поедет в Москву. В этом письме он будет умолять ее уехать из СССР, если ей удастся получить у властей разрешение на выезд. Теперь он знает, что любой беженец, которого великодушно берет под свое крыло советское правительство, оказывается в ловушке. Молодой женщине удастся передать ему ответное письмо. Это письмо его успокоит. Она обиняком даст понять Жаку, что согласна уехать из СССР. Много позже Жак узнал, что она уехала в Мексику, а спустя сорок три года, во время своего пребывания в Вашингтоне, попытался ее разыскать, но ему это не удалось. У Жака остался только платочек с ее помадой, постепенно выцветавшей и тускневшей, да яркое воспоминание, которое не потускнело и спустя пятьдесят лет после того декабрьского дня 1937 года, когда он потерял свободу и – что было для него, по его собственному признанию, в тысячу раз горше – начал терять веру в то, что служит самому справедливому делу на свете.

Задумывался ли он в эти первые минуты о том, почему согласился вернуться из Испании, почему, точно зная о массовых арестах в Москве, не попытался бежать? «Я вернулся в Москву, потому что был уверен: те, кого арестовали, в самом деле враги народа. Меня это никак не могло коснуться. А я солдат революции, и я не рассуждал, я повиновался. А когда я уже был в Москве, ни о каком бегстве и думать было нечего. Прежде всего физически невозможно: явившись на службу, я, как положено, сдал паспорт, а без паспорта никуда не денешься. Позже я понял, что даже если бы у меня остался паспорт, меня бы схватили на любой границе.

Но главное, это было морально невозможно, я и не думал о бегстве. Я был коммунистом. Уйти в бега значило объявить себя вне коммунистической системы. Так блатной смиренно принимает свою судьбу, если его отвергнут свои. Я позже видел одного такого блатного, “приговоренного” блатным миром: съежившись на земле, он трясся в конвульсиях и даже не пытался увернуться от ударов топора. Конечно, видя, что творится кругом, я не мог не понимать, что мне грозит арест. В своей дремучей наивности я убеждал себя, что если меня арестуют, то в конце концов “они” разберутся, что я стопроцентный коммунист, и признают свою ошибку. Вернувшись в Москву и оказавшись в тюрьме, я даже не разрешал себе таких мыслей: ах, зачем я вернулся. Мне было ясно, что в тяжелом положении нельзя себя терзать мучительными сожалениями: меня и без того мучил НКВД, будущий КГБ, и делал это как нельзя более профессионально. В мечтах я заходил еще дальше: воображал, как французский или польский консул потребуют моего освобождения, а я откажусь с ними говорить, потому что я и те, кто держит меня в заключении, – мы коммунисты, настоящие коммунисты, а они – грязные капиталисты».

Так, не думая и не гадая, Жак Росси оказался вместе с миллионами своих товарищей втянут в воронку, которая в истории называется сегодня Великая чистка, или Большой террор. Десятилетия спустя этот же Жак Росси уделит Великой чистке немало места в своем «Справочнике по ГУЛАГу», книге, в которой он выступает как свидетель, жертва, документалист и летописец одного из самых кошмарных эпизодов ХХ века.

В «Справочнике» Великая чистка объясняется как «период государственного террора, обрушенного Сталиным на Советский Союз с 1935 до 1938 г. (известного на Западе как “сталинские чистки”) ‹…› известна также как “тридцать седьмой год”»[12]: «По распоряжению Сталина особые “двойки” (команда, состоящая из двух комиссаров), назначавшиеся в каждом отдельном случае, составляли списки тех, кого требуется расстрелять. В этих списках фигурируют имена высокопоставленных лиц из разных сфер: в них представлены партия, государственная оборона, экономика, наука, дипломатия, культура, пресса. Было составлено более 300 списков, включавших от нескольких десятков имен до 300 и больше. Как только их подписывал Сталин и еще один член Политбюро (чаще всего Жданов или Молотов), политическая полиция хватала людей, фабриковала ложные обвинения и принуждала задержанных подписать признания. Затем суд неизменно выносил утвержденные заранее приговоры: смертная казнь или заключение. Чтобы придать какое-то правдоподобие этому зловещему фарсу, политическая полиция ловким движением рук извлекала из небытия обширные сети сообщников – ни в чем не повинных, разумеется. За падением каждой знаменитости следовала новая лавина арестов.

Даже после распада СССР точное число жертв остается неизвестным. До сих пор обнаруживаются всё новые массовые захоронения. Считается, что число расстрелянных превышает миллион. По данным А.В. Антонова-Овсеенко, общее число жертв Большого террора приближается к двадцати миллионам. Террор дал Сталину возможность утвердиться в качестве единственного преемника Ленина и назначить на все ответственные посты своих сторонников, пускай бездарных, зато безоглядно преданных. Удивительно, что на Западе раздавалось очень мало голосов, разоблачающих злодеяния Великой чистки. Напротив, охваченные паникой перед волной надвигающегося фашистского варварства, многие интеллектуалы, даже самые проницательные и искушенные, чувствуют собственное бессилие и выход ищут только в слепом доверии к Сталину и его партии, единственным защитникам демократии». Историки подтверждают, что с сентября 1936 по ноябрь 1938 года под эгидой НКВД, которым руководил Николай Ежов, репрессии обрушились на все слои населения, от высокопоставленных начальников до простых граждан, и основной целью этих репрессий было выполнение спущенного сверху плана по ликвидации контрреволюционеров.

По словам Жака, в этой обстановке судьба молодого секретного агента была не так необратима, как судьбы казненных выдающихся деятелей. Опять, как во времена польской тюрьмы, куда он угодил еще студентом, Жак оказывается последним звеном в цепи: он всего лишь мелкий шпион. Этим он объясняет, что его не расстреляли. Но потрясение и боль от этого не меньше: умерла его вера в правое дело… Он, коммунист, – в тюрьме у коммунистов. Он, коминтерновец, секретный агент военной разведки Красной армии, – в советской тюрьме. И вместо того чтобы разобраться и сказать ему: «Извините, товарищ, вышла ошибка, вы честный революционер», – его безжалостно швыряют в эту, по его словам, «кровавую выгребную яму».

«Сперва я думал, что если бы Сталин “знал”, я и все другие невиновные были бы реабилитированы. А потом понял: ничего подобного. Сталин знал. Позже я слышал, как русские старше меня говорили: “Эх, если бы Ленин не умер, ничего бы этого не было!” И я им верил. Со временем я понял, что если бы Ленин не умер, было бы всё то же самое. В том-то и дело: замысел был великолепный, гениальный… но неосуществимый. Химера. Постепенно становилось ясно, что это химера, утопия, которую невозможно воплотить в жизнь, но признаваться в этом было нельзя, поэтому приходилось держать народ в страхе, чтобы никто не смел требовать отчета. Власть преследовала собственных граждан, имевших несчастье оказаться свидетелями этого краха, знавших, что прекрасная мечта обернулась иллюзией.

Я настаиваю на том, что вначале верили все. Поэтому приговоры были мягкими, поэтому еще можно было дышать. Но замысел постепенно превращался в мираж, и никто не произнес: “Товарищи, мы идем не туда, давайте остановимся и поищем другой путь!” – вместо этого власть запугивала народ и гнала его прямо к бездне. Целью Великой чистки было не только выбрать козлов отпущения и объяснить общественности, что лишь по вине этих преступников прекрасная мечта никак не воплотится в жизнь, но и запугать всех в стране, чтобы не задавали вопросов.

Не будем забывать, что помимо прочих различий между фашизмом и марксизмом-ленинизмом было и то, что коммунисты, советские и не только, преследовали своих собственных граждан, свой народ, а нацисты хотя и проводили чистки в своей партии, но в основном все-таки истребляли тех, кого считали инородцами, меньшинствами, евреев, цыган. Именно евреи и цыгане были их главными жертвами. По большому счету, ни один еврей не одобрял нацизма. В России, правда, арестовывали и истребляли русских крестьян, отказавшихся вступать в колхозы: их тоже назначили жертвами. Но крестьяне хоть отвергали коммунизм. А вот я, напротив, никогда не оказался бы в ГУЛАГе, не будь я коммунистом. В сущности, я сам на это напросился.

Я полагаю, что если уж кто-то взялся, как я, сражаться за правое дело, веруя в него всеми фибрами души, надо было понимать, что делаешь. Если человек неспособен осознать, что погнался за неуловимой химерой и что его путь ведет только к преступлениям и лжи, значит, нечего строить из себя героя. В погоне за этой химерой я сам поставил себя под удар. Я сам был виноват. И я за это заплатил. Здесь, на Западе, я встречался с левыми, много с ними беседовал. Они искренне интересовались моим опытом и тем, что я мог им сказать. Но очень скоро они от меня шарахались, потому что я оказывался живым свидетелем их лицемерия. В общем, они предпочитали упорствовать в своем заблуждении и дальше верить в Деда Мороза. Им больше нравилось думать, что во всем виноват Сталин. Все мы похожи, и я тоже ничем не лучше. Мы любим наши химеры, любим верить в Деда Мороза, особенно когда за это не надо платить. Но я-то заплатил сполна».

Но все эти соображения не могли в то время прийти в голову Жаку, пока он, в своем роскошном костюме, в замшевых туфлях, при фетровой шляпе, ждал на Лубянке перевода в «собачник» – в свою первую этапную камеру. Все безвинно отсидевшие по пятьдесят восьмой статье вспоминают, как больно ударил по ним арест, этот удар, этот развал личности, от которого самые ранимые запросто сходили с ума, этот ураган, вышвыривающий из жизни и превращающий то, о чем и думать-то было немыслимо, в надвигающуюся угрозу, а потом в реальность. Его мысли, должно быть, метались между оторопью, страхом, тревогой за любимую женщину, оставшуюся на воле, пока он переживал непостижимое крушение смысла всей своей жизни. Но все-таки он собирался вскрыть допущенную ошибку, оправдаться, по всем пунктам доказать свою полную невиновность. И в общем, несмотря на силу потрясения, он был еще почти тот же человек, что накануне: правоверный коммунист, убежденный, что в СССР без вины не сажают и что его соседи по камере, в отличие от него, – настоящие враги народа.

Но с того дня в нем зародилось сомнение. И вместе с тем темное неосознанное стремление, разве что понаслышке знакомое счастливчикам, не побывавшим в его шкуре: оно называется стремление выжить.

Часть вторая

Там

В силу идеологической «хитрости разума» ужасный образ нацистских лагерей заслонил от нас реальность лагерей советских.

Ханна Арендт

1. Из этапной камеры на вокзал

Каждый свободный гражданин – заключенный, не познавший самого себя.

Жак Росси

Кто в тюрьме не сидел, ничего не знает о русском народе.

Лев Толстой[13]

По единодушному мнению всех прошедших через этот опыт, первые сутки после ареста повергают задержанного в такой внутренний хаос, что он оглушен, ослеплен и перед глазами у него еще мерцает огонек надежды на то, что всё это ошибка, которая немедленно разъяснится.

С той минуты, когда за Жаком захлопнулась дверь, лишенная изнутри дверной ручки, зато снабженная окошечком, перед его настороженным взглядом развернулось поле неисчерпаемых исследований. Он мысленно принялся сочинять «Справочник по ГУЛАГу». Для него, лингвиста, слово сразу превращалось в карточку и встраивалось в картотеку. Потом на основе карточки начиналось скрупулезное наблюдение, основанное на практике, а если понадобится, на дальнейшем исследовании. Итак, вот первое слово: ГУЛАГ – ключ, открывающий целый мир, о существовании которого ни Жак, ни множество других людей до сих пор и не подозревали. Покуда Жак, убежденный, что советские тюрьмы предназначены только для «настоящих» преступников, проникает в первый круг этого ада, еще не представляя себе ни его места в жизни страны, ни его порочности, я перечитываю в «Справочнике» статью «ГУЛАГ», написанную им после освобождения. Вот ее краткий пересказ.

ГУЛАГ – новое с 1930 года название «Концентрационных лагерей ОГПУ СССР» в связи с переименованием их в «Исправительно-трудовые». Первый начальник Г. – Генрих Ягода, которого позже сменит Матвей Берман. Оба будут расстреляны как «враги народа» во время Великой чистки. Заключенные ГУЛАГа осуществляют первые гигантские стройки социализма, причем отсутствие механизации подменяется мускульной силой сотен тысяч голодных и плохо одетых заключенных. ОГПУ широко рекламирует свое умение перековки рецидивистов и контрреволюционеров в энтузиастов строительства коммунизма.

Согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 10 июля 1934 года «Об образовании общесоюзного НКВД», в ведение ГУЛАГа передаются все до сих пор существовавшие лагеря и трудовые колонии. Таким образом, все лагеря СССР объединяются под одним началом; термин «ГУЛАГ» применяется до 1953 года. В более узком смысле малый ГУЛАГ – лагеря – это микрокосм, с большой точностью воспроизводящий большой ГУЛАГ, то есть Советский Союз.

Ночью после ареста Жака переводят в подвал Лубянки. Это место служит местом временного содержания тех, кто схвачен ночью, пока администрация распределяет их по камерам и по другим тюрьмам. На гулаговском жаргоне, унаследованном от поколений арестантов, оно называется «собачником», где задержанные в страшной тесноте ждут своей участи обычно не дольше суток. В эту камеру входят из внутреннего двора, а потом несколько ступенек вниз. «Всё было расписано, как в аптеке. Все задержанные в свой черед проходили через эту камеру, как через таможню. На другой день часам к десяти-одиннадцати утра распределение по камерам завершалось. “Собачник” был готов к приему новых постояльцев».

Зайдя в эту довольно тесную камеру, Жак застал там двух мужчин, занимавших железные топчаны, покрытые досками. Потом каждый час приводили новых арестованных, и до утра камера всё продолжала заполняться. «Что это – память о Гражданской войне? Некоторые, как будто уже знакомые с тюремными обычаями, укладывались валетом. Правда, большинству здесь перевалило за сорок, и они в самом деле могли помнить ту эпоху. Кто прибыл позже, ложились на пол. К утру камера была забита до отказа.

Кто-то паниковал, кто-то жаловался на жизнь. Остальные хранили полное спокойствие. Русские в общем-то знали, в какой стране живут. В “Справочнике” я привел ряд пословиц, с царского времени демонстрирующих русский, а затем советский фатализм по отношению к закону и тюрьмам. Например: “От тюрьмы да от сумы не зарекайся”. Это еще с царских времен. Или: “Был бы человек, а статья найдется” – это парафраз дореволюционного “Была бы шея, а хомут найдется”. Словом, среди всех этих советских людей никто не задал ни одного вопроса. Они только сбились в кучки по принципу землячества или общей профессии.

Я разговорился с одним служащим о советском сельском хозяйстве. Я все еще оставался коммунистом-патриотом, мне любопытно было узнать настоящее положение дел, и я не подозревал, что оно расходится с пропагандой. И в самом деле, всё, что он мне сказал, я мог бы вычитать из “Правды”. Он был старше меня, мне было двадцать восемь, а ему сорок. Он по опыту знал, что следует избегать в разговоре всего, что не соответствует программе партии. Остальные мои сокамерники были москвичи, принадлежавшие к самым разным категориям, служащие, рабочие, продавец, прирабатывавший, видимо, спекуляцией, молодой эмигрант, офицер высокого звания. Впервые я столкнулся с широким спектром представителей советского народа, которых не видел, пока ненадолго наезжал в Советский Союз между двумя заданиями».

Из всей этой публики Жаку особенно запомнились молодой польский еврей и адмирал, у которого с мундира были сорваны нашивки, о чем Жак догадался по следам на ткани. Молодой без умолку стонал и причитал:

– Я же в Польше был коммунистом!

«Для человека, считавшего себя правоверным коммунистом, это было не удивительно: наверно, он посидел в так называемых фашистских тюрьмах Пилсудского, раз компартия послала его в Россию, чтобы помогать строительству социализма – и вот где очутился! Бедный дурачок! Адмирал держался мужественно. На другой день, когда нас развели по разным камерам, я услышал его фамилию – Киреев. Это был командующий Тихоокеанским флотом. Он великолепно держал себя в руках, хотя знал, что его ждет». Жак попытался утешить молодого польского еврея, погруженного в отчаяние. И в то же время он восхищался стоицизмом адмирала, который смирился со своей участью и не желал говорить о ней с посторонними. «Если оказался в тяжелом положении, главное, не терять энергии, не жалеть себя – это расслабляет. Я понимал отчаяние того паренька. Наверно, он был секретным агентом на мелких ролях. Но слишком уж он был мягкотелый. Когда попадаешь в лапы НКВД, нельзя, чтобы в тебе видели слабака! Об адмирале я потом прочел в одной книге про чистки, что он был расстрелян. Вероятно, его не слишком долго пытали. Единственное утешение!

Вся эта история напомнила мне историю, читанную в детстве: там несколько человек рассказывали друг другу о своих несчастьях и сравнивали, кому хуже. У одного умерла жена. Они вместе поплыли на корабле в Америку, и она утонула. Другой всё потерял в пожаре. Они перенесли ужасные несчастья. И тут пришел пятилетний Олаф, весь в слезах. Первый раз в жизни у него осуществилась мечта: он раздобыл глиняный свисток. И кто-то раздавил его свисток! В конце концов оказалось, что самое страшное несчастье приключилось с ребенком. И молодой польский коммунист, очутившийся в советской тюрьме, напомнил мне этого Олафа».

Советский адмирал и польский еврей представляли собой две стороны той беды, которая настигла и Жака, правда, уже пытавшегося взглянуть на происходящее со стороны: он наблюдал людей, он им сопереживал. «У меня за плечами были добрые десять лет жизни секретного агента. То, что я очутился в тюрьме, меня изумляло. Но это не было вселенской катастрофой. И потом я все еще оставался болваном-коммунистом. В сокамерниках я видел врагов народа. Или уголовников. Был там, например, армянин-танцор, который заговорил с русским. Из обрывков разговора я понял, что речь идет о черном рынке. А я-то считал себя невинным, угодившим сюда по ошибке. Я уговаривал себя, что с моим делом быстро разберутся. Я знал, куда и к кому направить следователя, чтобы с меня сняли все подозрения. Так что я постарался отвлечься от своих проблем и смотреть на зрелище, которое передо мной открывалось. Ведь это даже интересно. Разумеется, мне и в голову не приходило, что моя прежняя жизнь кончена навсегда».

Утром задержанным раздали чай с куском сахара и сигареты, и Жак, который не курил, отдал свои сигареты поляку – ведь он явно страдал больше остальных. «Я уже давно понимал, что я не пуп земли». А поскольку это так, Жак решил с этого момента как можно меньше заниматься самим собой, и того же самого он пожелал бы бедолаге-коммунисту из Польши. Не скорбеть о себе, а интересоваться другими – вот, по его признанию, правило, которое помогло ему выжить.

К полудню этапная камера извергла всех задержанных, успевших в силу бюрократических процедур превратиться в заключенных; этот процесс осуществлялся посредством грузовичка с огромными надписями по-русски, по-французски, по-немецки и по-английски, гласящими «Хлеб» и «Мясо»: пускай все видят, что в Москве ни в чем нет недостатка! Жака и его сокамерников по сияющим чистотой коридорам, в которых не раздавалось ни звука, и по все тем же пяти или шести ступенькам лестницы вывели из подвала обратно во двор. Там им пришлось сделать всего несколько шагов. Выход казался черной дырой, потому что прямо к дверям был подогнан фургон, в который их всех погрузили. Жак узнал один из тех грузовичков, развозящих товары, которые часто замечал на улицах столицы. Аресты обычно производились ночью, потому что их было слишком много, а днем заключенных развозили в таких грузовичках. Эту хитрость, на которую клевало множество простодушных наблюдателей, запечатлел Александр Солженицын в конце романа «В круге первом». Но Жаку удалось ее обнаружить задолго до знаменитого писателя: «Мое воспоминание относился к тридцать седьмому году. Почему-то я обрадовался, что меня затолкали в “Хлеб”, а не в “Мясо”. Вообще-то положение было не из веселых, но эта деталь меня порадовала».

Невинный грузовичок на деле оказался автозаком, предназначенным для перевозки арестантов; на гулаговском арго их называли еще воронками, или черными во́ронами. «Нас по одному погрузили в машину через заднюю дверь. Между дверью и первой перегородкой справа и слева располагались сиденья, где помещались солдаты охраны. Через узкий проход мы попали в коридорчик, в который выходили шесть боксов, по три с каждой стороны. Мне велели войти в одну из этих клеток, рассчитанную точно на одного человека, который, сидя на скамейке, упирался коленями в дверцу. Как только я сел, дверцу захлопнули. Я не видел других заключенных, которых рассаживали по боксам. Слышно было, как стукнули одна за другой пять дверей. Позже я узнал, что в боксы запирали тех, кто считался самым опасным. Столь строгая изоляция нужна была для того, чтобы даже сами жертвы не знали масштабов массовых арестов.

Затем завели остальных в общее отделение, располагавшееся в середине фургона, позади начальника охраны и водителя. Ни в общем отделении, куда затолкали, как сардины в банку, добрых пятнадцать человек, ни в боксах не было ни окон, ни освещения. Только вентиляционные отдушины. Мы, конечно, были в ужасе. Никто из нас не проронил ни звука. Те, кого только что арестовали, никогда не пытаются поднимать крик. Мы просто подыхали со страху. Несколько раз мне довелось путешествовать таким способом. В “Справочнике” я привел очень точный рисунок фургона. Если ехали уголовники, блатные – они не стеснялись, перекрикивались:

– Иван, ты здесь?

Что мог поделать охранник? Он барабанил в дверь, грозил карцером. Вообще настоящие блатные вели себя смелее остальных. Для большинства из нас это был первый тюремный опыт. Мы изнемогали от тревоги и дурных предчувствий! Итак, в машине все молчали. Это доказывало, что мы там все были “политические”, то есть люди, не совершившие никакого преступления. Чтобы совладать со страхом, я старался наблюдать за всем, что происходит, в надежде что-то понять».

Позже Жак выяснил, что эти «воронки», известные также под другими кличками, такими как «маруся», «брюнетка», появились в Москве в 1927 году. Это были первые полуторатонки, выпущенные первым советским автозаводом АМО. Их тюремное оборудование несколько раз изменялось, но к началу 30-х годов приняло свой окончательный вид. В ту эпоху, когда арестовали Жака, эти машины то раскрашивали под продуктовые грузовички, то красили в темно-зеленый цвет. В ту же эпоху появляются огромные пятитонные «черные вороны», окрашенные в темный цвет и ездившие только по ночам. Они перевозили целые семьи «врагов народа», часто прихватывали и все их книги, которые могли служить уликами.

Воронок тронулся. Зажатый в душном и тесном боксе, где он не мог даже пошевельнуться, Жак не мог припомнить «Реквием» Анны Ахматовой, который еще не был написан и который ему было суждено прочесть позже:

И безвинная корчилась Русь

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

К тому же он был слишком занят: пытался сориентироваться и понять, куда везут. «Мы ничего не видели. Было совершенно темно. Ни щелочки, сквозь которую можно было бы выглянуть наружу. Когда машина останавливалась, слышно было, как скрипят железные ворота. Через несколько мгновений новый скрип – ворота закрывались. Мы опять ждали. Машина разворачивалась. И новое ожидание – это уже была подготовка к ГУЛАГу: на стройке, в тюрьме, на этапе, во время любого перемещения, любого передвижения – вечно ждать, ждать, ждать. А потом очень быстро – в машину, из машины, бегом, живо, живо! И снова ждать…»

Грузовичок опять развернулся. Ожидание. Стук сапог вокруг машины. Несколько неразборчивых слов – команда. Новое ожидание. «Прошло еще очень много времени, и я услышал, как открылась дверь фургона. Нас выгрузили. Сначала пассажиров изолированных боксов, одного за другим, так, чтобы мы друг друга не видели, потом тех, кто занимал общее отделение. Выходили по одному, в том же порядке, в каком загружались, и прямо в коридор тюрьмы, где охранники нас подгоняли: живо! живо! живо! Каждого по очереди загоняли в помещение, которое еще с царского времени называлось “вокзал”, а там в бокс размером со стенной шкаф». Жак очутился на своего рода сортировочной станции при входе в Бутырскую тюрьму – первое здание налево после ворот, перед которым его грубо вытряхнули из воронка. Это был огромный зал с боксами, расположенными вдоль стен…

Очень быстро его заперли в клетушку, которую в российских тюрьмах называют «шкаф». «Там было так тесно, что я с трудом примостился на скамье. Стоило шевельнуть рукой, и она задевала за дверь. Параши не было. Там я пробыл не меньше двух часов. Потом мой шкаф отпер охранник, державший в руке формуляр, и спросил у меня имя. Я ответил, он заглянул в мое дело. Потом велел выйти и сесть на скамью перед столом, за которым находился другой охранник с регистрационной книгой; этот спросил у меня имя, дату рождения, задал и другие вопросы, в частности о моей национальности, то есть этнической принадлежности – записали меня французом. Он методично заполнил каждую рубрику».

Управившись с записью, охранник, по-прежнему имея при себе формуляр Жака с фотографией, препроводил его в душ на одного человека. Произошло знакомство с «унылым тюремным душем». «Вот как работал этот душ: заключенный входил в кабинку и раздевался. Первый вопрос: куда девать одежду? Место для нее не предусмотрено. Одежда после душа оказывалась мокрой. Как только закрывалась дверь, охранник включал воду. Температуру регулировал именно он, вода оказывалась то ледяной, то чуть не кипятком. Контрастный душ, как он есть! Хотя если вы вопили от слишком горячей воды, охранник иногда добавлял холоду.

Я настаиваю на том, что, как правило, охранники не были садистами, хотя во время обязательной политической подготовки комиссары вбивали им в голову, что они имеют дело с гнусными врагами народа. Они бывали свидетелями крайне жестоких сцен. Они знали, что людей, которые сейчас моются в душе, будут, вероятно, пытать во время допросов, что всех их осудят, а многих расстреляют. Ведь исключений не было. Никто из тех, что попадали к ним в руки, не выходил на свободу. Ну разве что один на миллион. Расстрелы производились прямо в тюрьме. И часто те самые охранники, которые водили в душ, посылали пулю в затылок осужденному. В мире, где казни были постоянным, банальным делом, профессиональных палачей не было. Эту работу исполняли все по очереди. Мой охранник, пускавший для меня воду в душе, запросто мог оказаться палачом моего соседа – или моим. Но занимались они этим без особого усердия».

Душ продолжался несколько секунд. Темное, почти черное мыло размером со спичечный коробок. Не мыло, а комок вонючей грязи. Живо! Живо! Ополоснуться некогда. Вытираться тоже некогда, да и полотенца нет. Повезет тому, кто исхитрится не промочить одежду – он выйдет относительно сухим. Кто-то из иностранцев с Запада, более наивный, чем Жак, стал спрашивать, как ему быть, и получил ответ:

– Тут тебе не санаторий!

«Санаторий… Самая немыслимая роскошь советского человека. Попадали туда не все, но мечтали о санатории решительно все! Способен ли охранник на сочувствие? Такое и вообразить невозможно, малейшее проявление милосердия было смертельно опасно. Охранник сам находился под наблюдением двадцать четыре часа в сутки. И он об этом знал. Малейшее движение жалости, ободрения – и он пропал. Охранник никогда не скомпрометировал бы себя ради заключенного, даже если по природе это был незлой человек».

Промокший Жак вышел из душа, все еще веря, что его одиссея близится к концу, что скоро все будет в порядке, как и положено в стране коммунистов. Теперь ему предстояло в течение следующих двадцати часов подвергнуться новому обыску. «Обыск проходил в просторном помещении, где мы все были голыми, как черви. Как я узнал позже, по правилам полагалось, чтобы обыскивающий был того же пола, что обыскиваемый, но это правило соблюдалось не всегда, хотя и без особого вуайеризма. Охранницы просовывали палец, обтянутый резиновой перчаткой, в вагину женщинам. Мужчинам приказывали стать на четвереньки и раздвинуть ягодицы. Все места, где можно было спрятать любой, самый крошечный предмет, тщательно исследовались, – волосы, борода, рот, язык, подмышки».

Язвительный и насмешливый набросок Жака запечатлел сцену: исследование ануса почтенного сорокалетнего бородача. «Контрреволюционер» подставил мягкое место пронизывающему взгляду охранника, который склонил к нему голову, увенчанную фуражкой с красной звездой. Звездные лучи сияют как раз над отверстием, которое обычно люди прикрывают из стыдливости. Жак, фаталист ГУЛАГа, – мастер комиксов на тему «Тинтин в Стране Советов», исправленных и дополненных настоящим зэком. Например, рисунок «Сибирская сказка», сохранившийся среди его набросков, изображает историю птички, которую угораздило упасть в лепешку, оставленную коровой, но, к несчастью, из кучи дерьма ее спасла… кошка. Из этой поучительной истории автор извлекает несколько выводов: а) в Сибири нужно очень хорошо подумать, прежде чем действовать; б) тот, кто накакал вам на голову, не обязательно ваш враг; в) если вас вытащили из дерьма – не спешите радоваться; г) тот, кто вас вытащит, не всегда вам друг.

Но в тот самый первый день у Жака не было настроения рисовать. Он оделся, забрал свои вещи. У него еще оставались пальто из верблюжьей шерсти и огромный чемодан, багаж мнимого южноамериканского буржуа, отдыхающего в Испании. Охранник приказал ему достать из чемодана чистую рубашку и зубную щетку. А затем:

– Руки за спину!

«Когда мне предложили взять рубашку и щетку, я отказался, потому что был уверен, что допущена ошибка и скоро меня отпустят. Зачем таскать за собой вещи, если завтра я выйду на свободу? Я сказал, что не возьму ничего, что мне незачем».

Я вновь и вновь возвращаюсь к этой сцене в разговоре с Жаком. Как он мог так ошибаться? Или он нарочно хотел бросить им вызов, чтобы они поняли, что неправы на его счет? Жак отвечал, что в последующие дни никак не мог опомниться от изумления, видя, что никто и не думает исправлять допущенную ошибку.

Его повели через двор. «Там были деревья… Я обрадовался… Я уже сорок восемь часов не видел неба!» Его отвели в корпус, где ждал другой охранник.

Еще одна дверь отворилась. Дверь его первой камеры. И вот он, сам того не зная, очутился в самом сердце системы, которая более двадцати лет будет тщетно пытаться его перемолоть. И точно как в черном вороне накануне – никакого оконца, никакой щелочки, никакое судебное решение не даст ему избежать общей судьбы. Отныне человек на месте, а дело найдется.

2. Иностранцев не пытают!

Всех не перечешешь, но стремиться к этому надо!

Парафраз знаменитой неприличной пословицы. Приписывается то Ежову, то Сталину

Когда открылась дверь камеры, у Жака уже ничего не было, кроме костюма и замшевых туфель, которые были на нем в день ареста. Он был уверен, что его освободят, – у него даже дыхание перехватило. Остановился на пороге. Недоверчивому взгляду открылась камера примерно шесть на одиннадцать метров, с откидными койками вдоль стен от пола до потолка. Когда он вошел, камера, рассчитанная на двадцать пять заключенных, была почти пуста – человек десять, не больше. За день она заполнилась до отказа. Черед два дня там будет сто пятьдесят человек.

«Дверь закрылась. Я был в камере, потрясенный, остолбеневший. Передо мной были те, кого я считал врагами народа. Те, кого каждый день разоблачали в “Правде”. Мои враги. Что поразило меня прежде всего? Какие они истощенные. Серые лица, истрепанная одежда. Впервые в жизни я почувствовал, что человеческая кожа может преждевременно пожухнуть, стать землистой. Две фигуры отделились от остальных и подошли ко мне. Желтые, исхудалые, с многодневной щетиной, в лохмотьях, в спадающих брюках – позже я понял почему. Я был одет как европеец. В те времена это сразу бросалось в глаза. Советские и приезжие с Запада тут же узнавали друг друга по одежде.

Один из них оглядел меня и с завистливым вздохом произнес нечто неслыханное:

– А, иностранец… Говорят, иностранцев не пытают.

Я вздрогнул:

– Что вы имеете в виду?

Мне понадобилось нечеловеческое усилие, чтобы не залепить ему оплеуху. Что он тут рассказывает о пытках, мне, коммунисту, в коммунистической тюрьме! Первым побуждением было ему как следует врезать. Но ведь я уже немного был знаком с тюрьмой – правда, капиталистической. И я знал правила тюремной жизни: появившись в камере, нечего лезть в драку.

И потом, я стеснялся своего элегантного наряда здесь, среди скромных советских граждан. Костюм был для меня рабочей одеждой, позволявшей не привлекать внимания капиталистических спецслужб, ведь мы, коммунисты, собирались уничтожить капитализм. В душе я, разумеется, был вместе с российским пролетариатом, и в тысячу раз больше хотелось мне работать на советском заводе – строить лучезарное будущее. Но партия решила иначе. Я соблюдал дисциплину, а теперь этот негодяй, этот враг народа, изрыгает мне в лицо антисоветскую пропаганду прямо в тюрьме! Я был возмущен, но держал себя в руках».

Первые часы привыкания к советской камере были, возможно, самыми тяжкими из всего этого двадцатилетнего мучения. Люди были стиснуты на полу, как сельди в бочке. Жак прикинул, что каждый располагает меньше чем одним квадратным метром жизненного пространства. Спать приходилось на боку: лечь на спину было негде.

Сосед Жака по койке, лет пятидесяти, вступил с ним в разговор. В «другой» жизни он был инженером, причем с давних пор, еще при царе. Жаку стало любопытно, он долго его расспрашивал. «До революции он, видимо, был сочувствующим, как многие вполне благополучные люди, которым хотелось жить в мире со своей совестью». Инженер мимоходом тоже намекнул на пытки: якобы пытают здесь и сейчас, прямо в Бутырской тюрьме. «Я уже немного обтесался по сравнению с первым днем и выслушал его, но все-таки мне не верилось:

– Не может быть… Не может быть…

– Не обманывайте себя! Вам еще многое предстоит узнать в Советском Союзе.

Через несколько дней нас вывели на прогулку, по двое, инженера – моего соседа по койке – в паре со мной. Когда мы выходили из камеры и шли по коридору, я впервые услышал крик, кошмарный вопль истязаемого. Он вонзался в уши, он пронзал вас насквозь. Меня чуть не стошнило. Мой спутник, инженер, шепнул мне на ухо:

– Слыхали?

И я, дурак, с высокомерием истинного коммуниста огрызнулся:

– Ничего я не слышал!

Вот каким идиотом можно быть. Впрочем – как все французские интеллектуалы, не желавшие видеть и слышать ни Зиновьева, ни Каменева, ни Пятакова, ни Серебрякова, ни Бухарина, ни даже Крестинского, который как-никак взял назад признания, вырванные у него во время московских процессов. Ни Кравченко впоследствии, ни многих других. Мой путь в ГУЛАГе только начался, и я по-прежнему упрямился и не желал ничего знать. Когда упорно настаиваешь на том, что правда не то, что есть, а то, что тебе хочется видеть, неизбежно избегаешь правды любой ценой, вплоть до слепоты, и не щадишь ни себя, ни других. Я искупил свою слепоту всеми годами, проведенными в ГУЛАГе. Но вы, “левые интеллектуалы”, располагали такой роскошью, как защита капиталистического государства, которое никогда не бросало вас в тюрьму за преступления, вами не совершенные. Я вел себя, по сути, не умнее вас, но я за это заплатил. А вы никогда ничем не платили».

Что можно ответить Жаку на это? Что кое-кого из нас осыпали почестями за куда менее опасные предприятия? Что за нашу безответственность мы ничем не заплатили? Что нам повезло? Что сама я не очень-то горжусь моими былыми добрыми намерениями? Я молчу и слушаю этот голос, не изменившийся со времен Великой чистки, голос, который повторяет: «Пойми, мне не так уж важно, чтобы окружающие признали мою правоту. Я хочу установить правду, хочу одно за другим признать мои заблуждения. Установить истину – значит понять, где добро и где зло. К этому я стремлюсь, этого добиваюсь. А настаивать на своей правоте – зачем?»

Итак, Жак начал слушать своих сокамерников; были среди них люди уже в возрасте, участники Гражданской войны, большевики с дореволюционным стажем, те, кто делал первую русскую революцию 1905 года. На дворе стоял 1937-й. Тридцать два года прошло с первой революции, двадцать лет со второй. Кому-то из этих людей было уже за восемьдесят, но таких оказалось немного. «Когда я говорил с ними о революции, они произносили имена, которых я не слышал, когда изучал историю советской коммунистической партии. Зато имен, которые в официально утвержденных книгах преподносились как важнейшие, они вообще не упоминали. Разумеется, я еще не подозревал, что историю обкорнали и фальсифицировали. Жульничество, туфта! Но я начал беспокоиться. Неужели такое возможно? Или люди, рисковавшие жизнью во имя революции, очень плохо знали, что происходило на самом деле, или от меня что-то ускользнуло. Я, конечно, с негодованием отвергал саму мысль о преднамеренном обмане. Но что-то меня смущало. Это был первый звонок, первая тень сомнения.

Я стал размышлять над другим событием, к которому никогда раньше не возвращался: приехав в Москву в 1929 году, я пошел в гости к друзьям, старым революционерам, которые жили на даче. Я разговорился с их соседями, стопроцентными русскими, которые никогда никуда не ездили и в революции не участвовали. Сосед, пожилой человек, политикой не занимался. Ему было лет шестьдесят, при царе он служил бухгалтером и при советской власти занимался тем же самым. Мне он доверял, потому что я француз, – это я понял позже. Но меня интересовали живые детали, я спросил, где его застал октябрь 1917 года. Он ответил – в Петрограде. Я задал еще массу вопросов и выяснил, что в то время он и не слышал имени Сталина. Этот современник революции знал только два имени, Ленина и Троцкого. Если бы на допросах я выложил, что Иван Петрович никогда не слышал о Сталине во время революции, он бы неизбежно тоже угодил в ГУЛАГ. Последние издания истории российской компартии не давали об этом ни малейшего понятия: эта история все время переписывалась к вящей славе Сталина – ad majorem Stalini gloriam».

Так прошли первые часы, первые недели, первый месяц. Жак менялся. Тюремная жизнь монотонна, но это тоже жизнь. К ней привыкаешь. И с самого ее начала, когда он весь мокрый после первого тюремного душа явился в бутырскую камеру, он без конца вспоминал события, предшествовавшие его водворению в тюрьму. Когда он заполнил анкету подозреваемого и спросил, почему его арестовали, последовал ответ:

– Завтра узнаете!

И он ждал этого завтра. Он хотел знать, почему он здесь оказался, разрешить это недоразумение, эту явную ошибку, из-за которой очутился среди врагов народа, среди тех, с кем самоотверженно боролся всю жизнь.

На другой день он по-прежнему ждал допроса. Ждал с минуты на минуту. Каждый раз, когда открывалось окошечко для вызова заключенного, он был готов услышать свое имя. Однако никто его не вызвал, ни в первый день, ни потом. Но ведь ясно же было, что тут какая-то путаница. «Непостижимо: меня срочно отозвали из Испании, нарушили линию секретной связи, очень важную для нашего дела, не говоря уж о молодой разведчице, которую мне пришлось бросить без каких бы то ни было инструкций, и непонятно, что с ней стало. И все это для того, чтобы запереть меня здесь вместе с врагами марксизма-ленинизма!»

Права заключенного, находящегося под следствием, в советской тюрьме сводятся к ношению волос. Короче говоря, никаких прав у него нет. Все контакты с внешним миром, как то посещения, переписка, книги, газеты, карандаши, бумага, возможны только с разрешения комиссара-следователя. Чем прикажете заняться в бесконечные часы ожидания, однообразие которых нарушают только раздача скудной пищи, походы под конвоем в туалет и прогулки? С ним заговорил сосед по койке. И даже пошел на риск: упомянул о пытках. Другие подследственные тоже с ним разговаривали, пытались поделиться опытом, знанием системы. Жак удивлялся: «Многие мне доверились. Это поразительно, и позже я это как следует осознал, ведь обычно в тюрьме помалкивали. Любая откровенность, любые сведения могли послужить материалом для обвинения. При коммунистическом режиме против тебя могли использовать всё, что ты скажешь и чего не скажешь. Только теперь я в полной мере понимаю, какой опасности подвергали себя эти советские люди, когда искренне со мной говорили.

После Бутырок я стал спрашивать:

– Зачем вы мне это рассказываете? Ведь вы рискуете.

Два-три человека в разных выражениях дали мне один и тот же ответ. Происходило это в разных тюрьмах, один мой собеседник крестьянин, другой – интеллектуал. Но смысл был один и тот же:

– Ты же иностранец, ты не воспитывался во всех этих советских мерзостях. В тебя эта гниль не впиталась. Ты нормальный человек, такой, как все тут были при царе. Значит, тебе можно доверять.

В Советском Союзе людей начали развращать с 1917–1918 годов. С колыбели. Я это видел собственными глазами, я слышал детей, у которых первыми словами, которые они произносили, были имена Ленин и Сталин. Им показывали фотографии мамы и папы. А они говорили “Ленин” и “Сталин”. И как их папы и мамы этим гордились!

Советский лагерь отличается от любого другого места заключения в мире не только огромными, невообразимыми размерами, не только убийственными условиями содержания. Главное – необходимость все время лгать, чтобы спасти свою жизнь, лгать постоянно, годами носить маску и никогда не говорить того, что думаешь. И “свободные” граждане Советской России тоже вынуждены лгать»[14].

Чтобы объяснить то странное доверие, с которым к нему относились, Жак уточняет: «Один из моих солагерников позже признался мне, что люди пускались со мной в откровенности в смутной надежде, что я смогу рассказать обо всем, если чудом мне удастся оттуда выйти». Жак-иностранец, Жак-француз, как все эти годы его будут называть в ГУЛАГе, не осмеливавшийся ни с кем подружиться, пока работал на Коминтерн, обнаружил, что солагерники ему симпатизируют, что его опасаются меньше, чем других. И в отличие от секретной службы, где он был обязан избегать контактов, теперь он вправе сближаться с людьми и внимательно их слушать. И это была одна из немногих оставшихся ему свобод. В первой своей бутырской камере он сам не доверял всем этим врагам народа. А между тем истории, которыми они с ним делились, напоминали его собственную. Их забирали ни с того ни с сего, они вели самую обычную жизнь. Это были простые служащие, которых вызывали в Москву и хватали, когда они выходили из поезда или в пути, между двумя станциями; или они приходили к себе в учреждение, а там их ждали агенты НКВД, приказывавшие следовать за ними: «Этот товарищ отведет вас на беседу к другому товарищу». Они спокойно уходили утром из дома, прощались с семьей, садились в поезд… и исчезали. «Арест производят всегда в самых неожиданных условиях, чтобы никто ничего не заподозрил. Один человек вышел из дому на пять минут купить сигарет – и больше не вернулся.

А очутившись в Бутырках, в камере, они, разумеется, тревожились о женах, детях. Обычно родственники догадывались, что возможен арест. Это же Советский Союз. В больших городах можно было что-то узнать, пойти и спросить, не арестован ли такой-то. Но часто женщины не решались привлечь таким образом внимание к мужу или сыну – пускай считают, что подозрение не может их коснуться. В Москве была возможность пойти за справкой к особому окошечку НКВД. Жена или другой родственник называли имя пропавшего человека и протягивали пятьдесят рублей – столько стоила справка. Служащий смотрел в журнал и иногда отвечал – нет, этого имени в списке нет, а иногда брал пятьдесят рублей, и родные понимали, что член семьи в какой-то тюрьме. Дальше оставалось ходить из одной тюрьмы в другую, каждый раз протягивая пятьдесят рублей. Мои сокамерники ужасались, представляя, как их жены или матери мечутся по городу, разыскивая их».

Все эти истории помогали скоротать время в камере, где Жак попрежнему ждал допроса. Вскоре ему предстояло узнать бесконечное количество камер. И в каждой люди, люди. В одних камерах он не задержится, в других проведет недели и месяцы. Их очертания, размеры, запах забудутся, но о самой своей первой камере в Бутырках, той, где встретился с другими заключенными, преподавшими ему курс выживания, он и через шестьдесят лет помнит, как будто это было вчера.

Ну а Бутырки, или Бутырка, или Буттюр, – его первая тюрьма, первое коммунистическое пенитенциарное заведение, с которым он познакомился. Бутырская тюрьма НКВД-МВД СССР – место предварительного заключения, одна из самых крупных тюрем Москвы. Это бывшая казарма Бутырского гусарского полка Екатерины Второй. Переоборудованная под тюрьму, Бутырка была увеличена и модернизирована в конце XIX века, а в советские годы не раз расширялась; при Жаке она занимала уже приблизительно два десятка трехэтажных корпусов. Часть камер – одиночки, но большинство – крупные, на двадцать пять коек, хотя в годы сталинских чисток в них набивалось по 170 человек, а в целом население тюрьмы достигало 20 000 подследственных. Когда в 1993 году Жак, прошедший через бесчисленные тюрьмы, посетит ту, с которой всё началось, он услышит от начальника тюрьмы, что в помещениях, рассчитанных на три тысячи человек, до сих пор содержится шесть тысяч.

Но в то время кончался зловещий тридцать седьмой, и Жак только начал постигать науку, которая поможет ему написать «Справочник по ГУЛАГу». Он все ждал вызова к следователю. После первой стычки с сокамерником, который ему позавидовал, потому что его, быть может, в отличие от остальных не будут пытать, он замечал, как уходят на допрос подследственные и как они возвращаются, окровавленные, избитые, полумертвые. С какого-то момента дверь камеры каждую ночь отворялась и вновь затворялась, пропуская истерзанных людей, от побоев почти утративших человеческий облик. Он уже не мог притворяться, что ничего не видит и не слышит. Он ждал своего часа. Два месяца он ждал, когда наступит обещанное «завтра», переносившееся со дня на день, и вот наконец Жак-француз предстал перед своим следователем.

3. Признавайся, грязный фашист!

Если бы чеховским интеллигентам, всё гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие («секретное тавро»), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого легкого – пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом.

Александр Солженицын

Жак говорит, что его арестовали в конце декабря 1937 года. Массовое применение пыток началось в ночь с 17 на 18 августа 1937 года. «К утру 18 августа, как мне рассказывали, большинство подследственных в Бутырках вернулись с допросов с заметными следами побоев. Вероятно, именно той ночью то же самое началось по всему Советскому Союзу».

Сам он ничего не боялся и упрямо цеплялся за мысль, что, возможно, в стенах НКВД происходит саботаж, потому что не может же быть, чтобы в стране Ленина и Сталина пытали людей; он ждал, когда охранник, вызывая на допрос, назовет первую букву его фамилии. Букву называют шепотом, и все, чья фамилия начинается с этой буквы, должны по очереди назвать себя охраннику, а тот, сверяясь со списком, спрашивает у них имя, отчество и год рождения. Если все совпадает, человека уводят. Позже Жак узнает, откуда пошел такой странный обычай.

В тот день, спустя примерно шестьдесят дней с его задержания, в списке на букву Р фигурирует отчество «Робертович».

– Приготовьтесь на выход.

«Я был совершенно уверен, что выйду на свободу. Удивило, что меня подвергли этой процедуре. Я не сомневался, что за дверью ждет офицер, который принесет мне извинения.

Следователь – а в коммунистической стране он и собирает “материал”, и возбуждает дело, а то и сам арестовывает, и предъявляет обвинение, и ведет предварительное следствие, и составляет обвинительное заключение – ждал меня, сидя за столом в форме защитного цвета и сапогах. На первый раз я имел право сидеть на настоящем стуле. Позже мне предназначался табурет, привинченный к полу в самом дальнем углу кабинета.

Я предстал перед следователем, и он задал мне вопрос; как я позже узнал, его задавали всем, но тогда он меня изумил:

– Знаете ли вы, почему вы оказались здесь?

– По ошибке…

– Вы должны откровенно рассказать о вашей контрреволюционной деятельности. Мы всё знаем… Мы пришли к выводу, что вы представляете слишком большую опасность, чтобы оставаться на свободе… Лучше честно обо всем расскажите… Вам же будет лучше… Вы должны признаться в своих преступлениях…

Все это он выдал не сразу, а небольшими порциями, которые перемежались паузами и моими заверениями в невиновности. Тут я начал беспокоиться. Я не знал, что эту тактику они применяют ко всем подряд. Поскольку арестовывали ни за что, нужно было изобрести повод для ареста. Часто новички спрашивали у тех, кто сидел уже давно, за что их замели. Ответы были самые разные, например, “за американцев”.

Имелось в виду, что в конце Второй мировой войны советских людей кое-где освобождали американцы; а могло быть и “за англичан”, по той же причине. Другие основания для ареста: “за болтовню”, “за словцо”, “из-за мерзавцев” (по доносу), “за жену”, “за то, что не отреклась от мужа”. Могли арестовать за стакан воды, поданный оккупанту, или “за интонацию”: рассказывали, что в двадцатые годы старая дама, стоявшая в очереди за хлебом, вслух прочла лозунг: “Знания – рабочим!”, и ее тон сочли “двусмысленным”. Если кто-нибудь отвечал: “Ни за что”, по традиции ГУЛАГа все возмущались:

– Сколько? Десять лет? Врун! Ни за что влепили бы двадцать пять. Если тебе дали десять, значит, что-то было».

Жак, еще не знавший всего того, в чем потом так лихо разберется, оказался в роли Кандида[15] в застенках советской инквизиции. Он ломал себе голову, пытаясь понять, в чем его «преступление». В таких условиях голова начинает работать с бешеной скоростью. Не зря же он догадался не заложить свою молодую напарницу по передатчику, заклинавшую его не возвращаться в Москву: «Я ее тогда отругал, конечно, но я должен был на нее донести: ведь она же совершила безобразное нарушение революционной дисциплины!» Конечно, это был разговор с глазу на глаз, и, казалось, следователь никак не мог о ней узнать… «Но все всё узнавали. Я верил во всемогущество НКВД. И все-таки я ни в чем не “сознался”, потому что в тюрьме уже приобрел кое-какой опыт. Это, конечно, была моя первая советская тюрьма, но у меня хватило ума применить к российской тюрьме уроки, вынесенные из других мест заключения. Так что и думать не думал признаваться в том, что, как я тогда полагал, послужило причиной моего ареста.

Потом мне представилось еще одно возможное объяснение происходящего. В среде коминтерновцев иногда рассказывали довольно непочтительные истории, и один товарищ даже сказал мне как-то раз: “Знаешь, чем кончают те, кто слишком много шуточек себе позволяет? Роют Беломорско-Балтийский канал!”

За год или два до того я был в Москве в кино вместе с итальянскими товарищами. Выходя из зала, мы заметили у входа огромное кресло, немного в стороне от других деревянных сидений, довольно узких. А тут вдруг такое громадное! Один из товарищей заметил поитальянски: “Это правительственная ложа!” Мы расхохотались. Грандиозное кресло предназначалось для грандиозной задницы! Культ личности и культ задницы. Все мы были истинными коммунистами, но от смеха не удержались. И я тоже смеялся. Теперь, порывшись в памяти, я говорил себе, что, может быть, это и есть причина моего ареста. Не исключено, что один товарищ рассказал об этом другому, тот – третьему, да еще присовокупил комментарии о нашем отношении к этой шутке, не таком, как полагалось преданным делу коммунистам. А кроме того, нас мог понять кто-нибудь из зрителей, знавший итальянский, и написать донос из опасения, как бы не донесли на него самого. Тем не менее я удержался и не стал называть никакой предположительной причины моего ареста.

Но в то же время мне хотелось помочь моему следователю. Я по глупости воображал, что он доискивается до истины. И я не стал рассказывать ему все эти мелочи. Тогда он сам не выдержал и раскололся:

– Вы французско-польский шпион.

Надо же! На каждую из двух моих национальностей по обвинению! Я был так изумлен, что, несмотря на весь ужас ситуации, чуть не расхохотался ему в лицо. У меня почти прошел страх. Ну как можно обвинять меня в таком злодеянии? Он, наверно, издевается. Все это какая-то дикая шутка… Обзывать меня французским шпионом – меня, еще несколько недель назад рисковавшего жизнью в Испании на службе у Красной армии! Мне, правда, было трудно удержаться от смеха. Ведь такую чудовищную ошибку очень просто исправить. Я попросил его позвонить такому-то и такому-то товарищу, моим начальникам. Но он моими словами не заинтересовался.

– Мы собрали сведения. Вы можете облегчить свое положение только чистосердечным признанием.

Он настаивал, он говорил, что обвиняемые все ведут себя одинаково, пытаются ввести в заблуждение, утаить сведения, настаивают, что их задержали по ошибке. И я не исключение… А я и в самом деле вел себя как другие: я убедился в этом позже, читая сотни воспоминаний политзаключенных. Все отвечали одинаково. И первый вопрос неизменно был: “Знаете ли вы, почему вы здесь оказались?»

После этого первого допроса Жак вернулся в камеру в смятении, которое нетрудно себе вообразить. Он начал понимать, что, хотя ему и кажется, будто он не такой как другие, с ним будут обходиться как со всеми. Прошло несколько дней, пока не вызвали опять букву Р, и вот его опять привели к следователю. Допросы постепенно становились всё тяжелее. Жак продолжал всё отрицать. Его систематически сажали на табурет в углу, заставляли сидеть сомкнув колени, держа руки на коленях и выпрямив спину. Во время допроса следователь приказал ему встать. Он встал, заложив руки за спину.

– Не раскачивайтесь!

Такой допрос называется «конвейер», или «выстойка». Человек оставался на ногах два, пять, восемь, десять, двадцать четыре часа, не сходя с места. Сперва все это не переходило границ. Не то чтобы с каждым разом становилось явно всё хуже и хуже. На одном допросе заставляли стоять, на следующем разрешали сидеть. «В первый раз он обвинял меня в шпионаже, во второй – только в контрреволюционной деятельности. А на третий и четвертый раз начал меня оскорблять. Расхожее русское ругательство звучит так: “* твою мать”. Однако он мне говорил: “* вашу маму”. Мне было смешно, что он вежливо материт меня на “вы”, да еще и упоминает “маму”. Из соседних кабинетов неслись вопли:

– Признавайся, шлюха, признавайся, ну?

И женский голос возражал:

– Я вам не шлюха!

– Ну давай, честная женщина, признавайся! Признавайся, если честная!»

Жак не сдавался. И от убеждений не отступал. «Во время одного из первых допросов я слышал из соседнего кабинета звуки ударов, глухой стук от падения тела, угрожающие крики. И я решил, что это запись на пластинке, это монтаж, они хотят меня запугать. Я не желал понимать. Долгое время я цеплялся за эту мысль».

Когда допрашиваемый возвращался после «конвейера», продолжавшегося всю ночь до семи утра, его ждала миска остывшего супа, которую берегли для него товарищи по несчастью. После побудки, которая происходит в шесть утра, ложиться не разрешалось. Чтобы поспать, ему приходилось ждать вечера под неустанным надзором охранника, глядевшего в окошечко, – если только «конвейер» не возобновлялся днем или на следующую ночь. «Если надзиратель проявлял хоть каплю сочувствия, всегда находился стукач, продававший его оперу, агенту госбезопасности, который тут же вызывал надзирателя к себе:

– Видишь, болван, что значит быть добреньким с этими мерзавцами. Ты дал врагу народа поспать, а он на тебя же и настучал!»

Самый длинный «конвейер», который пришлось выдержать Жаку, продолжался десять дней с перерывом на один час по утрам. Его мучители менялись, их было пять или шесть. Потом его начали бить, то слегка, то нещадно. И наконец он оказывается в центре циклона. Он вспоминает этот взгляд Медузы со всей точностью и сдержанностью в одном из рассказов своей книги «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»; это один из редких эпизодов, где Жак одновременно и рассказчик, и главный герой:

– Признавайся! Признавайся, фашист проклятый! Мерзавец! Подонок!

Уже светло, следователя сменяет другой.

– Признавайся! Признавайся, фашист проклятый!

Вот я тут уже больше суток, стоя, руки за спину. Нервы, что ли, так напряжены, что я не испытываю ни усталости, ни голода? На исходе вторых суток следователь вызывает конвойного, подписывает карточку и передает ему. Конвойный выводит меня. Мы проходим перед конторкой, за которой сидит сержант. Он берет мою карточку, что-то записывает в большую канцелярскую книгу, покрывая ее металлическим листом. Узкая щель позволяет мне видеть только строчку, которая относится ко мне, – остальная часть страницы закрыта.

– Распишитесь! – сержант протягивает мне карандаш.

Я вижу свою фамилию, дату и время. 5.43. Два дня назад, когда меня привели, происходила такая же процедура.

Конвойный идет позади меня и неустанно постукивает ключом по пряжке своего ремня. В некоторых тюрьмах вместо этого пощелкивают языком. На каждом повороте, скрещении коридоров или перед дверью, в которую нам предстоит пройти, он приказывает: «Стой! Лицом к стенке!» – и проверяет, не приближается ли другой конвойный с заключенным. Все это, чтобы заключенные случайно не столкнулись. Ничто не оставлено на волю случая. В тысячах советских тюрем заключенные могут встретиться тогда лишь, когда компетентные органы хотят того или не опасаются. И так – несколько поколений зэков.

Вот я наконец перед дверью своей камеры.

– Стой!

Надзиратель подходит к конвойному, бросает взгляд на карточку и отпирает дверь. От кабинета и до самой камеры я шел руки за спину. Машинально я так и вхожу в дверь. Все оборачиваются ко мне. Какое счастье оказаться «дома», в своей камере! Я валюсь на те пятьдесят сантиметров, что приходятся на меня на общих нарах. Сосед, ни о чем не спрашивая, снимает с меня ботинки и массирует распухшие ноги. Кто-то приносит вчерашнюю баланду. Ее заново приносили при каждой раздаче. Есть не хочется. Разбитый усталостью, я задремываю. Все исчезает.

И вдруг, словно удар дубинкой, раздается моя фамилия. Дверь открывается. Как только она закрылась за мной, надзиратель спрашивает мою фамилию, сверяясь с карточкой. Я отвечаю. Двое других заламывают мне руки за спину и отпустят их тогда только, когда мне надо будет расписаться в канцелярской книге сержанта, а потом заводят в кабинет следователя.

– Признавайся, фашист проклятый, признавайся!

– Мне не в чем признаваться, – твержу я время от времени.

Каждый раз это вызывает у следователя новый приступ ярости. Следователи сменяются через каждые пять-шесть часов. А я стою, руки за спину. Пять дней и шесть ночей подряд. Я не очень-то понимаю, что происходит вокруг. Направленный в глаза сильный электрический свет исчезает. Я иду… А, это меня ведут по коридору… Расписался ли я в канцелярской книге сержанта?.. Открывается дверь… Какое счастье оказаться в своей камере!

За мной снова приходят несколько минут спустя. Но теперь ведут другим путем. Куда? Важно ли, раз не к следователю?.. Меня ведут вниз, в подвал, через какой-то порог. Пустая, голая комната. Несколько темных влажных пятен. Кран и ведро с водой. Прислонившись к стенке – старшина и два солдата. Отирают пот со лба. Старшина глядит в мою карточку и накалывает ее на гвоздь. Там уже много таких карточек. Ничего не говоря, меня начинают бить. Не знаю как, я оказываюсь на бетонном полу. Всё в тумане. Очнувшись, я увидел над собой солдата с пустым ведром в руках. Понимаю: они облили меня водой. Меня поднимают. И опять бьют. Кулаками, сапогами. Прежде чем снова потерять сознание, я успеваю заметить на гимнастерке старшины комсомольский значок: профиль Ленина на красном знамени. Того самого Ленина, что так щедро обещал нам светлое будущее[16].

Не считая этого эпизода, Жак не распространяется о пытках, да и тут повествует о них в душераздирающе отстраненном тоне. «Да, это был первый или второй раз, когда меня пытали. Я упал на пол, а падать на пол крайне неприятно и унизительно, потому что расслабляются сфинктеры. И перед тем как потерять сознание, я увидел комсомольский значок, напомнивший мне о том, что общего между мной и моими мучителями. Потом, много позже, когда я мысленно возвращался к этой сцене, у меня не шли из головы эти молодые крестьяне, осыпавшие меня ударами: как же им должны были промыть мозги, чтобы довести их до избиения невиновных, до надругательств над ними! Вероятно, они прошли какой-то курс обучения, во время которого им “зас*али мозги”, как говорили в ГУЛАГе, и специально готовили их к избиениям “сволочей” и врагов народа. От тюремных и лагерных охранников я знаю, что эти молодые крестьяне были по большей части из солдат, которые после демобилизации предпочитали идти в охранники, лишь бы не возвращаться к себе в колхоз. Так они и оказывались в этих кошмарных местах, где постепенно теряли человеческий облик».

Когда Жак появился в Бутырках, он был единственным иностранцем. Позже там окажутся и другие, особенно немцы, поляки и прочие, вплоть до одного афганца, единственного, которого он встретил. В этом абсурдном мире словно существовал свой вывернутый наизнанку социокультурный детерминизм. «Вокзал» непрерывно поставлял инженеров, обвиненных в саботаже, артистов, уличенных в терроризме, – ведь за кулисами театра так легко встретиться с партийными руководителями, с филателистами, которые неизбежно оказывались замешаны в шпионаже, со студентами, которые, как всем известно, любят метать бомбы. Особенно подозрительны были евреи-космополиты: тут достаточно было именоваться Мойше и иметь тетку, совершившую такую ошибку, как эмиграция в Соединенные Штаты. «Я даже встретился позже в Красноярске с компанией студентов из Ленинграда, которых посадили за то, что они сочиняли лирические стихи вместо того, чтобы прославлять величие строителей заводов. Каждый из них получил от пяти до восьми лет, а Россия, возможно, потеряла новых Маяковских».

Я задала Жаку традиционный вопрос, как он выдерживал пытки. Признавался ли он, наговаривал ли на себя невесть что, чтобы его оставили наконец в покое? «Мне повезло. В тот момент, когда я от боли уже готов был признаться в чем угодно, я потерял сознание… А вот еще один пример моей удачи: во время одного из таких избиений истязатель нанес мне страшный удар в солнечное сплетение. Воздух перестал поступать мне в легкие, я задыхался, я пытался вдохнуть, разинув рот, но ничего не получалось. Он тем временем изготовился к следующему удару и метил совсем близко к тому же месту, но чуть в стороне. И меня осенило: я стал выть от боли, словно вот-вот отдам богу душу, когда удары были не такими болезненными. Мой палач клюнул на эту удочку. Он принялся усердно лупить по тому месту, которое исторгало у меня вопли. Радости это мне не доставляло, но тут хотя бы не было солнечное сплетение. Я поделился своей историей со старым коминтерновцем, встреченным в тюрьме; он, как я, был правоверным коммунистом, но его еще не били по-настоящему. Он возмутился:

– Ты же обманул советскую власть! Как тебе не стыдно!»

4. О допросе…

Порой его поражала собственная выносливость. Однако он знал, что границы человеческих возможностей гораздо шире расхожего представления о них и что обычные люди просто не догадываются о своей удивительной жизнестойкости. Ему рассказывали, например, про одного обвиняемого, которому не давали спать почти двадцать дней, и он выдержал.

Артур Кёстлер

Нужно признать, что в искусстве добиваться признания со времен царствования Николая I были достигнуты большие успехи и что начальники ЧК, ГПУ или КГБ обладали, что ни говори, большей сноровкой, чем граф Орлов, главный начальник III Отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии.

Клод Руа

Следователи времен Большой чистки, желая, вероятно, подбодрить подследственных, любили рассказывать им следующую историю: «Когда я учился на следователя, меня запирали в кабинет, где был один стол. В руку давали ножку от стула и заявляли: “Не выпустим, пока не получишь от стола полного признания”».

Тот, от кого Жак услышал эту историю, образцовый слуга советской власти, сумел-таки сломать ножку стула, избивая стол.

Следователь представлял собой центральную фигуру в жизни Жака и миллионов других заключенных. «Между 1917 и 1991 годами следователь – служащий госбезопасности или отдела внутренних дел – исполнял многообразные функции: собирал материал на подозреваемых, задерживал их, предъявлял обвинение, вел предварительное следствие, составлял обвинительное заключение и направлял дело в суд или в ОСО (Особое совещание). Секретная инструкция регулярно отменяла закон, запрещающий пытки, так что следователь, пускавший в ход пытки, формально не нарушал закона. Поэтому когда после ХХ съезда были реабилитированы миллионы людей, осужденных на основании признаний, полученных под пыткой, тысячи следователей, которые их пытали, не понесли наказания. Хорошим советским следователем оказывался не тот, кто выявлял правду, а тот, кто давал материал, обеспечивавший статью обвинения и наказание согласно заранее полученному указанию».

За ночные допросы следователи получали сверхурочные. Бывало, как уже говорилось, что подследственного приводили в камеру в пять утра после допроса с пристрастием, длившегося всю ночь, и до отбоя он не имел права ни отдохнуть, ни закрыть глаза. «Я до сих пор ясно помню товарищей, которые весь день молчали и даже не прикасались к утренней пайке хлеба, к пшенке, которую выдавали в полдень, и к вечернему супу. В периоды интенсивных допросов мы тощали на глазах. Мы превращались в полутрупы».

Лишение сна, которому Жак подвергался вплоть до пяти дней и пяти ночей подряд, применялось сплошь и рядом, что засвидетельствовано множеством жертв. Одновременное воздействие долгих ночных «выстоек», жажды, яркого света, страха перед неизвестностью подтачивало разум и расшатывало волю. С точки зрения системы лишение сна, разрушающее личность подследственного, обладало большими преимуществами: оно не оставляло следов и ничего не стоило. Бессмысленно было жаловаться, если подследственного никто пальцем не тронул. Побои тоже оставались без последствий: их наносили резиновыми дубинками или мешками с песком, причинявшими невыносимую боль, особенно в костях или в ногах, если били сапогами.

Следователь – это человек, коммунист, который добровольно или под давлением «отключал в себе все человеческое». Жака особенно поражала соревновательность, конкуренция, которую начальство раздувало в следователях, этих ревностных подручных системы. «Однажды я подружился с заключенным, который в прежней жизни был следователем. Он посвятил меня в подоплеку, которую раскрывать вообще-то не имел права. Оказывается, следователь, который меня допрашивал, слышал каждый день от своего начальства такие речи:

– Эх, Иван Петрович, вот в другом отделе следователь получил полное признание от ста врагов народа, а ты, сволочь, за то же время только от сорока!

И бедняга, засучив рукава, бросался наверстывать упущенное и обеспечивать шестьдесят недостающих голов под страхом оказаться сорок первым в списке собственных жертв. Один из моих товарищей по заключению, инженер-поляк, трудившийся на каком-то подмосковном заводе, нарвался на особенно гнусного следователя, который допрашивал его без перерыва днем и ночью. Внезапно ад кончился, и ему была дарована неделя передышки, после чего его перевели в кабинет нового следователя. Этот последний ему сообщил, что его предшественник был разоблачен как гитлеровский агент. Инженер вздохнул с облегчением и уже мечтал, что его отпустят на свободу. Ничуть не бывало. Новый следователь, похожий на земноводное, с тиком на левом глазу и железным зубом, измывался над ним еще ужаснее, добиваясь признания в том, что он состоял в заговоре со своим предыдущим следователем… Слыша описание второго истязателя, новый заключенный, только что помещенный к нам, долговязый нескладный парень, спросил у инженера, не было ли у того следователя шрама на подбородке… потому что он самолично арестовал накануне подозреваемого со шрамом и с железным зубом. И мы призадумались, когда же в нашей камере появится тот, кто арестовал этого долговязого. В ГУЛАГе всё постоянно переворачивалось с ног на голову и ни один следователь не знал, где он будет завтра».

На местном языке это называлось «ликвидация ликвидаторов». Самые жестокие допросы на гулаговском языке назывались «активным следствием» или «следствием с пристрастием». Такого рода «обработка» называлась «сделать из подследственного котлетку».

К психическим методам относились шантаж («посадим вашу жену»; «арестуем вашу малолетнюю дочь и пустим к ней нескольких урок»); запугивание; полная изоляция; полное отсутствие юридической информации, невозможность прибегнуть к помощи адвоката: «Шантаж – сильная мера воздействия. Под его влиянием подследственные доносили на самих себя или на совершенно невинных людей. Подвергнуть человека шантажу значит, иными словами, “подобрать к нему ключик”. Ключик – это слабое место каждого человека, то, чего он боится; органы собирали и хранили такие ключи до дня, когда нужно будет пустить их в ход».

Эти так называемые психические методы следствия применялись на протяжении всего советского периода. В середине 60-х годов, когда генеральным секретарем был Брежнев, а председателем КГБ – Андропов, началось широкое применение «специальных психиатрических средств». В отличие от прочих, они применялись исключительно к инакомыслящим.

Смерть под пытками была сравнительно редким явлением, так как следователи проходили соответственную подготовку, а в сомнительных случаях приглашали врача, который определял, следует ли прекратить пытки или же можно продолжать. Решение принимал начальник следственного отдела. В акте о смерти погибшего под пытками указывали «инфаркт сердечной мышцы».

И все-таки Жак утверждал, что не замечал в следователях какой-то особой жестокости, скорее это были ревностные бюрократы, неспособные на личную инициативу: «Если по прошествии определенного времени следователю не удавалось получить запланированные “признания”, он запрашивал начальника следственного отдела, нельзя ли “применить меры воздействия”. Начальник ставил свою подпись под документом, в котором скромно указывалось, что “специальные меры” разрешаются. Здесь не избивали кого попало просто для удовольствия, как нацисты. За все мои двадцать лет каторги я по пальцам могу сосчитать тех, кто наслаждался, мучая людей. Это не мешало огромной системе подавления человека человеком работать на полную мощность».

В первые годы советского режима для следствия не устанавливалось никаких твердых сроков. Потом был определен предел отсрочек, которые, впрочем, можно было продлевать. Во время Большого террора следствие продолжалось обычно от пяти до семи месяцев. По некоторым делам Президиум ЦИК СССР обязал следственные органы вести следствие «в ускоренном порядке», и обвиняемых «судили» и расстреливали не более чем через 10 суток после ареста. Но в тот же период были случаи, когда следствие длилось по 2–3 года. Солженицын уточняет: «Отпущенное же для следствия время шло не на распутывание преступления, а в девяносто пяти случаях на то, чтобы утомить, изнурить, обессилить подследственного и хотелось бы ему хоть топором отрубить, только бы поскорее конец»[17].

Жак добавляет к реализму Солженицына немного теоретических рассуждений: «В отношении нравственности, законности или гуманизма подобных действий позиция была ясна. Нравственно, законно и гуманно только то, что служит интересам советского государства. Согласно марксизму-ленинизму нет формальных “нравственности”, “законности”, а лишь “классовые” или “социалистические” нравственность и законность. И Ленин писал: “Для нас нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата… В основе коммунистической нравственности лежит борьба за укрепление коммунизма”. Ленин сказал также, что коммунистическая партия есть “передовой отряд пролетариата”. Этим передовым отрядом руководил Центральный комитет, который, в свою очередь, подчинялся Политбюро, то есть, в сущности, горстка людей бесконтрольно определяла, что законно и демократично, а что нет.

На протяжении всей истории Советского Союза существительное “законность”, без обязательного прилагательного “социалистическая”, допускалось официально лишь в течение очень короткого времени, после разоблачения культа Сталина. Однако очень скоро законность вновь стала “социалистической”. Так что любое нарушение советской властью ее собственных законов не считалось нарушением “законности”: ведь оно допускалось по указанию партии. А значит, жалобы пострадавших были лишены оснований. Вот и председатель КГБ в речи 1961 года заявил, что хотя “советские законы – самые гуманные в мире, но их человеколюбие должно распространяться лишь на честных тружеников, а в отношении ‹…› элементов ‹…› законы должны быть суровы, ибо ‹…› это наш внутренний враг”»[18].

И все же человечность не вполне была изгнана из камеры подследственных, в которой Жак в промежутке между двумя допросами проходил тюремную науку, мучительно ожидая конца следствия. «К пяти часам утра меня отводили в камеру, где я теоретически мог поесть вчерашнего холодного супа. Я не ел – слишком был удручен, слишком потрясен. Я ложился на пол. Сокамерники собирались вокруг меня, снимали с меня башмаки, массировали мне ноги. Всегда находился кто-то, у кого было немного денег, и он покупал сахар в ларьке; чтобы мне стало легче, мне давали кусок сахару. Из солидарности. На свое счастье, я не очень страдал, в отличие от некоторых из моих товарищей по заключению, у которых ноги покрывались язвами, так что охранникам приходилось волоком волочь их в камеры. Больше всего страдали обычно те, кто на воле занимал важные должности. Некоторые ломались очень быстро. Они до сих пор стоят у меня перед глазами, те, кто не выдержал, – студент, лейтенант, доктор, капитан…».

Жак, даром что иностранец, явно не подвергся остракизму в этот первый период, когда почти всеми его сокамерниками еще больше, чем страх, владели оторопь, чувство, что их безжалостно провели, тяжелейшее разочарование, стыд за своих. «Помню искаженное, измученное лицо Карлика, моего сокамерника, которого нещадно истерзал его следователь. Вернувшись с какого-то допроса, он кивнул на своих соотечественников и заметил, что мне, Жаку-французу, всё же легче это сносить, ведь это не моя страна».

Замечание Карлика или другого подследственного окажется той первой песчинкой, которая отложится в сознании Жака, готовя эволюцию, позволившую ему выжить и сопротивляться. Он еще, пожалуй, оставался правоверным коммунистом, но советским человеком не был. И это внутреннее размежевание постепенно приведет его к новому осознанию своей национальной и культурной принадлежности. Он не поддастся отчаянию, потому что он – Жак, француз, он будет бороться за то, чтобы вырваться на свободу и вернуться к себе домой, потому что он очень быстро становится Жаком-французом. Когда исчез весь смысл его жизни, он приник к Леонтине, маме-француженке, и она поддержала его, защитила, вдохнула в него боевой дух. Образ матери, память о ней мало-помалу вытеснили из его сознания веру в коммунизм и сопутствовали ему сперва двадцать лет, пока он оставался в когтях у НКВД-КГБ, а потом до самого возвращения во Францию, что случилось в 1985 году, спустя сорок восемь лет после Большого террора.

Но пока Жак всё еще был заперт в камере следственной Бутырской тюрьмы. Он в страхе ждал, что охранник снова назовет первую букву его имени. Когда надвигался допрос, каждого из шестидесяти подследственных охватывала паника. «Мы слышали тихий шепот охранника, сменявшийся мертвой тишиной, когда в окошечке показывалось его лицо. Он бормотал букву чуть слышно, так что одному молодому заключенному приходилось повторять ее чуть громче, обернувшись к нам».

Весь этот ритуал администрация тюрьмы соблюдала не просто так. Надзиратель или «тягач» говорил тихим голосом, чтобы никто из другой камеры не мог подслушать разговор и чтобы сидящие в одной камере ничего не узнали о каком-то заключенном, сидящем в другой камере, как было, если бы надзиратель сам назвал его фамилию и при этом ошибся камерой. Заключенным не полагалось ничего знать о своих товарищах по несчастью, сидящих в других камерах. Почему? Потому что это бы помогло им выстроить линию защиты.

Позже, в тюрьме, где находились осужденные, за этим следовали дальнейшие вопросы: «имя, отчество?» «статья?», «срок?», «конец срока?», что помогало надзирателю оценить степень опасности, которую представляет заключенный. Осужденный за непредумышленное убийство считался опаснее простого вора, но менее опасным, чем осужденный за умышленное убийство. Однако самый зачумленный из всех – это, разумеется, политический, «фраер». Добавим, что человек, чей срок заканчивается через несколько месяцев, считался менее опасным, чем тот, кому еще предстояли долгие годы отсидки.

Когда оказывались по ту сторону двери, надзиратель возобновлял опрос и проверял, соответствуют ли ответы тому, что написано в формуляре у него в руках. Два других надзирателя заламывали заключенному руки. Вперед! И заключенный, обмирая от ужаса, шагал между двумя надзирателями и никогда ни о чем не спрашивал, потому что слишком хорошо знал, куда его ведут.

С Жаком такое случалось раз пятнадцать, не больше; его торопливо волокли на допрос в адское подземелье. Он так и не признался в вымышленных преступлениях, как делали другие, но не потому только, что был крепче или удачливей, но еще и потому, что на своей секретной службе он был мелкой сошкой. Его допрашивали не так ожесточенно, как могли бы, потому что весь его отдел уже получил обвинительные заключения и приговоры: «Тот, кого били достаточно долго, непременно в конце концов сдавался». Легко было сломать человека, заставить его сказать всё, что требуется, и донести на лучших друзей. Одни держались дольше, чем другие. Но есть законы человеческой природы, и сопротивляться до бесконечности не может никто.

«Я видел, как люди сдавались даже до того, как их начинали пытать. В Бутырках был один подследственный, которому следователь пригрозил, что переведет его в Лефортовскую тюрьму, которая в то время славилась изощренными пытками и кошмарными карцерами. Видимо, он раскололся: несколько дней спустя он вернулся после долгого допроса довольно спокойный и тихий; впоследствии его никуда не перевели.

Кроме того, в камерах было полно стукачей, иначе их еще называли толкачами; их обязанностью было все время “толкать” подследственных, чтобы они признавались во всем, чего от них требовали: “Тебя будут пытать… избивать жену и детей… их сошлют в Сибирь… Лучше дай показания! Хотя бы семью спасешь…”. Особо важных заключенных даже запирали в камеры на двоих вместе со следователями, выдававшими себя за таких же подследственных, как они. И эти “толкачи” из кожи вон лезли, чтобы сбить заключенного с толку и склонить его к подчинению.

А еще было такое явление, как “хвост”: в него входили все те, кого схватили в результате какого-нибудь одного ареста; они были как хвост кометы, сперва плотный и сверкающий, потом всё бледнее и тоньше, и наконец этот хвост исчезал совсем. Чем ярче была комета, тем длиннее был тянувшийся за ней хвост. Первые арестованные занимали ответственные посты, они были связаны с высоким начальством. Добытые у них сведения позволяли “разоблачить” других, то есть сфабриковать дела на этих людей. Я был в самом конце хвоста: простой подчиненный, я замыкал список. Я интересовал их меньше. Меня не казнили и били меньше, чем других».

Так Жак признавался в том, как ему повезло. Возможно, это был просто косвенный способ выразить неясное чувство вины, преследующее тех, кто выжил.

5. Повседневная жизнь в следственной Бутырской тюрьме

Например, я бы никак не мог представить себе: что страшного и мучительного в том, что я во все десять лет моей каторги ни разу, ни одной минуты не буду один?

Федор Достоевский

«Раз в десять дней все подследственные имели право написать жалобу и подать ее во все юридические, государственные и партийные инстанции; раз в десять дней старший надзиратель спрашивал, кто хочет подать заявление. Мы молча поднимали руку, и вскоре нам приносили, как положено по уставу, фиолетовые чернила, перьевые ручки и по одному листку бумаги на каждого, размером с открытку. Подследственные старательно анализировали предъявленные им обвинения и выражали претензии на методы, которыми у них вырывали показания. Я долго думал, что эти жалобы отправлялись прямо в мусор, но потом обнаружил, что иногда к ним прибегают, чтобы сфабриковать новые обвинения».

Подобно многим другим, Жак с жаром заверял инстанции в своей невиновности во множестве заявлений, которые ни к чему не приводили. Он еще не знал, что больше полутора лет проведет в следственной Бутырской тюрьме. В сравнении с тем, что происходило до того и что его ожидало, там было не так уж и плохо. «Через некоторое время допросы совершенно прекратились. В тюрьме было вполне сносно, когда вас не допрашивали: ни страхов, ни физической боли, ни побоев». Позже Жаку открылось, что у подследственного, не обязанного работать, рацион питания, казавшийся ему весьма скромным, на 100 граммов хлеба и 10 граммов сахара в сутки больше, чем у осужденного, отказывающегося работать. Со временем к нему вернулся душевный покой, ведь его больше не мучил следователь, и оказалось, что для него, тюремного старожила, в этой жизни имеются даже изрядные преимущества.

Например, очень важен выбор места. Вообразите просторную камеру одиннадцать на шесть метров, битком набитую заключенными. Новичку достается самое невыгодное место, как правило на голом полу под откидными койками, у входа, рядом с парашей. Тот же, кто лежит на койке у окна, далеко от смрадного бачка, – баловень судьбы, и все ему завидуют. Вот почему каждый внимательно следит за освобождающимся местом, чтобы занять его, как только счастливчик, владевший им, покидает камеру вместе со своим вещмешком.

Тут на сцену выступает главное лицо, староста камеры, и задает освященный обычаем вопрос:

– Кто хочет на свободное место?

Поднимаются несколько рук.

– Давность?

Давность исчисляется с момента ареста. Кто раньше пришел, тот и имеет право на место. Чем дольше Жак здесь находится, чем больше подследственных переходят в другие камеры, тем больше у Жака давность. Постепенно он становится самым давним обитателем камеры.

«В сущности, пререканий никогда не возникало, во всяком случае во время моего пребывания в Бутырках. Правда, никаких записей не велось. Но поскольку из камеры в камеру переводили только по несколько человек, оставшиеся всегда могли подтвердить, что да, Петрова в самом деле арестовали в сентябре тридцать седьмого, а Жака в декабре. Проходили месяцы, я превращался в ветерана камеры».

Тот, кто распределяет блага и вообще возглавляет обитателей камеры, называется старостой. В 1937-м, когда Жак попал в Бутырки, старосту выбирали голосованием товарищи по заключению. Потом, в 1938-м, после очередного посещения камеры начальством, ситуация изменилась. «В принципе камеры посещались начальством приблизительно раз в две недели. В тот день, как всегда, вошел начальственный чин, все встали. Молчание. Начальник осведомился, имеются ли вопросы. Чаще всего вопросы бывали чисто технического свойства: “У нас нет тряпки для мытья пола” или “Больше десяти дней не приносили покупки из ларька” (тем, у кого были деньги, разрешалось раз в десять дней что-нибудь покупать в тюремном ларьке). О своем следственном деле не говорили, знали, что это бесполезно.

В тот день, до того как задать ритуальный вопрос, начальник спросил, есть ли в камере староста. Тот назвался:

– Это я, Сидоров Иван Петрович!

Начальник даже не посмотрел на него, быстро оглядел нас всех и ткнул пальцем в первого попавшегося:

– Вы будете старостой!

– Как прикажете, – отозвался тот, на кого указали.

Это был бывший военный, он все еще был в форме, с которой согласно правилам сорвали нашивки. Учитывая, что подследственный до всякого суда считался контрреволюционером, демократическое избрание старосты не могло быть ничем иным кроме как зловредным антикоммунистическим заговором. Мы хорошо понимали, что такого безобразия в советской тюрьме не потерпят.

Исторически старосты существовали еще в царских тюрьмах и избирались самими заключенными открытым голосованием. Староста представлял все камеры, так как в течение дня они отпирались и заключенные свободно общались. Очень скоро свободное общение заключенных в тюрьмах запретили и камеры начали запираться на круглые сутки. С этих пор старосту стали выбирать в каждой камере. С начала 30-х годов выбранного старосту должна была дополнительно утверждать администрация. Когда администрация считала это необходимым, старосту снимали и предлагали избрать нового. Со времен Большого террора во всех пенитенциарных заведениях СССР институт выборного старосты упраздняется. Теперь его назначает администрация. Потом старосты вообще отменяются, их заменяют дежурные по камере».

В общей камере, куда посадили Жака, не было особо важных персон. «Но иногда попадались исключения. Например, вместе с нами в общей камере провел сутки Ногтев, начальник Соловецкого лагеря. Это получилось из-за бюрократической путаницы. Но как правило, у моих товарищей по большой камере, так же как у меня, был первый арест. Они почти ничего не знали про советскую госбезопасность и, находясь под следствием, без опасений рассказывали о том, как их арестовали, и о жестоком обращении на допросах. Человек мало-мальски искушенный в политике придержал бы на их месте язык за зубами. Но первая скрипка Московской оперы может великолепно ориентироваться в музыкальных делах и в закулисных интригах и при этом не всегда понимать, что все мы находимся под постоянным наблюдением».

Распорядок жизни в камере был незыблем, разнообразие вносили только поверки. Подъем в шесть. Поход на оправку. Каша, суп в полдень и в пять часов. «Бутырка была единственной тюрьмой, где каждый божий день кормили пшенной кашей. Жира к ней не полагалось, так что на вкус она была как деревянная. Гречневая каша была слишком жидкая, иногда бывала и гороховая, и чечевичная. После еды мы мыли посуду и оставляли ее сохнуть на столе».

Но оставался наиболее щекотливый вопрос, касавшийся похода к местам оправки. Вся энергия начальства направлена была на то, как бы помешать заключенным общаться посредством уборной. «В какой-нибудь день, например, начальник придумывал план, как “сбить с толку противника”: первой на оправку выводилась камера 74, а за ней не 75-я или 73-я, а 60-я, чтобы заключенные не могли рассчитать, когда придет их очередь, и каким-нибудь чудом оставить друг другу записки в уборной. Сколько забот, сколько маневров, чтобы затруднить сообщение и замести следы!»

И заключенные ждали, когда изощренные фантазии мелкого начальства позволят им посетить уборную и худо-бедно облегчиться.

В этом месте, где можно было поплескать себе в лицо водой, что считалось умыванием, Жак понял наконец, почему его сокамерники заправляли брюки в носки. «Брюки в те времена были довольно широкие, и когда вы умывались, их забрызгивала вода. Чтобы не ходить с мокрыми штанинами, их заправляли в носки, и вода попадала на обувь. Таким образом я загубил мои элегантные замшевые ботинки.

Раз в десять дней нас водили в душевую, там нас ждал охранник в сером халате поверх формы, исполнявший роль цирюльника. Для бритья у него была машинка, поэтому все выглядели небритыми. Поскольку мы были подследственными, а не осужденными (пока!), то имели право носить гражданскую одежду и не брить головы. Официально, пока нас не осудили, мы не обязаны были ходить обритыми. И если долго оставались под следствием, как, например, я, то обрастали косматой гривой волос.

И тут мы оказывались перед дилеммой. Волосы символизировали свободу, и почти никто не хотел их лишиться. Если обратиться к парикмахеру, он или побреет наголо, или вообще ничего не станет делать. Но выход был найден. Поскольку экспедиции на оправку дважды в день были довольно продолжительными – на каждую из шестидесяти камер имелось только десять очков, – обросшие волосами узники, справив нужду, заходили в уголок, невидимый в окошко, и подпаливали друг другу волосы с помощью спичек. Помню одного бывшего коминтерновца, который достиг в этом деле артистизма. Для этого пользовались расческами, если они были из несгораемых материалов. Действовали крайне осторожно, тем не менее случались несчастные случаи. Однако мы упорно держались за наши химеры, за волосы свободных людей, словно и не догадывались, что на нас надвигалось.

Я с нетерпением ждал вывода на оправку: это было единственное место, где можно было вдохнуть глоток свежего воздуха. Форточка не закрывалась, разница с набитой камерой была огромная. А мы ведь жили в пространстве шесть на одиннадцать метров; до ста двадцати человек каждый день ели русский черный хлеб, от которого в кишечнике скапливались и вырывались на волю газы. Это был очень тяжелый хлеб, вязкий, как глина, от его воздействия было не избавиться никакими силами. К тому же разрешалось курить, а русские дымят как паровоз, так что дышать в камере было нечем. А в отхожее место с его всегда открытыми окнами проникало немного свежего воздуха – какое блаженство!»

Время коротали за практическими заботами, например, чинили одежду. «Когда живешь на полу, одежда изнашивается очень быстро и нужно ее латать с помощью цветных лоскутков. Камера имела право на две иголки, они были задокументированы. Если, к несчастью, одна из них пропадала, начинался обыск, а если ее так и не удавалось найти, всех ждало наказание. К слову, об одежде. Помню, что, на мою беду, у меня была красная пижама, остатки гардероба секретного агента. На каждое празднование Октябрьской революции ее у меня конфисковывали, а то вдруг я, зачумленный политзаключенный, надумаю ею размахивать в честь торжественной даты, а после праздника приходилось подавать заявление, чтобы получить ее обратно.

Чтобы подышать воздухом, мы ходили на прогулку. На это имели право все, кроме наказанных, но экспедиция была еще сложнее, чем на оправку. Теоретически прогулка длилась от десяти до пятнадцати минут, время отмеряли песочные часы в будке охранника. Но нас было слишком много, за часами мы следить не могли. По примерным подсчетам, в Бутырках во время Великой чистки находилось двадцать тысяч подследственных. Двориков не хватало, поэтому гуляли даже ночью. Камеру будили, открывали окошечко:

– Встать! Приготовиться к прогулке!

Тут все резко просыпались и начинали суетиться, срывались с откидных коек, из “метро” и с “самолетов” (настил для спанья между нарами от стены до стены). В Бутырках мы ходили по кругу парами, руки за спиной, во дворике размером приблизительно пятнадцать метров в длину и восемь в ширину; нас там было несколько десятков, как в колодце. Разговаривать запрещалось. Сверху наблюдал охранник, при малейшем нарушении всех немедленно загоняли обратно в камеры. Однажды днем я заметил летящего голубя – его арестовать было нельзя. Иногда между трещин асфальта пробивался пучок травы. Всему этому я радовался, как подаркам. От товарищей я слышал, что в Лубянской тюрьме, которая тогда была самой большой в Москве, выводили гулять на огороженную крышу».

«Метро» назывались места на полу под нарами. В эпоху Большого террора, когда Жак попал в тюрьму, заключенным часто приходилось там спать, хотя уважающий себя зэк, особенно блатной, никогда до такого не унижался. А «самолеты» – это щиты обычно из трех-четырех продольных и двух поперечных досок размером около 75 на 190 сантиметров. В перенаселенных камерах ими перекрывали пространство между двумя рядами сплошных нар, расположенных вдоль противоположных стен камеры, чтобы разместить на ночь больше народу. Сперва те, у кого не было места на нарах, залезали под нары. Когда людей было слишком много, все ложились на бок, и повернуться на другой бок мог только весь ряд целиком.

«Потом раскладывали “самолеты”, где над спящими на полу размещались валетом “летчики” на своих матрасах. Если кого-либо из спящих на полу вызывали на допрос или ему нужно было на парашу, то приходилось поднять один щит, то есть разбудить двух-трех человек. Вызванный, с одеждой и ботинками в руках, осторожно пробирался между головами и ногами спящих и одевался только у самой двери, у параши, на единственном свободном кусочке пола… Многих моих сокамерников мучали кошмары, они будили нас дикими криками. Если такому бедняге попадался не слишком злобный сосед, его можно было тихонько похлопать или потрясти, и он успокаивался».

Иногда ночью все просыпались от крика надзирателя в окошечке:

– Подъем с вещами!

Такой приказ предвещал одну из двух операций: или камеру собирались расформировать, или предстоял обыск.

«Нас, от восьмидесяти до ста двадцати человек, заталкивали в особое помещение, именовавшееся “сухая баня”, потому что там было чисто, а стены были выложены плиткой, как в бане. На охранниках были серые халаты, а арестанты выстраивались в очередь нагишом со своими узлами. Надзиратель командовал:

– Рубашку!

Ему протягивали рубашку, он прощупывал все швы, то же самое повторялось с каждым предметом туалета. Я ненавидел стоять голыми ногами на холодном полу. Поэтому когда у меня требовали носки, я протягивал ему один и стоял на одной ноге, пока он его комкал, чтобы убедиться, что я не прячу в нем недозволенных предметов. Получив свой носок обратно, я его натягивал и давал ему второй».

Эти бутырские обыски готовили Жака ко многим другим, ждавшим его в дальнейшей лагерной и тюремной жизни. Один-единственный раз, в Сибири, на исходе пятнадцатого года в ГУЛАГе, охранник приказал ему поставить обе ноги на землю. «Тут я в самом деле разозлился, потому что обыск, за неимением более подходящего места, производили в отхожем месте. Надо было стать голыми ногами на пол, пропитанный мочой. Потом до меня дошло, что этот сибирский охранник сам всегда жил в таких условиях и просто не понимал, отчего я капризничаю из-за пустяков».

Камеру тоже обыскивали от пола до потолка, искали между досками, между щитами «самолетов», заглядывали в каждую щель. «В Бутырках было почти невозможно припрятать что бы то ни было, но позже, в Сибири, я нашел кусочек жести, наточил его о цемент и сделал себе таким образом лезвие. Я охотно давал его попользоваться другим заключенным, но никто не знал, где и как я его прячу. Из подручных средств мы мастерили самые разные вещи. Из картошки, к примеру, делали клей. В Бутырках был один полковник, из казаков, у него были золотые руки, он занимался поделками и одновременно рассказывал нам разные истории о лошадях. Но запрещенные предметы сурово карались: за лезвие – десять суток карцера».

В Сибири Жак вспоминал о времени, проведенном в Бутырской тюрьме после конца допросов, чуть не с ностальгией. Большинство арестованных в тридцать седьмом были приличные люди, блатных почти не было (уголовников-рецидивистов держали подальше от городов), и сокамерники жили довольно дружно; все это облегчало тяготы заключения. Подследственные еще не расстались со своими шевелюрами, в душе у них еще теплилась надежда на оправдание, и между ними завязывались добрые отношения, служившие им опорой вплоть до дня, когда их ушлют по этапу.

6. История про слепого и кофе с молоком

ГУЛАГ – это не извращение системы, а сама система.

Жак Росси

Через какое-то время давность отсидки подарила Жаку существенную привилегию – раньше других выбирать книги в библиотеке. Раздачей книг распоряжался староста камеры. Раз в месяц открывалась дверь камеры, входил охранник со стопкой книг в руках и командовал:

– Берите книги!

Два самых крепких заключенных брали книги и клали на стол. Другой заключенный, «ответственный за культуру», читал заглавия. Поднимались руки. И тут опять играла роль давность. Жак был старожилом, а значит, имел право первого выбора: «Ответственный за культуру был человек понимающий. Среди нас были преподаватели, были очень культурные люди. И вот он не просто объявлял, к примеру: Бальзак, “Человеческая комедия”, второй том, но называл заглавия романов, часто даже вкратце рассказывал, о чем это. За книгами тянулись руки, это было трогательное зрелище. Но нас было слишком много! Заключенных было больше, чем книг!»

В Бутырках была богатая библиотека, она систематически пополнялась книгами, которые привозили вместе с арестованными. Фонды старой тюрьмы обогащались за счет частных библиотек, которые полностью им передавались. Книги были в прекрасных переплетах, из них тщательно изгонялось всё, что могло сообщить об их изначальных владельцах, зато их украшали штампами тюремной библиотеки, чтобы окончательно обезличить. Но каким сюрпризом было обнаружить на одном из томов собственноручную роспись какого-нибудь Зиновьева или Бухарина, ускользнувшую от глаз цензора! Еще не остыли следы тех, кто был расстрелян после московских процессов.

Книги оставались в камере от четырех до шести недель. Заключенные успевали ими обменяться. Когда кто-нибудь дочитывал том, он выкладывал его на стол.

– Кто хочет его читать?

– Я!

– Давность?

– Десять месяцев…

Потом десять месяцев превращались в двенадцать… четырнадцать… шестнадцать…

Среди прочих попалась Жаку «Сага о Форсайтах» в русском переводе. Книг на иностранных языках почти не было. Зато советские издательства охотно печатали переводы, снабжая их предисловиями, где объяснялось, как правильно понимать прочитанное: «Всё, что публиковалось советскими издательствами, с точки зрения НКВД было законным. В тридцатых годах было в Москве издательство “Academiaˮ, публиковавшее в русских переводах иностранных авторов – Шекспира, Бальзака, Данте, Сервантеса, Гёте, а также дореволюционных русских классиков, таких как Толстой. Тексту всегда было предпослано предисловие на несколько десятков страниц, где великих писателей оправдывали в том, что они игнорировали социальную справедливость. В таком виде цензура их пропускала. Но в основном мы располагали советскими пропагандистскими изданиями, не представлявшими особого интереса. Раз или два я напал в Бутырках на книги на французском или на немецком. Зато году в 1956-м, после ХХ съезда, в тюрьме строгого режима мне встретились немецкие и японские офицеры, которым доставляли книги на иностранных языках.

Всем кроме нескольких старых неграмотных крестьян хотелось почитать или хотя бы полистать книгу. В промежутках между официальной доставкой мы, конечно, пытались меняться. В момент, назначенный администрацией, охранник через окошечко приказывал собрать книги – и тем хуже, если кто-то не успел дочитать. Заключенные складывали книги стопками на столе, и охранник, убедившись через окошечко, что всё готово, отворял дверь и вежливо распоряжался:

– Выносите!

Книги выносили и складывали по ту сторону двери».

Делать на книгах пометки строго запрещалось. У заключенных не было карандашей, но они могли подчеркнуть что-то или оставить значок с помощью ногтя или спички. Библиотекарю поручалось проверять книги на этот предмет и, обнаружив какой-нибудь след, он ставил штамп библиотеки с указанием камеры, где была оставлена отметка. За сохранность книги несла ответственность вся камера целиком. Если накапливалось несколько штампов, указывавших на одну и ту же камеру, наказывали всех: лишали камеру книг, пока виновный не сознается – если он сознается. «Начальству удобнее наказать всю камеру, лишить книг или прогулок, потому что всё равно это не навсегда, ведь состав камер часто менялся. Плохо для системы было то, что в книге, отмеченной штампами, легко отыскивались “сомнительные” места. Как правило, отмеченные слова или отрывки содержали намеки на нынешнюю жизнь, пускай очень отдаленные, которые можно было усмотреть в книгах русских или иностранных авторов XIX века. Мы в тюрьме чутко ловили такие намеки, это были наши маленькие радости…».

Те, кто вместе с Жаком читал книги в камере следственной тюрьмы в разгар Большого террора, были довольно интересными людьми: среди других заключенных ему попадались аппаратчики – партийные и государственные деятели, военные, инженеры, студенты, дипломаты, один филателист, два эсперантиста, один глухонемой, несколько таких же, как он сам, иностранных коммунистов и один старый большевик, участник революций 1905 и 1917 годов. В книге «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!» Жак бегло описал кое-кого из них, намекнул о пережитых ими драмах, послуживших материалом для его рассказов, в которых перемешаны трагедия и абсурд.

Один из них – балтиец К.Д., в прошлом золотарь. Он оказался соседом Жака по койке, услужливым и добродушным. Когда-то он был унтер-офицером царской армии, членом большевистской ячейки, служил в ЧК, когда она только была организована, потом входил в личную охрану Ленина. О Ленине он говорил с любовью и восхищением. «Я поражен, – пишет Жак, – возникающим передо мной иным образом Ленина, весьма отличающимся от известного мне по советской пропаганде. Это уже не застывшая большевицкая икона, а скорее бог-олимпиец со всеми своими причудами. И язык К.Д. не похож на официальный: он не использует избитых штампов, например, всегда говорит “октябрьский переворот”, хотя вот уже сколько лет это называется “Великая октябрьская социалистическая революция”…»[19].

Еще один – Никифор Прозоров, колхозник из подмосковного села. Тридцать лет. Он обнаружил в газете маленькое объявление о том, что по адресу «улица Герцена, дом такой-то» требуется столяр, и решил попытать счастья. Придя по указанному адресу, он не нашел дома и обратился за помощью к милиционеру, который любезно предложил отвезти его туда на машине. Поездка закончилась… в камере Бутырок, где бедолага узнал от сокамерников, что по указанному адресу находится японское посольство. Никифор Прозоров получил восемь лет исправительных лагерей за шпионаж в пользу Японии.

А Зигфрид, молодой еврей-кардиолог из Вены, воспользовался великодушным гостеприимством, которое Сталин предлагал жертвам нацизма до заключения германо-советского пакта, и в благодарность пошел работать в одну московскую больницу, где столкнулся с негласным антисемитизмом. Поэтому он решил вместе с женой Эстер и маленькой Ребеккой, родившейся уже в Москве, переехать из СССР в США, где у него были родственники. После многих усилий, волнений, хлопот семья наконец села в поезд, направлявшийся в Латвию, в Ригу, где им предстояло сесть на корабль, плывущий в Нью-Йорк. На границе у них в несколько приемов тщательно проверили паспорта и багаж, потом тот же пограничник опять заглянул в купе и попросил Зигфрида выйти вместе с ним по делу «на одну минутку». В результате Зигфрид получил десять лет за шпионаж в пользу нацистской Германии.

Лацис был рижский пролетарий, большевик первого призыва, участник штурма Зимнего в Петербурге. Он сделал блестящую партийную карьеру и в начале тридцатых стал директором советской нефтяной компании. Приговорили его к восьми годам за так называемый контрреволюционный саботаж; позже Жак встретился с ним в лагерях.

Жак вспоминает также венгерского товарища, в Гражданскую войну сражавшегося в Красной гвардии. «Он женился на русской и не интересовался политикой. В тюрьме он носил тирольскую шляпу и усики щеткой. Ко мне он проникся симпатией и иногда угощал печеньем и черным хлебом с маслом, которые покупал в ларьке на переводы, которые ему присылали».

В Бутырках Жак, со своим рублем 167 копейками оказавшийся среди бедняков, обнаружил существование общественной взаимопомощи, о которой упоминает и Шаламов в «Колымских рассказах». «Имущие» заключенные были обязаны уделять десять процентов от того, что покупали в ларьке, в пользу «комитета бедноты». «Эти комитеты насаждались в крестьянской среде большевиками с 1918 года и сыграли мрачную роль в насильственной коллективизации, но запечатлелись в памяти многих сидельцев тридцать седьмого года, бывших партийцев, которые ввели в тюрьме эту систему дележки. Со временем начальство наложило запрет на эту практику. Тогда ее попытались заместить частной инициативой. Богатых уговаривали поделиться с бедными, и те подчинялись, хотя правилами это запрещалось, а камеры кишели стукачами. Я помню только один раз, когда заключенный отказался поделиться с товарищами. Это был бухгалтер, арестованный во время чисток; он воображал, что, помогая “политическим” (хотя он ведь и сам считался “политическим”!), совершает контрреволюционный поступок. У нас он служил мишенью всеобщих насмешек, а навлечь на себя нелюбовь сокамерников было несладко!

Итак, раз в десять дней наступал главный момент в жизни бутырских подследственных: можно было заказать товары из ларька. В камеру поступал список имеющихся товаров. Все, кто мог, готовили свои заказы и передавали их трем-четырем заключенным покрепче, обычно из тех, кто побогаче. Как только надзиратель объявлял поход в ларек, они уходили, прихватив мешки. Вообразите себе камеру на сотню заключенных, из которых каждый заказывает один-два килограмма хлеба, по девяносто копеек кило, и это еще не считая отдельных счастливчиков, покупающих что-нибудь еще. Когда гонцы возвращались, они складывали всё это богатство на стол, и комбед приступал к раздаче. И вот, когда мои сокамерники получали перевод, я тоже имел право на какую-то небольшую часть хлеба и сахара. Кроме того, некоторое время пожилой сосед по койке, у которого был больной желудок, покупал себе в ларьке белый хлеб, а положенную ему порцию черного отдавал мне. Другие “счастливчики” уступали мне свой суп. Я был молод, аппетит у меня был отменный, я съедал всё».

Часто дружба между заключенными прерывалась из-за переводов в другие камеры. Эти переводы как раз и были задуманы для того, чтобы препятствовать возникновению прочных отношений между людьми. С точки зрения властей, такие связи могли только способствовать организации контрреволюционных групп, имевших целью не иначе как ниспровержение советской власти.

В Бутырках Жак открыл для себя явление, представлявшее, на его взгляд, самую суть советской системы: это «туфта», жульничество, притворство. «Ложь – это что-то вроде кровообращения. Слово “заключенный” заменяют “формуляром”, “политзаключенного” – “врагом народа”. Вот и всё, что требуется! На всех уровнях сплошное вранье». По прихоти переводов из камеры в камеру Жак несколько раз встречал людей, участвовавших в переписи населения 1937 года; эта перепись была впоследствии аннулирована, объявлена не имевшей места и вообще не упоминалась, Почему? Да потому, что она выявила в СССР сто шестьдесят два миллиона жителей, а Сталин в 1934 году объявил, что благодаря исключительно быстрому развитию страны население ее достигло ста шестидесяти восьми миллионов. Некоторые из статистиков, производивших слишком точный подсчет, были затем казнены. Кое-кого Жак встречал позже в ГУЛАГе. В 1939 году была создана новая, не столь честная комиссия по переписи населения, и ей повезло больше: она обнаружила и зафиксировала на бумаге недостававшие шесть миллионов. Вот вам пример туфты.

Слово «туфта» еще в двадцатые годы появилось в языке уголовников-рецидивистов. Оно происходит из сокращения ТФТ, что изначально значило «тяжелый физический труд», а затем стало расшифровываться как «техника учета фиктивного труда», и эта техника была, разумеется, сплошной фальсификацией.

Жак утверждает, что этот термин отсылает к понятию, на котором зиждется вся советская экономика и – шире – советская система. Идеалы марксизма-ленинизма были неосуществимы, а Сталин объявил, что эта утопия и есть правда, и вся страна была вынуждена прибегать к туфте, то есть к вранью, чтобы подтвердить вранье партийного руководства. Один из сокамерников Жака, успевший побывать в тюрьме у нацистов, освобожденный советскими войсками, а затем арестованный уже советскими властями, в разговоре с Жаком резюмировал это таким образом:

– Гестапо пытало меня, чтобы я сказал правду. НКВД – чтобы соврал.

Как объяснить французским читателям, что в советской системе человек – это только орудие государства, а отнюдь не наоборот? «Чтобы описать всю эту муть, принятую в коммунистическом мире, для тех, кто всегда жил в демократическом мире, где есть законность, я люблю рассказывать историю про слепого. Слепой сидит в кафе с приятелем, зрячим. Зрячий заказывает кофе и обращается к слепому приятелю:

– Тебе тоже кофе?

– Конечно, – отвечает слепой, принюхиваясь, – пахнет очень вкусно.

– Черный или с молоком?

– С молоком? Что такое молоко?

– Это такая жидкость.

Слепой знает, что такое жидкость, он делает жест, как будто открывает кран. Зрячий уточняет:

– Это жидкость, но она белая.

– Белая? А что это?

Зрячему это начинает надоедать.

– Ну, лебедь белый.

– А что такое лебедь?

– Птица с изогнутой шеей.

Слепой знает, что такое птица. Знает курицу, воробья, но с изогнутой шеей?

– Изогнутая – это как?

Зрячий кладет ему руку на локоть и разгибает его руку, а потом сгибает.

– Теперь твоя рука согнута.

И тут слепой кричит:

– Понял! Кофе с молоком, будьте добры!

Когда мы разговаривали о советской жизни, собеседник иногда думал, что всё понял, но на самом деле попадал впросак. И вообще, что такое молоко?»

В следственной Бутырской тюрьме хватало и интеллектуальных занятий, и культурных развлечений. Хватало и умелых организаторов из числа заключенных: «Мы обменивались опытом жизни за границей; я пересказывал французские романы, рассказывал о своих поездках, описывал города, памятники, музеи. Кто-то еще передавал содержание книги, которую только что прочел, не забывая, впрочем, дать ей марксистско-ленинскую трактовку. У нас даже были лекции по истории, разумеется, с официальной точки зрения; никто не хотел рисковать дополнительным приговором. Возможно, поэтому находилось мало желающих поговорить о философии, это было слишком опасно».

А кроме того, вместе с новичками в камеру проникали новости из внешнего мира. С прибытием каждого новенького разыгрывался один и тот же сценарий: недавно арестованный подследственный легко узнавался по бритому лицу и неистрепанной одежде, разительно отличавшейся от латаных-перелатанных лохмотьев, в которых щеголяли старожилы. У новенького и волосы были нормальной длины. Но главное – он знал последние новости, и все собирались вокруг него. Всё еще шла война в Испании, а большинство подследственных были правоверными коммунистами; их волновало положение республиканцев, которых СССР поддерживал, а географию они знали наизусть и без карты. Новичок сразу сообщал:

– Только что пал Теруэль!

Все помнили, что это за город, и среди так называемых «врагов народа» воцарялось уныние: они по-братски солидаризировались с испанскими коммунистами и республиканцами.

Другой объявлял о роспуске Коминтерном компартии Польши. В камере находилось много поляков. Их партия была обескровлена арестами больше всех остальных. Каждый терзался вопросом о причинах этого роспуска, но остерегался высказать малейшие сомнения насчет партийного решения.

А кроме того, в те годы шли большие процессы. В марте 1938 года разыгрался третий московский процесс, тот, на котором судили «антисоветский правотроцкистский блок». Вместе с разными слухами в камеру, где сидел Жак, просачивались имена Бухарина, Рыкова, Раковского, Крестинского, Ягоды. Шепотом передавали, что казнен двадцать один человек. Что Крестинский единственный опроверг свои прежние показания (вырванные у него под пыткой знаменитым прокурором Вышинским). Что председатель немедленно объявил перерыв в заседании, после чего Крестинский вернулся к своим первоначальным показаниям.

Эти люди, многие из которых каждую ночь подвергались пыткам, если и делились своими страхами и тревогами, то разве что шепотом. Теруэль пал… Польская компартия разогнана… Бухарин сдался… А что же будет со мной? Проходили месяцы, прошел год. Жак-француз всё еще ждал суда. Он не знал, что никакого суда не будет – на него сразу обрушат приговор. Возможно, он уже об этом догадывался. После Зиновьева и Каменева, после Пятакова и Серебрякова, а теперь еще и Бухарина, и Крестинского… Но нет. Несмотря на все сомнения, спустя год и четыре месяца предварительного заключения Жак по-прежнему был внутренне убежден, что судьи признают его невиновным. Но ведь его случай не единственный! Понемногу до него стало доходить, что большинство его сокамерников – такие же враги народа, как он сам, что они виновны не больше, чем он. Он ждал правосудия. Теперь уже не только для себя, но и для своих товарищей.

7. Приговор: переходим к практике

На нет и суда нет, а есть Особое совещание.

Популярная поговорка тридцатых годов

7 апреля 1939 года, спустя шестнадцать месяцев после ареста, Особое совещание приговорило Жака к восьми годам ГУЛАГа. Особое совещание, сокращенно ОСО, – это внесудебный орган госбезопасности, выносящий приговоры в отсутствие обвиняемого. Одновременно с приговором Жаку, в тот же день, на том же заседании и под тем же номером протокола были вынесены приговоры еще шестистам обвиняемым. И Жак с тем же конвоем, что шестьсот его товарищей по приговору, был отправлен на восток, в Сибирь.

За месяцы, проведенные в камере подследственных, Жак успел немного освоиться; он знал, какая волна приговоров обрушилась на его сокамерников. Один за другим возвращались они в камеру после объявления приговора. «Некоторые возвращались молча, с застывшими лицами, и вопросов им мы не задавали. Другие были так потрясены глупостью, избитостью, лживостью мотивировок судебного решения, что не могли сдержать обуревавших их чувств. Нас было больше шестидесяти, и каждому казалось, что его окатили помоями. Между собой мы шептались:

– Это катастрофа в истории социализма. Вероятно, это заговор в недрах НКВД. Почему ЦК не вмешивается?»

Жак помнит почтенного директора школы, которого в последний раз вызвали к следователю и прочли ему его дело. Самым тяжким обвинением против него было свидетельство его сотрудника: «Когда он читал в прессе об успехах социализма, он не выражал радости». И директору дали десять лет. Но Жак-француз был упрям: «Временами я отдавал себе отчет, что дело мое швах, что я пропал. И все-таки мне не верилось… Я думал: это слишком глупо, это несерьезно, этого не может быть, меня освободят. Надо держаться, надо держаться».

Жак еще верил, что доброжелатели пытаются его освободить. Может быть, тот начальник, который желал ему добра и стер из личного дела следы его пребывания в Европе с заданием? «Срок моего следствия был намного дольше обычного. Как правило, в следственной тюрьме люди проводили от двух до восьми месяцев. Важные персоны – те могли задерживаться и дольше, потому что им сочиняли железобетонные обвинительные акты, чтобы легче было вынести расстрельный приговор. Но это был не мой случай. И много месяцев меня не допрашивали и не пытали. Так что у меня были основания надеяться, что меня освободят. Позже, когда я вышел из ГУЛАГа и почитал исследования об этом периоде, я подумал – непохоже, чтобы мои начальники хлопотали о моем освобождении. Они обо мне забыли, и мое личное дело осталось в когтях у бюрократов, а уж эти ничего не забывают. А потом мне вынесли приговор, а это уже необратимо!»

Жак, таким образом, ждал в Бутырках больше шестнадцати месяцев – и вот его час пробил. Расследование (на самом деле это была карикатура на расследование) считалось оконченным. Не было суда, не было разбирательства. Только допросы, избиения, пытки. И долгое ожидание. Потом Жака препроводили к чиновнику в штатском, который усадил его за стол и дал ему ознакомиться с его делом. Эта процедура, по закону обязательная, была пустой формальностью. Фальсификация показаний была обычным делом. Стоило ли выдерживать пытки, если в конце концов показания подправляет следователь? Но с этим Жаку не пришлось столкнуться. Зато он получил доступ к показаниям «извне», благодаря которым его «разоблачили». «Там были показания двух людей, которых я смутно знал. Одни дала русская, работавшая в службе Коминтерна; я знал ее мужа, я с ними немного общался; раз или два они меня приглашали к себе. Другие показания исходили тоже от русской из службы международных связей. Содержание их свидетельств было самое что ни на есть расхожее: “Сын буржуазных родителей… говорит на многих языках… это подозрительно…” или “Я не уверена, что он правильно указал имя своего отца”. Позже, набравшись гулаговской мудрости, я понял, что этим людям наверняка угрожали, что их запугивали, и ведь они показали на меня самый минимум того, что от них требовалось, просто чтобы избежать той же судьбы». К этим свидетельствам добавлялись показания одного из начальников – не того ли, который, по ощущениям Жака, был им недоволен? Звали этого начальника Борис. По словам Бориса, секретный агент, происходящий из богатой и высокопоставленной семьи, владеющий многими языками, представляется опять-таки весьма подозрительным. Годы спустя, в Сибири, некий ревностный чиновник по фамилии Павлов попытается воспользоваться этими показаниями, чтобы получить от Жака показания на самого Бориса.

После того как Жак ознакомился со своим не слишком вразумительным делом, чиновник дал ему прочитать постановление ОСО, представлявшее собой выдержку из протокола заседания. Жак, точно как Александр Солженицын несколькими годами позже, попросил дать ему прочесть содержание документа, решившего его судьбу. Чиновник велел ему расписаться. Он отказался.

– Это не имеет никакого значения, – бросил ему бюрократ, – за вас распишется надзиратель.

Жак расписался. Если бы он не стал этого делать, чиновник написал бы попросту: «С решением ОСО ознакомлен», а надзиратель подтвердил бы это своей подписью.

Бланк «выписки из протокола» был немногим больше открытки. Сверху – отпечатанный заголовок: «Особое совещание при народном комиссаре» (ОСО), ниже слева: «Слушали», а справа: «Постановили». Под «Слушали» были напечатаны на пишущей машинке имя и фамилия Жака, отчество, год рождения, национальность, то есть этническая принадлежность – француз, партийная принадлежность, место работы и должность. Официально Жак никогда не был членом советской компартии. Он никогда даже не начинал процесса перевода из польской партии в советскую, хотя для него, агента разведки Красной армии, это было бы вполне обоснованно. Но с 1934 года начались чистки сперва в партии, потом в госбезопасности, и большая часть переводов из братских компартий в советскую была приостановлена.

Под строкой «Постановили» – мотивировка и срок наказания – стоит запись: «За шпионаж в пользу Франции и Польши». Он приговаривается к направлению «в исправительно-трудовой лагерь на срок восемь лет. Статья 58-я». Сегодня Жак рассуждает о бюрократической абсурдности избранных мотивировок: «Позже я встретил в ГУЛАГе человека, который решил схитрить и признался в том, что состоял на службе у Никарагуа, в надежде, что власти почувствуют нелепость обвинения и его отпустят. Но это крошечное государство на другом краю земли, несмотря на всю его экзотику, не устроило следователей. В высших сферах Никарагуа никого не интересовала. Моего товарища принялись избивать, чтобы он признал себя шпионом… Японии! Так в ту эпоху понималась политкорректность».

Читая свой приговор, Жак чувствует, что задет за живое. Всё это производит на него, как он говорит, «неизгладимое впечатление», но в глубине души он все еще не верит. Просто недоразумение еще не разъяснилось. Жаль, но это значит только то, что его невиновность будет установлена позже. Подобно тому как для отцов коммунизма химера воплощения в жизнь коммунистической утопии всё дальше отступала к горизонту, так для Жака постоянно отодвигалась вдаль химера его оправдания, пока наконец он не осознал всей огромности обмана. Но в тот момент, когда его, пламенного революционера, осудила, можно сказать, сама Революция, ему еще очень далеко было до этого осознания, и пока до его сведения доводят приговор, его переживания еще озарены надеждой. Возможно, Жак, искушенный в восточных техниках отстранения от происходящего, говорил себе, что подхвачен катастрофическим вихрем, который куда огромней судьбы отдельного человека.

Поздним вечером его препроводили обратно в камеру. Там было не повернуться от тесноты, и всех этих людей тоже осудили без явки в суд, по тому же протоколу. «Все по 58-й статье. Но у меня пункт 6, то есть шпионаж. А были еще пункт 7, означавший контрреволюционный саботаж, пункт 8 – террор. Большинство, как я, получило восемь лет. Некоторые, очень немногие, – пять лет. И один человек, понимаешь, один-единственный из всего конвоя, из шести сотен, отбывших на восток, получил всего-навсего три года, мы узнали об этом из переклички, которая повторялась все время, как молитва, с упоминанием срока, “восемь лет”, и это звучало как “аминь”».

На следующее утро всех обитателей камеры вызывали по пять человек и переводили в другое здание. Там оказалась уже толпа таких же, как они, общим счетом шесть сотен осужденных в один и тот же день по пятьдесят восьмой жертв Большого террора, который за два года отправил в лагеря миллионы и убил около семисот тысяч человек.

Начались бюрократические процедуры, первым делом выдача вещей. Жак был одет все в тот же европейский костюм, когда-то шикарный, а теперь совершенно неуместный и вконец изношенный. Замшевые ботинки разваливались: во время умывания на них лилась вода, замша потрескалась. «Они никак не годились для ГУЛАГа. Надо бы мне обратиться в фирму-производитель. Я не стану подавать рекламаций, а так, по-дружески, дам кое-какие советы, чтобы предотвратить порчу обуви в определенных обстоятельствах». У Жака еще сохранилась парижская шляпа, и один совсем молоденький арестант умолял ему ее продать. Жак подарил ему эту шляпу. «В момент перевода из Бутырок в лагерь заключенные, которым было нечего надеть, имели право купить у администрации старую одежду. Я подарил парижскую шляпу, потому что один товарищ по камере со смехом заметил, что там, куда я еду, она будет, пожалуй, неуместна. Он же подарил мне темно-синюю шапку с желтой окантовкой, купленную в тюремном ларьке. Это был отравленный дар: в дальнейшем выяснилось, что это старая модель милицейской шапки, о чем мой товарищ, иностранный коммунист, не подозревал». Жак отделался от громоздкого «шпионского» чемодана, но оставил зимнее пальто верблюжьей шерсти, предназначавшееся совсем для других путешествий.

Один из его попутчиков, немецкий коммунист, пошутил: «Теорию марксизма-ленинизма мы уже изучали. Теперь переходим к практике». Жак не вполне оценил эту остроту. Но он был уже не тот, что в момент ареста. Он по-прежнему уверен, что его невиновность будет признана, но теперь он верит, что его товарищи по несчастью тоже невиновны: «Я по-прежнему думал, что этого не может быть, что это безумие прекратят и нас всех выпустят. Немецкий товарищ был пролетарием. У рабочих чувство реальности вообще развито больше, чем у опасных интеллектуалов. Я метнул на него неодобрительный взгляд. Я знал не хуже других, какая практика нам предстоит: валить лес, работать в шахтах, строить железные дороги в самых гиблых местах на земле. Для “исправления” заключенные занимались общественно-полезным трудом, на который никто бы не согласился добровольно. Я это знал… но как-то не относил к себе самому».

Наконец, спустя шестнадцать месяцев, проведенных в Бутырках, ворота тюрьмы распахнулись перед Жаком, но его путь лежал не на свободу, а в «архипелаг»: концентрационные островки этого архипелага, разные тюрьмы и лагеря, были рассеяны по территории СССР по старой традиции, шедшей еще из царской России, и Жаку, хотя он этого пока и не знал, предстояло путешествовать по ним два десятилетия. Воронок, увозивший осужденных на вокзал, был не похож на тот, что возил арестованных в МВД, на Лубянку. Этот не притворялся грузовичком, развозящим продукты. Он был весь темно-зеленого цвета. На нем не было никаких аппетитных надписей, как на том, первом. Никакого тебе «Хлеба» или «Мяса»: сразу видно, что везут каторжников.

«Машины для перевозки осужденных никак не камуфлировали. Еще во время ареста я заметил один из этих огромных пятитонных воронков, о которых мне потом рассказали, что в них перевозят семьи. В некоторых случаях в них грузили всё, что было в доме, включая мебель. Когда не было ни бабушки, ни тетки, ни другого родственника, который мог бы остаться с детьми, детей тоже увозили. Милиция заранее знала, что обнаружит в квартире, где будет производить арест, и иногда брала с собой женщину-энкавэдэшницу, чтобы она занималась детьми во время перевозки. Согласно декрету 1935 года, с 12 лет дети уже годились для ГУЛАГа. То есть их можно было вполне законно арестовать как сыновей и дочерей врагов народа. Самых маленьких отправляли в детдом. Им меняли фамилии – для их же блага. Сыну Берии, например, в 1953 году дали украинскую фамилию. Так что найти родственника впоследствии удавалось только чудом».

Отныне Жак и все его товарищи по несчастью из обычных граждан, к которым обращаются «товарищ», превратились в «зэков». На перекличке Жаку полагалось называть фамилию, имя, отчество, дату рождения, 58-ю статью, по которой его осудили за контрреволюционную деятельность, и пункт, уточняющий характер преступления, а также срок, восемь лет, который ему присудили. РОССИЖАКРОБЕРТОВИЧДЕСЯТОЕОКТЯБРЯТЫСЯЧАДЕВЯТЬСОТДЕВЯТЫЙСТАТЬЯ ПЯТЬДЕСЯТВОСЬМАЯПУНКТШЕСТОЙВОСЕМЬЛЕТ. Слово «зэк» произошло от сокращения з/к, что значило «заключенный каналоармеец», первоначально оно применялась к заключенным – строителям Беломорканала в 1931–1933 годах, а затем ко всем заключенным вообще. «Хороший зэк – мертвый зэк», – гласила поговорка, возникшая в тридцать седьмом году, в пору Большого террора. Чтобы опровергнуть ее, Жаку понадобилось много сил и упорства.

8. В неизвестном направлении

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты всё та ж, моя страна,

В красе заплаканной и древней.

Александр Блок

Они катили то сквозь летнюю сырую духоту, то сквозь пронизывающий зимний холод, без воздуха, без воды, питались только куском черного хлеба и тощей селедкой, от которой потом долгие часы и дни хотелось пить еще больше. Жак был одним из сотен и тысяч, преодолевавших той весной 1939 года бесконечные пространства в вагонах, придуманных министром внутренних дел Николая II, Столыпиным, чтобы перевозить русских крестьян, давно уже не крепостных, в Сибирь, где им предстояло осваивать новые земли на пользу империи. Это были вагоны для перевозки скота и инвентаря, но половина каждого вагона была приспособлена для людей.

Коммунистический режим преследовал те же цели, но с царского времени столыпинские вагоны сильно изменились. Окна забрали решетками, а в том отделении, где семьдесят пять лет тому назад располагались в относительном комфорте четверо крестьян, теперь ехали тридцать арестантов. Жака швырнули в один из составов, стоявших на запасном пути вдали от вокзала, чтобы ничьи нескромные глаза не заметили, как зэки садятся в вагоны. Посадка и высадка осужденных производились далеко от обычных пассажиров, и видели их только стрелочники и путевые обходчики, не смевшие никому об этом рассказать. Жака и всех остальных погрузили в вагоны прямо из воронков.

Представим себе молодого Жака, входящего в столыпинский вагон. Одежда на нем та же, в которой его арестовали, а на голове нечто странное – милицейская шапка, о происхождении которой он не подозревает. Костюм неплохо выглядит, учитывая полтора года ношения в камере. Замшевые башмаки в самом плачевном состоянии. Жак не расстается со своим лондонским темно-коричневым пальто из верблюжьей шерсти, которое там, куда он едет, будет вызывать у окружающих то зависть, то любопытство. «В одной транзитной тюрьме повстречались мне три эскимоса, гадавших, из меха какого зверя сделано мое пальто. Они щупали ткань, раздвигали ворс, потом обнаружили шов… и решили, что это был какой-то необыкновенный зверь! Вот как тюрьма расширяет наш кругозор!» Жак еще носил это пальто в первый свой месяц в Дудинке. Осенью он спрятал его под доской в бараке, и его оттуда украли. Позже он обнаружил свое пальто на вольнонаемном прорабе, купившем его у уголовника. В ГУЛАГе происходил непрестанный круговорот людей и вещей!

А великолепный чемодан с желтыми углами, который должен был сопровождать его на задание, он с разрешения начальства послал подруге, Валентине С. «Мы имели право пересылать свои вещи родным и близким, только вещи, без письма. С какой стати таскать за собой тяжеленный чемодан с наклейками роскошных европейских отелей, набитый кучей одежды? А Валентина хотя бы поймет, что случилось, и, может быть, продаст мои вещи. Я поступил правильно. В конвое был один американец с прекрасным кожаным чемоданом; когда мы прибыли не то в пятую, не то в шестую пересыльную тюрьму, его конфисковали надсмотрщики во время обыска. Заподозрили, что у него там бритва с лезвиями. В дороге нельзя было иметь при себе ничего твердого и жесткого».

Сперва Жак просто хотел доставить удовольствие Валентине. В чемодане были прекрасные костюмы, сшитые на заказ в Англии. Их можно было продать за хорошие деньги. Жак по-прежнему был уверен, что будет оправдан, поэтому он даже не подумал, какой опасности ее подвергает. А ведь о Хулите, своей невесте-испанке, он подумал и ничего ей не послал. «Хулита была иностранка и рисковала больше Валентины! Я хотел доказать, что наши отношения прерваны, чтобы ее защитить. Какое облегчение я испытал позже, когда узнал, что ей удалось уехать из СССР!» Но впоследствии, когда Жак лучше понял макиавеллизм советской системы, он пожалел, что послал вещи Валентине. Спустя десять с лишним лет, как только это стало возможно, он попросил одного освободившегося товарища по заключению навести справки о судьбе этой молодой женщины и передать ей его извинения. В силу неслыханной удачи Валентину С. не тронули, но она пожаловалась посланцу Жака, что подарок больше расстроил ее, чем порадовал, поскольку она понимала, какая судьба постигла отправителя. Еще позже, теряясь в догадках, Жак задумался, не потому ли Валентину пощадили, что она была информатором НКВД.

В каждом купе вагона вдоль обеих перегородок имелись нары в четыре этажа. В том отсеке, где очутился Жак, их было двадцать восемь человек на пятачке в девять квадратных метров. Все должны были лежать головой к решетке, выходившей в коридор, чтобы надзиратели через решетку могли ясно видеть каждого.

Арестанты ехали лежа, потому что встать было негде. Вдоль обеих перегородок купе над полками для сидения имелись трехъярусные полки для лежания. Пространство между каждой парой полок было перекрыто, так что получалось три сплошных помоста, один над другим. Первые, кто вошел, устраивались на уровне обычных вагонных сидений. Стоять было невозможно, потому что между помостами оставалась совсем узкая щель. Сидеть тоже было невозможно – по тем же причинам. «На самом верху было страшно жарко и нечем дышать, потому что никакой вентиляции не было. В одно купе, рассчитанное на четверых лежащих или восьмерых сидящих, удавалось затолкать до тридцати человек».

До отправки или прямо в вагоне арестантам выдавали сухой паек: семьсот граммов черного хлеба и одну селедку в день на человека. Поить заключенных входило в обязанности конвоя, но воду конвоирам приходилось таскать ведрами с вокзалов во время остановок; одного ведра еле хватало для одного купе, и раздача занимала много времени, потому что конвоир приносил по одной кружке, чтобы эту кружку не украли. Семь купе по тридцать человек – всего двести жаждущих, а за одной кружкой легче присматривать, чем за несколькими, поэтому воды доставалось заключенным мало. Бывало, что пассажиры столыпинских вагонов ехали по десять суток подряд без передышки в тюрьмах. Но обычно заключенных, отправлявшихся в более отдаленные места, раз приблизительно в три дня выгружали в пересыльные тюрьмы.

На одном конце столыпинских вагонов, иначе называемых вагонзаками, был туалет для конвоиров, на другом – для заключенных. Из-за перегруженности вагона их водили туда один раз вместо положенных двух. Надсмотрщик выводил заключенных по одному из купе, быстро запирал за ними двери и заставлял бегом бежать в конец вагона в туалет, не имевший дверей. Так же обходились и с женщинами, которых тоже охраняли надзиратели-мужчины. «Надзиратель должен был всё время видеть, что происходит. Нужно было торопиться, потому что сотни людей ждали своей очереди. Добежать, присесть – “живо, живо”. Вымыть руки было невозможно. Ни мыла, ни полотенца. Потом заключенный возвращался к себе в купе-камеру и пролезал на свое место между другими людьми прямо в изгвазданной обуви, теперь грязь будет сочиться вниз всю дорогу.

И посреди всей этой неразберихи, всей этой паники я видел, как люди добывали клочок бумаги и ухитрялись нацарапать: “Я жив… еду в лагерь”. Они складывали листок треугольником в подобие конверта, надписывали адрес своей семьи и, обманув бдительность охраны, бросали треугольник в дыру в туалете. Поразительно: несмотря на самый пик сталинского террора, дорожные рабочие, путевые обходчики, найдя такой треугольник, рискуя головой, опускали его в почтовый ящик. Марок не наклеивали – письмо без марки в России традиционно оплачивает получатель. Позже в лагерях я с изумлением узнал, что клочки бумаги, выброшенные через дыру в отхожем месте, почти всегда доходили до адресата и отправители получали ответ. Вообще говоря, мы не знали, куда нас везут. Но в тот момент, когда эскорт передавал арестантов в руки надзирателей пересыльной тюрьмы, они иногда успевали прочитать на конверте со своим личным делом адрес и пункт назначения и сообщить эти драгоценные сведения родственникам. Позже, когда я был в Норильске, мне удалось послать письмо Хулите, в этом письме я советовал ей съездить повидаться с братом, что означало – уехать из СССР. К счастью своему, я получил от нее ответ, который меня успокоил. В конце концов ей удалось, в отличие от многих испанских революционеров, избежать ареста и уехать из страны».

В первом своем столыпинском вагоне Жак путешествовал исключительно в обществе других «политических», всех их приговорило одно и то же ОСО, в один и тот же день, по одному и тому же протоколу. «В этих вагонах были только бывшие подследственные из Бутырок. Все – пламенные коммунисты. Общность судьбы связала нас довольно прочными узами. Мы были особой кастой, гулаговским “Мейфлауэром”. Почти все прошли через кошмарные допросы. Вместе ждали суда. И теперь вдруг мы ехали в полную неизвестность. В подавляющем большинстве мы были приговорены впервые. Лагеря! Мы мало о них знали – только что они предназначены для врагов народа и вполне подходят для этой цели. Но человеку свойственно надеяться. Может быть, в лагере мы сможем подать прошение о пересмотре дела. И мы будем на свежем воздухе. И мы примем участие в строительстве коммунизма. Многие жалели, что все месяцы, проведенные в тюрьме, зря тратили время, которое могли употребить с пользой на созидательный труд. На нас повеяло ветерком надежды».

Такую наивность трудно себе представить. Но Жак уверял, что всё так и было. Многие его товарищи и он сам продолжали во что-то верить. Он настаивал на сравнении пассажиров столыпинских вагонов с эмигрантами, плывшими на палубе корабля в Новый Свет. Конечно, пренебрегая осторожностью, некоторые арестанты не удерживались от восклицаний:

– Но это же неразумно! Почему ЦК не знает, как с нами обходятся?

Однако они привыкли доверять партии, повиноваться и в большинстве не понимали, что их ждет, а потому сами подставляли шею под жертвенный нож. Такие настроения преобладали среди заключенных, впервые ехавших в лагерь, то есть почти среди всех.

«Что они знали о своем будущем? Великая чистка была неожиданной, немыслимой, невообразимой и для нас, и для всех коммунистов Запада. Мы все хотели верить в неминуемое осуществление нашей прекрасной коммунистической мечты. Когда нас затолкали в тесные вагоны и куда-то повезли, мы страдали не только от того, что превратились в арестантов. Мы начинали понимать, что дело обстоит куда хуже, что всё это выходит за пределы личных драм, неизбежных во времена воплощения в жизнь замыслов, которые перевернут мир. Но напрасно мы твердили русскую пословицу “Лес рубят, щепки летят”, приходилось признать, что дело не в щепках, а в деревьях, что вырубают целый народ. Спустя десять с лишним лет, возражая на разоблачения Кравченко касательно Советского Союза, Мари-Клод Вайян-Кутюрье утверждала, что ГУЛАГ, что ни говори, остается самой гуманной в мире системой перевоспитания правонарушителей. Жаль, что она сама не побывала в ГУЛАГе! Я выбрал в качестве примера Мари-Клод Вайян-Кутюрье, потому что меня уверяли в ее искренности. Сколько же мыслителей из Латинского квартала упрямо старались сохранить на глазах повязку, в то время как наши глаза уже открывались!»

Но пока верные коммунисты, теснившиеся в столыпинском вагоне, еще, на свое несчастье, не прозрели, им не очень-то хотелось слушать немногих попутчиков, успевших побывать в ГУЛАГе и ехавших туда во второй и в третий раз. «Эти-то знали и готовы были поделиться с нами своим знанием, но мы считали, что они преувеличивают. Мы отвергали любую правду, разрушавшую нашу прекрасную утопию».

Жак запомнил некоего Розенберга, польского еврея, учившегося во Франции. «Его недавно выпустили из лагеря, где он отбыл десятилетний срок. Теперь ему припаяли новое дело. Хотели подвести под расстрел? У него была такая мысль. Его скупые рассказы открывали нам жестокость, царившую в лагерях, но мы были глухи».

Все эти неопытные «политические», объявленные врагами народа, на первом перегоне еще оставались в своей среде. Пока они еще словно были ближе к Москве, чем к сибирским или арктическим лагерям. Они еще не оказались в соседстве с блатными. Но в первой же пересыльной тюрьме их единство дало трещины. Арестантов перемешали, распределили по разным направлениям. Им предстояло расстаться; в будущем некоторые из них встречались опять, на каком-нибудь вокзале, на пересылке, в богом забытом месте. Но встречаясь, они всегда вновь чувствовали ту бутырскую общность, единство пилигримов на «Мейфлауэре». Сейчас им предстояло ехать дальше в обществе уголовников, урок, которые часто оказывались бессовестными скотами. «Они воровали всё что ни попадя. У меня сразу стащили мой французский костюм и пиджак. Нас били, на нас плевали, на нас мочились. И ничего нельзя было поделать!»

Григорий Дмитриевич, один из героев книги «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!», ехал в другом поезде. Жак встретился с ним много позже, в 1953 году, в Александровском централе в Восточной Сибири. Григорию Дмитриевичу не посчастливилось путешествовать в столыпинском вагоне. Но он проделал тот же долгий путь с партией заключенных, подхваченных ураганом тридцать седьмого года. «Григорий Дмитриевич, бывший одесский докер и большевик с 17-го года, верил в Ленина и Сталина, как его покойная мать верила в Бога. ‹…› Он был крепок и долго сопротивлялся. Понадобилось два года допросов, несколько выбитых зубов и сломанных ребер, чтобы по всей форме приговорить его к пятнадцати годам. ‹…› “Когда я оказался в вагонзаке, – поделился он со мной однажды, – я понял, что партия решила отправить на Дальний Восток своих самых испытанных членов, чтобы отразить заговор японских империалистов, раскрытый нашими органами. Задумав перехитрить японскую разведку, мудрая партия постановила завезти нас туда под видом обычного этапа заключенных, а чтобы все выглядело достоверно, нам пришлось пережить испытания, предназначенные настоящим врагам народа”…»[20]. Когда Григорий Дмитриевич рассказывал об этом Жаку, он был беззубым инвалидом, но веры не утратил.

Переезд из Москвы в Красноярск длился бесконечно; останавливались в пересыльных тюрьмах, где заключенные иной раз застревали на долгие дни, а то и на месяцы, не зная причины; возможно, терялись или откладывались в сторону их личные дела. «В таких случаях заключенные, отставшие от своей партии, начинали паниковать. Со мной это случилось после первого этапа пересылки. Вначале я был с одними и теми же попутчиками, и это немного обнадеживало».

В этом конвое Жак встретился с Олегом П.[21], отпрыском старой петербургской семьи; его отец был по происхождению швед. «Помоему, его отец или дед при царском режиме был знаменитым географом. Сам он родился в России и превосходно говорил по-русски, но нарочно грассировал, чтобы подчеркнуть свою изысканную европейскость. Мы с ним всегда были на “вы”, но он обладал прекрасными манерами, и я чувствовал, что между нами много общего. А потом нас привезли в очередную пересыльную тюрьму и его отправили с другой партией. Много позже я встретил его в лагере. Именно он помог сфабриковать на меня новое дело, когда я отсидел свои восемь лет». Но при первом знакомстве Жаку и в голову не пришло, что Олег П. может его выдать; он еще не успел понять, как широко раскинута сеть доносительства. И пока Жак все дальше углублялся в Архипелаг, ему жаль было расставаться с этим попутчиком и со многими другими – ведь, скорее всего, им больше не доведется встретиться.

Во времена Великой чистки столыпинские вагоны часто цепляли к обычным поездам дальнего следования. Вагон с арестантами ставили всегда первым после паровоза, чтобы он не бросался в глаза пассажирам. Если на перроне толпились любопытные, конвой быстро их спроваживал. Вообще, даром что советского гражданина держали в полном неведении, опыт и интуиция подсказывали ему держаться подальше от зарешеченных окон. Советский Союз, напоминает Жак, отделен от ГУЛАГа не больше, чем человек от собственной тени. В сущности, ГУЛАГ – это вся страна, и заключенный, выпущенный из лагеря, просто переходит из малого ГУЛАГа в большой. Когда перевозят врагов народа, это наводит на всех ужас и укрепляет общую систему запугивания, заставляет умолкнуть слухи и полуправду, которые передаются из уст в уста в противовес широкомасштабной официальной неправде. В этом океане дезинформации всё, что касается ГУЛАГа, должно представляться таинственным и ужасным, как комната Синей Бороды. И те, кто оттуда вышел, под страхом нового срока дают расписку о неразглашении.

Путешествие в столыпинском вагоне продолжалось так долго, что оно само оказывалось определенным этапом жизни. Солженицын сообщает, что за это время у него менялись некоторые убеждения, менялся характер. «Еще отличаются пассажиры вагон-зака от пассажиров остального поезда тем, что не знают, куда идет поезд и на какой станции им сходить: ведь билетов у них нет, и маршрутных табличек на вагонах они не читают»[22]. Заключенные пытались всеми силами разузнать, куда их везут. Иногда по положению солнца понимали, на север едут или на восток. «Если лето, то донесутся станционные динамики: “Москва – Уфа отходит с третьего пути… С первой платформы продолжается посадка на Москва – Ташкент…” Значит, вокзал – Казанский, и знатоки географии Архипелага и путей его теперь объясняют товарищам: Воркута, Печора – отпадают, они – с Ярославского; отпадают кировские, горьковские лагеря. ‹…› В Белоруссию, на Украину, на Кавказ – из Москвы и не возят никогда, там своих девать некуда. Слушаем дальше. Уфимский отправили – наш не дрогнул. Ташкентский отошел – стоим. “До отправления поезда Москва – Новосибирск… Просьба к провожающим… билеты отъезжающих”… Тронули. Наш! А что это доказывает? Пока ничего. И Среднее Поволжье наше, и наш Южный Урал. Наш Казахстан с джезказганскими медными рудниками. Наш и Тайшет со шпалопропиточным заводом (где, говорят, креозот просачивается сквозь кожу, в кости, парами его насыщаются легкие – и это смерть). Вся Сибирь еще наша до Совгавани. И наша – Колыма. И Норильск – тоже наш»[23].

Оказался как раз Норильск. Это слово один из арестантов успел во время переклички разглядеть на конверте в руках у конвоира. Норильск – пункт назначения… Жребий был брошен. Жака везли туда, в Арктику, за Полярный круг. Норильск… Но пока до Норильска было еще далеко. Можно было в конце концов оказаться и в другом месте: пересыльные тюрьмы – это только этапы, на которых всякий раз заключенного могли отправить дальше в каком угодно направлении – повсюду и в никуда.

9. Пересылки… пускай вашим единственным багажом будет память!

Не будем позволять себя обкрадывать. Но главное, не будем красть.

Жак Росси

Сценарий прибытия на пересылку почти всегда повторяется: тюремная охрана приезжает на вокзал к прибытию поезда. Начальник конвоя держит наготове личные дела заключенных, а остальные охранники проверяют, в эту ли тюрьму следует их направить, потому что сплошь и рядом происходят ошибки: то арестанты должны попасть в следующую тюрьму, то их забыли выгрузить в предыдущей. «В таких случаях представитель тюрьмы злился и не хотел брать “чужих” заключенных. Места всегда было слишком мало, заключенных – слишком много. Наша судьба зависела от того, насколько представители тюрьмы и начальник конвоя сумеют найти общий язык. Если они ладили, тюрьма принимала даже таких арестантов, которых должны были направить в совсем другое место. В других случаях начиналась склока, а мы ждали исхода».

После того как представитель пересылочной тюрьмы проверил все дела, арестантов выгружали; им приказывали присесть на корточки на перроне, чтобы в корне пресечь любую попытку побега или бунта, и пока охранники отгоняли зевак, ждать, когда начнется посадка в машины: «В провинции черные вороны не раскрашивали. Я никогда не видел ни “Хлеба”, ни “Мяса”. В маленьких городках ни к чему было притворяться. В остальном всё было то же самое: бесконечное ожидание в тюремном дворе, а потом, как в Бутырках, оформление, обыск и душ. Нас не фотографировали, потому что наши фотографии у них уже были, но проверяли, соответствуют ли они нашей внешности. Потом распределяли по камерам, где и без нас уже было полно народу».

Каждые три или четыре дня заключенных, путешествующих в «столыпине», выгружали и тщательно дезинфицировали. В ГУЛАГе была хорошо организована санитарная служба. Ее задачей было поддерживать в хорошем состоянии эту рабочую силу, необходимую для индустриализации советской империи. «У этой системы подавления и эксплуатации было по меньшей мере три цели. Первая, о которой говорилось, – поиски козлов отпущения, виноватых в том, что утопия никак не воплощается в жизнь и сроки ее осуществления отодвигаются всё дальше за горизонт. Вторая – запугать население, чтобы ходило по струнке. Третье – заставить массу заключенных вкалывать. Как только где-нибудь требовались рабочие руки, туда посылали заключенных.

Начальники лагерей всегда приуменьшали официальные цифры, потому что им не удавалось выжать из заключенных намеченный, но невыполнимый объем работы, так что, фальсифицируя цифры, они снижали свою ответственность за недоработки. В пересыльных тюрьмах, где пересекались пути тысяч заключенных, прибывавших со всех сторон ГУЛАГа, мне встречались скромные служащие, знавшие реальные данные, например, о выдаче хлебных паек. Я убежден, что их цифры были намного выше официальной статистики, которую сообщало лагерное начальство и которую впоследствии, после падения СССР, удалось обнаружить в архивах. Еще одна туфта. Тюремные начальники хитрили, как все, чтобы им не досталось за низкую выработку».

В пересыльных тюрьмах партию заключенных чаще всего «разбрасывали по мастям»; это значит, что вновь прибывших делили на категории: честные воры, суки (уголовники, преступившие блатной закон), мужики (заключенные, не принадлежащие ни к какой группе, но знающие законы воровской среды) и фраера (те, кто не принадлежит к воровскому миру). Это делалось во избежание резни между враждебными «мастями»: нужно было обеспечить оптимальное использование рабсилы. «Масть» и в лагерном мире, и в уголовном определяла ранг человека в тюремной иерархии. Наивысшее место занимают цветные и полуцветные. Среди цветных некоторые уголовные специальности автоматически определяют социальное положение: взломщик несгораемых сейфов занимает более высокое место, чем карманник. В самом низу находятся кусочник, крохобор, говноед, помоечник.

Однако иногда эти категории не учитывались. В частности, ими пренебрегали в лагере, что порождало дополнительный террор. Жак столкнулся в камере с группой блатных, причем даже не понял, кто они такие, но ему удалось вызвать в них интерес своими рассказами о Париже. «Эти были еще не самые худшие! И потом, нужно же соображать, что к чему! У кого мозги работают, тот и в ГУЛАГе выживет… если повезет». Первый разговор с настоящим крупным вором в законе состоялся у Жака в свердловской пересыльной тюрьме.

Жак по натуре был оптимистом, чему способствовало и его чувство юмора. Он вспоминал, как был ошеломлен, когда через много лет ехал по уже знакомым пересыльным тюрьмам на запад и его окликнул один надзиратель, не совсем понимавший, блатной он или нет: «В 1955 году, за несколько месяцев до ХХ съезда, когда тюремному персоналу было велено вести себя помягче, один надзиратель спросил, не возражаю ли я, чтобы меня поместили в одну камеру с уголовными. Я просто опомниться не мог от изумления. Всё равно что вас вдруг поместили в четырехзвездочный отель. Как если бы он у меня спросили: “Месье, вы ничего не будете иметь против, если мы поместим вас с этими людьми?” Раньше-то им было всегда плевать на мое мнение!»

Очень скоро Жак лишился не только хваленого пальто из верблюжьей шерсти, но и всех мало-мальски ценных вещей, их украли блатные. Сам того не зная, он пришел к тому же выводу, что и другой узник ГУЛАГа, попавший туда позже него и обратившийся ко всем собратьям по несчастью с советом: «Тут имей, что можно всегда пронести с собой: знай языки, знай страны, знай людей. Пусть будет путевым мешком твоим – твоя память. Запоминай! запоминай! Только эти горькие семена, может быть, когда-нибудь и тронутся в рост»[24].

Многие пересыльные тюрьмы остались еще с царских времен, но советский режим создал и новые. На восточном направлении самыми известными были тюрьмы в Кирове, Свердловске, Новосибирске, Омске, Красноярске, Вятке. Личность вновь прибывших проверяли по данным, указанным на запечатанном конверте с их делом. Затем обыскивали, отправляли в душевую и распределяли по камерам. В некоторых пересылках арестантов, прежде чем расселить по камерам, распихивали малыми группами по крошечным клетушкам, похожим на шкафы. «Не помню, как называлась тюрьма, в которой нас закрыли в таком чулане. Нас было мало, человек десять-двенадцать, все с пятьдесят восьмой статьей, то есть политические. И с нами мальчик на вид лет восьми, он еще как следует говорить не умел. Он все время шутил, рассказывал смешные истории, и наши удрученные физиономии его явно забавляли. Наш закуток был огорожен от коридора стеной высотой в два с половиной метра, но сорванца это не смутило. Он вскарабкался на стену, спрыгнул с другой стороны, отодвинул засов и, торжествуя, распахнул дверь с криком:

– Все на выход с вещами!

Мы не смели шевельнуться, обмирая от ужаса при мысли о том, что нам незаконно открыли дверь. Мимо проходил охранник, он отвесил мальчишке подзатыльник, а нас обругал: на что мы годимся, взрослые, если не можем угомонить ребенка!»

И всё же в этих временных тюрьмах дисциплина была не такой жесткой, ведь начальство знало, что не успеет оно отправить провинившегося в карцер, как ему уже надо будет ехать дальше. Отделение мужчин от женщин тоже иногда нарушалось, особенно в тюрьмах, удаленных от Москвы. «Однажды, когда меня вели в камеру, я увидел полуоткрытую дверь, что было строго запрещено, а за дверью оказалась женская камера. Было жарко, женщины сидели в страшной тесноте, поэтому они все были голые. Только на некоторых оставались лифчики, потому что ходить без лифчика неудобно, груди мешали… Что это было за зрелище! Все эти обнаженные тела, эти серые от грязи лифчики, и молодые женщины, разгуливавшие без лифчиков, потому что им и так было удобно, и остальные, кричавшие им, что они выставляются напоказ… А уж чего я наслушался, пока проходил мимо!

– Давай к нам, парень, иди, с нами не соскучишься! Мы тебя живо согреем!

Надо сказать, что эти призывы меня впечатлили. В ГУЛАГе ходили слухи о лагере Яя, одном из первых женских лагерей, преимущественно для уголовниц, который открылся в начале тридцатых на реке Яя около Транссибирской магистрали приблизительно в ста восьмидесяти километрах к востоку от Новосибирска. В 1951 году в этот лагерь стали помещать и мужчин. Говорили, что там бывали случаи группового изнасилования лагерницами заключенных мужчин, направляемых туда по служебным делам, таким как подвозка бочек с водой. Бочки были на колесах, их тащили волы. Мужчин хватали, насиловали, сжимали им пенис носовым платком, чтобы не кончалась эрекция… Конечно, жертвы потом попадали в больницу. Я сам такого не видел, но мужчины рассказывали об этом с каким-то священным ужасом».

О пересылках Жак рассказывал чуть не с симпатией: все-таки это были места встреч, общения и обмена информацией, диспетчерские пункты, через которые прокатывались волны странников, направлявшихся по неведомым назначениям, навстречу неведомой судьбе. «Там я и начал мой “Справочник”, обогатившись лавиной сведений, наслушавшись удивительных историй, доходивших со всех сторон империи».

Поначалу проникали вести с воли. 24 августа 1939 был заключен пакт о ненападении между сталинским СССР и гитлеровской Германией, и слух об этом дошел до заключенных. «Для моих советских сокамерников этот пакт был трагедией, что читалось по их лицам. Многие словно окаменели: они не смели выказать свое разочарование, чтобы не навлечь на себя нового срока. Для меня, борца с фашизмом, это тоже было страшным, нестерпимым разочарованием. Я был убежден, что советская военная мощь позволяет уничтожить Гитлера. И я пытался найти хоть какие-нибудь оправдания происходящему. Я уговаривал себя, что этот договор – хитрость товарища Сталина, который хочет ослабить Гитлера. Не помню, когда узнал ужасную новость, в пересыльной тюрьме или позже. Но это был сильный удар».

Все эти рассказы людей, которые появляются и исчезают, их драмы, неописуемый хаос, который в один прекрасный день Жаку предстояло упорядочить в своем словаре, вбирает острый взгляд бывшего студента Школы изобразительных искусств, впитывает его сперва недоверчивый, а затем внимательный слух. Он, которого раньше занимали только идеи, вглядывался теперь в живых людей, в их измученные души. Когда-то он боролся за справедливость. Теперь перед ним были люди, истерзанные несправедливостью, которую невольно навлекли на них такие же борцы, как он сам, гонявшиеся за ускользающей от них справедливостью. Он смотрел. Слушал. «Наша совесть – непогрешимый судья, пока мы еще не убили ее», – пишет Бальзак в «Шагреневой коже». Совесть Жака словно очнулась от обморока и возвращалась к нему медленно – слишком укоренились в нем все его убеждения, – возвращалась потихоньку, толчками и рывками, сообразно тому, сколько правды может воспринять человек, не погибнув. Но семена, зароненные столь болезненным арестом, следствием, приговором, а потом постепенным знакомством со всем разнообразием его товарищей по несчастью, начинают прорастать в великой неразберихе пересылки. Подспудная работа совести закончится ослепительной вспышкой понимания. Но последствия этого взрыва еще долго будут давать о себе знать в ясном уме Жака, потрясенном мертвой зыбью ГУЛАГа.

Жак сохранил воспоминания о тех, кто сидел с ним вместе, иногда четкие, иногда размытые. Помнил, как привозили в тюрьму, как вновь прибывшие искали обычно «земляков».

– Из Москвы есть кто-нибудь? А белорусы есть? Украинцы есть?

В постоянной круговерти пересыльной тюрьмы, где людей, как пакеты, погружают и разгружают, посылают туда и сюда, память Жака обострилась, стала прицельной. Вот Шмуль Шварц, молодой польский еврей, убежавший от нацистов в Россию.

«Меня поразили его огромные карие глаза. Печальные, удивленные. Ему было лет восемнадцать. Он казался потерянным в этом Дворе чудес, в который превратился и так уже переполненный барак, когда начальство после отбоя затолкало туда новых арестантов. Все, ругаясь на чем свет стоит и толкаясь изо всех сил, ухитрились куда-нибудь приткнуться с грехом пополам. А он всё стоял на одном месте в своей криво надетой шапке. Это еще что за птица? Он меня заинтриговал.

– Ты откуда?

– Из Варшавы.

– Mòwisz po polsku? Ты говоришь по-польски?

– Да.

Я узнал, что его отец был шляпником в варшавском гетто. Не так давно, когда пакт между фашистской Германией и коммунистической Россией позволил Гитлеру развязать Вторую мировую войну, его семье пришлось бежать от гитлеровской армии. Они перешли советскую границу, их тут же разделили и всех разослали по разным лагерям. Он не знал, где его отец, мать, две сестры и младший брат.

Мой новый знакомый Шмуль Шварц находился в самом начале своего крестного пути, а я-то уже набрался какого-то опыта. И потом, я был старше лет на десять. Как человек бывалый я нашел ему местечко для спанья».

Недолгое время, которое они провели вместе в пересыльной тюрьме, Жак, как старший брат, приобщал Шмуля Шварца к разным особенностям мира, с которым сам освоился лучше, чем юный поляк. Довольно скоро их разлучили, они оказались в разных партиях. Но случай или закон взаимной симпатии свел их позже в разных секторах одного и того же норильского лагеря. Когда Жак впервые был отправлен в карцер, Шмуль попытался передать ему туда пайку хлеба. Свою. Пайку, само собой, по дороге украли, но один человек, видевший, как Шмуль ее передавал, рассказал об этом Жаку несколько месяцев спустя. Жак опомниться не мог! «Молодой парень пожертвовал для меня собственной пайкой и наивно поверил, что мне ее передадут! Шестьдесят лет прошло, а я по-прежнему благодарен ему и восхищаюсь его неслыханной щедростью».

Между прочим, рацион арестанта в карцере равнялся 300 граммам хлеба. Обычный заключенный получал 650 граммов.

Сколько времени заключенный проведет в тюрьме, зависело от того, насколько распорядительна администрация тюрьмы и имеется ли в наличии транспорт; срок колебался от нескольких часов до многих месяцев. Жаку было неясно, куда его везут. Миновали Киров, Свердловск, Новосибирск, потом Омск. Подсчитано, что каждый зэк проходил как минимум через четыре-пять пересылок, а чаще всего их оказывалось вдвое больше; некоторые рецидивисты имели за плечами чуть не пятьдесят пересыльных тюрем. «Но в общем не меньше десяти. Особенно запомнились душевые, на самом деле это были не душевые, а бани, с деревянными шайками или металлическими тазиками и кранами с холодной и горячей водой.

Случилось так, что в 1955 году, на обратном пути с востока на запад, я очутился в той самой Омской транзитной тюрьме, через которую прошел, когда ехал из Москвы на восток в начале моей гулаговской жизни. В душевой я наткнулся на четырех молодых парней, явно уголовников, на руке у которых была вытатуирована дата 1939. Это был их год рождения. Им было, следовательно, по шестнадцать лет. А для меня это была точка отсчета времени с начала моей карьеры “врага народа”. Между моим путем на восток и возвращением на запад эти парни успели родиться и повзрослеть. Это были красивые ребята, крепкие, белокурые, довольно симпатичные, совсем не похожие на блатных. Но в ГУЛАГе им предстояло измениться. Они были ровесниками моего заключения». К 2000 году в памяти у Жака смешались пересылки по пути туда и по пути обратно.

В ГУЛАГе у Жака не было ни наручных часов, ни песочных. Только ориентиры вроде вышеупомянутого. Вот еще один: позже, после Норильска, его перевезли в тюрьму строгого режима где-то в Восточной Сибири, и тут он увидел, как из-под машинки тюремного парикмахера, который сам был заключенным, падают на землю седые волосы – и с потрясением понял, что это его волосы! С момента ареста у него ни разу не было случая увидеть себя в зеркале. Седые волосы, четыре паренька, родившиеся перед самым его арестом, – это стрелки невидимых часов, отмеряющих его время, хода которого он в тюрьме не замечал.

В царстве ГУЛАГа всё происходит не сразу. Время идет, и если тебе хватит ума, ты сумеешь к нему приспособиться, сумеешь не развалиться и ждать конца срока. Пересыльная тюрьма – ритуал инициации, постепенной подготовки к жестокостям лагеря. Это медленное нисхождение в ад, сперва столыпинский вагон, потом пересыльная тюрьма, пересыльный лагерь и баржа, которая несет к месту назначения, к Мертвому дому.

10. Бас над Енисеем

Северная Двина, Обь и Енисей знают, когда стали арестантов перевозить в баржах – в раскулачивание… Сама перевозка в такой барже уже была не этапом, а смертью в рассрочку.

Александр Солженицын

Я вспомнил старую северную легенду о боге, который был еще ребенком, когда создавал тайгу. Красок было немного, краски были по-ребячески чисты, рисунки просты и ясны, сюжеты их немудреные.

После, когда бог вырос, стал взрослым, он научился вырезать причудливые узоры листвы, выдумал множество разноцветных птиц. Детский мир надоел богу, и он закидал снегом таежное свое творенье и ушел на юг навсегда. Так говорила легенда.

Варлам Шаламов

После Свердловска заключенные поехали в Красноярск, все, кроме Жака и четырех его товарищей, от которых администрация лагеря по неизвестным причинам отказалась, а потому их опять погрузили в «столыпин» и повезли до конечной станции, в Иркутск. «Мы всё ехали на восток, так и не увидев знаменитого озера Байкал. Но в Иркутске охранники от нас тоже отказались, и мы проехали около четырех тысяч километров обратно в Красноярск, итого восемь-девять тысяч лишних километров».

Красноярская транзитная тюрьма оказалась последней на долгом пути Жака к каторге. В Красноярске тогда было триста тысяч населения, теперь город разросся и его население насчитывает свыше миллиона человек. Жак и его попутчики по партии арестантов (состав которой тем временем значительно изменился, кто-то исчез, кто-то добавился) дней десять прождали в пересыльной тюрьме.

Разница между пересыльной тюрьмой и пересыльным лагерем состояла в том, что многие пересыльные тюрьмы находились в ведомстве милиции; кроме того, при Сталине в тюрьмах, любых – предварительного заключения, пересыльных или строгого режима, – не было принудительных работ. А транзитный лагерь – это уже часть огромного лагерного конгломерата. Так, красноярский лагерь на Енисее – это сектор большого норильского лагеря; заключенные добрались туда речным путем. Один сектор лагеря был обнесен колючей проволокой, там располагались бараки, где жили заключенные. «ГУЛАГ» расшифровывается как главное управление исправительно-трудовых лагерей, мест заключения и трудовых поселений (эти последние – без решеток и колючей проволоки). В сущности, это правительство целой страны, его щупальца протянулись по всему Советскому Союзу. «Именно это распространение и распадение на множество разобщенных островков подсказало Солженицыну образ архипелага. Заключенные были в изоляции, как на островке среди моря. В одном и том же лагере два человека могли за много лет так никогда и не встретиться. Через пятнадцать лет после освобождения из ГУЛАГа я встретил одного польского инженера. Мы обнаружили, что провели годы в Норильске, в двух километрах друг от друга, и наши пути ни разу не пересеклись».

Впервые оказавшись в Красноярске, заключенные пешком шли из пересыльной тюрьмы в пересыльный лагерь, расположенный в том же городе. «Нас вели под строгой охраной. Шли колонной в несколько сот человек. Вышли из города по окраинным улицам». Впервые за долгие месяцы Жак шагал по обычному, а не тюремному пространству, шагал в колонне по пять человек, окруженной вооруженными охранниками, – а вокруг шла свободная жизнь. Сибирские города были сплошь деревянные, двухэтажные домики далеко отстояли один от другого. Очень быстро они очутились в пригороде; с крылечек своих изб на нескончаемые процессии каторжников смотрели старухи, словно пришедшие из глубины веков.

«В одном ряду со мной шагал генерал. В пересыльной тюрьме у него украли сапоги. Он шел в своей щегольской шинели, с которой во время ареста были сорваны знаки отличия, шел, осторожно ставя босые ноги на грязную дорогу. А старухи пристально смотрели на нас и ничего не говорили. При царе было то же самое, только арестантов было меньше. В те времена горожане подавали им хлеб, табак, выражали участие, но советский режим строго запретил сочувствовать преступникам. И старухи, у которых, возможно, сыновья или мужья были в такой же беде, что и мы, молчали, но их взгляды были красноречивы. Ни малейшей враждебности, хотя их сутками отравляла пропаганда, обличавшая “врагов народа и коммунизма”, мешавших наступлению светлого будущего. В середине дня мужчины были на работе. Дома сидели только женщины с детьми.

Я был рад новизне, рад видеть кусочек города, тем более такого экзотического. Я с любопытством рассматривал примитивные постройки, грязь. Было в этом пейзаже что-то особенное, чего я не мог бы объяснить, – нечто тусклое, неряшливое. Я всегда любил смотреть фильмы про Арктику. Но в любом документальном фильме я сразу понимал, какую Арктику показывают, – американскую, канадскую или советскую. На советской всегда был этот налет неряшливости. Если попадалась упряжка оленей, на упряжи всегда было десять узлов вместо одного; если сани – то раздолбанные и кое-как починенные; если люди – то в лохмотьях. Обитатели архипелага ГУЛАГ больше всего боялись попасть в Арктику. Я побывал в Сибири и в Арктике, но после Арктики сибирская тюрьма показалась мне чуть не санаторием!»

Впервые с ареста Жак очутился не в тюрьме, а в лагере, на свежем воздухе, пускай и за колючей проволокой с вышками. Место напоминало пустырь за городом, недалеко от берега реки. Пересыльный лагерь. Впервые он увидел бараки, а в них тысячи людей… две тысячи, или три, или даже четыре.

«Когда дошли до места, нам крикнули, чтобы мы устраивались в бараках. Мы бросились бегом. Я еще по тюремному опыту знал, что нужно добежать первым и захватить лучшее место. Что такое лучшее место? Угловое – там легче себя защитить.

Ворвался блатной с криком:

– Люди тут есть?

Мы, пятьдесят восьмая статья, людьми для него не были.

Я оказался проворней других, потому что у меня было меньше барахла. От чемодана я отделался еще при отъезде из Москвы. У других были мешки с тем, что им принесли родственники, с одеждой или едой. А у меня почти ничего не было, я шел налегке, мне было тридцать, я был крепкий. Я бросился к угловому месту и занял его первый.

Тут же подскочил уголовник и коротко сказал:

– Убирайся.

И дернул меня за ногу, чтобы стащить на пол. А я, новичок, стал бить его другой ногой. Он очень удивился. Надо сказать, что в ГУЛАГе блатные привыкли, что все безропотно признают их господство и ни один фраер не рискнет оказать им сопротивление. Было такое правило: блатные все друг дружке помогают, а у фраеров каждый сам за себя. Мой обидчик с первого взгляда понял, что я фраер, и действовал по своим понятиям совершенно правильно. Но мое неожиданное сопротивление его озадачило. И вопреки ожиданию он убрался вон. Тем временем подоспели на помощь мои товарищи, и мы заняли отвоеванный участок».

В красноярском пересыльном лагере Жак пробыл две-три недели. «Больше всего меня поразило, что там были вывешены таблицы с продуктовыми пайками в Норильске, нашей “земле обетованной”, которая нас ждала в двух тысячах километров к северу. Реклама трудового исправительного лагеря! Будто нас на работу зазывали. Как будто мы могли выбирать, куда наняться. Я основательно изучил эти пайки намного позже. Они приведены в моем “Справочнике” и подтверждаются другими источниками. В то время я об этом еще не думал. Но на меня произвела впечатление аптекарская точность и советский термин “грамматура”, обозначавший норму разных продуктов на человека в граммах. Проверяя точность этих таблиц, я не подозревал, что это в высшей степени секретные документы, top secret. И в самом деле, если рационы царских тюрем были опубликованы, то эти, гулаговские, в принципе не предавались огласке».

В красноярском лагере была весна, снег растаял. Он вновь появился в Норильске, расположенном намного северней. Понемногу лагерь пустел. Не так давно из него ушли две баржи, а оставшиеся заключенные, в том числе Жак, ждали, видимо, нового транспорта. Жак мог в свое удовольствие присматриваться к товарищам по заключению при свете дня. Лица старожилов были выдублены ветром. Вокруг глаз – гусиные лапки, исчертившие виски от уголков глаз белыми полосами: они появлялись от избытка света. Бурые щеки – это неизгладимые следы обморожения вплоть до третьей степени, страшные последствия холода. Одежда, в которой заключенные проделали тысячи километров, пострадала не меньше, чем лица.

Зато в красноярском пересыльном лагере жизнь была вольготней, чем в тюрьме. Спали когда хотели. Только еду раздавали в определенные часы. В 7–8 утра давали кипяток для чая и хлебную пайку. В полдень обед: очень жидкий суп и каша; в пять вечера ужин: суп. «В пересыльных лагерях я никогда не видел посуды. Некоторые ловкачи ухитрялись раздобыть консервную банку, остальным суп наливали в шапку. Днем никто не работал». Жак наслаждался этим глотком свободы. Заключенные прогуливались, рассказывали истории, обменивались новостями. «После изоляции я вдруг очутился среди людей. Мы были как отдыхающие, съехавшиеся в Виши или на другой курорт. Все бродили, болтали о себе и о других. Анекдоты, шутки. На мне еще тогда было мое прекрасное английское пальто. Один молодой собрат по заключению взял его у меня поносить. На самом деле он его стащил».

Но Красноярск был только остановкой на пути. Енисей ждал, готовый принять баржу с каторжниками и везти их на Крайний Север. Охранники в серых халатах, прикрывавших форму, так что видны были только знаменитые краснозвездные фуражки, повели заключенных, в том числе и Жака, на последний обыск, шмон – позже Жак подробно описал эту процедуру в «Справочнике». У одного арестанта в числе массы запрещенных предметов конфисковали кожаный чемодан. «Этот товарищ, финн из Америки, приехал из Чикаго, где работал на заводе Форда, чтобы помогать русским строить первый автомобильный завод в Нижнем Новгороде. Его прекрасно отблагодарили за сотрудничество!»

По Енисею, так же как по другим рекам, начали перевозить арестантов еще со времен коллективизации. Для депортированных «кулаков» долгий путь по воде означал не столько перевозку, сколько одну из форм истребления. Протяженность Енисея – около двух тысяч километров, он течет в сторону Дудинки, порта, который находится на 69-й параллели. «Караваны тяжелых барж тащили колесные пароходы, на этих пароходах перевозили пассажиров, как правило, свободных граждан – лагерный персонал и начальство с семьями. Скорее всего, эти люди даже не сознавали, что позади них в трюмах барж теснятся сотни людей. После прибытия сперва высаживали пассажиров, а уж потом выстраивали вооруженных охранников с винтовками или автоматами наготове, с собаками на поводках, и отпирали темные трюмы».

Жак попал в конвой, состоявший из двух барж, где помещалось примерно две-три тысячи заключенных. Сперва Жака вместе со всеми заключенными провели по трапу с берега на палубу парохода, а потом группами по десять человек, чтобы легче было подавить любой протест, заставляли спускаться по деревянной лестнице в трюм, опять-таки под надзором солдат с ружьями наизготовку. Под лестницей помещались две бочки, одна с питьевой водой, другая пока пустая. Людей долго загружали в трюм, нужно было до отказа забить всё пространство арестантами, у которых не будет даже места, где сесть.

«И вот что меня поразило: то, что я видел, напомнило мне старинные гравюры, на которых изображалось, как перевозили негров на невольничьих кораблях; я видел такие изображения в музеях и книгах в дотюремной жизни. Да, гулаговский караван поразительно напоминал торговые флотилии, перевозившие черных рабов в XVIII веке. С одной только разницей: нас не заковали, поэтому во время путешествия мы имели возможность справлять нужду в пустую бочку, тогда как наши несчастные предшественники прибывали в порт назначения, перепачканные собственными экскрементами. Пожалуй, самый яростный антикоммунист не сможет перед лицом этого аргумента отрицать превосходство марксизма-ленинизма над рабовладельчеством! Не знаю только, имеется ли связь между социализмом и тем фактом, что бочку-парашу установили рядом с бочкой, содержавшей питьевую воду. Так или иначе, параша все время пополнялась, и я решил, что лучше постараюсь не есть и не пить, лишь бы не приближаться к этому зловонному сосуду. Нам раздали хлебные пайки и неизменные селедки на первый день. Потом кормежку приносили каждое утро, но я упорно постился. Тогда мои товарищи, с которыми я ехал из самой Москвы, товарищи по “Мейфлауэру”, с которыми мы уже стали почти одной семьей, принялись меня отговаривать от голодания. Никто не знал, сколько времени продлится это мучительное плавание. Отказываться от еды было легкомысленно.

В конце концов меня убедили, и я опять начал принимать пищу. Так что время от времени приходилось отправляться на штурм тошнотворной параши. Сидения не было. Приходилось садиться на корточки, держаться было не за что, а помогать друг другу в таких интимных вещах мы, мужчины, не привыкли, в отличие от женщин, которые и тут приходили друг другу на помощь».

Больше суток баржи с арестантами не трогались с места. Наутро опять раздавали хлеб. Наконец баржа пришла в движение. Из трюма не видны были берега. Плаванье продолжалось семнадцать дней. Обычно оно занимало от семи до тринадцати дней. Чтобы пополнять бочку питьевой водой, одному заключенному выдавали деревянное ведро. С палубы он бросал ведро за борт, оно наполнялось водой, и арестант передавал его товарищу, тот – следующему, а последний в цепочке выливал воду в бочку. «Каким счастливчиком был тот, который выходил с ведром на палубу! Он дышал воздухом, видел небо, тайгу – ели и лиственницы, среди которых изредка белели березы. Дальше к северу начиналась тундра. Пейзаж оставался однообразным, но всякий раз, когда счастливый водонос возвращался с палубы в темный трюм, от него требовали описания всего, что он видел».

Опорожнение параши происходило так же, как пополнение запаса воды, с помощью такого же деревянного ведра. «Поскольку две бочки находились рядом, брызги нечистот из ведра попадали в бочку с водой. В результате через три дня все до единого страдали дизентерией. А ведь лестниц было две, а не одна. Зачем было ставить две бочки рядом? Скорее всего, это сделали не нарочно. Вот еще одна непостижимая тайна советской реальности. Я встречал мало примеров чистого садизма, такого, о котором рассказывают те, кто пережил нацистские лагеря. Просто здесь первым делом старались бездумно выполнить распоряжения начальства. В коммунистической России преступными были не столько люди, сколько сама система. В камере Александровского централа, где мне довелось сидеть годы спустя, стены были покрыты коркой льда с октября по апрель. На мне было шерстяное нижнее белье. Но по правилам в камере нельзя было держать личные вещи. Меня заставили сдать белье на склад. А осужден я был на двадцать пять лет – хорошо, что умер Сталин и мне не пришлось сидеть до конца срока. Мое белье лежало на складе, а я умирал от холода. Вот что значит садизм, заложенный в систему. Лично меня никто не преследовал, я страдал от абсурдной инструкции.

В трюме, полном арестантов, было, конечно, несколько блатных. А с уголовниками вечно одно и то же: стычки, драки, карточная игра; и несмотря на тесное замкнутое пространство, воры продолжали воровать. В таких условиях странно, что никто не умер. Но когда человеку выпадают тяжкие испытания, в нем пробуждается изумительная способность мобилизовать все свои внутренние силы – физические и духовные. И способность терпеть. В отличие от тех, кого избаловала жизнь в цивилизованных и законопослушных странах, русский человек всегда был вынужден выдерживать испытания, которые бы уничтожили любого другого. Позже, зимой, я обнаружил, что, когда нас водили в баню, а потом по морозу в пятнадцать градусов заставляли бежать голыми туда, где лежала наша одежда, никто не простужался».

Он отлично закалился, этот хилый ребенок, которого когда-то не пускали в школу, чтобы не разболелся. Он выдержал дизентерию, переутомление, холод, духоту, голод, страх перед будущим, которое ждало арестантов в конце непереносимого пути. Прошли семнадцать дней. Две баржи с утробой, до отказа набитой «человеческим материалом» (термин, использовавшийся как нацистами, так и советскими людьми, отмечает Жак), ползли вниз по течению Енисея. В один прекрасный день из глубин трюма раздался голос. Не крик протеста – пение. «Откуда бралась в людях эта безудержная сила после месяцев мучительства и унижений? Среди нас был оперный певец. Его бас резонировал в темном трюме, как в пещере! И это пение возвращало нам достоинство. Мы все застыли, околдованные, все до одного, охранники, уголовники, остальные заключенные (люди в основном интеллектуальные). Помнится, звучала ария из “Бориса Годунова”. Как это было великолепно!

Помню, что вооруженные солдаты, охранявшие люк, свесились, чтобы лучше слышать, а когда певец замолчал, кто-то из них восхищенно спросил:

– Где он научился так петь?

И ему гордо ответили:

– Это певец Ленинградской оперы.

Солдат в себя не мог прийти от изумления. Вся охрана тут же пожелала взглянуть на певца, и он подошел раскланяться к люку, который был открыт, так что мы видели небо, но по большей части колени солдат, которые нас добросовестно охраняли. Певцу было приятно, что его пение имеет такой успех. Для него это, конечно, представляло нечто новенькое: обычно артисты видят публику сверху вниз – ложи, партер. А он свою публику видел снизу. Через люк просачивалось немного света, а у нас-то в трюме было совсем темно. Помню его некрасивое лицо, обращенное кверху, к этим солдатам, казавшимся нам совсем маленькими, – а они оттуда, сверху, выражали ему свое восхищение.

Вскоре певец вернулся на свое место – солдаты боялись затягивать разговор с ним. Им было страшно, как всем. У них был начальник, который над ними надзирал, а у того начальника свой начальник, и все они тряслись от страха. В этом мире все жили в страхе. Но все-таки молодой охранник окликнул заключенного, который был ближе всех к люку, и шепнул ему:

– Вот, держи, дай эту пайку хлеба певцу!

Охранники, как и тюремные надзиратели, были чаще всего солдаты, которые после окончания срочной службы нанимались по контракту в пенитенциарные учреждения, лишь бы не возвращаться в свой колхоз, где жилось немногим лучше, чем в ГУЛАГе. Многие мои товарищи по заключению подтверждали, что между лагерем и колхозом невелика разница. Я восхищаюсь этим молодым охранником, который пошел на риск из чистой любви к искусству.

А потом произошло нечто удивительное: как-то ночью один молодой солдатик уснул на посту и его винтовка упала к нам в трюм. Этот случай можно было раздуть в политическое дело, которое пахло смертными приговорами. Винтовку поймал уголовник. Он схватил оружие, осторожно убедился, что на палубе все спокойно, что никто не подсматривает. И вернул винтовку солдату. В результате весь остаток пути сверху нам на головы так и летели пачки табака и куски хлеба».

Наконец баржи, груженные людьми, достигли порта Дудинка на Енисее, откуда был прямой путь на Норильск. «Баржа остановилась. Мы это чувствовали. Мы слышали плеск воды, ударявшей в борта, но судно не двигалось. Нас вывели группами по десять человек. Солдаты охраны, знавшие, что за ними наблюдают, опять превратились в грубиянов. Красота пения развеялась. Я вылез на палубу вместе с моими девятью спутниками и увидел небо, исчерченное грядами облаков, вытянувшимися, как электрическое провода. Когда я увидел этот скудный свет, у меня кровь застыла в жилах. Это был край света. Куда ни посмотришь, вокруг тундра, пустая, бескрайняя, однообразно серая. Ни дерева, ни кустика, только мхи и лишайники со всех сторон. На берегу, к которому причалили баржи, я заметил несколько деревянных домиков, вросших в землю, людей, таких же серых, как небо, и охранников с винтовками, к которым были привинчены штыки. Надо мной тянулись параллельными линиями стаи облаков, как железнодорожные составы, – летели, сталкивались друг с другом и терялись за линией горизонта. Эти параллели, сходившиеся в одной точке, явно отмечали край света. Я так и не узнал, чем объясняется этот странный метеорологический феномен. Но я никогда не забывал, как он на меня подействовал: я понял, что мы на краю земли и дальше ничего нет».

11. Дудинка: конец света

…По существу нет разницы между «нормальной» эксплуатацией человека и тем, что с ним делают в лагере; лагерь – это просто более яркий образ того ада, в той или иной степени завуалированного, в котором до сих пор живет так много народов.

Робер Антельм

Норильский лагерь – часть дудинского. В 1939 году Жак-француз и две тысячи его товарищей по заключению прибыли за Полярный круг в этот относительно новый лагерь, созданный всего три года назад, о чем Жак узнал позже. Но наблюдательность подсказала ему, что люди не так давно живут в этих краях. «Люди на берегу порта Дудинка смотрели, как мы проходим мимо, равнодушно, но не без любопытства, потому что к ним всё же не каждый день привозили сразу две или даже три тысячи арестантов! Такое случалось не чаще чем раз в лето. И “новенькие” немного скрашивали монотонность пейзажа. Нас посадили на корточки по пять в ряд, чтобы никому не пришло в голову бежать. И впрямь, когда ты на корточках, а кругом вооруженная охрана, бежать как-то не с руки. Стоило шевельнуться, как на тебя уже смотрели глаза всех охранников».

Местный охранник сразу стал отделять наиболее опасных уголовников, и это предвещало кошмар, который Жак и его товарищи уже испытали на себе и от которого наряду с голодом, холодом и тяжким трудом они больше всего страдали: соседство с отпетыми блатными. Блатные, которых охранник с его острым нюхом безошибочно распознал, в принципе должны были жить в отдельных бараках. «Но по приказу оперуполномоченного и в качестве карательной меры нас, политических, взятых по пятьдесят восьмой статье, нередко помещали в бараки, предназначенные для блатных паханов. Там нам доставалось как следует… хорошо еще, если оттуда выходили живыми».

За несколько десятилетий устройство лагерей стало привычным, традиционным: они были поделены на секторы или зоны, обнесены колючей проволокой, по четырем углам территории – вышки с часовыми. «Территория зоны была окружена деревянными столбами высотой от двух с половиной до восьми метров. Когда зэки работали вне территории лагеря, охранники обозначали зону четырьмя камнями или кольями. Арестанта, вышедшего за это символическое заграждение, можно было застрелить. На каждом углу зоны возводились вышки – их ставили снаружи, чтобы зэки не могли до них добраться. Вокруг территории бегала сторожевая собака, привязанная к кольцу, надетому на железный провод, тянувшийся вдоль ограждения».

Так выглядел лагерь, когда новоприбывших отвели в один из бараков зоны. «Был вечер, поэтому хлеба нам не дали, но дали горячего супа, что было бы прекрасно, если бы нам было куда его налить. К сожалению, котелков у нас не было. Из положения выходили кто как мог: у кого была кепка или фуражка, наливали суп в нее. Если не было – подставляли горсть. Порция равнялась четверти литра. Конечно же, в пригоршню такое количество не помещалось. Брали сколько получалось и старались вылакать как можно быстрее. Именно так я и поступил – у меня кроме ладоней ничего не было. А некоторые из моих товарищей, более искушенные, подобрали в красноярском пересыльном лагере пустые консервные банки. Они были очень грязные и с зазубренными краями, но все-таки в них помещалось больше супу, чем в горсть. А еще лучше была фуражка, особенно задубевшая от грязи. Суп не успевал просочиться сквозь ткань, его съедали».

Первый день в лагере, как в свое время первый день в камере, оказался нескончаемым. Нужно было приспособиться, научиться понимать новые приказы, выполнять новые работы, терпеть новые жестокости. Развеялись надежды, связанные с отъездом да и с путешествием, каким бы тяжким оно ни было. И никуда не делся назойливый вопрос: что со мной будет?

«На другой день нас ожидала медицинская комиссия. Нас выстроили в шеренгу, голых до пояса, и стали выкликать по одному. Спрашивали фамилию, год рождения, статью и срок. Перед нашей шеренгой стояли доктора в белых халатах. Медосмотр оказался весьма примитивным. Иногда задавали вопрос:

– Страдаете тяжелыми заболеваниями?

Но ответ, в сущности, не имел никакого значения. Обращались с нами скорее как со скотом, чем с представителями человеческого рода. Мне прослушали сердце, потом врач пробормотал несколько слов на латыни, которые занес в мое дело медбрат, сидевший за столом. Другой член комиссии спросил:

– У вас есть профессия?»

Инстинкт и опыт подсказали Жаку, что для ГУЛАГа лингвист, философ, историк искусства – всё это не профессии, а прямой путь к общим работам, от которых будет уже не уклониться. «Каждый из нас напряженно думал, как отвечать. Один астроном назвался сапожником, справедливо рассудив, что астрономия ему в лагере не пригодится. Известно было, что общие работы – самые тяжелые: лесоповал, строительство, земляные работы, укладка рельсов и шпал. Наш астроном не витал в небе – он был наделен и умом, и здравым смыслом, подсказавшим ему, что у сапожника, возможно, есть надежда работать в мастерской. Я сказал, что я художник, ведь я учился в художественной школе. О языках и лингвистике я не упомянул, зная, что это опасно. Мои художественные таланты не произвели никакого впечатления. Позже, правда, мне удавалось заработать немного хлеба карандашными портретами».

Между тем доставили котелки, хотя и меньше, чем нужно. А ложек не привезли. В этом мире не было мелочей: даже такой, казалось бы, безобидный предмет, как ложка, имел определенное значение для начальства и для заключенных. Начальство боялось, что металлическая ложка может превратиться в опасное оружие, представляющее угрозу для советской власти, поэтому ложки предпочитали деревянные или, на худой конец, алюминиевые. А зэку ложка тоже доставляла немало хлопот, потому что ее могли украсть, так же, впрочем, как котелок. «Кому удавалось раздобыть котелок и ложку, то должен был беречь их как зеницу ока. Ложку можно было хотя бы спрятать в карман. А котелок? Нельзя же носить его с собой на работы! Значит, следовало придумать, как его припрятать. Конечно, по инструкции каждому полагались котелок и ложка. Но на всех не хватало. При советской системе всегда было вдоволь колючей проволоки или пуль для винтовок у охраны. А котелков и ложек меньше, чем нужно». В конце концов Жак раздобыл себе ложку, наверняка ворованную, в обмен на портрет, который он нарисовал одному уголовнику.

Бараки были двух типов: оборудованные вагонной системой двухэтажных нар (вагонкой) или сплошными нарами. «Бараки строили из местного или другого самого дешевого материала, например из бетона, и обычно они были одноэтажные. Чаще всего стены были каркасные, с засыпкой опилками или шлаком с опилками, а затем оштукатуренные. Крыши крыли толем, или двойным накатом тёса, или другим подручным материалом. Иногда зэков, занятых на жилстроительстве, временно поселяли в одном из построенных ими домов, устраивая там для них нары.

Секции бараков были разделены проходом, входили туда через этот проход; в каждой секции была одна печка и одна-единственная лампочка; там помещалось от шестидесяти четырех до ста двадцати арестантов. В разделяющем обе секции проходе была лампочка, а также умывальники с “сосками” и две бочки с некипяченой водой; иногда одна из бочек служила парашей. Обычно каждую секцию убирал и охранял дневальный, что не спасало от краж».

Вновь прибывшие удивлялись: лагерные бараки значительно отличались от тюремных камер. За два дня организовалась бригада из пятнадцати человек. «Начальник ткнул пальцем в зэка, выглядевшего поэнергичней других:

– Ты будешь бригадиром!

И мы отправились под охраной убирать грязь и мусор на берегу (никакой набережной там не было) и готовиться к приближавшемуся открытию навигации». Очевидно, партия заключенных, в которую попал Жак, была уже второй за зиму. Когда они прибыли, по Енисею еще плавали отдельные льдины. На следующий год Жак уже мог наблюдать ледоход.

Пока что он узнал, что с октября, когда Енисей покроется льдом, они будут строить железнодорожный мост. Лед был толщиной два-три метра и твердый как железо. Строительство начиналось на правом берегу, где были склады комплекса, и чтобы оставить свободным проход для судов, до зимы надо было перевезти на левый берег строительный лесоматериал. С первых холодов зэки строили железнодорожную линию, позволяющую транспортировать лес на платформах, которые тянули паровозы. Перед таянием льдов, в мае, мост быстро разбирали, чтобы его не унесло течением. «Железо стоило дорого, рельсы использовались по многу раз. Так что я строил железнодорожный мост через ледяной панцирь на Енисее. Но были и другие работы. Меня уже поджидала линия Дудинка – Норильск в восьмидесяти километрах к востоку, которую строили в тундре, поверх вечной мерзлоты. Но я строил и другие железнодорожные линии – узкоколейки, обслуживавшие огромную стройку, потому что другого транспорта там не было.

Главное, на левом берегу нужно было вырубать складированный лесоматериал из самых глубоких слоев льда, в которые он вмерз. Поскольку динамитом взрывать лес было нельзя, его выковыривали кайлом и лопатой. Древесина была как камень; потом ее следовало перевезти, сложить и в конце концов загрузить на железнодорожные платформы или на сани, которые тянули трактора. Эта железная дорога представлялась мне зверем, пожиравшим мой пот и кровь, палачом, на медленном огне сжигавшим мою энергию. Весной железную дорогу разбирали, от нее оставался бурый след на белизне льда. Когда начинался ледоход, я смотрел, как моя пыточная камера трещала по швам.

Позже, в июне или июле, по берегам образовывались огромные напластования льда, постепенно сползавшие в воду. Солнце, светившее теперь круглые сутки, расплавляло пласты на отдельные льдины, которые терлись друг о друга с шумом, похожим на звон колокольчиков, приводившим меня в восторг. Мои солагерники большей частью не разделяли моего восхищения.

Однажды мы видели, как огромная глыба льда длиной в двадцать метров, которой преграждали путь другие айсберги ниже по течению реки, поползла прямо к вышке нашей зоны. Часовой на вышке с винтовкой в руке перестал следить за тем, что делалось в зоне, и с ужасом смотрел на ледяную гору, надвигавшуюся на него. Когда она была в трех метрах от вышки, часовой, по-прежнему не выпуская из рук винтовки, скатился по лестнице вниз, и тут же ледяная глыба слегка задела вышку, которая треснула, как спичечный коробок. Мы были довольны: лед отомстил за нас нашей охране. Увы, на другой же день нас отправили строить новую вышку».

Разгружали лес традиционным способом. «Бревна высвобождали из льда, перетаскивали на берег, укладывали на своего рода конвейер, очень длинный, снабженный крючьями, который поднимал их на большую высоту и рывками опускал одно за другим в нужном месте, а мы внизу укладывали их и катили к железнодорожным платформам. В нашей бригаде было шесть человек – астроном Козырев, профессор военной академии, другой профессор, специалист по диалектическому материализму, еще два человека и я. Надрываясь, мы катили бревна к железной дороге, а цыган по имени Фриц правил лошадью, которую доверило ему начальство – она тоже перетаскивала бревна. Мы работали с одинаковой скоростью – с одной стороны Фриц с лошадью, с другой мы шестеро. Бревна были с одного конца толще, чем с другого, поэтому катились они криво. Фриц с этим отлично справлялся. Он привязывал ремни упряжи к одному концу ствола и поправлял другой конец, так что производительность труда у него была куда выше, чем у нас. Мы с Николаем Александровичем Козыревым вздыхали: куда мы все годимся по сравнению с лошадью? Какой урок смирения!»

Но вернемся к первому дню, когда Жак Робертович Росси прибыл в Дудинку, промежуточный пункт назначения по пути в Норильск, расположенный на 70-й северной параллели. Заключенный Жак-француз впервые проснулся в бараке, и эти пробуждения, с небольшими различиями, будут повторяться лет десять, в разное время года, в разных секторах лагеря. «Еще до того как мы просыпались, дневальный приносил наши робы, обувь и портянки. Мы бросались к куче лохмотьев, пытаясь отыскать среди них свои. Вспыхивали ссоры, а иногда и драки. Умываться мы шли в закуток у самого входа – там было холодно, как на улице, и вода в умывальниках с октября до середины мая замерзала. Раз в десять дней мы имели право на баню, перед которой нам обязательно брили головы и лобок. Тем временем дневальный приходил с двумя ведрами горячей воды для завтрака, потом приносил драгоценную пайку – липкий кислый хлеб. Пайка равнялась от 450 до 900 граммов хлеба, но он был мокрый и наполовину состоял из воды. После хлеба раздавали суп или кашу, чаще всего пшенную.

Затем готовились к выходу на работу, нахлобучивали на голову стеганую шапку с ушами, которые завязывали под подбородком, шею туго обворачивали тряпкой. Под конец натягивали робу, тщательно ее застегивали, подпоясывали тесемкой, рукава на запястьях и низ штанин на лодыжках тоже обвязывали тесемками. Нам предстояло десять-двенадцать часов работы на улице, на морозе, доходившем до сорока градусов. Дневальный оставался в бараке, чтобы караулить наши скудные пожитки, а мы должны были всеми правдами и неправдами выполнить его рабочую норму. Ровно в шесть все зэки вяло, с чувством безысходности, трогались с места. У ворот их ждал вооруженный конвой с собаками, отводивший их на строительство, где они прилагали свой труд к возведению светлого будущего».

И так все десять лет. Не падать духом! Этот призыв Солженицына, прозвучавший много позже, словно предвещал Жаку его будущее. Ему и многим другим.

12. Полярная ночь

Горе тому, кто видит сны: пробуждение – это худшая из мук. Но нам почти никогда ничего не снится. И сны у нас короткие: мы просто измученный скот.

Примо Леви

Вот как Жак описал свою «карьеру» зэка за десять лет, проведенных за Полярным кругом, в норильском лагере, когда в 1982 году составлял curriculum vitae для Джорджтаунского университета, собираясь преподавать там французский язык: «Заключенный советских тюрем и лагерей (больше пятидесяти разных мест). Занимался всевозможным физическим трудом, обучался прямо на месте. Был шахтером, грузчиком, землекопом, научился нагружать и разгружать грузовые суда, строить дороги, укладывать рельсы и шпалы. Также был декоратором, рисовальщиком, преподавал базовый английский вольнонаемным русским инженерам, работавшим в ГУЛАГе; писал письма и заявления для моих малограмотных товарищей, работал переводчиком для заключенных, не владевших русским, но говоривших по-немецки, по-французски, по-английски, по-китайски, на хинди и т. д.[25]».

Вот профессионально, согласно существующим нормам выполненное резюме опыта, выламывающегося из любых норм. В прозе, повествующей о моментах, поддающихся художественному обобщению, тон рассказчика совершенно другой:

«– Шаг влево, шаг вправо – конвой стреляет без предупреждения! Понятно?

– Понятно! – отвечаем мы хором, машинально, с полным безразличием.

Эту формулировку, произнесенную начальником конвоя, как только он вывел нас из лагеря, мы слышали уже тысячи раз. Наше “Понятно!” звучит как “Аминь!” в конце молитвы. Так мы ее “молитвой” и зовем. Но “молитва” далеко не заурядная: всем нам приходилось видеть, как наших товарищей убивали действительно за один шаг в сторону.

Теперь начальник конвоя дает нам приказ “Шагом марш”. До нашего участка четыре километра. На дворе конец мая. Полярное солнце больше не заходит. Круглые сутки его теплые лучи слизывают снег, нагромоздившийся за восемь зимних месяцев. Но вечная мерзлота, уходящая на километры в глубину, не поддается. Тундра превращается в океан грязи. На каждом шагу нам приходится с трудом вытягивать ноги из этой засасывающей топи. Оступаешься, падаешь, подымаешься. И смотри не оставь в грязи свою несчастную обувку. Годы недоедания и непосильного, без передышки, труда измотали нас. От накопившейся усталости костенеют ноги. Странное дело, после тяжелого дня они разомнутся. Потому ли, что “возвращаешься домой”? Или просто мышцы разогрелись на работе? А конвойные, раскормленные, выспавшиеся, лихо шагают вперед. Им будто и грязь нипочем. И что есть силы покрикивают: “Вперед! Не отставать!” Слышу, как у меня за спиной конвойный щелкает затвором винтовки. Послал пулю в ствол? А-а-а, мне совершенно всё равно. Если я продолжаю изо всех сил тащиться дальше, то потому только, что боюсь остаться один, отделенный от своих товарищей.

Дошли наконец. Совсем выбились из сил. Но надо идти за инструментом, сложенным в шалаше: за кирками, ломами, лопатами… Некоторые стараются найти лопату или кирку, которую уже приметили. Они люди опытные и умеют различать, каким инструментом сподручней работать. Откуда они это знают? А оттуда: здесь думать надо, здесь вам не университет!

Вооружившись инструментом, идем на место работы. Наше дело – рыть котлован под фундамент. Земля твердая, как бетон. Но там, где мы ее разбили ломами и кирками, она под теплым солнцем обращается в грязь. Те, кто роет на дне котлована, месят грязь, смешанную с камнями и осколками породы. По мере того как они выкидывают это месиво лопатами на поверхность, другие грузят его на тачки и потом толкают их до места разгрузки. Разгружаешь, везешь пустую обратно, и всё сначала. По неровной местности, по грязи проложено что-то вроде дорожек: доски впритык одна к другой, и надо их укладывать очень тщательно, чтобы не вывернулось колесо тачки. Несчастные случаи – для бригады истинная катастрофа: они снижают выполнение нормы, а значит, неминуемо урезают нашу пайку. В отличие от того, что происходит на производстве во всем мире, ГУЛАГ не нанимает квалифицированных рабочих, а использует ту рабочую силу, которую ему прислали органы. Среди нас парикмахер, преподаватель марксистской философии, два офицера, три крестьянина, мелкий урка, три аппаратчика, хорист из Новосибирского оперного театра и несколько рабочих (слесари, железнодорожники, шахтеры и т. п.). И все-таки одни работают лучше других. Благодаря им бригада получает сносные пайки… Они же оказывают психологический нажим на плохо приспособленных “слабаков”… Этот нажим, продолжаясь годами, изнуряет, возможно, не меньше, чем материальные условия в лагере. Но если ты еще это чувствуешь – значит, нет сомнения: ГУЛАГ не до конца тебя раздавил»[26].

Тон сдержанный, как будто Жаку не приходилось годами самому терпеть этот «психологический нажим». Ясно, что изнеженный отпрыск богатой семьи, учившийся живописи и иностранным языкам, ездивший с секретными заданиями (работа опасная, но физически не тяжелая), хуже приспособлен к физическому труду, чем русский крестьянин. «Здесь тебе не университет, здесь думать надо!» Видно, Жак много раз слышал эту достаточно меткую и язвительную фразу и повторял ее сам. Неумелый интеллигент, он оказывается мишенью насмешек и злобы солагерников: он идеально годится на роль козла отпущения. «Например, когда мы несли вдвоем рельс или бревно, нужно было очень осторожно бросать его на землю: если тот, кто позади, отпускал свой конец слишком рано, пускай хоть на долю секунды, другой конец больно ударял того, кто впереди, а то и вообще ломал ему челюсть. По неопытности и от усталости я несколько раз выпускал из рук свой конец слишком рано, так что на напарника обрушивался сильный удар, и он, вне себя от боли и ярости, оставался в убеждении, что я сделал это нарочно. В любом случае, намеренная или нет, моя неловкость вызывала ко мне неприязнь и даже ненависть окружающих, длившуюся иной раз довольно долго, пока наконец до моих товарищей по заключению не дошло, что у меня просто не всё получается.

Другой пример – необходимость поддерживать ночью огонь в печке, обогревающей барак. Когда пришла моя очередь, я старался изо всех сил не дать огню погаснуть, но я был белоручкой и растяпой, и несмотря на все мои усилия, к утру печь погасла и остыла. Трудно описать ярость, вполне заслуженную, которую наутро выплеснули на меня товарищи: они были уверены, что это новое доказательство моего наплевательского к ним отношения. Я до сих пор злюсь на себя за глупость и неумелость. Причем я понимал, что объяснять им что бы то ни было бесполезно. Я помалкивал. Но оказалось, что один из моих соседей по бараку проснулся ночью и видел, как я пытался развести огонь. Но он так превратно понимал мое отношение к делу, что вместо того, чтобы меня поддержать, заметил:

– Я-то видел, как Жак хлопотал у печки, но сейчас он даже не снисходит до объяснений!

К счастью, в бараке нас было сто человек и моя очередь наступала только раз в сто дней! Да еще минус два летних месяца. А мои товарищи просто не в силах были себе представить, что образованный человек, говорящий на множестве языков и способный правильно написать заявление по-русски, когда его просят, не умеет поддерживать огонь в печи или опустить на землю груз, не задев напарника. В конце концов до них всегда доходило, что я крайне непрактичен и что это не моя вина, а моя беда. Тем временем меня направляли на другую стройку, переводили в другой барак, и всё начиналось сначала.

Сегодня каждый раз, когда я гуляю по цивилизованному городу и вижу какие-то уличные работы, это для меня всё равно что музыка – Моцарт или Бетховен: отбойные молотки, эти сложные механизмы и дорожные рабочие в щегольских касках и в перчатках, надежно защищающих руки, в удобной одежде и в резиновых сапогах. Когда им нужно вырыть яму, они нажимают на кнопку, и машина бурит для них дыру в асфальте. А мы работали вручную, в грязи, потому что когда нам ценой нечеловеческих усилий удавалось пробиться сквозь замерзшую почву, твердую как цемент, лед сразу начинал таять и мы тонули в грязной жиже. А единственной нашей техникой были хилые ослабевшие мускулы недоедающих, плохо одетых, измученных людей, у которых отнято всё, что можно отнять. И когда я здесь встречаю на улицах сытых рабочих с отменным снаряжением, я вспоминаю тех, с кем сидел вместе, и товарищей, оставшихся в России, где труд и в обычных условиях ненамного отличается от труда в ГУЛАГе.

Рабочий день тянулся без конца. На обратном пути из последних сил добирались до зоны и до колючей проволоки. Часовой отпирал ворота и пересчитывал нас снова, чтобы узнать, все ли вернулись. А потом мы уже без охраны шли к баракам. Бывало, что я падал на нары и засыпал, не дождавшись появления дневального с супом, который он приносил в ведрах. Тогда мой сосед-крестьянин принимался меня будить:

– Слышь, пора жрать!»

Вклад Жака в строительство коммунизма не ограничивался тем, что он долбил мерзлую землю. Лагерь был придатком Норильского горно-металлургического комбината: добывали никель, медь, каменный уголь и кобальт, поскольку этими полезными ископаемыми была богата норильская земля. Из горной породы извлекали металл и посылали его на «Большую землю» (так в ГУЛАГе называлась собственно Россия, от которой заключенных словно отделял океан). «Рудники имели по крайней мере одно преимущество: температура там никогда не опускалась ниже десяти градусов мороза. Но зато часто случались аварии, потому что галереи были плохо укреплены, и никого это не заботило, ведь единственной целью была выработка. Я, спускаясь под землю, никогда не испытывал священного ужаса, но многим моим товарищам он был знаком».

Никель из далекого Норильска был жизненно необходим для производства стали; таким образом, зэки работали на войну. Для того же нужно было строить новые заводы, возводить жилье для рабочих, инженеров и начальства. Фабрики часто строились из древесины, потому что леса в регионе было в избытке. Но употребляли и цемент. Кроме того, Жак строил дороги, грузил уголь на баржи, плававшие по Енисею, и лесоматериалы на платформы, а до того выкапывал бревна изо льда и катил по снегу. «В минус тридцать пять мы с Арчилом носили доски в восемь метров длиной – он впереди, я позади. Это не мешало мне рассказывать ему о Франции, а ему мне – о Грузии. Но на нас донесли, и прораб нас разлучил!»

Только спустя пятьдесят лет Жак решился написать о голоде в ГУЛАГе. В «Справочнике» он об этом не говорил, только процитировал Достоевского. Не вставил его описаний в «Фрагменты жизни». Не упоминал в наших с ним разговорах. Голод, квинтэссенция коллективного страдания, ежедневные лишения, всеобщая беда, поражающая всех без исключения, ежеминутная пытка… Жак доверил это бумаге довольно поздно, в книге «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!», словно изгоняя этого беса во имя всех своих товарищей по несчастью:

«Стенки пустого желудка сокращаются, задевают друг за дружку. Ничегошеньки съестного, чтобы их раздвинуть. Они будто хотят сами себя пожрать. Нет, я не знаю, так ли точно оно происходит, но так я чувствую… Неутолимая боль. Только сон способен немного ее успокоить. В лагерях говорят: “Сон – дело святое: укрепляет нервы и еды не требует”.

Сколько уж лет я голоден! И твердо знаю, что так всегда и останусь голодным. Голод терзает желудок, но забирается и в голову. Мои мысли мешаются. Смутные воспоминания выплывают из далекого прошлого. … Мы сидим вокруг стола, на котором валяются остатки ужина: недоеденные куски белого (!) хлеба, куриные кости, на которых еще осталось мясо, стаканы с недопитым вином… Я делаю сверхчеловеческое усилие, чтобы оторваться от этого сводящего с ума миража… А вот я на Елисейских Полях. Прекрасная погода. Гуляют счастливые люди. Они даже не подозревают о существовании ГУЛАГа. Шикарные витрины, кафе, бары, веселые сотрапезники вокруг стола с… Нет, к чертям воспоминания! Даже если я в один присест съем свою пайку, шестьсот граммов черного хлеба, голод останется со мной»[27].

Нужно еще добавить, что если зэк соглашается больше работать, он получает больше еды. Но добавка питания не восполняет дополнительных усилий, откуда знаменитая гулаговская поговорка: «Не маленькая пайка убивает, а большая». Теоретически в некоторых лагерях за работу платят. «К сороковому году в Норильске я ухитрялся зарабатывать двадцать семь рублей. В те времена пачка табаку стоила двести рублей. Значит, надо было больше работать и меньше есть».

В этих полярных областях к изнурительному труду и голоду добавлялся невыносимый холод. «Начиная с минус сорока каждые полградуса чувствуешь на собственной шкуре, промерзаешь до костей. Когда доходит до минус пятидесяти, нужно делать усилие, чтобы расклеить веки, и каждый вдох врезается в легкие ножом. Ниже пятидесяти семи я мороза не помню. Это случилось один раз, температура держалась двое суток. Дыхание, смерзаясь, образовывало ледяную корку, которая резала перегородку носа. Некоторые предпочитали оставить нос снаружи – лучше уж отморозить. Они все время дули на каплю, которая повисала на кончике носа. Какие тут платки – снять рукавицу и полезть в карман было практически невозможно: пальцы тут же коченели. И тем более тяжело было застегнуть пуговицы, помочившись.

Охранники в дубленых тулупах и толстых валенках заставляли нас разжигать костры, у которых все время грелись, подпуская к ним на пять минут в час. Еще надо было беречься искр: одежда была вся хлопчатобумажная – белье, ватник и ватные штаны, портянки, бушлат, шапка».

На «пятьдесят восьмую» без конца нападали уголовные, и Жак не избежал общей участи.

«На меня несколько раз нападали – для грабежа или по другим причинам. В первые норильские месяцы я работал с железными крючьями, цепляя ими бревна. Один тип, в котором я сразу разглядел блатного, подошел ко мне и обругал сволочью. При этом он смотрел мне прямо в глаза. Я не двинулся с места и тоже посмотрел ему в глаза. Тогда я еще не боялся. Со временем мне стало ясно, что, даже если боишься, нельзя подавать виду. После долгой паузы он ослабил давление.

– Если бы ты был сукой, у тебя были бы сучьи глаза. А у тебя вроде человеческие.

Позже до меня дошло, что он принял меня за стукача из-за милицейской шапки, которую мне подарили в Бутырках. Но потом понял, что обознался: блатным нюх не отказывал».

В дудинском лагере Жак из-за одного уголовника впервые попал в карцер. «Блатные меня избили, это наделало шуму и замедлило работу. По советскому правилу каждый, кто участвовал в нарушении, из-за которого пострадала работа, отправлялся в карцер независимо от того, был ли он виноват. Я попал туда в первый раз – но не в последний. Это тогда молодой Шмуль Шварц попытался без моего ведома передать мне свою пайку. В карцер отправляли за любой пустяк: плохо поздоровался с начальством, опоздал на поверку, на побудку или на отбой, держал в бараке недозволенную вещь. В карцере было неизменно холодно, сыро и темно. Цементный пол не просыхал. Над дверью лампочка, забранная металлической сеткой. Параша – липкое вонючее ведро. В одном карцере, где мне пришлось побывать, фундаментом оказалась яма с замерзшей водой, которая обеспечивала всему помещению ледяную температуру. В том карцере я мог или стоять посредине, или делать три шага взад и вперед, чтобы не вмерзнуть в этот лед.

Побудка в пять утра, отбой в двадцать три. Днем разрешено находиться только в белье. Вечером охранник приносил “постель” – три доски, сбитые вместе двумя поперечными досками. Я клал эту “постель” прямо на пол, натягивал на себя одежду и пытался спать. Помню, что ночью меня то и дело будил холод и я пытался согреться ходьбой – три шага туда и три обратно. Но часовой за окошком каждый раз орал мне, чтобы я лег. До пяти утра вставать запрещалось».

Нужно добавить, что карцеры были везде, в каждой тюрьме, в каждом лагере, на кораблях и в поездах, на которых перевозили заключенных. По приблизительным подсчетам самих заключенных, между тридцатыми годами и смертью Сталина около 10 % арестантов находились в карцерах.

Можно ли сказать, что карцер – худшее, что есть в ГУЛАГе? «Худшее? Что значит худшее? Всегда найдется что-то еще хуже… Тот, кто говорит “ничего нет хуже, чем…” – счастливый человек, живший вольготно и не узнавший, что худшему нет предела. Если вам повезло и вы не узнали худшего, это не значит, что худшее не существует. Вот вам гулаговский анекдот: пытали обычно в подвалах, в подземельях. Рассказывали, что когда одного заключенного привели в подвал пытать, он решил, что попал в последний круг ада. Вдруг дверь за ним захлопнулась, и он услышал стук снизу. Потому что нет такого места, чтобы ниже ничего уже не было».

Как большинство уцелевших, Жак знал, что те, кто хлебнул самого худшего, не могли и не имели права об этом рассказывать. Где предел страдания? Солженицын признавал, что судьба поэта и писателя Варлама Шаламова, колымского «доходяги», была тяжелее его собственной: «Лагерный опыт Шаламова был горше и дольше моего, и я с уважением признаю, что именно ему, а не мне досталось коснуться того дна озверения и отчаяния, к которому тянул нас весь лагерный быт»[28]. А ведь Шаламов, и Солженицын, и Жак выжили, то есть самого худшего им все-таки не досталось. Хотя может быть, худшее – это та ответственность, которая легла на их плечи и состоит в том, чтобы быть хранителями этого коллективного «худшего», суммы общего горя, о котором они обязаны свидетельствовать.

С годами пережитое в лагере пронизало Жака насквозь, так что воспоминания о том, что было до лагеря, стали путаться и расплываться. «Лет через шесть после ареста мне приснился сон. Я с лопатой в руке мучительно строил дорогу, как вдруг вижу отчима в одном из его элегантных костюмов на холмике поодаль будто он надзирает за работой. Тут я резко проснулся в каком-то изумлении, а эта последняя картина еще отчетливо стояла у меня перед глазами. Мне не верилось, что я его когда-то знал. Мне казалось, что я всегда жил в ГУЛАГе».

В этой обстановке – каторжный труд, карцер, голод, холод и наконец необратимая утрата смысла жизни, веры в коммунизм – Жак сумел выжить. «Выжить – это, вероятно, удача, но удача, возникающая посреди безымянной катастрофы, а потому отмеченная неисцелимой раной; и дело не в чувстве вины, не в стыде за то, что ты избежал общей судьбы, а в том, что памяти о безграничном общем страдании отныне суждено храниться в сознании одного человека»[29].

13. Выжить

У выжившего в этих условиях навсегда останется в душе осадок «жизни» как чего-то позорного, постыдного. Почему ты не умер? – последний вопрос, который ставится человеку… Действительно: почему я еще живой, когда все умерли?..

Хуже смерти – потеря жизни при жизни, человеческого образа в человеке, самом обыкновенном, добром, как мы с вами.

Андрей Синявский

Почему я выжил? Потому что был упрям.

Жак Росси

Задним числом появляется немало объяснений, почему кто-либо выжил. Жака много раз об этом спрашивали, он раздумывал над этим, но что тут объяснишь? «У меня было хорошее здоровье, меня не очень много били, у меня не было родных, то есть в этом смысле я не был уязвим, я прекрасно владел наукой секретности, был невероятно любопытен, интересовался другими людьми и хотел понять, что с нами происходит. И еще я много читал, много учился. Короче, мне повезло. Меня не заставляли совершать подлости; я повстречал на своем пути нескольких хороших людей. И потом, душа… И Франция…».

Жак затруднялся объяснить, почему выжил – зато охотно рассказывал, каким образом это получилось и как ему тысячу раз повезло ускользнуть от гибели в ГУЛАГе: «В меня никогда не стреляли вне зоны, которую охранник обозначал четырьмя кольями. Любой переход за очерченные границы означал верную смерть. Я видел, как застрелили человека, пока он испражнялся. Он не хотел этим заниматься внутри огороженного пространства, где были люди, и отошел немного в сторону. Он упал мертвым на собственные испражнения. В другой раз нас вели на стройку по дороге, вдоль которой валялись мешки с мукой, намокшие, потому что лодка, на которой их перевозили, утонула. Драгоценную муку выудили и теперь разложили для просушки, мешки от влаги кое-где прорвались, и оттуда вылезали комья мокрой муки, похожие на куски гипса. Мы были страшно голодны. Внезапно двое заключенных, очень молодые, вышли из строя и бросились к мешкам. Конвоир выстрелил без предупреждения из мощной боевой винтовки, пуля пробила навылет позвоночник первого и разнесла череп второго. Оба упали в лужу. Когда через одиннадцать с половиной часов работы мы возвращались назад, лужа была красна от крови».

Оценить смертность в лагере трудно, отмечал Жак. Она меняется в зависимости от многих факторов. Сам он оказался в опаснейшем положении: из следственной тюрьмы, где полтора года он провел в относительно сносных санитарных условиях (в Бутырках кипятят воду), угодил в недавно созданный лагерь, где еще ничего не приспособлено для выживания, а это было чревато тяжелыми последствиями. Вновь прибывшие умирали от дизентерии, которая передавалась через отхожие места. Вшей, как ни странно, в советских лагерях было мало, зато хватало клопов.

Трудовое соревнование составляет основу «перековки», но и соревнование по части санитарии и гигиены лагерной системе не чуждо. «Первая секция лагеря вызывала вторую секцию на соревнование по уничтожению клопов и брала на себя письменное обязательство провести в год столько-то санитарных мероприятий. Если не удавалось проводить их регулярно, потом проделывали их все в одну неделю: три-четыре ночи подряд жгли в бараках серу и спали под открытым небом на промерзшей земле. Ночью солнце стояло ниже, и комары и мошка не оставляли на нас живого места. Но зато на какое-то время мы избавлялись от клопов».

Выживание в лагере зависело главным образом от находчивости – от умения обойти правила, по которым происходило трудовое перевоспитание, от умения уклоняться от наиболее тяжелых работ, пристраиваться на «теплые местечки», благодаря какому-нибудь таланту или возможности заработать себе льготу, немного масла или сахара. Жак пускал в ход свой талант художника, чтобы обменять его на кусок хлеба; другой использовал материалы из сапожной мастерской на изготовление домашних тапочек для подруги начальника, а взамен получал котелок супа. «Отлынивать от работы, что ни говори, нехорошо, если вы член бригады: ведь вы перекладываете свою нагрузку на товарищей. Но зато при всяком удобном случае я без зазрения совести халтурил, если мне поручали индивидуальное задание, или эксплуатировал систему. От мешков с цементом я отрывал куски бумаги и, если удавалось раздобыть карандаш, делал рисунки, которые веселили моих солагерников.

Однажды нам приказали разгружать с барж ящики на что-то вроде конвейера, который, однако, работал отвратительно, так что в конце концов нам пришлось перетаскивать эти ящики на спине. На берегу пошел дождь, охрана ослабила бдительность. Мы набились в кабину электрика. Внезапно в это убежище ворвался один из наших самых главных и наиболее опасных начальников. Я интуитивно достал блокнот с зарисовками и стал листать страницы, поглядывая на часы, будто следил, как долго не работает конвейер. Начальник принял меня за служащего, и я избежал кары». Отлынивать от работы – это была еще одна форма туфты, иногда граничившая с откровенным саботажем. «Вместо того чтобы строить дорожное полотно из огромных каменных глыб, которые мы добывали в карьере, я возводил из них целые постройки, внутри которых ровным счетом ничего не было. Я очень старался, и вот наконец я укреплял замковый камень свода. Работа моя была художественная, хоть и бесполезная, никому не нужная – но я был так рад, что оставил в дураках систему!»

Уголовники-рецидивисты, блатные – вот кто в ГУЛАГе профессионально уклоняется от работы. Если такие числятся в бригаде, они предоставляют другим заключенным вкалывать за них, чтобы выработать норму. Нет никакой возможности заставить их делать то, что им положено. В их распоряжении женщины, еда, никто им и слова поперек не скажет. Но и простой зэк тоже норовит уклониться от тяжелых работ, не так откровенно, но упорно, ведь он прекрасно знает, что такие работы чреваты не только переутомлением, но и смертью на месте. «У меня было несколько несчастных случаев на работе, но мне повезло, я остался цел. Однажды мы строили на реке пристани: заполняли камнями огромные выдолбленные стволы и погружали их в воду, чтобы они служили опорой самим пристаням. Работали ночью, дело было в мае, вода стояла высоко. К тому времени, как вода спадет, пристани должны были быть готовы к приему судов. Ночь выдалась очень холодная, но светло было, как днем. В какой-то момент я поскользнулся на стволе дерева и упал в воду. К счастью, один товарищ по заключению, узбек, исхитрился вцепиться в другое бревно и протянуть мне руку. Работу никто не прервал, и я, совершенно мокрый и промерзший, тоже вернулся к прерванному делу».

Болезни и увечья, случайные и умышленные, и несчастные случаи были поводом обратиться в санчасть, где центральным действующим лицом, решающим, кому жить, а кому умереть, был врач. Санчасть размещалась в бараке примерно в тридцать метров длиной, где вместо нар стояли кровати. По центру тянулся коридор, справа и слева – палаты, некоторые более или менее изолированные, на случай инфекции. Это было одно из немногих мест, по словам Жака, где кое-какие заключенные с невероятными предосторожностями ухитрялись заниматься любовью. Но завидовал он им не из-за этого. «Когда я впервые пошел навестить моего приятеля украинца Петра, который упал с горы бревен и страшно расшибся, помню, как я с завистью подумал: “Как ему повезло! Хотел бы я быть на его месте!” Мало того, что его кормили особой едой, за ним еще и ухаживала медсестра, даже выносила за ним судно, поскольку ходить он не мог.

Вольнонаемные врачи и врачи-заключенные мало чем отличались. Не в пример Солженицыну, я в ГУЛАГе встречал не только негодяев в белых халатах, но и добросовестных специалистов. В Александровском централе несколькими годами спустя я познакомился с одним слепым зэком, которого внимательно осмотрел врач-монгол откуда-то из-под Иркутска и вопреки правилу, по которому арестантам не полагалось сообщать их диагноз, объяснил пациенту, что операция может вернуть ему зрение. Слепой не подумал, что многочисленные заявления, в которых он умолял, чтобы его перевели в тюрьму, где ему смогут сделать операцию, поставят под удар врача-монгола. В конце концов он получил от администрации тюрьмы официальный ответ, который мне позволили ему прочесть: “Доводится до сведения заключенного такого-то, что генеральный прокурор подробно изучил его заявление и установил, что его осуждение законно и пересмотру не подлежит”. А врач-монгол поплатился за излишек гуманизма!»

Здоровье зэков было одним из признаков, позволявших их различать. «Каждые шесть месяцев мы посещали врача, нас классифицировали исходя из состояния нашего здоровья. Первой категорией трудоспособности было ТФТ, что означало – годен к тяжелому физическому труду. Инвалидных категорий было три, но из них только одна давала освобождение от работы. Без одной руки можно было работать, а без обеих нельзя. Я знал заключенного, который отрезал себе вторую руку».

С давних времен по российской каторжной традиции считается, что лучший способ избежать изнурительного труда – искать убежища в больнице; об этом упоминается еще у Достоевского. «Я часто ходил к врачу за освобождением. Относились ко мне в общем хорошо и помогали мне сачковать, но потом я спохватился, что наношу урон по-настоящему больным заключенным, поскольку число освобождений было ограничено. Правда, до сорок третьего года этот лимит часто превышали. Все подобные правила менялись в зависимости от периода и от лагеря – в лагерях строгого режима они, разумеется, были жестче. По гулаговской поговорке, “голову под мышкой принеси – получишь освобождение”».

Жаку встречались иногда не только милосердные врачи, но и охранники, сохранившие остатки гуманности: «В сорок первом – сорок втором один конвоир, когда вел нас на работу, забавлялся тем, что поигрывал затвором винтовки и тыкал ее стволом нам в ягодицы. Зато другой, татарин, убирал свое оружие подальше, чтобы нас не пугать. В Александровском централе, когда я отбывал второй срок, была одна охранница, известная своей жестокостью. Однажды я видел, как она подобрала во дворе раненую ласточку. Она грела птицу и бормотала ей какие-то ласковые слова».

По действующему правилу каждые десять дней зэки имеют право на день отдыха. Но в Арктике зимой часто свирепствует пурга. Когда сводка погоды предсказывает пургу, конвой отказывается водить заключенных на работу. Чтобы за ними следить, солдатам нужно хоть что-то видеть. Даже летом бывают такие бесснежные бури, что ветер валит человека с ног, и в этих случаях начальник метеослужбы запрещает работы за пределами помещения. «В эти дни нас оставляли в бараке и это засчитывалось за выходной. Если пурга или буря продолжались три дня подряд, у нас потом не было выходных месяц. Отпуска не полагалось. В редчайших случаях, когда буря продолжалась шесть дней, потом работали без продыху два месяца.

В нерабочие дни, само собой, первое дело было выспаться. Потом, когда немного приходили в себя после усталости, пронизывавшей каждую клеточку тела, можно было почитать. Выбор был весьма примитивный, по большей части пропагандистские книжонки. Но иногда удавалось добыть Чехова или Толстого. Эти книги зачитывали до дыр, в них не хватало страниц. Кроме книг были обрывки газет, из которых курильщики свертывали самокрутки, потому что в ларьке продавался табак. Ответственный за пропаганду, которая в лагере называлась “культурно-воспитательной работой” – часто на эту должность назначали уголовников, – читал нам вслух то, что было напечатано на газетных клочках, а по большим праздникам давал нам почитать даже всю “Правду” целиком, прежде чем разодрать ее на курево».

Кроме этих редчайших блаженных минут чтения была еще одна радость – потрясающий арктический пейзаж. «В очень холодные ночи, когда небо было совершенно чистым, нам представало северное сияние, словно разноцветная завеса: темно-синий цвет, переходящий в сине-зеленый, цвета морской волны, за ним бирюзовый и наконец ярко-алый с примесью розового, и всё это пробегало по необъятному небосводу, будто великан выплескивал из гигантских ведер краски, широко растекающиеся над нами, прежде чем померкнуть. Мои товарищи после двенадцати часов изматывающего труда обычно не обращали внимания на северное сияние. Но меня эта красота покоряла, пробирала до мозга костей, я даже спать не мог несмотря на всю усталость. Хотя я ведь знал, что всё это великолепие предвещает мучительное для нас падение температуры. Летом почти никогда не темнело, солнце опускалось совсем низко, и лучи его приобретали фиолетовый оттенок. Даже серая тундра начинала играть яркими красками».

От вынужденного воздержания заключенные в общем страдали куда меньше, чем от недоедания. Куда там! Нелепо даже рассуждать на эту тему в мире, где сексуальность – роскошь, дозволенная разве что уголовникам, гулаговским паханам, монопольно владевшим теми немногими имевшимися в лагере женщинами, которые могли представлять интерес. «Когда прибывали новенькие, те, кто помоложе, спрашивали:

– А как тут крутят любовь?

А старожилы отвечали:

– Если ты про это самое, то тут как бы тебя самого не употребили. А вообще через несколько месяцев тебе и самому не захочется.

И правда, от голода и переутомления обычно никто ничего и не мог. Хотя иногда бывало…».

По правилам сексуальные отношения между заключенными и между заключенным и вольным были запрещены, и зэка, застигнутого на месте преступления, отправляли в карцер. Если зэки вступали в устойчивые отношения, их разделяли, отселяя одного из них в другой барак. «Лагерные жены», то есть заключенные женщины, сожительствовавшие с заключенными же мужчинами, бывали в основном только в среде уголовников. Случалось и так, что интеллигентная женщина, осужденная по 58‐й статье, преподавательница, юрист или врач, вынужденно становилась «лагерной женой» уголовника. «Интеллигентная или просто ни в чем не повинная женщина иной раз вступала в прочные отношения с преступником, с уголовником, который помогал ей выжить, но если ее покровителя переводили в другой лагерь, ей приходилось подыскивать ему замену.

Женщинам в лагере явно было намного тяжелее, чем мужчинам, прежде всего из-за работы, но еще и потому, что охранниц-женщин не хватало и к ним приставляли охранников-мужчин. Недаром по гулаговской поговорке десять тысяч литров воды заменяют один грамм мяса. В некоторых пересыльных лагерях обыскивали под открытым небом. Теоретически мужчинам при этом присутствовать не полагалось, но всегда находились мерзавцы, которые глазели, и женщинам приходилось сносить их замечания и глумление. Некоторые особенно развязные уголовницы отвечали насмешкой на насмешку, но остальным, которые впервые с этим столкнулись, приходилось терпеть чудовищное унижение».

Вообще ГУЛАГ – это школа разврата для молодых женщин, которые на свою беду туда попали. «Я своими глазами видел дочь партсекретаря, изнеженную, избалованную, угодившую в дудинский лагерь из-за отца, потому что под ним заколебалась почва и принялись за его семью. Пятнадцать лет. Ангельское личико. Прекрасное воспитание, отменные манеры. Спустя два года наши пути опять пересеклись. Ее было не узнать: тощая уродина, в зубах бычок, повадки настоящей шлюхи».

А были ведь и коллективные изнасилования. Жак описал историю молодой красивой польки, выпускницы Варшавской политехнической школы; ее арестовали после того, как она принимала участие в Варшавском восстании против нацистов. Товарки нашли ее на дне заброшенного колодца: она подверглась групповому изнасилованию, причем оно было инспирировано начальством: «У советских заключенных это называлось “пропустить через трамвай”; говорилось также “огулять хором”, “огулять колхозом”. Хотя я знал одну девушку, которой удалось всем отказать. Мужчины, которых она отвергла, в конце концов объединились для ее защиты по принципу “если я с ней не спал, так и ты не будешь”».

О гомосексуализме Жак в лагере никогда не слышал. «В мое время и до конца пятидесятых такие случаи были невероятно редки. Помню одного армянского лавочника, арестованного за гомосексуализм; за это преступление давали пять-шесть лет, если впервые, и от пяти до десяти за рецидив. На каждой поверке следовало называть свою статью, поэтому все об этом знали. Русские гомосексуалистов традиционно презирали и шельмовали, но у некоторых кавказских и азиатских народов гомосексуальность была более распространена. Начиная с шестидесятых, судя по воспоминаниям и рассказам зэков тех лет, об этом стали упоминать чаще. Но я к тому времени уже с ГУЛАГом расстался.

Сцена, которую я в “Утопии” назвал “Окурок”, когда я застал в отхожем месте пару, занимавшуюся сексом, показала мне лучше, чем все книги на свете, как деградируют люди в так называемых “исправительных” лагерях. Причем это “исправление” было частью огромной общественно-политической лаборатории по созданию “нового человека”, так что подвергался ему не только ГУЛАГ, но и вся советская система, самым точным воплощением которой он являлся. Сперва у меня много времени ушло на то, чтобы осознать, что я и мои товарищи вовсе не жертвы судебной ошибки, сбоя в работе системы. А потом, борясь за выживание, я постепенно осознал, что пресловутый “новый человек” – это омерзительное отребье человеческого рода, выведенное, выращенное, клонированное в ГУЛАГе по модели, разработанной советской коммунистической системой, за которую я когда-то готов был без оглядки пожертвовать жизнью».

Жак наряду со многими другими инстинктивно старался сохранить в себе человеческое начало; этим, а также некоторыми исключительными чертами его характера объясняется то, что он выжил в ГУЛАГе и прожил долгую жизнь.

14. Да, я коммунист и вы коммунист, только между нами колючая проволока

В лагере убивает работа, поэтому всякий, кто хвалит лагерный труд, – подлец или дурак.

Варлам Шаламов

В частности, Жаку удалось продержаться до конца, потому что он умел компенсировать те качества, которых ему не хватало, своими преимуществами. «Я сознавал, что я всего лишь атом в общей массе, я не зацикливался на собственной персоне и стремился не столько оплакивать свои несчастья, сколько по возможности больше узнать и понять. И потом, я ведь хорошо рисовал! Еще по пути в Норильск я подружился с несколькими инженерами, крупнейшими специалистами в своей области; в лагере я вновь с ними встретился. Им тем временем удалось создать прямо в лагере конструкторское бюро. Кое-кто из них пользовался некоторым влиянием, несмотря на свое положение заключенного. Директор бюро мог сказать своему вольнонаемному заместителю, что ему нужен чертежник, то есть я. Кроме того, я рисовал портреты. Сначала рисовал моих товарищей, тех, кто хотел послать свое изображение жене и детям. Постепенно об этом узнали все. Начальникам стройки тоже захотелось получить свои портреты, это послужило мне рекламой. Даже начальство, чиновники, которым легко было заказать свою фотографию, предпочитали мои рисунки. Поэтому иногда я не шел долбить лопатой мерзлую землю, или грузить бревна в вагоны, или работать в шахте – вместо этого меня приглашали в будку, служившую конторой, и я рисовал портреты. Конечно, нужно было добиваться сходства. Портрет Сталина в манере Пикассо – это был бы прямой путь в карцер!»

Эти привилегии продолжались недолго. Однажды ночью за Жаком пришли и отвели его из барака за пределы зоны, в кабинет к оперуполномоченному. Охранник провел его через пропускной пункт. Часовой пропустил его и повел к сотруднику НКВД:

– Вот заключенный, которого вы вызывали.

Жака усадили в приемной и довольно долго там продержали. Ночь в разгаре, Жак думает о том, что завтра ему целый день работать, что в пять утра уже побудка, что во сне не чувствуешь голода… «Наконец оперуполномоченный отворил дверь своего кабинета и пригласил меня. Он завел разговор о том о сем, о красотах северного сияния… Будто мы с ним сидели в кафе! Это продолжалось десять минут… двадцать минут… А потом сразу, без перехода:

– Итак, что делается в бараках?

Я был сбит с толку.

– Ничего. Сейчас все спят. А меня вот разбудили среди ночи!

– Не беспокойтесь. Скоро пойдете досыпать.

И вдруг:

– Когда в тридцать пятом году вы были в Западной Европе, у вас начальником был некий Борис.

После приговора мне дали прочитать мое дело, и там были показания этого Бориса, участника революции и Гражданской войны; в самом начале Великой чистки, году в тридцать шестом, он доложил, что я, его агент, с которым он работал почти два года, представляюсь ему подозрительным, потому что я из буржуазной семьи и владею несколькими языками. Это было уже после того, как Адам предостерегал меня на Нёвшательском озере. Позже показаниями Бориса воспользовались, чтобы пополнить мое тощее дело. А потом его тоже арестовали, и теперь Москва требовала от этого мелкого опера, служившего в глуши, за Полярным кругом, каких-нибудь показаний против моего бывшего начальника. Тот порылся в бумагах и обнаружил, что француз, сидящий в его лагере, читал донос, который когда-то написал на него Борис, и в отместку, надо думать, охотно даст на него показания.

Я ответил оперу, – я запомнил, что его звали Павлов, Василий Кондратьевич Павлов, – что Борис этот, несомненно, негодяй, потому что он меня оклеветал, но о его контрреволюционных замыслах мне неизвестно.

Павлов, разумеется, стал настаивать, он явно подбивал меня воспользоваться случаем, но всё же не посмел открыто посоветовать, чтобы я написал ложный донос и таким образом сквитался с бывшим начальником. Я же упрямо стоял на своем, ведь это была правда. Борис, конечно, поступил со мной подло, но в те времена, когда он был моим начальником, я ему доверял.

Этим я сильно подвел Павлова. Никому не ведомый дудинский каторжник, я испортил ему блестящую возможность пойти на повышение: из-за моего упрямства из рук у него уплывал шанс сфабриковать дело, по которому можно будет разоблачить и отправить в лагерь видного деятеля Красной армии.

Павлов видел, что я не уступлю, и резко сменил тему.

– А о чем говорят в бараке?

Я постарался сосредоточиться.

– Вчера говорили о “Борисе Годунове” (я не солгал: хотя бас Ленинградской оперы был давно переведен на другую стройку, в бараке у нас оставались два инженера, которые перед сном говорили об опере).

– А еще?

Он словно не понимал, что я над ним издеваюсь. А я простодушно валял дурака, хотя делать этого ни в коем случае не следовало. В конце концов он высказался откровенно: я должен ему сообщать, о чем у нас говорят. Он хотел сделать из меня стукача. Зная мою слабость, он спросил:

– Вы коммунист? (Он прекрасно знал, что я коммунист.)

– Да, я коммунист и вы коммунист, но между нами колючая проволока.

– Но это не моя вина. Не я вас осудил. Вас наверняка осудили по ошибке, и я уверен, что вас освободят.

– Вот когда освободят, тогда мы оба будем просто коммунистами. А сейчас нас разделяет колючая проволока.

С этого момента все последующие пять лет, что Павлов был в лагере, каждый раз, стоило мне найти работу полегче, об этом через своих стукачей узнавал Павлов (а стукачи у него были повсюду), и меня сразу же отправляли на самые тяжелые работы. Нашлись всё же люди, которые пытались мне помочь. Помню одного товарища – он был еще из нашей первой бутырской партии, с нашего “Мейфлауэра”. Он отвечал за разгрузку катеров с углем. Я его ни о чем не просил, но он приглашал меня в кабину и сажал расчерчивать ему формуляры. Отчеты он должен был подавать на формулярах, но их не было, и ни бумаги, ни карандашей тоже не было. Надо было обходиться берестой или фанерой… Павлов обнаружил, что я нашел себе халтуру, и перевел меня в другую бригаду, грузившую бревна на платформы.

В другой раз меня послали на дальнюю стройку, где я никого не знал. Начальник строительства был кореец, осужденный за бандитизм. Принимая к себе новую команду, он окидывал каждого зэка пронзительным оценивающим взглядом, словно скот, который привели на убой.

– Жак, зайди ко мне в контору! Говорят, Павлов тебя со свету сживает.

Цой принадлежал к блатному миру, причем к прежней, “благородной” когорте воров в законе, имевших понятие о чести; он назначил меня истопником в контору. Но счастье опять длилось недолго.

В другой раз знакомый инженер из центральной норильской зоны через генерала, руководившего всем промышленным комплексом, затребовал меня к себе чертежником. Следователь Павлов из Дудинки доложил, что перевести меня невозможно, поскольку я госпитализирован. Госпитализация состояла в том, что я надрывался на особо тяжелых работах! В конце концов пошли слухи, стало известно, что Павлов меня преследует».

Этот рассказ Жака подтверждает выводы Солженицына о том, как вербовали доносчиков, которые всегда поначалу сопротивлялись, кто больше, кто меньше. Первым делом пускали в ход аргумент:

– Вы честный советский человек!

Жаку, правда, сказали:

– Вы честный коммунист.

Второй аргумент – избавление от особо тяжелых работ, местечко в зоне, дополнительная порция каши, немного денег, даже сокращение срока; до этой стадии Жак не дошел.

Аргумент номер три: угроза с легкой работы перевести на тяжелую, это с Жаком было проделано.

Аргумент номер четыре – шантаж применительно к родным: вашу жену, ваших дочерей отправят в лагерь; к Жаку с этой стороны было не подступиться.

Оставалось огромное количество приемов вроде того, который пустил в ход следователь Павлов: отомстите тому, кто вас посадил. Око за око.

Но Жак отказался. Свойства характера, личный выбор? Что-то еще? Позже Жак напишет в своем «Справочнике» целую статью «стукач», из которой косвенно станет ясно, почему этот путь был немыслим для него самого. Из этой статьи мы видим, что доносительство и оговор были возведены при советском режиме в гражданскую добродетель, а доносчик считался героем. Взять хотя бы Павлика Морозова, донесшего в ОГПУ на собственного отца во время насильственной коллективизации 1929–1932 годов. Возмущенные крестьяне забили его до смерти, и советская власть объявила мальчика героем. Его имя носили многочисленные дома и дворцы пионеров по всей стране.

«При царизме охранка использовала доносчиков и провокаторов, но общественное мнение это осуждало. Ленинская тайная полиция организовала сеть осведомителей, внедренных повсюду. Помню, как в “Правде” от 20 декабря 1937 года было написано черным по белому, что “сотрудничество с органами госбезопасности – благороднейший и священный долг советских людей”. По закону тридцать четвертого года семью военнослужащего, сбежавшего за границу, осуждают за недонесение на срок от пяти до десяти лет.

В лагере стукачей вербовал опер. Он присматривался к каждому заключенному и копил всевозможную информацию о нем, чтобы пустить в ход шантаж. Некоторые арестанты сами предлагали себя в стукачи, иной раз за лишнюю пайку хлеба или табака, а то так из мести. Завербованный стукач писал соответствующее обязательство и подписывал его условленным псевдонимом; опер хранил эти обязательства у себя в сейфе и сообщал стукачу, каким образом передавать письменные доносы, например вручать их доверенному лицу иди бросать в почтовый ящик. За свой труд доносчик получал крайне скудное вознаграждение: его могли, к примеру, назначить на работу, где он мог украсть немного еды. Одним из самых желанных видов вознаграждения было признание стукача “вставшим на путь исправления”. Когда о деятельности стукача узнавали другие заключенные и он становился бесполезен, его переводили в ту зону лагеря, где находились жертвы его доносов. Если это были уголовники, ему отрубали голову и выкидывали ее на помойку».

Стукачами, как правило, становились не от усердия и не из преданности: их вербовали, используя слабости каждого, путем обмана или шантажа. После первого предательства пути назад уже не было, вполне в духе советской идеологии, где государственные интересы ставились всегда выше личных.

Всё это прекрасно объясняет, почему Жак не откликнулся на предложение Павлова. Прежде всего, в отличие от большинства зэков, Жак-француз воспитывался не в Советском Союзе. Ему уже невозможно было привить вирус доносительства: у него были четкие моральные установки, а слепая вера в коммунистическую утопию, не подкрепленная местными аберрациями, только укрепляла эти его принципы. Жак был наблюдателен, он видел, что доносчик многим рискует и чаще всего кончает очень плохо. Бывало, конечно, что доносы вырывали под пыткой или путем шантажа, но Жак не подвергся ни тому, ни другому. К этому добавлялись благоразумие, самоуважение, словом, те самые качества, благодаря которым Жаку удалось всё выдержать и выжить.

Но он дорого заплатил за свое упорство. На все пять лет, что Павлов оставался на своем посту, Жаку пришлось отказаться от малейшей надежды на легкую работу. Только после того как его преследователь уехал, он получил возможность время от времени опять брать в руки карандаш; как-то ему даже довелось поработать в ателье мод – недаром же он был французом, – где обшивали вольнонаемных инженеров, химиков и других специалистов. «В сорок третьем году ателье мод, где я работал, удостоилось особой чести: его посетил вице-адмирал. Директриса ателье, супруга важной шишки, так и вилась вокруг почетного гостя. И вдруг я его узнал. Это был Роберт Павлович, мой московский знакомый из догулаговских времен, которого я встречал у одного друга, профессионального революционера. В те времена оба вели пылкие разговоры и с удовольствием вспоминали свои парижские впечатления двадцатых и тридцатых годов. Я никогда не пытался узнать, в какой именно службе они работали, с меня было довольно, что мы все трое трудимся во имя мировой революции.

Тем временем директриса обхаживала адмирала:

– Какой бы вам хотелось галстук? Наш художник (художником был я) нарисует вам любой фасон по вашему выбору!

И обернувшись ко мне, распорядилась:

– Жак Робертович, сделайте нам вот такой фасон!

Тут взгляд вице-адмирала остановился на мне. Наши глаза встретились. Оба сделали вид, будто никогда друг друга не видели. Я был только рад, что добрый знакомый не угодил в Великую чистку».

Пригодился Жаку и его театральный опыт, восходивший к временам, когда он, восторженный молодой коммунист, занимался образованием рабочих и ставил с ними сценки и пьесы. «У “вольняшек” был свой театр – там всё делали заключенные, по каторжной традиции, идущей еще с царских времен и описанной у Достоевского. Впрочем, богатые помещики до освобождения крестьян тоже держали театры, где играли крепостные актеры. Как видим, марксизм-ленинизм не полностью искоренил старинные обычаи… Лагерные театры бывали двух типов. В нашем лагерном секторе актеров не освобождали от общих работ, они должны были играть в свободное время. Зато их официально признавали актерами, и они участвовали в спектаклях для всего лагеря, хотя это случалось нечасто: ведь политзаключенным полагалось перевоспитание на самых тяжелых работах. И всё же начальник лагеря, отвечавший не только за дисциплину, но и за выполнение производственного плана, понимал, что театр поднимает настроение охране и содействует эффективности труда строителей завода.

Теоретически театр обоих типов предназначался для одной и той же публики. “Культура”, как его называли в лагере, был пропагандистский театр, призывавший заключенных надрываться из последних сил во имя светлого будущего. Почему в Советском Союзе почти все умели читать? Чтобы сподручнее было скармливать им пропаганду. Среди исполнителей попадались прекрасные артисты из Большого театра, из Кировского, осужденные кто на десять лет, кто на пятнадцать, они радовались случаю выйти на сцену даже в таких условиях, даже для того чтобы играть перед нашими мучителями, лишь бы не долбить мерзлую землю. То же самое и с певцами – в лагере их было много, не зря я услышал пение еще на барже, которая несла меня по Енисею в лагерь. Для этого театра мне иногда предлагали намалевать декорации, если удавалось раздобыть материал и краски. После отъезда Павлова я стал работать декоратором и в театре для “вольняшек”.

Иногда актеры-заключенные сочиняли юмористические сценки, в которых высмеивали вольнонаемную публику, – это происходило уже после Второй мировой войны. Советская экономика была по-прежнему в разрухе. И вот наш зэк-драматург придумал такую сценку, в которой герой, вольнонаемный инженер, такой же, как наши зрители, лупит свою курицу за то, что она вместо яиц несет только яичный порошок. Избиение происходило за кулисами, потому что, разумеется, курицы самой не было, а был один из наших актеров, квохтавший за сценой. Инженер в ярости выскакивал из-за кулис и жаловался, что курица продолжает нестись порошком, хотя война кончилась три года назад и по официальным данным экономика уже восстановлена. А иногда актеры играли сцену из какой-нибудь классической пьесы – ставить всю ее целиком у нас не было возможностей».

Все эти вольнонаемные, инженеры и служащие, благоденствовали в новых домах города Норильска, которые за несколько лет ожесточенного труда возвели на промерзлой сибирской земле Жак и его товарищи по несчастью. «Когда я приехал, Норильск был просто куском тундры. Города не было, город построили мы, лагерники, своими руками. Проектировали прямо на месте. Среди нас было два армянских архитектора, Масмарян и Кочарян. Обоих, молодых и многообещающих художников, после выдачи дипломов послали в Италию изучать архитектуру. Когда в тридцать седьмом они возвратились в СССР, их уже поджидал НКВД. Ведь они вернулись из-за границы, а там, как известно, всех без исключения вербуют в шпионы. Норильск был построен во многом благодаря их вкладу. Когда я приехал туда в тысяча девятьсот девяносто шестом, город насчитывал уже около двухсот пятидесяти тысяч жителей».

Когда-нибудь в далеком будущем, быть может, воздадут должное этим строителям городов и промышленных предприятий, которые были подобны античным рабам, возводившим пирамиды, последние пристанища своих повелителей. Но в те времена, если бы зэков освободили, кто бы строил города, кто бы валил лес и вручную долбил мерзлую арктическую землю? Если бы Жак по-прежнему был истовым коммунистом, он бы наверняка это понял. Но Жак уже перестал быть коммунистом.

15. Как Жак-француз перестал быть коммунистом

«Справочник по ГУЛАГу», «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!» и книжка, которую мы с тобой пишем сейчас, – всем этим я пытаюсь искупить тот вред, который нанес, агитируя людей за коммунизм.

Жак Росси

На вопрос «Когда ты перестал быть коммунистом?» Жак не отвечает. Вместо этого он пытается описать, как он перестал быть коммунистом. У веры, как у любви, бывает начало, та самая кристаллизация, которую прекрасно описал Стендаль. Но под конец может наступить декристаллизация, когда вера или любовь теряют форму, расплываются. Разочарование в коммунизме происходило у Жака долго, назвать точную дату он отказался. «Нет, не могу сказать, когда именно это случилось. Я задавал себе этот вопрос тысячу раз. Так удобно было бы сказать: “вот тогда-то и тогда-то”, раз и навсегда. Может быть, кто-то и пережил такое озарение, кого-то и коснулась благодать. Но это не мой случай. Я был слишком глубоко убежден, что только марксизм-ленинизм приведет к установлению социальной справедливости. Иногда меня душило возмущение от того, что я видел, на что обрекли меня и других. И я опять и опять старался уверить себя, что всё это – извращение благородной идеи, а Сталин понятия не имеет о том, что творят коррумпированные исполнители его воли. Я цеплялся за каждую мелочь, впитывал слухи. Вот опять открывают церкви! Может быть, отменят колхозы! Столько примет, судя по которым марксизм-ленинизм должен восторжествовать над извращениями всяких бандитов! Увы, дела шли всё хуже и хуже. Я переживал рецидив за рецидивом. Это продолжалось довольно долго. Я по-прежнему верил, что мое дело будет пересмотрено. С ареста до смерти Сталина я написал около двадцати просьб о пересмотре. А после смерти Сталина я, разумеется, стал действовать еще энергичнее. И всё напрасно. Не помню, когда я окончательно понял, что процесс необратим, что кровавая выгребная яма, в которой я очутился, – это и есть коммунизм, который я призывал всеми силами души».

Солженицын упоминает о том, что среди гулаговцев, сидевших часто ни за что, были «благонамеренные», безоговорочно принимавшие советскую власть, с которыми он поначалу был заодно, но потом восстал на них. Жак тоже долго, дольше, чем Солженицын, оставался верен коммунистической идее. Но те, преданные коммунизму, не позволяли лагерю влиять на свое мировоззрение: «Мы марксисты, с какой стати нам изменять своим убеждениям по той причине, что мы случайно угодили в тюрьму!» – а Жак-француз эволюционировал. Его кошмарный личный опыт мало-помалу расшатывал его убеждения и наконец развеял последние иллюзии.

Ведь Жак не советский человек. Он был неподвластен тому «бесу самоуничижения перед тираном», о котором так прекрасно говорит Клод Руа в предисловии к «Запискам из мертвого дома» Достоевского; он неуязвим для традиционно русского «искусства добиться от жертвы, чтобы она не только сама подставила шею под топор палача или затылок под револьвер, но еще и прославляла того, кто приказал ее уничтожить»[30]. Конечно, Жак еще был коммунистом. Но постепенно к нему возвращалось зрение.

Дух Просвещения, которым он так упивался в отрочестве, читая книги из отцовской библиотеки, не прошел для него бесследно. Под наносным слоем ленинизма сохранялись основы, заложенные энциклопедистами, неувядаемый смех Вольтера, приверженца толерантности и личной свободы, систематическое искоренение прописных истин, которому учит Дидро, и, главное, способность мыслить критически. Быть может, гадина пряталась внутри того самого оружия, которым ее собирались истребить? «Вначале были мама, французский язык и французская культура. Однако я себя чувствовал не французом, не поляком, не советским человеком, а гражданином коммунизма. А потом я изменился – как животное, которое линяет, меняет кожу, оперение, панцирь. Такое превращение длится долго. Вы становитесь уязвимы, особенно если окружение прежнее. И стараетесь как можно дольше оставаться слепыми, пока у вас глаза сами не откроются!»

На этом долгом пути превращения коммуниста, секретного агента Коминтерна и поборника классовой борьбы в ярого противника марксизма-ленинизма были отдельные этапы, были открытия, болезненные, но неизбежные. Когда он увидал крестьян, переживших насильственную коллективизацию, он был потрясен; сперва его охватила ярость на тех, кто это сделал, сочувствие к жертвам, а потом – стыд, что он не пожелал ничего этого замечать, когда еще было не слишком поздно. «В сороковом году я встретил Никанора. Он сидел уже девятый год, у меня начинался третий. Старик-крестьянин, чьи родители еще были крепостными, он был свидетелем революций девятьсот пятого и семнадцатого годов, и вот он рассказывал спокойно, как какой-нибудь летописец, о том, как умирали его правнуки-близнецы в тридцать первом году в вагоне для перевозки скота. Первый мальчик умер через три-четыре часа после рождения. Второй дотянул до утра. Вагон вез в неведомом направлении сотни крестьян, объявленных кулаками, и их родных. Солдаты окружили деревню, и целые семьи, от новорожденных до стариков, загнали в вагоны. Их земля, дома, скот, мебель, всё, что у них было, досталось колхозу.

Я слушал немудреное повествование Никанора и вспоминал Коминтерн. Дело было во время одного секретного задания в каком-то городе Восточной Европы. В те времена капиталистическая буржуазная пресса кричала о насильственной коллективизации в СССР. С каким негодованием отвергал я эту “отвратительную клевету на первое в мире государство рабочих и крестьян”! Точно так же в сорок третьем году, когда появились первые сообщения о нацистских газовых камерах, мировое общественное мнение отказывалось в это верить. А я не желал верить в преступное истребление русских крестьян… Поэтому я чувствую себя соучастником этого преступления и мне стыдно до сих пор».

Для Жака-коммуниста, защитника рабочих и крестьян, правда о коллективизации была, вероятно, самым мучительным испытанием на пути развенчания его идеала, потрясшим его разум и душу. Ведь речь шла не о нем и не о таких, как он, интеллектуалах, выходцах из ненавистного класса угнетателей, с их эгоизмом, с остатками мелкобуржуазного индивидуализма, за которые их можно упрекнуть; нет, речь о детях и внуках крепостных, которых истребляли с жестокостью, предвещавшей методы нацистов.

В «Справочнике» этой теме посвящена подробная статья; в ней говорится о крестьянах, чью трагедию вычеркнули из памяти люди и замалчивали советские исторические труды; крестьяне эти – настоящие жертвы системы, которая пожирала своих детей. Раскулачивание проводилось по решению партии с 1929 по 1932 год согласно секретным инструкциям (никакой правительственный декрет на это счет не был опубликован) войсками ОГПУ совместно с вооруженными отрядами городского партактива и при участии местных «комитетов бедноты», в которых преобладали те, кто жаждал свести счеты с личными врагами. Этих последних объявляли кулаками и богачами. На нерусских территориях раскулачивание проходило особенно жестоко: местным коммунистам приходилось не только демонстрировать партийное усердие, но еще и доказывать, что русская, московская верхушка им дороже местных сородичей. Удары наносили неожиданно: организовывали комитеты бедноты, внезапно окружали деревню, крестьянские усадьбы занимали вооруженные солдаты, семьи тех, кто объявлен кулаками, загоняли на грузовики, а потом в опечатанные вагоны для перевозки скота. Везли много недель, никто не знал куда; это напоминало грядущую депортацию жертв нацизма. Привозили за много тысяч километров от дома, на северо-восток России.

Затем в грузовиках или пешком тех, кто пережил дорогу, перебрасывали еще дальше на север, в необитаемые места, где они превращались в «спецпоселенцев»; ОГПУ снабжало их скудным инвентарем. По всей стране велась охота за теми, кому удалось укрыться от раскулачивания или бежать с места принудительного поселения. Пойманных судили и направляли в лагеря. Среди раскулаченных была высокая смертность из-за чудовищных условий жизни и отсутствия медицинской помощи, но данные эти были государственной тайной; число погибших оценивается в несколько десятков миллионов, в том числе больше двух миллионов расстрелянных. Насильственная коллективизация позволила руководству партии опробовать методы массовых репрессий, которые потом стали применяться в еще более крупных масштабах. Так Жаку открылись зловещие события, происходившие как раз в то время, когда сам стал агентом Коминтерна и имел доступ к свободной прессе; так он задним числом осознал свои заблуждения и нежелание знать правду.

За время, проведенное Жаком в ГУЛАГе, произошли и другие события, открывшие ему глаза: 22 июня 1941 года нацистская Германия, нарушив германо-советский пакт 1939 года, напала на Советский Союз. «Я был в Норильске, в дудинском секторе. Каждое утро перед выходом на работу мы слушали официальное радио – единственное в Советском Союзе. В тот день мы ничего не услышали. Полное молчание, затянувшееся на три дня. Но на строительстве мы узнали о войне от вольнонаемных. Мои советские товарищи по заключению были потрясены: на страну обрушилось несчастье еще более ужасное, чем жестокая судьба каждого из них. Я понимал их и в то же время пытался понять, какие последствия это будет иметь для Франции и для оккупированных стран Европы.

Большинство моих товарищей беспокоились о другом. Их не столько заботило, что станет с их родными, сколько судьба дела коммунизма. “Цивилизованные” нации в подобном случае больше волновались о своих семьях. Для свободных народов государство – это инструмент, который им служит. Многие из окружавших меня заключенных, наоборот, обладали мировоззрением старых большевиков – с их точки зрения, граждане должны были служить государству, а не наоборот, и они готовы были лезть на рожон за это государство, которое их так терзало. А у меня еще не кончился период линьки, я не чувствовал себя патриотом какой бы то ни было страны, а беспокоился о судьбах мира.

В результате германо-советского пакта, когда разразилась Вторая мировая война, советская пропаганда упоминала о первых успешных военных операциях немцев с большим сочувствием, отмахиваясь от бедствий поляков, затем французов, англичан и других союзников. Для меня эта кампания была настоящей мукой. Я был единственным французом в нашем лагере и стал мишенью насмешек и грубостей со стороны некоторых уголовников и лагерного персонала. Некоторых, но не всех.

В начале войны мы узнавали о продвижении гитлеровских войск: линия фронта отодвигалась, немцы приближались к Ленинграду, были уже на подступах к Москве, в Воронеже, на Волге, у отрогов Кавказа. Давление на нас немного ослабело. Во всяком случае, так было у нас в лагере; я не нашел подтверждений этому в воспоминаниях заключенных других лагерей, но с нами стали обходится немного лучше. У меня создалось впечатление, что начальство прикидывает: если победит Гитлер, с пятьдесят восьмой статьей надо вести себя поаккуратней, а не то политические поднимут головы. (Теоретически все мы считались потенциальными пособниками Гитлера, хотя в душе лагерное начальство прекрасно знало, что большинство заключенных – такие же законопослушные советские граждане, как они сами.)

Нам забрезжила надежда. Менялась символика. Например, на фотографиях появлялись невиданные вещи: крестьянки, осенявшие крестом солдат, уходивших на фронт. Открывались церкви. Это было невообразимо! Не только сам факт, но и то, что об этом писали в газетах, рассказывали по радио. Для нас всё это означало, что правительство радикально меняет курс. Священникам даже предлагали освобождение из лагеря, если они согласятся вернуться в свой приход, откуда их выгнали, и служить в своей прежней церкви, превращенной в склад. Люди, особенно крестьяне, уже верили, что начинается поворот в другую сторону. Может быть, советская власть осознала свои ошибки, может быть, распустят колхозы. Все на что-то надеялись.

Потом, в сорок втором – сорок третьем, – осада Сталинграда. Об этом мы слышали довольно много официальных сообщений. И я, конечно, был рад, что русские сопротивляются нацистским армиям, но опасался, что нас, заключенных, опять зажмут в тиски. И в самом деле, начиная со Сталинграда режим снова стал ужесточаться. Офицеры госбезопасности, сотрудники ГПУ смертельно боялись, что их отправят на фронт, а поэтому бросились фабриковать тысячи фальшивых вражеских заговоров, чтобы осуждать всё новых людей и тем доказывать свою необходимость, а также необходимость своих тыловых должностей. В нарастающей панике всё множились обвинения в создании заговоров в пользу врага, никто не чувствовал себя в безопасности. Но продвижению Красной армии радовались все. Всю войну до самой победы у заключенных, особенно из крестьян, было что-то вроде эйфории: ожидали не то освобождения, не то, на худой конец, сокращения сроков.

А потом пришло очередное великое разочарование. Война-то кончилась, но гулаговский режим всё ужесточался, законы делались всё беспощаднее. В сорок восьмом году, через три года после победы, московские власти спохватились, что лагерное начальство на местах не всегда соблюдает инструкцию, по которой политических следует посылать только на тяжелые работы. (Начальники лагерей, получавшие премии и награды за производительность, с трудом могли обходиться без специалистов, а они в большинстве были именно политическими.) Восстановили систему “спецлагерей” особо строгого режима, с бараками, где окна были забраны решетками, и на самые тяжкие работы направляли тех, кто подозревался – часто без оснований – в контактах с врагом. На стройках в этих лагерях все прорабы были сотрудниками госбезопасности, а бригадиры уголовниками-рецидивистами, и их рацион зависел от выработки.

Так называемые “изменники родины” прибывали отовсюду, точно как “враги народа” в тридцать седьмом. Похоже было на приближение новой Великой чистки. Многие побывали в плену, в нацистских лагерях, а теперь угодили в советские якобы для проверки благонадежности. Начальство знало, что официальная пропаганда лжет, но вынуждено было держать на подозрении каждого советского человека, который провел какое-то время вне страны, вдали от родного ГПУ.

Словом, все попадали в ГУЛАГ. И Дмитрий Петрович, русский солдат, побывавший в плену у немцев, которому удалось бежать, чтобы добраться до своих и воевать дальше, а ему кричали:

– Как тебе удалось бежать? Признавайся, что ты заслан немцами! Признавайся!

И старуха Пелагея Петровна: она дала напиться из ведра молодому немецкому солдату, хотевшему пить; свидетель этой сцены донес, и ей дали двадцать лет. В ГУЛАГ!

И молодая Александра Бенуа, отпрыск семьи французских художников, осевших в Петербурге с XIX века: когда наступали немцы, она отказалась покинуть малышей, которых опекала в яслях. Попала в Норильск, где я с нею и встретился. Она держала себя с большим достоинством, а ведь ее ожидали тяжелейшие работы, тяжелейшие испытания».

В конце войны срок, на который был осужден Жак, подходил к концу: ему дали восемь лет в тридцать седьмом. Ждал ли он освобождения? Как уже говорилось, война оживила надежды в умах заключенных, у которых раньше оставалась только одна перспектива – смерть от непосильного труда. Но истинными хозяевами ГУЛАГа были не охранники и не начальники, сами ходившие по острию ножа, а закоренелые уголовники, которым была дана возможность наводить страх на всех заключенных. И без того слабая иллюзия перевоспитания заключенных посредством труда оказывалась полной бессмыслицей, коль скоро власть над заключенными получали самые жестокие преступники. Жак и его товарищи хотели когда-то бороться против рвачей, мафии, общества, в котором царит рыночный закон джунглей. Им казалось, что в споре сильного со слабым свобода оборачивается угнетением, а настоящую свободу несут справедливые законы. Но порядок в ГУЛАГе покоился на слепом произволе и диктатуре горстки бандитов без чести и совести, жестоко управлявших людьми из народа, безоружными крестьянами, рабочими или интеллектуалами. И это добило утопию.

16. Друзья народа

Вор ворует, остальные вкалывают.

Гулаговская поговорка

Интеллигент-заключенный подавлен лагерем. Все, что было дорогим, растоптано в прах… В этом растлении человеческой души в значительной мере повинен блатной мир, уголовники-рецидивисты, чьи вкусы и привычки сказываются на всей жизни Колымы.

Варлам Шаламов

Читателям «Утопии» знаком страшный эпизод, описанный в главе «Корова», где Жак рассказал об одной экспедиции в тундру. Пошла бригада из шести зэков, два конвойных и три инженера-топографа. На фоне безграничной белизны идущие различили серую точку, это оказался человек, заключенный, замерзший насмерть; он неподвижно сидел на снегу. Под намотанным на шею шарфом покойника обнаружились два надреза на уровне артерий. Под робой – две раны на месте почек. По лагерной терминологии покойник был «коровой», человеком, предназначенным на съедение: если во время побега не удастся пополнить припасы, попутчики (а это обычно уголовники) его зарежут, выпьют кровь и съедят почки. Жак узнал пятнадцатилетнего заключенного, недавно присланного в лагерь; паренек хотел подарить ему шарф, который связала мать.

К этой уже известной истории Жак добавил несколько подробностей. Так, конвоир обнаружил след от ножа, которым мальчику перерезали горло. В тюрьмах и лагерях тех, кому приходилось есть человечину, называют людоедами. Они не хвастают людоедством, потому что даже в среде уголовников это не одобряется, хотя охотно хвалятся другими кровавыми преступлениями. Вначале будущая жертва в восторге, что на нее пал выбор матерых уголовников. А те цинично велят ему нести соль, чтобы солить предстоящую трапезу. Но если удастся раздобыть пищу, то «корову» могут пощадить. Так случилось с другим заключенным, рассказавшим Жаку свою историю. Впоследствии он опять угодил в лагерь и лишь позже понял, чем рисковал.

Людоедство в преступной среде существовало еще при царизме: отмечалось, что некто В. Васильев, бежав с каторги, питался мясом своего товарища. В советское время подобные явления стали настолько обыденными, что появился соответствующий термин в гулаговском арго. Заметим, что в словарях арго на русском языке, публиковавшихся в XIX и начале ХХ века, такого термина нет, он появляется только в «Справочнике по ГУЛАГу», подготовленном Жаком. Он гордился, что о нем упомянули в ученой статье на русском языке вот в таком контексте: «Словарь Даля дает с десяток синонимов к слову “тюрьма”: острог, темница, арестантская, мешок, блошница, крепость, каземат… Словарь Росси приводит 45 официальных названий тюрьмы (следственный изолятор, спецобъект, стационарная общая тюрьма, особое конструкторское бюро и т. д.) и 41 обозначение на зэковском жаргоне (исправдом, закрытка, больница, внутрянка, дача, дом отдыха, кичман, крытка, пересылка, централ, шарага и т. д.)»[31].

В рассказах Жака в большей степени, чем в «Справочнике», проявляется его двойственное отношение к уголовникам. Конечно, от него не укрылась жестокость этого мира. Но он наблюдал его с любознательностью этнографа. Контакты Жака с серьезным преступным миром так же двойственны. То он смущает уголовников, пересказывая им «Графа Монте-Кристо» и другие истории о сбежавших заключенных, явно предназначенные для того, чтобы им понравиться. То рисует их, а за это пользуется их покровительством, весьма действенным, о котором вспоминает в своих рассказах.

Так, уголовник, которого он называет Гришка-Сифилис, радуется куску мешка из-под цемента, на котором француз нарисовал его карандашный портрет. И свита пахана рассыпается в похвалах этому «шедевру», очень похожему на оригинал. Бандит Иван Вырви глаз даже обращается к этому портрету, словно к оригиналу, – хвалит его красоту и мужественность. Жак явно гордится этим признанием, которое сопровождается семисотграммовой краюхой хлеба и защитой от шпаны, более надежной, чем страхование жизни. Территория уголовника священна, и пока Гришка-Сифилис жив, Жак знает, что бесчинства шпаны ему не страшны. Но у паханов, как правило, жизнь короткая.

И все-таки Жак отличал «обычных уголовников», то есть мелких воришек и правонарушителей, от блатных вожаков. О первых он часто говорил с таким же сочувствием, какое приберегал обычно для «пятьдесят восьмой» и «врагов народа», осужденных за воображаемые контрреволюционные преступления. Вторых он в своих рассказах не щадит.

На советском жаргоне блатные назывались «друзьями народа» (в отличие от «врагов») и «социально близкими» (в противоположность «социально чуждым» и вообще контрреволюционерам). Уже из самого наименования ясно, что «социально близкие» считались, как это ни странно, ближе к коммунистическому общественному идеалу, чем предполагаемые «враги народа», полностью потерянные для общества. Поэтому в исправительных лагерях возлагаются надежды на перевоспитание трудом именно уголовников: их положено не столько наказывать, сколько исправлять.

Особенность ГУЛАГа, которую всячески подчеркивают все, кто выжил, состоит в том, что «социально близкие», паханы, находились на привилегированном положении и могли безнаказанно эксплуатировать, угнетать «социально чуждых», измываться над ними и помыкать ими сколько угодно с благословения лагерного начальства. И Маргарете Бубер-Нейман, и Солженицын, и Шаламов, и Жак Росси, и многие другие говорят об этом «перевернутом мире», об этой преисподней, где безраздельно царят уголовники, повелевая не только мелкими воришками, стянувшими кусок хлеба, но и профессорами Казанского университета, известными немецкими интеллектуалами-коммунистами, офицерами Красной армии, поэтами и троцкистами, военными разведчиками и агентами Коминтерна, жертвами чисток 1937 года. В сущности, крупные блатные авторитеты, социально близкие советской власти, становились хозяевами ГУЛАГа, где, если верить Жаку, они зачастую чувствуют себя даже уверенней, чем за пределами колючей проволоки: для них выход на «волю» между двумя отсидками в ГУЛАГе – это что-то вроде каникул, после которых уголовники-рецидивисты радостно возвращаются домой, в лагерь.

Писатель Александр Солженицын, советский офицер, награжденный двумя боевыми орденами, обладатель диплома с отличием по математике, словом, представитель самой что ни на есть интеллектуальной элиты, в резких выражениях клеймит этих преступников, по абсурдным законам ГУЛАГа ставших хозяевами и повелителями честных граждан, осужденных ни за что. С негодованием говорит он о перевернутой шкале ценностей, исходя из которой бандиты, с точки зрения коммунистов, наделены бо́льшими добродетелями, чем честные граждане. Карательная система, таким образом, основана на том, что уголовников поощряют издеваться над остальными заключенными. Самые закоренелые преступники гордятся тем, что образуют в ГУЛАГе господствующую касту, интересы которой совпадают с интересами советской власти. Солженицын с гневом описывает их «презрительно-враждебное отношение» к другим заключенным, навязанное начальством, которое считает их «блудными детьми» системы и наделяет бесконтрольной властью в лагерях и в тюрьмах. «Враги народа», сидящие по 58-й статье, обязаны работать даже на исходе сил, иначе им добавят срок за «контрреволюционный саботаж», а «социально близкий» ест вдоволь и часто не желает надрываться на работе, ведь и так уже его лишили свободы! В истории, замечает Солженицын, вряд ли найдется много примеров, чтобы государство наделяло отпетых негодяев такой властью над населением, гражданами этого же государства, низведенными до рабского состояния.

Жак, со своей стороны, с интересом наблюдал нравы и обычаи этого странного племени, от которого зависело, жить ему или умереть. Лингвист, он слушал их и наслаждался необычным жаргоном, этими выражениями и поговорками, непонятными тем, кто не знает жизни ГУЛАГа изнутри. Полиглот, он осваивал новый для себя язык, неведомый посторонним; его исключительная память и немногие записи, которые удалось сохранить, позволят ему воссоздать услышанное, когда он вернется в мир, где есть бумага и пишущие машинки. Так зародилась идея «Справочника», который поначалу задумывался как словарь языка ГУЛАГа, по большей части придуманного уголовниками.

Собранные им материалы по истории преступной среды и эволюции ее законов и обычаев позволили Жаку описать такие ее тонкости, которые не вошли в «Архипелаг» Солженицына. Как Шаламов и многие другие, Жак проводит различие между «честными ворами», следующими старинной традиции и старинному закону, согласно которым живет преступный мир, и отступниками, «суками», нарушившими священный воровской закон под влиянием начальства и советской власти.

«Честный вор», «вор в законе» нимало не считается ни с кем, кроме таких же, как он; ни в коем случае не должен он пренебрегать воровским братством, не должен сотрудничать с начальниками, не должен нападать на женщину с ребенком и отбирать пайку хлеба у другого заключенного, даже у фраера (если это именно пайка, а не выменянный и не припрятанный хлеб).

Любое нарушение неписаного закона разбирает блатной «суд чести», приговаривающий виновного или к исключению из преступного сообщества, или к смерти: преступнику отрубают голову в присутствии «судей». Приговор обжалованию не подлежит. Прием в сообщество состоит в определенном ритуале, который может подразумевать убийство доносчика или «суки».

Против этих четких правил «честных» уголовников начальство с первых дней советской власти вело борьбу, пытаясь расшатать их дисциплину с помощью подкупа. В результате многие уголовники превратились в «сук», участились убийства между блатными. В войну и особенно после войны борьба в среде уголовников еще ужесточилась: многие воры были призваны в армию, некоторые даже храбро сражались и стали офицерами; когда они вернулись с войны, «честные» воры обвинили их в сотрудничестве с начальством и повели против них беспощадную борьбу. Начальство только поощряло эту борьбу, помещая враждующие категории в одной зоне, чтобы им сподручнее было друг друга убивать. Точно так же использовали уголовников, чтобы уничтожать некоторых «политических».

Жак оказался свидетелем и потенциальной жертвой этого кровавого «сведения счетов», которое много позже сумел описать. Так, уголовника Сашу, которого переселили в качестве разведчика во вражеский барак, бросили на раскаленную плиту и буквально зажарили живьем под звуки балалайки, пока две сотни «фраеров» из этого же барака притворялись спящими, исполняя одно из главных правил выживания в этих местах: «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу».

Уголовника Толю обошли во время дележки добычи, и он стал стучать на бывших товарищей. Поначалу он получал за это кое-какие льготы от начальников. Но товарищи очень быстро его разоблачили, и опер перестал в нем нуждаться. Тогда его перевели в тот сектор зоны, где сидели те, на кого он доносил. На другой день Толина голова валялась перед отхожим местом.

Уголовника Щербатого избивали конвойные всякий раз, когда он отказывался выходить на работу. Он мечтал вернуться в следственную тюрьму, где ничего делать не надо, а пайка немного больше той, что выдают ему в лагере, когда он отказывается работать. Он прибег к самому простому способу: убил соседа по бараку.

Жак отмечал, что эти уголовники и себя не жалеют: бандита Жорку должны были перевести по приказу капитана в другой лагерь, оторвать от теплого местечка в лагерной пекарне. Окруженный конвойными, которые ведут его к выходу из зоны, он спустил штаны, сел на землю, вынул из кармана гвоздь и воткнул себе в тестикулы. Жорку оставили на старом месте.

Бандит Сергей, у которого вместо рук были две культи, равнодушно изложил «фраеру» Жаку, как это получилось: первую руку он себе оттяпал, чтобы избежать общих работ. Вторую – потому что его заставляли таскать с помощью этой единственной руки воду, вот он и подставил ее под циркулярную пилу. Однако в лагере нанесение себе увечий приравнивается к саботажу, и уголовника перевели в низшую категорию «пятьдесят восьмой статьи», чем во многих случаях объясняется присутствие закоренелых преступников среди «политических».

В рассказе «На представку» Шаламов описывает сцену игры между блатными: проигрывающий играет на шерстяной свитер, связанный женой одного заключенного, Гаркунова, а тот отказывается его отдать, и его за это убивают. Жак наблюдал похожие вещи: «Уголовные были неутомимыми картежниками и смеялись над запрещением играть в карты в ГУЛАГе. Карты делали из подручных средств: склеивали куски папиросной бумаги разваренной картошкой и наносили масти с помощью трафарета, вырезанного из подметки. Размер карт был приблизительно шесть сантиметров на четыре. Остальным заключенным не было бы до этого никакого дела, если бы иногда им не приходилось служить ставкой в игре. Если уголовник всё проигрывал, так что играть уже больше не на что, он принимался играть на чужое. Мог, например, поставить на обувь “фраера”, который об этом и не подозревал. А мог играть “на пятого” – то есть на пятого человека, который переступит порог барака: ему полагалось перерезать горло. Если “пятый” оказывался охранником, уголовнику давали вышку, а если другой заключенный – добавляли к сроку от трех до пяти лет. Если кто-то ставку делал на “двадцать восьмого” в очереди за супом, он знал, что смерть грозит не ему, а только какому-нибудь уголовнику. Ставили и на женщин. Выше всего котировались девственницы или те, у кого был влиятельный покровитель. Если блатной не платил карточного долга, с ним происходило худшее: его исключали из блатного сообщества. Я видел такую процедуру, она происходила в присутствии десятка затаивших дыхание обитателей барака: уголовник сносил топором голову “проигранного” и бросал ее к ногам выигравшего».

Бежали из лагеря главным образом блатные. У них традиционно был и опыт, и соответствующее снаряжение. А другие? «Пытались многие, ведь храбрецы есть во всех категориях. Даже те, кто сел в тридцать седьмом. Рассказывали о побегах, случившихся в двадцатые, в начале тридцатых, из знаменитых Соловков. Но сам я был свидетелем только одного побега: это был Иван Петров, бухгалтер, осужденный на десять лет за кражу, то есть уголовник, не принадлежавший к блатному миру. Он был родом из Красноярска, откуда прибыл к нам весной, после оттепели, когда Енисей стал судоходным. Тогда я с ним и познакомился. Осенью ему удалось проделать обратный путь, видимо, он спрятался в трюме баржи при содействии матроса, которого шантажировал, зная, что тот совершил убийство.

Красноярск ему был известен как свои пять пальцев; он пошел прямо к себе домой, вернее к детям, потому что жена уехала. Он украл у них продуктовые карточки, обменял их на паспорт на имя Бориса Кузнецова, уроженца Одессы, то есть города, максимально удаленного от Красноярска. И пробрался на восток, за тысячи километров от Красноярска, аж до Хабаровска. Там администрация округа признала его паспорт, ему дали жилье и прописку. Очень быстро он нашел работу бухгалтера в каком-то ремесленном кооперативе.

И всё бы хорошо, но через три года один знакомый за кружкой пива рассказал при нем о каком-то убийстве из ревности, которое произошло в Одессе. Поскольку все следили за всеми, нашелся доносчик, обративший внимание, что Борис Кузнецов что-то не слишком твердо помнит топографию своего родного города. Он донес в ГПУ, а оттуда связались с Одессой. Украинского бухгалтера Бориса Кузнецова били, пока он не сознался, что на самом деле он зэк Иван Петров. Я вновь наткнулся на него в Норильске по чистой случайности, нас ведь было в лагере шестьдесят тысяч, и он поведал мне свою одиссею. Обычно если беглеца ловили конвоиры, его забивали до смерти, а труп выставляли на всеобщее обозрение лагерной вахты. Его же только приговорили к десяти дополнительным годам заключения. Всего-то двадцать лет… повезло, можно сказать!»

Заключенные называли побег «зеленым прокурором» или «белым прокурором», смотря по тому, весной бежали или зимой. Они постоянно мечтали о побеге, но обычно это оставалось в области фантазий. В безнадежном мире, где смерть настигает вас преждевременно, где работа оказывается медленным самоубийством, а отлынивать от нее трудно и опасно, побег, несмотря на весь риск, остается единственным средством что-то изменить в своей жизни.

Жак и не думал бежать, во всяком случае вначале; он был одержим идеей добиться оправдания. Всё же он вспоминал, как в 1935 году встретил некоего Краутмана, старого большевика, который рассказывал, как, арестованный ЧК, не желал признаваться, что работает на секретную службу, и подумывал о побеге. Возможно, идея побега пришла на ум Жаку позже, после его «освобождения», то есть когда он уже был «на поселении». Первым делом он добыл себе коробку для сухарей, якобы предназначенную для фотомастерской, где он был трудоустроен; ее сделал ему один заключенный. На том дело и кончилось. Хотя позже его обвиняли в том, что он планировал невероятный побег по воздуху… Но чтобы в самом деле совершить побег из ГУЛАГа, нужно быть не «пятьдесят восьмой», а уголовником-рецидивистом!

17. Сверхсрочник поневоле

Можно ли отсечь голову, если раз ее уже отсекли? Можно… Регенерация сроков, как отращивание змеиных колец – это форма жизни Архипелага. Сколько колотятся наши лагеря и коченеет наша ссылка, столько времени и простирается над головами осужденных эта черная угроза: получить новый срок, не докончив первого.

Александр Солженицын

Шел конец 1945 года. Восьмилетний срок, который дали Жаку, подходил к концу. Арестовали его в декабре 1937-го, и хотя приговор был вынесен только в 1939-м, но следствие тоже засчитывалось в срок. Радовала ли Жака перспектива освобождения? Вряд ли. Ведь он, как все, слышал о знаменитом циркуляре № 24, иными словами, «впредь до особого распоряжения», узаконивавшем продление срока для некоторых категорий заключенных на неопределенный срок вплоть до нового приказа на их счет. «Эту меру ввели 22 июня 1941 года, на другой день после того как гитлеровские армии вторглись в Советский Союз. По решению ОСО большинство осужденных за контрреволюционную деятельность оставалось в заключении “впредь до особого распоряжения”. Содержание этой инструкции держалось в секрете, предполагалось, что заключение продлится до конца войны».

Накануне дня, когда истекал его срок, Жаку сообщили, что согласно этому циркуляру принято решение продлить его пребывание в лагере. Жак попросил, чтобы его ознакомили с циркуляром; коменданта сектора эта просьба удивила и даже рассмешила. Из двух или трех тысяч зэков, которых коснулось распоряжение, только французу пришло в голову просить, чтобы его ознакомили с этой директивой:

– Что за выдумки?! Я и сам этого циркуляра в глаза не видел. Всё равно же я вас не отпущу, пока не получу особого приказа по всей форме. О чем вы беспокоитесь, не понимаю.

Советские заключенные, товарищи Жака по несчастью, тоже не понимали, что его беспокоит.

– Теперь, когда мы воюем с самым страшным врагом, которого знало человечество, понятно, что правительство принимает меры, чтобы обезопасить тылы против пятой колонны…

– Но ты-то сам не враг советской власти!

– Да, конечно, но правительство-то этого не знает…

«Особого распоряжения» пришлось дожидаться еще восемнадцать месяцев. Меру отменили, судя по первой справке об освобождении, 15 апреля 1947 года, через два года после победы над нацизмом. В один прекрасный день без каких бы то было объяснений Жака выпустили, но – без «но» не обошлось – ему не разрешили покидать территорию. Зэк просто считался теперь свободным человеком, ему разрешалось выходить за колючую проволоку, но он не имел права слишком далеко от нее отходить: «Меня перевели из малого ГУЛАГа в большой ГУЛАГ, которым был весь Советский Союз. Но в отличие от остального населения этого большого ГУЛАГа, я должен был оставаться по соседству с малым. Раз в две недели мне полагалось отмечаться в милиции. Если бы я этого не делал, меня бы объявили в розыск, что грозило новым сроком.

Освобождение! Я столько его ждал, а теперь чуял нутром, что это не настоящее освобождение. В момент этого так называемого освобождения меня посетило что-то вроде галлюцинации: я увидел себя, каким был десять лет назад, в тридцать седьмом, в шляпе, с десятками галстуков, в удобном пальто верблюжьей шерсти, и как будто я с моим великолепным чемоданом, покрытым наклейками, сажусь в спальный вагон. А потом я окинул себя мысленным взглядом: неузнаваемый, в вагоне для перевозки скота, с мешком, годным только на помойку, в тюремных лохмотьях, как будто меня одним пинком ноги вышвырнули на обочину. Освобождение было не возвратом к прежней жизни, а явным падением. Так я воспринял свою “свободу”. В сущности, моя жизнь не очень-то изменилась. Я выполнял ту же работу, только платили мне получше, и не хлебом, а деньгами».

Справка с работы, которую Жаку по его просьбе выдали 3 мая 1960 года, свидетельствует, что он работал в Норильске с 25 августа 1947 по 22 июня 1948 года инженером-переводчиком, с 22 июня по 29 сентября 1948 года инженером-геологом, а с 29 сентября 1948 по 20 марта 1949 года фотографом. «Я работал в технологическом бюро, писал обзоры журналов по горнодобыче, о добыче никеля, в частности в Канаде: там в арктических областях условия сходны с норильскими. Потом без всяких видимых причин мне сказали, что во мне больше не нуждаются. У меня еще была психология арестанта: я даже не спросил, в чем дело.

Тогда я нашел другую работу, в фотомастерской при Горстрое. Я жил на улице Орджоникидзе, в простенькой гостиничке, типичной для Норильска, я сам же во времена жизни в малом ГУЛАГе и участвовал в ее строительстве, как и многих других. Персонал гостиницы, особенно уборщицы, все почти были из бывших заключенных, некоторые очень интеллигентные и образованные. Попадались и настоящие “вольные” люди. В Советском Союзе жизнь вообще была нелегкой, а в Заполярье особенно. И всё же зарплаты были повыше, чем на “материке”, и это тоже привлекало сюда обычных граждан.

В этой среде рабочие, инженеры и исследователи были по большей части бывшими заключенными. Мы жили по соседству с колючей проволокой. Там был один-единственный ресторан-кафетерий, что-то вроде клуба вольнонаемных инженеров, мы все встречались в часы еды. Когда я в первый раз туда зашел, какой-то незнакомый человек, судя по всему бывший зэк, подошел и ни слова не говоря пожал мне руку. Признаться, этот дружественный жест меня тронул».

К этому периоду относятся несколько упоминаний о Жаке, которые до нас дошли. Сведения о его жизни в них не слишком точные. Павел Владимирович Чебуркин, знакомый по 2-му сектору лагеря, уверяет, что сразу после освобождения Жаку влепили новый срок в пять лет. С. Щеглов полагает, что поводом для нового ареста послужила статья о Норильске, опубликованная в канадском журнале «Mining Journal», – Жака якобы заподозрили, что он имел к ней отношение. (Возможно, потому его и уволили из технологического бюро.) Но из всех этих свидетельств вырисовывается общая картина того, как Жака-француза и его легенду воспринимают окружающие его советские люди. Вот как писал о нем Сергей Александрович Снегов, чьи воспоминания о Норильске относятся, по свидетельству Щеглова, к концу сороковых – началу пятидесятых годов: «Жак был очаровательный мужчина – рослый, стройный, умный, словоохотливый и красивей, пожалуй, всех, кого я знал в Норильске. Мы с ним приятельствовали, он ходил ко мне. Женщины млели, только взглянув на него. Он был не только обликом красавец, но натурой истинный мужчина. По профессии разведчик…»[32]

Настроение у Жака в это время было невеселое, он страдал от неопределенности: «Я ждал. Я чувствовал, что это еще не конец моих мучений, что в любой момент я могу опять очутиться за колючей проволокой. Я не знал, что происходит, но чувствовал, что за мной следят. Когда в конце концов ловушка захлопнулась, я, в сущности, не удивился. Меня только неприятно поразило, что КГБ, чтобы нанести удар, воспользовался услугами другого француза».

Жак не сомневался в этом другом французе, Франсуа П., не ждал он подвоха и от своего товарища еще по первому этапу, русского шведа Олега П.[33], также арестованного в тридцать седьмом, в бытность студентом инженерного института, и осужденного за «шпионаж» одновременно с ним. Однако по окончании срока, в отличие от Жака, Олег П. сразу вышел на свободу. Он был инженером и ему пришлось остаться в Норильской области, где он работал «вольнонаемным». Олег П. был начальником строительства, на котором познакомился с Франсуа П., работавшим на той же стройке в качестве заключенного. К именам Франсуа П. и Олега П. следует добавить еще два: Алексея Г., информатора, чье поручение состояло в переводе с французского на русский переписки Жака с Франсуа П., и следователя Арсеньева, человека, сфабриковавшего дело в надежде, что это будет поставлено ему в заслугу компетентными органами.

Итак, однажды Жак, ставший наконец «свободным» и работавший по эту сторону колючей проволоки, получил через своего старого приятеля Олега П. письмо на французском языке от некоего Франсуа П. Мы знаем, что в 1948 году, спустя три года после славной победы над нацизмом, советские власти создали новую категорию исправительно-трудовых лагерей. В одном из таких «спецлагерей» и трудился Франсуа П. При посещении этого лагеря Олег П. приметил его и сообщил Жаку, что Франсуа «умоляет» свести его с соотечественником, о котором он слышал. «Я был очень взволнован, когда получил его первое письмо. Оно было написано по-французски, латинскими буквами, и даже почерк французский! Попадались мелкие орфографические ошибки, но при отсутствии хорошего образования французы часто допускают подобные ошибки! Франсуа П. рассказал мне свою историю. Он представился как француз-патриот, сражавшийся за Францию против гитлеровских войск. А я-то тем временем в своем ослеплении строил, как муравей, преступную тоталитарную империю, работал на великорусский империализм! Франсуа П. был арестован и в общем-то похищен русскими в Париже в 1945 году, получив срок в двадцать пять лет.

Теперь, когда моя вера в коммунистические идеалы трещала по всем швам, никто не мог бы вызвать у меня такое сочувствие, как француз, ставший жертвой той же системы, которая угнетала меня и стольких других людей. Мы переписывались несколько недель. Я посылал ему всё что мог – табак, немного сахара и масла, а главное, письма, в которых старался его утешить и поддержать. Он попросил у меня лимон “для химической операции” – и мне удалось добыть для него лимон. В другой раз он сообщил, что хочет “кое-что организовать” и ему для этого нужен шприц. Тут я начал сомневаться. Я посылал ему так называемые “бациллы” (на тюремном языке так назывались жиры, колбаса), но шприц посылать не стал. Не помню уже точно, о чем писал ему в письмах; в основном я старался его подбодрить, оживить в нем надежду. Олег тайно передавал эту корреспонденцию, а Алексей Г. переводил ее для следователя. Эта переписка до сих пор находится в красноярских архивах.

Я был очень раз увидеться с Франсуа П.; его уж не знаю под каким предлогом привели под строгой охраной в фотомастерскую, где я работал с тех пор, как меня без объяснений уволили из бюро научной информации. Впервые за долгие годы я говорил по-французски с настоящим французом. Какой я был простачок! Говорить на иностранном языке было уже само по себе правонарушением. Мне следовало догадаться, что всё это подстроено. Ну как я мог вообразить, зная, где живу, что вся эта история – не ловушка? Властям было необходимо, чтобы я лично был знаком с человеком, с которым мы будем вместе обвиняться в создании заговора.

Олег П., ревностный посредник, принес мне очень подробный секретный план норильского региона и предложил его сфотографировать, чтобы переслать послу Франции. Идея заключалась в том, чтобы привлечь внимание Франции к судьбе ее несчастного гражданина, патриота и участника Сопротивления Франсуа П., приговоренного к двадцати пяти годам спецлагерей особо строгого режима. Олег П. заверил меня, что этот снимок позволит французам, не имеющим ни малейшего понятия о Норильске, лучше понять, где Франсуа П. находится. Сам он, мол, как раз собирается в Москву в командировку, где найдет возможность передать во французское консульство мое письмо с ходатайством за соотечественника и снимок, который, по словам Олега, облегчит французам поиски. Позже в моем обвинительном деле я обнаружил этот снимок в трех экземплярах – предполагалось, что его передадут и в английское и американское консульства.

Паутину сплели очень ловко, всё было рассчитано на то, что я в нее попаду. Олег П. проявил и передал мне снимок, который я сделал. Несколько дней спустя тот же Олег П. назначил мне свидание в своей гостинице. Я должен был принести письмо и снимок с планом. Олег торопился: на другой день он уезжал в Москву. Я, опытный секретный агент, привыкший к нелегальным заданиям, приготовил для него книгу, чтобы ему не пришлось везти письмо в кармане: пустив в ход знакомый прием, я спрятал письмо и снимок под переплет, а потом тщательно его подклеил. И вот я явился в гостиницу с этим “взрывоопасным” грузом, понимая, разумеется, что рискую, но намереваясь во что бы то ни стало поддержать соотечественника.

Шел март 1949 года, день клонился к вечеру. Помню, что, когда я пришел на встречу, было уже очень темно. У входа меня поджидал следователь Арсеньев, чтобы отобрать у меня улику прежде, чем я войду в гостиницу. И вот я в милиции, в кабинете Арсеньева. Он, конечно, ликовал, но продолжал играть роль. Как будто не он расставил ловушку, чтобы меня заманить и засадить снова, на этот раз так надолго, что если бы не смерть Сталина и ее последствия, я бы сидел и до сих пор.

Разумеется, они не нуждались во всех этих уликах, чтобы меня осудить, поскольку, как я уже говорил, для этого достаточно было и тени подозрения. Но ведь Арсеньев хотел отличиться, чтобы начальство узнало, какой он превосходный следователь. Они могли заставить какого угодно заключенного дать на меня показания, достаточно было его избить или пообещать ему освобождение годом раньше. Но Арсеньев был артист в своем деле, работал с энтузиазмом, тем более что ему скучно было в заполярной глуши. Дело получалось нерядовое. На улицах Норильска и в спецлагерях французов в общем-то и не было. А тут сразу два! И капитан Арсеньев понимал, что “разоблачение международного заговора” украсит его личное дело, пускай даже все знают, что это фальшивка. И он превосходно сыграл свою роль. Он сурово уставился на книгу, которая у меня была с собой, словно совершенно не зная, что в ней спрятано. Затем рявкнул помощнику:

– Ножницы!

Помощник порылся в ящике и нашел только старую зазубренную бритву, с помощью которой Арсеньев надрезал книгу. Действовал он так медленно, так торжественно, как в скверном детективе; я бы смеялся, если бы мне в этом фильме не была отведена гибельная роль злодея. Я чувствовал, что меня обвели вокруг пальца. Олег и Алексей, мои товарищи по “Мейфлауэру”, и Франсуа, мой так называемый соотечественник, готовый умереть за Францию. И всё это спланировал Арсеньев, делавший карьеру за счет моей гибели».

Шутка сказать: снимок – а для советского человека это одна из самых кошмарных улик – и письмо в иностранное посольство. Вот уж ирония судьбы: Жак, такой осторожный, такой скрытный, первые лагерные годы опасавшийся всех и вся, навлек на себя смертельно опасное обвинение в шпионаже, опирающееся на подлинные документы, которые он сам же вручил доносчикам. Его обвинили в том, что он вместе с Франсуа П. и некоторыми другими людьми планировал бегство на самолете через тундру при пособничестве французского, британского и американского посольства. Ни больше ни меньше! Официальные показания Франсуа П. подтверждали эту версию; ее подкреплял перевод их переписки, хотя в ней Жак не проронил ни слова о побеге: «Разумеется, я никогда не делился с ним планами бегства, немыслимого для него, европейца, не знакомого ни с советской действительностью вообще, ни с Арктикой в частности. Я, старый опытный лагерник, прекрасно это понимал. Вот почему в письмах к Франсуа П. я главным образом стремился его подбодрить. Но этого было достаточно, чтобы меня скомпрометировать».

Второе обвинение, выдвинутое против Жака-француза, удачно дополняло первое, тридцать девятого года, которое было не столь тяжким, так как не основывалось на документах. Но на дворе уже был не тридцать седьмой год: в конце сороковых начиналась вторая Великая чистка. Новое дело Жака Росси удачно вписывалось в общую картину: в это время миллионы зэков получали новые приговоры сроком на десять, пятнадцать, двадцать лет, куда более тяжелые, чем десятилетие тому назад. Во второй раз, так же как в первый, Жаку не пришлось предстать перед обычным судом, его осудило ОСО. «Во время второй чистки сорок седьмого – сорок девятого годов создали систему повторных осуждений: незадолго до окончания срока некоторые категории политических опять попадали под суд, причем им предъявлялись те же пункты обвинения, чем подтверждалось, что в первый раз их осудили не по ошибке, потому что НКВД никогда не ошибается. Следователь вносил в дело протесты обвиняемого, но уже не заставлял под пыткой признаваться в своих “преступлениях”, потому что судил не суд, а ОСО, всегда осуждавшее обвиняемого заочно».

Жака тут же доставили в Норильскую следственную тюрьму, где у него хватало времени размышлять над терпеливо разработанным сценарием, по которому он становился постоянным обитателем ГУЛАГа. Во-первых, Олег П., которого что-то уж слишком легко освободили. Олег вел себя непростительно, но в конце концов у него старенькая мама, он ее очень любит, ей необходимы лекарства, которых власти запросто могут ее лишить. Алексей Г., бывший зэк, приехавший с тем же конвоем, что Жак и Олег, в прошлом был журналистом «Известий», много путешествовал, бывал в Париже. Он тоже был бывшим заключенным, не имел права вернуться домой, его судьба также висела на волоске и полностью зависела от следователя.

А француза Франсуа П., «после того как он помог сфабриковать дело, за которое меня посадили на двадцать пять лет, перевели в другой лагерь, где он стал известным стукачом. Я узнал об этом во время съемок телевизионной передачи о французах – узниках ГУЛАГа, от Бернара Же́рма, другого француза, который, на беду, когда в сорок пятом году служил в оккупационных войсках в Вене, пошел навестить свою девушку, попал в облаву и таким образом нежданно-негаданно угодил в ГУЛАГ. Как был арестован Франсуа П., я понятия не имею. Ясно одно: его арестовали за границей, что позволило ему выйти на свободу раньше меня. Кажется, в конце войны он торговал на черном рынке не то в советской оккупационной зоне Германии или Австрии, не то прямо во Франции в те времена, когда советские комитеты по репатриации выискивали перемещенных лиц. Как бы то ни было, Арсеньев использовал его, чтобы меня погубить. Вероятно, Арсеньев предположил, и не без оснований, что, потеряв коммунистический идеал, я обратился к французскому патриотизму. А Франсуа П. был жалким типом, которого Арсеньеву легко было превратить в свое орудие. Он посадил не только Франсуа, но и нескольких его приятелей, дававших ему советы, чтобы создать крупное дело, затрагивающее три посольства свободного мира!»

Когда в 1993 году по требованию Жака его дело пересматривали, он получил документ военного трибунала, в котором говорилось, что решение ОСО 1949 года касательно Жака Росси, Франсуа П. и еще четырех человек, эстонца, украинца и двух русских, ликвидировано «за отсутствием факта преступления». К нему была приложена копия приговора 1949 года, извлеченная из дела, где указывалось, что Франсуа П., осужденный ОСО в 1948 году и приговоренный к двадцати пяти годам, на момент суда над Жаком отбывает наказание в лагере № 2 НКВД.

Обида на Франсуа П. преследовала Жака дольше всех других обид, также вполне законных. Ведь Франсуа П. покусился своим предательством на самое святое, что оставалось в душе у Жака после того, как развеялись в дым его коммунистические идеалы, посягнул на то единственное, что еще помогало жить и сопротивляться. Франсуа П., француз, которого он хотел спасти, предал Жака-француза. Но это предательство не разрушило его новой брони, не столько национальной, сколько культурной, брони, которую Жак выковал себе, чтобы легче расстаться с коммунистическими убеждениями. И всё же Франсуа П. был всего лишь орудием той системы, порочность которой Жак сам осудил, системы, что в течение всех этих черных лет снова и снова объявляла людей преступниками, приговаривала к новым срокам, чтобы использовать их рабский труд и наводить на них страх.

Однако на сей раз Жак не пожелал подчиниться, как десять лет назад, когда, очутившись в следственной тюрьме, был убежден, что скоро перед ним извинятся. Теперь его глаза наконец раскрылись и он хотел прибегнуть к другим способам. Надо сказать, что сама процедура следствия значительно отличалась от той, что была в первый раз. Арсеньев для начала послал Жака в норильскую следственную тюрьму, которую строили сами заключенные; условия там были хуже, чем в лагере, – хлебная пайка крайне мала, прогулок вообще не было. Но главное, Жак очутился в полной изоляции. И он стал ждать.

Проходили недели, месяцы, прошло полтора года. А следствие Арсеньева всё продолжалось; подследственного часто водили на допрос, а в остальное время Жак сидел один в своей камере, не работал, не имел в своем распоряжении книг. Он боялся сойти с ума. «С утра я садился по-турецки лицом к окну и пальцем чертил имена китайских династий. Для каждой династии я искал в памяти главные политические и культурные события. Вспомнив, записывал на полу, опять-таки пальцем, имена художников, поэтов, крупные сражения, всё, что мог восстановить. Этим я занимался до полудня, когда разносили суп. Я ел его медленно, очень сосредоточенно, чтобы надольше хватило. Потом садился по-турецки спиной к окну, для разнообразия, и до пяти-шести вечера сам себе читал стихи, какие мог припомнить, на всех языках, какие знал. На французском, конечно, но и на польском, испанском, итальянском, немецком, английском, русском, персидском… Романов я наизусть не знал. Но все-таки пытался вспомнить фразы, абзацы… Сегодня я бы уже так не мог, поэтому мне бы не хотелось вернуться в российскую тюрьму. В социальном жилье в парижском пригороде живется намного лучше!»

В норильской следственной тюрьме Жак свел интереснейшее знакомство со специалистом по художественному… пусканию ветров: «Это был старый блатной, заключенный, а по профессии печник; в Арктике, где отопление очень важно, его специальность весьма ценилась. Его поселили в следственной тюрьме, чтобы он занимался печами в квартирах тюремной администрации. Жена начальника тюрьмы была славная женщина, и в благодарность за то, что он топил у нее в квартире, она скармливала ему килограммы гороха. Я в то время жил один в камере, разделенной надвое перегородкой. Мои нары были укреплены на металлической конструкции, тянувшейся от стенки до стенки. И вот однажды ночью я проснулся от оглушительного пуканья – это был настоящий концерт. Это мой истопник, любитель гороха, улегся спать за перегородкой. Я забарабанил в перегородку по системе перестукивания, принятой в тюрьмах. Как известно, русский алфавит состоит из тридцати трех букв, их делят на пять строчек, первый стук означает номер строки, второй – номер буквы в строке. Он отозвался, и мало-помалу мы стали перестукиваться каждый вечер – это очень помогало мне переносить одиночество. Конечно, мы беседовали о товарищах по заключению:

– А ты встречал такого-то? В каком лагере? В какой тюрьме?

Он рассказал мне, что в июне 1941 года оказался в одной камере с арестантом, которого я немного знал. Если верить моему истопнику-“пукальщику”, следователь жестоко избивал его за то, что он отказывался давать показания… на Жака Росси. Должен сказать, что после предательства Франсуа П. и других моих “друзей” это известие меня потрясло. В свое время этот человек мне не слишком понравился – и вот, оказывается, что он для меня сделал! Воистину, в ГУЛАГе неожиданности подстерегают на каждом шагу!»

После месяца одиночества однажды ночью в камеру ворвались три уголовника, до смешного похожие на первобытных людей, которых Жак видел на таблицах по естествознанию в коллеже, в прошлой жизни. Три неандертальца согнали его с верхних нар на нижние и сожрали его запас сухарей. Жак бровью не повел. За годы в ГУЛАГе он понял справедливость старой русской поговорки: «С сильным не борись, с богатым не судись».

Ночью пришел конвоир и опять отвел Жака к следователю: «Я сидел лицом к комиссару, очень прямо, весь подобравшись, руки на коленях – всё как полагалось по правилам – на табурете в дальнем углу кабинета. Для начала следователь вежливо выразил сожаление, что я столько времени провел в одиночестве. К счастью, теперь у меня будет компания! Эти люди – известные людоеды, они спокойно лакомятся человечиной. После этого вступления начался допрос. Каким образом я передавал секретные сведения правительствам иностранных держав, кто были мои сообщники? Когда? Как? Почему? Это был очень тяжелый допрос… Пока я сидел у капитана, обыскали мою камеру, но не нашли единственное, что там было, – книгу Энгельса: людоеды спрятали ее под моими изношенными брюками. В камеру я вернулся полумертвый, я почти забыл о моих новых соседях. К моему удивлению, они приберегли для меня воду и немного сахара. А самый дюжий поведал мне, что им посулили пятьдесят граммов табаку за то, чтобы они отдубасили слишком строптивого арестанта. Такая самоотверженность с их стороны согрела мне сердце».

Вот так и ведется в мире, по крайней мере в мире ГУЛАГа. Только что Жака предали двое друзей, причем один из них – соотечественник. И тут же он узнает, что чужой человек терпел избиения, чтобы не дать на него показания, а три чудовищных уголовника-людоеда отказались его избить. Между тем Арсеньев приходил в ярость, а воображения и упорства ему было не занимать. Он как будто не замечал необычного даже для ГУЛАГа положения Жака. Следствие полагалось заканчивать за два-три месяца, не больше. Жаку должны были сообщить об окончании, после чего ему полагалось предстать перед так называемым судом или узнать, какое наказание присудило ОСО. А между тем шли месяцы и ничего не происходило. Он уже дошел до того, что иногда ему почти хотелось вернуться «домой», то есть в лагерь. Он словно уподобился уголовникам, для которых ГУЛАГ – дом родной, единственное место в жизни, где они чувствуют себя спокойно. «Я постепенно становился таким же, как они. Я понимал, что не выйду из ГУЛАГа никогда. Это мой мир, и так оно и будет до конца. Я хотел “домой”, в лагерь. Я хотел узнать, на каком я свете. И вот я решил объявить голодовку».

18. Бунтовщик: первая голодовка

Большевики не сразу признают голодовку «контрреволюционным выступлением против советской власти» и запрещают ее лишь в конце 20-х годов. Сталинские чистки 1936–1938 годов заполнили тюрьмы и лагеря толпами законопослушных советских граждан, которые и не помышляли о голодовках. В 70-е годы практика голодовок вернулась с возникновением диссидентского движения. Однако в течение многих лет голодовка практически не наказывалась.

Жак Росси

Французскому телевидению удалось собрать и представить публике тех немногих французов, которым удалось пережить ГУЛАГ; все они сопротивлялись по-своему. Бернар Жерм, солдат оккупационных войск, арестованный, когда шел на свидание к девушке, в знак протеста отказался работать в шахте и провел почти весь срок в карцере. Лилиан, французская военнослужащая, обеспечивавшая возвращение военнопленных на родину, была похищена в Германии, когда оказалась в расположении Красной армии; она решилась родить ребенка. А Жак стал объявлять голодовки – задолго до диссидентов. Первую голодовку он начал в норильской следственной тюрьме после краткого пребывания на воле.

Жак прекрасно знал правила относительно голодовок. Он узнал их от одного из товарищей по заключению, врача, работавшего раньше в тюремном надзоре. Каждое утро заключенному приносили хлебную пайку. Если он от нее отказывался три дня подряд, его начинали ежедневно в полдень водить в амбулаторию и насильно кормить через зонд. Жидкость вводили через воронку. Обычно она состояла из четверти литра молока с маслом и сахаром. Если молока не было, его заменяли водой, если не было масла, его отменяли и так далее.

Арсеньев отказался применять к Жаку предписанные процедуры и тем самым признать законность его протеста: «Как только я объявил голодовку, меня отвели в карцер. Там было темно, и это меня удивило: по правилам арестанта должно быть видно через окошечко днем и ночью. Днем я все время ходил. В карцере не было никакой мебели кроме зловонной параши. В виде отдыха я присаживался на корточки, чтобы не сидеть на сыром и вонючем полу и не опираться на холодные и влажные стены.

В одиннадцать вечера надзиратель приносил щит, сбитый из трех досок, я ложился на него и спал. Холод пробирал меня до костей. В семь утра, в полдень, в семь вечера и в полночь я слышал норильские заводские гудки, это помогало мне следить за временем. Утром приносили хлеб, но я от него отказывался.

Но по прошествии трех дней Арсеньев не захотел кормить меня насильно, как было положено по правилам. Это грозило ему расследованием в случае, если я умру, но, видимо, это его не беспокоило. Через одиннадцать дней я составил официальное заявление с требованием, чтобы меня как можно скорее ознакомили с приговором, учитывая, что после “следствия” прошло уже больше года. Арсеньев сразу же пригласил меня к себе в кабинет. Я был так слаб, что не мог подняться по лестнице и надзирателю пришлось меня поддерживать. Арсеньев был разъярен, потому что мое заявление было адресовано не ему, а его начальству. Совершенно ясно, что он запретил меня кормить по собственной инициативе, без согласования с начальством. Тем самым он нарушил правила. В Советском Союзе произвол был привилегией системы, отдельные граждане не имели права творить произвол по своему разумению, но лишь по приказу свыше. Теперь он заверил меня, что у меня нет оснований для беспокойства и судебное решение мне сообщат очень скоро. Таким образом я получил основания для того, чтобы прекратить голодовку, не теряя лица.

Арсеньев уже понимал, что меня не так легко будет подчинить. Меня отвели обратно в карцер, но очень скоро вернули в камеру. Мне казалось, что я вернулся домой после изнурительного путешествия. Помню, как ударил мне в нос запах плесени, когда я впервые за одиннадцать суток расстегнул куртку. Ах, как хорошо было дома! В час кормежки надзиратель отворил окошечко. Уголовница-повариха молча положила мне в котелок большущую горку каши, а надзиратель промолчал. Оба они знали, что с начала голодовки меня не кормили и что я умирал с голоду. И они рискнули. Я этого никогда не забуду».

Прошло еще немало недель, прежде чем Жака отправили, на сей раз самолетом, в следственную тюрьму КГБ в Красноярск. «Они зафрахтовали самолет, куда меня отвели, сковав мне наручниками руки за спиной, два солдата, которых я знал, потому что рисовал их портреты. В самолете ждали несколько чиновников, главный бухгалтер, полковник. Этот последний закурил и предложил сигарету, от которой я отказался. Мне ужасно мешало, что руки были за спиной. Дело было зимой, одет я был легко. Я стал протестовать, но мне весьма вежливо объяснили, что заключенный имеет право оставаться с руками, скованными за спиной, в течение шести часов, так что жаловаться я не могу. Помню, я поразился выражению “вы имеете право” – как будто у зэка были права! В конце концов наручники все-таки застегнули спереди. Летели долго, от Норильска до Красноярска как-никак две тысячи километров. Когда прилетели, меня ожидал не фургон для перевозки заключенных, а туристский автобус».

Жак уже проезжал через Красноярск по дороге в Заполярье. Но теперь его ждала не пересыльная тюрьма с более или менее вольготным режимом. «Я, что ни говори, прибыл из Норильска, из Арктики, тамошние условия считались тяжелейшими. И потом, Норильск – это была провинция, а Красноярск – столица огромной области, с севера на юг протяженностью в пять тысяч километров. В Красноярске я впервые за все эти годы увидел воробья… Маленький воробушек сел мне на руку, он смеялся над КГБ».

В красноярской следственной тюрьме режим был такой же, как в других тюрьмах. Камеры на две железные койки, подъем в шесть, отбой в полночь, прогулка в период от девяти до полудня. Но Жак быстро разочаровался. Он понимал, что следствие не окончено, хотя срок определили уже, вероятно, давным-давно. А приговора ему не объявляют потому, что хотят вытянуть из него еще какие-то показания, поманив более мягким наказанием, при условии что он будет «сотрудничать». «Сперва меня вызвали и без всякой грубости спросили, знаю ли я Раду З. Рада была польская украинка, лет за двадцать до того мы с ней и с другим моим товарищем Зеноном вместе бежали из Польши через Чехословакию. Я с минуту поразмыслил. Если я скажу, что не знаю ее, а у них есть доказательства обратного, они подумают, что у меня есть причины это скрывать, и вцепятся в меня. И я сообщил, что встречал ее, когда мы оба участвовали в подпольной коммунистической деятельности в Польше в двадцатые годы. И что с тех пор я ее не видел. Меня несколько раз вызывали и задавали всё тот же вопрос. И каждый раз я отвечал одно и то же.

Через несколько недель – новый вопрос:

– Вы знали Ту Тянь-Чена?

Ту Тянь-Чен был мой добрый приятель. Когда в тридцать девятом году я попал в норильский лагерь, он находился там уже два года. Он был политкомиссаром знаменитой армии генерала Ма в двадцатых годах в Китае. Шла гражданская война, несколько армий сражались между собой. Он воевал на северо-западе Китая. В силу военных перипетий ему и его друзьям пришлось бежать в Советский Союз, где их приняли и тут же интернировали. Работать их послали на лесоповал. А потом время от времени то одного, то другого из них арестовывали за так называемые политические преступления. В тот момент по-русски он говорил хуже, чем я по-китайски, и я ему помогал, когда он не понимал или его не понимали. Со временем мы подружились. Он был образован, знал китайскую литературу. А потом его освободили. Он сохранил китайское гражданство и хотел вернуться в свою страну, которая тогда была под властью Чан Кайши.

Я знал его историю и посоветовал ему написать брату, который жил в Маньчжурии – послать ему открытку, чтобы цензура поняла, что он ничего не скрывает. Случайно я помнил название переулка, где находилось посольство Китая в Москве, и дал ему адрес. Открытка не осталась незамеченной. Советские власти утверждали, что в ней содержится код и что Ту Тянь-Чен пытался таким образом связаться с китайскими секретными службами. В тот период, когда меня перевели в красноярскую следственную тюрьму, Ту Тянь-Чен жил в Красноярске на воле. Власти организовали нам очную ставку: его пытались отговорить от отъезда в Китай, а меня выставляли подлым шпионом, уже приговоренным к двадцати пяти годам лагерей (хотя я об этом еще не знал). Ясно было, что я для кого угодно был нежелательным знакомством.

Очные ставки устраивались согласно незыблемому ритуалу. Обоих участников предупреждали, что им грозит два года лишения свободы, если они будут отказываться давать показания или дадут ложные показания. Если они владели другими языками, их предупреждали, что они обязаны говорить только на том языке, на котором ведется судопроизводство или на том, который понятен переводчику. Подследственного приводили в помещение и сажали спиной к двери. Потом вводили свидетеля, вид которого по замыслу должен был смутить подследственного, и сажали как можно дальше от него. Подследственному было приказано не смотреть по сторонам, держать голову прямо, колени вместе, руки на коленях. Если свидетель был заключенным, ему следовало повиноваться тем же правилам, что и арестанту.

Очная ставка оказалась мучительна для нас обоих. Мне было горько видеть, насколько Ту Тянь-Чен морально сломлен. Он был похож на побитую собаку, держал себя униженно, как-то заискивающе даже, руки лежали на коленях, как требовало правило. Советские хотели доказать, что у него нет брата и что имя адресата – это код. Я придерживался правды, то есть утверждал, что я в самом деле посоветовал ему написать брату. Сам он занял двусмысленную позицию. С одной стороны, признал, что у него есть брат, которому он и написал; с другой стороны, сказал, что у него нет никакого желания поехать повидаться с этим братом. Он встретил советскую женщину, наполовину китаянку, и женился на ней, он хотел остаться в Советском Союзе и создать семью. Из его слов получалось, что я заставлял его ехать в гости к брату, чье имя для советских выглядело как код китайских шпионских служб. Мне показалось, что моего друга “обработали” власти, которым страшно не хотелось, чтобы в стране жили иностранцы, имеющие возможность в любой момент на законных основаниях обратиться в консульство своей страны; они настаивали, чтобы он отказался от китайского гражданства. Очная ставка со шпионом, осужденным на тяжкое наказание, могла только осложнить его дело. И уж конечно, она не улучшила моего. Встреча продолжалась около десяти минут. Больше я никогда его не видел, что с ним сталось, мне неведомо…».

В Красноярске Жак имел дело с двумя следователями. Старый подполковник Острологов говорил по-русски с ошибками; этот пламенный большевик с дореволюционным стажем не блистал образованием. Вероятно, он участвовал в Гражданской войне 1918 года. На следствии он заявил:

– Когда я вижу открытку, адресованную в Китай, я не могу не заинтересоваться, потому что отвечаю за государственную безопасность.

Другой, капитан Денисенко, несомненно, имел за душой аттестат зрелости. «Это чувствовалось в разговоре. Потому что он разговаривал, а не угрожал, как Арсеньев. Он тут же понял, что я не дам зубодробительных показаний на Раду. Я ее сто лет не видел, возможно, ее уже не было в живых. Из дела Ту Тянь-Чена тоже ничего особенного не получалось. И я ему сказал, как Арсеньеву:

– Со мной обходятся не по закону. Таскают из тюрьмы в тюрьму, а я до сих пор не знаю, осужден я или нет.

Тогда он стал листать мое дело, вынул из него какой-то листок и вежливо, равнодушно сказал:

– В самом деле, вы осуждены сроком на двадцать пять лет за шпионаж в пользу Франции, Великобритании и Соединенных Штатов (в тридцать девятом меня объявили шпионом Франции и Польши, но Польша теперь была союзницей). Ваш срок заканчивается в 1973 году.

Приговор был датирован числом полуторагодовой давности, шел к концу пятидесятый год. Он был вынесен заочно, по решению ОСО. Выписка из приговора была послана не осужденному, а начальнику тюрьмы: “Сообщить заключенному такому-то, что за шпионаж в пользу Франции, Великобритании и Соединенных Штатов он приговаривается сроком на двадцать пять лет к заключению в тюрьме строгого режима”. Двадцать пять лет! Честно говоря, я был убит. Сперва восемь лет, потом “впредь до особого распоряжения”, затем “освобождение” с условием не удаляться от колючей проволоки. И теперь двадцать пять лет! Целая вечность. Находясь в аду, воображаешь, что узнал его глубину. И вдруг тебе дают понять, что дна у него нет».

Но Жак не тот человек, чтобы дать себя сломить. «Я опять сказал себе, что я француз и им меня не раздавить. Теперь я знал, что, воображая, будто служу марксистским идеалам, на деле служил советскому империализму. Поймите: я не националист и я люблю русский народ. У меня среди русских много близких друзей. Я всегда был и сейчас остаюсь интернационалистом, я считал, что живу в эпоху развала мирового капитализма, для меня паспорт мало что значил. Но я был французом, чувствовал себя французом до глубины души и готов был на всё, чтобы не дать им разрушить это чувство. Мои товарищи это понимали. Много раз я от них слышал:

– Мы тебе доверяем, потому что в тебе нет ничего советского.

Неопровержимым доказательством того, что рухнула идея создания “нового человека”, с которой носились советские власти, служило для меня страшное преступление в Катыни: там, когда Польшу поделили между собой немецкие нацисты и советские коммунисты, были по приказу Сталина расстреляны пятнадцать тысяч польских офицеров, которые при бегстве от гитлеровских армий сдались Советскому Союзу. В моем “Справочнике” я опубликовал доклад Берии Сталину, где он утверждал, что заключенные мечтали об освобождении (будто это преступление!) и поэтому необходимо было их всех вывести в расход. Сталин подписал этот документ. Долгое время ответственность за этот массовый расстрел возлагали на нацистов».

Вскоре после того памятного разговора с Денисенко Жака опять перевели в другую тюрьму, на сей раз – в огромную иркутскую следственную тюрьму в нескольких тысячах километров к востоку; там он провел несколько недель без допросов, что его, впрочем, не удивляло, он ведь знал, что осужден давно и надолго. «Иркутск – город деревянный, я знаю его только по фотографиям. Когда едешь по железной дороге во Владивосток, огибаешь южный берег озера Байкал, говорят, невероятной красоты. Но мне не посчастливилось это видеть. Меня везли в закрытом грузовике в Александровскую тюрьму строгого режима примерно в семидесяти километрах к северу от Иркутска».

В 1951 году, когда Жака перевели в Александровский централ, ему было сорок два года. В Архипелаге он провел уже четырнадцать лет, хорошо изучил его острова и протоки, следственные тюрьмы, пересылки, разные секторы лагерей. В лагерном мире он немало испытал, но худшим испытанием было разочарование в коммунизме. Впрочем, по его признанию, не менее тяжело ударило по нему предательство нескольких товарищей. Перед ним маячил призрак двадцати трех лет повторного срока. И возможно, это еще не конец, возможно, он уже никогда не выйдет на свободу.

Но история не стояла на месте. Через два года умрет Сталин, Берию расстреляют, потом будет ХХ съезд. А там и крушение империи… Но пока в его жизни были только тюрьмы и голодовки. Приближался день, когда миллионы судеб вновь резко изменят направление.

19. В Александровском централе

Как свидетельствуют недавно возвращенные из небытия архивы, начало пятидесятых годов отмечено одновременно апогеем концентрационной системы – никогда еще не было так много заключенных в исправительно-трудовых лагерях и «на поселении» – и беспрецедентным кризисом этой системы.

Никола Верт

В 1951 году Жак официально начал отбывать второй срок в Александровской тюрьме строгого режима, где ему надлежало сидеть до 1974 года[34]. Его личные вещи переслали вслед за ним из норильской следственной тюрьмы через Красноярск. В этом скудном багаже находилось некоторое количество рисунков и набросков, выполненных в лагере, которые ему удалось уберечь от администрации. «В лагере я рисовал при всякой возможности. Делал портреты, много карикатур, или, вернее, того, что сам я называл “характерными рисунками”: я слегка намечал характер модели. Работал я обычно на бумаге от мешков из-под цемента, я делал из нее тетрадки, это были мои альбомы для эскизов. Нас постоянно обыскивали и мои тетрадки конфисковывали. Но несколько мне удалось припрятать и сберечь. Их вернули обратно в Александровске, а после смерти Сталина у меня появилось гораздо больше возможностей делать новые рисунки.

Внезапно мы получили право на бумагу и карандаши; нам разрешили даже заказывать акварельные краски и кисточки. Таким образом, в тюрьме строгого режима я рисовал портреты товарищей по камере, принадлежавших к самым разным народностям, но все лица роднила печать печального смирения, свойственного арестантам. Из Александровска я увез превосходную коллекцию рисунков, которую у меня частично украли во время одного переезда. В пересыльных тюрьмах имелись камеры хранения. Мы сдавали вещи, получали квитанцию, но охраняли наши вещи как попало. Вероятно, на мою сумку, которая из-за папки с рисунками была больше остальных, польстился какой-нибудь уголовник. Наверняка он был очень разочарован и выкинул их, если только они не пошли на изготовление карт. У меня остались лишь картинки малого формата, и они сопровождали меня сперва во Владимир, потом в Быково».

Александровский централ – бывший винокуренный завод времен Екатерины II, расположенный в селе Александровка, близ озера Байкал. Это была старая царская тюрьма, с кирпичными стенами в полтора метра толщиной; она служила привалом каторжникам, по пути на Сахалин распевавшим старую песню русских тюрем:

“В Александровском централе повесился арестант…”

В России и в Советском Союзе считалось, что тюрьма хуже лагеря. Дело в изоляции. А кроме того, в тюрьме не видно неба. Но я предпочитал тюрьму, во-первых, потому что не гнали на работу – потом это изменилось, – и к тому же в тюрьме можно было читать. В Александровске были книги. В основном, разумеется, литература социалистического реализма, читать ее было невозможно, но попадались и книги, опубликованные в двадцатых и тридцатых годах, подчас интересные. Помню среди прочих воспоминания Дзержинского, который при царе сидел в этой самой тюрьме. В Александровске разрешалось свободно ходить по камере. Кто-то даже проводил занятия по марксизму-ленинизму. Однако знать, кто сидит в соседней камере, запрещалось. Вскоре после смерти Сталина нам разрешили подписываться на газеты. До сих пор мы имели доступ только к местной газетенке, но все-таки благодаря ей мы нашли подтверждение новости, о которой уже слышали раньше: шла война с Кореей.

Официально никакой войны с Кореей не было. Советская пресса о ней молчала. Еще одна государственная тайна… Но александровские арестанты знали об этом немного больше обычных граждан. Каким образом? Благодаря одному из товарищей по заключению, бывшему дорожному рабочему. «Это был старик с белой бородой, лет пятидесяти-шестидесяти. Перед тем как попасть в нашу тюрьму строгого режима, он побывал во многих пересыльных тюрьмах, проделал долгий путь, повстречал многих собратьев-путейцев. А железнодорожные рабочие составляли особый клан, крепко держались друг за друга. И вот от других путейцев наш товарищ слыхал, что на восток отправляются странные эшелоны, явно военные. Грузы были укрыты брезентом, охраняли их молодые люди в штатском, сидевшие в кабинах, размещенных на небольших платформах вагонов для перевозки скота. Проницательные железнодорожники сделали вывод, что это военные части, которые перебрасывают на восток, в Корею. Так что благодаря новому товарищу мы оказались в курсе событий».

В первые же месяцы пребывания в Александровском централе благодаря счастливому недоразумению Жаку удалось проникнуть в камеру, где сидели японцы. Начальство намеревалось в наказание отделить его от советских граждан – и ему дали вернуться в цивилизованный мир. Во всяком случае, так он это воспринял: «Я понятия не имел, куда меня переселяют. Конвоир привел меня к серой двери, такой же, как все двери, в конце длинного коридора. Помню, что на ней был намалеван краской номер 48. Охранник в коридоре равнодушно глянул на листок, который протягивал ему мой конвоир. Он отпер один за другим два огромных висячих замка – каждый был заперт на два оборота ключа – распахнул дверь, втолкнул меня в камеру и тотчас за мной запер.

Я оказался в довольно просторном помещении, там царила тишина. Ко мне обернулось примерно три десятка лиц. Азиатские лица. Почти все сидели по-турецки на койках, все, как я, наряженные в полосатые пижамы, все такие же худые, а это значило, что они уже давно сидят на скудном тюремном рационе. Но мне сразу бросилось в глаза нечто новое и странное: достоинство во взглядах, ничего от выражения голодных шакалов, так часто заметного на лицах обитателей ГУЛАГа. Это были японцы. И среди этих военнопленных офицеров имперской армии, столь отличавшихся от истинных и верных советских коммунистов, которых я считал когда-то своими и из-за которых прошел через столько испытаний, меня охватило чувство, будто я глотнул свежего воздуха или увидел прекрасный восход солнца. Позже я описал это в одном из рассказов».

Жак узнал, что его заперли среди этих «восточных макак» с целью наказать и унизить, а между тем их вежливость, порядочность и опрятность спасли его от «липкой грязи», несправедливости, провокаций, хамства и непотребства, царивших в тюремном архипелаге. «К счастью, советские решили не смешивать японских офицеров с другими заключенными. Это спасло японцев от душевной порчи, которой так трудно было избежать в тюремном мире, и меня это тоже спасало всякий раз, с сорок девятого до пятьдесят шестого года, когда при очередном переводе мне удавалось воссоединиться с моими японскими друзьями».

По-японски Жак не говорил. Но он мог говорить по-английски с принцем Коноэ Фумитакой, сыном бывшего премьер-министра. А главное, в этой камере он повстречал человека, который на всю дальнейшую жизнь стал ему не просто другом, а названым братом, Наито Мисао. С ним Жак говорил то по-русски, то по-китайски, то по-английски. Ни тот ни другой не предвидели, что в 2000 году, полвека спустя, Мисао, японский профессор, опубликует под своим литературным псевдонимом Учимура Госуке книгу «Русская революция, пронзившая меня насквозь»[35]. Вот слова самого автора: «Пускай знают читатели, что подспудным течением, питавшим эту книгу, стал диалог, который вели пять или шесть лет в ГУЛАГе Жак Росси и Утимура Госуке. Книга также показывает контакт между французской и японской культурой в ХХ веке при посредстве России. Надеюсь, что в будущем направление этого тайного течения не изменится»[36].

В тот период немецким и японским заключенным разрешалось сообщаться с их семьями за границей: советская дипломатия пыталась затормозить сближение Западной Германии и Японии с Западом. Мисао давал Жаку читать письма от его жены Хамако, делился с ним вестями из свободного мира и семейным теплом. Несмотря на цензурные ухищрения, Хамако понемногу ухитрялась вставлять в свои письма сообщения для друга своего мужа. И Жак, много лет назад потерявший контакт с миром своей юности, чувствовал, как приотворяется дверь и «сквозь тюремные стены долетает дуновение свободного мира». Так вышло, что именно благодаря японскому другу он приблизился к стране своей матери, от которой его отделяли не столько даже двенадцать тысяч километров, сколько нравы Архипелага. С тех пор Мисао и его семья стали и семьей Жака. Их дочери Манани и Рурика зовут его «дядя Жак», и когда я в 1982 году познакомилась с Жаком, он называл Мисао своим японским братом.

Однако перемещения из камеры в камеру быстро вырвали Жака из этой замечательной среды. А пребывание в других камерах, всякий раз на тридцать-сорок человек, было невыносимо. «Никогда я не оставался один. Даже в отхожем месте. В конце концов начинаешь ненавидеть этих безобидных людей просто за то, что видишь, как они всякий раз одинаково хватают ложку, когда приносят суп, или подтираются грубой оберточной бумагой, которую я описал в “Справочнике”. В самом деле, в этих закрытых тюрьмах при входе в отхожее место надзиратель выдавал каждому зэку “бумажку” сантиметров восемь на десять. Во время Великой чистки охранники в резиновых перчатках отбирали эти бумажки на выходе и использованные бросали с одной стороны, а неиспользованные – с другой. Это делалось, чтобы заключенные не употребляли бумагу в неведомых контрреволюционных целях.

Кроме того, я бесился, что мои сокамерники часами мурлыкали себе под нос, размышляя над шахматными ходами. А еще бывали ссоры из-за чепухи. Например, мыло. Русские никак не могли привыкнуть к мысли, что можно мыть свой собственный котелок с мылом. Конечно, посуду полагается мыть горячей водой, но горячей воды у нас не было. Прибалтийцы, немцы и я мыли котелки с мылом, а потом ополаскивали. Некоторых русских это раздражало до безумия…

А еще форточки: открыть или закрыть? В этом состояла дилемма. Заключенные делились на две категории: одни не желали умереть от холода, а другие – от удушья; “форточники” хотели держать форточку открытой, а “антифорточники” – закрытой. Русские в большинстве своем “антифорточники”. А я, как большинство иностранцев, был неисправимым “форточником”. Тем более что некоторые заключенные курили и в камере было нечем дышать. Табак вообще-то входил в рацион, но его почти никогда не раздавали. В лагерях им награждали за хорошую выработку. В тюрьме после мрачного тридцать седьмого года его просто перестали выдавать. Но те, кто получал переводы, могли его купить на свои деньги».

И всё же в камерах Александровского централа присутствовала в какой-то степени интеллектуальная жизнь. «Попадались воистину интересные люди. Помню немецкого дипломата, украинских патриотов, воевавших в Украинской повстанческой армии не только против Советов, но и против немцев и поляков, помню лейтенанта-казака, рассказывавшего увлекательные истории про лошадей, помню металлурга, читавшего настоящие лекции о разных способах производства стали. А еще был колдун, лысый, длиннобородый, откуда-то с юга Украины. Он происходил из старой семьи, где все были мельниками. Ему дали срок двадцать пять лет, а о зерне он говорил, как о приключениях Марко Поло. В каком-то смысле мы, заключенные, были свободнее, а наши разговоры разнообразнее, чем у начальников, всех этих лейтенантов, капитанов, оперов, коменданта, майора, которые только и знали, что следить друг за другом да пить водку, стараясь, чтобы каждое их слово соответствовало тому, что написано сегодня в “Правде”, и надеясь, что назавтра курс партии не переменится».

Инструкции, касавшиеся переписки и цензуры, неукоснительно соблюдались. Цензор вычеркивал тушью всё, что считал «излишним», в письмах, адресованных заключенным, и ставил штамп «проверено». Зато письма, отправленные заключенными, следов цензуры не имели. Если цензор замечал в письме что бы то ни было «излишнее», он просто конфисковывал его, не предупреждая отправителя. Таким образом, корреспонденция, отправленная из тюрьмы, не имела штампа учреждения, из которого поступала, и опознать его было невозможно. Один уголовник, исполнявший обязанности цензора, сообщил Жаку, какие инструкции они получали. Цель сводилась к тому, чтобы избавить заключенного от эмоций, которые могли бы снизить его производительность. Например, из писем с воли полагалось вычеркивать всё, что касалось стоимости жизни, несчастных случаев и прочих бедствий.

После немцев и японцев переписку разрешили и другим иностранным гражданам. К Жаку это не относилось, потому что советская власть не признавала его иностранцем. Поскольку в Советском Союзе у него не было родственников, все годы он не получал и не отправлял писем. В тюрьмах строгого режима заключенных уводили для чтения писем путем сложных маневров из общей камеры и запирали в одиночке. Хотя Жак не получал никакой почты, его уводили в одиночную камеру, так же как его товарищей. В «Утопии» он с юмором рассказывал, как ритуал чтения писем позволял гэбистам иметь разговоры с глазу на глаз с заключенными; однажды один офицер попросил описать ему ту помпейскую влюбленную пару из Лувра, которую извержение вулкана застигло посреди любовных утех. Самое забавное было, как смутился офицер, когда в разгар рассказа не вовремя появился надзиратель. В ГУЛАГе даже сотрудник КГБ боится, что подчиненные поймают его на любопытстве к эротически-эстетическим вопросам.

5 марта умер от кровоизлияния в мозг Иосиф Виссарионович Джугашвили, он же Сталин. С двадцатых годов его превозносили на все лады как божество, твердили его имя в каждой радиопередаче, в каждом номере всех газет на десятках языков. И вот бессмертный, гениальный, мудрый Сталин, наш любимый отец, добрый, гуманный, «Ленин сегодня», лучший друг артиллеристов, шахтеров, детей, колхозников, летчиков, танкистов и угнетенных народов, испустил дух. И одновременно угас его мрачный двойник, «Гуталин», «рыжий», «усатый», «зверь», «рябой черт». В тот день Жак находился в карцере Александровского централа. «Случайно. Даже не помню, почему я туда угодил».

Он узнает эту новость спустя пять дней, когда вернется в камеру, от трех товарищей по несчастью, немцев и австрийца, имеющих право читать газеты. Потрясающая новость не вызвала никакого шума, ничуть не отразилась на бюрократическом распорядке. В ГУЛАГе день смерти Сталина ничем не отличался от прочих дней. Жак помнил, кто был в этот день дежурным надзирателем в карцере, но не заметил ни малейших изменений в его поведении. «Мы с моими немецкими друзьями были всё же удивлены. Думали: “Как же отлажена эта машина! Умер великий рулевой, а в мотор не проникла ни одна песчинка!” Позже, когда я был уже в коммунистической Польше, друзья рассказали мне, что в польских политических тюрьмах в день смерти Сталина и в последующие дни их заставляли часами стоять по стойке “смирно”– они понятия не имели почему: ведь в тюрьму не проникали никакие новости. “У нас” всё было не так. Но постепенно и довольно быстро, особенно после ареста Берии, дисциплина смягчилась. Например, в камерах заключенные стали говорить громко. Потом расхрабрились настолько, что стали подходить к окну и даже выглядывать наружу, смотреть на других заключенных, которых выводили во двор на прогулку. Прямо как в капиталистических тюрьмах! Какая свобода! Признаться, после стольких лет тишины этот шум меня даже утомлял».

Так что свобода началась с оглушительного шума, мало похожего на возрожденную свободу слова. Жаку все это показалось лишь еще одним беспокойством. Хотя ведь любые перемены первым делом несут с собой неудобства. Быть может, Жак уже догадывался, слыша смутный шум из камер, нарушающий его внутреннее напряжение сил, что коснулся самого дна и начинает подъем наверх.

20. Начало конца

Если народ не представлен в ГУЛАГе, такого народа нет.

Гулаговская поговорка

Итак, умер Сталин. На авансцену очень скоро выдвинулся человек, чье имя было у всех на устах еще со времен Великой чистки: «вернейший соратник и ближайший друг Великого Сталина – товарищ Берия».

В конце лета 1938 года Берия был назначен заместителем наркома внутренних дел Ежова, а в декабре занял его место. В ведении Берии были внутренние дела и госбезопасность, в отличие от своего предшественника он не хаотически, а более методично и планомерно применяет пытки, провокации, фабрикацию фиктивных обвинений. После смерти Сталина он недолго удержался у власти. 4 апреля из Министерства внутренних дел поступает сообщение о том, что «заговор врачей», иначе называемых «убийцами в белых халатах», разоблаченный 13 января 1953 года, еще при жизни Сталина, был не чем иным, как спектаклем, разыгранным по заказу бывшего наркома внутренних дел. До этого сообщения имела место амнистия для миллиона заключенных. Это не спасло Берию: он был расстрелян своим же окружением, «потому что другие бандиты его боялись», как сказал Жак. Но даже смерть Сталина не изменила положения политзаключенных, осужденных за «контрреволюционную деятельность», потому что именно на них, главных жертв государственного произвола, амнистия не распространялась. И все-таки чувствовалось, что наступает новая эра.

Жаку это время принесло по крайней мере одну важную перемену. Теперь у него всегда были карандаши, а иногда и чернила. Именно тогда он начал писать карточки, наброски тех, из которых впоследствии вырастет «Справочник по ГУЛАГу». «Незадолго до смерти Сталина нам начали раздавать всё необходимое для составления списков заключенных в каждой камере, чтобы проверить, соответствуют ли они спискам, находившимся у администрации. Нам выдали драгоценные ручки, несколько чернильниц со знаменитыми фиолетовыми чернилами и куски бумаги размером с почтовую открытку. После смерти Сталина тиски немного разжались: теперь мы могли писать кому хотели. Скрывать по-прежнему приходилось только заметки, которые я писал на клочках бумаги. И скажу не хвастаясь, я весьма ловко их прятал на себе, в самых интимных местах, во время обысков. Не стану выдавать свои секреты, чтобы эти сведения не использовали когда-нибудь против других заключенных, которые прибегнут к тем же хитростям. Я-то выбрался из ГУЛАГа, но это не значит, увы, что тюрем больше нет. Я ухитрился спрятать мои карточки, даже когда меня обыскивали в Москве в милиции после того, как я вышел из французского посольства».

Очень скоро новая послесталинская эра пошла Жаку на пользу. С его чутьем и опытом жизни в Советском Союзе он не упускал из виду Запад. Новый сотрудник КГБ, некий Чува, казался добродушнее своего предшественника. Раз в месяц он стал вызывать каждого заключенного для обыска и выдачи почты. Разумеется, по известным причинам Жак никогда не получал писем, но тут он собрался с духом и потребовал разрешения на переписку… с Италией. Почему с Италией? Потому что помнил адрес друзей, о которых сообщил как о своих прямых родственниках (родственниками считались только родители, дети, братья и сестры). Чува вроде бы не удивился, что Жак-француз помнит итальянский адрес лучше, чем французский. Он интересовался Европой. Он знал, что по Европе легко ездить без бюрократических проволочек. «Впервые заключенный просил у него разрешения написать за границу. Но он знал, что японцы и немцы имели право на открытки из Красного Креста – это делалось по решению Политбюро. Если одни иностранцы имеют право на переписку, почему другим нельзя? И я отнес ему на цензуру, как требовалось по правилам, мое письмо…».

Через несколько недель Жака вызвали в кабинет коменданта Чувы, и тот дал ему прочесть официальную инструкцию, поступившую прямиком из Москвы.

«Доведите до сведения заключенного, что как гражданин Советского Союза он не имеет права на переписку с заграницей».

«Честно говоря, я был ошеломлен. Я же никогда не просил советского гражданства! Я не сделал этого даже в тридцатых годах, когда был агентом Коминтерна. Если бы у меня этого тогда потребовали, я бы повиновался. Но мне этого никто никогда не предлагал. В то время это было и не нужно. Когда я приезжал в Советский Союз, я всегда останавливался на даче секретной службы, на которую юрисдикция милиции не распространялась. Каждый раз мне выдавали документ, удостоверяющий, что я могу свободно въезжать в страну и выезжать из нее. Пока между двумя командировками за границу я оставался в СССР, это было мое единственное удостоверение личности. О советском гражданстве никогда и речи не было. И тут после тринадцати лет, проведенных в ГУЛАГе, не мечтая уже никогда вернуться на родину, во Францию, я вдруг узнаю, что, оказывается, я – гражданин СССР! Я был вне себя, я был взбешен, мне выть хотелось!

– Не нужно мне ваше сволочное советское гражданство! Можете им подтереться!

Как ни странно, комендант Чува не утратил хладнокровия. Он велел отвести меня в одиночную камеру, где я сидел перед тем, как меня доставили к нему в кабинет. И пока меня вели по коридору, я всю дорогу вопил:

– Дерьмовое советское гражданство, да на кой хрен оно мне сдалось!»

Самое интересное, что Жака даже не наказали за учиненный скандал и антисоветские выкрики, которые слышны были во всех камерах – а ведь его тысячу раз наказывали и за меньшие провинности. «Не забудем, что дело было уже после смерти Сталина… Люди из КГБ опасались, что Политбюро будет вынуждено ослабить давление. А Чува был храбрый мужик, карьера его всё равно шла к концу, он несколько расслабился».

Тем временем история совершала поворот. В руководстве партии взяла верх клика, видевшая в Берии самого могущественного, а потому самого опасного конкурента, и в июле 1953 года его бросили в тюрьму, а затем и казнили. Но населению только в декабре сообщили о так называемом закрытом суде, вскрывшем «нарушения социалистической законности», вину за которые возложили на Берию. А затем, как пишет об этом историк Франсуа Фюре, «логика десталинизации и необходимость разобраться с тяжелым наследством толкают членов нового коллективного руководства дальше ‹…› Критика Сталина ведется в открытую с момента событий марта – апреля, теперь ее неизбежно подхватят сотни тысяч узников, освобожденных из ГУЛАГа летом и терзаемых тревогой о будущем. Реабилитация белых халатов неизбежно повлечет за собой реабилитацию бесчисленного множества бывших врагов народа, осужденных по чистому произволу или поспешно казненных – да и как могло быть иначе? Разве миллионы зэков, оставшихся в лагерях, могли спокойно ждать, если они уже завидели тень свободы?»[37]

В Александровском централе появился в это самое время бывший лейтенант Красной армии, который был членом стачечного комитета в норильском лагере. «После бериевской, или ворошиловской, амнистии, которая не коснулась ни “политических”, ни, впрочем, крупных бандитов, люди начали возмущаться. В Норильске, если верить товарищу по заключению, который мне это рассказывал, всё началось с того, что один охранник выстрелил внутри зоны, между тем как инструкция это запрещала. Я с уважением слушал человека, которому хватило мужества на мятеж, но сам не был прямым свидетелем этих волнений, говоривших о некотором смягчении системы».

И все-таки Жак тоже воспользовался моментом. Второй раз в своей гулаговской жизни он начал голодовку. «Почему? Да в знак протеста против этого советского гражданства, которое мне влепили. А еще я требовал, чтобы меня освободили, потому что обвинение мое было фальшивкой. Я с самого начала настаивал на своей невиновности. А теперь было признано, что Берия, один из главных мастеров по изготовлению этих фальшивок, оказался бандитом. И я начал голодовку, чтобы привлечь внимание к одному из бесчинств Берии, касавшемуся именно меня, наряду с миллионами других».

На этот раз, в отличие от предыдущего, тюремное начальство следовало инструкции и с третьего дня кормило его насильно. «Конечно, голодающий заключенный мог сжать челюсти, чтобы не пропускать внутрь жидкость. В таком случае с ним поступали просто: разжимали зубы каким-нибудь твердым предметом – это было очень больно. А если он не отказывался от зонда, а просто затыкал его мокрыми губами, это было далеко не так мучительно».

Начальник тюрьмы отреагировал довольно быстро. Он вызвал строптивого арестанта к себе в кабинет и попытался его уговорить прекратить голодовку, которая наносит серьезный урон здоровью. Ведь и так уже годы заключения его истощили! И потом, скоро начнутся перемены. Но Жак упрямо подавал ходатайства, в двадцатый, в тридцатый раз, всё, что сочинял эти шестнадцать лет, и требовал пересмотра своего дела и отмены двух приговоров, вынесенных без суда и без всяких оснований. «Я хорошо понимал, что арест Берии – это просто сведение счетов между бандитами. Умер главный бандит, его место хотел занять второй по счету, а остальные бандиты, сидевшие в Политбюро, испугались и решили от него избавиться. Этот механизм я изучил – не зря столько времени я провел рядом с блатными. Но начальник тюрьмы был в общем неплохой мужик. “Всё скоро изменится”… Если бы он получил приказ отрубить мне голову, он бы, конечно, так и сделал по соображениям дисциплины, но не по собственной воле. В нем уцелела капля гуманизма, вот он и пытался отговорить меня от голодовки, причем совершенно бескорыстно. Ему ничего не грозило. Умри я, он просто распорядился бы составить акт: заключенный Жак Росси умер от последствий своего поведения».

Говорили они долго – два часа. Начальник согласился дать ход заявлению Жака. А потом заторопился, шел уже седьмой час, семья ждет.

«Этим он мне как бы говорил:

– Я не стану терять время на уговоры, ведь это для вашего же блага.

Перед тем как он ушел, я ему предложил:

– Знаете, я затеял голодовку не для того, чтобы умереть, а чтобы добиться своего. Всё, что я у вас прошу, это чтобы мне позволили глотать без посторонней помощи питание, которое мне заталкивают в глотку через воронку и через зонд. Когда зонд проходит в горло, это прямо пытка.

Начальник немного подумал, принял решение и вызвал старшего надзирателя.

– Можете разрешить этому заключенному принимать положенный рацион самостоятельно. Он и раньше голодал по политическим мотивам. Это особый случай».

И в течение нескольких недель положенная смесь молока, масла и сахара (если они имелись в наличии) подавалась голодовщику не раз в день, а два. А тем временем содержимое котелка, который приносил ему сочувствующий персонал, становилось более соблазнительным. Но Жак держался, хотя и слабел. Он не уступил даже, когда однажды ночью надзиратель тайком предложил ему пирожки с капустой, которые испекла его жена. «Я был в затруднении, его поступок меня тронул, он ведь страшно рисковал, если бы старший надзиратель его накрыл. Но если это была провокация, тогда вся моя голодовка пошла бы насмарку и, конечно, меня бы отправили в карцер. Я отказался от пирожков. Но мне это было нелегко, и я до сих пор сожалею, что нанес ему обиду. Ты только представь, какой опасности он себя подвергал, когда от чистого сердца предложил мне это угощение – а я отказался. Мне стыдно об этом думать. Но в сущности, разве я мог поступить по-другому?»

Жак много раз рассказывал друзьям об этом эпизоде: его преследовало раскаяние, что он обидел человека, так ему доверявшего и желавшего поддержать, и это доказывает, что даже в мире лагерного озверения не иссякает ручеек человеческой доброты.

Этому ручейку было тем легче пробиться, что всемогущая система начинала трещать по швам, поскольку развеивались, по выражению Франсуа Фюре, «две порождавшие ее страсти, страх и вера», – страсти, долго державшие в плену и самого Жака. Если тоталитаризм вызывает в человеке на поверхность всё худшее, то крах тоталитарной системы позволяет многим проявить то, что в них было не столь дурного. Это видно уже из отношения Чувы, решения начальника тюрьмы, жеста надзирателя; о том же свидетельствует инициатива главного врача Александровского централа. «Этот доктор, лет пятидесяти, с проседью, пришел мне сообщить (а ведь заключенный не имел права ни на какую информацию), что тюрьма будет эвакуирована в связи с гидротехническими работами: вблизи озера Байкал должны были построить плотину, что вело к затоплению всего района. А еще он сказал, что моему делу, то есть моему ходатайству, будет дан ход. Не было смысла продолжать голодовку».

Жак склонился на уговоры главврача. Он вовсе не желал умереть, он желал только придать весу своим законным требованиям. Он опять стал есть, потом некоторое время провел в больнице, причем его заболевание не имело ничего общего с голодовкой. «И как же я удивился, когда после всего этого надзиратель, явившийся за мной в больницу, отвел меня в ту самую камеру, которую бы я сам выбрал из всех, какие только были в тюрьме, – к японцам, которых я уже довольно давно не видел. Там я опять встретился с моим другом Мисао и его соотечественниками. Теперь-то уж не могло быть никаких сомнений в том, что Сталин умер!»

Японские друзья приняли Жака с глубоким уважением. Его пытались утешить:

– Видите, Джак-сан (так произносилось по-японски его имя), вас же не случайно поместили к нам в камеру: это доказывает, что они не считают вас советским.

«Тем не менее мы оставались в Александровске еще несколько месяцев. Но камеры понемногу пустели. Наша камера одной из последних была отправлена в Иркутскую пересыльную тюрьму. Годы спустя я узнал, что от проекта плотины отказались. Здание тюрьмы существует до сих пор, теперь там психиатрическая больница».

Начался обратный путь – на запад. Снова потянулись пересыльные тюрьмы, часто те же самые, через которые Жак уже проходил в 1939 году: Иркутск, Красноярск, Новосибирск, где Жак встретил тех молодых уголовников, у которых на руке был вытатуирован их год рождения, 1939-й, Свердловск (Екатеринбург), Киров и другие, незнакомые тюрьмы. «Надо признать, что с тридцать девятого года атмосфера переменилась. Я рассказывал, что в одной пересыльной тюрьме в Восточной Сибири оказался в компании нескольких уголовников – и, к моему изумлению, охранник, прежде чем вести меня в их камеру, спросил, не возражаю ли я против того, чтобы побыть с “этими людьми”. И впрямь, я возвращался в цивилизованный мир.

Помню также, что на этом обратном пути я чаще всего оказывался вместе с иностранцами, не только японцами, но и австрийцами, и немцами, попавшими в плен во время войны. Замечу в скобках, что я, возможно, недостаточно ясно дал понять, как много разных народов было представлено в ГУЛАГе. Встречались мне и югославы, и албанцы, и англичане, и австрийцы, и греки, и китайцы, и корейцы, и, конечно, японцы. Я даже встретил американского чернокожего коммуниста, который приехал в советский рай на поиски работы и человеческого достоинства. Чернокожих в Советском Союзе практически не было, и его назначили советником московского градоначальника. Когда же этот большой начальник был арестован, американец попал в его “хвост”, то есть был арестован вместе со всем окружением главного преступника. Таким образом он и оказался в ледяных областях ГУЛАГа.

На обратном пути на запад мои иностранные товарищи по заключению смотрели на меня несколько сверху вниз: ведь я был старый коммунист, арестованный еще до войны. Они считали, что исходя из советской логики их освободят, а меня едва ли. В тот день, когда по каким-то чисто административным причинам меня от них отделили, они пожимали мне руку, не скрывая удовольствия. В их глазах я читал: “Ну вот, этот будет отсиживать свои двадцать пять лет, а нас скоро отпустят!” Кто-то даже поделился со мной бельем, свечами и другими личными вещами, которые, как он считал, ему уже не понадобятся. А потом, спустя несколько недель, меня опять втолкнули в одну тюрьму с ними, в одну и ту же камеру. Стоило посмотреть, какие гримасы они скорчили при виде меня!»

Жак беззвучно хохочет, вспоминая этот бесподобный эпизод; в его повествовании гудят поезда, мелькают тюрьмы и вагоны, всё дальше становятся Заполярье и Сибирь… Приближается столица. В 1939 году Москву покинул в столыпинском вагоне молодой человек, которому не было еще и тридцати. Сегодня, в 1955-м, ему сорок шесть. Молодость прошла на каторге, в карцерах, в пересылках и тюрьмах строгого режима, в суровых сибирских лагерях.

Его изначальная вера в мир социальной справедливости растаяла под воздействием разочарований, обманов, бюрократического цинизма и жестокости, бесконечных и бесплодных голодовок. И всё же это прежний Жак-француз, более чем когда бы то ни было! Он готов продолжать борьбу с той же энергией, которую вкладывал в борьбу за выживание на промерзлой неблагодарной земле Заполярья, земле, где с отчаянной решимостью не соглашался уснуть навсегда; он готов бороться, потому что должен вернуться домой и рассказать о своем крестном пути, который еще далеко не завершен. Эта невероятная энергия, которой не отняли у него ни голодовки, ни лишения, ему еще много раз пригодится.

21. «Выбираю Самарканд»

В ночь с 24 на 25 февраля 1956 года Никита Хрущев читает свой доклад о преступлениях Сталина. Документ передается секретарям иностранных делегаций, присутствующих на ХХ съезде… Торез и компартия Франции придерживаются формулы «доклад, приписываемый тов. Хрущеву» и защищают «дело» Сталина. Однако подлинность этого доклада подтверждает отчет о ХХ съезде, в котором упоминается закрытое заседание, состоявшееся той знаменитой февральской ночью.

Франсуа Фюре

«“Секретный доклад”, зачитанный Хрущевым поздно вечером 24 февраля 1956 года перед советскими делегатами XX съезда, весьма избирательно осудил сталинизм, ни разу не подвергнув ни малейшему сомнению ни одно из основополагающих решений, принятых партией начиная с 1917 года»[38].

Когда взорвалась бомба ХХ съезда, Жак находился во Владимирском централе, в двухстах пятидесяти километрах от Москвы, где раньше располагалась царская тюрьма, которую потом советские власти расширяли дважды – в 1937 и в 1948 годах. От Александровска до Владимира ему пришлось проделать путь в семь тысяч километров, причем в пятидесятые годы поезда в России проходили в сутки около тысячи километров. Во Владимирской тюрьме, разумеется, большие окна старого здания были до половины замурованы и закрыты «намордниками», не дающими арестантам выглянуть наружу, зато имелось радио. В камерах можно было слушать московские передачи. Хотя заключенным неоткуда было узнать все подробности секретного доклада, но по крайней мере они знали его содержание по комментариям к отчету. Неслыханная новость удивила Жака меньше, чем остальных. Он ждал этого почти двадцать лет.

Робкая десталинизация, начавшаяся со смертью тирана, после ХХ съезда приобрела официальный характер. Подлежавшую пересмотру систему окрестили «культом личности». Прозвучало разоблачение некоторых сталинских преступлений, а также их движущих сил, таких как органы внутренних дел и террор. Хрущев отказался от террора, но не от учения, и спасение видел в возврате к ленинским нормам. Осуждение культа личности не затронуло мученичества народов СССР, а распространялось только на пытки, депортацию и убийства коммунистов начиная с 1934 года, когда был убит Киров. ХХ съезд КПСС и секретный доклад подтвердили, что «десталинизация» – инструмент в борьбе за право наследовать Сталину. Как бы то ни было, имел место хотя бы частичный отказ от террора; наследники поклялись над трупом Берии прекратить взаимное истребление и начали понемногу выпускать на волю сотни тысяч зэков.

И снова Жак шел по пятам за историей – если не наоборот, потому что, по словам Франсуа Фюре, «глядя на короткий отрезок времени от смерти Сталина до секретного доклада Хрущева – меньше трех лет, – историк испытывает двойственное чувство. С одной стороны, всё продолжается как раньше: всё диктует Москва – и политические решения, и выбор кадров. Но с другой стороны, это уже не та Москва, весь коммунистический мир начинает колебаться, словно испытывая неуверенность в будущем»[39]. И впрямь, когда в этот бурный период в истории коммунистического движения Жака и его товарищей доставляют в Москву, они не знают, что их ждет.

Как во всех старых советских тюрьмах, церковь во Владимирском централе служит местом, где осужденные ждут отправки в следующее место назначения. В тот момент в этой тюрьме строгого режима содержалось много немецких и японских офицеров-военнопленных, а также других иностранцев. Значит ли это, что с Жаком тоже обращались как с иностранцем? В каком-то смысле так и было, и это подтверждало, что в системе происходят изменения. Во Владимире Жак оказался в разных камерах с Мисао, его японским названым братом. Они написали просьбу, чтобы их посадили вместе – и чудо! Их желание мгновенно исполнилось. «Прямо четырехзвездочный отель! Раньше, если кто-нибудь подавал просьбу о переводе в другую камеру под предлогом того, что уголовники над ним измываются, начальство только радовалось: “Так ему и надо!” А тут едва попросили – и нам тут же пошли навстречу!

Другой пример: был среди нас австриец; при переводе в тюрьму ему вернули наручные часы, которые были у него конфискованы еще при помещении в лагерь, откуда он прибыл прямым ходом. По правилам при переводе в другое место заключения все ценности изымались и хранились у администрации; их пересылали отдельно от заключенного вместе с его делом. Чаще всего эти ценности исчезали. Во Владимире наш австриец оказался единственным обладателем наручных часов, и мы то и дело спрашивали у него, просто чтобы услышать, как он отвечает нам с наивозможнейшей точностью:

– Который час? Скоро суп принесут?

Разумеется, наш маневр не ускользнул от внимания надзирателя за окошечком. И очень скоро появились люди в серых халатах поверх формы, так называемые шмональщики, чтобы нас обыскать. По правила, обыски проводились регулярно, причем никогда не сообщалось, что, собственно, ищут. Но тут нам сразу объявили:

– Эй, мужики! Мы за часами пришли. Если отдадите сразу, не будем вас зря мучить.

Австрийский товарищ достал часы и протянул им.

– Вот и хорошо! Будьте здоровы, мужики!

После всех лет чрезмерных строгостей такая добродушная манера впечатляла, как землетрясение. В самом деле что-то сдвинулось с места».

Итак, десталинизация и доклад Хрущева на ХХ cъезде принесли обитателям ГУЛАГа «роскошь», о которой раньше они не смели и мечтать. На этот раз с Жаком, идя навстречу его желанию, обращались как с иностранцем. Кроме брата-японца, переписывавшегося со своей семьей, в его камере был француз Люсьен Гуазе, офицер французской армии. Гуазе служил в Будапеште в тот момент, когда к власти пришел Имре Надь, пытавшийся провести в Венгрии либерализацию и построить коммунизм с человеческим лицом; французский офицер угодил в водоворот венгерской революции, сперва его арестовали венгры, потом передали советским властям, и во Владимире он узнал о своем осуждении: «Каким событием для меня была встреча с другим французом, в первый раз после предателя Франсуа П., причем Гуазе во время войны защищал свою родину! Я виделся с ним потом в Париже и в Пиренеях, куда он перебрался, когда вышел на пенсию. Нам было хорошо всем вместе, в одной камере, Мисао, Люсьену Гуазе и мне! Это была связь со свободным миром…».

Всех иностранцев, окружавших Жака во Владимирском централе, впоследствии в первую очередь коснулся указ, избавлявший их от необходимости отбывать срок до конца, дававший возможность вернуться к месту постоянного проживания, иными словами, на родину. «Это не была реабилитация, не было признание вины перед нами, никто не собирался нам говорить: “Мы посадили вас ни за что!” Ничего подобного. Скорее это означало: “Мы в своем неизреченном великодушии решили, что вам не надо досиживать оставшихся вам сроков в ГУЛАГе!”

Декрет этот, насколько мне известно, никогда не публиковался. Мне просто сказали: вас освободят. И велели расписаться на обороте листочка, адресованного начальнику тюрьмы, где этому последнему предлагалось сообщить заключенному Жаку Росси, что по указу Верховного Совета от 16 сентября 1956 года он освобождается от дальнейшего отбывания наказания согласно приведенной выше формулировке. Само собой, я не заставил себя просить и расписался».

Члену Коминтерна, по доброй воле приехавшему в СССР еще до войны и работавшему в службе российского шпионажа, вернуться по месту постоянного проживания не так просто, как немцу, которого советские власти схватили в его родной стране. Некоторые уезжали прямо домой. Мисао и всю группу японцев отправили куда-то на восток на дачу, откуда их позже переправили в Японию. К счастью, Жак запомнил наизусть адрес своего японского названого брата и спустя годы сумел его разыскать. Жака-француза вместе с горсткой других заключенных Владимирского централа перебросили на другую дачу недалеко от Москвы обычным поездом, в одном купе с другими пассажирами, под присмотром отменно вежливого надзирателя. «Впервые с тридцать седьмого года я был “на материке” и почти свободен. Еще поразительнее было это переживание для моих спутников-иностранцев: ведь многие из них никогда не жили в Советском Союзе “на свободе”, а прямо из своей страны угодили в ГУЛАГ».

Дача, где Жак ожидал гипотетической репатриации, находилась в Быкове, в шестидесяти километрах от Москвы по Казанской железной дороге. Позже он узнал, что это была резиденция знаменитого Ежова, а затем «самого Берии, ни больше ни меньше». В 1944 году там содержали фельдмаршала Паулюса после разгрома его армии. «Это было в самом деле прекрасное двухэтажное здание, с балконами и верандами, с подсобными помещениями: несколько комнат были переделаны в кухню, для заключенных были общие спальни с настоящими кроватями и простынями; большинство из нас были мужчины, но и женщин тоже привезли – их поместили в отдельных спальнях». Дачу окружала сплошная ограда, по верху которой тянулась колючая проволока, незаметная снаружи; день и ночь наше жилище сторожила охрана в штатском, тоже совершенно незаметная. Строго говоря, это всё же была не тюрьма. Жак обнаружил там хорошую библиотеку с множеством книг на немецком, но была литература и на французском, и на английском. Вероятно, эти книги сохранились со времен Паулюса. «Мы уже не были арестантами, но и свободными не были. Чисто советский стиль. Природа вокруг Быкова была прекрасная, там были дачи богатых москвичей и домики, сохранившиеся с царских времен, окруженные заборами с просветами, не такими, как наша ограда. Мы гуляли среди сосен по дорожкам, проложенным на нашем участке. Многие из моих товарищей-иностранцев, покидая Россию, отдавали мне, еще дожидавшемуся репатриации, оставшиеся у них рубли, так что я мог ходить на рынок и кое-что покупать про запас».

Но Жака не столько интересовали улучшения в материальной стороне жизни, сколько то, когда же его освободят. А здесь ничего хорошего не намечалось. Окружающие, такие же иностранцы, как он, один за другим получали документы и уезжали, а он всё ждал решения своей участи. «КГБ постепенно связывался со странами, откуда прибыли мои товарищи, и их на машинах отвозили в их консульства. Там улаживались административные вопросы, и очень скоро их увозили на вокзал. Помню югославов, которых репатриировали в Австрию, граничившую с их родиной. Немцев доставляли к границе с Германией, Восточной или Западной, смотря по тому, где они жили до войны. Финнов везли в Ленинград, а оттуда к финской границе, где их сразу освобождали власти их страны.

А я всё ждал. Мне было тревожно. Я понимал, что со времени указа, по которому меня освободили, прошло уже немало времени. Стоял октябрь 1956 года. Чувствовалось, что КГБ набирает силу и постепенно возвращается к сталинским порядкам. Политическая полиция первого в мире государства рабочих и крестьян была запрограммирована на то, чтобы оставаться основой этого государства. Надо было уезжать как можно скорее, а я застрял на месте».

Тем не менее Жак лично связался с французским посольством. Он написал неофициальное письмо и, когда ходил на рынок, потихоньку передал его продавцу, пока охранник смотрел в другую сторону. «Нам разрешалось по два-три человека ходить с конвоем на поселковый рынок. Мы продавали одежду и добывали таким образом немного денег, а кто получал посылки, продавал их содержимое. На эти деньги мы покупали марки и ухитрялись договориться со старыми евреями, торговавшими на рынке, чтобы они опустили наши письма. Мы знали, что этим людям можно доверять, и я не помню ни разу, чтобы наши незаконные послания не дошли до адресатов. Удивительно, что цензура не перехватывала письма на пути от почтового ящика до посольства, хотя это, конечно, не значит, что их не прочитывали те, “кому полагается”. Такой либерализм можно объяснить только одним: власти желали продемонстрировать, что тоталитарному режиму в самом деле пришел конец».

И всё же непонятно: почему Жаку приходится отсылать свои письма окольными путями, между тем как другие иностранные заключенные при посредничестве КГБ официально ведут переговоры со своими посольствами? «У нас были разные случаи, и я это чуял нутром. Их арестовывали по мере того, как Красная армия “освобождала” оккупированную Гитлером Европу. Как я уже говорил, некоторых просто похитили советские службы в странах, освобожденных союзниками. А я не только добровольно приехал работать на русских еще до войны, но вдобавок у меня за плечами было лагерное прошлое, причем достаточно бурное: отказался заложить Павлова, отказался даже давать показания на Бориса, моего бывшего начальника, который меня предал, второй раз сел по делу о шпионаже, объявлял голодовки – словом, дело у меня было незаурядное. Все эти иностранцы, которые теперь репатриировались, были капиталистами, врагами, а я был советский агент, коммунист. Я слишком много знал об их системе. Всем было что рассказать, но я был более серьезным свидетелем. Я мог написать официальное письмо в посольство, но сомневался, что они его отправят по адресу».

Ожидая решения своего дела, Жак пишет, опять-таки в обход правил, своим старым друзьям, американской паре, живущей в Москве, с которыми сблизился еще до ареста. Двадцать лет он помнил наизусть их адрес. «Я не слишком колебался, ведь я понимал, что после ХХ cъезда мое письмо не поставит их под удар. И Эмма приехала ко мне на дачу. Я знал ее лучше, чем ее мужа Гарри. Эмма, как и я, работала в Коминтерне. Эмма! Первая из догулаговской жизни, с кем я вновь увиделся! Как часто я думал, что никогда уже не встречу никого из прежней жизни…

На даче было небольшое помещение для приема посетителей. Мы сидели там вдвоем, как вдруг нас прервали. Администрация, вообще говоря, сама радовалась новой атмосфере либерализма, потому-то мне и разрешили встречу с Эммой. Но нашелся осторожный чиновник, который заявил, что посещения разрешены только родственникам. Начальство спохватилось, что Эмма мне не родственница, а значит, по хорошо всем известным правилам я не имею права с ней встречаться. Так что наша встреча продлилась недолго.

Но для меня это было такое потрясающие событие! Мне показалось, что с тридцать седьмого года Эмма не изменилась: такая же восторженная, с живым взглядом черных глаз, в которых светился ум. У себя на родине, в Штатах, она была адвокатом, но, возмущенная преступлениями капитализма, увлеклась марксизмом-ленинизмом – так вышло, что мы с ней оба оказались участниками одной и той же секретной операции в Европе. Потом ей разрешили выйти из Организации и стать преподавателем английской литературы в московском Институте иностранных языков. Ей даже удалось принести мне потихоньку несколько книг.

После того как она ко мне так ненадолго приезжала, я получил от нее длинное письмо. Среди прочего она рассказывала, как ей было страшно, когда в ящике своего письменного стола она обнаружила американскую почтовую бумагу с водяными знаками, изображавшими название компании. Дело было до ХХ cъезда, в то время бумаги made in USA вполне хватило бы, чтобы отправить их с мужем в лагерь. Эмме был свойствен критический взгляд на вещи, за все эти годы она разобралась в происходящем – в отличие от ее соотечественника Уильяма Д., корреспондента американской газеты, все время рвавшегося поделиться с читателями восхищением, которое ему внушал советский режим».

Жак задумывается, как бы ему сохранить рисунки, уцелевшие в лагере, в следственной тюрьме, в Александровском централе, в пересыльных тюрьмах, во Владимирском централе и здесь, в Быкове. Он доверил их одному австрийскому пареньку, уезжавшему на родину. «Когда в 1964 году я уехал в Вену, я никак не мог припомнить, как звали этого человека. Я помнил только одного его друга и соотечественника, некоего Дёрра, венского коммерсанта, но мне не удалось отыскать его в телефонном справочнике. Если бы у меня в тот момент были деньги, я дал бы объявление в газеты, но в карманах было пусто. Вот так из огромного количества рисунков и портретов, которые я сделал в ГУЛАГе, у меня почти ничего не осталось. Возможно, часть набросков, конфискованных в норильском лагере и в других местах, были отправлены в архивы КГБ, так же как рисунки миллионов моих товарищей по заключению, не говоря о литературных произведениях в прозе и стихах. Может быть, их сдадут или уже сдали в музей! Культура ГУЛАГа – это ведь целый мир».

В один прекрасный день без всяких предупреждений Жаку сообщили, что осталось уладить последние формальности. И вот его приглашают в канцелярию и сержант протягивает ему документ:

– Вы свободны. Вот ваша справка об освобождении.

Жак запомнил эту справку об освобождении с предельной точностью. «Ее содержание почти не менялась лет шестьдесят. Официальный бланк ОГПУ, НКВД, МВД, кодовое обозначение пенитенциарного учреждения, серия и номер самой справки, ФИО обладателя, год и место рождения, национальность, гражданство, точный срок пребывания в заключении, каким судом и по какой статье судим. В мое время, после пятьдесят третьего года, на справке об освобождении стали писать: “по делу НКВД-МВД СССР”, а вместо данных о суде – основание освобождения (“по истечении срока”, “по амнистии” и т. п. В левом нижнем углу – фотокарточка освобождаемого с оттиском круглой печати заведения».

Но Жак беспокоился. «Эта справка ничего мне не говорила. Моим иностранным товарищам по заключению она вообще не требовалась – их отвозили прямо на вокзал и отпускали домой. Да и что это за освобождение: “имя, фамилия, национальность”…

На обороте справки имелся последний вопрос, остававшийся без ответа: “Предъявитель (то есть я, бывший заключенный) избрал местожительством…”

– Куда вы хотите поехать?

Поскольку мы были в сорока километрах от Москвы, я сказал:

– В Москву.

– Запрещено.

– Тогда в Ленинград.

– Запрещено.

– В Одессу.

– Запрещено.

Я перебрал десять, пятнадцать городов, о которых хотя бы что-то слышал. В ответ он повторял одно и то же. Тогда я очень вежливо предложил:

– Чтобы не тратить зря время, может быть, вы мне дадите список разрешенных городов, а то ведь СССР большой?

– Нельзя. Этот список засекречен.

Тут я онемел: как старый гулаговец я знал, во что обходится разглашение государственной тайны – от десяти до пятнадцати лет тюрьмы. Я не мог надеяться, что сержант пойдет на такой риск, и стал гадать дальше. Перебрал еще полсотни городов. Всё запрещено. И тут меня осенило. Востоковед по образованию, я всегда мечтал побывать в Самарканде, древней Мараканде, связанной с именем Александра Македонского, важном перевалочном пункте на Великом шелковом пути. Это, конечно, было в пяти тысячах километров к востоку, в противоположную сторону от Франции. Но я уже дошел до предела и сказал:

– Самарканд.

Самарканда не было в засекреченном списке запрещенных городов. И сержант старательно написал внизу справки об освобождении: “выбрал Самарканд”».

Вместе со справкой об освобождении Жаку выдали… ответ от французского консула, которого он так ждал несколько месяцев. Его послали уже давно, но он застрял где-то в высших сферах, вероятно в КГБ. Письмо из французского посольства было коротким, в нем на двух языках было сказано именно то, что нужно: «Просим вас связаться с консульством, чтобы приступить к процедуре вашей репатриации во Францию».

Но теперь это не имело значения: Жак уже выбрал Самарканд.

22. «Послушайте, мсье, вы же заляпали снегом мой паркет!»

На каждой справке об освобождении есть примечание: «Видом на жительство не является». Но в пути следования она служит удостоверением личности, при условии, что предъявитель не отклонится от кратчайшего пути к месту назначения и не задержится в дороге более трех суток, в каковом случае его могут задержать как беспаспортного. По прибытии на место он обязан немедленно явиться в милицию, чтобы встать на учет и получить паспорт.

Жак Росси

Теперь у Жака на руках были справка об освобождении с печатью и с местом назначения – Средняя Азия, письмо от французского консула и железнодорожный билет Москва – Самарканд в один конец с обозначенной датой отъезда. Поездка длится пять дней. Если вездесущая полиция станет проверять его документы и в указанные дни он не окажется по дороге в Самарканд, бывшему зэку светит немедленное водворение обратно в ГУЛАГ сроком на три года за бродяжничество.

Покидая дачу, бывший арестант получил, таким образом, справку об освобождении, билет, письмо из посольства и немного денег на шесть дней путешествия. До отправления поезда в Самарканд оставалось примерно сорок восемь часов, которые он мог провести в Москве. Он уехал с дачи, уехал один. Впервые за почти двадцать лет он без конвоя сел в пригородную электричку. Попутчики им совершенно не интересовались, словно он такой, как все. В Москве он бросился туда, где перед самым арестом в последний раз был со своей испанской невестой, – к Эмме и Гарри. Его друзья жили в дореволюционной квартире, когда-то роскошной, а теперь превращенной в коммуналку. Он нажал кнопку звонка, звук которого не изменился с тридцать седьмого года, но он не знал, что каждой семье соответствует определенное количество звонков, от одного до восьми, потому что в квартире живет восемь семей. Поэтому Жаку открыла не Эмма, а неряшливая старуха, шаркающая ногами в грязных тапочках; она всмотрелась в него и вдруг бросилась ему на шею.

Даром что с американцами эта старуха уже пятнадцать лет как была в ссоре, она узнала человека, который пришел с холода, одетый по-тюремному. После ХХ cъезда люди больше не делали вид, будто ничего не знают. «Она прекрасно помнила, что меня арестовали. Она втолкнула меня в просторный коридор, загроможденный шкафами и разномастной мебелью. В квартире было восемь комнат. В кухне выстроились восемь примусов, а в туалете на восьми гвоздях висели восемь стопок бумажных квадратиков, нарезанных из газет. В комнату моих друзей вела дверь за шкафом налево.

Я переночевал у них на раскладушке, мы обо многом вспомнили, обо многом друг другу рассказали. Мои друзья, старые коммунисты, за двадцать лет открыли для себя немало нового; во время войны они, которых так обласкивали в тридцатые годы в академическом кругу, изрядно страдали от ксенофобии. А меня переполнял ГУЛАГ. Но очень скоро я понял, что хотя мои друзья теперь против Сталина, они вовсе не жаждут вдаваться в подробности, потому что такие разговоры “играют на руку врагу”. Разумеется, откажись они от идеи, что марксизм-ленинизм стоит на службе человечества, им бы нечем было оправдать свою жизнь. У меня было тягостное ощущение: я словно упорно пытался перебить им позвоночник. Так я начал учиться жить после ГУЛАГа. Около пяти утра я всё еще шептался с Эммой, но тут Гарри, которому было очень рано вставать на работу, прикрикнул: “Уймитесь уже наконец!” Утром друзья нашли мне за неимением валенок кожаные ботинки, потому что было очень холодно, и шапку – прикрыть мою бритую голову. Я несколько дней не брился и не дотягивал даже до среднего москвича, хотя в те дни жители Москвы не отличались элегантностью».

С тех пор как Жаку отдали письмо консула, у него не выходил из головы один план. У него в распоряжении было целое утро, чтобы попытаться его осуществить. Адрес французского посольства был указан на конверте, и он пошел прямо туда.

«У входа в посольство дорогу мне преградили два дюжих советских милиционера. Один из них вежливо спросил:

– Куда вы идете?

– В посольство моей страны.

– Документы у вас есть?

Я гордо вынул письмо от консула. К нему было приложено особое обращение к советским властям, содержавшее просьбу всячески способствовать предъявителю письма, французскому гражданину, в делах, связанных с его репатриацией.

Они внимательно на меня посмотрели. Я был одет чисто, но видно было, что на мне тюремная одежда. Гулаговский хлопчатобумажный бушлат, довольно новый, всё же был нелепым нарядом для иностранца. С точки зрения недоверчивых милиционеров, я был не похож на француза.

– Хорошо, – сказал один из них. – Мой товарищ позвонит и узнает, может ли господин посол вас принять. Возможно, он занят.

Второй ушел, якобы чтобы позвонить послу, а на самом деле чтобы связаться с ближайшим отделением милиции: в те времена не было не только мобильных, но и радиотелефонов. А первый оттеснил меня, впрочем довольно вежливо, в переулочек сбоку от посольства, где прохожие не могли меня видеть. Пока его товарищ звонил “господину послу”, он следил, чтобы я не ушел. Времени было около одиннадцати утра.

Стоял страшный холод, но я был в таком напряжении, что ничего не чувствовал, как во время допросов, когда приходилось часами оставаться на ногах. Что ни говори, впервые за двадцать лет – и каких лет! – я был так близко от Франции. И вдруг меня осенило. Вокруг посольства тянулась решетка высотой примерно в два метра, но я приметил за ней дверь и окно в первом этаже. Если дверь заперта, можно попытаться разбить головой оконное стекло: на мне была русская шапка, служившая надежной защитой. Я притворился, что больше не в силах терпеть холод. Милиционер видел, что у меня нет валенок, которые все носили зимой. И потом, дело было все-таки после ХХ cъезда. Бравый защитник порядка уже усвоил, что ни к кому нельзя применять насилие ни с того ни с сего. И он отошел на несколько шагов, чтобы взглянуть, не идет ли его сослуживец.

Я этим немедленно воспользовался и перелез через решетку. Я свалился на снег с другой стороны. На французской территории… Господи! От решетки до здания было метров десять. Я бросился по нетронутом снегу к двери. Она была не заперта. И вот я очутился в другом мире…

Небольшой коридор. Потом со вкусом обставленная гостиная, прекрасно натертый паркет, великолепный ковер, диван, журнальный столик, заваленный газетами, набранными латинским шрифтом, на превосходной бумаге – первые французские газеты, которые я видел за двадцать лет, – “Ле Тан”… Нет, знакомые буквы складывались в новое заглавие: “Ле Монд”. Наконец я заметил комнатные растения, а над ними лейку с изящно изогнутым носиком. Лейку держала маленькая рука с ноготками, покрытыми лаком. Вслед за рукой я обнаружил ее владелицу, молодую даму, которая при виде меня воскликнула:

– Послушайте, мсье, вы же заляпали снегом мой паркет!

Меня настолько возбудил звук родного языка и такого французского женского голоса, что я овладел собой и ответил ей в тон:

– Мне наплевать на ваш паркет. За мной гонится советская милиция!

Я попал не в канцелярию, а в частную квартиру при посольстве. Молодая дама была жена дипломата, высокопоставленного дипломата. Меня пронзило наслаждение, когда я услыхал музыку французского языка. Годами в ГУЛАГе я почти не слышал французского, не считая топорных фраз из уст людей, учивших французский в школе или побывавших во франкоговорящих странах… Но я-то для бедной дамы был инопланетянином, свалившимся с неба.

Я тут же спохватился:

– Мне нужно поговорить с первым секретарем!

Беспокоить посла я всё же не решился.

Она тут же позвонила. Немедленно пришли первый секретарь и генеральный консул мсье М. Они очень любезно пожали мне руку. Я представился и тут же с изумлением услышал:

– Вы приехали из Александровского централа.

Я был потрясен тем, что, оказывается, Франция не совсем потеряла меня из виду, не полностью забыла паршивую овцу, десять лет в союзе с самим дьяволом трудившуюся над уничтожением проклятого капитализма в этой стране и во всем мире.

Тут оба дипломата стали обсуждать неразрешимый вопрос: как провести меня в канцелярию. Это было и впрямь совсем не просто. Если я пойду по коридору, то как раз напротив окна есть многоэтажный дом, из которого ведется постоянное наблюдение над каждым их шагом. Можно было пройти через котельную, но там работал истопником некий Николай, агент КГБ, о чем все знали. Меня поразило, что все эти дипломаты позволяют советским властям себя терроризировать. Ни в одном на свете советском посольстве отродясь не бывало ни единого человека, который бы не подчинялся КГБ. А французы терпят вокруг себя советских шпионов – может быть, просто потому, что такой Николай обходится дешевле, чем персонал, выписанный из Франции.

Словом, я даже не помню, каким путем попал в канцелярию, в кабинет, где за пишущей машинкой сидела машинистка:

– Имя, фамилия, год и место рождения?

Тут и таилась ловушка. У меня не было свидетельства о рождении. Я знал девичью фамилию матери, знал, где она родилась. Кроме того, у меня была советская справка об освобождении, где было сказано – национальность: француз. Но в СССР национальность обозначала этническую принадлежность, а не гражданство. В пять минут мне изготовили что-то вроде временного пропуска, удостоверявшего, что я французский гражданин и возвращаюсь в свою страну. Затем французские дипломаты решили, что выдадут мне два письма: одно для советских властей, чтобы меня пропустили к границе, другое для французов, чтобы уладить необходимые формальности. Я предусмотрительно сделал фотографии для документов заранее, во время одного из походов на рынок. Таким образом, на письмо, предназначенное для французов, наклеили фотографию, и оно могло служить мне удостоверением личности.

Остаток дня мы провели в разговорах. Они пригласили меня пообедать, расспрашивали о моей жизни, о ГУЛАГе. Я уже больше двадцати лет не ел такой вкусной и изысканной пищи, но был слишком взволнован, чтобы оценить ее по достоинству. На меня навалилась страшная усталость, тем более что предыдущую ночь, у американских друзей, я почти не спал. Я рассказал французам, что когда-то был пламенным коммунистом, но это их вроде бы не заинтересовало. Но у меня сложилось впечатление, что они искренне хотят мне помочь.

После консула пришел военный атташе. Я рассказал ему, что был в Заполярье, в Норильске, и он настоятельно попросил, чтобы я показал ему всё подробно на карте. Эта зона была абсолютно закрыта для иностранцев. Французы понятия не имели о том, что там происходило. Я жаждал дать ему все сведения, точно указать, где находятся рудники, здания, учреждения, милиция. Но он принес простой школьный атлас, где весь этот огромный регион, простирающийся на тысячи километров, уместился на крошечном пятачке. Второй раз за этот памятный день мои соотечественники меня разочаровали. Что ни говори, в посольстве можно было обзавестись более подробными картами СССР! Ничуть не заинтересовали консула и мои драгоценные карточки, на которых я со времен Александровского централа делал записи – по-французски, но тибетскими буквами. Они послужили мне позже, в Польше, когда я начал работу над “Справочником”. Мсье М. остался к ним равнодушен, а ведь чтобы их ему показать, я достал их из секретного места, а потом спрятал недостаточно тщательно, из-за чего едва не лишился их при следующем обыске».

Конечно, Жак мог попросить официальной помощи в консульстве и не уходить обратно в большой ГУЛАГ, чреватый опасностями. Почему он этого не сделал? Многие в то время просили политического убежища и оставались на дипломатической территории в качестве беженцев, например, венгерский кардинал Миндсенти провел годы в посольстве США. «Откровенно говоря, я не хотел, чтобы мое возвращение во Францию начиналось с трудностей, доставленных французскому посольству. В конце концов я не был важной персоной. И что ни говори, я когда-то боролся с этим режимом, у которого теперь, избавившись от своей химеры, просил поддержки. Впрочем, ничего героического в том, что я отказался остаться в посольстве, не было: это случилось после ХХ cъезда, а не до, и ясно было, что раньше или позже советские власти меня отпустят. Но всё равно мой оптимизм был несколько наивен: я не понимал, что КГБ вновь набирает силу».

В пять вечера консул, переводчица и еще четыре человека все вместе проводили беглеца до дверей посольства. Тревожились ли эти дипломаты за неожиданного посетителя, которому достало смелости перепрыгнуть через решетку, достало деликатности не просить их о том, что могло их обеспокоить? Перед уходом все они, включая переводчицу, долго совещались, договаривались, как отвечать на вопросы советских властей. Консул предупредил Жака, что его, по-видимому, арестуют, но благодаря письмам наверняка отпустят. Он предлагал, чтобы кто-нибудь проводил Жака до метро, но Жак отказался. Тогда ему дали сколько-то денег в рублях и запас французских консервов с латинскими буквами на этикетках.

С пакетом провианта под мышкой Жак переступил порог дипломатической территории и вновь оказался в ночном советском мире, а там, шагов через пятьдесят от угла, когда его уже не видно было из окон посольства, рядом с ним замедлила ход обычная милицейская машина. На ходу открылась дверца, четверо дюжих милиционеров в черных валенках и барашковых шапках молча грубо втащили его в машину. У него вырвали пакет с продуктами. Жак оказался на заднем сиденье между двух милиционеров. Третий исчез. Четвертый сел рядом с водителем и обернулся. Три милиционера с жадным любопытством, к которому примешивалась толика страха, разглядывали бывшего зэка, бывшего инопланетянина, пришедшего из свободного мира: «В какую-то минуту у меня потекло из носа и я потянулся за платком. Они так вцепились в мою руку, словно я собирался выхватить бомбу. Вероятно, им сказали, что я опасный террорист, и они помирали со страху. Я был в то время не так уж стар, мне было всего сорок шесть, и меня еще можно было опасаться. Тогда я вспомнил норильские привычки, ведь там у меня не было платка, и чтобы мокрый нос не замерз, через него делали сильный выдох. Возможно, при этом я забрызгал того, что сидел передо мной, но он не шевельнулся.

Мы молча ехали дальше, я дрожал от холода в моем лагерном бушлате между двумя откормленными и тепло одетыми стражами порядка. Они доставили меня в ближайшее отделение, провели по длинным коридорам и усадили на очень узкий и твердый деревянный диван, или скорее скамью, напротив закрытой двери. Это был не КГБ, а обычная милиция. В очереди было много московских женщин с изможденными лицами, они смотрели на меня с каким-то печальным смирением, которого я нигде больше не видел, даже в Польше.

Там меня продержали долго, согласно старой доброй методе изматывания противника. В какой-то момент я попросился в туалет – это была законная просьба. Я оставил на сиденье рядом со своим местом пакет с французскими деликатесами, при этом мои стражи даже не поморщились, а ведь в пакете свободно могла лежать бомба, и пошел в туалет в сопровождении милиционеров, которые строго за мной следили, пока я справлял нужду. При этом раздражавшем меня надзоре они заметили, что я ношу что-то вроде допотопного грыжевого бандажа, поскольку в лагере заработал себе грыжу.

– Вы инвалид?

Это было первое слово, которое я от них услышал, с тех пор как за мной захлопнулись ворота посольства. Инвалид! Это их несколько успокоило. А мне льстило, что они обратились ко мне на “вы”. Я уже отвык от таких изысков. Часы шли, они не спускали с меня глаз. Я попытался прилечь на слишком узкой скамье и притвориться спящим, хотя на самом деле мне было не до сна. Когда пробило два часа ночи, дверь в кабинет наконец отворилась и я предстал перед весьма элегантным молодым бюрократом в барашковой шапке, который спросил меня по-французски, говорю ли я по-русски – ему, дескать, по-русски со мной объясняться проще. Он попросил предъявить документы, и я показал ему письма из посольства. Говорил он со мной необычайно вежливо, на “вы”, обращался ко мне “мсье” и жаждал объяснить, почему он меня задержал. Разумеется, я как француз имел право обратиться в свое посольство, но я перескочил через ограду, защищать которую – обязанность советских властей. Вот почему они меня задержали. Я не стал ему напоминать, что задержали меня не в момент нарушения, а на шесть часов позже, когда я вышел в сопровождении генерального консула, санкционировавшего мое присутствие в посольстве. Я просто объяснил, что ворвался в посольство силой, потому что мне не давали войти туда нормальным путем.

Кроме того, милицейский начальник внимательно исследовал мой билет до Самарканда на следующий день и спросил, что я собираюсь делать в Москве до отъезда. Потом он стал выяснять, что у меня в пакете; он его развернул, увидел консервы, но все-таки не открыл ни одной банки. А ведь в них могли быть запаяны компрометирующие документы. Он позволил мне забрать консервы, а ведь мог втридорога перепродать их на черном рынке. И карточек моих он не нашел, они были хорошо запрятаны. Что ни говори, память о ХХ съезде была еще слишком свежа, хотя уже начинали закручивать гайки. Но в тот день после всех приключений меня всё же отпустили».

Жака выпустили в три часа ночи, и по ночным улицам он пошел к Эмме и Гарри. На другой день он явился в отделение милиции, где ему удалось побеседовать с высокопоставленным сотрудником в чине полковника. Письма из посольства придавали ему сил. Он француз, он хочет вернуться домой. «Но ведь я был бывший зэк, я не строил иллюзий. Еще в лагере я видел, как вышедшим на свободу заключенным не разрешали вернуться “на большую землю”, или в крупные города европейской части, или в так называемые столицы союзных республик, или в крупные промышленные центры. Но мне так хотелось поверить. Полковника поразила моя история. Он спросил, откуда я и почему у меня нет французской визы. Пришлось показать ему справку об освобождении.

– Но вы же решили уехать в Самарканд!

Он смотрел на меня недоверчиво, но беззлобно, словно прикидывая, возможно ли быть таким дураком.

– Вы должны поехать в Самарканд, а там обратиться в местную милицию. По предъявлении справки об освобождении получите удостоверение личности. А с этим удостоверением вы сможете обратиться за выездной визой из СССР. Мы не в силах ничего сделать, потому что вы сами выбрали Самарканд. Таков закон».

Так случилось, что после почти двух суток перипетий и напряженного ожидания Жак-француз, выпущенный на свободу зэк, которому удалось не где-нибудь, а в Советском Союзе силой ворваться во французское посольство, который навлек на себя неудовольствие надушенной молодой дамы за то, что испачкал снегом ее натертый паркет, который несмотря на все свои усилия получил от дипломатов родной страны только два письма, несколько рублей и пакет деликатесных консервов, а затем был задержан советской милицией как террорист, в конце концов сел в поезд, идущий в Среднюю Азию, и поезд увез его на тысячи километров от Москвы и еще дальше от Парижа.

23. В Средней Азии: человек, явившийся из страны, где нет колхозов

Довольствуйся малым,

Чтоб избежать оскорблений,

Рассчитывай силы,

Чтобы не изнемочь,

И будешь жить долго.

Лао-цзы

Билет Москва – Самарканд для Жака был оформлен администрацией лагеря. В каждом советском поезде были отделения для военных и милиции. Жаку досталось нижнее место, а верхнее занимал военный, лейтенант в форме, ехавший к месту прохождения службы где-то в Ашхабаде, за Самаркандом. Жак ехал пять суток, а его попутчик на сутки с лишнем дольше; долгие часы они коротали в разговорах: «Сперва он рассказывал мне захватывающие фронтовые истории. Когда мы ложились спать, он клал свои прекрасные трофейные часы, привезенные из Европы, на столик рядом с моей нижней полкой – мне туда было нечего положить. Когда настала моя очередь рассказывать, я решил, что скажу правду – что я француз, что я сидел, что меня освободили. Мой попутчик оказался порядочным человеком: он не изменил ко мне отношения. Он только перестал оставлять часы на столике на ночь».

Ехали долго, купе были набиты битком, и Жаку было любопытно вступать в разговоры с незнакомыми. Среди прочих он повстречал женщину-врача с азиатскими чертами лица, очень черноглазую и черноволосую. Она возвращалась с научной конференции к себе в Ашхабад. Она спросила, женат ли он, и предложила поехать к ней в Туркменистан: там он сможет преподавать в университете, а она легко найдет ему хорошую туркменскую жену. Но Жак «выбрал» Самарканд, и изменить этого ему бы уже никто не позволил. Поезд останавливался на маленьких станциях, это были просто сараи посреди казахской степи. Крестьяне приходили к поезду и приносили на продажу яйца, кур, кумыс, овощи, фрукты, белый хлеб. Жак делился с попутчиком-офицером посольскими деликатесами.

Наконец через пять дней и ночей поезд остановился на вокзале Самарканда, расположенном, как в большинстве среднеазиатских мусульманских городов, довольно далеко от города, чтобы паровозные гудки не мешали крику муэдзинов. «Между Москвой и Самаркандом разница во времени составляет несколько часов. На заре я вышел с вокзала; после поезда все тело затекло; я увидел осла – самое что ни на есть южное животное, с точки зрения человека, который провел пятнадцать лет в Заполярье, и, к моему восторгу, этот осел заревел. Стоял декабрь, но совершенно бесснежный, и деревья были в листве. Женщины носили легкие туники, под тонким шелком обрисовывались их груди, а чадру они откидывали назад, потому что в городе не принято было прикрываться этим жестким покрывалом из конского волоса; его носили только в деревнях, где строже соблюдались местные обычаи. Меня опьяняла весенняя атмосфера, красные, синие, желтые шелка на женщинах, пестрые мужские тюбетейки, старики в длинных стеганых халатах ярких расцветок и тюрбанах, красота – мужская и женская: таджики относятся к арийской расе, у них миндалевидные глаза, прямые носы, тонкие черты лица, а узбеки – турано-алтайского происхождения, губы у них толще, цвет лица темнее, глаза раскосые.

В очень советском автобусе, который вез на центральную площадь Регистан, я, к своему удовольствию, оказался стиснут в толпе местных жителей, спешивших по своим делам, ехавших на работу. Автобус подкатил к конечной остановке. Было, наверно, часов семь-восемь утра. Я оперся на парапет и любовался великолепной площадью с двумя мечетями и старинной духовной школой: там бродили призраки торговцев и погонщиков верблюдов, собиравшихся вокруг караванов. Я воображал себя Тимурленгом (на Западе его называют Тамерлан): тень этого военачальника XIV века, продолжателя дела Чингисхана, витает в здешних шелковых краях более явственно, чем тень Сталина. Какой-то старик с белой бородой, в тюрбане и ватном халате, посмотрел на меня и спросил по-русски:

– Нравится?

Я постарался вспомнить всё, что знал по-персидски, чтобы ответить ему на его языке. Он немало удивился, с его точки зрения, я был похож скорее на русского, чем на узбека. Он спросил по-персидски:

– Ты русский?

А я ответил, что я “фарханги”, это персидское слово означает и француза, и иностранца.

Но он не вполне меня понял; ему хотелось знать, не немец ли я, потому что о войне с немцами говорили даже в Средней Азии.

Тогда я произнес слово “магреби”, на персидском означающее запад. Я пытался дать ему представление, откуда я взялся, ведь Франция находится западнее Германии.

– Какая у тебя религия?

Тут я немного схитрил, потому что не хотел, чтобы он принял меня за православного, и ответил “христианин-католик”, а не просто “христианин”. Но его-то интересовало, бывают ли у нас не мечети, а другие храмы и ходят ли в них люди. Наконец, последовал третий вопрос:

– У вас там есть колхозы?

Я ответил, что колхозов нет, крестьяне работают на своей земле на свой страх и риск.

– А ты живешь здесь?

Пришлось признаться, что я только что с поезда и еще нигде не живу. Он тут же сказал:

– Если тебе негде жить, живи у меня.

Так я познакомился с древней традицией среднеазиатского гостеприимства: я не русский, приехал из страны, где люди ходят в церковь, пускай не в мечеть, из страны, где нет колхозов, и двери его дома распахнулись мне навстречу.

Почтенный старец отвел меня к себе, на мужскую половину дома, но правила у них были не слишком жесткие, и во дворе все встречались, мужчины и женщины. Мне объяснили, как ориентироваться в городе, чтобы найти дорогу домой, и я отправился в милицию, чтобы получить пресловутое “удостоверение личности”, без которого я не мог ни жить, ни вернуться на родину. Было часов девять, от силы десять утра. Удостоверение личности имело номер и дату выдачи, их следовало указывать в самых разных ситуациях, но это не был ни внутренний паспорт, ни заграничный. Удостоверения были трех типов: обычные, для иностранцев и для иностранцев без гражданства. Я гордо предъявил милиционерам письмо из французского посольства с фотографией, не сообразив, что это письмо делает мой случай особым, а если бы я просто показал им справку об освобождении, на которой был указано, что я француз, мне бы, вероятно, выдали бесценное удостоверение личности, и уже на его основании я бы мог просить выездную визу. Теперь же все пошло не так. Бюрократ пошел совещаться с начальством, вернулся с сообщением, что у них кончились формуляры и что мне следует прийти еще раз через пять дней. После пяти дней в поезде – еще пять дней, мне показалось, что это вечность».

Тем временем Жак не терял ни минуты. После милиции он прошелся по колониальной части города – по имперским, русским местам. На фасаде одного из небольших двухэтажных домов он заметил карточку с надписью: «Машинистка». «Я вошел и попал в маленькую прихожую, откуда одна дверь вела в жилую квартиру, а другая в отдельное помещение, где на допотопной пишущей машинке работала дама лет пятидесяти, голубоглазая, с проседью, и я тут же спросил у нее, не знает ли она, кому бы могли понадобиться переводы на английский, французский, немецкий или испанский. По мне по-прежнему было видно, что я бывший зэк, советские люди распознавали это мгновенно, и через пять минут эта русская дама знала, откуда я взялся, а я знал, что ее муж, поволжский немец, умер в ГУЛАГе.

Она попыталась мне помочь, свела меня с несколькими узбеками, преподавателями Самаркандского университета, которым перепечатывала рукописи. Но у нас ничего не вышло. Потом ей пришло в голову направить меня к секретарше горсовета, жене сотрудника КГБ, члена местного Политбюро. Эта дама пользовалась влиянием, она немедленно меня приняла, мои французские документы произвели на нее впечатление, и я объяснил ей, что нахожусь в процессе репатриации и что у меня есть голова, руки и ноги, так что я готов взяться за любую работу, чтобы не обращаться к моему консулу с просьбой о материальной помощи, тем более что в СССР нет безработицы. Словом, я развел пышную демагогию! От меня не укрылось, что при упоминании консула она вздрогнула. Для советских людей связь с консулом означает шпионаж. Она мне сразу ответила:

– Ситуация для нас новая. Приходите через три дня. Мы уладим ваш вопрос…

Перед тем как я ушел, она задала еще один вопрос:

– Вам есть на что жить?

У меня оставалось несколько сотен рублей из тех, что мне дал французский консул. Но будучи старым хитрым зэком, я ответил, что нет, у меня ничего нет. Тогда она велела обратиться в такой-то кабинет, где такой-то товарищ выдаст мне справку, по которой я получу немного денег. Словом, я стал на восемьсот рублей богаче, на эти деньги можно было продержаться около месяца.

Затем я вернулся ночевать к моему новому другу, патриарху Абдулле, который усадил меня за вечернюю трапезу со всей семьей. Ужинали вместе мужчины и женщины, беседа за столом не умолкала. Персидский, вынесенный мною из Школы восточных языков, был не слишком богат, поэтому общались мы все-таки по-русски. Они говорили на трех языках – на таджикском, который был языком большинства мусульманского городского населения, на узбекском, поскольку официально Самарканд был частью Узбекистана, и на русском. Там были отец и мать моего хозяина Абдуллы, который и сам со своей седой бородой, такой ухоженной в сравнении с русскими бородами, был похож на старого мудреца, и двое его сыновей-инженеров, сотрудников научно-исследовательского института. Еще там была дочь Хабиба, студентка Самаркандского университета и член партии (в Средней Азии мне всегда было смешно слышать, что девушка вроде Хабибы “член” партии, потому что вообще-то слово “член” по-русски значит то же, что “пенис”). Для Хабибы ее членство в партии не значило ничего кроме обязанности носить на демонстрации красное знамя или красную звезду. Это было такой же обязанностью, как любая другая, вроде запрета на употребление в пищу свинины. Хабиба была красивая девушка и изо всех сил держалась за университет, чтобы избежать брака, который для нее планировала семья. Узбекам было легче получить университетский диплом, чем русским, хотя русские специалисты, например врачи, ценились выше, чем узбеки; это, конечно, отдавало дискриминацией».

Через три дня, как договаривались, Жак опять пришел к представительнице местной власти, которая тем временем навела о французе справки. Все они вместе явно выработали стратегию, направленную на то, чтобы удерживать бывшего зэка в Самарканде. Для этого достаточно было не выдавать ему удостоверения личности, определяющего его статус в обществе. Без этого документа Жака как будто и не было, он не мог никуда уехать и тем более репатриироваться.

Права на работу у него тоже не было. Но поскольку власти отнюдь не собирались его содержать, в этом отношении законом пренебрегли. Секретарша самаркандского горсовета устроила Жака в научно-исследовательский институт. «Моя работа состояла в том, чтобы читать, а вернее, просматривать научные журналы – английские, американские, немецкие и южноафриканские. Институт изучал разведение уникальных овец каракульской породы, потому что в этом регионе их было множество. Журналы присылали из Москвы, там из них изымали статьи общей тематики, считавшиеся контрреволюционными, отхватывая куски статей вполне научных, если они оказывались на другой стороне страницы». В справке о трудовой деятельности, которую Жак затребовал после отъезда из СССР, указано, что он выполнял обязанности научного специалиста в НИИ каракулеводства с 17 декабря 1956 по 30 июня 1960 года. Кроме того, он преподавал английский сотрудникам института.

В Самарканде, как в других советских республиках, важные должности занимали русские: русскими были директор института и руководители лабораторий, председатель горсовета и прочие руководители, в подчинении у которых были узбеки. Позже Жак узнал, что директор собрал руководство всех лабораторий, объявил им о прибытии француза и запретил задавать ему вопросы. Через два дня его официально представили коллективу. «Я на самом деле не был похож на француза: голова обрита, волосы отрастали медленно. Из-за жары я не носил бушлата, но похож был всё равно на бывшего зэка. Я и был бывший зэк. Под влиянием окружающих меня людей, вежливых, культурных, я медленно становился тем, кем был до ГУЛАГа. Я листал журналы, звонил руководителю цитологической лаборатории, сообщал ему, что в таком-то журнале обнаружилась статья, которая может его заинтересовать. Он приходил, приносил блокнот. Я без долгих слов просто переводил ему на русский те куски, которые понимал, – в конце концов специалистом был он, а не я, уж он-то наверняка разберется, о чем идет речь. Он записывал за мной, а потом мы болтали – не самая тяжелая работенка.

В сущности, я был в привилегированном положении: советские начальники наивно думали, что после двадцати лет ГУЛАГа француз способен пропагандировать преимущества социализма, если дать ему кое-какие профессиональные преимущества. Поэтому мне несправедливо много платили, больше, чем другим. В этом отношении показателен пример Феличкина. Русский по происхождению, он в 1922 году, восьми лет от роду, уехал в эмиграцию с родителями и в отличие от них, противников советской власти, стал пламенным коммунистом, членом французской компартии, и, если ему верить, редактором “Юманите”. В сорок пятом году он решил вернуться на советскую родину, оплот коммунизма, через Берлин. Ему не позволили поселиться в Одессе, его родном городе, а послали в Самарканд, где не нашли ничего лучше для этого опытного журналиста, превосходно владеющего русским языком, чем жалкое место корректора в какой-то русской газете. Феличкин был гражданином СССР, а я иностранцем. И обращались с нами совершенно по-разному».

Русские коллеги настаивали, что их сотрудник должен покинуть дом почтенного таджика: «Директор спросил меня, где я живу. Я рассказал, что поселился у моего друга Абдуллы, с которым познакомился сразу по приезде, любуясь центральной площадью. Он выслушал мои слова с гримасой презрения – настоящий колониалист:

– Да что вы! У этих людей невозможно жить!

Нужно было видеть, с каким презрением институтский завхоз, зайдя за мной к Абдулле по делу, смотрел на их дом с глинобитными полами и с комнатами без дверей. Отхожее место представляло собой простую яму в земле в углу сада, окруженную несколькими кустами; если вы слышали, что кто-то идет, нужно было предупредить этого человека кашлем, чтобы он вас не побеспокоил».

Институт располагал существенными средствами и строил дома для сотрудников. В одном возводившемся здании приготовили комнату для француза: четыре стены, два окна – и ключ!!! Вода была во дворе. Мне выдали ведро и тазик. По моей просьбе сколотили большой ящик с опускающейся крышкой: в закрытом виде он служил мне кроватью. Руководство института даже выделило мне циновку, заменявшую матрас, две простыни, одеяло, небольшую подушку и керосинку. Провели мне и электричество от ближайшего столба, а потом, когда дом достроили, забыли подключить меня к счетчику, так что я и за свет не платил никогда».

Зарплату Жак-француз получал незаконно. Начальник отдела кадров, оформивший его по устному приказу, многим рисковал, но не мог ослушаться местной госбезопасности. Жак привыкал к новой жизни. В конце концов он махнул рукой, перестал ходить в милицию и требовать, чтобы ему выдали удостоверение личности, формуляры для которого так и не поступили. Он завязал переписку со своим японским названым братом, чей адрес при расставании запомнил наизусть. Он стал откровеннее с коллегами, рассказал им, откуда приехал. «Через какое-то время я познакомился с очень милыми людьми, которым вполне можно было доверять». В частности, Жак подружился с директрисой научной библиотеки института. Это была культурная русская женщина, превосходно владевшая французским и английским; она была бывшей женой некоего Гончарова, старого большевика, получившего впоследствии почетную должность в советском посольстве в Японии. «В молодости госпожа Гончарова, в девичестве Блок, привыкла к удобствам. К всеобщему почтению, к роскоши. Но в тридцать седьмом году арестовали ее брата, лейтенанта авиации, и тут же ее как сестру врага народа отправили на восемь лет в ГУЛАГ. Ее муж, тот самый старый большевик, сразу отрекся от жены-зэчки. Такое часто случалось, особенно среди мужей. Я не располагаю статистикой, но мне кажется, что женщины чаще хранили верность арестованным мужьям, чем наоборот, тем более что мужья арестованных женщин обычно занимали высокие посты и им было что терять. Вопреки пропаганде советское общество, которое я знал, значительно дискриминировало женщин; с момента революции их влияние постоянно слабело.

Я часто навещал госпожу Гончарову в ее библиотеке, которая неплохо комплектовалась, а из Москвы туда поступали “Правда” и “Известия”. Причем население Самарканда быстро сообразило, что нас роднит наше гулаговское прошлое. Через нее я познакомился с Екатериной Васильевной, научным работником, ей было лет сорок пять. Она вспоминала о своей бабке, крепостной крестьянке, жившей в деревне где-то в Центральной России. Сама она получила образование в Петербурге-Ленинграде. Она была яростная антицерковница, атеистка, насмерть стояла за прогресс, за революцию, но в партию не вступала.

В общем, у меня завелись друзья и среди русских, и среди узбеков, и среди таджиков. Жители Самарканда работали на советское государство – в поле, на железной дороге, на заводах. Но были у них и свои маленькие садики, они торговали выращенными там фруктами, что давало им приработок. Жизнь у них была не слишком тяжелая, потому что им удалось сохранить старые мусульманские обычаи. Они приглашали меня на свои праздники с традиционным пловом на овечьем жире. В сущности, я бы мог жить там до конца жизни. Я полюбил климат, музыку, всю эту восточную культуру, которую прежде изучал по книгам. Но дело в том, что я упрям. Я хотел вернуться во Францию, а мне в этом препятствовали. И я стал изобретать всевозможные средства, чтобы добиться своего.

Как-то раз один старый химик-еврей, с которым у меня завязалась сердечная дружба, дал мне совет. У него был родственник, который женился на польке и сумел благодаря жене вырваться из Советского Союза. И вот этот старик посоветовал мне связаться с посольством Польши, коммунистической страны, само собой, но все-таки не такой жесткой, как СССР: там лучше, чем во Франции, умеют воздействовать на советские власти на предмет репатриации. В первый момент, признаюсь как старый гулаговец, эта идея меня покоробила. Я на собственном опыте знал, как страшен может быть пыл новообращенных. И в самом деле, позже мне стало известно, что в некоторых отношениях польские коммунистические тюрьмы даже хуже советского ГУЛАГа. И кстати, в нерусских регионах СССР коллективизация оказалась еще беспощаднее, чем в России: армянские, грузинские, узбекские или польские бюрократы из кожи вон лезли, чтобы показать, что не пытаются хитрить в пользу собственных соотечественников. Но я очутился в тупике, и Польша была последним прибежищем».

Жак написал в польское посольство неофициальное письмо, как в свое время из Быкова французскому консулу, подчеркнул, что имеет право на двойное гражданство, французское и польское, и сообщил данные о своих польских родственниках, включая адрес. Но польские дипломаты не то что французские. Месье М. за десять минут, без малейшей проверки, продиктовал письмо, подтверждавшее его французское происхождение, – а польскому послу, чтобы установить, что Жак действительно имеет право на польское гражданство и, соответственно, на репатриацию в Польшу, понадобился целый год. Зато, как и предсказывал старик-химик, попытка принесла свои плоды: коммунистическая Польша лучше умеет замечать и использовать противоречия системы.

И вот на повестке дня опять вопрос об отъезде. Жак-француз снова обратился с просьбой о репатриации, на этот раз в Польшу. Но ему потребовалось много упорства. Впрочем, упорству он долго и прилежно учился в школе ГУЛАГа. А между тем время шло, и в 1959 году начальник КГБ, с которым они осторожно «обнюхивали» друг друга, когда Жак только прибыл в Самарканд, выдал ему справку о реабилитации.

24. Никите Хрущеву тчк Я Жак Росси зпт свободный гражданин зпт начинаю голодовку зпт неограниченный срок пока не умру

Среди вас, живых, я словно на каникулах. Шесть раз я смотрел в глаза смерти, четырежды чудом остался жив.

Жак Росси

Спустя какое-то время Жак Росси получил в ответ на свое обращение телеграмму с красной «шапкой», по которой белыми буквами было напечатано: «Государственная». Вот что в ней говорилось: «Приглашаем польского гражданина Франтишека Ксаверия Х. явиться в посольство Польши для подготовки документов, необходимых для его репатриации». К телеграмме прилагался перевод на шестьсот рублей для оплаты билета Самарканд – Москва и дорожных расходов. Это послание изумило нашего француза, который на самом деле не ожидал ничего подобного.

В принципе он не имел права путешествовать без удостоверения личности, тем более так далеко. В окрестностях Самарканда милиция его знала, между тем как в других местах без документов ему грозили новый арест и возвращение в ГУЛАГ. Но не тот человек был Жак, чтобы бояться риска. «Как только я получил телеграмму, сразу пошел к директору института, который был важной шишкой в местном отделении партии, и попросил у него десять дней отпуска, чтобы воспользоваться приглашением польского посольства. Директор удивился и попросил показать телеграмму. Он попытался меня отговорить, но я напомнил ему, что Польша – суверенное дружественное государство, и он склонился на мои доводы. Он предоставил мне целых две недели отпуска, и более того, он даже снабдил меня документом, удостоверяющим, что я сотрудник его института. За неимением удостоверения личности этот документ мог выручить меня, если возникнут сложности. И всё же я так боялся самаркандской милиции, что взял свою “правительственную” телеграмму и пошел с ней на прием к тому самому начальнику, который годами отказывал мне в формуляре, нужном для получения удостоверения личности. Он удивился и заметил, что впервые сталкивается с подобным документом. Потом он сказал:

– Но вы не имеете права покидать город!»

Жака это не порадовало, но он был упрям, а главное, отважен. Если милицейский начальник обратится за сведениями к директору института, он может помешать Жаку уехать любым способом, например организует в вагоне потасовку и задержит его как свидетеля. Из осторожности Жак обставил свой отъезд как можно торжественнее и попросил коллег, преподавателей и научных работников, проводить его на вокзал и побыть с ним до отхода поезда. «В купе мои друзья встретили знакомых из другого научного института, уезжавших на конференцию, так что у меня теперь были на всякий случай другие потенциальные свидетели. И всё же мне было тревожно. Я слишком хорошо знал, что в случае ареста милиция просто прикажет ученым:

– Вы ничего не видели!

И они подтвердят, что ничего не видели».

Уезжая из Узбекистана, Жак отправил телеграмму. На вокзалах везде были отделения телеграфа, и Жак сообщил в телеграмме номер вагона и места тому человеку, который прислал ему приглашение, не указав, что это адрес посольства, чтобы не привлечь внимания цензуры («что было бессмысленно, потому что телеграфист прекрасно понял, куда я телеграфировал. Но притворился, что ничего не понял»). Адрес, как всегда, он знал наизусть: Москва, улица Алексея Толстого, 30.

И его стратегия сработала. По приезде, не успел он попрощаться с попутчиками, как у выхода из купе его уже ожидал польский дипломат. «Мы сразу друг друга признали. Я тут же догадался, что он сотрудник секретной службы. Позже я узнал, что при Сталине он был в Варшаве прокурором. После “десталинизации” его сослали на дипломатическую службу в Москву. Два года спустя началась новая “сталинизация”, и его перевели в Европу. Он отвез меня на служебной машине прямо в посольство и проводил в кабинет посла. Там я узнал, что пригласивший меня человек был некто З., второе лицо в посольстве, ответственный сотрудник, делегат центрального комитета польской компартии, и в его обязанности входила репатриация бывших гулаговцев после ХХ cъезда. Я с ним не был знаком, но мы принадлежали приблизительно к одному поколению (он немного старше), и уже до войны он занимал в партии существенный пост. Был он довольно жизнерадостный, не лишен обаяния и к своим обязанностям относился ответственно, а в них входило наблюдение над действиями советских властей и урегулирование всяческих конфликтов.

Завязалась беседа. Он знал кое-кого из моих товарищей по прежней жизни, партийных деятелей тридцатых годов. Он не скрывал ностальгии по нашим юношеским убеждениям, разочарования в том, к чему мы пришли. Я чувствовал, что он отнесся ко мне с уважением. Обращался он ко мне то на “вы”, то в третьем лице, как принято было у польских коммунистов. Он тактично ни о чем меня не спрашивал, но всё же позволил себе некоторую критику по адресу советских властей, которые всячески ставили им палки в колеса и причиняли массу неудобств. Для меня было неожиданностью, что между обеими партиями существует такое недоверие.

Он предложил мне ночевать в посольстве – неслыханное дело по отношению ко мне, человеку без документов, – в здании, отведенном младшему посольскому персоналу с семьями. Меня тронуло соседство с детьми, лепетавшими по-польски и сообщавшими мне свои важные новости, вроде: “Представляешь, он еще писает в штаны”».

З. устроил Жаку встречу с генеральным консулом Польши, и тот засыпал его множеством вопросов, как официальных, так и личных, о его деятельности в Польше, о городах, в которых он бывал, о его польских родственниках, о том, какие должности занимал Марсин Х. в разные периоды жизни. В конце концов он посоветовал Жаку вернуться в Самарканд и ожидать, когда сообщенные ему данные пройдут проверку в Польше, после чего ему можно будет выдать консульский польский паспорт. Жак настоял на том, чтобы лично приехать за паспортом, когда он будет готов. Он даже подумать боялся о том, чтобы доверить столь важный документ советской почте.

Консул согласился, хотя не без колебаний. Жак благополучно вернулся в Среднюю Азию и стал ждать известия о паспорте. Но полякам не так легко было убедить советские власти, что Жак имеет двойное гражданство и вправе претендовать на польский паспорт. Жак извелся от ожидания, писал, звонил. Ему советовали набраться терпения. И вот спустя почти год его известили письмом, что паспорт готов. Из осторожности он решил опять съездить в Москву и обратно и лично получить драгоценный документ.

Вернувшись в Самарканд, он ринулся в милицию со своим новеньким польским паспортом. Но официальная печать братской страны не успокоила милицейского начальника и вышестоящих товарищей.

– Вы же не поляк, а француз.

«Я умолял его вникнуть в мое дело. Он разговаривал со мной вполне вежливо. Он просто не признавал меня поляком. Сказал, что во всем разберется… Не сегодня, завтра. Нет, эти люди на свой лад вели себя порядочно. Вот вам пример: в это время у меня украли в автобусе бумажник с моими французскими документами и, как это было принято, вор забрал деньги, а документы сунул в почтовый ящик, и в конце концов они угодили в руки моего милиционера. И когда я в стотысячный раз пришел за своим недостижимым формуляром, он честно выдал мне мои французские бумаги».

Страстная любовь, которую Жак проявил к родине своей матери, оказалась обоюдоострым оружием: теперь его не собирались отпускать в Польшу, и он решился на крайние средства.

«Я решил, что начну в пятницу вечером, потому что надеялся, что успею чего-то добиться за субботу и воскресенье. Разница во времени между Самаркандом и Москвой составляет два часа. В Москве, таким образом, был гораздо более ранний час. Незадолго до шести часов вечера, когда закрывалась почта, я пришел туда и позвонил польскому консулу; я предупредил его, что намерен официально протестовать против чинимых мне препятствий. Он всполошился и стал меня предостерегать:

– Настоятельно советую вам ничего не предпринимать!

– Вы мне советуете то, что кажется вам правильным, а я буду делать то, что кажется правильным мне. Как бы то ни было, теперь вы в курсе.

Я старался соблюдать осторожность, мне важно было заручиться свидетелем на случай, если дела обернутся плохо.

В шесть утра в субботу, как только открылась почта, я написал телеграмму Никите Хрущеву: “Я, Жак Росси, начинаю бессрочную голодовку насмерть в знак протеста против произвола местных властей, которые отказывают мне в выездной визе”. Я протянул этот текст телеграфистке, и пока она читала, я видел, как всё выше поднимались ее брови и всё больше морщился лоб. Я подумал: “Сейчас она позвонит в КГБ, чтобы меня остановить!” Ничего подобного. Она дочитала, посмотрела на меня и сказала:

– С оплаченным ответом?

– Разумеется. С оплаченным ответом.

Она с важным видом оформила телеграмму и протянула мне квитанцию. В полседьмого я ушел с почты и вернулся домой. Я предупредил одного сотрудника, что не поеду в институт, потому что начинаю голодовку в знак протеста против того, что мне не дают законной выездной визы. Потом растянулся на матрасе и начал голодать. Я и не думал жульничать. Никакой еды. Я был готов к смерти…».

Жак сохранил квитанцию своей телеграммы Хрущеву. Там был четко обозначен получатель, «товарищ Хрущев». Было также указано, что телеграмма принята за номером 1411. На квитанции красовалась подпись телеграфистки Моисеевой и был проставлен адрес почты, Самарканд, улица Карла Маркса.

Забастовщик всё продумал: «Я оставил открытой дверь в квартиру, где были мои полторы комнаты. Дом был уже достроен, но в остальной части квартиры еще никто не жил. Около одиннадцати часов я услыхал шаги, кто-то пытался открыть двери двух других комнат. И вдруг у моей кровати очутились пять человек, пять молодых комсомольцев, парней и девушек, с большим букетом красных роз, завернутым в газету.

– Это вам отказывают в выездной визе на вашу родину?

– Да, мне.

– Мы студенты Самаркандского университета. Нас возмущает то, что с вами происходит. Мы считаем, что у каждого человека есть священное право жить у себя на родине. Простите нас, мы не нашли хрустальной вазы и завернули цветы в “Правду”. Чем мы можем вам помочь?

– Уходите скорее: пять человек – это уже политическая демонстрация. Я очень вам благодарен. Оставьте мне цветы и “Правду” и никому не рассказывайте.

Я и впрямь испугался, но был по-настоящему растроган. Один из этих студентов оказался приятелем телеграфистки, потому они и узнали о моей телеграмме. Молодые люди принялись за дело, как только им сообщили новость, но поиски вазы заняли много времени, и они действительно были ужасно расстроены, что пришлось ограничиться газеткой.

Мне удалось убедить этих пятерых, что их приход чреват для меня неприятностями. Во второй половине дня пришел партсекретарь института, ученый-физиолог, с которым я имел дело по работе. Он пытался меня отговорить от моей затеи, убеждал, что это неразумно, говорил, что сам от имени директора института пойдет на прием к секретарю обкома и постарается всё уладить. После этой попытки он зашел ко мне еще раз и сказал, что вопрос решен. Он сам присутствовал при телефонном разговоре между секретарем обкома и московским начальником. Моя выездная виза будет готова через два дня, во вторник. Основания для голодовки отпали. Времени было шесть часов. Все жильцы дома потянулись ко мне каждый со своим угощением. Везде была еда – узбекская, татарская, таджикская, русская. Настоящий пир. Я был тронут и радовался, что поститься пришлось всего двенадцать часов».

Наутро, в понедельник, Жак в ожидании визы вернулся в институт и приступил к работе. Прошел вторник, прошла среда – никакой визы и в помине нет. В среду утром он возобновил голодовку. Через несколько часов вновь явился всё тот же партсекретарь с работы. Вновь стал уверять Жака, что только что при нем секретарь обкома обо всем договорился с Москвой. Дело в том, что визу, собственно, не послали, а дали по телефону распоряжение местной милиции, чтобы те оформили разрешение на выезд. «И тут на меня напало что-то непонятное: я потерял голос, я не мог встать на ноги. В Норильске я держал голодовку одиннадцать дней, не получая никакого принудительного питания, и тем не менее спокойно поднимался по лестницам в кабинет директора тюрьмы, а тут через каких-то четыре-пять часов поста у меня буквально отнялись ноги!

Тогда два молодых преподавателя-крепыша, таджик и русский, взяли меня под руки и повели в милицию. Они оставались со мной, пока мне ставили печать в польский паспорт. Потом мы триумфально вернулись домой: в паспорте стояла выездная виза! Все соседи меня ждали. Получился настоящий праздник: самаркандские друзья были счастливы, что могут выразить мне свои чувства. И я вспомнил о другом моменте моей такой уже долгой жизни: как мы брели пешком по Красноярску под взглядами старух, молча стоявших на порогах изб. Сочувствие и поддержку выражали только их красноречивые взгляды. Во времена террора сердца должны молчать. Но в Самарканде после ХХ cъезда даже интеллигенты, вообще говоря более пугливые, чем простые люди, радовались случаю поддержать справедливое дело».

Хрущев не ответил лично жертве Сталина, даром что Жак оплатил ответ. На другой день Жак поскорей в третий раз купил билет в Москву, хотя это было нелегко: билеты приберегали для военных, командированных и начальников, в кассу они поступали в малых количествах. Следующие три-четыре дня он принимал поздравления от самаркандцев, приходивших с ним попрощаться. Прожив не по своей воле двадцать четыре года в СССР, Жак уезжал с одним чемоданчиком и с персидским ковром, его «страховым фондом», который он свернул в рулон и нес на плече. В день отъезда набежали сотрудники и друзья с подарками. «Но лучшие мои друзья не пришли: они говорили, что им слишком больно со мной расставаться». Каждый дарил ему что-нибудь на память, он сложил все дары в мешок, который пришлось взять в другую руку. И вся делегация отправилась на вокзал; Жака провожали как героя, посадили в вагон и махали вслед, пока вокзал не скрылся из виду и за окном вагона не потянулась всё та же среднеазиатская степь; француз ехал на запад, но до страны его матери было еще очень далеко.

И пока поезд Самарканд – Москва не спеша катит вперед и Жак уже вот-вот расстанется с Советским Союзом, у него есть время задуматься. Он покидает и большой ГУЛАГ, и малый, ту «кровавую выгребную яму», в которой чудом не погиб. Он размышляет над тем, как ему повезло. Повезло, что потерял сознание и не признался бог знает в чем под пыткой. Повезло, что не умер от непосильного труда, что с ним не расправились уголовники. Повезло, что третья голодовка оказалась такой легкой и привела к желаемому результату в тот момент, между ХХ cъездом и «отказниками» шестидесятых, когда власти еще толком не знали, как относиться к голодовщикам, среди которых Жак оказался одним из первых. Повезло, что выдержал, не сломался. Повезло сохранить душу. «Потому что я все-таки дорожу своей душой…» О Самарканде, оказавшемся первым этапом на пути к свободе, он сохранил очень нежное воспоминание. Но в Среднюю Азию больше не возвращался никогда, в отличие от многих других мест, куда его забрасывала судьба.

С дороги он послал телеграмму Адаму, своему бывшему начальнику по секретной службе, чей след отыскал в последние годы. Адам – тот, кто из Соединенных Штатов добровольно вернулся в Москву в начале Большой чистки, тот, кто предостерегал Жака против поджидавших его опасностей. Незадолго до того Жак узнал, что своей реабилитацией обязан именно Адаму, который вышел на свободу раньше него и занялся делами других невинно осужденных. Итак, Жак провел несколько часов с этим старым товарищем в его московской квартире, а потом сел на варшавский поезд. «Я сразу же купил билет в Польшу, благо у меня был паспорт с выездной визой. Пока я ходил по Москве, от меня не укрылось, что за мной ведут слежку. Я помнил московские улицы, знал дома с несколькими выходами, так что мне даже удалось оторваться от моего преследователя, ходившего за мной по пятам, потому что плевать им было на десталинизацию!»

Стоял февраль 1961 года, со времен Большой чистки прошло двадцать четыре года, когда Жак Росси сел в поезд Москва – Варшава. Когда он в прошлый раз пересекал границу СССР, ему было двадцать восемь лет. Теперь ему пятьдесят два. «В купе я разволновался; у меня был единственный попутчик, итальянский музыкант, коммунист, горячий поклонник Советского Союза, тем более что ему организовали большое турне по стране. Он долго рассказывал мне, как его прекрасно принимали. Он буквально лучился радостью. В соседнем купе были и другие итальянцы, студенты или молодые ученые, они провели в Москве некоторое время и, разумеется, были в восторге от того, что в стране идет десталинизация. Поездка продолжалась четырнадцать или пятнадцать часов, на другой день поезд подошел к границе. В нашем купе появился контролер и сказал моему соседу:

– Вам будет гораздо удобнее в соседнем купе, вместе с вашими соотечественниками.

Итальянец мгновенно повиновался, не задавая никаких вопросов; контролер подхватил его вещи, даже не дожидаясь ответа, и они ушли, а у меня, признаться, мороз прошел по коже. Прибыли в Брест-Литовск[40]. Паспортный контроль. Всё в порядке, у меня виза. Появились таможенник и пограничник. Оба вошли в мое купе, заперли дверь, задернули штору на окне. Тут я понял, что сейчас начнется шмон, то есть обыск, как в тюрьме. Они велели мне раздеться до трусов и в трусы тоже заглянули, чтобы убедиться, что там ничего не спрятано. Разве что в задний проход не сунулись, как в Бутырках. Зато они не стали разворачивать мой персидский ковер, а ведь я мог в нем спрятать компрометирующие документы и что угодно. В трусах же у меня был внутренний карман, где лежали документы – двенадцать справок о работе, в том числе одна из института, другая из самаркандской Военной академии, где я преподавал будущим офицерам французский, а главное, справка о реабилитации, которую в конце концов прокуратура прислала мне в Самарканд. И все эти драгоценные документы, которые бы так пригодились мне в другой коммунистической стране, куда я ехал, они у меня просто-напросто отобрали. А когда я стал протестовать, мне возразили, что эти формуляры не рассчитаны на заграницу и что, когда я выеду из СССР, я смогу обратиться в учреждения, которые мне их выдали, за справками, оформленными по другой форме (всё это было чистым враньем). Позже я встречал людей, которые не были советскими гражданами, но преспокойно вывезли из СССР точно такие же документы. А я потом с величайшим трудом добывал копии этих драгоценных справок, причем некоторые мне так и не удалось восстановить.

Уходя, таможенник велел мне одеться и привести в порядок купе, чтобы не привлекать внимания польских пограничников. Я и не подумал повиноваться. Я знал, что перед границей они смоются. Я даже не стал дожидаться, когда они спрыгнут с поезда. Я только натянул брюки и пошел звать итальянцев полюбоваться спектаклем: в купе всё перевернуто вверх дном, пепельницы опрокинуты, мои вещи, не считая ковра, разбросаны как попало. Итальянцы были поражены, но сказать ничего не посмели. Поезд тем временем замедлил ход, и два советских офицера сошли. Мы приближались к польской границе.

Зато офицер польской полиции, как только вошел в купе, сразу все понял. Между нами тут же установилось что-то вроде сообщничества. Видно было, как ему тяжело на это смотреть. Он посмотрел мой паспорт, поставил печать и вежливо сказал: “Добро пожаловать в Польшу”».

Знают ли таможенники и пограничники, что подчас значит такая общепринятая формула вежливости, как «добро пожаловать в Польшу», для человека, прибывшего из ада? Этим коротким предложением кончается существенная часть жизни Жака Росси. Бывший зэк начал путь домой, и цель у него очень четкая: свидетельствовать.

Часть третья

После

Я люблю военный парад 14 июля на Елисейских Полях. Это пример дисциплины, обеспечивающей единомыслие. Французы хвалятся своим презрением к дисциплине, но упрямо ведут себя как овцы. Люди цепляются за иллюзии, несмотря на московские процессы, голод, коллективизацию, Катынь, дело Кравченко. Видят только то, что касается лично их.

Жак Росси

1. Коммунистическая Польша: происхождение «Справочника»

В тех случаях, когда выразить новое событие, чувство, понятие обычными человеческими словами нельзя – рождается новое слово, заимствованное из языка блатарей – законодателей мод и вкусов Дальнего Севера.

Варлам Шаламов

На перроне варшавского вокзала Жака встретили близкие, которым он заранее написал о своем приезде. С тех времен, когда еще до ареста Жак работал на секретной службе, у него сохранились связи со страной его молодости и первых идеологических боев; он старался заглянуть туда каждый раз по дороге в Москву, на обратном пути после очередного задания. Уезжал он из Польши Пилсудского, молодой коммунист, отсидевший в тюрьме, а вернулся, глубоко разочарованный в революционных иллюзиях молодости, в дружественную Советскому Союзу страну «социалистического лагеря». И всё же его сразу поразило, насколько по-другому дышится в Польше, чем в СССР. С первых же после пересечения границы разговоров с польскими попутчиками в поезде, идущем в Варшаву, он сразу почувствовал, что люди ведут себя непринужденнее, судят свободнее и вообще какие-то более «западные».

Друзья встретили его как триумфатора. Через несколько дней после его приезда родные, помогавшие ему добиваться репатриации, устроили праздник в его честь. «Это был не праздник даже, а прием. Очень по-европейски. С маленькими бутербродами, импортными винами, мужчины при галстуках, все едят и пьют стоя, как на американских коктейлях, разговоры о театре, о новых книгах, политические аллюзии, всё как положено у интеллектуалов, в духе Латинского квартала. А я-то недавно из большого ГУЛАГа, и пускай с малым я расстался уже несколько лет назад, всё равно, глядя на всех этих болтающих элегантных дам, я чувствовал себя немного не в своей тарелке. К концу вечера один из гостей, указав на меня пальцем, заметил: “Вы должны нам всё рассказать!” – но это было сказано спьяну. Он и не ждал, что я начну рассказывать, да и что я мог? У меня голова шла кругом».

Коммунистическая Польша начала шестидесятых, которую увидел Жак, в самом деле отличалась от Советского Союза. Люди лучше одевались. Мужчины носили шляпы, женщины выглядели подчас весьма изысканно. В витринах богатый выбор товаров, люди любезнее. «В коммунистической Польше слово “товарищ” употребляли только в официальной обстановке, а в обычной жизни говорили “господин”, “дама”, обращались в третьем лице… Милиционеры на улице иногда улыбались – в Советском Союзе такое было немыслимо. На работе люди не вели антисоветских разговоров, но за чашкой кофе позволяли себе кое-какие шуточки».

В смысле жилья и работы Жак зависел от бюро репатриации, относившегося к Министерству внутренних дел. Он очень опасался, что его пошлют в западные области, отнятые у немцев, – поляки старались их заселить заново. К счастью, у него нашлись связи; старым друзьям удалось найти ему место переводчика в конструкторском бюро, где велись работы над проектами городского и промышленного развития, предназначенными для бедных стран, не имеющих возможностей заказывать их на капиталистическом Западе. Жак переводил с польского на английский, французский и немецкий. «Но насколько другая здесь была атмосфера! В один их первых дней моей работы в этом бюро (а там было тесно, мы все сидели буквально впритирку друг к другу) один инженер стал мурлыкать песенку: “Добро пожаловать к нам, большой боров, и в дождь, и в ветер”. Большим боровом называли Хрущева. Все веселились, а я чуть не умер со страху. Я готов был залезть под стол! Но к моему великому удивлению, ничего не случилось. Я и впрямь был уже не в Советском Союзе!»

Жилья не хватало, и найти квартиру оказалось нелегко, но квартплата по крайней мере была невысока. «На этот счет было принято своего рода соломоново решение. Репатрианты могли занимать квартиры тех, кто уезжал в эмиграцию, по большей части это были евреи, но вообще говоря, любой человек, сумевший доказать, что за границей у него есть родственник, имел право покинуть страну. В бюро по устройству репатриантов мне дали первый адрес и предложили посмотреть, устроит ли меня жилье. Это меня-то, бывшего зэка! Я не привык к таким нежностям. Это оказалась трехкомнатная коммунальная квартира. Я представился какой-то даме, которая тут же захлопнула дверь у меня перед носом, говоря, что места у них нет. И в самом деле, эта женщина, вдова с тремя детьми, занимала одну комнату. Во второй жил кто-то еще, а в третьей – уезжавший. На всех один туалет, одна кухня. Под натиском дамы я отступил.

Тогда в бюро мне выдали другой адрес. На сей раз – студия, где жила старушка, уезжавшая в Австралию к дочери. Квартира выглядела запущенной, жилица совершенно за ней не следила, но перспективы превосходили мои самые смелые мечты: наконец отдельное жилье! Я заявил, что квартира меня устраивает. Но нужно было ждать, когда старая дама уедет, и дело затянулось. Я стал разбираться, и выяснилось, что билет она купила, но агент, продававший билеты, не отдавал его, ожидая мзды, а у нее денег уже не было. Бедняга осталась без гроша, а корабль из Венеции в Сидней отплывал только раз в три недели. Я взял быка за рога. По совету друга я пошел к этому агенту и дал ему понять, что у меня влиятельные друзья в партии и это им может не понравиться. Он испугался, через три дня дама получила свой билет, а я въехал в квартиру и расстелил свой самаркандский ковер…»

В 1961 году, вернувшись в Варшаву и имея за плечами двадцать четыре года жизни в Советском Союзе, намертво врезавшиеся ему в память, Жак уже сформулировал для себя два основных дела, которые должны были занять оставшиеся ему годы: вернуться во Францию, это прежде всего, а затем всеми доступными средствами, но главное, в письменном виде поведать о своем опыте, на самом деле – опыте миллионов его собратьев. Первые годы в Польше он осваивался, искал следы той страны, что знал в молодости, приходил в себя после первых потрясений, устанавливал новые отношения с миром, сближавшим его со свободной страной, в которую мечтал вернуться. С 1961 года он осторожно ищет путей к исполнению давнего замысла, зародившегося во время бесконечного странствия в столыпинском вагоне, при первом соприкосновении с уголовниками, встреченными в пересыльной тюрьме. «Не забывайте, я по образованию лингвист. Все эти российские правонарушители и преступники, выходцы из низов, говорили на очень живописном языке, в котором полно было забавных и образных выражений, вроде “мне это нужно, как п-де будильник”. Эти выражения меня веселили и восхищали, несмотря на их контекст, и я сразу старался сохранить их в памяти – ведь поначалу немыслимо было записывать и сохранять написанное. Я пользовался приемами мнемотехники, чтобы укрепить память, как укрепляют мускулы. Я был уверен, что когда-нибудь этот материал мне пригодится. Тогда я думал, что составляю словарь гулаговского арго.

Со временем я сообразил, что под лингвистическим аспектом таится множество других проблем, не менее важных, – социальных, исторических, политических. Их суть – это, собственно говоря, условия существования заключенных в рамках системы. Еще позже меня постигло жестокое разочарование в самой системе. Я чувствовал, что заблуждение мое было настолько глубоким и всеобъемлющим, что я обязан предупредить о нем всех, чтобы впредь подобные ошибки не повторялись. Я сохранил кое-какие рисунки и карточки, начатые в Александровске тибетским алфавитом, они ускользнули от обысков и послужили мне опорой, когда я впоследствии работал над своими тремя книгами».

И вот нашелся близкий человек, который убедил Жака взяться за труд, задуманный еще после ареста. Это была Регина Г., которую он встретил у общих друзей. Дочь польских помещиков, ревностная католичка. Когда они познакомились с Жаком, ей было чуть больше двадцати лет. Ему было за пятьдесят. Деда Регины Г. арестовали сразу после вторжения в Польшу Красной армии, 17 сентября, и он исчез. Ее отцу, польскому патриоту, бо́льшую часть войны пришлось скрываться. 9 мая 1945 года, в тот самый день, когда солдаты на улицах праздновали конец войны, а советские войска захватывали территорию страны и подавляли всякую попытку сопротивления, его тоже депортировали. По слухам, его бросили больного и, скорее всего, умирающего, когда состав с заключенными подходил к Новосибирску. Семья не получила ни сообщений о нем, ни извещения о смерти, только слухи.

Регину терзали воспоминания об аресте и депортации отца: перепуганным семьям приказали выстроиться на перроне, в руках у людей запас сухарей – потом всё это конфисковали – и они издали видели шеренгу арестованных, окруженных охранниками с собаками. Отец жестами указывает на арестантов, умирающих от голода. И тогда по подсказке матери маленькая Регина бросается с буханкой хлеба к вагону, к солдату, который хватает у нее хлеб, накалывает на штык и передает отцу. Последнее, что девочка запомнила об отце, не вернувшемся из ГУЛАГа, – то, как он делит драгоценный хлеб с товарищами по несчастью.

Жак вернулся из логова зверя живой, невредимый, ничем не запятнанный, он был счастлив утолить любознательность юной польки и обуревающую ее жажду деятельности. До конца жизни они останутся вместе. Регине посвящены все книги Жака. Когда в марте 2001-го он окажется на грани смерти (в тот раз она его миновала), он пожелает увидеть в последний раз именно Регину и в конце своего долгого земного странствия сочетается с ней узами брака.

Но тогда, на исходе 1961 года, они расстались: Регина уехала учиться в Англию. Они вновь повстречались в Париже в 1964 году, случайно наткнулись друг на друга перед собором Парижской Богоматери, потом виделись в Гренобле и Вене, это была первая поездка Жака на Запад. Оба считали, что отношения между ними давние, прочные и тесные. Регина поначалу не слишком верила, что тема ГУЛАГа заинтересует издателей, но настаивала на том, что главным делом ее жизни стало распространение написанного Жаком и что именно ради этого она осталась в Соединенных Штатах, когда в 1985 году Жак решил окончательно перебраться во Францию. Она активно участвовала в трех главных событиях, призванных познакомить со «Справочником» читателей, – 11 декабря 1987 года в Джорджтаунском университете она будет представлять Жака по случаю выхода «Справочника по ГУЛАГу» в Лондоне и прочтет вступление к книге, затем в 1989 году на книжной ярмарке во Франкфурте, куда пригласят Жака по случаю выхода книги в переводе на английский в издательстве «Парагон», и на конференции в Варшаве в 1992 году, где будет энергично пропагандировать этот труд.

«Сначала я познакомился с мадам Марией, у которой были две дочери, одну из них звали Регина, она изучала английскую литературу в Варшавском университете. Регина никогда не была коммунисткой. Она крепко держалась за католические ценности, это с самой ранней юности придавало ей твердости и отваги. Меня впечатлил ее ум и стойкость духа, и я сблизился с ней и с кругом ее друзей, таких же глубоко порядочных, как она сама».

И вот Жак делает первый шаг, который приведет к созданию его замечательной книги. «Сперва гулаговские выражения мелькали у меня в голове, но как всегда вначале, я еще был в растерянности. А потом в один прекрасный день я купил себе первую пару новых ботинок. Коробку из-под них я сохранил. Я заметил, что размеры коробки позволяют вставить в нее половинку бумажного листа. Таким образом я начал собирать карточки. Когда карточка была исписана, я складывал ее вдвое и клал в коробку. На карточки я заносил всё, что в голову приходило. Скажем, какой-то вид деятельности, известный мне буквально из первых рук, – как это происходило? Какие приказы отдавались? Каким способом можно было что-нибудь скрыть? В тюрьмах строгого режима и предварительного заключения нельзя было иметь нитки. Если нам выдавали нитку, чтобы зашить одежду, мы обязаны были сдать оставшийся кусок вместе с иглой. А если хотели этот обрывок нитки сохранить, надо было его как следует спрятать. Я видел, как очень важный в прошлом человек, бывший генерал, перед обыском обматывал нитку вокруг причинного места. Иногда во время обыска требовали: “Откройте член!”, и я не сразу понимал, что от меня требуется. Тогда надзиратель, сдвинув два пальца и сделав ими движение вперед, показывал, что надо оттянуть крайнюю плоть. По мере того как все эти подробности всплывали в памяти, я их записывал. Хотя некоторые приемы припрятывания я не желал описывать, чтобы не выдавать секретов. (Например, я никогда не расскажу, каким чудом долгие месяцы хранил жестяной ножик размером один сантиметр на три четверти, который сам изготовил из консервной банки и наточил.) Всё прочее вошло в моем справочнике в статью “обыск (шмон)”. Записывал я по мере того как вспоминал, не заботясь о порядке.

Потом пришла очередь статьи “пайка”. Сперва в голову лезли самые расхожие выражения: “священная пайка”, “святой костыль”, “кровным потом заработанная пайка”, “не маленькая пайка губит, а большая”, “бей дневального, пайка найдется”. Днем и ночью я открывал шкаф, доставал коробку и добавлял то слово, то два предложения, то абзац.

Позже я дополнил записи чтением, изучением воспоминаний и свидетельств. Например, для этой статьи пригодилась “Тюремная пайка” Шаламова. А в библиотеке Варшавского университета я обнаружил книгу о царском уставе содержания под стражей. В Советском Союзе этот том был совершенно недоступен, потому что если бы какой-нибудь наглец взялся сравнивать те условия с гулаговскими, он тут же заметил бы, что при царе жилось несравнимо лучше. А в статье “пайка”, там, где упоминается арестантский паек царского времени, сказано: “Арестант царских времен получал единую норму хлеба – 2 фунта (812 г) в сутки, что соответствует почти двум основным суточным нормам советского зэка. Арестанты, занятые тяжелым физическим трудом, получали еще дополнительный фунт или всего 1228,5 грамма, в советских же лагерях самая большая пайка –1200 граммов”[41].

Груда моих карточек росла, и я забеспокоился. Если бы польская милиция наложила на них лапу, меня бы, возможно, не отправили в тюрьму, но рукопись бы наверняка конфисковали. У меня были добрые друзья во французском посольстве. В Польше, в отличие от Советского Союза, можно было общаться с “капиталистами”. Один из них рискнул отправить мои карточки во Францию дипломатической почтой. Карточки были, разумеется, написаны по-русски, ведь основным их материалом был словарь ГУЛАГа, бытующие там выражения, арготизмы. Но мысленно я уже прикидывал, как буду переводить все это на французский – ведь сам я француз. Мой язык – французский. Хотя, конечно, некоторые понятия трудно передать на другом языке: комиссар-следователь – это все-таки не то же самое, что juge d’instruction (судебный следователь), как писали иногда в переводах на французский. Комиссар-следователь (или просто следователь) – это был мент, легавый, он не имел отношения к правосудию, он выслеживал будущего обвиняемого, а потом допрашивал его известными методами и готовил обвинительное заключение. Он не имел ничего общего с судебным следователем. Вспомним историю о слепом и кофе с молоком. Это было всё равно как описывать жизнь на Лазурном берегу для эскимосов: как, к примеру, передать слово “мимоза”? Эскимосы знакомы с некоторыми мхами и лишайниками, но не с мимозой же! Позже с передачей разных терминов мне очень помог мой французский друг юрист Альбер Жоаннон».

Появление карточек, которым суждено в один прекрасный день превратиться в «Справочник по ГУЛАГу», переезд в отдельную однокомнатную квартирку в Варшаве, работа переводчиком – всё это помогло Жаку наладить жизнь в Польше в первые годы. Он вновь увидел старых друзей и родных, он знакомился с новыми людьми, он повстречал Регину – это позволило ему внутренне перестроиться. И наконец, он подал заявление и стал кандидатом в члены компартии Польши.

2. Увидеть Париж

Нам нравится, чтобы о наших хороших поступках знали другие. Прекраснодушные литературные туристы, путешествовавшие на Восток до 1980 года, с упоением пересказывали всем, кто соглашался слушать, то, что поведали им в откровенных разговорах диссиденты. Тем самым они их предавали. Советским людям казалось вполне естественным доверяться иностранцам, которых они считали людьми, не развращенными системой, возводившей доносительство в добродетель. Об этом говорили мне многие гулаговцы. «Справочник по ГУЛАГу» это учел.

Жак Росси

1964 год оказался поворотным для человека, которого в ГУЛАГе называли Жак-француз. В этом году его приняли на работу в Варшавский университет в школу перевода. В справке о работе, выданной 10 ноября 1993 года, указано, что господин Жак Росси, сын Марсина, с 1 сентября 1964 года работал в должности доцента и читал курсы по французскому языку и культуре. Благодаря этой новой работе он сможет в рамках университетского обмена между Францией и Польшей поехать на стажировку в Гренобль. В этом же году польская компартия кончит рассматривать его дело, включающее в себя две фазы его революционной деятельности. Жак вновь станет членом той партии, в которой состоял в молодости, правда, с тех пор эта партия сильно изменилась.

Решение бывшего заключенного вернуться в лоно марксизма-ленинизма выглядит несколько неожиданно; Жак объясняет это стремлением обезопасить себя. «Членство в компартии всегда было для меня не религией, а средством. Вернувшись в польскую компартию, я мог сделать кое-что полезное как для себя, так и для других. Прежде всего я заботился о том, чтобы не навлечь на себя ни малейшего подозрения, которое могло бы помешать работе над “Справочником по ГУЛАГу”. Но потом я подумал, что, если у меня будет больше возможностей, я смогу помогать другим. Что и произошло в 1968 году. В начале 1960 года, сразу после того как я уехал из Советского Союза, я питал такое отвращение к коммунизму, что слышать не мог, когда друзья советовали мне вернуться в партию, где, будучи старым коммунистом, стану пользоваться доверием и окажусь хоть как-то защищен сам да и других смогу поддержать.

А потом в обстановке, отличающейся от российской, мои взгляды изменились. До войны нас было в партии не слишком много. В университете – от силы десяток, а в шестидесятые всех вместе, профессоров и студентов, оказалось чуть не десять тысяч. Отчасти мы очутились в том же положении, что и российские старые большевики в двадцатые годы, те, которые вступили в партию в 1905 году: у нас было что-то вроде закрытого клуба. Разумеется, я был окружен своего рода ореолом. Пионер польского коммунизма, долгое время – узник ГУЛАГа, пожелавший после освобождения вернуться в партию, пользовался нешуточным уважением, причем годы, проведенные в заключении, внушали больше доверия, чем политическая карьера. В Советском Союзе, наоборот, впечатление от ХХ cъезда быстро изгладилось и реабилитированные держались в стороне. Но Польша была гораздо либеральнее, и в польских энциклопедиях упоминались даже имена тех, кто так и не был реабилитирован.

В польской компартии во все времена имелись две тенденции, спорившие друг с другом: их представляли интернационалисты и партизаны. Интернационалисты, среди которых было много евреев, были коммунистами с довоенным стажем, верные идеалам Коминтерна; в большинстве они покинули Польшу на время войны из-за расовых преследований. Партизаны были националистами, они в войну участвовали в Сопротивлении. Разумеется, я, старый коминтерновец с лагерным прошлым, склонялся к первым. После шестьдесят восьмого года все разительно изменилось…».

Добавим, что для того, чтобы найти работу, особенно преподавательскую, Жаку пришлось подтвердить дипломы, которые он получал под разными именами. А для этого необходимо было доказать, что до войны он состоял в компартии, после чего он попросил о выдаче нового, послевоенного членского билета.

Случилось так, что министр высшего образования тоже был коммунистом с довоенных лет. Ему удалось добиться, чтобы в Москве в архивах среди прочих документов отыскали дипломы, которые молодой Жак получал под вымышленными именами, и прислали их ему с указанием имени, которое он носил теперь. «Министр совершенно не был в этом заинтересован лично. Он помог мне просто потому, что я был старым членом польской компартии и он видел во мне жертву сталинизма (я-то так не считал). Вот он и сделал доброе дело – добыл эти дипломы для товарища, который пострадал и теперь не мог найти работу, потому что, состоя на службе партии, получил их в свое время на другое имя. Я замечал, что среди этих людей, которые в молодости были идеалистами, а потом с головы до ног замарали себя малоаппетитными делами, многие радовались случаю сделать доброе дело и проявить каплю гуманности».

Так Жак смог получить работу в Варшавском университете. «Я вел довольно простые занятия по французской цивилизации. Этот курс, рассчитанный на год, должен был привить переводчикам, изучавшим только язык, понятие о французской культуре. Если они переводили текст, в котором фигурировало слово “шаролезская порода”, нужно было, чтобы они понимали, что речь о быках. Переводя выражение “удар Жарнака”, они должны были знать не столько географию, сколько историю – ведь на самом деле это выражение означает вероломный поступок в самом широком смысле. И так далее… По партийной линии я отвечал за немногочисленную партийную организацию школы перевода. Мы занимались только внутришкольными проблемами и ничем больше». Все это время Жак обрастал новыми друзьями. Например, Ульдерико де Сильвестри, молодой студент из Колумбии, тогда он учился в Варшавском университете и был женат на польке, а позже тоже переехал в Париж и остался одним из ближайших друзей Жака.

В 1964 году Жак делает первый шаг к осуществлению мечты, которую вынашивал больше двадцати лет, – вернуться во Францию. «Сперва я помалкивал о том, что хочу уехать из Польши. Это желание поддерживало во мне волю к жизни, но я его скрывал. Как всегда, мой расчет был на терпение. Во всяком случае, так у меня бывало с большими замыслами, потому что в повседневной жизни я легко раздражался. Когда меня взяли на работу в университет, мне дали стажировку на пятнадцать дней в Гренобле и визу на тридцать дней. Поэтому я смог половину времени провести в Париже; я остановился у друзей моих польских друзей и занялся поисками родных. Почему я не попытался попросить во Франции политического убежища? По той же причине, по какой несколькими годами раньше не стал об этом просить в московском посольстве. Я не хотел выглядеть как человек, который сам себе вырыл яму. Пока у меня все было хорошо, я чувствовал себя героем, борющимся с капитализмом. И теперь, когда я влип, мне неловко было просить помощи у этого самого капитализма; ведь взгляды мои изменились! Я наконец понял, что капитализм, по-прежнему, на мой нынешний взгляд, далекий от совершенства, всё же бесконечно гуманнее, чем наш прекрасный и возвышенный замысел, логически приводящий к той системе, которую на своей шкуре в течение многих лет изучали я и тысячи моих товарищей. Я надеялся, что найду родню во Франции и вновь стану французским гражданином: в этом случае я не окажусь ярмом на шее у этого самого капитализма, который так стремился разрушить!»

На этот раз Жаку не удалось разыскать родственников, но позже кровную родню заменили ему такие исключительные люди, как его друг Альбер, переводчицы и сотрудницы, основательница фонда «Друзья Жака Росси». А в дальнейшем друзья и знакомые из французского посольства в Польше сумеют разыскать в архивах актов гражданского состояния выписку из свидетельства о рождении матери Жака. Тогда и выяснится, к его удивлению, что его мама, родившаяся в Бур-ан-Брессе, была дочерью ремесленника и выросла в куда более скромной среде, чем та, где Жак жил с ней в детстве. Кроме того, он узнает, что единственная сестра его матери незадолго до войны уехала в Аргентину, чтобы преподавать там французский. Но семейные разыскания отступили на второй план: главное – это потрясение от первой встречи с Францией после тридцати лет отсутствия, да еще какого!

«Мне просто не верилось! Всё время мне представлялось, что какие-нибудь препятствия не дадут мне добраться до цели назначения. Я сжался в комок в кресле польского самолета Варшава – Париж. Мой сосед, молодой человек лет тридцати, смотрел на меня с некоторой снисходительностью: ведь мне было уже за пятьдесят и я был не похож на важную персону. Он повернулся ко мне и спросил, в первый ли раз я лечу во Францию. Я ответил, что уже бывал там, но очень давно. Он поинтересовался, когда именно.

– Лет тридцать тому назад.

– Ну, вы не узнаете Францию! Я летаю туда регулярно раз в полгода и каждый раз вижу, как она меняется.

Он хотел, чтобы я почувствовал, какая он важная шишка. Для поляка летать дважды в год во Францию было необычно. Возможно, это был секретный агент. Хотя это мог быть инженер, путешествующий в рамках промышленного контракта, или ученый, направляющийся на конгресс. Так или иначе, он дал мне понять, что знает Францию как свои пять пальцев, а я принял это смиренно».

На пересадке в Цюрихе Жак вышел из самолета размять ноги. У него была с собой французская мелочь, подарок польских друзей, которые в последний раз были во Франции в 1940 году. На прилавке он заметил какие-то лакомства, какие-то газеты свободного мира… «Монд». «Я знал, что здесь принимают французские франки. Я достал горсть мелочи.

– Месье, это же сантимы!

Мне было очень стыдно за свое невежество и бедность, я долго извинялся. Я был совершенно сбит с толку. А потом я вернулся в самолет и каждую секунду ждал объявления по громкоговорителю: “Месье Росси, просим вас подойти к контролю”… Но нет, самолет, вопреки моим опасениям, летел вперед.

Наконец он приземлился на посадочной полосе аэропорта Бурже, и я, Жак Росси, не сгинувший в Сибири, ощутил под ногами французскую землю.

Проходя через контроль, я имел дело с двумя полицейскими, один из них был белый, другой чернокожий, они болтали между собой и не обратили на меня никакого внимания, чему я был рад, тем более что их дружелюбная болтовня соответствовала моим убеждениям о равенстве рас. Один из них привычным жестом взял мой паспорт, скользнул по нему взглядом и проштамповал без малейших колебаний. Я в себя не мог прийти от изумления. Когда я в последний раз пересекал границу, советские таможенники живого места на мне не оставили. А здесь они совершенно не заинтересовались выходцем из ГУЛАГа, из коммунистического мира. Нисколько не заинтересовались!»

Жак не помнил, как прошел таможню. Очутившись в столице, он легко нашел метро. Он поехал прямо по адресу, который ему дали в Варшаве, – там, у моста Альма, жил один поляк, перебравшийся во Францию после Второй мировой войны; Жака встретили без восторга, но всё же налили ему чаю. Дом из тесаного камня выглядит шикарно, лифт фирмы Ру-Комбалюзье напомнил ему времена его молодости. Жак восхитился парадной, которую консьержка вычистила до блеска, мраморной лестницей, красным ковром. А потом отправился осваивать город своего детства: «Я шагал по улицам как сумасшедший. Я потерял голову. Я никогда не был пьян, но думаю, что мое состояние в первые часы во Франции иначе как опьянением не назовешь. Я ходил и ходил без конца, ведь город можно освоить, только меряя его ногами. В какой-то момент я поравнялся с Лионским вокзалом. Пошел дальше – и увидел фасад, которого не узнал. Это была ратуша, но, отчищенная от грязи и копоти, она была неузнаваема.

На улице позади ратуши я спросил у коммерсанта, стоявшего на пороге своего магазинчика, как пройти на улицу Риволи, которую не мог отыскать. Он очень вежливо ответил:

– Конечно, если живешь в провинции, все эти подробности забываются…

И я понял, что он принял меня за немолодого провинциала, приехавшего в город из родного угла впервые за долгое время. И меня бесконечно тронуло, что он составил себе обо мне такое представление. Он словно протянул мне руку и помог сделать шаг, который нас еще разделял. Словно помог мне освоиться на родине!»

Итак, перед Жаком и вокруг него лежала легендарная страна, ради которой он выживал в концлагере на Крайнем Севере; в этой стране люди спешили по своим делам, прогуливались, словно так и надо. «И в самом деле, так и надо! Всем этим людям наплевать на то, что со мной случилось, что случилось с миллионами других. Позже я убедился, что страдания этих миллионов и впрямь не имели для здешних людей никакого значения. Это было почти утешительно. Ведь иногда так погружаешься в какое-нибудь горе, что сам себе в этом океане отчаяния представляешься ничтожной песчинкой и думаешь – на твои плечи легло все страдание в мире. Но в ГУЛАГе были люди, которым пришлось тяжелее, чем мне, а во Франции я обнаружил, что в мире немало людей счастливых, даже не догадывающихся о том, что такое горе».

После свидания с Парижем, которое его потрясло, Жак уехал на стажировку в Гренобль. Там он остановился у одного местного жителя, с ним вместе жили преподаватель французского и студенты, приехавшие из Дании. В Гренобле он получил письмо от очень давнего друга по ГУЛАГу, австрийца Ганса. «Я полагаю, что мой гренобльский адрес он раздобыл у того самого Адама, с которым тоже был знаком. Я потерял его из виду много лет назад. Мы были вместе в Норильске до сорок седьмого года. В то время вопросов друг другу не задавали. Но я понял, что он тоже был патриотом и коммунистом. Он прекрасно умел готовить и ухитрялся меня подкормить, когда после рабочего дня я полумертвый оказывался в его бараке. По профессии он был инженер-электронщик и, конечно, замечательно разбирался в радиотехнике. Ганс кое-как говорил по-русски и поскольку занимал довольно важную должность в Коминтерне (он был немного старше меня), то до ГУЛАГа часто наезжал в Москву.

Его не послали на особо тяжкие работы, вместо этого он в составе бригады занимался ремонтом техники в небольшой мастерской, куда ему кроме всего прочего приносили радиоприемники из внешнего мира, так что он мог слушать запрещенные передачи из-за границы. Когда в сорок первом году Гитлер напал на СССР, Ганс делился со мной новостями, и мы с ним в то время знали больше, чем генерал, управлявший лагерем. Затем ему, как мне, сфабриковали новое дело, и он снова сел на десять лет. В сорок седьмом Ганса освободили благодаря усилиям его жены, которую не депортировали, а только сослали с дочерью в Казахстан, и в конце концов они очутились вместе в Вене. Еще в ГУЛАГе ему удавалось поддерживать с ней переписку, потому что ее письма приходили с советской территории, и он часто давал их мне прочесть. Трудно представить себе, какими глотками чистого воздуха были для нас эти письма с воли. И вот Ганс написал мне из Австрии и предложил на обратном пути в Польшу заехать в Вену».

Для Жака это было как нельзя более кстати, и несмотря на сомнения поляков, ему удалось на обратном пути заехать в Австрию. В Вене его встретил Ганс – друг остался всё тот же, с гривой курчавых волос, теперь поседевших, с тонкими чертами лица, а его жена, по-прежнему страстная коммунистка, ждала их в БМВ. «Эрна, его супруга, была сестрой генерального секретаря австрийской компартии – поэтому и сама располагала некоторыми возможностями. В смысле идеологии она была непоколебима. Однажды я привез в Вену книгу Солженицына, и она мне сухо сказала:

– Такую литературу я в руки не беру.

Но в наши разговоры она не вмешивалась. Я сразу понял, что имею дело с фанатичкой, которая никогда не откажется от своей веры. Я ни на чем и не настаивал. Между прочим, Ганс не признался мне, что он и сам стал членом центрального комитета австрийской компартии. Я с удивлением узнал об этом позже, поскольку при нашей встрече понял так, что он разделяет мои взгляды на марксизм-ленинизм – а он меня не стал разубеждать».

Благодаря возобновлению этой дружбы Жак получил возможность наезжать в Западную Европу и регулярно бывать во Франции. Ганс каждый раз высылал ему билет и приглашение то на два, то на три месяца, сопровождая его обязательством заботиться о нуждах гостя. Благодаря этой поддержке Жак по рекомендации университета (который тем самым избавлялся от хлопот, связанных с его поездками) получил от польских властей паспорт с разрешением на многоразовые поездки по всей Европе. Приехав в Вену, он покупал билет во Францию и обратно.

Вначале, думая, как подготовиться к созданию «Справочника», Жак решил писать диссертацию. Он рассчитывал предложить тему по «гулагологии», но такой специальности не существует. Он предлагает другую тему, более уклончивую: «Положение политического заключенного при якобинской диктатуре с 1792 по 1794 год», и ее утверждают. «Мне удалось проанализировать в национальных архивах положение арестантов во время Великой французской революции; я изучил почти все парижские тюрьмы, выяснил всё вплоть до того, как звали тюремных привратников. Я сравнил собранный материал с тем, что знал из первых рук, и пришел к выводу, что лучше было быть заключенным во время якобинского террора, чем во время коммунистического. Решение о казнях, например, принималось не полицией, как в СССР». Жак не дописал диссертации, но она послужила ему предварительным исследованием, готовившим его к другому труду, который был дорог его сердцу и уму. Но он опубликовал на польском языке в журнале «Mawia Wieki» («Столетия разговаривают») две статьи о Французской революции и Парижской коммуне[42].

Тем временем во Франции у него произошла другая счастливая встреча – с Альбером Жоанноном. «Поначалу я уезжал из Польши на свой страх и риск по приглашениям Ганса. Нужно было получать французскую визу, а в Париже искать пристанища, всегда временного и ненадежного, или у друзей, или в каморке для прислуги. Из года в год я искал, где бы мне остановиться, и однажды мне дали адрес польского студента, чья сестра была замужем за французом откуда-то с юга. Совершенно случайно, пока я говорил с этим поляком, нельзя ли остановиться у него в будущем году, к нему зашел повидаться его зять, приехавший с юга. Между нами завязался разговор, я рассказал ему свою историю, он заинтересовался и пригласил меня в гости к себе на виноградники. У него в доме я познакомился со старшей дочерью Альбера Жоаннона, и она тут же сообразила, что мы с ее отцом поймем друг друга – он отсидел пять лет в Офлаге, немецком лагере для военнопленных».

Жак и Альбер крепко подружились; отныне Жак каждое лето проводил недели три в марсельской квартире своего друга или на его винограднике в департаменте Вар. «Альбер был невероятно великодушным человеком и обладал поразительной широтой взглядов. В первые же дни войны, совсем молодым офицером, он попал в плен и многому научился в своем ГУЛАГе, потому что заключенные Офлага придумали организовать в лагере что-то вроде университета. По натуре он был любознателен, по убеждениям искренний гуманист и католик, глубоко порядочный. Весь день я работал над моими листками, а потом, после обеда, во время которого мы беседовали о том о сем с его женой, мы с ним шли в кафе и вели долгие разговоры. По образованию он был юрист, а я работал над составлением “Cправочника по ГУЛАГу” на французском языке, поэтому я советовался с ним о переводе юридических формул на французский. В пятницу вечером Альбер с женой загружали машину и в последнюю минуту звали меня. Я присоединялся к ним со своими папками и пишущей машинкой, которую они мне дали напрокат. До их загородного дома было километров семьдесят. Гостеприимство этой семьи не иссякало долгие годы. Они получали дипломатической почтой пакеты с карточками, содержавшими подготовительные материалы к “Справочнику”, мне отвели комнату, где лежали мои бумаги и никто их не трогал. Мне предоставляли кров и освещение, меня кормили и обстирывали, я у них как сыр в масле катался».

Так, на цыпочках, через приоткрывшиеся границы проскользнул Жак к себе на родину и стал готовить «Справочник по ГУЛАГу» и «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!» – трудолюбивый муравей, накапливающий карточки по коммунизму и совершающий набеги на некоммунистический мир, прежде чем уехать туда навсегда. Тем временем история опять совершала поворот. Те, кого в польской компартии именовали «коммунистами», наиболее близкие Жаку по духу, оказались отстранены. После волнений в Польше в марте 1968 года Жаку удалось помочь кое-кому из студентов, которым грозило изгнание из университета за подрывную деятельность. Но он сознавал свое бессилие и решил выйти из компартии. Официальным оправданием ему служили возраст и испытания, перенесенные в ГУЛАГе. Теперь, когда карточки хранились в безопасном месте у Альбера, он уже ничего не опасался со стороны польских коммунистов. Жак смотрел вперед: 30 сентября 1977 года он выйдет на пенсию, уйдет из университета и по приглашению Мисао поедет на год в Токио. Регина тоже собиралась уехать из Польши: она решила отправиться в Соединенные Штаты и писать диссертацию по английской литературе в университете штата Алабама.

На сей раз двери свободного мира распахнулись перед этим семидесятилетним человеком, у которого было еще много планов в жизни: ему предстояло заплатить долги – долг свидетельства и долг благодарности. В 1926 году он вступил в компартию Польши, в 1978 году уехал из коммунистической Польши. Жак еще ненадолго заехал туда между Японией и Америкой, но больше уже ни разу не побывал там, пока в Польше не рухнул коммунистический режим, а сам он не стал наконец французским гражданином, о чем так долго мечтал.

3. Жизнь после коммунизма

В начале жизни я был страстным борцом, под конец очутился во французском пригороде, в «социальном» жилье, но я ни о чем не жалею. Превратности этого долгого пути помогли мне распознать грандиозное социальное и политическое мошенничество, а ведь целью моей всегда были поиски справедливости и правды. Комфорта я не искал.

Жак Росси

Когда Жак постучался в дверь моего кабинета в Джорджтаунском университете в тот ноябрьский день 1982 года, он уже лет шесть как уехал из Польши. Сбежав от коммунистов, этот польский пенсионер сперва провел год в гостях у своего названого брата Мисао, его жены и двух дочек. «Хамако, жена Мисао, знала немного по-китайски. Манани было двадцать лет, Кулике[43] пятнадцать. Кулика водила меня по городу, где легко заблудиться, не зная японского. Она неплохо болтала по-английски и каждый раз, когда мы натыкались на “Макдональдс”, кричала: “Дядя Жак! Дядя Жак!”, – думая, что это меня обрадует. Мне нравилось дома у моего друга, я был в восторге от царящей в нем изысканной вежливости, доброты, изумительной чистоты».

Когда год подошел к концу, Жак решил откликнуться на приглашение Евы, его бывшей польской студентки и подруги Регины, которая жила с мужем в Нью-Йорке, где они успешно торговали предметами искусства. Но сперва он на две недели заглянул в Польшу. «Шел 1980 год, это был расцвет “Солидарности”. Мне повезло, что я сумел опять уехать, потому что через несколько недель после моего отъезда генерал Ярузельский объявил военное положение и границы были закрыты. Я передал мою квартирку друзьям, молодой супружеской паре, которым не удавалось найти жилье… Оставил им и мой драгоценный самаркандский ковер. Я отправился к Еве в Нью-Йорк, пробыл там три месяца, а потом в окрестностях Вашингтона нашел старого американского друга, с которым познакомился в 1976 году в Москве, его звали Джек Платт».

Жак какое-то время прожил у Джека Платта; именно у него он встретился с отцом Брэдли, иезуитом и деканом Джорджтаунского университета, который проникся симпатией и к Жаку, и к его замыслу и пригласил его в свой университет. Там Жаку отвели кабинет в библиотеке – подобные кабинеты выделяли некоторым профессорам. Такие крошечные кабинетики называются carrel, это, в сущности, просто отсеки для индивидуальной работы, куда помещается только письменный столик, и они настолько похожи были на тюремные камеры, что всякий раз, когда я заглядывала к Жаку, он, размахивая у меня под носом маленьким ключиком, встречал меня одними и теми же словами:

– Видишь, здесь как в ГУЛАГе, но у меня есть ключ!

По рекомендации Джека Платта Жак получил от университета исследовательскую стипендию, предназначенную для помощи преследуемым членам «Солидарности». Кроме того, ему оказали поддержку польское общество ветеранов Второй мировой войны и Институт Пилсудского в Нью-Йорке. А еще Жак читал курс по советской истории. Скромные поступления давали ему возможность платить за жилье и как-то питаться.

Все эти годы, пока продолжались его странствия по планете, он возил с собой карточки, одержимый стремлением закончить «Справочник». Но чем ближе его труд был к завершению и публикации, тем яснее он сознавал, что для коммунистического мира его книга – преступление. Ведь бывших гулаговцев под страхом нового приговора заставляли дать обязательство не разглашать их лагерного и тюремного опыта! В первый раз его просроченный паспорт продлили в польском посольстве в Вашингтоне. «Я заполнил несколько формуляров, привел доказательства своих связей с университетом, а потом мне дали подписать чистый лист бумаги, и какой-то бюрократ, уже не помню, кто именно, с раздражением мне бросил:

– Вы что, не боитесь, что я на вас донесу?»

Жак на это ничего не ответил, но когда срок годности паспорта опять истек, уже не обратился за новым продлением. Теперь он оказался в Америке «нелегальным эмигрантом», собирающимся опубликовать книгу, направленную против марксизма-ленинизма и против коммунистической системы. В 1984 году его настигает горестная весть: умер его марсельский друг Альбер Жоаннон.

«Задолго до смерти он мне сказал:

– Я еще работаю. Ты тоже. Когда твои разъезды закончатся, приезжай ко мне и живи с нами. У нас для тебя всегда найдется комната.

Я знал, что он говорил об этом с женой. И радовался, представляя себе, что когда-нибудь так и будет».

В 1985 году, когда мы с Жаком познакомились, ему было семьдесят шесть лет и он вновь оказался на распутье. В апреле в Джорджтаунском университете он завершил первую редакцию «Справочника». Ее принял к публикации лондонский издатель; на русском языке ей предстояло увидеть свет двумя годами позже. Джорджтаунский университет подал ходатайство о предоставлении ему политического убежища в Соединенных Штатах, и тут Жак получил письмо от Пьера Жоаннона, сына Альбера. Верный памяти отца, Пьер желал исполнить его желание и приглашал Жака приехать к нему и поселиться в департаменте Дром с его семьей и детьми. Жак недолго колебался между Америкой и Францией. Он выбрал родину своей матери и на основе приглашения Пьера попросил во Франции визу и вид на жительство; его просьба была удовлетворена. Он прибыл во Францию 25 мая, отослав рукопись лондонскому издателю. Так исполнились три заветных желания, одушевлявших всю взрослую жизнь Жака, – выбраться из ГУЛАГа, довести до конца «Справочник» и окончательно вернуться во Францию. Остается еще опубликовать «Справочник» на французском и вновь получить французское гражданство, но это пустяки по сравнению с тем, что уже достигнуто. Однако пройдет еще добрых пятнадцать лет, прежде чем книги Жака получат во Франции признание читающей публики.

Когда он вернулся во Францию, на платформе вокзала в Монпелье его встречали трое детей Пьера с плакатиком «Добро пожаловать». Он поселился в их прекрасном каменном доме, перестроенном из старинного амбара; здесь было много просторных удобных комнат. «Пейзаж вокруг дома напоминал те, что мы видим на заднем плане портретов итальянского Возрождения. Тот же свет, те же оттенки цвета. Моя комната выходила на запад, и мне это нравилось, потому что со времен Советского Союза я всегда поглядывал в эту сторону. Теперь я живу в Монтрёе, на востоке Парижа, это немного ближе к России, но не слишком!»

Жак тем не менее всегда стремился в столицу, там у него наладились связи с издателями и всё больше людей интересовались его работой. «У меня установился контакт с Домом наук о человеке благодаря президенту Польской академии наук, который во время научной командировки в Вашингтон навещал меня в моем кабинетике. Этот президент, выбранный, а не назначенный, серьезный и авторитетный медиевист, никогда не был в коммунистической партии. Я принес ему три тома рукописи “Справочника по ГУЛАГу” на русском языке, и он приходил ко мне в мою каморку вернуть их из рук в руки. Этот замечательный человек очень помог в поиске источников и познакомил меня с несколькими французскими издателями. Но тогда эти знакомства ни к чему не привели».

На родине, куда Жак так рвался, он уткнулся в стену непонимания. Французские издатели, если и проявляли какой-то интерес к его труду, ужасались самой идее возврата к традиционному антикоммунизму. «Ведь это льет воду на мельницу врага». Эпоха, предшествовавшая падению Берлинской стены и распаду советской империи, была еще отмечена следами холодной войны. Любая форма радикального антикоммунизма казалась подозрительной, даром что среда парижских интеллектуалов более или менее благожелательно встретила книги Солженицына, из которых «новые философы» пытались извлечь какие-то уроки, не всегда приемлемые для старшего поколения. Причем в это же время активизировались крайне правые, что не могло не беспокоить.

В 1987 году Мари-Сесиль Антонелли, французская студентка, с которой Жак познакомился в Джорджтаунском университете, создает в Париже «Ассоциацию друзей Жака Росси»; в последующие годы цель этой организации – распространять труды Жака, информировать о его деятельности – будет воплощаться в жизнь. Пока Жак и его друзья пытались убедить парижских издателей, книга вышла в Лондоне на русском языке[44], а два года спустя в Нью-Йорке в переводе на английский[45]. В конце октября 1989 года член общества «Мемориал» Леонид Трус в «Вестнике Академии наук» (Сибирское отделение РАН) обрушивается на российскую бюрократию, изобретающую предлоги для того, чтобы не допустить издания книги в СССР. Он настаивает, что эта книга по важности не уступает «Архипелагу ГУЛАГ», и призывает изыскать средства на ее публикацию. И действительно, в 1991 году, после падения советской империи, в Москве публикуется вторая, дополненная версия «Справочника» на русском языке, и это, быть может, самая большая победа человека, пережившего сибирские лагеря. В сентябре 1996 года «Справочник» опубликовали в токийском издательстве «Кэйдаго» в Японии. Тем временем книгу уже переводят на французский Софи Бенеш и Вероника Патт для парижского издательства «Шерш Миди», и в 1997 году она выходит в свет (после неудачной попытки опубликовать ее в швейцарском издательстве «Нуар сюр Блан»). В этом самом году в издательском доме «Лаффон» издана «Черная книга коммунизма», а незадолго до того в том же издательстве – эссе Франсуа Фюре «Прошлое одной иллюзии». В 1999 году появится перевод «Справочника» на чешский язык.

В 1990 году книге Жака Росси посвящает статью Жан-Луи Панне[46], а в 1992-м директор Института социальной истории Бориса Суварина Пьер Ригуло отмечает «великую эрудицию», которой проникнут этот труд[47]. А русский перевод вызвал к жизни множество откликов в России и Восточной Европе. Вот, например: «Ролан Барт провозгласил смерть автора в литературе. Под пером Жака Росси автор воскресает в заведомо безличном справочном жанре (словно человеческое лицо просвечивает в окне с намордником)»[48]. Или вот: «В этой энциклопедии Росси с точностью хирурга исследует анатомию мира концлагерей, всей советской системы и демонстрирует нам внутренности этой империи»[49].

А вот еще: «В первую очередь, конечно, справочник как таковой. Сумма сведений о фактах и явлениях ГУЛАГа, описание бытовых реалий и вещественного мира, составляющих жизнь в заключении. ‹…› Но книга Жака Росси еще и путеводитель по истории и географии ГУЛАГа. ‹…› Кроме того, “Справочник по ГУЛАГу” оказывается еще и словарем языка заключенных, пособием по изучению живой речи ГУЛАГа. ‹…› Итак, по справедливости “Справочник по ГУЛАГу” следует считать энциклопедией тюремно-лагерной жизни. В сравнительно небольшой по объему книге – жизнь ГУЛАГа, его история, язык, быт, нравы. ‹…› Одно из главных достоинств книги Жака Росси – она с интересом читается. Происходит это, конечно, потому, что за строгим языком, научным подходом скрыто свидетельство не сломленного заключением очевидца, выносящего приговор всей системе, породившей ГУЛАГ. Труд Жака Росси – это не только книга о ГУЛАГе. Это история террора, развязанного советской властью с момента ее зарождения, десятилетиями совершающей преступления против человечества»[50].

Далее, в девяностые годы, Жак Росси неизменно пользовался высокой репутацией среди российских исследователей: «Для изучения лагерной “этнографии” бесценными источниками останутся, бесспорно, и “Архипелаг ГУЛАГ” Александра Солженицына (1973), и “Справочник по ГУЛАГу” Жака Росси (Лондон, 1987, Москва, 1991)»[51], – читаем в предисловии к справочнику «Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960».

За два года до того, в 1995 году, после выхода в свет в издательстве «Эликиа» томика «Фрагменты жизни, двадцать лет в советских лагерях», собрания коротких новелл на французском языке, которые Жак Росси написал в соавторстве с Софи Бенеш[52], на эту книгу отозвались историк Никола Верт в «Кензен литерер», Брюно де Кессоль в «Ревю де дё монд» и Николь Занд в «Монд». По случаю этой публикации Лаура Адлер пригласила Жака на телевизионную передачу «Полуночный круг»; передача была посвящена теме «Архивы шпионажа». Эти короткие рассказы, вначале озаглавленные «Моментальные снимки ГУЛАГа», Жак стал писать в 1985 году, когда закончил «Справочник», с помощью одной из двух переводчиц этого труда. Уже в послесловии к «Фрагментам» в издании 1985 года было сказано:

Дорогой читатель!

Осколки жизней, с которыми вы познакомились, – это еще и сцены безграничной трагедии, свидетелем которой я был.

Давно уже я ждал этого свидания с французскими читателями. Если я пережил больше двадцати лет тяжелых испытаний, то этим я обязан, в частности, яростному желанию в один прекрасный день вернуться во Францию и рассказать, что я видел и чему научился в ГУЛАГе. ‹…›

В 1985 году, когда я наконец вернулся в страну своих предков и после многочисленных передряг поселился в ней навсегда, я с удивлением обнаружил, что мое свидетельство очень мало кого интересует. Более того, многих раздражает. «Лишь бы этим не воспользовались правые!» – тревожились одни. «Неприлично разоблачать СССР, который внес такой вклад в победу над фашизмом!» – еще больше усердствовали другие, упорно не желая вспомнить то, что критические умы давно подозревали: если СССР и помог освободить Европу, то не по доброй воле.

Я чуть не отказался от мысли быть услышанным. Вплоть до того дня, когда Жан-Мишель Маркебиль предложил мне напечатать некоторые рассказы, позднее составившие этот сборник.

Семьдесят лет назад я всей душой и телом отдался коммунистическому движению, искренне уверенный в том, что защищаю дело социальной справедливости, которой и поныне остаюсь привержен. Найдем отвагу признать: я заблуждался. И мой долг – предостеречь всех честных людей:

«Внимание! Не становитесь на этот путь, который неизбежно приводит к катастрофе – экономической, социальной, политической, культурной, экологической…».

Но, может быть, без гулаговского опыта мне и самому было бы трудно понять это предостережение[53].

«Главная тема “Фрагментов”, – пишет Никола Верт, – это выживание человека в предельных условиях, в мире одновременно непонятном и абсолютно жестоком, где каждый – потенциальный враг. Homo homini lupus est. Но в отличие от рассказов Шаламова, для которого “лагерный опыт – целиком отрицательный”, “человек становится только хуже”, фрагменты жизни, которые приоткрыл нам Жак Росси, – это уроки жизни, а не смерти»[54]. А Николь Занд вторит: «Сборник коротких новелл, пять десятков набросков, быстрых, подчас разъедающих душу, как серная кислота, вид советской системы изнутри, – это результат пережитого опыта, напрямую обличающий нелепые на первый взгляд логические построения, разрушавшие человеческие жизни»[55]. В 1997 году «Фрагменты жизни» были изданы также в Японии, в Иокогаме.

В 1985 году Жак поселился у сына Альбера, и до 1987-го, когда был опубликован «Справочник по ГУЛАГу», ведет кочевую жизнь, ездит по Франции, как когда-то ездил по всему свету, ищет настоящую дорогу домой и настоящий дом. Несколько месяцев провел в департаменте Дром, потом около года – в Марселе, в комнате рядом с квартирой Жанны Жоаннон, вдовы Альбера. Осенью 1987 года благодаря усилиям Международной амнистии, в частности Лиз Вейль, он въезжает в комнатку на улице Эдгара По, в XIX парижском округе. И только в ноябре 1988 года поселяется в «собственной» квартире в муниципальном доме, расположенном на авеню Сопротивления в Монтрёе, на станции метро Круа-де-Шаво, сразу после станции Робеспьера – это один из «красных» пригородов Парижа, где во главе городского самоуправления стоят коммунисты. «Авеню Сопротивления! Я чрезвычайно горжусь своим адресом. Итак, я переехал!» Его соседями оказались супруги Рабо, которые с самого начала не упускают случая помочь, приносят покупки, когда ему трудно ходить.

Уже в Монтрёе Жак получил сообщение, что ему возвращено французское гражданство благодаря друзьям из Международной амнистии, ходатайствовавшим за него перед властями. «Я представил только выписку из свидетельства о рождении моей матери, которая родилась в Бур-ан-Брессе, и свое свидетельство о рождении. Это было совсем просто. Я сын своей мамы, и мама для меня очень важный человек. Она была француженка. Следовательно, я тоже француз… Это она заложила во мне моральные устои, которые я сохранил несмотря на обстоятельства. Они помогали мне держаться… И вот я стал ждать и в один прекрасный день получил официальное письмо, в котором меня пригласили прийти за удостоверением личности. Как я был горд! Я достиг цели. Когда я жил в норильской тьме, одна заключенная злобно сказала мне: “Не видать тебе Франции как своих ушей!” Какая удача, что она ошиблась!» Постановление о натурализации датировано 9 августа 1990 года. В новом свидетельстве о рождении, которое выдали Жаку, была указана его первая, польская фамилия. В пометке на полях приводится разрешение польских властей на перемену имени, о котором уже упоминалось: согласно постановлению от 26 февраля 1991 года, дополняющему предыдущее, ему разрешено именоваться Жаком Росси, и его имя приобретает французскую форму Жак-Франсуа.

«В первый же раз, когда были выборы, я голосовал, причем не без удовольствия. Я продолжаю пользоваться своими гражданскими правами, хоть и понимаю, что демократия, как сказал Черчилль, – наихудшая форма правления, если не считать всех остальных. Сегодня мне девяносто. Я много на себя брал, много боролся. Я прошел через изрядные испытания. И по-прежнему думаю, что сражаться надо, хотя сам уже не гожусь для борьбы».

Человек, «прошедший через изрядные испытания», в 1999 году смотрит на общество баловней судьбы критическим взглядом: иногда оно его забавляет, иногда приводит в отчаяние. Сам он благодарен государству за то, что имеет право на минимальное пособие по старости и субсидированное жилье. Сверх того, он получает весьма скромную пенсию из Польши. Авторское право на книги его не обогатило, он запрашивает весьма умеренное вознаграждение за лекции и выступления в университетах, лицеях и других местах – если приглашающая сторона в силах ему заплатить. Если нет, он просит только оплатить ему билет на поезд вторым классом. Библиотекари из Бреста захотели сложиться, чтобы купить ему билет первым классом, но Жак отказался наотрез. Всё как в молодости: он не ест этой икры!

После того как в 1987 году в Лондоне был опубликован «Справочник», наступило время поминовения. Жак, один из главных свидетелей, одаренный исключительной памятью, незаменим там, где люди собираются в память о погибших, и средства массовой информации распространяют такие собрания всё шире. К этому времени относится попытка Горбачева очеловечить советский режим, и Жак с удивлением начинает получать статьи из России, где упоминается его «Справочник». В апреле 1992 года его приглашают участвовать в первой международной конференции, которую организовали в Варшаве общества «Мемориал», возникшие тем временем в России и других бывших союзных республиках, совместно с польскими организациями. «Настоящим событием стало появление Льва Копелева ‹…› и Жака Росси», – отмечает журналист в «Русской мысли» от 1 мая 1992 года.

Итак, 19–21 мая 1992 года в Москве состоялась 1-я международная конференция «Сопротивление в ГУЛАГе», ее организовало историко-литературное общество «Возвращение», основанное в 1989 году Семеном Самуиловичем Виленским, диссидентом, поэтом, мемуаристом и издателем, с целью помочь бывшим узникам вернуться к активной общественной и интеллектуальной жизни. Впервые с 1961 года Жак возвращался в Москву: «В аэропорту меня встретила с цветами Людмила Сергеевна Новикова, секретарь “Возвращения”, которой тоже досталось от советского режима – ее отца посадили, когда она была совсем маленькой, – и еще двумя членами общества. Я не мог опомниться от изумления. Они были на машине, их поддерживали частные банки, разместили нас на частных квартирах, у людей, сочувствующих целям общества».

А вот как Людмила Новикова, в свою очередь, отзывается о Жаке Росси и его труде: «Жак Росси – наш большой друг. Впервые мы его увидели в 1992 году на первой конференции “Сопротивление в ГУЛАГе”. Мы были потрясены его остроумием, знаниями, а особенно испытаниями, через которые он прошел в лагерях. Его энциклопедия ГУЛАГа – лучшая книга из всех опубликованных у нас за последнее время. Мы купили несколько экземпляров, чтобы распространять их среди тех, кто интересуется этой темой. Его маленькая книжечка воспоминаний “Фрагменты жизни” производит огромное впечатление в особенности лаконизмом рассказов и неожиданным ракурсом каждого отрывка. Это великое искусство – такая точность в отборе слов, такое отсутствие риторики. По-русски он говорит получше нас, русских. И наши нынешние проблемы понимает, возможно, лучше, чем мы сами»[56].

Жак вернулся в Москву и вновь встретился с памятью о службе секретным агентом, об опасениях и тревогах после выхода из ГУЛАГа. И все-таки он смотрит на город, где был арестован, «с удовольствием»: «Я ходил по улицам, вспоминал его, обнаруживал, что места, в свое время переименованные в честь никому не известных советских коммунистов, вновь обрели свои исторические названия, что площадь Дзержинского вновь стала Лубянкой. И я говорил с людьми, со старыми дамами, жалевшими о временах Сталина и справедливо жаловавшимися на то, что отовсюду выныривают бандиты, которые раньше сидели в лагерях, и наводят страх на всех вокруг. И в самом деле, я-то был хорошо с ними знаком и меня самого бросало в дрожь при мысли, что эти паханы разгуливают на свободе. В то же время я смотрел на российских людей, спешивших по своим делам в этой стране, которая так изменилась с тех времен, когда я ее знал, но, кажется, этого не замечавших. И всё это меня радовало!

На первую конференцию собрались узники советских и нацистских лагерей; среди последних была, например, участница французского Сопротивления Жермен Тийон. Много было бывших троцкистов, с которыми я довольно жестко спорил, потому что они по-прежнему твердо верили в марксизм-ленинизм, извращенный при сталинском режиме, а я считал, что это химера, которая неизбежно ведет к катастрофе. На этой конференции было много немцев – одни сидели в нацистских лагерях, другие, в прошлом коммунисты, были затем изгнаны из компартии. И, разумеется, масса бывших советских зэков, в частности украинцы, которые после смерти Сталина и Берии подстрекали к мятежам в лагерях, и, конечно, русские, впервые получившие возможность открыто рассказать о своих несчастьях. Ведь после так называемой первой реабилитации, после ХХ съезда, все эти стойкие и незапятнанные коммунисты заявили, что остались верны идеалам партии несмотря на всё, что им довелось выстрадать по несчастной случайности и по вине одного-единственного человека. И лишь много времени спустя советские диссиденты начали разоблачать режим как таковой.

Теперь они по крайней мере могли говорить о своих страданиях. Особенностью этой конференции было и присутствие сотрудников бывшего КГБ, членов особой комиссии по реабилитации, созданной Горбачевым. В общем, на этой первой конференции много говорили, но не слишком много размышляли. Нужно было в первую очередь дать высказаться тем, кто вышел из советских лагерей, потому что о нацистских лагерях уже были опубликованы сотни томов. Шла работа. Как только выступавшие начинали проводить сравнения, нам напоминали, что нельзя смешивать одно с другим. Но для меня-то ясно: невинная жертва – это невинная жертва, и неважно, преследуют ее по расовым соображениям, как нацисты, или в исступлении тоталитарного бреда, как это было в СССР. По-моему, никакой разницы!»

Жак не обсуждает различия между двумя системами, установленные в итоге ожесточенной полемики. Он не оспаривает мысль, которую высказывают многие, в частности Цветан Тодоров: в нацистских лагерях именно смерть заключенных является конечной целью, а в советских – просто жизнь ничего не стоит. Он не преувеличивает ужасов, которые ему пришлось пережить, сила его свидетельства как раз в том, что оно лишено малейших преувеличений. Он только сравнивает два современных тоталитаризма по признаку эффективности и констатирует, что идеологическая извращенность коммунизма позволила этому режиму продержаться дольше и пустить корни глубже. Жаку не столь важно, что в нацистских лагерях его бы явно не продержали так долго после смерти Гитлера; он подчеркивает, что Гитлер выражал свои идеи более четко, и Жак, так же как множество ему подобных, никогда не подпадал под обаяние его речей с такой силой, с какой предался душой и телом коммунистической догме. Жак готов был согласиться с Реймоном Ароном, который под конец жизни, пережив самый разнообразный опыт, писал: «Коммунизм отвратителен мне не меньше, чем нацизм. Аргумент, который я нередко пускал в ход, чтобы отделить классовый мессианизм от расового, больше ничуть не убеждает меня самого. Кажущийся универсализм первого обернулся оптической иллюзией»[57].

2-я конференция, организованная «Возвращением», «весьма бурная», состоялась в 1993 году. На ней присутствовал российский издатель новой версии «Справочника по ГУЛАГу». Жак убедился, что его труд находит в России всё большее признание. Он поехал и на третью конференцию в 1994 году. В промежутке он приезжал в Соединенные Штаты рассказывать в Джорджтаунском университете о ГУЛАГе как «гигантской социополитической лаборатории». В 1995 году Жак принимает участие в двух международных конгрессах, посвященных теме нацистских и советских лагерей; один из них состоялся в мае в Париже, в Сорбонне, а другой в декабре в Австрии, в Вене.

30 октября 1996 года, в годовщину того дня, когда московская толпа сбросила с пьедестала памятник Дзержинскому, руководителю советских органов безопасности и разведки, отмечалось еще одно событие, День политзаключенного. Жака пригласили в Норильск, в далекий заполярный край, где он провел десять самых мучительных лет своей лагерной жизни; приглашен он был не как бывший заключенный, а как автор «Справочника по ГУЛАГу». И снова его встречали в аэропорту с цветами, и снова арктический холод, с которым связано столько воспоминаний; вдобавок Жака снимало немецкое телевидение. Почетный гость удостоился теплого приема у мэра Норильска и у председателя общества бывших политзаключенных. Принимает его правозащитное общество «Мемориал», первым председателем которого был академик Сахаров; это общество ставит своей целью открыть всю правду о ГУЛАГе и облегчить участь бывших заключенных. «Нас отвезли в лучшую гостиницу города. Разумеется, как во всех гостиницах бывшего СССР, краны в ванных не работали, но всё же по сравнению с тем, что я помнил по прежним временам, имелся некоторый комфорт. Подумать только: я, бывший зэк, живу в этих апартаментах, располагаю увесистой пачкой рублей на карманные расходы! Это, пожалуй, было приятно. Меня даже не взбесило, что глава администрации края в последний момент отменил собственное приглашение. В самом деле, о чем нам было говорить?

Побывал я в местном музее, который назывался не Музей эксплуатации заключенных, а Историко-краеведческий музей города Норильска. В основном там фигурировало народное искусство, олени, всякая экзотическая фауна, древесина, полезные ископаемые. Время от времени попадались намеки на то, что все эти богатства добывались в тяжелых условиях…

– Понимаете, товарищи, это так печально, что лучше об этом не говорить…

Зато много упоминались национальные меньшинства, “нацмены” – этим словом обозначают туземные народы на языке империализма, а у русских оно относилось к народностям, которые они презирали. Но о судьбе миллионов моих товарищей в этом музее не было ни слова. Никто и не думал разоблачать бесчинства, творившиеся на этой земле и даже в этом самом городе, который мы, зэки, строили, поливая его своим по́том и кровью. Тем не менее среди прочих экспонатов в музее был выставлен “Справочник по ГУЛАГу”.

Мне непременно хотелось побывать на горе Шмидта, названной по имени геолога, ботаника, палеонтолога Б. Ф. Шмидта, – там хоронили зэков. Каждое захоронение помечали колышком с номером мертвеца. Но колышки давно исчезли в результате разных работ на местности. Я увидел только небольшой камень на месте, где предполагается возвести памятник погибшим.

Мне предложили высказаться – сделать доклад, встретиться с местными жителями, дать интервью журналистам. И я сказал то, что думал – и поныне думаю. Что я никогда не был жертвой. Что там, в этом краю, я, который воображал, что служу великому делу, посмотрел наконец в лицо реальности. Что вначале я сам был коммунистом, а значит, сам несу ответственность за ложный путь, по которому пошел. Я упомянул в числе прочего мой второй приговор, тот, когда меня послали из Норильска в Иркутск, но не мог припомнить, в сорок девятом это было или в пятидесятом. К моему великому изумлению, один сотрудник музея уверенно подсказал: в пятидесятом! Он писал диссертацию об этом периоде, уже вошедшем в историю, и в числе прочего о Жаке Росси. Ему разрешили изучать архив КГБ в Красноярске, и он знал мою жизнь этого периода точнее, чем я сам! Однако данные, использованные в его диссертации, не подлежали разглашению: гласность имеет свои пределы!

Позже один журналист написал статью о человеке, которого он называет “мсье Жак”. Тем временем немецкие телевизионщики продолжали снимать. Съемочная группа даже отправилась в тундру на места расстрелов и казней 1953–1955 годов, которые указал им один бывший заключенный. В дальнейшем они приезжали меня снимать в Монтрёй, когда у меня гостил мой японский названый брат. Но в окончательной редакции фильма многие куски оказались вырезаны».

Немецкое телевидение сопровождает Жака и в другие его поездки по местам, где прошла его молодость, – в Берлин эпохи Коминтерна и в польский город Познань, где он заглянул в свою первую камеру, ту самую, где сидел в те времен, когда его, молодого коммуниста, арестовали при диктатуре Пилсудского. А главное, телевизионщики пошли с ним в цитадель КГБ, приоткрывшего в тот момент свои архивы, которые потом опять были закрыты. В архивах Лубянки, под присмотром сотрудника КГБ, которому поручена была реабилитация жертв, Жак обнаружил свое дело. Позже он говорил, что не вычитал там ничего нового.

А снятый ими фильм, показанный по французскому телевидению на канале «Арт» 30 октября 1997 года, не первый, в котором участвовал Жак. Средства массовой информации всё расширяют сферу деятельности, и впервые Жак появился на телеэкране в документальном фильме «Дуновение свободы: битва без конца». Его по заказу программы «Антенн-2» сняли Даниэль Костель и Франсуа Фюре к 200-летию Великой французской революции; фильм был показан 28 сентября 1989 года. В нем прослежена борьба за права человека, принимавшая разные формы в разные эпохи, и путь Жака вписывается в этот сюжет. Кроме того, 3 и 10 ноября 1994 года на канале «Франс-3» в программе «Досье истории» прошла передача в двух эпизодах «Французы в ГУЛАГе», подготовленная Тибо Уароном и Бернаром Дюфуром. В фильме идет речь о трагедии трех с лишним тысяч французов, вернувшихся из ГУЛАГа (около тысячи так и погибли в лагерях); между тем французское правительство бросило их на произвол судьбы, словно забыло о них, и этому предлагает объяснение Ален Безансон: Франция старалась смотреть на вещи «реалистично», то есть относиться к СССР «доброжелательно» (формулировка Жоржа Бертолли), вот она и закрывала глаза на судьбу узников ГУЛАГа, в том числе и французов. В связи со съемками этого фильма Жак впервые получил предложение совершить экскурсию на Лубянку и в свою московскую тюрьму.

Еще одна передача была задумана как встреча выживших французов – узников ГУЛАГа. «Меня потрясло, как ведущий всё время спрашивал, хорошо ли обошлось с нами французское правительство, словно хотел, чтобы мы дали отрицательный ответ. Некоторые на это клюнули: это, конечно, легко, если ты привык, чтобы тебя баловали, привык, что все кругом тебе должны, и готов клеймить государство, которое всегда делает для тебя недостаточно. Но я сказал правду: я сам не захотел злоупотреблять великодушием французского посла и причинять ему неприятности, требуя политического убежища».

В 1995 году Гийом Малори написал о Жаке большую статью в ноябрьском номере журнала «Эвенман дю Жеди», а в еженедельнике «Экспресс» были опубликованы тексты писателей и историков о нем с его портретом. Весной 1997 года два японских издателя Жака пригласили его с лекциями в поездку по Японии. А «Справочник по ГУЛАГу» в 1997 году вышел в конце концов во Франции, в издательстве «Шерш Миди», через десять лет после первого лондонского издания на русском языке. На этот раз что-то сдвинулось с места. Общественное мнение наконец созрело для труда Жака Росси, равно как и для «Черной книги коммунизма», публикация которой привлекла к справочнику еще больший интерес, поскольку вызвала к жизни полемику и пользовалась успехом у читателей. Особенно впечатлило публику его участие в передаче «Час истины» Жан-Мари Кавада. В передаче «85 миллионов мертвых: мрачная история коммунизма» Жан-Франсуа Ревель рассказывает: «В какой-то момент секретарь партии социалистов, потрясая перед камерой газетой сторонников Ле Пена “Насьональ Эбдо”, обвинил нас, Стефана Куртуа, Жака Росси и меня, в том, что мы играем на руку фашизму. Из всего, что натворила наша отвратительная троица заговорщиков, он особо выделил хитрость Жака Росси, который оказался таким реакционером, что нарочно дал заточить себя на девятнадцать лет в ГУЛАГ, явно для того, чтобы в будущем это помогло ему вести антикоммунистическую пропаганду, играя на руку Национальному фронту, которого тогда еще и в помине не было»[58].

На «Справочник по ГУЛАГу» появилась масса откликов в прессе, от «Монд» до «Канар аншене», включая «Фигаро», «Либерасьон», «Ле Пуэн», «Телерама» и т. д. «На того, кто интересуется историей советского коммунизма и, шире, историей нашего времени, огромное впечатление произведет этот труд – научный, дидактический, саркастический, всегда конкретный, притом созданный всего одним выдающимся человеком, чей жизненный путь при всей кажущейся бессмысленности остается образцом стойкости»[59]. А Натали Нугеред в «Монд» от 19 марта 1999 года посвятит судьбе Жака целую страницу.

Иностранные журналисты приезжают в Париж, чтобы взять интервью у бывшего узника ГУЛАГа в его «социальной» квартирке в Монтрёе (у Жака дома принято разуваться и садиться прямо на пол). В 1998 году его интервьюировали представители «Франкфуртер альгемайне цайтунг» и «Асахи симбун» (Токио). Издательство «Шерш Миди», вдохновленное успехом «Справочника», покупает права на «Фрагменты жизни», не получившие до того широкого распространения. И вот в сентябре 2000 года выходит в свет книга «Как прекрасна была эта утопия!», исправленное и дополненное издание под новым заглавием, и сразу вызывает волну интереса. Наконец, в декабре 2000 года Жак принимает участие в популярнейшей еженедельной передаче «Культурный бульон». В январе – феврале 2001 года режиссер Жак Сигалла ставит в парижском театре «Просцениум» отрывки из книги Росси. Жака приглашают повсюду, не только на радио и телевидение, но и в университеты, коллежи, лицеи, библиотеки, клубы и ассоциации. И он откликается на все приглашения. Он участвует во множестве конференций, получает письма со всех концов земли, выступает с лекциями. Ему уже девяносто один год, но он успевает повсюду, ведет огромную работу, несмотря на перенесенный инсульт, из-за которого ему приходится передвигаться с помощью ролятора.

Он окружен друзьями, приобретенными в самые разные периоды жизни. «Похоже, я дружусь на всю жизнь, чтоб не сказать навсегда. Хулита, моя невеста-испанка, которой я не видел с моего ареста в тридцать седьмом году, – я по-прежнему думаю о ней. У меня ничего нет, память о друзьях и подругах – это и есть мое богатство, мой ларец с драгоценностями… У меня много друзей-женщин, сам не знаю почему». И Жак отмахивается от моих жалких попыток объяснить это памятью о матери или грубым сугубо мужским миром ГУЛАГа – разве можно объяснить необъяснимое?

С тех пор как он окончательно вернулся в столицу, Жак наслаждается городской свободой, о которой так долго мечтал. Он исколесил Париж и его пригороды по городской железной дороге, на метро и пешком, он бродит по улицам, заговаривает с прохожими, задает вопросы, помогает перейти улицу, как завзятый ротозей отпускает замечания по случаю уличных происшествий, всегда готов кому-нибудь помочь, охотно ввязывается в разговор и так же падок на новые впечатления, как в норильском лагере. «Когда я жил на улице Эдгара По в XIX округе, я ходил в прачечную-автомат по соседству. Однажды я застал там молодую женщину, пытавшуюся извлечь белье из машины. Простыни были гораздо длиннее, чем ее руки, и я помог ей их сложить. Мы разговорились, обменялись адресами. Ее звали Лоранс, она была социальным работником. Разумеется, довольно скоро я ей сообщил, что побывал в ГУЛАГе. Где бы я ни жил, об этом становилось известно всем в радиусе десяти километров. У Лоранс был спутник жизни, поэт, и в животе у нее уже брыкалась маленькая Эдора, хотя в день нашего знакомства я ничего не заметил. Парочка пришла ко мне в гости в мою квартирку, они, как все мои друзья, согласились разуться. Когда Лоранс работала в больнице Сен-Луи, она позвала меня, чтобы я подбодрил больного-англичанина, с которым она не могла объясниться. Другой раз она попросила у меня совета для своего нового друга, который должен был выступать по телевидению. Она постоянно стремилась помогать другим. Именно Лоранс помогла мне выхлопотать пособие по социальному страхованию, она знала, как за это взяться…

Но чаще всего я знакомился с людьми в метро, особенно после того как поселился в Монтрёе. Например, там я встретил бразильского футболиста, с которым мы очень подружились… Одна из моих самых прекрасных любовных историй разыгралась на станции Круа-де-Шаво – это моя станция – три года назад. Напротив меня села дама – кругленькая, коренастая, крошечного роста, с маленькой девочкой на коленях. Девочка попыталась ко мне потянуться и нагнулась довольно низко, потому что ей мешал огромный бюст мамы. И я сперва заметил очень черный глаз. Тогда я ей состроил гримасу. Поначалу она осталась серьезна. А потом опять принялась за свое, а я за свое. После двух-трех гримас она мне улыбнулась. Но мама сделала ей замечание и сказала, что она капризуля. Капризуля! Мы продолжали посылать друг другу сигналы, а через три остановки они встали и приготовились выходить. Проходя мимо меня, девочка – ей было года три-четыре – протянула мне губы, и я ее поцеловал. Такие алые, такие нежные губы на нежном черном личике. Это было несколько секунд великой любви – и я не забуду их никогда, хотя обычно встречи в метро со временем забываются».

И в разгар всей этой деятельной жизни 2 марта 2001 года Жака настигает второй инсульт; он в это время гостит у друзей, Пьера и Мадлен Гере, в Сен-Реми-де-Прованс. Правую руку поражает периферический паралич. Через три дня восстановилась речь. К удивлению врачей, постепенно к Жаку вернулась память о недавних событиях, вспомнились имена. Последние главы этой книги Жак вычитал до конца в авиньонской больнице. Блажен, кто, как Улисс или как Жак-француз, продолжает несмотря ни на что преподносить уроки жизни друзьям, спешащим к нему со всех концов земли! 18 мая 2001 года Жака по его просьбе перевезли из Авиньона в больницу Кошен в Париже, а оттуда 28 мая в больницу Иври-сюр-Сен. 21 июня он опять переезжает, на сей раз в приют для престарелых в центре Парижа, которым руководят польские монахини; там за ним ухаживают самые близкие друзья, в частности врач Эсмеральда Люсьоли. «Я женюсь на моей подруге», – пишет Жак на извещении о вступлении в брак с Региной; это событие произошло 6 августа 2001 года в мэрии XIII округа. В маленьком садике приюта собрались близкие, чтобы послушать стихи и выпить шампанское за любовь, длившуюся сорок лет.

В конце наших бесед я задала Жаку вопрос о том, как теперь, по прошествии лет, он оценивает преступление тех, кто отнял у него молодость и обрек его на такие долгие, такие тяжелые страдания. Можно ли отнести к нему это опошленное слово: прощение?

«Прежде всего скажу, что я же не пуп земли. Важно не то, что сделали со мной, а то, что сделали с миллионами моих товарищей по несчастью, прикованных к той же галере. Преступление, которое невозможно оправдать, – это поведение интеллектуалов в свободных странах, у которых были возможности получать информацию, оценить размах утопии, и которые для собственного удовольствия, желая продемонстрировать свой ум или свою мудрость, продолжали вовлекать других людей в свои химеры, толкать их на путь, ведущий только в выгребную яму, на путь, где уже потерпели крах столь многие. И конечно, у меня нет ненависти к людям, которые были обмануты, но потом признали свои заблуждения и раскаялись в них. Я ненавижу тех, кто не желал признать, что преступно было с их стороны толкать миллионы людей навстречу страданиям и гибели. Я часто думаю об этом ужасе, об этих миллионах загубленных жизней. Вспоминаю товарищей, так же как я готовых умереть за идеалы, которые невозможно было воплотить в жизнь, и заплативших за это так дорого. А все эти интеллектуалы, властители дум, так сказать, продолжали цепляться за свои грезы, за свой интеллектуальный комфорт и славить этот преступный режим!

Кто за это отвечает? Прежде всего Ленин. Маркс меньше, поскольку не предвидел последствий. Но Ленин подписывал приказы: повесить столько-то крестьян… сотни, тысячи? Сталин лишь продолжил его дело. Но вообще под суд надо отдать советскую Коммунистическую партию, виновную в преступлениях против своего народа. Советский Союз судил в Нюрнберге нацистов, но он сам был виновен в преступлении. И в конечном счете в отличие от преступлений нацистов советские преступления так никогда и не были осуждены.

Что до парней, пытавших меня в Бутырках, или Олега П., или Франсуа П., которые меня предали, – нет, я бы не хотел им отомстить или чтобы их наказали. Я пережил трагедию, далеко выходящую за пределы моей или их жизни. Я был частью трагедии планетарного размаха, это не была ни моя личная драма, ни их. Теперь я понимаю, что если бы роль предателя не взял на себя Олег П., на его месте оказался бы кто-нибудь другой, возможно еще более близкий друг, потому что людей растлевала сама эта система. А не наоборот. А Сталин… Когда коммунисты стонут: “Меня обманул Сталин”, – хочется спросить: зачем же ты дал себя обмануть?

Первые свидетельства российских людей не обвиняли систему. После ХХ съезда и реабилитации появились книги, написанные бывшими лагерниками, настаивавшими на том, что они сохранили непоколебимую веру в свой режим и не питают ни малейшей обиды на партию, которая ни за что отправила их на муки. Евгения Гинзбург, тоже арестованная в тридцать седьмом, написала свою первую книгу осторожно, не касаясь общих причин всех этих ужасов. Только во второй части она поделилась с читателями своими размышлениями на эту тему. После десталинизации о том же заговорили диссиденты, но их отправляли в психиатрические больницы. Дело в том, что тоталитарная система в принципе не может быть гуманной. А в общем сама огромность зла делает идею мщения просто смехотворной. Жажда мести может только помешать поиску истины и, в сущности, сводится к жалкому сведению личных счетов, а вот борьба за то, чтобы этот кошмар не повторился, – благородная задача».

Вместо эпилога

(Париж, осень 2001 года)

Смерть не приходит. Я уже все нормы превысил.

Жак Росси

Послесловие к русскому изданию

Человек с секретами

Написать авторизованную биографию Жака Росси было нелегко. Несколько прекрасных журналистов и писателей, в самом деле прекрасных, не справились с этой задачей. И если нам с Жаком несмотря ни на что всё же удалось довести дело до конца, то есть задумать, написать и опубликовать книгу, я объясняю это тем, что жить Жаку оставалось недолго, он чувствовал, что время не терпит, и если он промедлит еще, то не успеет исполнить свой долг, не оставит свидетельства о пройденном им пути.

Шел 1999 год. За десять лет до того рухнула Берлинская стена, а за ней – и вся советская империя, имевшая столь мощное влияние на часть старой Европы и на многие другие страны. Жаку было девяносто. Возраст подточил его силы. Возраст и неуемная энергия, которую он безжалостно тратил на издание «Справочника по ГУЛАГу», а затем на книгу «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!».

Мы с Жаком подружились, когда встретились в Джорджтаунском университете, о чем я рассказала в начале этого повествования. За эти годы он по просьбе издателей несколько раз с помощью разных соавторов пытался написать автобиографию. Ничего не получалось. В конце концов он предложил мне написать книгу вместе. Я ведь писательница, сказал он, я сделаю из его жизни роман. Я сопротивлялась. Мне хотелось, чтобы это было правдивое и точное свидетельство, основанное на воспоминаниях Жака, а также на исторических изысканиях. Никакого вымысла, хотя главный герой и его одиссея, конечно, более чем достойны стать основой романа.

Однако нельзя было терять время. Жак уставал. Обаяние, которое он излучал и с экрана телевизора, и за столиком в кафе, приносило ему всё новые и новые приглашения, и он на них соглашался, несмотря на крайнее переутомление. В те недели, когда мы записывали основное ядро книги, он был еще бодр. Потом в течение многих месяцев он сохранял всю остроту ума, нужную для того, чтобы прочитывать текст, который я ему отправляла по главам, а он лихорадочно правил и сокращал, вычеркивая в основном все слишком личное.

Но когда книга уже начала приобретать свою нынешнюю форму повествования-диалога, у Жака произошло первое нарушение мозгового кровообращения и ему пришлось на время прервать доработку книги. Когда же он вновь возобновил работу, он был уже не тот. И всё же ему удалось отредактировать текст до конца. После второго ишемического инсульта, настигшего его в 2001 году, ему пришлось расстаться с квартиркой на авеню Сопротивления в Монтрёе (да-да, это его подлинный адрес!) и переехать в парижский приют святого Казимира, который содержали польские монахини. Близкие Жака занялись архивом, перевезли его из квартиры в библиотеку Суварина.

Тогда и обнаружились документы, которые при всем своем вполне бюрократическом характере проливают новый свет на некоторые не вполне ясные моменты повествования. Прежде чем подписать книгу в печать, я обсудила с Жаком кое-какие сведения, например, имя Франтишек Ксаверий Хейман, данное ему при рождении и фигурирующее в его удостоверении личности. Жак подтвердил, что имя правильное, но просил заменить в тексте фамилию инициалом.

Когда я начала работать с Жаком, то есть записывать наши с ним разговоры, я уже чувствовала, почему невозможно сделать из его истории роман. Но к концу я лучше поняла, почему сам он поначалу стремился к жанру романа, а не личного свидетельства и не исторического повествования. Дело в том, что неуклонно храня верность самому себе и другим, имея достаточно отваги, чтобы воссоздать в мельчайших деталях реальность, которую отрицала могущественная политическая система, он не хотел чувствовать себя обязанным сказать всё до конца, потому что в этом случае пришлось бы обнародовать факты, которые он хранил в тайне всю жизнь ради безопасности своих товарищей да и своей собственной.

Всё так. Он, приподнявший завесу, обнаживший тайны прошлого, стремившийся в своем повествовании к правде, был и остался человеком, полным секретов, хранителем секретов. Не зря же формально он принадлежал к секретной службе и не выдавал секретов этой службы.

В чем же состоят его секреты? Первое объяснение, психологическое, пожалуй, станет понятным из данной автобиографии. Судьба Жака сложилась так, что он всю жизнь был обязан хранить какие-то секреты; характер подталкивал его к тому же: с самого начала, еще ребенком, он был лишен возможности открыто горевать по матери, чью смерть от него скрывали, и это наложило на него отпечаток.

О том, что было дальше, читатель узнает из этой книги. Когда в Познани Жак вступил в коммунистическую партию, которая тогда была в подполье, он тщательно скрыл это от семьи. Потом, покинув Польшу, он очень скоро оказался в Коминтерне, сверхсекретной международной службе, из которой его перевели в разведслужбу Красной армии. Из секретных служб он перенесся в мир ГУЛАГа, где любое неосторожное слово могло погубить его и других. Через десять лет, ненадолго выйдя на свободу, он имел несчастье пообщаться с соотечественником, встреченным в мире лагерей, и тот на него донес, после чего Жака тут же отправили обратно в ад.

Годы спустя ему удастся вырваться из «большого ГУЛАГа» – так он назовет Советский Союз. Но репатриируется он не в демократический мир, не во Францию, страну своей матери, а в коммунистическую Польшу, поскольку именно в Польше он вырос. И снова мир притворства и скрытности, где малейшая откровенность, малейшее признание может обернуться ловушкой. Выберется оттуда Жак уже стариком. Так вся его жизнь прошла в атмосфере таинственности; приходилось скрывать мысли и воспоминания, доверяя их только крошечным карточкам, которые он заботливо и умело прятал от обысков и никому не показывал, чтобы предать их гласности много лет спустя. Занятная подробность: в демократическом мирном Париже 2000-х годов Жак Росси вносит адреса знакомых в записную книжку в зашифрованном виде.

И этого-то человека я уговаривала отказаться от таинственности, раскрыть все секреты, которые он так заботливо скрывал, следуя собственной, никому не известной стратегии, на протяжении всей своей долгой и полной загадок жизни!

Некоторые секреты он открывал мне понемногу, по капле, в те месяцы, пока мы с ним вместе создавали костяк книги. Так, однажды он позвонил мне по телефону с другого континента и рассказал, что из Коминтерна его, не спросив на то согласия и не поставив в известность, перевели в распоряжение армии. Позже признался, что после того как в ГУЛАГе двадцать лет пестовал в душе антикоммунизм, превратившийся у него чуть ли не в навязчивую идею, в Польше 60-х годов он был вынужден восстановиться в коммунистической партии.

Скрытность была у него сознательным решением; он сам это признавал и подчас оправдывал опасением навредить тем из товарищей, которые по-прежнему многим рискуют, или предать огласке приемы, помогающие сохранить вещи или записи во время обысков, – ведь эти приемы по-прежнему могут послужить другим заключенным.

В других случаях, как, например, вопрос о его происхождении, Жак, судя по всему, искренне ослеплен патриотическим восторгом: ведь то, что он в ГУЛАГе чувствовал себя французом, помогло ему выстоять; он словно сам не понимает юридической стороны своего положения. Говоря об этом, он не входит в подробности. Пересказывая историю о том, как ворвался во французское посольство в Москве, перемахнув через ограду, чтобы потребовать принадлежащего ему по праву французского гражданства, он объясняет, что не хотел вернуться на родину с черного хода, не хотел навлечь неприятности на посла. Но в конце концов признает, что единственной возможностью для него попасть во Францию было попросить политического убежища, а этого он не желал и из гордости, и по причинам, изложенным выше.

Но если бы он имел законное право на французское гражданство, ему не нужно было бы просить политического убежища в своей собственной стране и он не оказался бы вновь полностью во власти советского начальства, получив в качестве помощи от французских дипломатов только несколько банок консервов. На самом деле его мать, Леонтина Шарлотта Гуайе, родом из Бур-ан-Бресса, вышла замуж за иностранца, и ее сын оказался поляком по национальности, чем объясняется, что, очутившись в Самарканде, он попросил, чтобы его репатриировали именно в Польшу, а не во Францию. Именно поэтому прошло еще немало лет, прежде чем 9 августа 1990 года он особым постановлением натурализовался во Франции и официально «вернул» (а на самом деле получил) гражданство в стране своей матери.

Но вслед за вопросом о гражданстве возникает вопрос о происхождении. Из документов, обнаруженных, когда Жак лежал в больнице, явствует, что при рождении ему было дано имя Франтишек Ксаверий Хейман. Однако известно, что в ГУЛАГе он звался Жаком Робертовичем Росси, причем считалось, что по национальности (в этническом смысле, как это было принято в СССР) он француз. В его бумагах хранилась копия свидетельства о рождения, переведенного на французский язык, где на полях указано, что Франтишек Хейман «решением Варшавского (Польша) муниципального совета от 4 августа 1962 года получил разрешение носить фамилию Росси».

Почему же в таком случае этот Хейман в ГУЛАГе носил фамилию Росси, а окружающие прозвали его Жак-француз? Возможно, на имя Жака Росси был выписан тот паспорт, который в Париже он сменил на южноамериканский, с которым ему предстояло ехать в Вальядолид? Еще одна загадка! Когда после смерти Сталина Жак просил, чтобы ему, как немецким и японским заключенным, разрешили написать родным, ему ответили, что он никак не может считаться иностранцем, поскольку является советским гражданином. В знак протеста Жак тогда объявил вторую голодовку.

Франтишек Ксаверий Хейман был третьим ребенком Марсина Хеймана, которого Жак называет «отчимом», никогда не произнося его имени. В первых версиях его происхождения «отчим» – польский аристократ. Жак говорит также, что он был архитектором, образованным и культурным человеком. В его библиотеке юный Франтишек приобщился к французскому Просвещению XVIII века и к революционерам. Позже в ходе нашего сотрудничества, в одном из неожиданных порывов откровенности, Жак скажет, что на самом деле «отчим», архитектор и бизнесмен, был по происхождению немецким евреем, католиком, выходцем из ассимилированной семьи.

Отношение к отцу исподволь влияло на психологию Жака; этим объясняется, почему до меня, когда кто-нибудь из его предполагаемых соавторов пытался задавать слишком много вопросов насчет расхождений в том, что касалось отцовской линии, работа над биографией застопоривалась.

И еще одно открытие меня ждало: Марсин и Леонтина, законные муж и жена, имели трех детей, о чем Жак в своем рассказе не упоминал, по крайней мере поначалу: это Сильвия, 1906 года рождения, и Петр Станислав, родившийся между Сильвией и Франтишком Ксаверием (он же Жак), который, в свою очередь, родился в 1909 году. Вопреки всем недомолвкам, представляется весьма маловероятным, чтобы Жак, явившийся на свет вскоре после брата, всегда считавшего отцом Марсина, имел другого биологического отца.

Нежелание признать родным отцом «отчима», на чье еврейское происхождение есть намеки в тексте, может объясняться несколькими причинами, например его суровостью, богатством, антикоммунизмом. Когда я спрашивала у Жака, как сложились его отношения с польскими родственниками после выхода из ГУЛАГа, он признал, что они способствовали его репатриации. Он охотно говорил о тете Марии, сестре Марсина, видимо, обратившейся в протестантство, и о матери Марсина, своей бабушке, надо полагать; по его словам, это была «еврейская дама», пламенная патриотка Польши.

Когда Жак вернулся в Польшу, Марсина уже не было. Он умер «во время оккупации», при обстоятельствах, которых Жак не пожелал прояснить. Однако исторический контекст почти не оставляет сомнений в том, каковы были эти обстоятельства. Марсин Хейман был еврейского происхождения, а Польшу захватили нацисты и создали там свое генерал-губернаторство. Жак сам провел двадцать лет в советском ГУЛАГе и не терпел, когда советские лагеря сравнивали с нацистскими, преуменьшая их жестокость. Он избегал разговоров о Холокосте, полагая, что эта катастрофа заслоняет собой ту, свидетелем которой был сам.

В прологе к нашей общей с Жаком работе я предупреждала: «Это не биография Жака Росси – ведь книга написана другим человеком и умалчивает о некоторых семейных и личных обстоятельствах; они остались тайной свидетеля. Но это и не традиционная историческая биография, потому что она продиктована преимущественно субъективным представлением свидетеля о нем самом. Это и не роман, потому что в книге нет ни малейшего вымысла. Это просто рассказ о жизни, цель которого – как можно точнее передать голос свидетеля с его тембром, интонациями, ритмом, паузами».

Сегодня самые ошеломительные паузы отчасти заполнены; некоторые тайны приоткрыты; неясности уточнены. Теперь мы знаем, что по важным для него причинам Жак хотел бы, чтобы эта книга оказалась отчасти романом, чтобы реальные факты иногда уступали в ней место фантазиям и мечтам. Тем не менее Жак предстает в этой книге таким, каков он был в реальной жизни, а его свидетельство оказывается ценным вкладом в историю. Он подарил нам увлекательный и правдивый рассказ о своей карьере коммуниста и одиссее зэка. Правда, при этом он предпочел кое-что утаить и переиначить, говоря о своем происхождении и семье. Таким образом, страницы книги, на которых об этом говорится, следует перечесть в свете документов, найденных позже в его архиве.

«Жак-француз» кончается фразой человека, пережившего двадцать лет ГУЛАГа: «Смерть не приходит. Я уже все нормы превысил». На дворе стоял 2001 год. Жаку было девяносто два года. Конец его жизни был труден. Этот выдающийся лагерник, столько сил вложивший в борьбу за жизнь, утратил вкус к жизни, когда оказался беспомощным подопечным польских монахинь в парижском приюте святого Казимира. Он провел там три года, ожидая смерти и желая умереть, так же как когда-то, в течение двадцати лагерных лет, желал жить и призывал жизнь. Он покинул нас 30 июня 2004 года, оставив по себе живую память и завещав потомству образцовый исторический труд. И лишь некоторые секреты унес он с собой в могилу.

Мишель Сард

Март 2017

Сноски

1

В тексте: Survival studies, the Gulag Archipelago, 1937–1957.

2

Todorov Тz. Mémoire du Mal Tentation du bien. Paris: Robert Laffont, 2000. Р. 43.

3

Юрсенар Маргерит (наст. фамилия Крейанкур, 1903–1987), французская писательница бельгийского происхождения, первая женщина, избранная в Академию. Автор предисловия имеет в виду мысль, высказанную Юрсенар, в частности, в романе «Алексис, или Рассуждение о честной борьбе» (1929): «Термины научного словаря, который возник совсем недавно, обречены выйти из моды вместе с теориями, ими оперирующими; к тому же они искажены чрезмерной популяризацией, которая лишает их важнейшего достоинства – точности…» (пер. Ю. Яхниной). – Прим. ред.

4

В результате русско-шведской войны 1808–1809 годов Финляндия отошла к Российской империи и оставалась в ее составе до декабря 1917 года как Великое княжество Финляндское, со своей Конституцией и парламентом (сеймом). – Прим. ред.

5

«Поход на Рим», предпринятый Национальной фашистской партией Италии под руководством Б. Муссолини, состоялся 27–30 октября 1922 года, примерно за пять лет до заданного Жаком вопроса. – Прим. ред.

6

Сельский джентльмен, благородный фермер (англ.) – состоятельный человек, который может себе позволить заниматься сельским хозяйством для удовольствия, а не ради прибыли. – Прим. ред.

7

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!» / Пер. Н. Горбаневской (здесь и далее цитируется по рукописи). Самая ранняя редакция этой книги, написанной Жаком в соавторстве с Софи Бенеш, называлась «Моментальные снимки ГУЛАГа», затем «Фрагменты жизни, двадцать лет в советских лагерях». – Прим. перев.

8

Куртуа С., Панне Ж.-Л. Коминтерн в действии // Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л., Пачковский А. и др. Черная книга коммунизма. Изд. 2-е, исправленное. М.: Три века истории, 2001. С. 279.

9

В оригинале: «An illegal student and apprentice of the Comintern. Transferred to the legal Communist Party of Germany (KPD) and studied fine arts at Berlin. Ordered to the Technical Division of the Comintern. Studied oriental civilizations at Paris (Sorbonne, ELOV). Educational work and travels through Europe were all undertaken under Comintern direction, and in names and legends different from my name of birth».

10

Теперь Российский государственный военный архив.

11

Маргарете Бубер-Нейман (1901–1989), немецкая коммунистка, была арестована в Москве 19 июня 1938 года и отправлена в лагерь в Караганде (Казахстан). После заключения договора о ненападении между Германией и Советским Союзом выдана нацистам 8 февраля 1940 года и отправлена в Равенсбрюк, где оставалась до апреля 1945 года. Чтобы не угодить в руки Красной армии, освободившей лагерь, пешком пробиралась через разгромленную Германию. В 1949 году выступала свидетельницей на процессе В.А. Кравченко.

12

Росси Ж. Справочник по ГУЛАГу. Изд. 2-е, дополненное. Текст проверен Н. Горбаневской. М.: Просвет, 1991. С. 34–35. На это издание мы опираемся в данном и во всех остальных случаях, когда цитируется или пересказывается «Справочник по ГУЛАГу» Жака Росси. – Прим. перев.

13

Этой фразы у Толстого нет. Автор мог вычитать ее, например, у Солженицына: «Прав был Лев Толстой, когда мечтал о посадке в тюрьму. С какого-то мгновенья этот гигант стал иссыхать. Тюрьма была, действительно, нужна ему, как ливень засухе!» (Ч. 4, гл. 1). Другой возможный источник – воспоминания Короленко: «Счастливый вы человек, В.Г., – говорил Толстой на ходу и, заметя мой удивленный и вопросительный взгляд, пояснил: – Вот вы были в Сибири, в тюрьмах, в ссылке. Сколько я ни прошу у Бога, чтобы дал и мне пострадать за мои убеждения, – нет, не дает этого счастья» (Короленко В.Г. Великий пилигрим. Три встречи с Л.Н. Толстым / Короленко В.Г. Соч. Т. 8.). Ср. также: Поссе В.А. Встречи с Толстым // http://tolstoy-lit.ru/tolstoy/vospominaniya/v-vospominaniyah-sovremennikov/posse-tolstoj.htm. – Прим. перев.

14

Margoline J. La Condition humaine. Paris: Calmann-Lévy, 1949. P. 42–43.

15

Персонаж повести Вольтера «Кандид, или Оптимизм» (1745), чья оптимистическая философия подвергается испытаниям. – Прим. ред.

16

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

17

Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. М.: Альфа-книга, 2009. С. 74.

18

Речь А.Н. Шелепина на XXII съезде КПСС // Известия. 1961. 28 окт. № 257. С. 3. Этот фрагмент выступления (два последних его абзаца) посвящен борьбе с тунеядством, «паразитическими элементами», в данном случае они подразумеваются под «внутренним врагом». – Прим. ред.

19

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

20

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

21

С Олегом Петри. См. прим. на с. 257.

22

Солженицын А. Указ. соч. С. 327.

23

Там же. С. 328.

24

Солженицын А. Указ. соч. С. 330.

25

В оригинале по-английски: «Inmate of Soviet camps and prisons (more than 50). I experienced all facets of work and on-the-job education. During this period I learned how to be a miner, dock worker, cargo loader and unloader, digger, railway and highway builder. I also was a draftsman, decorator and tutor in basic English to free Russian engineers working for the Gulag; letter and legal inquiries scribe for my insufficiently literate Gulag comrades, and translator interpreter mediator for inmates who did not speak Russian, but knew German, French, English, Chinese, Hindi and others».

26

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

27

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

28

Солженицын А. Указ. соч. С. 516.

29

Parreau A. Écrire les camps. Paris: Belin, 1995. P. 100.

30

Roy С. Préface // Dostoïevski F. Souvenirs de la maison des morts. Paris: Folio, 1997. Р. 22.

31

Пасько Г. Пряник // Знамя. 1999. № 10. C. 171–172.

32

Щеглов С. Язык, который ненавидит. О словаре ГУЛАГа // Книжное обозрение. 1991. № 11. Март. С. 4.

33

Это были Франсуа Петит (Пети) и Олег Петри, см.: Дзюбенко Н.С. Жак Росси прожил жизнь, но не окаменел душой // О времени, о Норильске, о себе… Кн. 8 / Ред. – сост. Г.И. Касабова. М.: ПолиМЕдиа, 2006. С. 341–345. – Прим. ред.

34

Так в оригинале. – Прим. ред.

35

Gohsuke Uchimura. The Russian Revolution which has gone through my body. Tokyo: Satsuki-shoboh Press, 2000. Перевод заглавия на английский Тогавы Цугуо.

36

Перевод с японского на английский Тогавы Цугуо.

37

Furet F. Le Passé d’une illusion. Paris: Robert Laffont-Calmann-Lévy, 1955. Р. 509–510.

38

Куртуа С. Преступления коммунизма // Куртуа С., Верт Н., Панне Ж.-Л., Пачковский А. и др. Черная книга коммунизма. Изд. 2-е, исправленное. М.: Три века истории, 2001. С. 247.

39

Furet F. Le Passé d’une illusion. P. 522.

40

С 1939 года – г. Брест.

41

Росси Ж. «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!»

42

Вокруг Французской революции продолжаются споры // Mawia Wieki. 1972. Март. C. 19–24; Споры вокруг Парижской коммуны // Mawia Wieki. 1974. Декабрь. C. 6–11.

43

Имя оставлено в том виде, в каком оно приводится Жаком. – Прим. ред.

44

Росси Ж. Справочник по ГУЛагу. Исторический словарь советских пенитенциарных институций и терминов, связанных с принудительным трудом. Предисловие Алена Безансона. London: Overseas Publication Interchange Ltd., 1987.

45

Rossi J. The Gulag Handbook. New York: Paragon House, 1989. В предисловии Роберт Конквест пишет: «Эта книга – важный вклад в историю».

46

Manuel du Goulag // Gavroche. 1990. Jan. – Feb. P. 2126.

47

Rigoulot Р. Les Paupières lourdes. Les Français face au Goulag. Paris: Éditions Universitaires, 1992.

48

Ломинадзе С. Из ГУЛАГа с любовью // Литературная газета. 1992. 7 окт. № 1. C. 4.

49

Мартинек Л., Петрапавловски М.Н. // Респект. Прага, 3–9 февраля 1992.

50

Подрабинек К. Жак Росси. Справочник по ГУЛАГу // Воля, журнал узников тоталитарных систем. 1994. № 2–3. С. 389–390.

51

Система исправительно-трудовых лагерей в СССР. 1923–1960. Справочник / Сост. М.Б. Смирнов, науч. ред. Н.Г. Охотин, А.Б. Рогинский. М.: Звенья, 1998. С. 7 (прим. 7).

52

Эта книга позже будет издана в другой редакции; ее окончательное название «Ах, как она была прекрасна, эта утопия!».

53

Росси Ж. Фрагменты жизни / Пер. Н. Горбаневской (здесь и далее цитируется по рукописи).

54

Werth N. Le Goulag m’a appris // La Quinzaine littéraire. 1995. 16–31 déc. Р. 21–22

55

Le Monde. 1996. 26 July. P. III.

56

Novikova L., Vilensky S. Une étrange impression de décalage (Retour de Moscou 1996). Paris: Le temps du non, 1998.

57

Aron R. Memoires. Рaris: Juillard, 1983. P. 1030.

58

Revel J.-F. La Grande Parade. Paris: Plon, 2000. P. 91–92.

59

Sand N. Le dictionnaire de la civilisation du Goulag // Le Monde. 1997. 14 nov.

Content

Жак Росси, Мишель Сард
Жак-француз. В память о ГУЛАГе

Предисловие к русскому изданию

Жак-француз В память о ГУЛАГе

Встреча

Часть первая Вначале

1. Больше никогда

2. Установленный порядок

3. Судьба мирового пролетариата важнее вашей карьеры!

4. Беглец

5. Секретный агент

6. Пусть обжираются икрой! Ведь им до старости не дожить!

7. Предпосылки ареста

8. Ловушка

Часть вторая Там

1. Из этапной камеры на вокзал

2. Иностранцев не пытают!

3. Признавайся, грязный фашист!

4. О допросе…

5. Повседневная жизнь в следственной Бутырской тюрьме

6. История про слепого и кофе с молоком

7. Приговор: переходим к практике

8. В неизвестном направлении

9. Пересылки… пускай вашим единственным багажом будет память!

10. Бас над Енисеем

11. Дудинка: конец света

12. Полярная ночь

13. Выжить

14. Да, я коммунист и вы коммунист, только между нами колючая проволока

15. Как Жак-француз перестал быть коммунистом

16. Друзья народа

17. Сверхсрочник поневоле

18. Бунтовщик: первая голодовка

19. В Александровском централе

20. Начало конца

21. «Выбираю Самарканд»

22. «Послушайте, мсье, вы же заляпали снегом мой паркет!»

23. В Средней Азии: человек, явившийся из страны, где нет колхозов

24. Никите Хрущеву тчк Я Жак Росси зпт свободный гражданин зпт начинаю голодовку зпт неограниченный срок пока не умру

Часть третья После

1. Коммунистическая Польша: происхождение «Справочника»

2. Увидеть Париж

3. Жизнь после коммунизма

Вместо эпилога (Париж, осень 2001 года)

Послесловие к русскому изданию Человек с секретами

Сноски