Игорь Сдвижков

В июле 1942. Оборона Касторного. Правда и вымысел

© Сдвижков И. Ю., 2019

© Издательство «Пятый Рим»™, 2019

© ООО «Бестселлер», 2019

* * *

Введение

Одним из значимых эпизодов истории боевых действий в июле 1942 года на воронежском направлении являются бои за станцию и поселок Касторное. С одной стороны, в этих боях во многом отразились характерные черты общего хода боевых действий того периода, но, с другой стороны, в них проявились и особенности, явно отличавшие оборону Касторного от предшествовавших ей оборонительных боев в ходе начавшегося летом 1942 года немецкого стратегического наступления — операции «Блау». Тема представляет интерес еще и потому, что позволяет не только наглядно показать субъективность и противоречивость оценок одних и тех же событий разными людьми, но и дает возможность с помощью сохранившихся источников (что относительно боев того периода является редкой удачей) подробно проанализировать их реальный ход и объективно оценить их итоги и значение.

Поселок Касторное находится примерно в 70 км к западу и северо-западу от Воронежа. Через Касторное проходят две железные дороги: Москва — Донбасс с севера на юг и Курск — Воронеж с запада на восток, что делает поселок важным железнодорожным узлом, состоящим сразу из трех железнодорожных станций: Касторной Курской, Касторной Восточной и Касторной Новой. Местность в районе Касторного и на подступах к нему представляет собой всхолмленную, почти безлесную равнину, пересеченную долинами и оврагами с узкими неглубокими речками и ручьями. Через поселок в общем направлении с юга на север протекает река Олым.

Перед началом немецкого наступления летом 1942 года Касторное находилось примерно на полпути от линии фронта до Воронежа. До прифронтовой станции Черемисиново, западнее которой и проходила тогда передовая, отсюда было около 60 км.

Касторненский железнодорожный узел находился в тылу 40 А Брянского фронта, части которой с зимы занимали оборону по общему рубежу реки Тим и западнее ее. Непосредственно в самом поселке полевых частей Красной армии, кроме подразделений железнодорожных войск, а также различных тыловых служб и учреждений, не было вплоть до двадцатых чисел июня. Затем, очевидно в связи с захватом нашими войсками секретных немецких документов с планом летнего наступления противника на воронежском направлении[1], правый фланг 40 А был усилен резервными соединениями, которые должны были создать достаточную глубину обороны на выгодных рубежах, а также подготовить контрудары по мотомехчастям врага в случае их прорыва на восток. В числе переброшенных на угрожаемое направление частей была и 284 сд, которая находилась в резерве Брянского фронта и получила приказ оборонять Касторное.

284 сд проходила формирование в городе Томске с декабря 1941-го по март 1942 года и была в основном укомплектована молодежью из Сибири. Как пишет исследователь боевого пути дивизии Г. Хоботов, в дивизию «пришли служить парни из таежных городов и сел, среди призывников было много охотников, хороших стрелков, физически закаленных людей»[2].

С начала февраля 1942 года командиром 284 сд стал 36-летний подполковник Батюк[3]. В Красной армии он служил с 1927 года и за 15 лет прошел путь от рядового до комдива. При этом никакого военного образования, кроме 8-месячных курсов комсостава «Выстрел», за его плечами не было, в гражданской же жизни, после того как ему пришлось бросить школу и уехать в 1919 году на заработки в Харьков, он до призыва в армию работал каменщиком[4]. Как пишет Г. Хоботов, «главной военной „академией“ стали для него казармы, военные городки, строевые плацы, учебные поля, полигоны, стрельбища»[5].

Н. Ф. Батюк участвовал в походе Красной армии в Западную Украину и Белоруссию и в Зимней войне, а Великую Отечественную встретил командиром полка на Северо-Западном фронте. В катастрофических условиях начала боевых действий, оказавшись в районе наступления немецкой танковой группы из состава ГА «Север», он проявил незаурядную волю и самообладание, сохранил управление подчиненными ему частями и, оказывая врагу упорное сопротивление, неоднократно выводил их из окружения. После ранения в сентябре 1941 года он был на излечении в госпитале, затем, в январе 1942 года, назначен начальником командирских курсов «Выстрел» и, пробыв в новой должности около двух месяцев, получил под командование формировавшуюся 284 сд[6].

Ветеран 284 сд В. С. Яцкевич пишет в своей книге:

«В личном деле Н. Ф. Батюка, хранящемся в Центральном архиве Министерства обороны СССР, имеется боевая характеристика от 11 декабря 1941 года, подписанная командующим войсками 27-й армии генерал-майором Берзариным и членом Военного совета этой армии бригадным комиссаром Рудаковым. Привожу выдержку из нее: „…Майор тов. Батюк в должности командира 89-го стрелкового полка с первого дня войны с немецкими фашистами неоднократно выполнял ответственные задачи. В боях полк наносил большие потери врагу. В ряде боев лично выдвигался вперед, увлекая за собой бойцов, одновременно не теряя управление полком. В критические моменты боя спокоен, не теряется и не теряет управление частью. Тактически подготовлен хорошо. Решение на бой принимает правильно, обоснованно. Дисциплинирован, требователен к себе и подчиненным. За отличие в боях и за успешное выполнение боевой задачи в районе Каменки в первых числах августа представлен к правительственной награде.

Должности командира полка вполне соответствует, достоин выдвижения на высшую должность“»[7].

О комиссаре дивизии К. Т. Зубкове известно гораздо меньше. До назначения в 284 сд он был комиссаром эвакуированного в Томск Белоцерковского военно-пехотного училища. В. Яцкевич вспоминал, что «бригадный комиссар был необыкновенной души человек, интересный собеседник, обладал энциклопедическими знаниями. Он заражал людей энергией, уверенностью в успехе. За ним, не раздумывая, шли, как говорят, в огонь и воду»[8].

284 сд прибыла на Брянский фронт 16 апреля 1942 года и с 23 апреля находилась в составе 13 А, затем, с 1 мая, вошла в состав 48 А, где в течение пяти дней занимала оборону на одном из участков фронта, вела перестрелку с противником и получила первый, хотя и очень ограниченный, боевой опыт. Затем, 22 июня, дивизию вывели из состава 48 А и срочно перебросили в район Касторного[9]. Начиная с вечера 23 июня части дивизии начали занимать оборону на новых рубежах, отрывать окопы, готовить основные и запасные позиции, строить дзоты и блиндажи[10].[11]

Опытных офицеров в дивизии, пишет Г. Хоботов, было очень мало, всего несколько человек. «Командирами у артиллеристов становились курсанты 1-го Томского артучилища. Не закончив обучения, по одному-два человека из каждой учебной батареи, отобранные преподавателем тактики старшим лейтенантом Овсянниковым, они прибыли в формирующуюся 284-ю стрелковую дивизию уже лейтенантами»[12]. Причем, имея практически одни и те же знания и опыт, а вернее сказать, вообще не имея к тому времени какого-либо значимого боевого опыта, взятые прямо из училища курсанты получили в дивизии должности от командира взвода до командира батальона. Так, например, В. Яцкевич пишет, что сам он стал командиром роты, его товарищ — командиром взвода в этой роте, а другой их сокурсник стал сразу командиром всего их батальона[13].

После войны один из ветеранов дивизии Н. Аксенов писал: «С горечью вспоминаешь, как слабо в начале войны у нас было поставлено боевое обучение новобранцев. Во время „боевой“ учебы в Томске и на учениях вместо танка был фанерный щит, в который бойцы бросали не гранаты, а деревянные болванки. На занятиях боевые гранаты ни один человек в руках не держал. Каждая граната была на строгом учете. При обучении стрельбе из винтовки полагалось лишь по три патрона на человека. Из противотанковых ружей (ПТР) по одному патрону. Сколько же необученных людей отправляли на фронт, а потом и в бой! На войне закон простой: „Кто плохо обучен, тот расплачивается кровью“. Из 1033 командиров хорошо обученных было лишь 357, что тоже было одной из причин тяжелых потерь в дивизии»[14].

(В сущности, слова Аксенова убедительно подтверждаются первым боевым опытом и потерями только что прибывшей на фронт 284 сд. Бывший комиссар штаба дивизии А. П. Левыкин впоследствии вспоминал: «Апрель месяц мы возводили на участке елецкого направления оборонительные укрепления переднего края обороны. В активных боях не пришлось участвовать, но во время рекогносцировки были убиты три наших командира и 14 красноармейцев. Они шли к переднему краю демаскированно. Противник наблюдал за ними и начал бить из пулеметов. В результате вышли из строя 17 человек»[15].)

В сборнике исторических материалов 284 сд сохранились интересные подробности подготовки дивизии к обороне Касторного. В своей статье младший политрук Яблоков рассказывал:

«26 июня 1942 г. Сегодня прибыли на станцию Касторное. Не видя никакой опасности, из вагонов выгружались медленно. Бойцы задавали свой обычный вопрос проходившим возле вагонов железнодорожникам: „Далеко ли фронт?“, „Часто ли фрицы делают налеты?“ и пр.

Плескаясь мутной водой в реке Олым, инструктор пропаганды политрук Ракитянский недовольно ворчал: „Загнали куда-то в тыл, тут, пожалуй, просидишь до осени…“

„Успокойся, Вася, придет время, и мы будем драться, не волнуйся, пожалуйста!“ — успокаивал его комбат Никитеев.

Сидя на берегу, я рассматривал Касторное. По улицам проходили женщины, играли дети, непрерывно сновали грузовики, ученики с маленькими пузатыми портфелями, оживленно обмениваясь словами, шли в школу. (Странно. Зачем шли в школу ученики с „пузатыми портфелями“ 26 июня, когда учебный год к тому сроку должен был бы давно закончиться? Может, школы восполняли пропущенные во время зимних боев и немецкой оккупации недели? Или младший политрук просто ошибался, когда писал свою статью в начале нового учебного года? — И. С.)

На станции жили обычной мирной жизнью. Бойцов томили сомнения, всем страшно хотелось в бой. Те бои, которые нам приходилось вести, они явно не удовлетворяли нас. Все желали большого боя, где можно было бы „почесать кулаки как следует“…»[16]

На каких позициях заняла оборону 284 сд под Касторным? К сожалению, архивные документы тех жарких дней недостаточно информативны, и потому в этом вопросе приходится обращаться к написанным много позже материалам конференции по обобщению боевого опыта либо к книге В. Яцкевича[17]. «Оборонительные рубежи под Касторным возводились прежде всего как противотанковые. Сам поселок с его железнодорожным узлом находился в котловине. Поднявшись по кручам, можно было увидеть широкую степь. На западе она холмилась, там было много оврагов, безымянных речушек. Заманчиво было использовать в интересах обороны эти свойства местности. В этой связи командование приняло решение прежде всего выдвинуть оборонительные рубежи на несколько километров западнее Касторного. Оборона создавалась круговая и эшелонированная. Укреплялись все возвышенные места, высотки, бугорки, овраги и находившиеся в полосе обороны села, деревни, хутора, сама станция.

Наш полк (1043 сп. — И. С.) занял оборону между селами Гурьевкой и Егорьевским. В случае отхода частей 40-й армии нам предстояло сдержать противника и дать возможность отступающим занять новый рубеж обороны на восточном берегу Олыма.

Левее окопался 1045-й стрелковый полк. Справа его оборона упиралась в безымянную речушку у Егорьевского, слева были деревня Евгеньевка и еще одна безымянная речка. Еще левее оборону занял учебный батальон, который оседлал две железные дороги, идущие: одна — с юга на Касторное, другая — на Воронеж и Курск. Один батальон 1047-го полка занял оборону на западной окраине Касторного, два других — на восточном берегу Олыма. Они служили резервом командира дивизии. Эти два батальона при помощи местного населения возводили оборонительные рубежи по берегу Олыма. Окопы, ходы сообщения, одиночные ячейки, укрытия для техники были отрыты в полный профиль. Создавались и более прочные огневые точки. В обороне 1043-го полка было, например, сооружено двадцать три дзота. По траншеям можно было дойти от передней линии обороны до командного пункта дивизии. Это впоследствии помогло при маневрировании силами дивизии. Непосредственно на переднем крае в каждом батальоне имелось по два противотанковых орудия. Примерно в восьмистах метрах от передовой размещались противотанковые узлы по четыре-пять орудий. Вся остальная артиллерия дивизии предназначалась для противотанкового заградительного огня.

Предусматривались еще и подвижные резервы. У командира дивизии это был саперный батальон. Саперы на машинах, вооруженные противотанковыми минами и бутылками с горючей смесью, могли перебрасываться практически в любом направлении для борьбы с немецкими танками. У командиров полков в резерве находились роты противотанковых ружей. По ходам сообщений они также могли выйти на любой участок обороны. На танкоопасных направлениях устанавливались минные поля. Заминировали также все овраги, пересекающие оборону дивизии. Из них крупные в районе Сергеевки, перед Егорьевским и вдоль железной дороги на Щигры.

Перед разведывательным отделением своего штаба подполковник Батюк поставил задачу — за районом обороны дивизии на расстоянии 15–20 километров от переднего края в сторону Щигров, Тербунов, Горшечного и Воронежа заблаговременно устроить укрытия и выслать туда разведгруппы, чтобы, в случае прорыва обороны 40-й армии и движения противника в сторону Касторного и дальше, каждый его шаг был известен командованию дивизии.

Некоторые командиры отнеслись к этой „затее“ скептически. Они считали, что нельзя и мысли допускать о возможности прорыва немцев к Касторному. Комдива решительно поддержал комиссар дивизии[18]. Выступая на совещании комиссаров полков и отдельных подразделений, К. Т. Зубков заявил: „Дело в том, что мы, строя оборону, должны предвидеть и худший вариант. А раз это так, то противоядие должно быть выработано во всей системе нашей обороны“.

Не прекращалась боевая учеба. В полках шли учения рот и батальонов. Отрабатывались задачи наступления и обороны. Объявляли несколько боевых тревог на переднем крае. Проводились стрельбы из всех видов стрелкового оружия и артиллерии. Особенно тщательно изучались приемы борьбы с танками. С истребителями танков проводились семинары.

Командиры и политработники делали все возможное, чтобы личный состав во всеоружии подготовился к первому бою с врагом. Дивизия не имела боевого опыта. Поэтому вопрос, как поведут себя бойцы, сержанты и старшины, а также молодые командиры в бою, не сходил с повестки дня. Прибывшие из госпиталей воины по указанию политотдела делились опытом ведения боевых действий»[19].

Однако почему некоторые командиры могли высказывать сомнения в необходимости тщательной подготовки оборонительного рубежа? Конечно, всех планов и решений вышестоящего командования они знать не могли, но здесь, пожалуй, надо принимать во внимание два важных фактора. Во-первых, после того как враг был отброшен зимой от Москвы и фронт пошел на запад, в Красной армии, да и в стране в целом, люди воспряли духом, поверили в возможность разгрома, казалось, непобедимых до того фашистских войск и достижения скорой победы. В немалой степени этому способствовал первомайский приказ наркома обороны № 130, где товарищ Сталин предрекал, что 1942 год станет годом окончательного разгрома врага. Застопорившееся весной контрнаступление воспринималось многими не более как передышка, за которой последует новое широкомасштабное наступление Красной армии и изгнание немецких полчищ с захваченной ими в 1941 году советской земли. Радио и печать в духе сталинского приказа были полны оптимистичных, если не сказать бравурных, материалов с огромными цифрами потерь противника, заявлениями о его подорванной боевой мощи и данными о быстро возрастающих силах Красной армии. Поэтому общим настроем у прибывающих на фронт недавно сформированных частей было ожидание летнего советского наступления.

Во-вторых, дивизия находилась не на передовой, а в относительно глубоком тылу, за десятки километров от фронта, имея впереди себя другие части. Предположить в этих условиях, что ослабленный зимними поражениями враг сможет перейти в решительное и мощное наступление, прорвать укреплявшуюся несколько месяцев оборону, разбить наши передовые части и быстро выйти на тыловой рубеж, было весьма непросто.

Вероятность такого развития событий казалась бы офицерам дивизии еще меньшей, если бы они знали, что между противником и 284 сд находятся три (!) оборонительных рубежа, занятые войсками (15 и 121 сд на передовой, части 111 сбр в ближнем тылу 40 А и 119 сбр на рубеже реки Кшень). Оборонительный рубеж 284 сд на реке Олым был к началу боев на воронежском направлении четвертым по счету! И это не считая танковых корпусов и отдельных танковых бригад, которые вместе с другими резервными частями должны были в случае прорыва врага нанести по нему мощные контрудары еще в пределах армейской оборонительной полосы. Так что определенные основания для сомнений в необходимости тщательного оборудования оборонительного рубежа за 60 км от фронта у некоторой части комсостава, конечно, были.

Тем не менее, как следует из документов и воспоминаний участников тех событий, оборонительные работы велись практически беспрерывно на протяжении всей недели, что отделяла прибытие дивизии в Касторное от ее первого боя. За эти семь относительно спокойных (если не считать налетов вражеской авиации) дней личный состав 284 сд как следует зарылся в землю и оборудовал хорошо развитые оборонительные позиции, что в дальнейшем сыграло немаловажную роль в боях.

Начало вражеского наступления

29 июня 1942 года ударные части немецкой группы армий «Юг» перешли в наступление из района восточнее Курска. Началась операция «Блау» — стратегическая кампания вермахта на Восточном фронте. Уже в первый день наступления немецкие танковые и моторизованные дивизии прорвали оборону на стыке 13 и 40 А Брянского фронта, прошли с боями около 30 км и к вечеру достигли реки Кшень, то есть вступили в бой на третьем оборонительном рубеже 40 А. КП штаба армии в Ефросимовке подвергся массированным бомбардировкам вражеской авиации, затем попал под удар прорвавшихся к деревне немецких танков и едва успел избежать полного разгрома, «отскочив» в последний момент на восток в деревню Быково. При этом в результате поспешного перебазирования связь была нарушена, а управление войсками армии во многом потеряно.

Оставшись без связи и твердого руководства со стороны вышестоящего командования, части 40 А начали малоуправляемый (а где-то и вообще неуправляемый) отход в тыл.

29 июня, на второй день боев, обстановка ухудшилась. КП 40 А вечером опять попал под удар вражеской авиации и прорвавшихся к Быково немецких танков и спешно перебазировался еще дальше на восток — в Нижнедевицк. Потеряв в результате отхода и бомбардировок значительную часть средств проводной и радиосвязи, штаб 40 А утратил возможность оперативного реагирования на ход боевых действий соединений армии, и те, в сущности, оказались предоставлены сами себе. Посылаемые через офицеров связи донесения из частей и приказы вышестоящих штабов в лучшем случае запаздывали в условиях быстро менявшейся оперативной обстановки, в худшем — не доходили до адресатов вообще. Оказавшись под ударами быстро продвигавшихся танковых и моторизованных дивизий врага, части правого фланга 40 А стали самостоятельно отходить на восток.

28 июня, в первый день наступления противника, 284 сд понесла свои первые потери еще до вступления в бой. В 9:15 утра 15 немецких самолетов совершили налет на станцию Касторное, а при возвращении обратно 7 из них атаковали район расположения КП дивизии. КП был прикрыт взводом отдельной зенитной батареи, который открыл огонь по атакующим самолетам. Обнаружив орудия, два немецких летчика спикировали прямо на позицию зенитного взвода, открыв по ней шквальный пулеметный огонь. В результате из находящихся у орудий зенитчиков 9 человек были ранены, из них трое — тяжело. На следующий день от полученных ранений все они скончались, в том числе и заместитель командира батареи лейтенант Кожемякин. Таков был первый жесткий опыт борьбы с воздушным противником[20].

В тот же день находившаяся правее дивизии 115 тбр, что была в резерве фронта, получила приказ срочно сняться с занимаемого района и ускоренным маршем выдвигаться в район Ефросиновки. Вечером танки бригады прошли колонной через Касторное на глазах у многих бойцов и удалились на юг[21]. К вечеру на занятые дивизией позиции стали во все более возрастающем количестве выходить группами и в одиночку бойцы и командиры из действующих впереди частей. Они рассказывали об идущих впереди тяжелых боях с врагом.

Начальник политотдела 284 сд батальонный комиссар Ткаченко писал 29 июня 1942 года: «В течение дня наблюдался поток дезорганизованных подразделений 121 сд, в беспорядке отходящих через расположение нашей дивизии. Для ликвидации общения личного состава нашей дивизии с отходящими бойцами по приказу комдива приняты меры сбора этих людей и его организованной отправки в тыл нашей дивизии»[22].

Г. Хоботов, беседовавший с ветеранами 284 сд, пишет: «Люди бежали с испуганным выражением лица, часто без ремней и оружия. Вначале их стали задерживать, чтобы усилить оборону дивизии на флангах. Но неизвестно было, как поведут себя в семье сибиряков эти бойцы, морально надломленные отступлением, не подведут ли они в бою.

Поступил приказ не препятствовать движению в тыл: там из отступающих будут формироваться новые подразделения. Тяжело было на душе сибиряков. Они с укором смотрели на отступавших бойцов, понуривших головы, но духом не пали, еще сильнее сжимали в руках свое оружие.

„А я бы их не пропустил, — указывая на проходящую группу красноармейцев, сказал молодой боец. — Посадил бы в окопы, пусть себе постреливают“.

В разговор вступил старшина Кичигин. Он уже прошел действительную службу, не раз хаживал по тайге с ружьем и знал цену товарищества. „Я не помню, где читал, — раздумчиво сказал старшина, — но хорошо запомнил слова: трусливый друг страшнее врага; на друга надеешься, а врага опасаешься. Попадись в нашу роту хоть один трус, в горячке боя он нас всех подведет. Скатертью им дорога!“ — старшина выругался и пошел вдоль траншеи»[23].

Следует внести существенное уточнение в это описание ветеранами 284 сд наблюдавшегося ими отхода наших бойцов из других частей, ибо их (ветеранов) восприятие происходящего было весьма субъективным и не вполне справедливым по отношению к отходящим. Далеко не всегда отход объяснялся трусостью, как, судя по описанию Г. Хоботова, зло и пренебрежительно считали тогда в еще не вступившей в бой 284 сд. Более того, через несколько дней бойцы и командиры дивизии получили возможность убедиться в этом сами!

Главной причиной беспорядочного отхода наших частей была потеря управления средним и старшим комсоставом, и в первую очередь — командованием 40 А. О том, что происходило в те дни на фронте, можно судить по донесениям работников политуправления Брянского фронта, посланных в армию с началом боев. Для понимания происходящего эти документы являются очень важными, ибо они были написаны не командованием частей, объективно заинтересованным показать свои действия в лучшем виде, а независимыми наблюдателями, в задачу которых входило точно и правдиво информировать вышестоящее начальство о действительном положении дел в войсках. К тому же, в отличие от мемуаров и воспоминаний, записанных, как правило, без уточнения и проверки их документами через десятилетия после окончания войны, когда что-то забылось, а что-то вспоминалось весьма избирательно и (или) было вообще искажено, эти донесения составлены по горячим следам, что делает их ценность еще большей.

Командированный в ВПУ (Военно-полевое управление; в некоторых документах расшифровывается как «Вспомогательный пункт управления») Брянского фронта в Касторное старший батальонный комиссар Морозов писал:

«В течение ночи 29 на 30 июня в направлении Касторное проходили бойцы мелкими группами, неорганизованно, встречались и командиры из 121, 160 сд. Эти бойцы были мною направлены в 169 запасной полк 40 армии, взяты на довольствие и организованы в подразделения. Как правило, бойцы заявляли, что часть разбита, а остальные неизвестно куда ушли. Надо полагать, что в этих дивизиях не совсем благополучно поставлено дело с организацией вообще и, в частности, заградительных отрядов»[24].

«Штабом 40 армии не выполнялись указания военсовета о руководстве своими частями. Руководство штабом затруднялось, так как оно находилось в 60 километрах от своих частей в Хохле. Плохо организовали работу заградотрядов и сбора отходящих бойцов. Бойцы шли большими и малыми группами, часто не зная куда идти. Примером отсутствия достаточной организации является то, что Большеполянский райвоенком собрал команду красноармейцев частей 15 и 121 сд до 1000 человек. Нами была установлена группа красноармейцев 15 сд в селе Каменка, которые двигались на восток. Движение бойцов в одиночку и мелкими группами на восток объясняется не трусостью или желанием дезертировать с поля боя, за исключением отдельных лиц, а тем, что командиры в трудных условиях обстановки теряют управление, не держат в руках свои подразделения, не указывают где собраться в случае отхода, не указывают новый оборонительный рубеж. Это подтверждается тем, что бойцы при отходе идут с оружием, а некоторые бойцы с двумя винтовками».

Дезорганизация управления войсками 40 А привела к тому, что тысячи бойцов самостоятельно отходили в тыл и были потеряны для своих командиров в самые напряженные дни боевых действий, еще больше подрывая боеспособность уже потрепанных в первых боях подразделений. Потери пропавшими без вести явно были в те дни намного больше, чем потери убитыми и ранеными.

К сожалению, для достоверного описания того, что происходило тогда на фронте 40 А, после войны не нашлось своего Симонова, и никто из отступавших к Касторному не опубликовал впоследствии мемуаров. Тем более ценными являются сохранившиеся свидетельства очевидца тех событий, которые, в отличие от сухого языка военных сводок, дают нам возможность увидеть их в красках и деталях.

Батальонный комиссар Никулин, который, как и комиссар Морозов, был командирован в 40 А политуправлением Брянского фронта, писал: «28 июня 1942 г. В 14:30 я в числе группы полкового комиссара тов. Федосова из гор. Ельца выбыл в командировку до 6 июля в части 40 армии. В политотделе 40 армии мне дают задание 29 июня с полковым комиссаром тов. Федосовым выехать вместе с работниками политотдела 40 армии в 119 сбр, которая по предположению должна быть в районе ст. Кшень (западнее Касторного). Средств передвижения не было предоставлено. Мы выбыли на станцию Горшечное в 12:00 29 июня и прибыли в Касторное в обед 30 июня и пошли пешком, железная дорога была нарушена бомбежкой. Представитель 40 армии от нас оторвался и в 119 сбр не явился. По прибытии на станцию Касторная Восточная в ее районе и в селе Касторное были группы бойцов, командиров и политработников уже участвовавших в боях 27 и 28, 29 июня, оторвавшихся от частей 197 сп, 525 ап, 111 сбр, 121 сд, 6 сд, которые расположились, не маскируясь, кругом станции и села, ожидая обеда от столовой продовольственного пункта. Вместе с комендантом станции и начальником гарнизона Касторное было организовано питание и рассредоточение этих неорганизованных войск, назначение старших, отправления с ними команды в расположение своих частей, которые находятся западнее и севернее Касторной.

Мне удалось установить, что части 119 сбр вели бой в районе Марьино, западнее Касторное 17 км и что они отходят в Касторное. Это был доклад помощника командира 119 сбр по хоз. части капитана Горбачева, который доложил мне, что командир бригады убит, что нам здесь делать нечего, надо отходить. Я задержал капитана Горбачева, обязал восстановить посты на дорогах и бойцов и командиров 119 сбр направлять в район восточнее Касторное, где было собрано до 500 человек и обоз. Через некоторое время я нашел командование бригады и был информирован о бригаде, ее боевых действиях. Командир 119 сбр был жив, его „якобы убило“ была выдумка капитана Горбачева»[25].

К началу боев 119 сбр была в резерве 40 А и занимала оборону на реке Кшень, непосредственно впереди 284 сд. Отсюда до оборонительного рубежа дивизии оставалось около 20 км. Уже на второй день вражеского наступления в выдвинутых вперед полках дивизии услышали подходящий с запада гул боя — фронт приближался. В занимавших оборону подразделениях возрастала тревога и напряжение, все сходилось к тому, что боя теперь было не избежать. Однако тревожное ожидание в подразделениях никак не влияло на четко налаженную работу штаба дивизии. На фоне все более охватывающего 40 А беспорядочного отхода на восток, потери связи и управления, запоздавших донесений или вообще их полного отсутствия, оперсводки дивизии удивляют четкостью, детальностью, обстоятельностью и полным отсутствием какой-либо нервозности и тревоги. Они составлены со знанием дела и ясным пониманием необходимости и важности подробного и своевременного информирования вышестоящих штабов о положении на участке дивизии. Такое образцовое ведение оперативных документов в первую очередь связано с именем начальника штаба 284 сд — майора Корша, и, прежде чем мы приступим к исследованию боев за Касторное, нам не обойтись без краткого рассказа о нем[26].

Владимиру Петровичу Коршу было 42 года, и за его плечами осталась насыщенная событиями жизнь. Он родился в дворянской семье в Грузии в 1900 году, затем оказался в России, где в 16 лет окончил выборгское коммерческое училище. Шла Первая мировая война, и юный Владимир решил, что не может остаться в стороне от защиты Родины в трудную для нее минуту. В 17 лет, явно опираясь не только на диплом коммерческого училища, но, скорее, на знания и развитый кругозор — результат его домашнего воспитания и образования, он сдает экзамены при 8-м запасном кавалерийском полку и получает звание прапорщика. Прослужив год и месяц в так называемой старой армии, 18-летний Владимир Корш становится корнетом в 12-м гусарском Ахтырском полку. А затем старая армия быстро и необратимо разваливается, вслед за чем невозвратно разваливается и вся страна. И некогда единое и неделимое слово «Родина» вдруг оказывается разделенным на два враждебных и непримиримых понятия, а жизнь — на две нестираемых временных метки: до и после. И в 18 лет Владимир Корш оказывается перед, казалось бы, мучительным выбором — что теперь он должен считать своей Родиной и от кого ее защищать? Но, судя по всему, свой выбор юный корнет сделал, долго не раздумывая, окончательно и бесповоротно: 25 апреля 1918 года он поступил на службу в РККА, в кавалерийский дивизион им. Володарского, и вскоре вступил в партию большевиков. А дальше началась жестокая круговерть русской Гражданской войны, которой ему довелось хлебнуть с достатком.

Летом 1918 года красноармеец Корш воюет на Восточном фронте против «белочехов» и в одном из боев получает ранение в грудь. Затем он 8 месяцев учится в «образцовой кавалерийской школе» Красной армии и в апреле 1919 года возвращается на фронт — командиром дивизиона 47 сд, с которым воюет сначала против Петлюры, а потом — против Деникина, получив в боях контузию. Из книги Г. Хоботова следует, что В. П. Корш в Гражданскую войну принимал участие в боях за станцию Касторная, что, очевидно, было именно в период боев с Деникиным летом — осенью 1919 года[27]. В 1920 году Владимир Корш уже сражается против «белополяков» на Западном фронте, где в 20 лет командует кавалерийским полком!

Спустя 5 месяцев, не достигнув 21 года, бывший дворянин Корш становится уже командиром отдельной Кабардино-Балкарской бригады на Северном Кавказе, где борется с выступившими против советской власти повстанцами. В боях 1920 года Корш был еще раз контужен и еще раз ранен, на этот раз — в голову.

В мае 1921 года он командует 14-й отдельной кавбригадой и воюет с тамбовскими крестьянами, подавляя восстание Антонова. Бои гражданской войны заканчиваются для краскома Корша только в августе 1921 года, когда он поступает в Военную академию РККА. Однако по недоброй иронии судьбы Гражданская отнюдь не закончилась для молодого красного командира с окончанием боев. Более того, то, на что в пекле войны с белыми попросту закрывали глаза, теперь, с ее окончанием, стало для победившей власти весьма подозрительным. В парторганизации академии Генштаба коммунисту с трехлетним партийным стажем вдруг припомнили лихой эпизод бурного 1920 года — брак с молодой женой, когда 20-летний комбриг умудрился влюбиться и, как этого и можно было ожидать от человека из благородного сословия, оформил свои отношения подобающим образом, женившись на возлюбленной между боями (повсеместно распространенная в последующем манера многих красных командиров не жениться, а возить с собой ППЖ — походно-полевых жен, видно, никак не соответствовала представлениям бывшего царского корнета о порядочности).

Казалось бы, что ж тут такого: женился — дело личное, ведь никакого «бытового разложения» нет, все честь по чести! Ан нет! Брак-то у краскома был церковный, а к такой проблеме парторг академии безучастным оставаться не может! В стране победившей диктатуры пролетариата это уже стало крамолой! А тут еще одно грязное пятно — умудрился же бывший комбриг иметь враждебное отношение к помощнику Троцкого Блюмкину, с которым ему довелось учиться в академии! (Видно, имевшему определенные нравственные принципы Коршу уже тогда была видна моральная беспринципность иных прославленных борцов за мировую революцию.)

Этих двух «грехов» парторганизации академии с лихвой хватило, чтобы исключить дважды раненного и контуженного комбрига из партии. Времена менялись, и бдительные коммунисты в академии держали нос по политическому ветру! Когда в 1922 году по приказу РВС СССР Корш запоздало был награжден орденом Красного Знамени, он получал его уже беспартийным!

(Вот уж, действительно, неисповедимы были пути советской власти: в не таком уж и далеком будущем тысячи коммунистов не только «вылетят» из партии за НЕвраждебное отношение к Троцкому и всем его сторонникам, но и поплатятся за это жизнью! Не пройдет и нескольких лет, как эти коммунисты (уж наверное, и те, кто исключал в академии слушателя Корша!) должны будут до изнеможения кричать о своем враждебном отношении к Троцкому и компании, чтобы только уберечь свои головы от сталинской плахи! Но об абсурдном по новым временам обвинении 1921 года (если не сказать — о прозорливом проявлении бдительности в раскрытии хитро затаившегося врага!) в лютые тридцатые уже никто не вспомнит…)

Так, вступив в партию большевиков на фронте в горячечном 1918 году, после трех лет боевого партийного стажа коммунист Корш стал коммунистам победившей Советской республики не нужен.

Беспартийный теперь краском Корш, тем не менее, заканчивает академию, но все более твердеющий классовый подход новой власти настигает его еще раз: в марте 1924 года отучившегося 4 года в академии РККА боевого командира Корша В. П. увольняют из армии вообще без звания! Бывший прапорщик, корнет, комполка и комбриг был вынужден искать себя в гражданской жизни, которой не знал с 17 лет. Тем не менее образование, этот золотой капитал эпохи ранней советской власти, позволяло даже бывшему представителю дворянства найти достойную работу и при новом строе: Корш поступает на работу на киностудию «Ленфильм»[28]!

Но через 10 лет советская власть снова вспомнила про краскома Корша, которого она когда-то в борьбе за чистоту классовых рядов безжалостно выгнала из Красной армии. Теперь он вновь стал ей нужен. И в 1934 году бывшего комбрига с навсегда запятнанным соцпроисхождением «из дворян» призывают на сборы в… пограничную школу НКВД! После сборов командир запаса войск НКВД получает должность лектора бюро и старшего консультанта городской школы ПВХО. На этой работе ему удается благополучно пережить лихие годы кровавых чисток, когда, казалось бы, одна только графа о его «крамольном» соцпроисхождении могла стоить ему не только политически ответственной должности, но и головы.

В декабре 1940 года В. П. Корш проходит переучет, признается годным к военной службе и получает звание майора. Затем в его новой военной карьере происходит стремительный взлет — он становится начальником штаба Ленинградского военного округа! Из документов не ясно, как и где майор Корш встретил войну. 30 апреля 1942 года он становится начальником штаба Сибирского военного округа, а 27 мая назначается начальником штаба 284 сд. (Необходимо отметить, что, согласно учетно-послужной карточке, майору Коршу еще 5 мая 1942 года было присвоено воинское звание подполковника, однако тот факт, что в документах июля 1942 года он «проходит» как майор, в том числе и в документах, подписанных им лично, наводит на мысль, что присвоенное ему новое офицерское звание по каким-то причинам так и не «дошло» до начштаба 284 сд.)

В дивизию майор Корш прибывает уже после ее формирования, когда она находилась в резерве Брянского фронта на участке 48 А[29]. И вот теперь, спустя месяц, 284 сд оказалась на направлении наступления врага и из тыловой дивизии фронтового резерва стала, никуда не двигаясь, дивизией первого эшелона.

С каким настроем личный состав 284 сд готовился вступить в бои? Выше уже шла речь о реакции бойцов и младших командиров на приближение врага и очевидную неизбежность боев. Но в каком настроении ожидало начала боев командование дивизии? Казалось бы, ответ на этот вопрос ясен: если даже новобранцы 284 сд были уверены в себе, то еще большей уверенностью должно было обладать умудренное опытом и сплоченное единой задачей и ответственностью командование дивизии! По крайней мере, к такому заключению можно прийти, читая воспоминания, статьи и книги о 284 сд. Но в этом вопросе все было далеко не так однозначно, как это представляется на первый взгляд.

Возможно, прояснить истину в вопросе о взаимоотношениях и действиях командования 284 сд помогли бы послевоенные мемуары, но, к сожалению, никто из командования дивизии не оставил потомкам своих воспоминаний, а ее командир и начальник штаба вообще не дожили до Победы. Тем не менее в распоряжении современных исследователей есть очень ценный документ, который позволяет нам лучше понять, что происходило в те дни в дивизии, и узнать о существенных деталях и подробностях, которые в силу различных причин остались за рамками дивизионных документов. Речь идет о подробной и объемной докладной записке командированного в 284 сд представителя политуправления Брянского фронта батальонного комиссара В. В. Голицына, которая хранилась в ЦАМО в засекреченных фондах Брянского фронта вплоть до конца XX века (а в начале XXI века засекреченных опять!) и поэтому была недоступна рядовым исследователям.

Батальонный комиссар Голицын прибыл в 284 сд в самый первый день немецкого наступления, 28 июня 1942 года, и до вступления дивизии в бой успел ознакомиться с ходом партполитработы в ее частях и подготовкой их к боевым действиям. В целом он остался доволен увиденным: «Политотдел дивизии, политаппарат полков проделали большую работу по воспитанию бойцов и командиров в духе их преданности нашей Родине и стойкости в борьбе с немецкой армией. Партполитработа велась беспрерывно по всем звеньям, начиная от агитаторов и кончая политотделом дивизии. Работа проводилась по плану политотдела дивизии, комиссаров, партийных и комсомольских организаций частей по обсуждению важнейших вопросов нашей партии, правительства и приказам НКО тов. Сталина, а также обсуждались вопросы непосредственных задач, которые стояли перед дивизией. Хорошая партийно-политическая и военно-воспитательная работа в частях дивизии подготовила условия к решительной борьбе с немецко-фашистской армией бойцов, командиров и политработников…»[30]

«Политотдел дивизии за два дня до вступления дивизии в бой распределил работников политотдела по частям дивизии… Находясь в частях, работники политотдела проводили беседы с бойцами, как вести себя во время воздушной атаки противника и как организовать борьбу с танками, и другие беседы, направленные на стойкость и мужество и решительность в борьбе по уничтожению немецкой армии»[31].

Но отмечая все это, батальонный комиссар Голицын вместе с тем заметил и несработанность командования дивизии, что не могло не вызывать беспокойства накануне первого серьезного боя. Более того, на основании штабной документации, личных наблюдений и бесед с командирами и политработниками он констатировал очевидную натянутость в отношениях командира дивизии и начальника штаба, с одной стороны, и командира и комиссара дивизии — с другой стороны. Причем эта натянутость в их отношениях была настолько очевидной, что сразу бросилась в глаза внимательному наблюдателю.

Голицын отмечал: «В личной беседе с командиром дивизии подполковником тов. Батюк, который выразил, что он на дивизию и ее успех полностью не располагает лишь по одной причине, что он не доверяет в работе начальнику штаба дивизии и, во-вторых, не имеет поддержки от комиссара дивизии в работе.

На самом деле тов. Батюк, молодой командир дивизии, очень груб в обращении с подчиненными и большой администратор. Он за короткое время, примерно трех месяцев, наложил взысканий на командиров полков от 4 до 6 на каждого. Впрочем, организаторских способностей в руководстве дивизии имеет недостаточно, и особенно в руководстве боем. Комиссар дивизии, бригадный комиссар Зубков, тоже недооценил свою дивизию, ссылаясь на то, что дивизия в боях не участвовала, что нет слаженности в работе его с командиром дивизии. Они каждый работали самостоятельно, не информировали друг друга и не советовались, как лучше устранить те или другие недостатки в практической работе.

Например, о неслаженности в работе можно привести следующие два примера: накануне вступления дивизии в бой разведка дивизии донесла, где находится противник и какое состояние частей нашей армии, находящихся впереди обороны дивизии. И вместо того, чтобы обсудить это сообщение и принять соответствующие меры, получилось не так. Вначале разведка доложила комиссару дивизии, а затем доложила командиру дивизии (из этого следует, что разведчики хорошо знали о весьма странных отношениях командира и комиссара между собой, что, очевидно, не было большим секретом и для штабных. — И. С.). Получив информацию разведки, командир и комиссар остались при своих мнениях, общих выводов не сделали… каждый начал работать свою работу»[32].

Но вернемся к обстановке в районе оборонительного рубежа 284 сд накануне начала боев за Касторное. Здесь необходимо заметить, что в освещении истории этих боев традиционно отмечалась роль именно 284 сд, другие же части, как правило, оставались в тени, из чего создавалось не вполне верное впечатление, что только одна эта дивизия и встала на пути врага. Между тем это далеко не так. На оборонительном рубеже под Касторным были (не считая разрозненных групп отходящих на восток бойцов) и другие наши части.

Во второй половине дня 29 июня на КП 284 сд прибыл начальник штаба 525 ап, который получил указание командира 284 сд «временно войти в состав группы артиллерийской поддержки 1043 сп и расположиться в Богородицкое»[33]. В его (начштаба) распоряжении на тот момент было две с половиной батареи (10 орудий)[34].

Тем же днем в штаб дивизии прибыл представитель 540 лап РГК (76-мм орудия), который также получил боевую задачу от комдива 284 сд и должен был вывести полк в район выс. 201, 4 и 198,4 (северо-западнее Касторного)[35].

В оперсводке 284 сд начальник штаба дивизии майор Корш сообщал вечером 29 июня 1942 года: «В течение ночи и всего дня производилось комплектование группы обозов 121 сд из отдельно отступавших отдельных групп и мелких подразделений. В их числе попадаются бойцы и командиры 160 сд, 15 сд, 111 сбр. Все скомплектованные группы направляются в 169 запасной полк. Общее количество направленных будет уточнено в 24:00»[36].

К 20:00 29 июня группа артподдержки 1043 сп состояла уже из 19 гв. ап (12 122-мм и 7 152-мм гаубиц), который в качестве резерва Брянского фронта дислоцировался под Касторным еще до начала вражеского наступления, 10 76-мм орудий 525 ап и батареи 112 ОМД, а группа артподдержки 1045 сп помимо двух дивизионов штатного артполка 284 сд (820 ап) имела две батареи 112 ОМД. 3-й дивизион 820 ап до вступления в бой 1043 сп также должен был поддерживать 1045 сп[37].

Вскоре после полудня 29 июня с расположившегося на высоте НП 2-го дивизиона 820 ап артиллеристы 284 сд первыми в дивизии увидели показавшиеся на западе, как они считали, вражеские танки. Майор Корш отмечал в оперсводке: «В 12:20 замечены танки противника Наталино. В 14:00 противник занял Нижний Грайворон, ведет наступление в район высоты 239,7. В районе Большая Раевка в 16:20 отмечены танки, большое скопление пехоты. Предполагаю, что это отходят части 119 отдельной стрелковой бригады. В 16:30 в районе Лачиново замечены танки и пехота. Предполагаю наши отходящие части»[38]. Показавшиеся на высотах танки отделяло от занятого 284 сд (с частями усиления) рубежа около 10–12 км.

В полдень 30 июня майор Корш отметил, что после занятия деревни Наталино немецкая танковая группа продолжает движение, и впервые написал о возможной танковой атаке противника на передний край обороны 1045 сп[39]. При этом он сообщил, что 540 ап на огневые позиции в указанном ему районе еще не вышел, а приданный дивизии согласно шифрограмме 40 ап в районе сада КИМ (около 4 км к северо-западу от Касторного) не найден[40].

В 18:00 30 июня стараниями офицера связи 284 сд наконец-то была установлена связь с отходившим третий день подряд штабом 40 А. К вечеру штаб армии оказался уже в Нижнедевицке, то есть примерно в 30 км к юго-востоку от Касторного. Офицер связи 284 сд пытался получить для командования дивизии хоть какие-то данные об обстановке, но на все его вопросы и просьбы представитель штаба 40 А мог только развести руками: из-за отсутствия связи с частями армии он сам ничего не знал[41].

Не имея возможности получить сверху хоть какие-то достоверные данные, штаб 284 сд собирал в те дни информацию из самых разных источников. В утренней сводке дивизии за 30 июня было отмечено: «Со слов начальника артиллерии одного из полков 121 сд противник к головным танкам привязывает по два танка (деревянные макеты), а во внутрь макетов садит автоматчиков… В течение ночи много отходило обозов разных частей. В районе отошедших обозы выходили одни, без всякого прикрытия из районов, занятых противником в 10–15 км западнее реки Кшень. При выходе обозы не встречали никаких действий со стороны противника»[42].

Тем временем состав группировки советских войск в районе Касторного существенно увеличился. К утру 1 июля на усиление оборонительного рубежа прибыли главные силы двух противотанковых истребительных бригад 2 ид.

В статье в «Военно-историческом журнале» полковник в отставке В. Бондарь писал: «Истребительные бригады, входившие в состав первых двух истребительных дивизий, созданных в апреле 1942 г., состояли из противотанкового артиллерийского полка, двух противотанковых батальонов, минометного дивизиона, инженерно-минного батальона и роты автоматчиков. В противотанковом полку было четыре батареи 76-мм пушек (16 орудий), три батареи 45-мм пушек (12 орудий) и одна батарея 37-мм зенитных пушек (4 орудия). (Из отчета командира 2 ид следует, что зенитных орудий к началу боев дивизия так и не получила[43]. — И. С.) Минометный дивизион состоял из двух батарей 82-мм и одной батареи 120-мм минометов (по 4 миномета в каждой батарее). Противотанковые батальоны состояли из трех рот (по 24 ПТР в каждой).

В 18 часов 30 июня, когда первый железнодорожный эшелон с войсками достиг станции Касторное (согласно сводке ВОСО штаба Брянского фронта, первые два эшелона 4 ибр к 6 утра 30 июня уже были на станции Касторное[44]. — И. С.), командиру 2-й ид была поставлена задача: к утру 1 июля занять рубеж Богородицкая, Красная Долина (5 км севернее Горшечного) и совместно с 284-й сд и 136-м зсп (в действительности — 169 сп[45]. — И. С.) остановить дальнейшее продвижение противника в сторону Воронежа. Оценив обстановку, командир дивизии решил части 4-й ибр развернуть на рубеже Богородицкая, Дмитриевка, а 3-й ибр — на рубеже Евгеньевна, Красная Долина»[46].

Обе прибывших бригады в оперативном отношении подчинялись командиру 284 сд, но в документах нет каких-либо упоминаний о конкретных боевых распоряжениях, полученных ими от комдива 284 сд, так же как нет их и в статье В. Бондаря, из которой выходит, что выбор оборонительного рубежа для бригад и решение на бой их командиры принимали самостоятельно.

Таким образом, к утру 1 июля в районе Касторного была сосредоточена внушительная артиллерийская группировка в составе 50 противотанковых 45-мм орудий (согласно отчету о действиях артчастей Брянского фронта, в составе 3 и 4 ибр было 22, а не 24 противотанковых орудия 45-мм калибра[47]), 84 орудия калибра 76 мм (72 дивизионных орудия с длинным стволом и 12 полковых пушек с коротким), 12 гаубиц калибра 122 мм и 7 гаубиц калибра 152 мм[48]. Кроме того, на вооружении оборонявших Касторное частей было 92 миномета калибра 82 мм, 26 минометов калибра 120 мм[49] и большое количество противотанковых ружей (более 500).

Помимо этих частей вблизи рубежа обороны 284 сд находились по крайней мере (документы большинства соединений 40 А и приданных ей частей не сохранились, поэтому привести здесь более точные данные не представляется возможным) еще два артиллерийских полка — 297 ап и 1109 пап РГК. 297 ап, имевший на вооружении 76-мм и 122-мм орудия, к вечеру 30 июня сосредоточился на огневых позициях под Касторным и 3-й Успенкой[50]. 1109 пап РГК (орудия калибра 152 мм) также отходил к Касторному после боя 28 июня и к утру 30 июня сосредоточился в районе этого поселка. Командир полка установил связь с командованием 284 сд и получил задачу сосредоточить полк в районе деревни Богородицкое, в 4 км северо-западнее Касторного[51]. После боя 28 июня, отхода из-под угрозы окружения и отрыва от баз снабжения 297 ап явно нуждался в пополнении боеприпасами. 1109 пап РГК в результате боевых действий 28 июня и отхода не смог поднять и вывезти своими средствами оставшиеся боеприпасы и к 30 июня совсем не имел снарядов. К утру 1 июля полк сосредоточился в указанном ему районе, но не занимал огневые позиции в ожидании подвоза боеприпасов[52].

Вблизи Богородицкого занимал огневые позиции 19 гв. ап, который имел 3 боекомплекта 152-мм снарядов (297 снарядов образца 1937 г. и 596 снарядов образца 1938 г.), почти два с половиной боекомплекта снарядов калибра 122 мм (1207 штук), а в занявшем оборону юго-западнее 820 ап 284 сд было еще 1522 снаряда калибра 122 мм (то есть примерно 3 боекомплекта!) и более 4 тысяч 76-мм снарядов[53].

Казалось бы, имея столько боеприпасов, командование 284 сд могло выделить какую-то их часть артполкам, что вышли к Касторному и поступили в распоряжение командира дивизии, но в преддверии боя подполковник Батюк снарядов полкам не выделил. Вероятно, он предполагал, что боеприпасы подвезут. Совершенно очевидно, что даже если командир 284 сд не имел перед боями возможности (или необходимости) вникать в детали снабжения и не знал точного количества имевшихся в дивизии и приданных ей частях боеприпасов, то это хорошо знал его начальник штаба, что следует из его подробных и обстоятельных оперсводок, в том числе и с точными данными по имевшимся боеприпасам[54].

Но, узнав о полном отсутствии снарядов в приданном дивизии 1109 тап при наличии 3 боекомплектов в соседнем с ним и также приданным дивизии 19 гв. ап, он, как это можно понять из анализа документов, не стал предлагать Батюку поделиться с соседями имевшимися снарядами. Конечно, мы не знаем всех обстоятельств той встречи и причин принятых тогда решений, но совершенно очевидно, что командир и начальник штаба дивизии между собой этот вопрос не обсуждали. Натянутость и холодность в их отношениях, увы, не способствовали конструктивному общению, что, вероятно, было одной из причин, по которой майор Корш предпочел промолчать и не высказывать свое мнение и без того подозрительно-придирчивому начальнику, который «академиев не кончал», но своему начштаба открыто не доверял.

В любом случае, тяжелые 152-мм орудия 1109 ап с дальностью стрельбы до 12 км (если это были гаубицы; дальность выстрела гаубицы-пушки МЛ-20 составляла более 15 км) к утру 1 июля стояли в Богородицком без снарядов.

Бой 1 июля 1942 года

С самого раннего утра 1 июля в передовых частях 284 сд слышали нараставшие на западе звуки боя. Наблюдатели всматривались в далекие высоты на лежавшей впереди всхолмленной равнине, где гремела канонада и пикировали на цели внизу бомбардировщики. Пыль и дым от разрывов поднимались у горизонта в 8–10 км от передовых позиций 1043 и 1045 сп и батарей противотанковой артиллерии. Затем тяжелый гул боя и грохот бомбежки стали явственно приближаться. Напряжение в стрелковых подразделениях и на артиллерийских батареях нарастало все больше. Увеличивалась нервозность и в штабе дивизии, расположенном в маленькой рощице северо-восточнее деревни Красно-Знаменка. Как покажет себя дивизия в первом настоящем бою? Не дрогнет ли молодой необстрелянный личный состав? Удержит ли занимаемый рубеж обороны? Эти вопросы вставали перед командованием в то утро со всей остротой.

Несомненно, нервозности штабным добавляло и то обстоятельство, что два дня подряд в район расположения штаба дивизии прилетал вражеский разведчик и упрямо кружил вокруг, явно заинтересованный чем-то именно здесь. В один из дней «рама» нагло и безнаказанно летала над районом Красно-Знаменки два с лишним часа (была обстреляна, но безрезультатно), что, безусловно, могло вызвать подозрения в том, что противник нащупал место расположения штаба[55]. Удар вражеских пикировщиков по штабу дивизии мог сразу лишить все ее части управления в самый ответственный момент боя! Поэтому так важно было не раскрыть себя и сохранить в тайне расположение огневых позиций и точное прохождение рубежа обороны.

Стоит ли удивляться, что в такой нервозной обстановке появившийся на КП дивизии в десятом часу утра 1 июля неизвестный старший лейтенант вызвал подозрения, был задержан и под конвоем отправлен для разбирательства в находящийся в Касторном ВПУ Брянского фронта. В сопроводительной записке начальник штаба 284 сд майор Корш написал: «Направляю старшего лейтенанта, назвавшего себя адъютантом командира 16 ТК и якобы вернувшегося из глубокой разведки с района Натальино. Подозреваю шпиона по следующим признакам:

1. Не хотел умыться и смыть кровь и грязь, якобы мозги убитого товарища (усилить правдоподобность).

2. Просил „обстановочку“ на нашем участке (для чего она ему?).

3. В папиросной коробке нашли окурок немецкой сигареты (заметили, когда он давал спичку, и изъяли).

4. Не объяснил толком, откуда он на КП попал»[56].

Из документов неясно, чем закончилось разбирательство и было ли оно вообще. В архивном фонде 16 тк мне не удалось обнаружить каких-либо упоминаний о посланном на разведку адъютанте командира 16 тк, равно как и о его возвращении назад. Тем не менее подобная дальняя разведка проходила в те дни во многих резервных частях Брянского фронта, оказавшихся вблизи района боевых действий и готовившихся вступить в бой с рвущимся на восток противником, тем более в частях танковых, которые предполагалось использовать из глубины расположения для контрударов. Стоит также отметить, мягко говоря, весьма спорные «признаки», исходя из которых в штабе дивизии заподозрили в оказавшемся на КП 284 сд чумазом старшем лейтенанте вражеского шпиона. Однако не стоит забывать, что, в отличие от нашего сегодняшнего представления о том, насколько весомыми должны быть основания для таких подозрений, люди того времени в поисках вездесущих шпионов зачастую руководствовались совсем другими критериями.

Начиная с утра вражеская авиация начала совершать налеты на район обороны 284 сд и подвергать бомбардировке ее передовые части, но потери как следует зарывшегося в землю личного состава дивизии были незначительными, а хорошо замаскированные артиллерийские и минометные батареи пока молчали и не выдавали себя. Около полудня передовые наблюдатели от 1045 сп заметили, как с запада, со стороны хутора Никольского, к переднему краю полка приближаются танки[57]. Их было немного, и они двигались в сторону позиций 2-го батальона 1045 сп по высотам между долиной ручья Вшивка и оврагом с безымянным ручьем в 4 км севернее. Подпустив их на дистанцию действенного огня, батареи пто и расчеты птр открыли по ним огонь. Попав под обстрел, танки противника остановились, прекратили атаку и вскоре отошли назад. Первый бой завершился быстро и удачно, атака врага была отбита сравнительно легко, что, несомненно, подняло настроение в занявших оборону ротах 2-го батальона и укрепило их боевой дух.

В 13:40 немцы вторично атаковали батальон, теперь уже силой до 40 танков, но и на этот раз их атака была отбита. В 16:00 на батальон началась третья атака, на этот раз более 40 танков[58].

Застенографированный впоследствии доклад Батюка может нам дать некоторое представление о том, в какой обстановке личный состав наших передовых частей ожидал наступления врага, открыто и демонстративно сосредотачивавшегося на исходном рубеже для атаки: «Здесь мы допустили большую ошибку, которую больше повторять нельзя, в особенности это надо учесть артиллерии. Противник всеми средствами старается воздействовать морально на наши войска, у него все приспособлено для морального воздействия… Никогда наши войска не совершали группировок на виду войск противника, а немец же набирается наглости и ходит на глазах наших бойцов поперек переднего края обороны и этим морально действует на наши части. Этим он решает половину задачи перед неустойчивыми войсками. Он выстроил танки в несколько эшелонов и этим пугает. Это — один вид морального воздействия. Другой вид — все свистящее, все гудящее, но не дающее положительных результатов. Он пытается действовать на наши нервы, но не всегда ему это удается. Это ему удается на новичках, на необученных, на незакаленных частях»[59].

Из составленного еще в 1942 году сборника материалов для предполагавшегося издания книги о 284 сд мы можем узнать сейчас имена бойцов и командиров, которые сражались в тот день на направлении удара немецких танков[60].

«Утром 30.6.42 г. наша разведка донесла, что большое количество танков противника находятся в 20 км. от Касторной. С часу на час можно было ожидать их прорыва. Весь день прошел в напряженном ожидании. Проверялась матчасть, еще раз просматривались и проверялись снаряды. Ездовые заготовляли клевер для коней, делали запасы воды для людей и коней, разложили НЗ каждому в вещевой мешок. Все это происходило не торопясь, без суеты, под шутки или подначки отдельных остряков. Никто из личного состава не проявил волнения или „боязни“ перед боем. […] Перед обедом была проведена политинформация по повести Шолохова „Наука ненависти“, после которой бойцы дали клятву биться до последнего снаряда.

Ночь перед боем прошла спокойно, правда, многие не спали, увеличен был наряд. Утром на горизонте показались бомбардировщики противника и стали бомбить наш передний край. Вслед за ними показались 5 бипланов с двойными крыльями, наподобие нашего У-2, прозванные бойцами „Муссолини“. Они пикировали на наши позиции, ведя огонь по щелям и ходам сообщения. Стихла бомбардировка, на участок, занимаемый взводом, двинулись танки в сопровождении автоматчиков. Вышло до 30 танков.

Расстояние слишком велико — 2000 метров. „Расчет по местам!“ — скомандовал командир орудия старший сержант Казаров. Красноармейцы быстро заняли места. Казаров из-за щита орудия наблюдал за противником, и только легкое дрожание бинокля в руке выдавало его волнение. Вот танки уже на расстоянии 1000 метров. Казаров выжидательно смотрит на командира взвода младшего лейтенанта Учанова, но тот спокойно смотрит на приближающиеся вражеские танки. Дистанция сократилась до 600–700 метров.

Учанов подает команду: „По фашистским танкам огонь!“ Наводчик Толмачев, человек не по годам спокойный и выдержанный, быстро ловит цель. Он действует уверенно и точно, словно на учении. Один за другим следуют 2 выстрела. Над одним из вражеских танков появляется облако дыма, он замирает на месте. Но остальные, гремя гусеницами, словно змеи ползут вперед. Толмачев ловит цель и ведет меткий огонь. Вот горят уже четыре танка и еще два стоят с подбитыми гусеницами, остальные поворачивают обратно, увозя на буксире два подбитых танка. Первая атака отбита.

Но фашистам удалось засечь огневую позицию взвода. На расчет посыпались мины. Целая серия, мины рвались, осколки со зловещим свистом разлетались в стороны. Казаров подал команду после которой был подбит 6-й танк. „Пусть знают фашистские гады, как бьются сибиряки!“ — проговорил наводчик Толмачев, глядя как загорелся 6 танк, пытавшийся скрыться от губительного огня батареи. Он обернулся к командиру орудия старшему сержанту Казарову, ожидая его команды, но увидел, что командир лежит в луже крови, убитый осколками мины.

Раздумывать было некогда. Толмачев взял выпавший из рук командира бинокль и крикнул: „Слушай мою команду!“ С запада показались самолеты противника. Они сделали боевой разворот и начали бомбить передний край обороны. Вслед за ними появились „Муссолини“. Один из них стал пикировать на орудие, ведя обстрел из пулеметов. Был убит 3-й номер Баранов, Учанова ранило в руку. Снова двинулись в атаку вражеские танки. Их было около 30. Вот они уже в 500 метрах, батарея открывает огонь. Гремят меткие выстрелы, 4 танка горят, еще несколько удачных выстрелов и еще 2 танка подбиты. Вражеские мины рвутся в непосредственной близости. Вот одна мина разорвалась возле окопа, где стояли лошади. Спустя некоторое время по ходу сообщения приполз тяжело раненный ездовой Туравлин и доложил, что кони убиты. Осколкам мины ранен Толмачев, его заменяет Филиппов.

Боеприпасы подходят к концу, но есть еще гранаты, есть бутылки с горючим. Тяжело ранен Журавлев. Из всего расчета остались Якунин и Филиппов, и эти два храбреца под командованием раненого командира Учанова продолжают неравную борьбу. Бронебойные снаряды израсходованы, орудие ведет беглый огонь осколочными снарядами по пехоте противника. Но танки ползут все ближе и ближе, ранен и Филиппов. Учанов сам становится к орудию и, действуя одной рукой, посылает снаряды. Танки ведут пулеметный огонь с близкой дистанции.

Падает Филиппов, вслед за ним сползает на дно окопа сраженный насмерть Якунин. Комсомолец Учанов остался один, но продолжает борьбу. Раненный, напрягая последние силы, он бросает гранату в подошедший к окопу танк. Тот останавливается, но огня не прекращает. В момент броска Учанов был вторично тяжело ранен, он тяжело оседает в щель. Тяжелый танк, двигаясь слева, круто повернул и пошел прямо на орудие. Своими гусеницами он вминает орудие в землю, ломает его и коверкает.

Только по трупам бойцов героического расчета враги смогли пройти через участок, который защищали артиллеристы. Ни один из них не сделал шагу назад. Богатыри стояли насмерть и отдали свою жизнь, чтобы выполнить приказ командования»[61].

Из оперсводки 284 сд следует, что 1045 сп отбил и третью атаку противника, но немецкие документы говорят, что танки ворвались на передовые позиции полка и прошли дальше. В 19:00, как это следует из оперсводки 284 сд, противник, подтянув из района станции Лачиново новые силы, начал четвертую атаку. На этот раз на высотах между ручьями показались уже около 100 танков в сопровождении около двух батальонов мотопехоты[62]. Развернувшись в боевой порядок в пределах прямой видимости бойцов 1045 сп, немецкие танки и пехота пошли вперед. Одновременно вражеские бомбардировщики, пользуясь отсутствием в воздухе наших истребителей, стали в очередной раз безнаказанно бомбить позиции полка, сосредоточив главные усилия на подавлении артиллерийских батарей. Теперь, после отражения первых атак, их огневые позиции были раскрыты и засечены, и маскировка уже не могла обмануть немецких летчиков, тем более что батареи не молчали, а вели ожесточенный бой. В результате жестоких налетов огневые позиции 5-й и 6-й батарей 820 ап были полностью разбиты бомбами, орудия уничтожены, расчеты вышли из строя, погибли и получили тяжелые ранения многие артиллеристы[63].

В отчете о действиях артиллерийских частей Брянского фронта было написано:

«Авиация противника подвергала непрерывному массированному воздействию боевые порядки частей дивизии. Личный состав, в особенности 1 и 2/820 артполка проявили исключительный героизм, ведя огонь по танкам прямой наводкой в условиях бомбежки с воздуха и при отсутствии прикрытия с воздуха наших войск…»[64]

Во всей 284 сд имелась одна-единственная зенитная батарея, которая была просто не в состоянии прикрыть части дивизии от частых массированных налетов вражеских бомбардировщиков. Тесно взаимодействуя на поле боя со своей авиацией, немецкие танки и пехота в конце концов ворвались на выс. 226, 2 и 223,1, где были расположены позиции 1045 сп и противотанковые опорные пункты 820 ап. Часть орудий была смята и уничтожена танками огнем с близкой дистанции, оставшиеся пушки были отведены уцелевшими расчетами на второй рубеж обороны ближе к Касторному, куда частично отошли и поредевшие в бою стрелковые батальоны. В. Яцкевич пишет о подвиге одного из артиллеристов 820 ап командира 76-мм орудия Зейната Касимова. В ходе боя весь его расчет вышел из строя, но он в одиночку продолжал вести огонь по врагу до последнего, пока не погиб под гусеницами раздавившего его танка[65]. Сержанта Касимова упомянул в своем докладе даже сам командир 284 сд подполковник Батюк:

«Было много героев. Героизм проявляла вся масса бойцов и командиров, люди умирали на местах, с мест не уходили. Были случаи, когда один артиллерист уничтожил 5 танков, был случай, когда один командир орудия, когда его орудие раздавили танки и чтобы не попасть в плен, тут же покончил жизнь самоубийством. Вот что значит упорство, вот что значит преданность Родине, он не хотел сдаться в плен <и> принять на себя такой позор, так как он был обезоружен. Это сержант Касимов»[66].

В сумерках немецкие танки и пехота заняли выс. 219, 5 и оказались в 5 км от Касторного[67]. Оборона 1045 сп не была прорвана, но позиции полка теперь оказались вогнутыми на северо-восток. К темноте бой стих, улетела вражеская авиация. Ночью пошел дождь, видимость упала до минимума, и командир отошедшего батальона решил внезапной контратакой вернуть потерянные окопы.

Относительно этого эпизода В. Яценко пишет: «Около роты автоматчиков ворвалось в окопы 7-й роты 3-го батальона. В рукопашной схватке героически погиб ее 2-й взвод. Погиб, но не отступил». Бывший заместитель командира 7-й роты А. М. Суманеев уже после войны вспоминал: «Когда немцы ворвались в наши окопы, я с частью роты помогал 1-му стрелковому батальону и о случившемся не знал. Поздно вечером вдруг получаю приказ комбата Алексеева, из которого ясно, что в наших окопах враг и его нужно выбить оттуда ночной контратакой.

Как сейчас помню, темень — глаз выколи, мелкий дождичек сыплет как из сита. Бесшумно ползем к бывшим нашим окопам. Каждый из бойцов, как и договаривались, бросает по три гранаты, — и сваливаемся на головы оставшихся в живых фрицев. С электрофонарями проверили всю систему обороны, очистили окопы от вражеских трупов. 143 фашиста поутру сбросили в воронки от бомб и забросали землей»[68].

Последнее утверждение не соответствует действительности, о чем однозначно говорят имеющиеся в трофейных документах данные о действительных потерях противника.

Что касается результатов ночной контратаки на участке 1045 сп, то в оперсводке 284 сд написано, что положение к 7 утра 2 июля было частично восстановлено[69].

Первый день боя закончился. В результате атак вражеских танков и бомбежек авиации дивизия потеряла разбитыми и раздавленными 3 полковых и 10 дивизионных 76-мм орудий, а также 3 орудия калибра 122 мм[70]. Потери в личном составе к концу дня были неизвестны и только подсчитывались. Врагу удалось потеснить батальоны 1045 сп, но было совершенно ясно, что, несмотря на ожесточенные бомбежки и массированные танковые атаки, личный состав полка не дрогнул, не поддался панике и не бросал занимаемых позиций, стойко сражаясь до конца. То же самое наблюдалось и в других частях дивизии. Но первый же бой выявил и существенные недостатки. Г. Хоботов пишет: «Мужества, бесстрашия, героизма — этого большинству воинов хватило сполна.

Зато часто не хватало выучки. Почти все командиры рот и взводов первый раз участвовали в бою, часто допускали ошибки. Приходилось видеть, как в разгар боя некоторые командиры рот во весь рост бегали от взвода к взводу, стараясь управлять боем криком. Кроме того, они часто вмешивались в боевую работу командиров взводов и подменяли их. Так было у лейтенанта Нечаева. „Неумение управлять боем, незнание своего места в бою привели к лишним потерям“, — отмечал позднее комиссар батальона И. Максимов.

Потери у нас были большие, так как бойцы не умели маскироваться, связь между отделениями и взводами была ненадежной, воины редко меняли огневые позиции. Конечно, молодые необстрелянные командиры не знали и тактики врага, не умели ничего подсказать своим подчиненным. Неудачи первого дня были связаны и с недостатками огневых средств в дивизии. Так, в 1047-м стрелковом полку было только 9 минометов (82-мм), и они были рассредоточены в различных местах. Когда понадобилось вести массированный огонь по атакующей вражеской пехоте, сделать этого не удалось. Ни одного советского танка или самолета наши бойцы не увидели. Самоотверженность, выдержку, находчивость проявили воины этого полка. Комиссар батальона А. Соловьев рассказывал:

— Когда танки врага ползли на наши окопы, в бой вступали все — от бойца до комбата. Даже связные, ездовые и повара геройски дрались с танками и пехотой»[71].

Как же оценивало ход боя и его результаты командование 284 сд? Безусловно, командир дивизии подполковник Батюк имел все основания быть довольным боевым крещением дивизии. По горячим следам боев он писал: «1 июля противник вошел в соприкосновение с нашей разведкой и начал концентрировать танки и мотопехоту и пехоту с направления Волово на Лачиново. Сконцентрировав 9 тд. в составе более 300 танков и пехотную дивизию на машинах, вечером 1 июля атаковал в стык между 1 и 2 батальонами 1045 полка. В атаке участвовало 100 танков и до полка пехоты с предварительными массированными налетами бомбардировочной и штурмовой авиации 32 самолета. Во время атаки противник потерял до 30 танков и до 800 человек пехоты, овладев частью окопов 4 стрелковой роты, подавил танками и авиацией 7 дивизионных орудий. Во время атаки пехота и все огневые средства оставались на месте, ведя борьбу с прорвавшимися танками и пехотой. Для восстановления положения в 2 часа ночи 2 июля после огневого налета нами была произведена контратака, положение было восстановлено»[72].

Затем, выступая в августе 1942 года на конференции по обобщению боевого опыта, Батюк так описал ход первого боя дивизии: «Он (противник. — И. С.) стал перебрасывать танки к Лачиново. Перед 1043 полком выбросил до батальона пехоты и окопался с целью сковать 1043 полк. Все делается на виду. Он потерял один батальон, другой окопал. Достигнув Лачиново, он выстраивает перед 1045 полком всю танковую дивизию, пропустив вперед лишь небольшую часть, далее подвел мотопехоту и к вечеру начинает решать свою задачу сломать Касторский узел сопротивления. Находит стык между батальонами 1045 полка и ударяет в него. Кроме того, производит массированный налет авиации, пускает 35 бомбардировщиков, которые действуют в течение получаса, потом решил атаковать. Идет смело в атаку, прорывает стык и доходит до второго эшелона полка совхоза Озерки.

Начало темнеть. При прорыве танков он, видимо, рассчитывал на лучшее. Танки прошли примерно 3 км нашей обороны, наша пехота оставалась на месте, артиллерийские позиции и все противотанковые средства оставались на месте, и мы начали его бить внутри Озерков со всех сторон, били хорошо. Из ста танков он оставил горящими и подбитыми 52 танка, остальными был вынужден смотаться, вышел из нашей обороны, и только частью пехоты засели в наших окопах 4 роты. (Батюк детализировал обстановку к исходу первого дня боя следующим образом: „Испробовав сибирского упорства на участке 1045 полка, противник оттянул танки, примерно метров на 800, выстроил их за скатом, поставил пехоту, окопался и начинает отыскивать слабые места“[73]. — И. С.) Это занятие 4 роты обошлось ему дорого. Ночью в 2 часа батальон 1045 полка после огневого налета контратаковал и уничтожил все, что находилось в этих окопах. Положение было восстановлено в 2 часа ночи… Первый день боя принял на себя наш славный 1045 полк, который дрался хорошо и умело, уничтожив 52 танка в этот день»[74].

Позже в документах дивизии потери противника были существенно увеличены и составили уже «72 разбитых танка и свыше 800 трупов»[75].

В штабе Брянского фронта нанесенные 284 сд противнику потери оценили еще больше: «За первый день боя артиллерией и ПТР сожжено и подбито до 80 танков, 5 автомашин, уничтожено 3 минометных батареи и до батальона пехоты, сбит 1 самолет»[76].

Спустя 40 с лишним лет после описываемых событий В. Яцкевич в своей книге «нанес» противнику еще больший урон, написав, что «на поле боя противник оставил восемьдесят танков и около трех тысяч солдат и офицеров»[77].

Безусловно, подобные цифры потерь ненавистного врага, о чем после окончания боя говорили личному составу политруки и агитаторы, вселяли в бойцов уверенность в своих силах, поднимали боевой дух и укрепляли веру в то, что части дивизии умело и безжалостно бьют врага.

Вот только немецкое командование даже не подозревало о таких убийственных потерях и уверенно планировало ход боя на следующий день.

Действия противника 1 июля 1942 года

С началом немецкого наступления 28 июня 1942 года Касторное вошло в полосу действий 9 тд. Начав наступление из района северо-восточнее Щигров, дивизия за 2 дня прошла с боями около 30 км, 29 июня вышла к реке Кшень, а 30 июня захватила плацдарм на ее восточном берегу в районе деревень Крыловка, Петрово-Карцево[78]. В 8–12 км севернее параллельным с 9 тд маршрутом наступала 11 тд. Между ними, продвигаясь на восток и зачищая захваченную местность, действовала 377 пд, которая к исходу 30 июня отставала от танковых дивизий на 10–15 км.

В 9 тд даже перед началом боев не было 300 танков, о наличии которых у противника 1 июля писал подполковник Батюк. Летнее наступление 1942 года дивизия начала, имея 144–153 (по разным данным[79]) боеготовых танка, из которых около 20 были легкие Pz.Kpfw.II, не способные противостоять в бою ни советским танкам, ни противотанковой артиллерии, ни, в большинстве случаев, птр. Костяк 33 тп дивизии составляли танки Pz.Kpfw.III, примерно половина из которых имела новые длинноствольные 50-мм пушки, другая же половина была вооружена устаревшими короткоствольными пушками того же калибра. Во всей дивизии было только 22 танка Pz.Kpfw.IV с 75-мм орудием, из них всего лишь 12 имели длинноствольные пушки, сравнимые по своим характеристикам с советскими дивизионными и танковыми 76-мм орудиями[80].

За три дня ожесточенных боев количество боеспособных танков в дивизии уменьшилось и к вечеру 30 июня составило: 13 Pz.Kpfw.II, 80 Pz.Kpfw.III и 15 Pz.Kpfw.IV, то есть всего 108 единиц[81]. Как видим, число вражеских боевых машин в действительности было почти в три раза меньше названного комдивом 284 сд.

Ночью танковый полк дивизии переправился на восточный берег реки Кшень вместе с двумя мотопехотными батальонами и частью артиллерии. Еще вечером 30 июня усиленным разведгруппам дивизии удалось захватить в неповрежденном виде железнодорожный мост через речку Грайворонка, после чего он также был использован для переправы частей дивизии.

Командование XXIV тк, куда входила 9 тд, получило из штаба 4 ТА задачу выйти на рубеж реки Олым с нанесением главного удара южнее Касторного. 377 пд должна была наступать на Олым севернее Касторного[82]. В свою очередь, командир корпуса поставил 9 тд задачу: выступив в 4:15 утра с плацдарма на восточном берегу Кшени, пробиться к станции Лачиново и развернуть оттуда наступление на Касторное[83]. Главной задачей противника был не захват поселка и станции Касторное как таковых, а выход на Олым и захват плацдарма.

Наступление 9 тд началось рано утром. Уже в 5:20 батальон мотоциклистов, предварявший наступление главных сил дивизии, занял выс. 209, 0 и расширил плацдарм до 3 км в глубину. За ним наступал мотопехотный батальон 10 мп с приданными ему танками, который атаковал передний край 119 сбр, занимавшей оборону в районе Марьино, Большой Раевки. К утру 1 июля батальоны 119 сбр были уже сильно ослаблены потерями и измотаны трехдневными ожесточенными боями. К тому же, в отличие от заранее подготовленных бригадой позиций в районе станции Мармыжи и поселка Кшень, где и проходили бои в период с 28 по 30 июня, 119 сбр не успела как следует подготовить оборону на новом рубеже, поскольку заняла его поспешно, после отхода от реки Кшень. В результате тяжелых боев, жестоких безнаказанных бомбежек фашистской авиации, больших потерь и отхода соседних частей с фронта боевой дух личного состава бригады был в значительной степени подорван, что, безусловно, отразилось на стойкости занявших оборону подразделений. Сказывались и ошибки командования: потеря связи, разлад в управлении, начавшаяся дезорганизация во взаимодействии разных подразделений бригады между собой и соседями.

Из-за отсутствия связи в артдивизионе бригады своевременно не узнали о сосредоточении скрытых за высотой танков противника и потому открыли огонь с запозданием[84]. Артиллеристы вступили в бой и упорно оборонялись, но не смогли противостоять массированному удару вражеских танков. «Командир артдивизиона капитан Журавлев, военком старший политрук Мирошкин и командир отдельного дивизиона ПТО старший лейтенант Васильев, военком дивизиона старший политрук Абраменков в упор встретили фашистские танки и расстреливали их с дистанции 200–300 метров… 10 расчетов этого дивизиона дралось до последнего снаряда и погибли смертью храбрых у своих орудий»[85].

Когда немецкие танки развернутым фронтом пошли в атаку, а вражеская авиация в очередной раз обрушилась на еще оставшиеся целыми артбатареи бригады, батальоны 119 сбр не выдержали удара и стали отходить на северо-восток. Преодолев около 10 км, передовые подразделения 9 тд уже в 8:20 утра достигли деревни Марьино. Причем командир дивизии лично участвовал в атаке во втором эшелоне танкового полка на штабном бронетранспортере со средствами радиосвязи. Здесь произошел эпизод, который мог дорого обойтись командованию дивизии, а самому генералу Байслеру — стоить жизни. В бронетранспортер попал, как написано в документе, 37-мм снаряд от противотанкового орудия (скорее всего, снаряд был калибра 45 мм, поскольку 37-мм противотанковых пушек в 119 сбр не было) и вывел его из строя. К счастью для немцев, находившиеся в бронетранспортере офицеры не пострадали, а сам командир дивизии продолжил управлять своими частями из передовых боевых порядков, пересев на «маленький связной автомобиль»[86].

Здесь следует упомянуть и о другой немаловажной детали: днем 1 июля передовым частям 9 тд сдались в плен два перебежчика из 1045 сп 284 сд, которые были допрошены и показали, что их полк занимает хорошо укрепленные позиции в 2 км южнее Большой Раевки. Возможно, перебежчики не слишком хорошо разбирались в карте и существенно ошиблись, так как, судя по документам, главный рубеж обороны 1045 сп проходил в 5–7 км юго-восточнее. (Нельзя исключать также, что позиции усиленного боевого охранения полка были расположены в районе станции Лачиново, то есть как раз в 2 км южнее Большой Раевки.) Поэтому информация о прохождении переднего края 1045 сп, которую получили на КП 9 тд, была не совсем точной. Тем не менее она позволила своевременно предупредить по радио передовые части о приближении их к хорошо оборудованному и замаскированному рубежу обороны 284 сд[87].

Незадолго до полудня главные силы 9 тд в составе 33 тп и трех батальонов 10 и 11 мп (один батальон 10 мп получил задачу наступления на деревню Васильевка, в 5 км юго-восточнее поселка Советский) вышли к выс. 230, 5, прошли Большую Раевку и ворвались на станцию Лачиново, по которой «стремительно продвигались с боем»[88].

Из сохранившихся советских документов не вполне ясно, кто же оборонял станцию Лачиново и вел бой с противником. Возможно, это было выдвинутое вперед усиленное боевое охранение 284 сд или остатки 119 сбр. Согласно написанному позже отчету штаба 40 А, рубеж Лачиново, хутор Никольский, Муравка, Конезавод-Азовское должны были оборонять «остатки 121 сд» (по выражению старшего помощника начальника оперативного отдела 40 А полковника Шустицкого[89]), которым для этого надо было за ночь «спуститься» на 25 км к югу из занимаемого района Платовец, выс. 205, 6, Михайло-Анненские выселки.

Но запись отчета о боевых действиях за 1 июля, где сказано, что дивизия отошла в район Васильевки — Куликовки (то есть 14–16 км строго на восток из занимаемого вечером 30 июня района), делает очевидным тот факт, что «остатки» 121 сд приказа штаба 40 А не выполнили и, скорее всего, даже его не получили[90]. Вечером 30 июня в районе станции Лачиново находились подразделения 111 сбр, но за ночь они, вероятно, отошли главными силами к рубежу реки Олым южнее Касторного, где согласно распоряжению ВПУ Брянского фронта бригада должна была занять оборону на левом фланге 284 сд.

Точно сказать, кто же оборонялся на станции Лачиново, теперь уже вряд ли возможно, но в любом случае какие-то подразделения наших частей встретили огнем надвигавшуюся с северо-запада вражескую бронированную лавину, несмотря на подавляющее превосходство врага. Увы, оказать сколь-нибудь серьезное сопротивление десяткам немецких танков защитники станции не могли, и вскоре Лачиново было захвачено противником.

Перерезав железную дорогу в Лачиново, ударная группировка 9 тд продолжила наступление в южном направлении и вскоре заняла выс. 238, 5 и хутор Никольский. Здесь командир дивизии принял решение развернуться на восток и начать выполнение главной задачи дня — выйти на реку Олым южнее Касторного и захватить плацдарм на ее восточном берегу.

Прослеживая на карте путь немецкой группировки, нельзя не отметить важную деталь: наступление 9 тд было спланировано так, что ее ударные части продвигались по наиболее благоприятной для действия танков местности, практически не пересекая на своем пути ручьев и глубоких оврагов. Эта особенность планирования направления действий танков, бронетранспортеров и особенно колесного транспорта прослеживается на протяжении всего периода наступления 9 тд, да и других подвижных частей противника. Совершенно ясно, что тщательному планированию маршрутов движения с учетом особенностей местности в штабах немецких подвижных дивизий придавалось большое значение. Одна из главных задач при этом была очевидна — наметить маршрут движения так, чтобы по возможности не преодолевать ручьи и овраги или свести такую необходимость к абсолютному минимуму и тем самым не снижать подвижности моторизованных частей и максимально использовать их превосходство в маневренности над обороняющимся противником.

Неудивительно, что, пройдя по длинной дуге (исключительно по высотам) от плацдарма на Кшени до хутора Никольского, ударная группировка 9 тд развернулась на восток только после выхода на очередную гряду высот между двумя длинными и глубокими оврагами с ручьями, которые тянулись с юго-запада на северо-восток к Касторному и проходили через оборонительный рубеж 1045 сп 284 сд. До поселка отсюда оставалось по прямой около 15 км.

Вблизи хутора Никольского командир дивизии перед рывком на Касторное решил провести перегруппировку сил. Для прикрытия действий дивизии с открытого левого фланга был выделен батальон мотоциклистов, роты которого должны были вести разведку и охранение севернее железной дороги. Из состава 10 мп сформировали передовой отряд, задачей которого было атакой в восточном направлении «стремительным броском овладеть мостом через Олым в неразрушенном состоянии»[91]. Главные же силы дивизии должны были атаковать в северо-восточном направлении и последовательно занять выс. 230, 0; 226,2; 219,5.

Немецкие документы не дают точного времени начала атаки на участок обороны 284 сд, так же как нет в них и упоминания о четырех атаках, про которые было написано в оперсводке этой дивизии. Вполне возможно, что за первые танковые атаки врага в 1045 сп приняли разведку боем, проводившуюся передовыми группами 33 тп с целью точнее выяснить прохождение переднего края и позиции артиллерийских батарей, что было обычной практикой действий танковых дивизий противника. Только после этого 33 тп развернулся в боевой порядок и приготовился к атаке.

Тем временем находящийся в передовых боевых порядках дивизии офицер связи от люфтваффе на основании указаний командования дивизии (в свою очередь сформулированных на основании полученных разведданных) по радио запросил поддержку авиации с указанием наиболее важных целей на поле боя. Таким образом, вызванные группы пикировщиков предваряли атаку танкового полка в так называемой точке приложения максимальных усилий, то есть на направлении главного удара. Такая тактика позволяла немцам достичь значительных результатов и сократить потери танков, которые командование противника стремилось сберечь, не распыляло и избегало бросать в лобовые атаки на неразведанную оборону. Главной целью вражеской авиации в таких совместных действиях на поле боя были позиции наших артиллерийских батарей, особенно противотанковых.

Поэтому развернувшийся на высотах бой немецкой 9 тд с нашей 284 сд (в основном с ее 1045 сп) отнюдь не был этакой дуэлью между окопанной и замаскированной противотанковой артиллерией и идущими на нее в лоб танками с «густыми цепями» пехоты, как это зачастую представляют некоторые авторы, описывавшие бои под Касторным. Вражеские танки продвигались вперед вслед за ударами своей авиации по позициям противотанковых батарей и узлов сопротивления, ударами, которые если и не приводили к их уничтожению, то подавляли их, заставляли расчеты укрываться в щелях и тем самым в значительной мере снижали эффективность воздействия на танки.

Сам комдив Батюк впоследствии написал, что вражеская авиация «парализует действия артиллерии»[92].

В этом отношении немецкая авиация вынужденно восполняла совершенно очевидный недостаток поддерживавшей танки артиллерии, которая отстала от передовых частей (кроме двух легких артдивизионов), находилась еще на западном берегу Кшени и не успела занять огневые позиции[93]. Недостаток у противника артиллерии в боях под Касторным отмечал и штаб артиллерии Брянского фронта[94]. Согласно докладам командования 284 сд, в налетах на части дивизии 1 июля участвовало 30–32 самолета противника[95].

Если оперсводки штаба 284 сд взять за основу хронологии боя 1 июля, то автор полагает возможным считать, что первая атака главных сил 9 тд на позиции 1045 сп началась около 16:00.

В ходе этой атаки танкам противника удалось вслед за ударом пикировщиков ворваться на выс. 226, 2, смять часть передовых позиций оборонявшихся там наших подразделений и одним танковым батальоном продолжить движение на совхоз Озерки, другим (с частью мотопехоты) — на выс. 223, 1. При этом наступавший вслед за танками 1-й батальон 10 мп, очевидно, был отсечен от танков и прижат к земле огнем наших артиллеристов, минометчиков и пехоты. По немецкой терминологии 1-й батальон оберлейтенанта Нагеля из 10 мп «застрял у выс. 226, 2 и не продвигался вперед»[96]. Остановились и попятились назад и вырвавшиеся было вперед танки.

Поэтому первая массированная атака 9 тд после первоначального тактического успеха забуксовала и, несмотря на поддержку авиации, огонь танков и поддерживавшей их мотопехоты, была отбита с потерями для противника. В журнале боевых действий 9 тд записано: «Сопротивление противника заметно ужесточается. Несмотря на тактически удавшийся обход с юга, противник в целом удерживает свои позиции. Артиллерийский огонь противника в значительной мере препятствует продвижению наших частей на главном участке наступления. Лишь при поддержке артогня (вероятно, речь идет о тех двух дивизионах артиллерии, которые ночью были переправлены на восточный берег Кшени и потому успели выдвинуться к району боя и развернуться на огневых позициях. — И. С.) в ожесточенном бою взята выс. 226, 2»[97].

Узнав о том, что наступление застопорилось на полпути, командир 9 тд генерал-майор Байслер вместе с группой офицеров оперативного отдела лично прибыл в передовые части дивизии на выс. 223, 1. Здесь по его указанию танковый и мотопехотные полки произвели перегруппировку. Байслер принял решение не распылять силы дивизии на расходящихся направлениях, а сконцентрировать их на решающем, избрав точкой приложения главных усилий выс. 219, 5. Ее захват позволял прикрыть последующий рывок дивизии к Олыму южнее Касторного с севера и обезопасить активные действия на этом направлении. Для выполнения этой задачи все три батальона 33 тп были вновь собраны вместе, и полк, как бронированный таран, сосредоточился в центре боевого порядка дивизии на выс. 226, 2. Слева от него был сосредоточен 1-й батальон 10 мп, справа — 2-й батальон 11 мп с 1-м батальоном этого полка во втором эшелоне. При этом 2-й батальон 10 мп (возможно, это и был усиленный передовой отряд дивизии, выделенный раньше для захвата переправы) должен был соединиться с полком позже, атакуя по сходящемуся направлению вдоль железной дороги через деревню Грудка[98].

После очередного вызова авиации и очередной массированной бомбежки оборонительных порядков 1045 сп и огневых позиций противотанковой артиллерии весь танковый полк 9 тд в центре и два батальона мотопехоты на флангах в 19:00 перешли в новую атаку, и на выс. 219, 5 разыгрался жестокий бой. Стоит отметить, что относительно хронологии и состава группировки противника оперсводка штаба 284 сд практически полностью совпадает с немецкими данными, что говорит о точности оценок, аккуратности и профессионализме ее автора — начальника штаба 284 сд майора Корша[99]. Действительно, в атаке принял участие весь 33 тп, то есть около 100 танков, и свыше двух батальонов мотопехоты.

В значительной мере подавив огонь противотанковой артиллерии в результате целенаправленной бомбежки обнаруженных огневых позиций пто батарей и шквального огня наступающих танков и мотопехоты, противник смог смять передовые позиции 1045 сп, захватить выс. 219, 5 и оттеснить наши части на северо-восток к Касторному. В отчете оперативного отдела 9 тд написано о захвате выс. 219, 5 уже в сумерках. Учитывая продолжительность дня практически во время летнего солнцестояния, можно заключить, что это произошло уже после 10 часов вечера по московскому времени. Следовательно, бой главных сил 9 тд за выс. 219, 5 (продвижение на 3–4 км) продолжался три с лишним часа!

Эти хронологические подсчеты совершенно очевидно говорят о том, что разящей противника атаки у командования немецкой 9 тд не получилось. Высота хоть и была занята, но «упрямые русские» не обратились после этого в бегство и не были разгромлены, а лишь были оттеснены и по-прежнему нависали над флангом наступающей к Олыму дивизии с севера. Более того, даже по немецким данным, русские после отхода не вели себя пассивно, дав, наконец, возможность измотанным боями танкистам и пехоте отдохнуть, а контратаковали и пытались вернуть утраченные позиции! Читаем в журнале боевых действий 9 тд: «Бросив в бой артиллерию, взвод танков (очевидно, речь здесь идет о танках 14 тбр. — И. С.) и установки реактивной артиллерии, противник предпринимает попытки остановить наступление»[100].

Совершенно очевидно, что в такой обстановке говорить о каком-либо рывке передового отряда дивизии к Олыму и захвате плацдарма на его восточном берегу южнее Касторного командованию дивизии не приходилось: для этого у него не было ни времени, ни свободных сил. Из трофейных документов неясно, была ли и чем завершилась атака 2-го батальона 10 мп, который был выделен от главных сил дивизии и должен был соединиться с ними, наступая через деревню Грудка.

Командир 9 тд генерал Байслер после завершения боя за выс. 219, 5 вернулся на КП 9 мпбр, который был расположен в овраге в 3 км северо-западнее деревни Евграфовки, а затем, после обсуждения итогов боя и планов на следующий день, в 23:00 отправился на хутор Никольский, где встречался с командованием батальона мотоциклистов. Уже глубокой ночью комдив с группой офицеров прибыл на КП дивизии в деревню Никольское, где опять же было новое обсуждение и планирование наступления на следующий день.

Кстати, здесь выяснился еще один неприятный для немцев эпизод того долгого дня. Вскоре после переноса штаба дивизии в Большую Раевку (штабные явно спешили вслед за наступающими войсками) по деревне был открыт огонь русской артиллерии, в результате чего один человек из состава штаба был убит, а сам штаб срочно перенесен назад — в рощу у восточной окраины деревни Никольское, подальше от передовой[101]. Тем не менее в преддверии нового наступления генерал Байслер отдал приказ перенести утром КП и штаб дивизии ближе к войскам. День завершился итоговым совещанием в штабе дивизии и выработкой решения на бой 2 июля. Как всегда, по итогам боевых действий за день командиру дивизии был представлен доклад о потерях и представление на награждение[102]. Один из отличившихся немцев был представлен к Железному кресту 1-й степени. Другие, гораздо менее везучие, получили в тот день кресты березовые, что печально венчали бесславный конец их солдатского пути в далекой России.

Но сколько же их было, получивших березовые кресты на свои могилы? Какие потери понесла 9 тд в боях 1 июля со 119 сбр и 284 сд? Сколько на самом деле было «набито» фашистских танков и пехоты в тот день? Имеющиеся данные позволяют нам сейчас сказать это точно, тем более что никаких других немецких частей в районе Марьина, Лачинова и Касторного 1 июля не было.

Напомню, что потери врага в бою только с 284 сд советское командование оценило в 30–80 уничтоженных танков и 700–800 человек пехоты. По оценкам командования 119 сбр, сражавшейся с 9 тд под Марьино в первой половине дня, части бригады уничтожили 41 вражеский танк и большое количество пехоты[103].

Увы, трофейные документы однозначно говорят нам о том, что потери противника командованием наших частей были, мягко говоря, сильно преувеличены. Как не получилось у командования немецкой 9 тд нанести сокрушительный удар по 284 сд и, разгромив ее, захватить плацдарм на Олыме под Касторным, так не получилось и у наших частей нанести врагу огромные потери, о которых советское командование поспешило сообщить наверх.

За весь день 1 июля в бою со 119 сбр и 284 сд 9 тд потеряла 15 человек убитыми, 49 ранеными и 1 пропавшим без вести. Всего 65 человек[104]. Как видим, действительные потери противника в живой силе были завышены в советских документах более чем в 10 раз. Что же касается потерь в танках — главной ударной силе дивизии, то в журнале боевых действий 9 тд было записано, что «в тяжелом бою было потеряно 16 танков»[105].

Однако эта запись не означает, что эти 16 танков были утрачены безвозвратно, о чем красноречиво говорят более поздние сводки дивизии с итоговыми данными о безвозвратных потерях[106]. Эти танки были главным образом утрачены в смысле временной потери ими боеспособности в силу полученных в бою повреждений и ремонтировались хорошо отлаженной ремонтной службой дивизии. Очевидно, что в бою 1 июля какие-то из этих танков сгорели. Но сколько? И сколько из них следует записать на счет 284 сд? Для приблизительной, но обоснованной оценки в нашем распоряжении есть весьма близкая аналогия. В итоговом донесении XXIV тк за 29 июня написано, что «в результате воздействия противника, прежде всего его противотанковых артиллерийских частей, в 9 тд вышло из строя 15 танков, из них 4 безвозвратно»[107].

То есть примерно четвертая часть всех вышедших из строя танков была потеряна безвозвратно. Исходя из этих данных, можно вполне обоснованно предположить (период боевых действий, вооружение сторон, условия местности, обстановка на поле боя были практически одинаковыми), что безвозвратные потери 9 тд в танках 1 июля могли составить 3–5 боевых машин. Причем не все из них приходились на долю 284 сд — какую-то часть следует отнести и на счет героического артдивизиона 119 сбр под командованием капитана Журавлева, который сражался в тот день до последнего, потерял в бою раздавленными и разбитыми танками 10 орудий, но, согласно донесению, уничтожил 41 вражеский танк[108].

Что следует из этого сравнения документов? Какие выводы напрашиваются из всего вышесказанного, помимо бесспорного вывода о повсеместном и широко распространенном преувеличении потерь врага? Из этих данных совершенно ясно следует, что эффективность огня наших частей по противнику в целом и по его танкам в частности была весьма низкой, но при этом советское командование ошибочно считало ее очень высокой! (Стоит ли удивляться, что после войны в многочисленных мемуарах их авторы без тени сомнения «накладывали» перед читателями просто невероятные горы вражеских трупов и циклопические кучи его уничтоженной техники! Яркий пример тому — книга В. Яцкевича, который в деталях и подробностях, с невероятной «точностью» подсчетов, расписывал читателям уничтожение под Касторным такого количества немецких танков, которого у врага там даже изначально не было.)

В оперсводке штаба 284 сд за 29 июня приведены точные данные по наличию снарядов в артчастях касторненской группировки наших войск. Большая часть этих снарядов была расстреляна уже в первый день боя. По врагу вели огонь тяжелая артиллерия, минометные батареи, стрелковые подразделения, десятки противотанковых орудий и несколько сотен противотанковых ружей. И тем не менее противник потерял всего 65 солдат и офицеров и 16 вышедших из строя танков.

Этот факт также прямо говорит о том, что немецкое командование на всех уровнях берегло и людей, и технику и не бросало их в бой без тщательной предварительной разведки, рекогносцировки, организации связи и взаимодействия родов войск, чтобы по возможности уменьшить воздействие на них советских огневых средств (особенно противотанковых) и снизить эффективность последних их целенаправленным подавлением на поле боя.

Иными словами, противник был не настолько глупым, чтобы бездумно гнать свою пехоту и танки в неподготовленные лобовые атаки, как это можно представить себе при прочтении мемуаров и статей о боях за Касторное, а действовал продуманно, осторожно, опираясь на полученный ранее богатый боевой опыт. Чего, увы, нельзя сказать про советских бойцов, командиров и политработников, подавляющее большинство из которых вступило в бой впервые.

Точные потери 119 сбр и 284 сд в бою 1 июля не представляется возможным назвать. И дело тут не только и не столько в том, что оперативные документы этих частей за тот период не сохранились (о своеобразии имеющихся документов 284 сд речь пойдет дальше), сколько в том, что командование этих частей к исходу 1 июля не знало точных данных о своих потерях, да и в последующие дни знало их весьма приблизительно.

Первый день боев за Касторное закончился. В ночь на 2 июля к занятому ударными частями 9 тд району подтянулась отставшая днем артиллерия, грузовики подвезли в подразделения боеприпасы, танки были отведены в тыл и заправлены горючим. На рассвете дивизия должна была продолжить выполнение поставленной перед ней задачи.

2 июля 1942 года

Помимо прибывших под Касторное еще 1 июля истребительных артиллерийских бригад 2 ид, к флангам 284 сд 2 июля отошли остатки 111 (южнее Касторного) и 119 сбр (севернее Касторного), которые тоже распоряжением ВПУ Брянского фронта вошли в подчинение Батюка. (Из «информации об обстановке» штаба Брянского фронта на 19:00 1 июля следует, что 111 сбр получила приказ о занятии обороны южнее рубежа 284 сд и от комдива 284 сд[109].) Взаимодействовать с 284 сд должна была и 14 тбр, которая после боев в районе деревень Платовец и Вознесенка прибыла в Никольско-Ключевскую. Северо-западнее Касторного оставался в ожидании подвоза боеприпасов 1109 пап РГК, тоже подчиненный в оперативном отношении комдиву 284 сд, там же находился и 19 гв. ап, приданный 284 сд еще до боя. Наконец, в распоряжение командира 284 сд утром 2 июля прибыл резервный 1244 иптап 40 А — 20 «сорокапяток»[110].

Казалось бы, все эти собранные под единым командованием части могли составить сильную войсковую группировку, способную успешно противостоять рвущемуся вперед противнику и нанести поражение его подвижным группировкам. Однако похоже, что комдив 284 сд подполковник Батюк не был готов к неожиданно «свалившейся» на него роли главнокомандующего большой, но разношерстной группировкой и воспринимал все ее разнообразные и частью уже сильно потрепанные полки и бригады не как усиление своей дивизии, а как нежелательную обузу, от которой ему было мало проку.

Командовать лишь своей дивизией ему было сподручнее (хотя перед боем он не был уверен и в ней), а тут — совершенно неизвестные ему части, незнакомые командиры, которым он должен был теперь отдавать какие-то распоряжения, организовывать между ними взаимодействие, возлагать на себя общее руководство ими и… ответственность за них. К тому же отступающие после боев части явно не вызывали у него доверия, а беспорядочный отход разрозненных групп бойцов и командиров через боевые порядки 284 сд накануне боя, свидетелем чему Батюк был лично, еще больше убеждал его в низкой боеспособности отступавших войск.

Очевидно поэтому, лишь формально оказавшись главнокомандующим всей касторненской группировкой войск, Батюк и свои новые обязанности выполнял тоже весьма формально, ограничившись постановкой приданным и подчиненным частям общих задач на оборону. При этом, как можно понять из документов, он не организовал совместного обсуждения с подчиненными командирами предстоящих действий, не довел до них свой замысел боя и взаимодействия различных частей, не занялся вопросами обеспечения «сборной» группировки необходимым снабжением.

Неудивительно, что, едва «организовавшись», внушительная группировка войск под Касторным начала тут же таять. Еще 1 июля стоявший в Богородицкое без боеприпасов 1109 ап РГК переправился на восточный берег Олыма и занял позиции в районе деревни Знамя Архангельское в 5 км северо-восточнее Касторного (при согласовании с начартом 284 сд район сосредоточения полка был назначен в деревне 3-я Успенка, ближе к реке Олым, но командование полка тихо нарушило договоренность и, явно перестраховавшись, отвело полк подальше от передовой). 2 июля, так и не дождавшись боеприпасов, командир полка прибыл в ВПУ Брянского фронта в Касторное для выяснения обстановки и получил указание «полк сосредоточить в районе станции Нижнедевицк, установить связь с командиром 17 ТК и совместно с ним действовать»[111]. Так, не сделав ни одного выстрела под Касторным, 1109 пап РГК ушел отсюда на восток. Вместе с 1109 ап комдив 284 сд отправил на восток и 525 ап 40 А[112].

1 июля ушел из-под Касторного и 297 ап 121 сд (хотя формально он не был подчинен командиру 284 сд)[113]. 19 гв. ап в ходе боя 1 июля израсходовал все 152-мм боеприпасы (то есть, согласно оперсводке 284 сд, три боекомплекта — почти 900 снарядов! Вспомнив при этом реально нанесенные противнику потери 1 июля, число участвовавших в бою наших частей и количество израсходованных боеприпасов, приходится констатировать, что эффективность стрельбы полка, очевидно, была весьма низкой) и по указанию Батюка был отведен в тыл «с целью сохранения матчасти»[114].

По этой же причине ушел в тыл и расстрелявший накануне все боеприпасы гвардейский минометный дивизион «катюш»[115]. Как выполняются его указания на занятие подчиненными частями назначенных им рубежей, ни сам Батюк, ни кто-либо из представителей штаба дивизии не проверял, оперативной связи с ними не имел и зачастую даже не знал о том, что происходит на их фронте.

В такой обстановке начался второй день боев за Касторное. Исследовать их ход по советским документам очень непросто, поскольку из них трудно понять, как развивались события того дня и насколько достоверными были сами написанные тогда донесения и отчеты, не говоря уже о послевоенных публикациях. Точной оперсводки 284 сд — этого наиболее достоверного архивного документа — за этот день нет (о возможных причинах этого речь пойдет ниже), поэтому приходится использовать написанные позже доклады командира и комиссара дивизии.

Подполковник Батюк охарактеризовал ход боя 2 июля так: «Ввиду того, что противник обтекал левый фланг дивизии, концентрируя танки и пехоту, пришлось левофланговыми батальонами повернуть оборону фронтом на юго-запад и юг. Утром 2 июля в течение всего дня противник концентрировал танки и пехоту в районе совхоза политотдела, Евгеньевка и с 12 часов предпринял одновременные атаки в направлении на совхоз Озерки и на Новокасторное против учебного батальона. Атаки повторял 6 раз, но успеха не имел, понес потери 52 танка и до 700 человек пехоты. С нашей стороны большие потери понес 3 батальон 1045 полка и учебный батальон»[116].

Комдиву вторил в политдонесении и комиссар дивизии: «В течение всего дня 2 июля противник 6 раз атаковал на левом фланге оборону учебного батальона, но и здесь успеха не имел. Бойцы батальона проявили устойчивость и героизм. Эти атаки окончились для противника потерей 50 танков и до 700 человек пехоты»[117]. (Позже, на прошедшей в августе 1942 года конференции по обобщению боевого опыта, Батюк уменьшил число подбитых немецких танков до 32–40 штук, но увеличил потери врага в живой силе до двух батальонов[118].)

Итак, судя по отчету командира и комиссара 284 сд, противник понес огромные потери, но успеха не имел, несмотря на шесть проведенных атак. Тем не менее из-за «обтекания» немцами флангов дивизии их пришлось загнуть. Но где происходило это «обтекание»? Из доклада Батюка и схожего с ним доклада начальника политотдела дивизии батальонного комиссара Ткаченко выходит, что это происходило у нерадивых соседей. Ткаченко так прямо и написал: «Касторненский узел оборонялся одной 284 сд с приданными частями, соседей справа и слева не было, они быстро ушли и устойчивой обороны не держали»[119]. Причем официально подчиненную 284 сд 111 сбр Ткаченко почему-то считал всего лишь соседом, а не частью группировки под командованием командира дивизии.

Из документов 40 А следует, что 111 сбр приказа держать оборону на Олыме не выполнила и к исходу 2 июля отошла в район Панино — Долгуша (9–12 км восточнее Касторного), где приводила себя в порядок[120]. И какие же меры предпринял старший начальник по поводу, казалось бы, вопиющего невыполнения подчиненным командиром отданного им приказа? Судя по документам — никаких. Только позже попенял в своем итоговом отчете, словно ушедшая с фронта бригада ему перед боем вовсе не подчинялась…

Какой бы ни была вина командования 111 сбр, оставившей назначенный для обороны рубеж (из документов неясно, когда бригада начала отход в тыл и когда она получила приказ на оборону по реке Олым южнее Касторного. Неясно также, в каких именно границах 111 сбр должна была обороняться), участок Касторное — Евгеньевка — совхоз Политотдел входил в зону ответственности 284 сд, и именно здесь развернулись 2 июля наиболее ожесточенные бои.

Описание боев 1–2 июля 1942 года в историческом формуляре 284 сд звучит просто легендарно: «1 июля 1942 года против дивизии немецкое командование бросило с хода 9 тд (более 300 танков), мотодивизию и повела наступление. Отвага и героизм, <бойцы> били врага хорошо, умело и со злобой, они грудью преградили дорогу танкам, забрасывая их гранатами и бутылками. Противник за один день боя оставил 72 разбитых танка и свыше 800 трупов. 2 июля противник сотнями танков и тысячами пехоты переходил 6 раз в атаку, после которых, оставив на поле боя еще до 80 танков и до двух батальонов пехоты, откатывается на исходные»[121].

А так в 1984 году описывал бой на участке южнее Касторного В. Яцкевич:

«Ранним утром 2 июля 1942 года на позиции 1045-го полка и учебного батальона налетело около сорока самолетов противника. Они начали усиленную обработку этого участка обороны. Через час самолеты улетели. А еще через час отстрелялась и вражеская артиллерия. Вперед пошли фашистские танки. Шесть атак следовали одна за другой. Последняя была самая ожесточенная. Гитлеровцам удалось оттеснить до запасных позиций 1-й взвод 1-й курсантской роты учебного батальона, и пятьдесят танков прорвались в район Азарова и „Озерков“, где с ними вступили в бой второй эшелон полка и артиллерия противотанковых узлов.

Пехота противника была сразу же отсечена от танков в горловине прорыва, и с ней успешно сражались подразделения передней линии. При отражении танковых атак понесли значительные потери 6-я стрелковая и минометная роты 2-го батальона. Были израсходованы все патроны для противотанковых ружей, кончились противотанковые гранаты и бутылки с горючей смесью…

Комиссар артиллерийского полка С. Е. Михеев оказался в расположении 2-й батареи в момент, когда на ее левом фланге прекратился огонь орудий. Он в сопровождении ординарца побежал туда. Оказалось, что расчеты обеих пушек выведены из строя: тяжело ранены командир взвода лейтенант Кузьменков и остальные. Михеев при помощи ординарца Броккера начал вести огонь по вражеским танкам. Броккер подносил снаряды, а комиссар стрелял и стрелял, и подбил четыре танка. Вражеская атака захлебнулась. Михеев вызвал бойцов из хозяйственных подразделений и пополнил ими батарею. Противник еще дважды штурмовал позиции артиллеристов, каждый раз с потерями откатывался назад. А в сумерках окончательно понял бесплодность своих попыток.

Когда осложнилась обстановка на участке учебного батальона, командир дивизии ввел в бой часть своего резерва — роту дивизионной разведки. Прикрываясь насыпью железной дороги, идущей от Касторного на юг, она проникла в тыл к немцам и обрушилась на них сзади. Не выдержав двойного натиска, с фронта и с тыла, противник в панике бежал, оставляя раненых, бросая оружие и военное снаряжение. Потеряв значительное количество живой силы, немцы в этот день больше атак не возобновляли. К вечеру справа и слева от позиций дивизии, где стояли по восточному берегу Олыма две стрелковые бригады, танки противника вышли на противоположный берег реки и потеснили их.

Командир 284-й дивизии принял решение сомкнуть фланги. Тылы дивизии, находившиеся в районе Успенки, были переведены в Касторное. Соединение готовилось к боям в окружении. Противник взял под контроль все дороги и перерезал сообщение с Воронежем. Прекратилась доставка боеприпасов, резко ощущалась нехватка снарядов. Трофейные танки устанавливались в обороне для отражения вражеских атак. Только во втором эшелоне 1043-го полка их было закопано в землю более двадцати, в 1045-м полку — тридцать пять и в учебном батальоне — три. Поставили на учет и другое захваченное оружие: автоматы, винтовки с боеприпасами к ним. В срочном порядке оно осваивалось нашими бойцами. Все разведчики дивизии, роты и взводы связи и другие мелкие подразделения полностью вооружились трофейными автоматами. Отечественное оружие и боеприпасы из этих подразделений передавались в стрелковые части»[122].

Итак, из приведенных выше отрывков следует, что все атаки врага были отбиты, противник откатывался на исходные, из всех частей дивизии смог потеснить только один взвод, но «в панике бежал, оставляя раненых, бросая оружие и военное снаряжение», после чего понял бесплодность своих тщетных попыток наступать. Более того, побитый враг оставил частям 284 сд щедрые трофеи — многочисленное оружие и более 58 танков (!), которые, если верить автору мемуаров, могли вести огонь и были за ночь закопаны в землю для усиления обороны (если бы это было правдой, то никаких активных действий 9 тд дальше вести была бы просто не способна). И если бы не подкачали не названные в отрывках две стрелковые бригады, то 284 сд осталась бы на своих позициях и даже не загибала бы свои фланги.

Выразить здесь точку зрения командования этих неназванных бригад (111 и 119 сбр) на ход боевых действий 2 июля не представляется возможным, так как их оперативные документы не сохранились. Однако в документах вышестоящих штабов есть краткая информация о действиях этих бригад под Касторным. 119 сбр в тот день «с боями отходила на рубеж Гурьевка — Слизневка — Прокурово. В 4:30 от ВПУ войск фронта бригада получила боевое распоряжение занять оборону на рубеже Волово — Гурьевка и сомкнуть фланги с одной стороны с 16 ТК, с другой — с 284 сд. Приступив к выполнению этого распоряжения, бригада выступила в район Чесночное, Ветровка, но в районе Слизневка столкнулась с мотомеханизированными войсками противника и завязала с ними встречный бой. Противник 5 раз пытался атаковать боевые порядки бригады и каждый раз отбрасывался в исходное положение. В этом бою бригада уничтожила и подбила 27 танков, 5 орудий, 3 автомашины, тягач, 6 минометов, убито и ранено до двух батальонов пехоты»[123].

За вычетом явно преувеличенных данных о потерях противника, эта запись в журнале боевых действий 40 А в целом верно отражает общий ход боя, но не говорит о том, чем завершился день 2 июля для бригады.

Более детальную информацию о боевых действиях 119 сбр в тот день можно найти в политдонесении командированного в бригаду представителя политуправления Брянского фронта батальонного комиссара Никулина. Докладывая о бое 119 сбр в районе деревень Слизневка, Прокурово и 3-я Успенка 2 июля, он писал:

«В этот район были сосредоточены части бригады в количестве 1500 человек, 3 орудия, 7 противотанковых пушек 45-мм, 3 миномета. Противник силой до полка с танками пытался прорваться в этом районе с целью обойти Касторное с севера. Бригада отбила атаку, подбив и уничтожив 16 танков и машин, убито до 200 солдат и офицеров. Потери бригады 10 убитых, 41 ранен. В этот день артогнем, авианалетами авиации противника был рассеян батальон связи, который снялся и ушел в неизвестном направлении. Начальник штаба подполковник Александров несмотря на ряд моих указаний разыскать его, не принял никаких мер. Во время моего отъезда после этого боя с оперативной группой Брянского фронта, остатки бригады без всякого приказа снялись с этого рубежа и ушли к правому флангу 284 сд»[124].

Как видим, 119 сбр отошла лишь к правому флангу 284 сд, но никак не за него, из-за чего якобы 284 сд пришлось 2 июля загнуть свой северный фланг. Посмотрим теперь, что происходило на южном фланге дивизии.

Из отчета штаба 40 А следует, что в бою 111 сбр оказалась в тяжелом положении из-за отхода 3 ибр слева и учебного батальона 284 сд справа, в результате чего фланги бригады оказались открыты и батальоны начали отход[125]. Один из батальонов бригады, «сражаясь с превосходящими силами противника силой до полка с артиллерией и минометами при полном отсутствии своей артиллерии, потерял 40 % личного состава убитыми и ранеными»[126]. То есть, согласно данным штаба 40 А, виновата была не бригада, а соседи[127]! Тем не менее совершенно очевидно, что 111 сбр ушла с занимаемых позиций и к исходу дня оказалась уже в районе Панино — Долгуша, в 8–12 км к востоку от рубежа по реке Олым[128].

Обратимся теперь к немецким документам и посмотрим на происходившие под Касторным события, так сказать, с другой стороны. Рано утром 2 июля штаб 9 тд получил приказ из штаба XXIV тк следующего содержания: «9-й тд сегодня же форсировать реку Олым восточнее Азарово и захватить плацдарм на участке Н. Успенка — Бунино — выс. 172, 6. Атака моста в Касторном желательна с юга. На следующий день запланирован удар в направлении Погожевка — Малиновка (14–26 км к юго-востоку от Касторного. — И. С.). Каково положение с обеспечением для данного наступления и когда будет произведена переправа тяжелой артиллерии через реку Тим? 59 батальону мотоциклистов надлежит осуществлять прикрытие главных сил с востока»[129].

Как видим, командование XXIV тк нетерпеливо подгоняло командира 9 тд выполнить боевую задачу, поставленную накануне, и как можно скорее продолжить наступление на восток.

Далее совместить изложение событий в немецких документах с докладом командира и комиссара 284 сд очень сложно. Точнее говоря, совместить это в единое непротиворечивое целое просто невозможно. Подполковник Батюк, а за ним и начальник политотдела дивизии батальонный комиссар Ткаченко (во многом чуть ли не дословно повторяя написанное комдивом) впоследствии уверенно сообщили командованию о шести безуспешных атаках врага, стойком сопротивлении частей вверенной им дивизии и нанесенных противнику огромных потерях. Батюк даже назвал точное время начала вражеских атак — 12 часов дня, пояснив, что до этого «утром 2 июля в течение всего дня противник концентрировал танки и пехоту в районе совхоза политотдела, Евгеньевка», то есть в тех самых районах обороны 1045 сп, где, согласно его предыдущему заявлению, положение было восстановлено в ночь на 2 июля[130]. Каким образом там оказались танки и пехота противника еще до начала вражеских атак, комдив 284 сд не поясняет. (Интересно отметить: из стенограммы прошедшей в августе 1942 года в Красноуфимске конференции по обобщению боевого опыта следует, что там Батюк заявил о прорыве ведущего разведку противника к южной окраине Касторного уже в ночь на 2 июля, но затем слова о прорыве были в тексте стенограммы зачеркнуты[131].)

А теперь открываем отчет немецкой 9 тд и с удивлением узнаем, что деревня Азарово, то есть ближний тыл «восстановившего» свои позиции 1047 сп, была занята противником не после шести безуспешных атак, а… после непродолжительного боя. «Таким же образом, — читаем продолжение отчета, — был отбит у неприятеля мост через ручей Вшивка, после чего войска, развивая наступление, выходят к выс. 206, 6»[132]. Выс. 206, 6 — это уже тыл учебного батальона по состоянию на утро 1 июля. Правый фланг учебного батальона смыкался с левым флангом 1045 сп, то есть начинался в районе совхоза политотдела, после чего фронт батальона, «оседлавшего» обе железные дороги, по дуге проходил до Олыма[133]. Следовательно, учбат либо оставил свои позиции еще 1 июля и положение ночью так и не было восстановлено, либо отступил 2 июля в результате отнюдь не «безуспешных» атак противника. Однако продолжим чтение немецкого отчета.

«Несмотря на начавшиеся контратаки противника при поддержке артиллерии и танков, наступление в направлении реки Олым продолжается. Первой роте 10 мотополка стремительным броском удается завладеть мостом через реку в неповрежденном виде. Плацдарм постепенно удается расширить на глубину до 1,5 км и удерживать его, отражая многократные контратаки русских»[134].

Итак, налицо явное противоречие советских и немецких отчетов. Кому же верить? Может, вражеские документы лгут? Увы, надо признать, что они говорят правду, и подтверждается это не только тем, что поле боя осталось за противником и части 9 тд действительно переправились в тот день через Вшивку и Олым (в том, что это было действительно так, командир 9 тд смог убедиться лично в ходе поездки в 10 мп[135]), но и составленной по горячим следам оперсводкой штаба той же самой 284 сд — документом гораздо более точным и достоверным, чем написанные через 10 дней бодрые доклады командира дивизии и комиссара. В отличие от них начальник штаба 284 сд прямо написал, что учебный батальон не удержал свой район обороны и отошел на южную окраину Касторного[136].

Таким образом, утверждения о повсеместно отбитых безуспешных атаках врага на фронте 284 сд не соответствовали действительности, левый фланг дивизии был прорван, но выяснять, насколько точными были доклады командования 284 сд и как все было на самом деле, судя по всему, никто не стал, да и начальству явно было уже не до боев под Касторным: 10–20 июля 1942 года (когда вышеупомянутые доклады были написаны) у командования Брянского и Воронежского фронтов были уже совсем другие заботы.

К тому же, нельзя категорично утверждать, что о факте переправы противника через Олым и образования плацдарма у Новокасторного, Новой Успенки командованию 284 сд стало известно 2 июля. Судя по докладам Батюка и Ткаченко, они считали, что немцы переправились через Олым только на следующий день[137].

Стоит обратить также внимание на то, что оба автора докладов избегали слов «отступили», «отошли», предпочитая вместо этого употреблять изящную формулировку «загнули фланги». Начальник политотдела 284 сд вообще изобразил тяжелые бои 2 июля в позитивном ключе. Приписывая командованию противника планы, о которых он не знал, Ткаченко писал: «командование дивизии своевременно разгадало намерения врага и повернуло левый фланг на юго-запад и юг», как если бы главной задачей 284 сд было не удержать занятый рубеж и отразить наступление врага на своем левом фланге, а не дать себя окружить[138]. Ответственность за прорыв противника через Олым и развитие его наступления на восток при этом возлагалась на соседа слева. Между тем, согласно оперативной карте 9 тд, прорыв через Олым и захват 9 тд плацдарма произошли именно в полосе обороны (и ответственности!) 284 сд.

Справедливости ради надо заметить, что успеху противника способствовало и решение командования опергруппы Брянского фронта снять с этого направления часть артиллерии 3 ибр, примыкавшей к левому флангу 284 сд. Утром 1 июля, согласно первоначально полученному распоряжению, бригада заняла семикилометровый рубеж от Новокасторной до Красной Долины, причем оборона была организована двумя узлами сопротивления: первый узел от больницы Новокасторной по гряде выс. 206, 6, 207,0 до Новой Успенки и второй — Евграфовка, Екатериновка, Красная Долина. (В отражении вражеского наступления 1 июля 3 ибр участия не принимала, так как ее позиции проходили восточнее оборонительного рубежа 284 сд.)

Но в 12:00 командир 2 ид получил устное распоряжение командования опергруппы снять с правого фланга обороны 3 ибр части, занявшие первый узел сопротивления, и срочно перебросить их на новый рубеж — Николаевка, выс. 205, 5, Котовка[139]. Очевидно, командование опергруппы опасалось за неприкрытый участок высот между рекой Олым и Котовкой, по которому немецкие танки могли обойти касторненский узел сопротивления с юго-востока. К вечеру 1 июля передислокация была завершена и части стали готовить новый рубеж обороны, но в результате такого маневра направление Азарово — Новокасторное оказалось неприкрытым. Артиллеристы 3 ибр ушли оттуда как раз накануне немецкого наступления в этом районе.

Поэтому, когда утром 2 июля авангард 9 немецкой тд сбил учбат 284 сд и (возможно) 111 сбр с оборонительных позиций и стал быстро развивать наступление на станцию Новокасторное, встретить его атаку артогнем оказалось некому. Неудивительно, что противнику удалось сравнительно легко захватить станцию и выйти к реке Олым. В результате такого стремительного развития событий командование и штаб 3 ибр, расположившиеся в одном из зданий сахарного завода (прямо на направлении немецкого наступления вдоль дороги!), неожиданно оказались в исключительно трудном положении: оба батальона и артполк бригады находились в 6–9 км южнее, а немцы — в одном километре западнее. В распоряжении комбрига оказались только те незначительные силы и средства, которые находились к тому моменту в резерве вблизи КП. Чтобы воспрепятствовать переправе врага через Олым, комбриг направил к переправе заслон из двух взводов автоматчиков под прикрытием 120-мм минометной батареи.

В 14:00, как это следует из журнала боевых действий 3 ибр, «до двух рот автоматчиков противника вступили в бой с нашими автоматчиками. Мост через Олым был взорван (согласно немецким документам, 1-я рота 10 мп 9 тд захватила мост в неповрежденном виде, однако танки через него сразу переправиться не смогли. — И. С.). Противник ротой автоматчиков правее этой переправы в обход переправился через реку и стал наступать под прикрытием ураганного артминогня на сахарный завод, где находился командный пункт и штаб бригады»[140].

Можно только представить себе, насколько напряженным оказался этот момент для всех, кто находился в той критической ситуации в штабе и кто своими ушами мог слышать неумолимое приближение боя. Обвальный грохот накрывших сахарный завод разрывов и все более громкий треск пулеметных очередей не оставляли сомнений в том, что немцы сбили заслон на реке и приближаются к КП (возможно, и танками, которым, чтобы дойти сюда, надо было теперь преодолеть не занятые артиллерией и птр противотанковые узлы, а один километр по пустынной дороге)…

О том, что пережили в той ситуации находившиеся на КП люди, дает представление короткая запись в журнале боевых действий бригады: «Во время боя на сах. заводе у начальника штаба майора Макотра на почве нервности отнялись ноги, вследствие чего он не мог ходить» (на следующий день он был отправлен в госпиталь)[141]. К счастью для командования бригады, немцы в тот момент еще не успели переправить через реку свои танки и продвигались к сахарному заводу только пехотой, поэтому брошенные по решению комбрига в бой последние резервы бригады, что находились в это время вблизи КП (рота саперов и батарея 45-мм пушек), смогли на какое-то время задержать наступление врага. Правда, далось это дорогой ценой: в ходе боя у реки и сахарного завода, главным образом от массированного артиллерийско-минометного обстрела, было убито и ранено 189 человек, уничтожены два расчета 45-мм орудий, погибли командир саперной роты и комиссар роты автоматчиков (политрук Брехунцов), а ее командир — лейтенант Цыганенко — ранен[142]. Оборону на сахарном заводе держал и батальон (120 человек) от 169 зсп, но с началом вражеского артобстрела он отошел на юг[143].

Несмотря на отчаянное сопротивление, долго противостоять наступлению поддержанной сильным огнем немецкой мотопехоты саперы и автоматчики 3 ибр не смогли и стали отходить вслед за покинувшим КП штабом бригады, а противник занял район сахарного завода и расширил плацдарм на Олыме до полутора километров в глубину, тем самым создав угрозу удара с тыла по частям 3 ибр, занимавшим два противотанковых района обороны южнее.

Узнав о прорыве немцев в районе Новокасторного, командир 2 ид приказал усилить стык между 3 и 4 ибр своим резервом — ротой птр и батареей 76-мм орудий с задачей уничтожить прорвавшиеся танки и пехоту врага и ликвидировать прорыв. Но резерв не успел выйти в район Новокасторного, так как противник «проник в расположение КП 3 ибр (сах. завод), прервал связь бригады со штабом дивизии, нарушил управление войсками со стороны штаба бригады и отрезал бригаду от остальных частей дивизии… Координированных действий бригады не было»[144]. В создавшейся обстановке резерв комдива в бой не вступил.

Тем временем обстановка продолжала ухудшаться. Не имея четких указаний командования о продолжении обороны на занятых рубежах и точно не зная обстановку на фронте (очевидно, получив от отступившего штаба лишь короткие сообщения о прорыве немцев в район сахарного завода и отходе бригады на восток), оба батальона и артполк 3 ибр снялись с оборудованных накануне огневых позиций и стали отходить, так и не вступив в бой на занятых рубежах.

Около 17:00 командир 2 ид передал командованию 3 ибр устное распоряжение разместить новый КП в роще у деревни Плоское, где и организовать район сбора всех отходящих частей бригады. «Во время выхода и отрыва от противника, — как написано в журнале боевых действий 3 ибр, — было убито 67 человек младшего и рядового состава»[145] (странно, что при этом нет никаких упоминаний ни о раненых, которых всегда бывает значительно больше, чем убитых, ни о пропавших без вести. Возможно, последних задним числом включили в число убитых).

К концу дня части 3 ибр отошли к востоку на 16–18 км, оставив далеко позади и оборонительный рубеж по Олыму, и 284 сд с 169 зсп. При этом все роты 2-го противотанкового батальона и «до двух рот» от первого, как написано в жбд бригады, «были отрезаны танками противника и направились в сторону Воронежского фронта»[146]. (Из трофейных документов следует, что немецких танков на пути отхода 3 ибр к тому времени еще не было.)

Не зная планов командования 3 ибр и не имея с ним связи, командир соседнего с бригадой 169 зсп 40 А смог лишь сообщить начальству, что к исходу 2 июля 3 ибр ушла от Олыма в восточном направлении[147]. После отхода с рубежа обороны 111 сбр и 3 ибр полк оказался единственным левым соседом 284 сд. И вооружение, и численность, и боевой дух его личного состава в те дни оставляли желать лучшего. Полк сначала подчинялся штабу 40 А и 1 июля получил приказ о передислокации в тыл, но начальник ВПУ Брянского фронта полковник Колганов, пытаясь стабилизировать на рубеже Олыма разваливающийся фронт, этот приказ отменил и обязал командира полка занять рубеж обороны на восточном берегу реки, очевидно, подчинив его командиру 284 сд в оперативном отношении.

Явно испытывая тревогу и беспокойство в связи с этим новым назначением, командир полка майор Подумчик доносил полковнику Колганову (сохранен стиль документа):

«Полк остается без продовольствия кроме хлеба, перевязочные средства, которые были при санчасти полка израсходованы на оказание помощи раненым других частей. При поступлении раненых оказывать помощь нечем. Боеприпасов кроме патронов нет никаких. От тыла полка никаких сведений нет, несмотря на принятия нами мер связи с ним. Нам неизвестно местонахождение батальонов выздоравливающих, курсы младших лейтенантов. Ввиду разрыва связи тыла полка с нами полк не выполняет приказ 40 армии о плановом пополнении для армии, которую он как ее запасной полк всегда доукомплектовывал своим составом. Неизвестно почему не пропускают для установления связи через Орехово (очевидно, имеются в виду заградотряды, останавливающие всех отходящих с фронта в тыл. — И. С.). Прошу ваших указаний как действовать при таких обстоятельствах. Части полка при 479 человеках на широком фронте не имеющим в наличии необходимого вооружения как пулеметов, минометов, патрон к ружьям ПТР. Откуда получать боепитание? Батальон в истребительный полк не поступил, со штабом 40 армии связи нет. Приказ 40 армии о передислокации его вами отменен 1 июля 1942 г. Прошу переподчинить полк лично вам, обеспечивая его как боепитанием, медикаментами, транспортом, так и всем остальным. Ставлю вас в известность, что тыл полка совместно с батальоном выздоравливающих, курсами радистов, младших лейтенантов, а также совместно с безоружным составом, который необходимо формировать в маршевые роты пополнение для 40 армии и все хозяйство сведенные туда, остаются без руководства. Прошу дать указание как поступить в данном случае»[148].

В тот же день, вероятно, решив, что письменного донесения недостаточно и ему надо обязательно встретиться с Колгановым лично, майор Подумчик выехал в ВПУ в Касторном и действительно имел там разговор с полковником Колгановым, о чем свидетельствует его новое, еще более тревожное донесение после этого:

«Доношу, что 3 батальон в составе 120 человек, оборонявший сахарный завод, попав под сильный артиллерийский и минометный огонь, отошел. Сосед справа батальон 1047 полка также отошел в неизвестном направлении. Находившаяся третья бригада в обороне отошла 2 июля в 19:00. До моего прибытия от вас третья истребительная бригада ушла и объединить ее с полком не удалось»[149].

Узнав от Подумчика о крайне неблагоприятном развитии обстановки на южном фланге касторненской группировки войск (надо думать, донесения об этом поступали и из других источников также), Колганов донес об этом командующему Брянским фронтом Голикову. Из далекого горящего Воронежа, озабоченный все более неблагоприятным ходом боевых действий на левом крыле фронта и явно раздраженный очередным «проколом» подчиненных на местах, Голиков жестко высказался в адрес начальника касторненской группировки войск подполковника Батюка, о чем тому вскоре сообщил Колганов специальным распоряжением:

«Командующий войсками фронта приказал: указать вам на совершенно недопустимую стойкость вверенных вам частей в обороне, когда равные силы пехоты противника в течение всего дня теснят ваш левый фланг. Для отражения атак танков у вас имеется более чем достаточно средств. В артиллерии вы имеете безусловное превосходство над противником. Таким образом, основания для успешного наступления противника не было. Командующий войсками приказал: остановить наступление противника на вашем левом крыле и закрепиться на достигнутом сейчас рубеже. Использовать для этого часть сил в смене активных участков с 14 тбр. Немедленно принять меры, доставить в части все виды боеприпасов. При создавшемся положении оборону иметь круговой и обеспечить себя круговой разведкой и наблюдением. Бой вести в тесном взаимодействии с 16 ТК, ведущим бой в 16:00 2.7.42 г. в районе Васильевка, слева со 169 запасным полком»[150].

В распоряжении Колганова упоминается 14 тбр, которую, надо думать (употребленная Колгановым формулировка имеет не вполне понятный смысл), следовало использовать как подвижный резерв для нанесения контрудара по прорвавшемуся на левом фланге дивизии противнику. Но где же была эта бригада и какую задачу выполняла?

Изначально 14 тбр была в составе армейского резерва и вступила в бой 28 июня у станции Мармыжи, затем оборонялась у деревни Расховец, потом отходила на реку Кшень и к утру 30 июня оказалась в районе деревни Платовец.

В 4 утра 30 июня, обнаружив КП бригады, немецкие бомбардировщики нанесли по нему бомбовый удар, в результате чего были убиты командир бригады полковник Семенников и замначальника штаба капитан Яковлев, ранены начальник политотдела старший батальонный комиссар Галкин и помощник комбрига по техчасти майор Кулебабенко[151]. В ко — мандование бригадой вступил подполковник Стысик, после чего бригада стала отходить к реке Олым и вступила в район ответственности 284 сд. Казалось бы, танковая бригада могла сразу существенно усилить оборону дивизии, но… новый командир не спешил выполнять просьбы энергичного комдива 284 сд и в бой не рвался.

Очевидно, потрясенный неудачным ходом первых дней боев и ошеломляющей гибелью прежнего командира в результате безнаказанного удара вражеской авиации по КП (и «близкого звонка» для него самого), он, оказавшись в ответе за всю бригаду, со всей свалившейся на него вдруг ответственностью, явно нуждался в том, чтобы «перевести дух», прийти в себя и по-настоящему возглавить боевую работу вверенной ему бригады, став ее фактическим, а не формальным командиром.

Неудивительно, что его вялые действия вызывали недоумение и раздражение как ждавшего от него активной помощи Батюка, так и вышестоящего начальства. В телеграфных переговорах с начальником штаба Брянского фронта генерал-майором Казаковым глава ВПУ фронта полковник Колганов, отзываясь о подполковнике Стысике (называя его для конфиденциальности хозяином), сказал, что его хозяйство (14 тбр. — И. С.) хорошо сохранилось, но: «Как жаловался Батюк, да я и сам видел при разговорах с этим хозяином, что он все время ищет повода и мотива, чтобы сказать о нецелесообразности в каждом конкретном случае посылать хозяйство в бой. Я считаю, что этот хозяин — фамилия Стысик — главнее того, не хозяин, а заместитель (хозяин убит) нуждается в немедленной замене на посту хозяина»[152].

Разлад в управлении 14 тбр, помимо гибели и выхода из строя ряда ее старших офицеров, назначения (возможно, неудачного) нового, оглядчивого и не готового к такой роли комбрига, осложнялся и тем, что комиссар бригады не оказывал так требующихся ему в новой должности помощи и содействия. Вероятно, по-своему переживая все происходящее вокруг, он… запил.

Командированный в части 40 А батальонный комиссар Прокофьев 5 июля 1942 года доносил: «Комиссар бригады полковой комиссар С. (Здесь и далее фамилия сокращена до первой буквы мной. — прим. авт.) с 1 июля пьет, пьянствует, все время пьяный и боевыми делами не занимается. Командир бригады подполковник тов. Стысик прямо говорил: „Не знаю, что мне делать с комиссаром, пьет день и ночь“.

И это в такое время, когда все нужно отдать работе с людьми»[153].

Прокофьеву вторил и находившийся при ВПУ в Касторном старший батальонный комиссар Морозов: «Нами было установлено, что комиссар 14 тбр полковой комиссар С. занимается пьянкой, теряя человеческий облик, не в состоянии обеспечить поставленных задач перед бригадой о чем вы (начальник политуправления Брянского фронта дивизионный комиссар Пигурнов. — И. С.) были мною поставлены в известность…»[154]

Вот с таким командованием 14 тбр оказалась в подчинении ВПУ Брянского фронта и в соседях у 284 сд. К 5 утра 2 июля бригада сосредоточилась в деревне Никольско-Ключевская и получила от ВПУ задачу действовать совместно с 284 сд и «выбить противника из совхоза Озерки, приведя в порядок личный состав и матчасть»[155].

Явно ободренный такой поддержкой, Батюк, надо думать, с нетерпением ждал атаки наших танков, намереваясь с их помощью отбить у врага утерянные накануне 1045 сп позиции. Но время шло, а бригада все не выступала. Напряжение росло, на левом фланге дивизии противник рвался к Олыму, батальоны были готовы к контратаке, но танкисты все никак не могли приготовиться. Батюк раздражался все больше и потребовал от начальника штаба майора Корша принять все необходимые меры, чтобы заставить командира 14 тбр выполнить приказ. Но что мог сделать майор Корш? 14 тбр не была подчинена 284 сд напрямую, а всего лишь действовала с ней совместно. Приказ комбриг получил от ВПУ фронта, но, явно используя имеющуюся в нем оговорку про необходимость сначала привести в порядок личный состав и матчасть, он все никак не мог их в этот нужный порядок привести и, по мнению Батюка, откровенно тянул время и не хотел воевать[156].

Тем не менее никаких властных полномочий, нужных, чтобы заставить Стысика выполнить приказ и атаковать совхоз Озерки, ни майор Корш, ни сам Батюк не имели. Поэтому майор Корш вернулся от подполковника Стысика ни с чем. И тогда потерявший терпение и выдержку Батюк вышел из себя и сорвал все свое раздражение и злость на своем начальнике штаба[157].

Что именно он сказал майору Коршу, неизвестно, так как никто из командования и штаба дивизии мемуаров не оставил (да и сомнительно, чтобы в советское время они написали о таком), поэтому все детали того нелицеприятного разговора мы, скорее всего, никогда не узнаем. Но вот что характерно: после грубой выходки подполковника Батюка и всего того, что он сгоряча наговорил (накричал) майору Коршу, тот ушел из штаба и сутки им не руководил. Мы узнаем об этом из свидетельства командированного в 284 сд батальонного комиссара Голицына, который писал:

«В период боя 2 июля командир дивизии обругал начальника штаба и многое нагрубил за то, что начальник штаба не мог заставить 14 тбр выполнить боевую задачу командира дивизии. В результате начальник штаба дивизии тов. Корш ушел совсем со своей работы и не являлся целые сутки в самый ответственный период боя, причем начальник штаба заставить выполнить приказ командира бригады не мог, потому что бригада находилась в это время в распоряжении оперативной группы Брянского фронта и только в последний период танковая бригада стала подчиняться 284 сд в оперативном отношении»[158].

«Обругал и многое нагрубил»… И ведь речь идет не о бессловесном рядовом бойце, которого иные комдивы запросто «по мордaм» били, когда слов не хватало, и не о каком-нибудь «ваньке-взводном», обругать которого запросто мог и ротный. Речь идет о майоре, начальнике штаба дивизии, русском офицере, который начал военную службу задолго до Батюка и был воспитан совсем в других традициях…

Оправдывает ли грубая выходка «наломавшего сгоряча дров» комдива уход его начальника штаба со своей работы в период боевых действий? Считаю, что нет, не оправдывает. Но что же и как надо было наговорить (наорать) боевому офицеру, чтобы выбить его из рабочей колеи на целые сутки?

Здесь нам не обойтись без разговора о взаимоотношениях комдива и начальника штаба 284 сд, поскольку выходка Батюка в то утро была лишь видимым проявлением, своего рода выплеском его общего неприязненного отношения к своему начальнику штаба «из дворян». Многое в подобном поведении комдива объясняют данные ему прежде служебные характеристики, где начальники наряду с его несомненными положительными качествами давно замечали за ним и другое.

А. Дмитриевский в своей статье о комдиве Батюке приводит следующие выдержки из его предвоенных аттестаций: «…трудолюбивый, требовательный, энергичный и инициативный командир. В практике работы при неудачах допускает грубости, что заметно отражалось на личном составе и курсантах…»[159]

Заметно отражалось… Произошедшее под Касторным, увы, подтвердило это в полной мере. В другой аттестации было написано: «Настойчив, в отдельных случаях неразумно упорен, при замечаниях начальника обидчив. Хорошо работает при поощрении»[160].

Батюк и Корш возглавляли дивизию всего около месяца, но этого времени вполне хватило для того, чтобы комдив заявил прибывшему представителю политуправления фронта, что его недоверие к начальнику штаба столь велико, что он из-за одного этого на успех дивизии не рассчитывает! То есть следующим шагом для бдительного комдива оставалось только «назначить» начштаба вредителем и сообщить куда следует!

О том, как отзывался про своего начальника майор Корш, упоминаний в документах нет, да и вряд ли он вообще высказывал свое мнение на этот счет публично. Но мне трудно представить, чтобы он не имел его вовсе. Вероятно, отношения комдива и начштаба не сложились с самого начала, поскольку слишком разным было их представление о межличностных контактов вообще и офицерских в частности, о том, что в них допустимо, а что — нет. Несдержанность в тоне и выражениях, начальственная бесцеремонность и грубость, которые Батюк позволял себе в отношении подчиненных, очевидно, категорически не принимались майором Коршем как некие «правила игры», к которым ему надо было приспособиться, тем более — как норма «офицерской этики». И если служебное положение, «замаранное» социальное происхождение и «подмоченная» прошлыми «грехами» репутация не позволяли ему делать это открыто, то нет никаких сомнений, что его молчаливое, но совершенно очевидное неприятие подобных отношений было хорошо заметно многим окружающим, да и самому Батюку, который даже не скрывал предубеждения к своему начштаба «из бывших».

К тому же майор Корш был на шесть лет старше Батюка, что тоже накладывало определенный отпечаток на их непростые отношения. Он воевал, был дважды ранен и контужен в боях за советскую власть в ту пору, когда Батюк еще понятия не имел, что такое служба в Красной армии. Образовательный и общекультурный уровень начштаба Корша был неизмеримо выше уровня его своенравного комдива, а воспитанные с детства достоинство и честь, очевидно, лежали в основе его отношения и к себе, и к другим и были несгибаемым стержнем характера.

И вот теперь, при посторонних лицах, не сдерживаясь в выражениях, его «не кончавший академиев» начальник с правильным социальным происхождением грубо обругал его, начальника штаба дивизии, словно недостаточно проворного и исполнительного приказчика, который должен был «вывернуться наизнанку», но исполнить волю хозяина!

И как же после этого должен был воспринимать Корш подобную грубую выходку? По Батюку — проглотить, угодить и впредь исполнять указания начальства поживее да понаходчивее. Но Корш не проглотил и не угодил, а обиделся и вообще ушел. Неудивительно, что в деле с оперсводками и донесениями из 284 сд, до того подробно и обстоятельно составляемыми начальником штаба дивизии дважды и даже трижды в день, оперсводки за 2 июля нет вообще. Вот в такой обстановке и проходила работа штаба 284 сд на второй день боевых действий.

Но что же 14 тбр и ее командование? Получив указание на атаку совместно с 284 сд рано утром 2 июля, бригада в конце концов «привела себя в порядок» и перешла в наступление… вечером. Два танковых батальона 14 тбр атаковали противника в районе совхоза Озерки, но попали под огонь противотанковой артиллерии и, потеряв три танка М-3, вернулись в исходное положение[161]. (Согласно оперсводке 284 сд, в тот день был потерян и исходный пункт наступления 14 тбр — деревня Никольско-Ключевская[162].) Провал этого позднего наступления 14 тбр вряд ли был случайным, поскольку к тому времени на позициях у совхоза Озерки уже стояли наготове артиллерийские батареи из состава противотанкового дивизиона 9 тд, который должен был прикрыть наступление основных сил дивизии с севера. Но, не зная этого, комдив Батюк, а за ним и комбриг Стысик с одобрения ВПУ концентрировали свое внимание и силы на второстепенном участке, упуская из виду, что точка приложения главных усилий противника находится южнее Касторного.

Начальник штаба дивизии не мог прийти в себя после ругани комдива и (судя по донесению Голицына) вообще ушел из штаба и не вникал в происходящее, а сам комдив был уверен, что все атаки на юге отбиваются и надо, не допуская прорыва немцев на севере, обязательно вернуть утраченные позиции в центре. В тот день от частей дивизии в штаб поступали сообщения о многочисленных атаках немцев практически на всех участках оборонительного рубежа, но, судя по донесениям, полки 284 сд повсюду отбивали натиск врага и наносили ему огромные потери! Батюку было чем гордиться, ибо его дивизия, в отличие от «слабаков-соседей», стояла на пути врага неприступной стеной, покрывая поля под Касторным многими десятками уничтоженных вражьих танков и тысячами трупов его пехоты! В тот день, согласно одному из документов 284 сд, битый враг, несолоно хлебавши, опять откатился под уничтожающим огнем дивизии на исходные позиции, «оставив на поле боя еще до 80 танков и до двух батальонов пехоты»[163].

Согласно донесениям из частей, бои в тот день гремели чуть ли не по всему фронту обороны 284 сд. И повсюду были замечены нескончаемые, несмотря на наносимые им жестокие потери, и растущие, словно грибы, немецкие танки! Из занимавшего оборону северо-западнее Касторного 1043 сп сообщали, что противник атаковал полк из: Прокурово силами «мотопехоты до двух рот, танков — 8; Гурьевки — 6–7 танков, до двух взводов пехоты; Сергеевки — 13 танков, двух взводов пехоты; Вознесенки — 32 танка, один батальон мотопехоты, два эскадрона венгерской кавалерии. Между Вознесенка и Большая Раевка действовало до роты автоматчиков, танки и мотопехота»[164].

Штаб 1045 сп доносил об атаках врага из деревни Грудка, совхоза Озерки, Лачиново, выс. 219, 5 силами до 40 танков, батальона пехоты и автоматчиков. По донесениям из 1047 сп, противник наступал из Никольско-Ключевской, выс. 210, 2, совхоза Озерки, Азарово, Новоключевской, сахарного завода силами до 40 танков и мотопехотой. Из учебного батальона сообщали об атаках врага от сахарного завода, больницы, Азарово силами 40 танков, 140 автомашин и пехотой. Помимо этого, в частях наблюдали большое скопление танков, мотопехоты и артиллерии в районах Лачиново, Вознесенка, Ветровка. Из Ветровки по направлению на Набережное были замечены в движении до 40 немецких танков![165]

Из всех донесений выходило, что оборона дивизии под Касторным все больше напоминала оборону осажденной со всех сторон крепости! Как уже отмечалось ранее, 2 июля на усиление 284 сд прибыли 1244 иптап (20 «сорокапяток») и отдельный батальон противотанковых ружей 40 А[166]. С получением сведений о движении вражеских танков на Набережное Батюк решил поставить 1244 ап на оборону северо-восточных подступов к поселку[167].

А что же делал на западных и северо-западных подступах к Касторному противник? Он старательно обозначал свое присутствие и изображал активные действия. Моторизованные разведгруппы с танками появлялись то здесь, то там, создавая видимость сосредоточения крупных сил, а отмеченные во многих местах вражеские «наступления» были скорее демонстративными атаками с целью прощупать оборону, чем реальными попытками прорваться вперед, и, по сообщениям с мест, отбивались огнем наших частей еще на дальних подступах к их обороне!

На всем фронте 9 тд севернее железной дороги действовали только батальон мотоциклистов и моторизованный батальон от 10 мп, выделенные в прикрытие главных сил дивизии с северо-востока[168]. Поэтому полоса обороны 1043 и частично 1045 сп 284 сд, где, согласно донесениям в штаб дивизии, были отражены неоднократные атаки врага с танками, была для командования 9 тд участком второстепенным, на котором происходили «лишь отдельные случаи боевой активности»[169]. Главный же удар дивизии на следующий день планировался с захваченного днем плацдарма у станции и поселка Новокасторная. Сюда под прикрытием двух батальонов стягивались основные силы дивизии во главе с ее бронированным тараном — 33 тп.

Но, не зная этого и явно желая везде быть сильным, командир 284 сд (он же и командир всей группировки советских войск под Касторным) по-прежнему равномерно распределял имевшиеся в его распоряжении войска по всему многокилометровому периметру обороны Касторного, загнув фланги дивизии на севере и на юге. (Справедливости ради надо сказать и о том, что позже, уже в августе 1942 года, Батюк дал верную оценку действиям противника, придя к выводу, что на участке 1043 сп северо-западнее Касторного немецкие части лишь вели разведку и прощупывали оборону 284 сд, а не пытались наступать с решительными намерениями[170].)

К исходу дня под ударами немецкой 9 тд оборонявшиеся южнее Касторного части разошлись в стороны, как лепестки разорванного цветка: учбат 284 сд отошел на север, к самой окраине Касторного, 3 ибр — на северо-восток, к Плоскому, 111 сбр — на восток к деревне Панино и Долгуше.

И у захваченного противником плацдарма на Олыме против ползущих туда ночью десятков немецких танков и бронетранспортеров с пехотой остался только один 169-й запасной полк (фактически батальон!) неполного состава с удрученным происходящим и жалующимся на недостаток сил командиром.

3 июля 1942 года

Вечером 2 июля 1942 года замначальника штаба Брянского фронта полковник Колганов, опасаясь, что 284 сд с приданными ей частями не сможет удержать Касторное, где и находилось возглавляемое им ВПУ фронта, с оказией передал подполковнику Батюку записку следующего содержания:

«В случае вынужденного отхода вверенную вам дивизию с приданными частями отвести для обороны на рубеж: Орехово, Долгуша, Семеновка. Указанный рубеж обороны упорно оборонять и не допустить противника к распространению на восток. Держать тесную связь с 17 ТК, штаб которого к исходу дня 2 июля находится в Губаново, 2 км юго-восточнее ст. Нижнедевицк»[171].

Однако решительно настроенный командир 284 сд никакого отхода из Касторного 3 июля вообще не предполагал. Он считал, что дивизия прочно обороняет свой рубеж, отбивает все атаки врага с большими для него потерями и потому не сдвинется с места. Боевой дух личного состава был очень высок, а значит, части дивизии и впредь будут беспощадно бить фашистов на неприступном для них рубеже и массово «выбивать» вражеские танки.

Перед началом третьего дня боев подполковник Батюк издал приказ о занятии круговой обороны Касторного. Рубеж первого сектора обороны должен был проходить по общей линии: ручей Колябинский от впадения в Олым, кусты у оврага в 1 км западнее 1-й Сергеевки, западная окраина Егорьевки, северо-западная окраина Касторного. Здесь занимал оборону 1043 сп с батальоном 4 ибр. Группу артиллерийской поддержки составляли: один дивизион 19 гв. ап, батарея 525 лап РГК и батарея 112 ОМД.

Второй сектор обороны по рубежу — совхоз Озерки, Азарово, станция Новая Касторная, Никольско-Ключевская — должен был занимать 1045 сп (без одного батальона) с учебным батальоном дивизии. Группа артиллерийской поддержки сектора состояла из двух дивизионов 19 гв. ап, батареи 112 ОМД и полутора батарей (6 орудий 76 мм) 525 лап РГК.

Третий сектор обороны по рубежу — сахарный завод, Бунино, отделение Олымского сахзавода, западная часть Успенка (по ручью), восточная окраина Касторного — отходил 1047 сп со вторым батальоном 4 ибр. Группа артподдержки состояла из 820 ап.

Так называемым «гарнизонным силам обороны Касторного» (батальон 1047 сп с саперным батальоном и отдельным батальоном птр 40 А) Батюк назначил рубеж обороны по западному берегу реки Олым на участке Хохловы Дворики, Дмитриевка, западная окраина Касторного, стык дорог, что 800 м юго-восточнее отм. 197,5.

Второй, ближний рубеж обороны дивизии должен был пройти по общей линии: железнодорожная будка, что 2 км юго-западнее Богородицкого, отм. 198,4, западная окраина Красной Знаменки, западная окраина Никольско-Ключевской, Никольские Дворики, Хохловы Дворики, отм. 172,6, отм. 221,4, 197,6, 196,1.

Всем секторам Батюк приказал усилить передний край и вторые рубежи обороны противотанковыми и противопехотными препятствиями. Свой противотанковый резерв комдив 284 сд определил в составе 14 тбр, 246 гв. ОМД (к тому времени дивизион, оставшись без боеприпасов, уже ушел на Орехово, но, судя по всему, Батюк даже не знал об этом), 1244 пто полк и 234 птд.

Задачей артиллерии было «не допустить накапливание противника и атаки танков из района Вознесенка, Большая Раевка, хутор Рудик, Озерки, Евгеньевка, совхоз Политотдел, отделение Олымского сахзавода, Милавка, Волжанчик, Прокуророво».

Дивизионный обменный пункт и тылы дивизии были переведены непосредственно в Касторное. Штадив находился на западной окраине Касторного, а КП — в маленькой роще северо-восточнее Красной Знаменки[172].

Анализируя этот приказ Батюка и сопоставляя его с другими документами, нельзя не заметить, что относительно южного сектора обороны дивизии он уже не соответствовал сложившейся к исходу 2 июля обстановке, из чего следует, что ни командир дивизии, ни занятый политработой комиссар не знали, что и Азарово, и станция Новокасторное, и находящийся к востоку от нее сахарный завод (входившие, согласно приказу, в рубеж обороны южного сектора дивизии) уже заняты противником.

На рассвете 3 июля, «проглотив» обиду и взяв себя в руки, вернулся к выполнению своих прямых обязанностей начальник штаба 284 сд майор Корш. Он сразу же стал выяснять положение дел, собирать сводки из частей о боевых действиях накануне и составлять собственную оперсводку, которая была датирована 5 часами утра. Только в этом документе впервые появилось упоминание о том, что учебный батальон дивизии не удержал своих позиций и отошел на южную окраину Касторного, а противник занял Азарово, Новокасторное, больницу и сахзавод.

Майор Корш попытался на основании уже поступивших донесений и собственных запросов дать в своей оперсводке и точные данные о потерях дивизии, но, не располагая полной и достоверной информацией, отразил лишь их часть и сильно преувеличил урон, нанесенный противнику[173]. Начштаба закончил свою оперсводку кратким сообщением об обеспеченности боеприпасами. Не успев выяснить этот вопрос во всех подробностях (что характеризовало его работу раньше), он кратко сообщил, что боеприпасов в частях осталось три четверти боекомплекта, правда не для всех видов оружия[174].

После двух дней боев положение с обеспечением дивизии и приданных ей частей боеприпасами не могло не вызывать озабоченности. Интенсивность боевых действий вызвала огромный расход снарядов, и завезенные перед боями их запасы стремительно таяли. Вместе с тем явно ухудшалось и положение со снабжением, которое не покрывало расхода боеприпасов. В результате даже в лучшем случае в «экономных» частях их осталось менее одного боекомплекта. С артиллерией тяжелого калибра дело обстояло еще хуже — снарядов остро не хватало, а 152-мм не осталось вообще[175].

3 июля немецкая авиация нанесла удар по железнодорожной станции Курбатово, где были склады боеприпасов 40 А. В результате бомбежки и пожара запасы боеприпасов были уничтожены, и отступающие части армии оказались в еще более тяжелом положении. Например, ушедший от Касторного из-за отсутствия снарядов 1109 ап РГК так и не смог найти боеприпасов до самого Воронежа и на протяжении всех дней отступления с 30 июня не сделал в сторону врага ни одного выстрела[176].

В тот же день на ВПУ Брянского фронта в Касторном стала известна еще одна тревожная новость: немецкие танки прорвались к станции Набережное и перерезали железную дорогу на Касторное и все шедшее по ней снабжение. В Набережном находилась база обеспечения 19 гв. ап, и захват станции противником сразу лишил полк подвоза боеприпасов[177]. В результате, даже сохранив в боях тяжелые 152-мм артсистемы, 19 гв. ап (а вместе с ним и вся касторненская группировка войск) утратил возможность использовать их в бою. Непрекращающиеся удары вражеской авиации по железнодорожным станциям воронежского направления практически парализовали здесь работу железной дороги, и снабжение войск 40 А и группировки войск ВПУ Брянского фронта под Касторным стало возможным осуществлять только автотранспортом, который также регулярно подвергался нападению с воздуха. Таким образом, явное ухудшение положения со снабжением ставило под угрозу саму возможность частей касторненской группировки продолжать активные боевые действия.

Бой 3 июля начался с очередного налета немецкой авиации, которая нанесла удары как по боевым порядкам наших частей, так и по самому поселку Касторное. Батюк впоследствии написал: «Перед атакой и во время атаки дважды более 30 самолетов подвергали бомбардировке огневые точки артиллерии и КП дивизии, боевые порядки 1043 полка и учебного батальона. Касторное разбомбили, разрушив полностью до атаки»[178].

Под удар вражеской авиации в Касторном попал и штаб 4 ибр. В результате прямого попадания бомбы была уничтожена радиостанция штаба бригады вместе с расчетом. Тяжелое ранение получил начальник штаба 4 ибр, погибли начоперотдела лейтенант Кулико и его помощник лейтенант Бондаренко[179]. «В результате бомбежки почти полностью вышел из строя весь личный состав штаба 4 ибр»[180]. Особую активность авиация противника проявляла в районе захваченного накануне плацдарма на Олыме, предваряя наступление наземных сил.

В 7:20 утра командир 169 зсп доносил в ВПУ Брянского фронта в Касторном:

«Сегодня с 3:00 до настоящего времени участок обороны полка подвергается беспрерывной бомбардировке со стороны авиации противника. Полк занимает оборону: 115 человек на северных скатах высоты 241,6, остальная команда 362 человека занимает оборону прежнюю. Связи с соседями справа нет. КП полка — сад Лозовка. Патроны к ружьям ПТР нет»[181].

Разведка полка, посланная в направлении сахзавода и Новой Успенки рано утром, обнаружила, что «противник мелкими группами пехоты и автомашинами и 6 танками вступил на сахзавод и овладел северной опушкой Котовки включительно до мельницы»[182].

Серьезного сопротивления врагу два неполных батальона 169 зсп, не имевшие никаких боеприпасов, кроме патронов, оказать не могли и, наблюдая за наступлением немцев у сахзавода и Котовки, даже не вступали в бой. Они окапывались на северных скатах выс. 241, 6, а командир полка ждал хоть каких-то распоряжений начальства, не зная, что ему предпринять и как отбиваться в случае подхода к высоте немецких танков. Разрыв между 169 зсп на юге и 1047 сп 284 сд на севере к утру 3 июля увеличился до 5 км…

Наступление 9 тд 3 июля началось с действий передовых групп мотопехоты, которые, выступив с плацдарма под Новокасторной, быстро выдвинулись по шоссе до развилки дорог у Котовки и продолжили наступление сразу по двум направлениям: на юго-восток и на северо-восток. Вскоре второй группе удалось в сохранности захватить мост через речку Кастора, после чего главные силы 10 мп вышли к деревням Бунино и Благодать[183].

Однако наступление полка поддерживали лишь немногочисленные легкие танки, поскольку мост через Олым был не в состоянии выдержать веса основных танков 33 тп — двадцати-двухтонных Pz.Kpfw.III, не говоря уже о более тяжелых Pz.Kpfw.IV. Поэтому 9 тд в то утро перешла в атаку, практически не имея танковой поддержки, и действовала лишь мотопехотой, что сразу отразилось на темпах продвижения. Не случайно в отчете дивизии была сделана запись о том, что наступление «развивается вяло»[184].

Однако же и без танков противнику удавалось постепенно, но неуклонно продвигаться в общем направлении на отделение Олымского сахзавода, а также на север через Бунино. И опять эффективную помощь своим войскам оказывала немецкая авиация. Ориентируясь по хорошо заметным сверху полотнищам со свастикой на бронетранспортерах и машинах, вражеские летчики бомбовыми ударами и штурмовкой позиций 1047 сп прокладывали путь своей пехоте.

Начальник политотдела 284 сд писал: «Самолеты противника группами по 30 самолетов в каждой до атаки и во время ее бомбили огневые позиции артиллерии, КП дивизии, боевые порядки учебного батальона и 1043 полка»[185]. К тому же на третий день боев в дело вступила наконец-то подтянутая из-за Тима и Кшени немецкая тяжелая артиллерия, включая и две батареи 210-мм орудий, которые вели огонь по НП и ОП с помощью «повисшего» над районом Касторное самолета-корректировщика[186]. В то же самое время танкисты 9 тд спешно искали пригодные переправы через Олым, а инженерные службы усиливали имеющийся мост.

Днем 3 июля в бой на северо-западных подступах к Касторному вступила «догнавшая» 9-ю тд 377 пд. Два ее полка (768-й и 769-й) повели наступление на позиции 1043 сп из района Ольховатка, Богородицкое. Навстречу им во фланг и тыл 1043 сп выступил до того два дня обозначавший активность, но реально не наступавший батальон мотоциклистов 9 тд[187]. Попав под удар сразу с двух сторон, 1043 сп оказался в тяжелом положении. Тем не менее, подразделения полка не дрогнули, приняли бой и стойко оборонялись на занятых рубежах, а в критический момент боя дважды переходили в контратаки. Даже скупой на похвалы Батюк впоследствии отметил мужество личного состава полка: «Наша пехота дралась стойко, рубежей не бросала. Первый батальон 1043 полка во главе с командиром батальона Мясоедовым погибли все, но не отошли, умерли в жестокой штыковой схватке»[188].

Комдиву вторил и начальник политотдела дивизии: «Бои под Касторной еще раз показали, что воинам сибирякам присущ массовый героизм. Фашисты бросили против первого батальона 1043 полка десятки танков и пехоту, несколько раз атаковали их оборону, но откатывались назад. Тогда фашисты подтянули подкрепления и бросились вперед. Командир батальона старший лейтенант Мясоедов и военком старший политрук Тищенко подняли бойцов в контратаку. Многие из них погибли в жестокой штыковой схватке, нанеся противнику большие потери»[189].

Позже, выступая на августовской (1942 года) конференции в Красноуфимске, Батюк несколько сумбурно описал бой на участке 1043 сп: «Положение на участке 1043 полка сложное. Здесь отражают атаку пулеметным и минометным огнем, а в основном держатся на пулеметах. Здесь показали свою возможность и свои действия наши пулеметные части, которые косили их как траву. Противник был у ручья, а наши в районе Богородское. Противник бил с тыла, все смешалось, трудно было определить, где тыл, где фронт, шел ожесточенный рукопашный бой»[190].

Подробности того боя можно найти в книге В. Яцкевича, который утверждал, что был непосредственным свидетелем происходящего, однако «нарисованные» им эпизоды и грандиозные цифры потерь врага (а также критические отзывы ветеранов 284 сд на выход его книги, о чем пойдет речь дальше) заставляют, мягко говоря, сильно усомниться в точности и правдивости его слов. Впрочем, пусть читатель сам решит, чему тут верить, а чему нет.

«Утром 3 июля 1942 года более тридцати пяти немецких самолетов полетело на Касторное. Через час поселок был разрушен и объят пламенем. Вторым заходом самолеты „обработали“ участок обороны 1043-го полка и часть обороны 1045-го полка. В третий налет бомбы были сброшены на передний край учебного батальона и командный пункт дивизии. Потери были, однако, незначительны. Противник вначале перешел в наступление по фронту 1043-го полка. Здесь в бой были брошены два полка пехоты при поддержке двадцати танков. Начался третий день Касторненской операции.

Немцы двинулись на наши позиции сразу же после бомбежки, не применяя, как это было ранее, артиллерийской подготовки. Вражеская пехота шла густыми рядами, словно на параде. Это напоминало психические атаки, какие немцы предпринимали летом 1941 года.

Танки противника непосредственного участия в атаке не принимали. Они стояли на высотах и вели огонь из пушек по нашей обороне и по засеченным огневым позициям артиллерии. Подпустив врага на доступное для стрельбы расстояние, сибиряки открыли огонь из пулеметов. Ряд за рядом ложился под пулями, но места убитых занимали новые. Цепи шли и шли, неумолимо сближаясь с нами. Это, конечно, действовало на нашу психику. Но сибиряки держались.

В окопах 2-го батальона (острие вражеских атак было направлено именно сюда) появился комиссар Зубков. Он приказал командиру батальона передать в роты, что в случае прорыва противника к переднему краю положение может спасти только рукопашная, и сам лег за станковый пулемет.

Его слова услышали все. Когда противник, неся большие потери, приблизился к позициям батальона, в него полетели гранаты, и первой поднялась в контратаку 4-я рота.

2-й батальон, взяв противника в штыки, отогнал его от своих позиций. Но на участке 1-го батальона немцы ворвались в окопы.

Комиссар, быстро оценив обстановку, приказал 4-й роте атаковать противника во фланг, а подоспевшие к этому времени разведчики полка, посланные майором Ульяновым, ударили с другого фланга. Не выдержав натиска и опасаясь окружения, противник отступил на исходные позиции. Положение было восстановлено, но 1-й батальон понес значительные потери.

Следующую атаку противник предпринял с юга. В стык между учебным и 3-м батальонами 1047-го полка нанесли удар около сотни вражеских танков и до полка пехоты. Вдали накапливались еще десятки танков с автоматчиками на броне.

По танкам начали бить наши артиллеристы, потом открыли огонь расчеты противотанковых ружей. Но танки, маневрируя, скоро достигли нашей обороны и стали ее утюжить. Артиллеристы были вынуждены прекратить стрельбу, боясь поразить своих.

В этой обстановке тяжесть борьбы с вражескими танками и пехотой в основном легла на плечи наших стрелковых подразделений. По танкам в упор били из противотанковых ружей, истребители танков забрасывали их гранатами и бутылками с горючей смесью. Но танков было много, и они продолжали давить передний край обороны учебного батальона. Часть из них, перевалив через траншеи, двинулась с тыла на 3-й батальон.

Командир дивизии приказал учебному батальону отойти по ходам сообщения на запасные позиции. Вражеская пехота ворвалась в пустые окопы. По танкам снова открыла огонь наша артиллерия. Перед новыми позициями учебного батальона несколько танков подорвались на минах. Бронированная лавина двинулась было вдоль обороны учебного батальона на тылы 1047-го полка. Но, подставив борта танков нашей артиллерии, гитлеровцы стали терять машину за машиной. В конце концов танки вынуждены были отойти назад, оставив в наших окопах свою пехоту.

Затем враг атаковал 3-й батальон (с юго-востока, из района сахарного завода). Здесь первой открыла огонь по наступающим танкам батарея лейтенанта Таргунакова. Но прямых попаданий не было. Машины на большой скорости мчались вперед, и казалось, они все сметут на своем пути. Несколько десятков танков и до двадцати автомашин с пехотой достигли моста через безымянную речку. По мосту открыли огонь минометчики роты лейтенанта Матвеева. После третьего залпа он был разрушен. Сгрудившиеся у моста танки и автомашины противника представляли собой хорошую мишень для наших артиллеристов и пулеметчика. Понеся потери, немцы отошли назад и укрылись в роще.

8-ю роту атаковало до батальона пехоты, но одна за другой повторяющиеся атаки успеха не имели. К этому времени под огнем наших стрелков и артиллерии гитлеровцам удалось восстановить мост, и по нему в район обороны 9-й роты прорвалось около сорока танков и до двух батальонов пехоты. Разгорелся ожесточенный бой.

Противник наращивал силы. Его танки прорвались через оборону 9-й роты, захватили мост через Олым и по нему рванулись на Касторное. Однако попали под огонь противотанковых узлов, и отсеченная от танков пехота противника лезла на позиции 9-й роты. Подбрасывались все новые и новые резервы. Не выдержав натиска превосходящих сил врага и испытывая недостаток в боеприпасах, рота начала отходить к реке Олым, с тем чтобы на левом берегу занять запасные позиции. С разрешения командира дивизии туда же стали отходить и другие подразделения 1047-го стрелкового полка под прикрытием почти всей артиллерии дивизии.

На этой линии ожесточенные бои продолжались до позднего вечера. Танки, прорвавшиеся через Олым к Касторному, уже к концу дня в основном были уничтожены.

К вечеру гитлеровцы крупными силами пехоты возобновили наступление на правом фланге 1043-го полка. Им удалось окружить 1-й батальон. Командир полка бросил в бой роту автоматчиков. Во главе с комиссаром полка она пошла в контратаку на помощь 1-му батальону. Вскоре прибыло еще около двух рот из тыла дивизии.

Руководство операцией по деблокированию окруженного батальона взял на себя комиссар дивизии. Для облегчения руководства подразделениями он создал оперативную группу, в которую вошли комиссар полка Жук, помощник начальника штаба полка Маяк и автор этих строк. Была установлена прямая связь со штабом дивизии. Зубков предложил следующий план операции по деблокированию батальона:

— Противника атакуем без артиллерийской подготовки, так как все равно нет снарядов. Для атаки скрытно приближаемся вплотную к немцам по ходу сообщения. Сосредоточение происходит в районе запасного командного пункта 1-го батальона, имеющего разветвленную сеть ходов сообщения. Взвод пешей разведки полка уже там и несет охрану этого участка. Используем принцип внезапности. Атакуем противника молча, неожиданно появившись у него под носом. На флангах нас прикрывают станковые пулеметы. Следом за нами двигается 9-я рота. В момент атаки она поддерживает нас и, если потребуется, усиливает в рукопашной схватке. В случае нашего успеха она занимает отбитые у врага окопы и ведет бой по расширению участка прорыва. Одновременно с этим переходят в контратаку другие роты 3-го батальона и выбивают противника с занимаемых позиций, а затем двигаются на помощь нашему отряду…

Сразу же стали выдвигаться на исходное место для атаки. Ровно в 15 часов мы выскочили из окопов и что есть силы побежали вперед, достигнув за считанные секунды вражеского расположения (до него было не более пятидесяти метров). Навстречу нам не прозвучало ни одного выстрела. Часть гитлеровцев углубляла траншею, около батальона их копошилось в овраге, простиравшемся вдоль обороны. Некоторые не успели даже взять оружие и отбивались саперными лопатами. Противник по существу не смог оказать нам сопротивления. На флангах заработали наши станковые пулеметы, а мы, вырвавшись через овраг наверх, с криками „ура“ побежали дальше. В это время 3-й батальон перешел в наступление по всему фронту. Противник не принял боя и начал отходить, деморализованный то ли нашим прорывом в его тыл, то ли слабостью своей обороны, то ли фланговым огнем наших пулеметчиков. Положение 1043-го полка было восстановлено, но спасти 1-й батальон мы не успели.

Захваченный в плен немецкий обер-лейтенант на допросе показал, что наш батальон сражался отчаянно, непрерывно контратаковал. От немецкого же батальона осталось сто сорок человек, а какие потери были в других немецких батальонах, он не знает, но полагает, что не меньше. По настоянию командира их полка сюда был брошен мотополк из резерва армии. Это предрешило исход боя.

Советским солдатам было предложено сложить оружие. Отвергнув это предложение, они ожесточенно сопротивлялись еще около часа. В живых остались только командир батальона Мясоедов и комиссар Тищенко. Дот, в котором они оборонялись, был последним оплотом батальона. Гитлеровцы обложили его плотным кольцом. Командира и комиссара хотели взять живыми.

Когда кончились боеприпасы, Мясоедов и Тищенко вышли из блиндажа с винтовками наперевес и, встав спиной друг к другу, приготовились к последней рукопашной…

В расположении 1-го батальона мы нашли семьдесят шесть погибших бойцов и командиров. Вражеских трупов было более четырехсот.

Геройски павших воинов 1-го батальона похоронили в братской могиле на склоне одного из многочисленных оврагов. К. Т. Зубков сказал:

— Смерть их — это подвиг, а мы, их товарищи и друзья, оставшиеся в живых, клянемся отомстить за них. Мы верим, — обращается комиссар к павшим, — придет день победы, и потомки будут украшать с благодарностью вашу могилу. Прощайте, дорогие товарищи, вы слышите канонаду? Это сейчас сражаются наши воины, воины славного 1047-го полка и учебного батальона. В этом бою мы тоже кого-нибудь не досчитаемся. И дальше на нашем боевом пути без потерь не обойдется, но мы полны решимости разбить врага. Мы уходим, нас зовет бой!

Комиссар дивизии снял фуражку и преклонил колено. То же сделали все присутствующие. Затем было дано три прощальных залпа…

У стоявшего рядом со мной комиссара полка Жука вздрагивали плечи. С Тищенко он прошел всю гражданскую, учился на рабфаке, потом вместе заканчивали институт, работали инженерами, наконец, воевали в одной дивизии…

Мы предполагали, что из 1-го батальона никого не осталось в живых. Но когда готовилась эта книга, пришло письмо от ветерана дивизии И. Ф. Павлова: „Я был во взводе связи и обслуживал 1-й батальон стрелкового полка. Командиром взвода у нас был младший лейтенант Хандримайлов, помкомвзвода — старший сержант Иван Инешин.

…Во время трагического боя я находился у телефонного аппарата, а мой напарник, рядовой Горняков, работал на коммутаторе. Связь с ротами рвалась очень часто. Во время одного из обрывов напарник ушел восстанавливать связь и не вернулся.

Комбат Мясоедов тогда приказал мне устранить повреждение на линии. Я быстро восстановил связь.

Наши ряды таяли с каждой минутой. Враг наседал, огонь был жестоким. Ночью батальон сузил оборону. Утром усилилась бомбежка, потом на батальон посыпались мины. Пошла пехота под защитой танков. Прервалась связь с полком.

В 16:00 мы, оставшиеся в живых, пошли в контратаку. Из-за сильного огня противника пришлось залечь. Комбат приказал беречь патроны, бить только наверняка. Вскоре отказали пулеметы — не было воды. Вот тут-то немец и окружил нас хотя мы и продолжали держать его на приличном расстоянии. Комбат сказал что к своим будем пробиваться ночью. Нас оставалось человек двадцать пять.

Вскоре меня ранило. Помню, что кто-то оттащил меня в балочку, в блиндаж. Там было таких, как я, человек пять. Легко раненные оставались в строю, отбивали вместе со всеми атаки врага.

Последнее, что я помню, — взрыв огромной силы. Нас завалило. На второй или третий день — время потеряло счет — я пришел в себя. Дышать было трудно, но воздух все же проникал в обвалившийся блиндаж. Стал кричать. Услышали местные жители и откопали. Прятали меня в деревне Ольховатке, но немцы прознали и забрали в концлагерь. Врачи из военнопленных подлечили меня, как могли, и я поднялся, как говорят, на ноги. Бежал из лагеря, перешел линию фронта и до конца войны сражался с фашистами в составе 266-го стрелкового полка…“»[191]

Вот такое описание боя 3 июля 1942 года. «Более 400 трупов только на участке 1-го батальона 1043 сп», «ряд за рядом ложился под пулями, но цепи шли и шли, неумолимо приближаясь, а места убитых занимали новые» (ну просто какие-то бесчувственные и тупые зомби, судя по приведенному выше отрывку, атаковали 1043 сп! Без страха и головы. — И. С.).

А теперь отложим книгу В. Яцкевича в сторону и обратимся к трофейным документам. За весь день 3 июля в бою и северо-западнее (батальон мотоциклистов), и юго-восточнее (основные силы дивизии) Касторного 9 тд потеряла 23 человека убитыми и 99 ранеными — всего 122 человека[192]. Гораздо большими были потери в 377 пд: 66 убитыми, 257 ранеными (из них 15 осталось в строю) и 26 пропавшими без вести — всего 334 человека[193]. В журнале боевых действий 377 пд эти потери («только одних офицеров 22 человека») были названы очень большими[194]. Однако не все из этих потерь пришлись на бой с 284 сд. Напомню, что в наступлении на 1043 сп принимали участие только два пехотных полка 377 пд. Предположим, что из 66 убитых солдат и офицеров 377 пд на долю 1043 сп пришлось не менее 90 % понесенных в тот день дивизией потерь. Добавим к этому числу предположительные потери 59-го батальона мотоциклистов (менее одной восьмой от общей численности личного состава боевых частей дивизии) 9 тд. Сколько же мы получим? Даже не зная точного числа, можно уверенно сказать, что уж гораздо меньше, чем «более 400 трупов», вокруг только одного первого батальона 1043 сп (а ведь все эти «накошенные» на страницах книги В. Яцкевича трупы по большей части должны были проходить в документах противника как пропавшие без вести, поскольку, согласно его описанию, остались в расположении наших войск!)

Вот такие вот парадоксы мемуарной литературы. Конечно, описание В. Яцкевича и красочно, и патриотично, и на подвиг зовет, и к героям ведет, но… лучше бы не писал он о потерях врага, которых не знал…

Однако вернемся к лаконичным и бесстрастным документам.

Из отчета оперативного отдела 9 тд следует, что в 15:00 командир дивизии генерал Байслер вместе с начальником опер-отдела выехал с КП дивизии (Никольское) в Азарово, на КП мотопехотной бригады. В 17:00 Байслер вместе с командирами обоих мотополков направляется в передовые подразделения бригады у Бунино, где после оперативного совещания и выяснения обстановки отдает приказ о захвате выс. 244, 6 и 221,4. В 18:00, когда 11 мп вел наступление на выс. 221, 4 с юга, Байслер решил силами батальона 10 мп совершить обход этой высоты с востока и атаковать Касторное через выс. 197, 6, очевидно, преследуя сразу две цели: ударом во фланг и тыл подразделениям 1047 сп помочь атакующему с юга 11 мп сломить сопротивление на выс. 221, 4, а также неожиданной атакой с востока ворваться в Касторное.

Поставив эту задачу, Байслер отправился к Олыму, где лично руководил переправой задержавшихся за рекой средних и тяжелых танков (проявляя этим явное стремление как можно скорее ввести в бой танковый полк и помочь мотопехотным полкам, весь день воюющим без необходимой танковой поддержки)[195]. Вечером танковый полк наконец-то переправился на захваченный плацдарм основными силами и вступил в бой. Обе указанные в распоряжении командира 9 тд высоты (244,6 и 221,4) были захвачены, после чего дивизия (очевидно, пока еще только ее танковый полк) «выступила маршем к следующей цели наступления — деревне Малиновка» (примерно в 25 км юго-восточнее Касторного. — И. С.)[196].

Излагая ход боя 3 июля, командир 284 сд писал: «Утром 4 июля (Батюк ошибся с датой, составляя свой доклад через 8–10 дней после описываемых им событий. На самом деле речь идет о бое 3 июля 1942 года, что однозначно следует из других источников. — И. С.) противник повел одновременные атаки на Ольховатка, Богородское силой более полка пехоты, несколько танков, и в направлении юго-восточной окраины Касторное силой до 100 танков и более полка пехоты. Атаки отражали ружейно-пулеметным огнем, огнем ПТР и противотанковых пушек. Дивизионная артиллерия имела около 100 снарядов. 19 гв. артполк мною был выведен из боя из-за отсутствия снарядов с целью сохранения матчасти, так как огнеприпасов подвозить не было откуда и не было возможности… 1043 полк, нанося огромные потери противнику, дважды переходил в контратаку в штыки. Но противник пехоты не жалел, пускал вторые и третьи эшелоны.

На участке учебного батальона в районе юго-восточной окраины Касторное шел сильный танковый бой с пехотой. Пехота вела непосильную борьбу ввиду отсутствия снарядов у артиллерии. Борьба с танками велась даже топорами, и использовались машины противника, куда устанавливали пулеметы и шли в боевых порядках противника»[197]. (Здесь стоит отметить, что даже в полной героического пафоса и подвигов книге В. Яцкевича, который, казалось бы, собрал все яркие эпизоды боев за Касторное, ничего подобного нет.)

К исходу дня, как это следует из журнала боевых действий 9 тд, усиленный батальон 10 мп, совершив запланированный обход, атаковал Касторное с востока, захватил целым мост через Олым и «после тяжелого боя» вошел в поселок[198]. Таким образом, круговая оборона 284 сд и приданных ей частей к исходу 3 июля была прорвана с востока и юго-востока.

К западу от Касторного исход боя также был неутешительным для наших частей. Удар 59-го батальона мотоциклистов 9 тд с юго-запада во фланг 1043 сп и одновременное наступление на него двух пехотных полков 377 пд с севера вынудили 1043 сп, а также и большинство других частей касторненской группировки советских войск начать отход. В результате они не только отступили с рубежа обороны западнее и северо-западнее Касторного, но к концу дня оставили и сам поселок.

В журнале боевых действий 9 тд записано: «Атакой 59 батальона мотоциклистов, особенно при помощи его роты бронетранспортеров, удается выбить противника из Касторного и соединиться с наступающей с севера 377 пд»[199]. Очевидно, что заслуга 59-го батальона мотоциклистов здесь сильно преувеличена, поскольку решающим в успехе противника и уходе наших частей из Касторного была не его атака, а действия главных сил дивизии в обход поселка с юга, выход их на тылы группировки наших войск и расчленение их фронта обороны на реке Олым. Только после этого комбинированным ударом с запада и востока противнику удалось ворваться в Касторное и вынудить наши части к отходу. Тем не менее в результате встречного удара 59-го мотоциклетного батальона в северо-восточном направлении 9 тд удалось установить контакт с продвигавшейся левее 377 пд.

В журнале боевых действий 377 пд бой под Касторным назван продолжительным и тяжелым, а оборона 1043 сп 284 сд признана «хорошо подготовленной». Несмотря на это, после взятия выс. 201, 1 и 210,5 и удара во фланг подразделениям 1043 сп по долине ручья Ольховатский с последующим захватом выс. 198, 4 и 197,5 противник прорвал позиции 284 сд и 4 ибр, а затем, вечером, один из батальонов 769 пп, как написано в документе, «почти без боя занял Касторное». В журнале боевых действий дивизии было отмечено, что «основная часть русских покинула поселок», но на поле боя было насчитано более 600 убитых солдат противника, а более 300 взято в плен[200]. (Назвать точные потери 284 сд с 1 по 3 июля не представляется возможным. 4 ибр потеряла за этот период одно 76-мм и одно 45-мм орудие, радиостанцию, 12 км кабеля, 2 тел. аппарата, 16 человек убитыми, 23 ранеными и 46 пропавшими без вести. Потери 3 ибр составили 4 120-мм миномета, 3 радиостанции, 10 км телефонного кабеля, 8 тел. аппаратов, 270 человек убитыми и ранеными и 101 пропавшими без вести. Управление 2 ид потеряло 3 автомашины, 2 радиостанции, 5 тел. аппаратов, 10 км кабеля и одного человека раненым[201].)

Как развивались события после прорыва врага к Касторному? Разные источники излагают это по-разному. В отчете командира 2 ид читаем следующее: «К 16:00 обстановка… усложнилась. Части 284 сд и приданная ее артиллерия, не имея боеприпасов, начали отходить в район Успенка. Рота автоподвоза боеприпасов и опергруппа Брянского фронта, находившаяся в Плоское, оказались отрезанными противником. Связь с опергруппой Брянского фронта прекратилась, и управление со стороны ее уже больше не осуществлялось (другие документы свидетельствуют, что этот вывод был, по меньшей мере, поспешным. — И. С.). Управление частями 4 ибр в результате смерти большинства командиров штаба бригады (в живых остался только начальник штаба) затруднилось. В сложившейся обстановке командование 284 сд и 2 ид приняло решение отойти на новый рубеж обороны, с целью войти в соприкосновение с какими-либо частями Красной армии и тем самым облегчить создавшееся положение»[202].

Командир 284 сд Батюк писал: «Видя бесцельное дальнейшее сопротивление, не имея огнеприпасов, и с целью сохранения матчасти было принято решение отвести части и прорваться за реку Олым. Выход из боя произошел организованно, матчасть сохранена и была выведена полностью, заняв боевые порядки. Но 1045 полк не успел занять оборону, противник опередил, и оборона была занята на рубеже восточная окраина Успенка, а тылы были выведены в Семеновку. Противник больше атак не повторял, а обтекал справа и слева, замкнув кольцо в районе Плоское, Горячиново, Верходубье. В последних атаках 4 июля (на самом деле 3 июля. — И. С.) противник потерял до 62 танков и до 2 тысяч пехоты»[203]. Практически повторяя слова комдива, пишет об отходе из Касторного и начальник политотдела 284 сд, составивший свой отчет после 19 июля 1942 года[204].

По-другому увидел отход дивизии из Касторного глава ВПУ Брянского фронта полковник Колганов. В телеграфных переговорах со штабом Брянского фронта он сообщал: «К середине дня 3 июля хозяйство Батюка под давлением пехоты и танков противника с юга и севера отошло на восточный берег реки. До вечера хозяйство Батюка держалось и вело бой с противником с восточного берега. На ночь я намечал мероприятие: выдвинуть из района Семеновка в район Набережное… (далее в тексте идет шифр. Очевидно, Колганов имел в виду намерение выдвинуть к станции Набережное одну из отошедших в Семеновку наших частей. — И. С.) и поднять правый фланг Батюка на север. Мероприятие осуществить не удалось. С наступлением темноты как хозяйство Батюка так и хозяйство Гришина (командир 6 сд 40 А. — И. С.) начало беспорядочный отход, вынудило меня перейти Плоское. Причина таких действий указанных хозяйств появляется выявление в их тылу мелких групп пехоты и открытие ими автоматического огня, что и вызвало беспорядочный отход»[205].

Однако вряд ли глава ВПУ Брянского фронта полковник Колганов сам находился в боевых порядках наших отходящих частей, чтобы делать такие поспешные и поверхностные выводы о причинах отхода.

(Сам Батюк позже заявил на конференции в Красноуфимске, что «отход совершался хорошо, но была допущена ошибка… не было сказано, куда отходить. Сигнал условный был дан, но сигнал еще нуждается в некоторых дополнениях. Пришлось это исправлять на ходу, но приказ на ходу медленно осуществляется». Правда, эту допущенную ошибку Батюк относил не на свой счет, а на счет штаба дивизии (то есть, читай, начальника штаба — майора Корша), который-де эту ошибку и «должен признать»[206].)

Пожалуй, наиболее взвешенной в этом отношении была оценка находившегося в те дни в дивизии батальонного комиссара Голицына, командированного в 284 сд политуправлением Брянского фронта. «С правого фланга дивизии противник устремился на КП дивизии. КП начал переходить на новое место, в результате чего нарушилось управление частями дивизии. Несмотря на этот прорыв противника (примерно 15–16 часов) части дивизии упорно продолжали борьбу с танками и пехотой противника. Город Касторное был оставлен нашими частями в 22:00 3 июля 1942 года…

Командование 284 сд в период разгара боя решило отвести 19 гв. артполк в тылы, как неспособного принять участие в боях за отсутствием снарядов, причем гвардейский полк был снят с позиций сразу весь. Это очевидно заметил противник и усилил свое наступление, а во-вторых большая группа отходящих в тыл с материальной частью артиллерии повлияла морально на остающихся людей в обороне. Характерно, выход из боя гвардейский полк делал на правом фланге дивизии — на правом фланге дивизии был сделан прорыв противника»[207]. Однако вряд ли можно согласиться с мнением Голицына о причинно-следственной связи отхода 19 гв. ап на правом фланге и прорыва там противника. Как это видно из документов, причины прорыва все же состояли не только и не столько в отходе 19 гв. ап, сколько в скоординированных и напористых действиях противника на северо-западных подступах к Касторному в сочетании с его атаками и угрозой захвата поселка с юго-востока.

Г. Хоботов, много лет возглавляющий музей 284 сд и собравший многочисленные воспоминания ветеранов дивизии, описывает в своей книге сцену отхода наших бойцов из Касторного так:

«Усталые, голодные, измученные долгими боями и бессонными ночами, бойцы и командиры вступали в Касторное, покидая боевые позиции, обильно политые кровью. Селение было в огне. Языки пламени с жадностью поедали сухие строения, перекидываясь с одного дома на другой. Дым стлался по улице. Разрастающийся пожар никто не тушил. Не было видно ни одного жителя: одни ушли на восток, бросив на произвол судьбы все свое добро, нажитое за долгие годы, другие попрятались в подвалах, спасаясь от бомб и снарядов врага. Словно смерч пронесся по селению: кругом ни живой души. Даже собак не было видно.

Каково же было изумление красноармейцев, когда, проходя мимо двухэтажного дома, где размещался магазин, они увидели на лестничной площадке молодую женщину. В легком сарафане, с растрепанными волосами, она была очень взволнована.

— Милые, дорогие! — кричала она. — Не оставляйте нас с этими иродами. Не уходите!

Кровью обливалось сердце, глядя на эту одинокую беззащитную женщину. В глубине души каждый осознавал свою вину перед детьми и стариками, судьба которых теперь будет во власти фашистов.

Кто-то из бойцов спросил: нет ли в магазине что-нибудь поесть? Женщина тут же исчезла и вскоре появилась с буханками хлеба. Пока полк шел мимо этого дома, женщина все носила и носила хлеб, передавая его в руки красноармейцев. Чувствовалось, что делает это она от всей души, словно выполняет свой священный долг.

Страшную картину увидели бойцы на восточном склоне села, где уже успели побывать немцы. У маленькой полуразрушенной хатки на дощатой двери лежала мертвая женщина лет тридцати. Одной рукой она прижимала к груди недвижимое тельце ребенка, другую руку, опиравшуюся на бревно, протянула на запад. Ладонь была сжата в кулак. И казалось, что эта русская женщина-мать, даже мертвая, грозила фашистам, взывая к беспощадной мести кровавому врагу.

Как только пересекли Касторное, пошел дождь. Из-за туч вынырнуло несколько бомбардировщиков. По команде „Воздух!“ все бросились в мокрый клевер. После бомбежки, когда полк тронулся в путь, в строю не оказалось начальника штаба 2-го батальона, лейтенанта, в прошлом учителя одной из сибирских школ (фамилию его вспомнить не удалось). Убило его или он заснул — никто не знал. Начали искать, кричать, но все было тщетно. Больше его никто из ветеранов дивизии не видел»[208].

Оставив Касторное, наши части более или менее организованно стали отходить на северо-восток и к ночи расположились в районе деревень Успенка, Знамя Архангельская, Волжанчик, Семеновка. Войска были измотаны тяжелыми боями, нуждались в отдыхе и (выражаясь военной лексикой) «приведении себя в порядок». Трехдневная оборона Касторного закончилась.

4 июля 1942 года

Утром 4 июля в районе деревень Долгуша, Семеновка, Успенка собралось значительное число войск из состава бывшей касторненской группировки ВПУ Брянского фронта. Ее основой была 284 сд, занявшая главными силами Семеновку. Здесь же собрались части 3 и 4 ибр 2 ид, 14 тбр, 119 сбр, 19 гв. и 1244 ап пто (прибыв в Касторное в 9 утра 2 июля, 1244 ап, поставленный Батюком на оборону северо-восточных подступов к поселку, за все это время вообще не имел соприкосновения с противником и три дня простоял в бездействии, лишь сменив огневые позиции при общем отходе из поселка)[209]. Судя по всему, в этом же районе находился 525 ап, а также батальон птр 40 А. В Долгуше оставались разрозненные подразделения 111 сбр. Вместе с войсками в Семеновке расположилось и военно-полевое управление Брянского фронта.

После отхода наших войск из Касторного бой прекратился. Утро прошло спокойно, стрельбы не было, противник не преследовал отошедшие части. На рассвете глава ВПУ полковник Колганов приказал подполковнику Батюку стойко оборонять занятый рубеж «со 111 сбр и всеми имевшимися у него до этого средствами усиления и не допустить дальнейшего продвижения противника на восток», а сам засобирался в дорогу. Вместе с ним уезжали и офицеры ВПУ, которое, «согласно имеющихся указаний», сворачивало свою работу и переходило в Урицкое[210]. Колганов также дал указание Батюку держать связь с командующим 40 А генералом Парсеговым, после чего, очевидно, посчитав свой долг выполненным до конца, уехал с офицерами ВПУ на север, оставляя войска в Семеновке и окружающих ее деревнях.

Батюк остался единственным главнокомандующим вверенной ему группировки. Никакой связи со штабом 40 А не было, и даже не было известно, где тот штаб вообще искать. По уставу за связь с частями (сверху вниз) должен был отвечать старший начальник, но уже несколько дней подряд ни указаний командующего 40 А, ни офицеров связи от него не было. Старшее начальство как будто провалилось куда-то, с отъездом же Колганова и всего ВПУ оно становилось просто недосягаемым. Об обстановке вокруг оставалось только догадываться. Где находятся части 40 А, куда и какими силами вышел противник, было неизвестно, но и севернее, и южнее Семеновки погромыхивали артиллерия и бомбежка уже за развернутым на запад фронтом дивизии.

Под разными предлогами и ссылками на подчиненность, а то и вовсе без них, не спрашивая «главнокомандующего», снялись и ушли на восток 14 тбр, 111 сбр, батареи 525 ап, часть 119 сбр и 3 ибр[211]. Однако у главнокомандующего касторненской группировкой никакого выбора не было: он должен был выполнять приказ Колганова и не пропустить противника на восток. С утра части дивизии начали в очередной раз окапываться на занятом рубеже. Но никакого противника с запада не появлялось, шоссе на Успенку — Касторное оставалось пустынным. Прошло полдня. Боя не было. Прошло еще полдня. Противник не показывался.

В то время как на подступах к Семеновке наши подразделения зарывались в землю, танки и мотопехота 9 тд уже были юго-восточнее их. «Оттолкнув» 284 сд и приданные ей части на северо-восток, а 6 сд (разрезав ее) и 169 зсп — на юг и юго-восток, 9 тд, пожалуй, впервые за время летнего наступления вышла на оперативный простор и давящим бронировано-механизированным катком покатилась на восток, уже не встречая организованного сопротивления. На пути ей встречались лишь разрозненные группы из частей 40 А, которые сметались с пути и рассеивались по полям грохочущими колоннами танков и мотопехоты.

Из отчета оперотдела дивизии можно кратко узнать о действиях и решениях командования 9 тд в тот день. В 6 утра командир 9 тд вслед за передовыми частями дивизии приезжает в Лозовку. Получив сообщение о разрозненных группах пехоты, пересекающих путь движения дивизии с юга на север, он отдает приказ немедленно зачистить местность, для чего вылавливать окруженцев направляются мотострелки и приданная им на усиление рота танков. Прочесывающие поля немцы берут десятки, потом — сотни пленных. Разведотдел дивизии работает не покладая рук, в первую очередь допрашивая офицеров, и выявляет все новые и новые части русских[212]. Марш дивизии продолжается на Петровку, и в 8 утра генерал Байслер оказывается уже на выс. 258, 2 южнее Петровки, где отдает приказ о наступлении на Воронеж. В 10 утра в 2 км западнее Андреево танки дозаправляются горючим для продолжения стремительного марша[213]. Останавливать их некому. От исходного района пройдено (по плавной дуге) уже около 40 км. Касторное осталось далеко позади…

К северу от Касторного подвижные части противника продвинулись на восток еще раньше. Захватив 2 июля два плацдарма на восточном берегу Олыма, танки и мотопехота 11 тд утром 3 июля вырвались на оперативный простор и к исходу дня вышли в район Новосельского, Казинки, оказавшись в 30–35 км северо-восточнее Касторного. Пехота 377 пд к исходу 3 июля на широком фронте подошла к реке Олым и в ряде мест переправилась на его восточный берег севернее Касторного. Группировка Батюка оказалась если еще и не окруженной полностью, то глубоко обойденной на флангах. Связь и сообщение с ней были перерезаны. Только строго в восточном направлении в первой половине дня оставался еще относительно широкий участок местности, не занятый войсками противника, но с получением 9 тд приказа о развороте ее на север этот проход был по большей части также перерезан[214].

Сам Колганов, утром выехавший с группой ВПУ в Урицкое, уже сильно рисковал, так как по дороге туда должен был пересекать пути снабжения немецкой 11 тд. К тому же при подъезде к Урицкому выяснилось, что оно уже находится под угрозой захвата противником, и ВПУ направилось в Ивановку. По пути на север Колганов встретил начальника штаба 315 РАБ, который один на грузовой машине разыскивал своего командира и свою часть, очевидно не подозревая, что едет по тем же самым дорогам, по которым уже движутся на восток немцы[215]. Положение наших и немецких войск восточнее Касторного все больше напоминало некий «слоеный пирог», когда трудно было сказать, кто кому зашел в тыл. Однако наступали немцы, и на направлении их главного удара бои все больше смещались на восток.

А в это время 284 сд и приданные ей части, кроме тех, что сами ушли на восток, никуда не двигались и обороняли рубеж, который уже был обойден противником. По выражению Батюка, дивизия «сидела» в районе Семеновки[216]. Конечно, он не мог знать всех деталей сложившейся тогда оперативной обстановки, но мог уверенно предположить ее общее неблагоприятное развитие и хорошо понимал, к каким последствиям это неподвижное «сидение» может привести.

За весь день 4 июля только 119 сбр вела бой северо-западнее района расположения бывшей касторненской группировки. В 14:30 3 июля в бригаду прибыл офицер связи от штаба 40 А, который привез приказ о подчинении 119 сбр командованию 121 сд и занятии обороны по восточному берегу реки Олым на общем фронте от Ольховатки до Новоселок. Командование 121 сд своим приказом должно было определить, какой именно район обороны следует занять 119 сбр[217]. К тому времени 121 сд уже «откатилась» за Олым и продолжала отход, оказавшись к исходу дня в районе Матвеевки, Троицкого[218].

Никакого приказа от штаба 121 сд командование 119 сбр не получило, да и связи с дивизией не удалось установить. Представитель штаба 40 А поехал в дивизию лично, а вместе с ним туда же отправился и офицер связи от 119 сбр, но так и не вернулся назад.

Находившийся в бригаде представитель политуправления Брянского фронта «предложил» командиру 119 сбр выполнить приказ штаба 40 А и занять указанный рубеж обороны без 121 сд, о чем поставил в известность ВПУ Брянского фронта, которое издало соответствующий приказ[219]. Но в тот день 119 сбр из Семеновки так и не выступила. (К утру 4 июля 121 сд, командование которой должно было указать командиру 119 сбр конкретный участок обороны на Олыме и взаимодействовать с ней, оказалась уже на подступах к Дону, в 60 с лишним километрах от назначенного штабом 40 А рубежа[220].)

Бригада приступила к выполнению приказа только на следующее утро, когда в район Семеновки стянулись остальные части касторненской группировки. Вместе с бригадой отправился и представитель политуправления Брянского фронта батальонный комиссар Никулин, доклад которого в отсутствие большинства оперативных документов 119 сбр позволяет нам сегодня узнать, как развивались в тот день события в бригаде.

«Утром 4.7.42 г. части 119 сбр в составе 970 человек, 3 орудия, 7 45-мм <пушек>, 2 миномета, 20 ПТР, приняв боевые порядки, выступили из деревни Семеновка на северо-запад занимать оборону по приказу опергруппы Брянского фронта Набережное — Ольховатка — Грачевка. При совершении марша на дороге, идущей по высотам, была замечена колонна танков и машин. Артиллеристы открыли огонь и 2 машины загорелись. Но огонь был прекращен, ибо установить не удалось чья это колонна: наша или немецкая, т. к. к этому времени Касторное и Семеновка были обойдены немцами с севера и юга. После артогня машины и танки скрылись в лощине. Находящиеся в этом районе разведчики открыли огонь по этой колонне — это была немецкая колонна. Фашисты заметались, побросав машины и танки, разбегались, часть из них перебита. Взяты пленные 4 человека. При подходе к деревне Сканцы (очевидно, Скакун. — И. С.) выяснилось, что это был немецкий штаб, идущий по направлению к Воронежу под охраной танков и пехоты.

Один из пленных, бывший красноармеец Чесноков Леонид Евсентьевич, рождения 1907 г., был кандидатом партии, уроженец деревни Горшново, Серецкого района Ивановской области. Происходя из крестьян, колхозник, женат, четверо детей. В плен попал 21 августа 1941 года под Новгородом. Служил в 70 сд артиллеристом. Ни одного дня не был в лагере, а был взят немцами на кухню, где работал. До взятия его в плен часть и штаб, в которой он был, стояла в городе Борисове, ремонтировали машины. Отправили их в июне из Борисова. Им говорили, что едут в Германию через Харьков, но, не доезжая до него, выгрузились и направили на фронт в направлении Касторного.

Так как обстановка не позволяла отправить их за линию фронта, пленные были расстреляны.

Машин захвачено легковых, штабных и специальных 28 штук, 2 рации, 7 средних танков, 2 танкетки, одна кухня, 12 мотоциклов, 2 машины с горючим, продовольствие. Одна из машин была Горьковского завода, выкрашена в зеленый цвет, а по бокам фашистские знаки. Танки выкрашены под цвет наших танков. Часть машин была вытащена из лощин и болота, остальные при отходе сожжены»[221].

На самом деле части 119 сбр в тот день разгромили не штаб, а одну из колонн снабжения 11 тд, которая продвигалась по южному маршруту тылового обеспечения дивизии. Это, вне всякого сомнения, было чувствительным ударом по тыловикам 11 тд и, наряду с другими случаями нападений на колонны снабжения, вынудило командование 11 тд выделять специальные группы в их охранение. Правда, в докладе командира 119 сбр, в котором он также упоминает о захваченных у немецкого штаба «около 30 машинах», нет никаких упоминаний о захваченных танках, хотя, казалось бы, такие ценные и важные трофеи были бы упомянуты прежде всего[222]. Странным здесь кажется и то, что, упомянув о захвате танков, Никулин далее вообще ничего не говорит об их дальнейшей участи, хотя с захваченными автомашинами в донесении все ясно — какие-то вытянули и увели, а остальные сожгли (были и те, что так и остались стоять на дороге, но об этом — позже). Об уничтожении танков в донесении ничего не сказано, но и вывести их не удалось, что следует из других документов. Более того, в том же самом донесении, подводя итоги, он пишет, что при разгроме «штаба немецкого соединения» вместе с 28 автомашинами были захвачены только 2 танкетки и 1 средний танк.

Стоит отметить, что в донесении комиссара Никулина, пожалуй, впервые подробно сообщалось и о малоизвестном до той поры феномене Восточного фронта — так называемых hiwi — добровольных помощниках вермахта из числа бывших советских военнослужащих, попавших в плен. Мои попытки найти через ОБД «Мемориал» упомянутого Никулиным красноармейца Чеснокова закончились безрезультатно, и я предположил, что захваченный в плен hiwi, возможно, не назвал своего настоящего имени, поэтому его участь так и останется неизвестной. Но, благодаря настойчивости и скрупулезному поиску моего единомышленника и доброго товарища из Самары А. Баркова, в архивных документах 221 ап 70 сд удалось найти упоминание об этом нашем соотечественнике с несчастной и трагической судьбой. Оказалось, что настоящее отчество бывшего красноармейца Чеснокова было Геннадьевич, все же остальное в найденных документах практически полностью совпало с рассказом расстрелянного 4 июля 1942 года под Касторным 34-летнего ивановского крестьянина. Он был призван в армию на третий день войны, 24 июня 1941 года, но, не прослужив в армии и двух месяцев, оказался в плену. Для своих родных он пропал без вести в августе 1941 года, а последней весточкой от него было письмо от 14 августа 1941 года «из Псковского направления».)

Бой под деревней Скакун можно назвать настоящей победой 119 сбр, важной не только нанесенными врагу материальными потерями. Эта победа локального уровня имела большое моральное значение для личного состава бригады, особенно в тяжелых условиях отступления и неудач, ибо наглядно показывала, что врага можно бить.

Тем не менее, как это следует из документов, несмотря на успешный бой у деревни Скакун, 119 сбр так и не вышла на рубеж обороны по восточному берегу Олыма. Сам Никулин после описания разгрома немецкой колонны ничего не пишет о дальнейших событиях дня 4 июля и не объясняет, почему бригада не выполнила поставленную перед ней задачу, словно ее и не было.

Остается предположить, что на подходе к рубежу Олыма бригада встретила сильное сопротивление обнаружившего ее противника и не смогла продвинуться дальше. В любом случае, совершенно очевидно, что к вечеру отряд 119 сбр вернулся в Семеновку, не выполнив приказа. Между тем с выходом на рубеж Ольховатка — Новоселки бригада должна была восстановить единый фронт обороны между 16 тк на севере и касторненской группировкой на юге. Вместо этого между ними по-прежнему зияла не занятая нашими войсками шестнадцатикилометровая брешь, в которую немецкое командование все глубже вгоняло бронированный клин 11 тд.

К исходу дня «сидение» войск в Семеновке, пожалуй, стало все больше напоминать Батюку не жесткую оборону занятого рубежа, а бессмысленное ожидание в готовой захлопнуться мышеловке. Волевой и решительный командир, он понял, что «сидеть» и ждать больше нельзя — надо действовать.

Прорыв. 5 июля 1942 года

В ночь на 5 июля 1942 года начальник штаба Брянского фронта генерал-майор Казаков решил, что оставлять касторненскую группу войск, бесцельно обороняющую район деревни Семеновка, нельзя, надо выводить ее из-под угрозы окружения. По словам Казакова, уехавший утром из группы войск глава ВПУ полковник Колганов дал указание «своим бывшим подчиненным прижиматься влево, примыкая к Корчагину (новый командир 17 тк. — И. С.)», но, по полученным начштаба данным, 17 тк в прежнем районе уже не было[223]. Поэтому примыкать к кому-либо у касторненской группы уже не было возможности — наши войска ушли из того района.

По указанию Казакова с рации штаба фронта была послана радиограмма всем частям этой группы «с указанием районов наших войск к северу и югу, кода они могут проходить»[224]. Радиограмма была послана, но в ответ штаб фронта ничего не получил, и оставалось только предполагать, что войска приняли ее.

В своей статье М. Бондарь пишет, что около 17 часов 4 июля командиру 284 сд удалось связаться по радио со штабом фронта и доложить обстановку, после чего ответной радиограммой ему было дано указание прорываться в северном направлении[225]. Однако ряд моментов заставляет нас усомниться в точности такой трактовки.

Во-первых, автор статьи не приводит никаких ссылок на источники и никак не подтверждает написанное им документами. Во-вторых, тщательное изучение документов штаба Брянского фронта и частей касторненской группировки войск показывает, что в них нет никаких упоминаний о получении такой радиограммы. В-третьих, если бы это было так, как пишет М. Бондарь, то в отчетах Батюка, комиссара Ткаченко или командированного в 284 сд батальонного комиссара Голицына наверняка нашлось бы упоминание о таком важном моменте, поскольку полученное указание штаба фронта давало документальное обоснование для решения о прорыве на север и снимало всякие вопросы о проявленной Батюком «самодеятельности». Нет такого упоминания и в документах 2 ид.

Наконец, в переговорах начальника штаба Брянского фронта Казакова с заместителем начальника Генерального штаба Ватутиным 5 июля Казаков прямо говорит: «111 сбр, 284 сд, 2-я ид, 14 тбр сведения точные по ним имею лишь на 3 июля к исходу дня. Все они дрались в районе Касторное к востоку от железной дороги. Вчера не удалось найти эти дивизии (опять-таки разыскивая собственным попечением, ибо штарм 40, бросивший войска 29 июня, до сих пор ничего не может сказать о их положении)»[226]. Поэтому можно с большой вероятностью утверждать, что заявление М. Бондаря об обмене радиограммами между штабом Брянского фронта и командиром 284 сд не соответствует действительности.

Из имеющихся в распоряжении исследователей документов однозначно следует, что решение о прорыве на север принималось Батюком без руководящих указаний ВПУ или штаба Брянского фронта. По словам полковника Яркина, выяснявшего ход боя и обстоятельства выхода касторненской группы войск, решение о прорыве было принято командиром 284 сд совместно с командиром 2 ид[227]. Сам Батюк об этом не говорит и полковника Михайлова в этой связи вообще не упоминает. Из отчета командования 2 ид видно, что решение на выход из окружения было принято в 18:00 4 июля, а в 20:00 командиры дивизий уже утвердили разработанный начальниками штабов план[228].

(На решение прорываться в северном направлении, очевидно, повлиял и следующий эпизод. В полдень 4 июля над районом расположения 2 ид и 284 сд был сбит немецкий самолет, и у убитого летчика была найдена карта с нанесенным передним краем обороны от Мценска до Старого Оскола. Эта карта дала возможность командирам обеих дивизий сориентироваться в обстановке и хотя бы в общих чертах понять ход боевых действий и направление ударов противника[229].)

Обосновывая такое решение, батальонный комиссар Голицын писал:

«Находясь в деревне Семеновка, командование дивизии подсчитало боеприпасы и горючее, решив совместно с командиром 2 ид выйти из окружения на север. Выход из окружения обуславливался тем, что в дивизии осталось боеприпасов на один бой, а гвардейский артполк боеприпасов не имел. Во-вторых, горючего хватало на 25–30 км марша. Оставаться дивизии в окружении и взять станцию Касторное ставило в невыгодное положение части дивизии (дивизия могла остаться без горючего и боеприпасов). Командование дивизии решило выйти из окружения»[230].

В чем же состоял план прорыва? Сам Батюк писал об этом так: «Не имея огнеприпасов и продовольствия, ввиду опустошенности населенных пунктов, был разработан план выхода из создавшейся обстановки. План выхода: прорвать и выйти тремя колоннами: первая — 1047 полк со средствами усиления. Задача: произвести налет на Касторное с целью отвлечь внимание и в дальнейшем выходить по маршруту Касторное, Ольховатка, Набережное. Начальник колонны — майор Корш. (Из документов 2 ид следует, что группа майора Корш должна была также взорвать полотно железной дороги и оставленный на станции склад боеприпасов[231]. — И. С.)

Вторая колонна — 1043 полк, 4-я ибр, 19 гв. артполк. Начальник колонны — командир 2-й ид. (Согласно отчету командования 2 ид, 19 гв. ап шел в колонне Батюка[232]. — И. С.) В пути пристроилась 119 сбр и тылы дивизии. По маршруту Семеновка, Сухаревка, Дубровка. Третья колонна, прикрывающая справа — 1045 полк, 820 артполк и ПТД дивизии, 1244 противотанковый полк, часть 111 сбр. Начальник колонны — командир 284 сд. По маршруту Семеновка, Киреевка, Березовка. Начало движения в 24:00 4 июля. Глубина неплотных боевых порядков противника с танками, до 8–9 км»[233].

В своей книге В. Яцкевич так описал события, предшествовавшие выходу из окружения:

«В полночь с 4 на 5 июля дивизии предстояло покинуть касторненский укрепленный район, так как сдерживать противника было нечем, не было снарядов. Был отдан приказ о передвижении. 1047-й полк оставался на месте, прикрывая дивизию от возможного удара врага с запада.

К утру сконцентрировались в квадрате Семеновка — Плоское — Успенка — Знаменка (очевидно, автор имел в виду деревню Знамя Архангельская. — И. С.). Разведка доложила, что противник стороной от нас, справа и слева, длинными колоннами танков и пехоты беспрерывно передвигается к Воронежу.

В 11 часов из разведки вернулся Графчиков (командир разведчиков. — И. С.). Почти сразу же после его доклада командир дивизии собрал в Семеновке совещание командиров и политработников. На совещании обсуждался один вопрос — действия дивизии по выходу из окружения. Мнения разделились. Командиры 1045-го и 1047-го полков предлагали разбиться на мелкие группы и выходить на восток в сторону Воронежа. Бригадный комиссар, начальник штаба, командование 1043-го полка и дивизионные разведчики предложили другой план: не дробиться и в полном составе прорываться на север. Вот каков был ход их рассуждений.

Нашего отхода на восток ожидает сам противник. Он освободил нам путь туда, и это говорит уже о многом. Его надо обмануть, то есть вначале двинуться на восток, затем круто повернуть на север и в одни сутки выйти из окружения.

Графчиков доложил собравшимся о результатах проведенной им разведки на север от Касторного. Он, не встречая противника, на машине проскочил до станции Тербуны, где вошел в контакт с командованием 8-го КК (в документах нет каких-либо подтверждений тому, что командование 8 кк и входивших в его состав дивизий встречалось с разведкой 284 сд или каких-либо других частей касторненской группы. О точном расположении и состоянии войск этой группы в 8 кк не знали вплоть до выхода их из окружения. — И. С.)

— В случае нашего движения на Тербуны командир корпуса обещал поддержку при прорыве линии фронта, — сказал Графчиков. — На обратном пути я заметил явно выраженную линию фронта противника, но не сплошную, а очаговую. Таким образом, она не будет представлять серьезной преграды для нашей дивизии. Батюк своего решения не сказал, а велел готовить личный состав к выводу из окружения.

Всю оставшуюся половину дня командир дивизии, бригадный комиссар и начальник штаба работали над картой. Свободный вход к ним имел один Графчиков. Мы гадали, на что решится командование, много спорили. К Графчикову, зная его характер, обращаться было бесполезно.

К концу дня к Батюку были вызваны командиры полков. Совещались около часа. Каждому из них был вручен приказ на выход из окружения, написанный от руки майором Корж. Верх взял второй план — выходить на север в направлении Тербунов. Предусматривалось совершить прорыв через линию фронта тремя колоннами»[234].

Как проходил выход из окружения? К счастью для исследователей, существует несколько источников, освещающих этот эпизод, что позволяет нам сегодня увидеть те далекие события, так сказать, с разных сторон и глазами разных участников.

Из документов 2 ид следует, что колонны войск начали отход еще вечером 4 июля. К этому времени 3 ибр находилась в районе выс. 246, 6, Панино, Долгуша. Части бригады едва закончили отрывку окопов и оборудование огневых позиций на занятом здесь утром рубеже, как получили устное распоряжение на выход в район деревни Семеновки для занятия нового рубежа обороны Милавка — Семеновка (в 6–7 км севернее). В 20:00, в очередной раз так и не вступив в бой, батальоны бригады оставили оборудованный рубеж, снялись с позиций и выступили на марш. Читаем в журнале боевых действий 3 ибр: «Шел проливной дождь. Мосты были все разорены, дороги поразбиты. Пешие через мосты в Семеновка прошли, но для машин пришлось строить мосты созданной группой в количестве 600 чел. под командой капитана Нечаева, изо всех подразделений, которые выполняли задачу построить мосты, переправить все машины и матчасть в Семеновка и прикрыть отход наших частей»[235].

В документах 2 ид было отмечено: «К исходу дня в частях дивизии кончились продукты питания и подходили к концу боеприпасы и горючее (в некоторых машинах горючего уже не было). Такое же положение создалось и в 284 сд. […] В целях сохранения тайны план выхода из окружения командирам и комиссарам бригад частей был объявлен устно… К вечеру 4.7.42 г. состояние погоды резко ухудшилось. В результате прошедших сильных дождей проходимость дорог сильно ухудшилась и затруднила продвижение автотранспорта. Это обстоятельство, а также отсутствие шоссейных дорог по пути следования колонн привело к нарушению плана марша и колонны в течение ночи и утра 5.7.42 г. продвинулись всего лишь на 8–10 км.

Во время следования колонн авиация противника группами 9–15 и более самолетов неоднократно пролетала над колоннами в направлении на Воронеж, но бомбежке их не подвергла. Этот факт можно объяснить только тем, что ввиду большого испарения после дождя, перешедшего в густой туман, наши колонны не были заметны для авиации противника.

К моменту прибытия частей дивизии в Скакун горючее в автомашинах кончилось и создалась угроза неизбежности оставления машин и матчасти артиллерии. Положение спасло то обстоятельство, что в районе Скакун были подбиты немецкие автомашины с запасом бензина и части дивизии смогли заправить свои автомашины.

По прибытии колонн в район Скакун выяснилось, что все мосты через ручей в районе Скакун взорваны. По этой причине автотранспорту и дивизионной артиллерии пришлось возвратиться и следовать на Бурдино через пункты: Малотроицкое, Березовка, Козинка, в то время как остальные подразделения продолжали движение по намеченному маршруту».

Теперь обратимся к версии Батюка, который возглавил правую колонну войск. Она изложена сразу в двух источниках: в докладе военсовету Брянского фронта, написанному ориентировочно 10–12 июля, и в августовской стенограмме выступления Батюка на совещании комсостава частей 284 сд после вывода дивизии на доукомплектование в Красноуфимск.

В докладе военсовету Брянского фронта Батюк был весьма краток, поэтому больший интерес представляет его августовский доклад, где он, со всей присущей ему прямолинейностью и категоричностью, не знающим сомнений языком и черно-белым восприятием происходящих событий, заявлял:

«По времени совершить прорыв ночью не удалось. Начался рассвет. Мы в деревне Сухаревке. Противник начал пускать свою авиацию. Нас он здесь не заметил, он решил, что мы ушли на Воронеж. Более 30 самолетов нас не трогали. 3-я колонна наша маршрут не выдержала по причине, что он был занят противником. Совершая <марш> двумя колоннами, мы столкнулись с пехотой и танками. Мы здесь потеряли некоторую часть матчасти по своей неосторожности… Часть малодушных людей не нашей дивизии, попутчики, вместо того, чтобы вести бой, увлекли наш 1043 полк и часть огневых средств, а сами ушли назад и начали движение на восток.

Происходит сильный огневой налет артиллерии. Немного пошатнулись, но вовремя удалось привести все в порядок, показать, что ничего страшного нет, только изменили маршрут. Мы имели в виду выходить через высоту на Киреевку. Командование дивизии решило изменить маршрут и выйти к населенному пункту Малотроицкое обходным путем (командир 1244 ап пто интерпретировал события так: „5.7.42 г. севернее деревни Скакун дивизия <284> пришла в соприкосновение с противником и после короткого боя отошла“[236]. — И. С.).

Разведка обнаружила танки противника, одновременно с этим я обнаружил, что противник чувствует себя неважно, так как он начал давать сигналы — ракеты по нашей разведгруппе. Этим он обнаружил, что силы их здесь были слабые. А поэтому колонну резко поворачиваю на север. Боевые порядки: пехота, артиллерия, затем дивизионная артиллерия, тылы, часть пехоты.

Уничтожив первый узел сопротивления, столкнувшись с танками в районе Конезавода, Матвеевки, наша артиллерия открыла огонь, в результате часть танков уничтожена. Вся масса людей шли упорно вперед на прорыв, не преклоняясь, не останавливаясь, организовав взаимодействие с артиллерией правильно и четко. Этот населенный пункт (Матвеевка) был сожжен обеими сторонами (понятно, что немцев русские деревни никак не заботили. Но зачем же надо было жечь Матвеевку 284 сд? А жить местным жителям где было после этого? Но похоже, что Батюк о таких мелочах не думал. Более того, его последующие высказывания об остающемся „под немцем“ мирном населении красноречиво говорят о том, что он их полноценными советскими людьми не считал и призывал с ними „не либеральничать“. — И. С.). Из 7 танков противника уничтожено 2. Далее двигались центром вдоль дороги в направлении Березовки и Киреевки. Все танки были уничтожены и горели»[237].

В сентябре 1943 года комиссар штаба 284 сд батальонный комиссар Левыкин вспоминал о прорыве: «Это было 5 июля. Немецкие танки пересекли нам дорогу, а мы прямо шли им напролом. Использовали противотанковое оружие и противотанковую пушку 45 мм. Снаряды визжат, разрываются кругом, несколько человек ранило. Я с командиром дивизии был впереди, но остался цел. Тут три танка загорелись, фрицы повыскакивали из них, и наши товарищи тут же их прикололи штыками. Один такой здоровый фриц в синих брюках руки поднял, а наши красноармейцы наставили винтовки и убили его со словами „Смерть немецким оккупантам!“ Ярость такая появляется. Одного в плен взяли молодого, лет 25, энергичного вида, бритый. Его везли на передке противотанкового орудия. А народ возмущенный, яростный. Я проезжаю, мне говорят: „Товарищ комиссар, нас танки обходят, бьют, а мы такую сволочь везем. Дай указание расстрелять“. Я говорю этому немцу: „Встать!“ Он не встает. Второй раз говорю: „Встать!“ Он сразу как вскочит: „Я русский, говорит“. Но тут ребята уже не выдержали, подскочили к нему и расстреляли его»[238].

Здесь стоит привести отрывок из книги Г. Хоботова, написанный на основании воспоминаний тех ветеранов 284 сд, что шли тогда в колонне с Батюком:

«Дивизия двигалась полковыми колоннами на фронте шириной примерно 3–4 км. Впереди колонн действовала конная разведка и боевое охранение. А за ним прямо полем шли пехотинцы, связисты, саперы, на повозках ехали раненые; откормленные кони легко тянули полковые пушки, тачанки с пулеметами, минометами и тыловым имуществом.

Впереди колонны 1045-го сп шел командир дивизии подполковник Батюк. На шее у него висел автомат, и правой рукой он опирался на приклад. По всем полкам и батальонам был передан приказ комдива: „При появлении самолетов противника не стрелять и не разбегаться“.

Вначале самолеты проходили в стороне, и все было спокойно. Но вот с запада показалась большая группа бомбардировщиков. Они летели на небольшой высоте и держали курс прямо на колонны дивизии.

— Не разбегаться! Держаться в колоннах! — понеслась команда по рядам. Люди замерли, с тревогой ожидая роковой минуты. Самолеты с черными крестами появились над колонной. Какое же было торжество, когда впереди идущие бомбардировщики начали приветствовать советских воинов покачиванием крыльев. Это немцы таким образом приняли идущих красноармейцев за своих. Бойцы тоже стали размахивать руками и благодарили летчиков за счастливое для нас немецкое ротозейство»[239].

Теперь опять вернемся к докладу Батюка.

«Ночью после разведки мы вышли к реке на соединение со своими частями. Прошли 10 километров. Прорвали и вышли все организованно за некоторым исключением. В этой колонне (центральной. — И. С.) значительная часть ее, кроме 1043 полка вернулась, столкнувшись с небольшими группами противника с целью найти более слабые места. Часть присоединилась к нашей колонне, часть направилась к Воронежу, утащив один из наших батальонов, возглавляемый командиром 1045 полка. Они вышли, как позже мы узнали по сведениям живых людей, в район Старый <Оскол>, их там окружили, они ночевали и дневали в лесу, проводили военсоветы по трое суток. Большая часть вышла, а самая малодушная погибла смертью там же. Я 8 раз был в окружении и выходил из него. Ничего страшного в этом нет»[240].

Вот такое вот описание: противник бит опять, а части организованно вышли из окружения благодаря решительному и волевому управлению! А там, где его не было, все беды и случились! В докладе военсовету Брянского фронта Батюк в отношении непутевых «попутчиков», из-за которых-де досталось и его дивизии, высказался еще более категорично, заявив, что «плохо был организован боевой порядок во второй колонне, где начальником был командир 2-й ид, в результате чего танки противника раздавили орудия 19 гв. артполка», после чего уничижительно отозвался о своем соседе, сказав, что «119 сбр убежала назад и пристроилась в строй правой колонны»[241].

Заслуги командования дивизии в целом и политотдела в частности «скромно» отметил и начальник политотдела 284 сд батальонный комиссар Ткаченко, который, упоминая себя в третьем лице, написал: «Основная колонна шла во главе с комдивом подполковником тов. Батюк, военкомом дивизии бригадным комиссаром товарищем Зубковым и начальником политотдела батальонным комиссаром тов. Ткаченко. Своим бесстрашием они вдохновляли и сплачивали бойцов»[242].

По-другому увидел прорыв батальонный комиссар Голицын, шедший в той же самой колонне, что и Батюк. Он писал: «Организация вывода из окружения частей была недостаточна. Командиры частей не сумели собрать своих бойцов и командиров, люди в колоннах перемешались, руководство подразделениями нарушалось. Шли бойцы где кому нравилось, общее руководство колонной также нарушилось. Командир и комиссар дивизии шли впереди колонны, а за ними толпа народа с техникой и вооружением двигались, развернувшись вправо и влево от центра движения. Командование дивизии не знало положения частей и не имело с ними связи. Место сосредоточения дивизии по выходу из окружения указано не было, в результате этого части дивизии, выходя в ближайшие пункты обороны наших частей, не знали дальнейшего движения, куда именно, а командование дивизии, не зная в каких пунктах находились их части, не сумело вовремя всех предупредить о месте сосредоточения дивизии»[243].

Из донесения Голицына также следует, что план выхода 284 сд и приданных ей частей из окружения разработал не командир дивизии, как можно подумать, прочитав его доклады, а начальник штаба дивизии майор Корш, который, в отличие от Батюка и Ткаченко, уже не смог рассказать ни о боях под Касторным, ни о выходе из окружения. Свидетельство Голицына еще раз проливает свет на отнюдь не рабочие отношения, сложившиеся между командиром, комиссаром и начальником штаба 284 сд.

Разработав план выхода из окружения, майор Корш представил его командиру и комиссару, которые, как пишет Голицын, «обменялись мнениями». «Я согласен», — сказал Батюк. То же самое сказал и большей частью молчавший комиссар Зубков[244]. Вот и весь обмен мнениями перед сложной и рискованной операцией. Неудивительно, что никакого взаимодействия между выходящими из окружения войсками не было, каждая колонна, а потом и отдельные разрозненные группы из состава, по крайней мере, правой и центральных колонн шли сами по себе, как придется. Поэтому описание В. Яцкевичем тщательной подготовки и планирования прорыва в штабе 284 сд в Семеновке, когда командир, начальник штаба и комиссар дивизии якобы долго совещались, разрабатывая план действий, кажется весьма сомнительным.

Данных о том, как проходил выход левой колонны, которую возглавил сам майор Корш, практически нет. Оставив себе, пожалуй, самую трудную задачу — сначала атаковать Касторное, взорвать там важные объекты и только потом нагонять основные силы дивизии, по пути также атаковав с тыла станцию Набережное[245], — он выступил на Касторное во главе 1047 сп. (Г. Хоботов пишет, что майор Корш собирался атаковать станцию только силами саперного батальона и разведротой, но не рассчитал время — при подходе к Касторному уже начался рассвет[246].) Однако ворваться в поселок не удалось — противник обнаружил отряд на подходе и открыл огонь. Не имея возможности и смысла ввязываться в долгий и бесперспективный бой, майор Корш развернул колонну на север и стал уходить, выполнив, по крайней мере, один пункт своего плана — он отвлек части противника от района выхода основных сил дивизии. Где именно проходил выход колонны начштаба 284 сд, сказать трудно (на карте штаба 2 ид отмечен путь колонны майора Корша, однако сопоставление ее с другими источниками наводит на мысль, что сделано это не совсем точно), но к исходу 5 июля — утру 6 июля колонна 1047 сп, судя по всему, вышла в расположение частей 8 кк без серьезных столкновений с противником и больших потерь.

О том, как проходил выход средней колонны, можно судить из донесения шедшего вместе с 119 сбр батальонного комиссара Никулина, который весьма критически отзывался как об общем руководстве войсками командиром 284 сд, так и о действиях командования 119 сбр. «После разгрома немецкого штаба бригада заняла оборону и вела разведку, а 5 июля по решению командира 284 бригады (так в тексте. — И. С.), которой было дано оперативное руководство… войсками находящимися в районе Касторное. Часть должна выйти из окружения в северном направлении тремя колоннами.

Выход не был организован командиром 284 бригады и ни комиссаром 2 ид и 119 сбр, ни тем, ни другим в смысле. По распоряжению 119 сбр вышли колонны войск, трактора, артиллерия, не приняв мер охранения боевых порядков. Заметив это движение, немцы открыли артминогонь, высадили пехоту и повели наступление. Части стали беспорядочно отходить, неся потери. Командиры частей потеряли связь со своими подразделениями. Группами политработников и работников ОО личный состав, транспорт был остановлен, уведен в укрытие и организован огонь нашей артиллерии и минометов. Пехота была рассеяна нашим огнем и после части пошли колонной, то есть с 284 бригадой.

Командование и штаб 119 сбр по существу не руководило выходом, и группы бойцов присоединялись к колонне 284 сд, с которой вышли с боями в район 2-е Тербуны — Бурдино. В это время командир бригады полковник Савченко организовал бойцов, командиров в количестве 200 человек в районе, где начали обстрел немцы, объявил себя командиром и стал пробиваться вперед на север. Противником были брошены танки, был организован огонь из пехотного оружия по щелям танков, забрасывание танков гранатами. Два танка запылало, остальные повернули обратно, и они вышли, забрав с собой раненых»[247].

К сожалению, Никулин не приводит никаких данных о том, через какие деревни шли части средней колонны, но частично восполнить этот пробел можно с помощью документов 2 ид. «В 12:00 к частям дивизии присоединились остатки беспорядочно отходящих частей 119 сбр. К этому времени наша разведка установила, что до 15 танков противника с мотопехотой движутся с направления Набережное на Петровско-Петрово, до 40 танков, дивизиона минометов, до дивизиона артиллерии и до полка пехоты сосредоточились для отдыха в районе колх. „Красный пахарь“, что 1 км севернее Ольховатка (данные разведки, по крайней мере, относительно количества вражеских танков здесь были преувеличены, так как к тому времени танковый полк немецкой 11 тд был в районе Новосельского, то есть примерно в 25 км восточнее[248]. — И. С.).

Левая колонна под командованием майора Корш, выполнив задачу в Касторное (как уже было упомянуто выше, отряд майора Корша в Касторное не входил. — И. С.) и изменив свой маршрут, прибыла в Скакун. В 13:00 начальник штаба 2 ид подполковник Порутчиков, действующий в головном отряде колонны отдал устное распоряжение: командиру 119 сбр занять выс. 209, 5 и прикрыть отход главных сил. Командиру 1043 сп одним батальоном занять выс. 200, 7 и, не дав возможности противнику выйти на указанную высоту, обеспечить дальнейшее движение центральной колонны.

В 14:00 наша артиллерия (в составе 19 гв. ап и артиллерии 4 ибр) занявшая к этому времени огневые позиции на выс. 233, 6 (19 гв. ап) и выс. 209, 5 (артиллерия 4 ибр) открыли ураганный огонь по скоплению пехоты, артиллерии и танков противника в районе колх. „Красный пахарь“, что 1 км севернее Ольховатка.

В 15:00 части дивизии начали выходить из района деревни Скакун для продолжения марша. Во время выхода из района Скакун центральной колонны (оказавшейся уже левой) для продолжения марша части охранения колонны вступили в бой с автоматчиками и танками противника в районе выс. 200, 7, что 1 км севернее Ольховатка и Петровско-Китаево. Колонна подверглась артобстрелу противником, развернулась в боевой порядок и вступила в бой»[249].

Согласно карте штаба 2 ид средняя колонна шла по маршруту Семеновка — Сухаревка — Никольское — Княжное — Дубровка — Урицкое — Солдатское. В пути она растянулась и стала рассыпаться на отдельные, не связанные с собой группы[250]. Где-то в середине колонны шел 19 гв. ап, три дня простоявший в бездействии в Семеновке. Тракторы тянули тяжелые орудия 122-мм и 152-мм калибров. По свидетельству начальника штаба 2 ид подполковника Порутчикова, к 15:00 колонна, не встречая противника, спокойно вышла в район восточнее Ольховатки, но была обстреляна там артогнем и атакована танками[251].

Одновременно танки противника совершенно неожиданно атаковали 19 гв. ап из рощи восточнее деревни Грачевка. Не успев как следует развернуться к бою (122-мм гаубицами, еще имевшими снаряды), колонна 19 гв. ап была смята танками, а уцелевшие расчеты вынуждены были спасаться в посевах. Танками были уничтожены (или брошены расчетами) все орудия полка (12 122-мм и 7 152-мм), кроме одной 122-мм гаубицы[252].

Правда, в отчете штаба артиллерии Брянского фронта сказано, что полк вел бой в течение 30 минут и даже подбил 6 немецких танков, но это утверждение очень сомнительно, тем более что представители штаба артиллерии писали об этом, находясь далеко от района боя, не видя происходящего. Из другого документа следует, что в бою в районе деревни Сухаревка, выс. 202, 2 и выс. 218, 5 19 гв. ап потерял 7 122-мм и 7 152-мм орудий, 16 тракторов, 5 тракторных прицепов, а оставшийся личный состав был выведен на переформирование[253].

Группа военнослужащих 19 гв. ап в составе по меньшей мере 16 человек (среди них командир 2 адн гвардии майор Мартынов и гвардии политрук Макаров) после разгрома своего полка и потери связи с остальными частями стала пробираться на восток. 9 июля некоторые из них дошли до Землянска. Один из офицеров этой группы вел дневник, последняя запись которого датирована 12 июля, после чего дневник попал в руки противника, был переведен и использован немецким командованием для ряда директивных указаний. Что стало с хозяином и автором дневника — неизвестно, так же как неизвестна и судьба выходивших с ним к фронту бойцов и командиров 19 гв. ап. Сам по себе дневник является пронзительным по силе свидетельством одного из участников тех жестоких боев, которому, скорее всего, так и не удалось добраться до своих[254].

После обстрела артиллерией и атаки танков средняя колонна была окончательно разорвана на более мелкие части и отдельные группы бойцов, которые двигались дальше самостоятельно, по большей части не зная ни района выхода, ни маршрута движения, ни пунктов сосредоточения.

Сам начальник штаба 2 ид остался с группой из 73 бойцов и, очевидно, имея карту, стал самостоятельно выходить на север в сторону Урицкого. Основная же колонна, по его свидетельству, повернула на восток на деревню Скакун, и о ней он ничего больше не знал[255].

Очевидно, именно во время выхода из окружения пропали без вести начальник шифроргана штаба 2 ид политрук Швецов и его помощник младший лейтенант Шевченко с имеющимися при них действующими шифрдокументами. Из приказа по войскам Брянского фронта от 2 сентября 1942 года следует, что командование самым нелестным образом отозвалось о действиях в сложившейся обстановке начштаба дивизии: «Материалом расследования установлено, что начальник штаба дивизии подполковник Порутчиков мер по спасению шифрдокументов не принял и о судьбе их ничего не знает. Хуже того, только 23 августа, после того как представитель 8 отдела штаба фронта специально был командирован в штаб дивизии для производства расследования пропажи шифрработников и документов им было донесено в 8 отдел о совершившемся позорном факте»[256].

О том, как проходил выход дальше, можно прочитать в книге В. Яцкевича, который, судя по написанному, оказался в средней колонне в один из критических моментов прорыва и сыграл важную роль в спасении присоединившихся к дивизии людей из других частей. Привожу отрывок из его книги с небольшими комментариями, опять же оставляя читателю право самому решать, чему из написанного В. Яцкевичем верить, а в чем усомниться.

«Шли, строго выдерживая время и маршрут. Разведчики установили, что лежащие впереди населенные пункты забиты вражескими войсками (согласно немецким документам, населенные пункты в полосе прорыва не были „забиты“ войсками. Более того, во многих деревнях на пути частей касторненской группы немцев вообще не было. — И. С.). Колонны повернули строго на восток. Дозоры правой колонны, которую вел командир дивизии, наткнулись на небольшое подразделение врага — десять автоматчиков и пять танков, — растянувшееся по обочине дороги. Немцы спали. Не затевая боя, обошли их стороной. Снова повернули на север. Наступил рассвет. Впереди — большое село Березовка. Дивизия молча, соблюдая осторожность, вступила в него. В крайних домах жители сообщили, что в селе немцев нет, еще вчера вечером большая колонна танков и пехоты ушла из села.

Не задерживаясь, проселочными дорогами, также тремя параллельными колоннами двинулись дальше. В десяти километрах — река, по которой проходила линия фронта. (Совершенно непонятно, про какую реку говорит В. Яцкевич. Никакой реки на пути дивизии не было. Единственное, что подходит под описание, — это безымянный приток небольшого ручья Сухой Олымчик, который находился в 5 км к северо-востоку от Березовки (северной), но линии фронта как таковой там еще не было. — И. С.) На этой стороне — противник, на противоположной — наши, 8-й кавалерийский корпус. В небе появились немецкие самолеты, но они, приняв нас за своих, проследовали дальше на восток. Впереди шли разведчики дивизионной разведроты. Графчиков вел их безошибочно. Он первым завязал бой. Вот пустила ракету правая колонна, за ней — левая, обозначился участок прорыва. (Никакого упоминания о сигналах ракетами и вообще о каком-либо взаимодействии колонн во время прорыва в документах нет. Более того, судя по намеченным маршрутам и известным районам боестолкновений с противником, колонны шли, не наблюдая друг друга. — И. С.) На пути дивизии оказались два опорных пункта с двенадцатью танками. Наши артиллеристы сразу же поймали их на прицел. Используя лесистую местность, 1045-й и 1047-й полки атаковали противника. (Местность в полосе прорыва никак нельзя назвать лесистой. Дивизия и другие части касторненской группы шли по голым высотам и огромным полям, пересеченным оврагами, и лишь в редких случаях на пути у них были крохотные рощицы. На всем пути правой и центральных колонн от Семеновки, если обозначить его на карте согласно описанию Батюка, вообще не было ни одной рощи вплоть до деревень Никольское и Михайловка, в районе которых находились уже части 8 кк и 157 тбр. — И. С.)

Средняя колонна с обозами, автопарком и другой техникой затаилась в роще; перед ней — чистое поле. От рощи до реки — три километра. (К сожалению, снова непонятно, про какую рощу и реку пишет В. Яцкевич. Единственное, что остается предположить, исходя из изучения карты и предположительного маршрута движения, — это то, что речь идет о большой роще севернее деревни Никольское. — И. С.) Порядок движения такой: впереди— батальоны 1043-го полка, за ними — тылы дивизии, затем — четыре тысячи бойцов и командиров, примкнувших к дивизии из других частей и соединений.

По взметнувшимся вверх зеленым ракетам, означавшим, что вражеский фронт прорван, мы двинулись вперед. Движение возглавил штаб полка, следом в боевых порядках — роты 2-го и 3-го батальонов. Примерно на половине поля нас накрыл огонь вражеской артиллерии и минометов.

Мы с Павловым, адъютантом командира полка, шли впереди. Между нами на лошади ехал майор Ульянов. Когда начался обстрел и все невольно остановились, комполка, привстав на стременах, во всю мощь своего голоса крикнул: „Вперед! Бегом!“ — и, хлестнув лошадь, поскакал в разрывы. Мы с Павловым успели схватиться за стремена и побежали рядом. За нами бросился весь полк.

Земля дыбилась от разрывов, кругом шипели и звенели осколки, однако опасный участок удалось проскочить быстро. Перешли вброд речку и оказались у своих.

За 1043-м стрелковым полком последовал только его обоз, остальные повернули обратно и укрылись в роще.

Майор Ульянов приказал нам с Павловым садиться на лошадей и возвращаться обратно, чтобы поднять и привести тылы дивизии. Мы в сопровождении двух разведчиков поскакали выполнять приказание. Обстрел поляны противник прекратил, и мы скоро добрались до места. По дороге нам не встретились ни убитые, ни раненые. Как потом выяснилось, в ротах накануне бойцы дали клятву при прорыве не оставлять врагу ни убитых, ни раненых — всех забирать с собой, каких бы трудностей это ни стоило.

Настроение у бойцов в роще и прилегающем к ней овраге было неважным. Наше возвращение всколыхнуло людей. Мы кратко объяснили положение дел, впереди пустили обоз с ранеными, через минуты остальные. Ездовые, обгоняя друг друга, ринулись по поляне к реке. Загудели тягачи с тяжелыми артиллерийскими установками, машины с продовольствием, боеприпасами и другим имуществом.

Труднее оказалось поднимать пехотинцев, примкнувших к нам из других частей и соединений. Они не были сколочены в боевые подразделения, не отличались дисциплиной. Некоторые призывали мелкими группами двигаться на Воронеж.

Когда тылы дивизии начали движение, мы с Павловым спустились в овраг. Попытаться перекричать людей было бессмысленно. Тогда я, не расстававшийся никогда со своим карабином, сорвал его с плеч и выпалил вверх всю обойму. Шум убавился. Павлов (у него был сильный голос) крикнул, что, пока они здесь митинговали, тылы дивизии перешли уже линию фронта. Там 1045-й и 1047-й полки, не щадя жизни, ведут бои, чтобы удержать коридор, а они здесь прохлаждаются. И, набрав в легкие воздуха, мы, не сговариваясь, в один голос крикнули, что было мочи: „Вста-а-ать!“ Все, кто лежал или сидел, поднялись. Затем последовала команда: „Приготовиться к движению!“ — И люди начали надевать на себя вещмешки, скатки шинелей, каски, брали в руки оружие.

В считанные минуты все они были на северной опушке рощи. Из нее двинулись быстрым шагом. Прошли больше половины поляны, настроение поднялось, послышался смех, веселый разговор. Но именно в это время нас накрыл залп неприятельской артиллерии. Подо мной и Павловым лошади были убиты. На бег все перешли без команды. Второй залп догнал нас у речки. Больше немцы не стреляли. Как потом мы узнали, батареи врага были сразу же подавлены артиллерией 8-го кавалерийского корпуса, в расположение которого мы входили.

От радости нас с Павловым начали качать, высоко подбрасывая вверх и кричать „ура“ Подошел лейтенант Маяк, сказал, что нас ожидает командир полка.

Майор Ульянов крепко пожал нам руки и похвалил: „Молодцы!“»[257]

Здесь, пожалуй, пришла пора честно сказать об одном обстоятельстве, которое приходится учитывать в рассмотрении вопроса о степени достоверности и правдивости книги В. Яцкевича. После ее прочтения многие ветераны 284 сд заявили, что автор откровенно преувеличил как степень своего «приближенного» к командованию положения и осведомленности о его решениях, так и свои подвиги на поле боя, а многое в его описании событий вообще является надуманным и не соответствует действительности. В феврале 1986 года в томской областной газете «Красное знамя» по этому поводу даже вышла большая критическая статья, где было опубликовано множество отзывов возмущенных ветеранов дивизии. Они, в частности, писали:

«Автор часто грешит против правды, выдает вымысел за действительность. Книгу он писал в полной изоляции от ветеранов дивизии, категорически отказывался обсуждать рукопись с однополчанами». Книга «вызвала у ветеранов дивизии бурю возмущения. С первых же страниц бросается в глаза назойливое выпячивание своей личности в одном ряду с прославленными героями дивизии, желание примазаться к чужой славе». «Я много лет занимаюсь поисковой работой, внимательно изучил фонды 284-й (79-й гвардейской) дивизии, хранящиеся в ЦАМО, и нигде не видел упоминания о подвигах В. Яцкевича. Вообще закралось сомнение, был ли В. Яцкевич в нашей дивизии в период обороны Сталинграда?»

«Самое главное, что осталось от „документального повествования“, — это чувство неловкости за многих однополчан, повязанных „подвигами“ с главным героем (он же автор), этаким вездесущим молодцом, дежурным победителем, мастером рукопашных схваток и штыковых боев, оказывающимся обязательно и всегда вовремя там, где без него неизбежен был бы провал, а быть может, и полный крах. По всей книжке слишком много таких лихих деяний. При этом сам автор то слева от комиссара дивизии Зубкова, то справа от начальника разведки Графчикова, то впереди, спасая комиссара от неминуемой гибели. Бывал даже верхом на лихом коне, которого, как и водится в авантюрно-приключенческом жанре, убивают под героем. Одним словом, сплошное фанфаронство»[258].

Так что, уважаемые читатели, думайте и решайте сами, верить В. Яцкевичу или нет.

Гораздо более достоверными представляются воспоминания многих других бойцов 284 сд, записанных Г. Хоботовым при их жизни. В своей книге он приводит такой эпизод прорыва: «При выходе из окружения в 820-м артиллерийском полку под командованием майора Ерина сложилось тяжелое положение. У тракторов кончилось горючее, и артиллерия остановилась. Грозная сила дивизии, которая не раз в единоборстве побеждала врага, теперь была беспомощна. Казалось, не было никакого выхода. И командир полка отдал приказ вывести из строя всю материальную часть, чтобы не оставлять ее врагу. С болью в сердце приступили расчеты к выполнению приказа. Многие плакали, обнимали и целовали свои пушки. Как было невероятно тяжело лишаться боевого оружия только для того, чтобы сохранить свои жизни. Но приказ надо выполнять. Вынимали бойки, в каналы стволов засыпали песок, у тракторов снимали карбюраторы. В это время в полк возвратился комиссар С. Е. Михеев. Он был потрясен происходившим, не мог узнать своих боевых товарищей. Кругом царили растерянность и уныние.

— Товарищ комиссар, дайте нам на помощь людей, мы свою пушку сами покатим, но врагу не оставим, — обратились к нему бойцы одного расчета.

Комиссар задумался и после минутного колебания отдал приказание:

— Коммунистов ко мне!

А коммунисты и многие беспартийные уже шли к своему комиссару, которого любили как родного отца.

— Что будем делать? — строго оглядев присутствующих, спросил батальонный комиссар Михеев. — Проявим трусость и обесчещенными вернемся к своим или будем спасать орудия?

— Без пушек нам жизни нет, — послышались возгласы.

Парторг полка Иван Карасев предложил организовать из добровольцев отряд и произвести налет на соседний аэродром, уже захваченный врагом. Может быть, там удастся раздобыть горючее. Его поддержали комсорг Швирков и комсомолец Паршиков.

Из батареи к батарее понесся приказ — привести орудия и тракторы в боевую готовность. Тут же грузовая машина с автоматчиками, возглавляемая Карасевым, помчалась в сторону аэродрома. Артиллеристам удалось буквально из-под носа у немцев захватить на аэродроме две бочки горючего. В этом было спасение.

Неузнаваем стал полк. Повсюду слышался смех, шутки. А когда тракторы стали заправляться горючим, раздалось дружное „Ура!“, артиллерийский полк пришел в движение и начал догонять ушедшие вперед колонны дивизии.

Уже после войны Семен Ефимович Михеев получил письмо от своего однополчанина В. И. Петрова-Дзюбы. Вспоминая бои под Касторным и выход из окружения, он пишет: „Вы, наш родной, всеми любимый комиссар, вывели из окружения наш полк, спасли его от гибели, сохранили знамя полка и сотни человеческих жизней. За это вам спасибо!“»[259]

Документальные данные также подтверждают воспоминания ветеранов 284 сд о том, что в ходе прорыва некоторые подразделения дивизии отбились от колонн и стали самостоятельно выбираться из окружения. Посчитав, что на север прорваться не удастся, эти части и отдельные разрозненные группы личного состава повернули на восток и стали выходить в сторону Дона. Г. Хоботову удалось собрать воспоминания некоторых ветеранов 284 сд из этих групп. Он пишет:

«По-разному складывалась судьба окруженных. Часть бойцов и командиров плохо усвоила маршрут выхода из вражеского кольца, оторвалась от основных сил и попала в Воронеж. Одни из них вернулись в дивизию, другие были направлены в другие части. Некоторые, в основном раненые, попали в плен.

После жестокого боя учебный батальон, потеряв связь со штабом дивизии, отступал прямо на восток, пробиваясь к Воронежу, куда уже устремились немецкие танки.

С этим батальоном уходила медслужба 284-й дивизии с обозом раненых и почтовая связь. Бывший санинструктор Антонина Дмитриевна Дарьенко вспоминает: „К нам присоединялись отступающие из других частей. Отряд из семисот человек возглавил капитан, начальник почтовой службы Науменко. Учебный батальон — под своим командованием. Шли под постоянными бомбежками и пулеметными обстрелами врага. Спасались в лесах, перелесках и колосившихся хлебах.

— Лежишь, — рассказывает она, — меж высоких стеблей пшеницы, а он, собака — фашистский летчик, снизится до бреющего полета и поливает нас свинцом. Ездовые с лошадьми и повозками держались около кустов или успевали скрыться в лесном массиве. Этим край Воронежский не обижен, заходили в селения. А там нам говорили: „Куда же вы? Тут уж немецкие танки прошли“. Но мы шли, шли вслед за танками, не видя их. Им, видно, было не до нас, мелких групп, скорее бы взять Воронеж. Вот уже и линия фронта у Дона, слышны немецкие голоса. Мы затаились в лесу, по дороге к переправе через мост. Прорываться решили в 11 часов ночи. Каждый вооружился гранатой и пятью патронами к винтовке. Другого оружия и боеприпасов больше не было.

В шесть часов вечера немного вздремнули и ровно в одиннадцать, уже ночью, весь лагерь поднялся с единым стремлением прорваться к мосту через Дон. Бежали, стреляли, смяли охрану моста и вдруг слышим русскую команду:

— Прекратите стрельбу! — с добавлением острых выражений.

— Ой, наши! — вскрикнула я с радостью. Утром нам сказали, где дислоцируется 284-я дивизия с Н. Ф. Батюком. И мы направились на северо-запад, ко Вторым Тербунам. Дивизия заняла позиции у Перекоповки и в Озерках“.

Антонина Дмитриевна Дарьенко после доукомплектования дивизии в Красноуфимске участвовала с нею в битве за Сталинград. Несла службу полкового почтальона. В 1943 году была ранена под Славяногорском. После госпиталя вернулась в Томск, училась, работала в администрации города. Теперь пенсионер, активно участвует в поисковой работе, постоянно присутствует на встречах ветеранов, на уроках мужества в школах.

В 1984 году побывала с поисковой группой томичей в Касторном. Рассказывала она не только о себе, но и о своих подругах.

Трагически сложилась судьба машинистки штаба дивизии Валентины Уколовой. Она, москвичка, осенью 1941 года эвакуировалась в Томск. Добровольно вступила в 284-ю сд. А получилось так. Провожая бойцов на фронт вместе с Ирой Лещенко, девушки в последнюю минуту вскочили в вагон к подругам, да там и остались. Молодые и красивые, они ехали на запад, не представляя себе того ада, в который попадут.

Сестра Валентины Елена осталась воспитывать ее дочь Ирочку. С фронта сестра успела получить всего два письма, полные надежд на скорое возвращение. Но 4 июля, когда 284-я, вырываясь из вражеского кольца, отошла к Семеновке, машинистка с шофером спешили увезти оставшуюся штабную документацию. Благополучно отъехали от здания бывшего райисполкома, перемахнули мост через реку Олым, а дальше — Успенка, Семеновка. И вот на Успенском бугру, не доезжая этого села, автомашину заметил немецкий танк и дал залп из орудия, а затем, догнав подбитый автомобиль, буквально проутюжил машину. Водитель и девушка погибли. И об этом стало известно только через сорок лет!

Много раз Елена Александровна Уколова приходила на встречи ветеранов войны с табличкой: „Ищу сестру Валентину Уколову, пропала без вести под Касторной“.

Члены поискового штаба „Юный патриот“ приняли боль женщины близко к сердцу и путем нелегких поисков установили истину. Нашлись свидетели гибели молодой москвички. Тогда ей было всего 22 года.

А сейчас у ее дочери Ирины вырос сын Сергей, который уже старше своей так рано погибшей бабушки.

Ветеран дивизии А. Д. Дарьенко при посещении Касторного помогла выявить и другие имена погибших санинструкторов в летних боях 1942 года.

Галя Боева до войны окончила два курса Томского мединститута. На автомашине вывозила раненых. Впереди разорвалась бомба, сброшенная фашистским стервятником. Пламя охватило кабину. Раненых спасли, а Галю, обгоревшую, схоронили у дороги за селом.

Мария Урусова — член Куйбышевского райкома комсомола. В Томске работала помощником зубного врача, затем в госпитале № 1231, наконец, в медсанбате 284-й дивизии. Истерзанную, на немецком танке ее привезли в Касторное и бросили на площади, бездыханную. Только по одежде опознала ее Женя Держунина — санинструктор того же медсанбата, которую укрыли местные жители. И здесь она дождалась освобождения Касторного зимой 1943 года, в январе»[260].

А что во время прорыва касторненской группы делали части противника, оказавшиеся на ее пути? Обратимся к немецким документам.

К исходу 4 июля передовые подразделения 11 тд вторые сутки находились в районе Ливенка, Фетисовка, Новосельское, Петровское, Орлиное Гнездо, прорвавшись сюда с рубежа реки Олым лишь с незначительными боями. Продвижение так далеко и так быстро было несомненным успехом 11 тд, однако в результате этого успеха ее передовые части оказались в весьма затруднительном положении. Будучи оторванными от баз снабжения, они стали испытывать дефицит продовольствия, боеприпасов и особенно — горючего. Удаление их от реки Олым составило около 30 км, и это был только финальный отрезок пути для колонн снабжения, поскольку им надо было еще доехать около 25 км до Олыма от рубежа предыдущей реки Кшень, где еще находились не поспевавшие за танками тыловые службы дивизии.

При этом, едва передовые боевые группы 11 тд прорвались в район Новосельского и перевели дух после марша и прорыва с ходу оборонительного рубежа 75-го укрепрайона Брянского фронта, начались атаки русских с севера. 3 июля с утра главными силами начала активные боевые действия 157 тбр, действовавшая в районе Киреевки, Березовки. На следующий день к ней присоединилась 161 тбр. Бригады совместно атаковали Новосельское, в результате чего на подступах к селу разгорелся ожесточенный бой[261]. В районе Набережного, Урицкого продолжал вести бои с левофланговыми частями немецкой 11 тд 8 кк.

В ночь на 4 июля полки 21 кд 8 кк атаковали Набережное, через которое проходила северная дорога снабжения 11 тд и в котором к тому времени были лишь тыловые части 11 тд, вместе со взводом ПВО, саперами и двумя танками (Pz.Kpfw.II и Pz.Kpfw.III). Противнику стоило большого труда отбить нападение, удержать мост через реку и уберечь от уничтожения подвезенные в деревню запасы боеприпасов и горючего[262].

Положение 11 тд осложнялось и тем, что не все ее даже боевые части к тому времени переправились через Олым, поскольку еще вели бои западнее реки с 16 тк Брянского фронта. Из-за прорыва советских танков юго-восточнее Березовки командованию дивизии «пришлось заблокировать основной маршрут передвижения войск», а снабжение было нарушено. При этом дивизия получила новый приказ о дальнейшем наступлении на восток и взятии Землянска с целью организовать прикрытие северного фланга XXIV тк. От разведывательных самолетов в тот день поступали сообщения о приближении к району боевых действий новых частей русских с северо-востока. Только к полудню с запада к Набережному подошел один из батальонов 11 мп, второй же батальон все еще был позади. К вечеру, с выходом 157 и 161 тбр из боя за Новосильское на северо-запад, командование 11 тд решило, что непосредственная угроза для коммуникации дивизии устранена и можно возобновить снабжение ее передовых частей автотранспортными колоннами под охраной, но не единичными машинами.

В докладе в XXIV тк офицер штаба 11 тд писал: «Противник наступает с севера на широком фронте. В тылу дивизии находится танковая бригада с пехотой. Кавалерия противника атакует Набережное. Дорога снабжения днем была заблокирована. В период с 16:00 до 17:00 благодаря действиям наших танков удается преодолеть кризис, который, без сомнения, имел сегодня место. Из-за блокирования противником дороги снабжения и наступившей нехватки горючего и боеприпасов была направлена просьба сбросить боеприпасы авиацией (о снабжении боеприпасами по воздуху части касторненской группы наших войск могли только мечтать. — И. С.). Колонна снабжения отправляется из Набережного в 13:00. Навстречу ей выслана для охраны одна танковая рота»[263].

На 5 июля 11 тд получила новую задачу — силами мотострелковой бригады атаковать Березовку и обеспечивать при этом охранение на север по линии Ливенка — Олымчик.

Подводя итог боевых действий за 4 июля, в штабе 11 тд писали: «Противник отброшен назад, в некоторых местах с тяжелыми боями. На северном фланге, особенно — в районе Голосновки, Березовки, Урицкого находятся крупные силы противника с большим количеством танков. Под большой угрозой находится фланг и тыловые коммуникации. Срочно требуется помощь»[264].

К исходу 4 июля 11 тд сформировала некое подобие линии фронта, обозначенной опорными пунктами с большими промежутками между ними, которая проходила от северной окраины деревни Ливенки до оврага в 2 км юго-восточнее Олымчика. Главной целью дивизии в создавшейся обстановке было удержать занятые районы, осуществить охранение северного фланга XXIV тк и не допустить блокирования дорог снабжения, без чего выполнение любых последующих задач могло стать просто невозможным.

Пути движения частей немецкой 11 тд и касторненской группы советских войск должны были неизбежно пересечься 5 июля. Внимание немецкого командования при этом было главным образом обращено на север. Советские войска на юге хотя и были замечены воздушной разведкой, но противнику было просто не до них. Поэтому в штабе 11 тд 5 июля изначально не ставили цели окружать и громить «разрозненные группы русских» южнее расположения передовых частей дивизии: у противника для этого не хватало ни сил, ни времени на перегруппировку. Головной болью командования 11 тд в те дни было не воспрепятствование выходу русских из окружения, а сохранение контроля над дорогами для обеспечения собственного снабжения.

Где проходила линия фронта к утру 5 июля? Из советских документов следует, что 4 июля на всем рубеже обороны 21 кд в районе Урицкого, Набережного проходили, как написано в отчете 8 кк, «мелкие бои на улучшение выгодных тактических рубежей». К исходу 4 июля в полосе предстоящего прорыва касторненской группы войск части 21 кд 8 кк занимали оборону на рубеже Урицкое, выс. 202, 2, Кочетовка, Семичастный, выс. 221, 2[265]. К востоку от этого рубежа вплоть до Олымчика, где на восточной окраине заняла оборону 157 тбр, был четырехкилометровый разрыв, не занятый нашими частями. 161 тбр после боя за Новосельское отошла на рубеж Никольское — Михайловка[266]. Далее советских войск (не считая отступавших на восток частей 40 А) не было совсем, вплоть до Дона.

Прорыв касторненской группы советских войск 5 июля нашел отражение в немецких документах как «передвижения отдельных частей противника на юге по всей длине временной дороги. Возникает впечатление разрозненных действий, а не единой централизованно проводимой операции»[267].

Тем не менее эти действия вынудили командование 11 тд, помимо выполнения других задач, сформировать около полудня ударный отряд для «освобождения дороги снабжения на Набережное с целью обеспечения подвоза», в который вошли моторизованный саперный батальон, батарея зенитных орудий, батарея легкой артиллерии и батальон танков. Стоит подчеркнуть, что целью этой боевой группы было отнюдь не громить и ловить окруженцев, блокируя их выход на север, а во что бы то ни стало удержать дороги открытыми для транспорта и, таким образом, обеспечить возможность снабжения. Поэтому данные цели были скорее оборонительными, что, наряду с острым недостатком у противника сил на таком протяженном фронте, безусловно, облегчало выход касторненской группы войск на север.

Кроме отряда по охране дорог снабжения в дивизии были сформированы еще две боевые группы, в задачу которых входило захватить выс. 239, 0 (3 км юго-восточнее Михайловки) и выс. 222, 5 (1 км юго-восточнее Никольского). Общее направление их атаки проходило с юго-востока на северо-запад, восточнее маршрута движения касторненской группы[268].

Общий ход боевых действий 5 июля был отражен в книге по истории танкового полка 11 тд таким образом: «После спокойной ночи в 4:30 ч наша авиация сбросила боеприпасы. Несмотря на сопровождение танками, все еще не удается полностью обеспечить подвоз предметов снабжения по дороге, так как отдельные ее участки остаются занятыми русскими танками, и поэтому проезд автомашин снабжения по ней до сих пор еще невозможен.

В течение первой половины дня обстановка на фронте остается относительно спокойной. По приказу XXIV ТК во второй половине дня сражающиеся части 11-й тд получили горючее от своего соседа справа — 9-й тд.

В 19:00 ч дивизия, разделившись на 3 ударные группы, снова перешла в наступление и достигла целей наступления без сколько-нибудь значительных соприкосновений с противником. Лишь только захват расположенной в тылу шоссейной дороги был связан с тяжелыми боями»[269].

В основном передвижения наших и немецких частей в тот день хоть и проходили на взаимно пересекающихся маршрутах, но в силу недостаточной плотности войск на столь обширной территории привели лишь к скоротечным эпизодическим столкновениям. Серьезно помешать выходу окруженных на север враг был просто не в состоянии. Более того, если бы выходившие из окружения части остановились, заняли оборону и блокировали дороги снабжения, одновременно установив контакт с очень близкими на севере частями 8 кк, 157 и 161 тбр, то в этом случае вся вырвавшаяся вперед группировка 11 тд была бы лишена снабжения и сама оказалась бы на грани разгрома.

Теоретически такой вариант развития событий был вполне возможен, учитывая численность выходящей из-под Касторного группировки советских войск и близость формирующегося фронта. Действительно, до района Урицкого, Березовки (северной), Никольского, где уже действовали наши части, наносящие удар на юг, от Семеновки (центра касторненской группы) оставалось всего 12–14 км. До выхода на дороги снабжения 11 тд — и того меньше.

Едва ли не главной задачей вступившего в бой 8 кк и поддерживавших его 157 и 161 тбр в те дни было именно перехватить коммуникации прорвавшейся на восток вражеской группировки с целью лишить ее снабжения. В телеграфных переговорах 4 июля 1942 года замкомандующего Брянским фронтом генерал Чибисов выговаривал командиру 8 кк полковнику Луневу: «Подвели вы меня сегодня крепко. Я вам давал указание сразу же по занятии Набережное закрепиться и во что бы то ни стало удерживать Набережное. Вы потеряли на этом ударе людей, по-видимому много и не приняли мер к выполнению столь серьезной задачи и утром отдали этот пункт врагу, дав возможность ему вновь подвозить к себе горючее, огнеприпасы, то есть удлинить удар проклятого врага. Докладываю командующему фронта о невыполнении вами этой задачи и требую выполнить задачу, отрезать противнику пути, лишить его горючего, огнеприпасов, продовольствия. Я имею данные о том, что у них начались перебои. Это данные перехвата радиопереговоров. Вам надлежит относиться с полной серьезностью к выполнению задачи. В 18:00 авиация начнет сильную обработку Набережное. Вы мне доложите точно по карте где находятся его пункты, его очаги обороны, для того, чтобы разгромить его. Подготовьтесь артиллерией, инженерными средствами. По захвате закрепить за собой пункт так, чтобы враг лишился этого пути окончательно. Сейчас выделить для атакующей группы противотанковые мины, прикрывать их артиллерией»[270].

Несмотря на выговоры и требования, 8 кк никак не мог продвинуться на юг и окончательно перерезать пути снабжения противника. Несколько раз части 8 кк и двух приданных ему танковых бригад прорывались на дороги снабжения немцев, блокировали их, но каждый раз противник, хоть и с трудом, отгонял их назад и восстанавливал снабжение. Выполнить поставленную задачу, атакуя коммуникации врага только с севера, никак не удавалось.

Если бы наши войска на севере и юге объединили свои усилия в выполнении единой задачи, то вполне возможно, что дальнейшие активные действия 11 тд были бы вообще сорваны. Соединение касторненской группы советских войск с нашими частями, действующими севернее, также открывало возможности и для получения столь необходимых ей боеприпасов и продовольствия.

Однако то, что кажется возможным теоретически (да еще и с учетом послезнания), было крайне сложно осуществить в тех условиях практически. Чтобы выполнить подобную задачу, войска должны были управляться единым командованием. Но кто же должен был координировать их взаимодействие в том районе? По идее, это должно было делать ВПУ Брянского фронта во главе с полковником Колгановым. Но ВПУ к 5 июля практически утратило свою руководящую роль, да и в период боев под Касторным не было полноценным центром управления. А утром 5 июля бывшая группа ВПУ отправилась в штаб Брянского фронта, на чем его руководящая роль вообще закончилась[271].

Правда, перед сворачиванием работы ВПУ решением штаба Брянского фронта «все части управления ВПУ в районе Касторное» передавались в состав 40 А с соответствующим подчинением их штабу армии, а от самого командующего требовалось любой ценой удержать касторненский узел сопротивления[272]. Но выполнить это решение практически оказалось невозможно, а сама передача управления частями касторненской группы штабу 40 А была явно запоздалой. К исходу 4 июля штаб 40 А оказался уже на восточном берегу Дона и, не имея устойчивой связи не только с касторненской группой, но и с остальными своими частями, никак не мог повлиять на ход боевых действий под далеким от него обойденным врагом Касторным. Да и сам командующий 40 А генерал Парсегов был в тот день снят с должности, а новый командующий только начал разбираться в обстановке на совершенно незнакомом ему театре военных действий[273].

Поэтому реально управлять боевыми действиями в районе Касторного штаб 40 А со своим новым командующим был просто не в состоянии — перед ним во всей остроте встали тогда гораздо более важные задачи восстановления управления частями 40 А и организации обороны Воронежа.

Штабу Брянского фронта в те дни было также не до решения таких «мелких» задач, как руководство боевыми действиями под Касторным: он едва справлялся с общим руководством войсками фронта. Это во многом было вызвано отъездом командующего фронтом в Воронеж и со все большим разделением управления войсками. По словам начальника штаба фронта Казакова, с работой после разделения оперативного отдела на две части они (в штабе фронта в Новом Ольшанце) «окончательно зашиваются»[274]. Поэтому возглавить общее руководство советскими войсками, действовавшими на сходящихся направлениях севернее и юго-восточнее Касторного, оказалось некому.

Связи с частями касторненской группировки ни у штаба Брянского фронта, ни у действовавших севернее поселка советских войск не было вообще. В результате, действуя навстречу друг другу, выходящие из-под Касторного войска и атакующие с севера части 8 кк, 157 и 161 тбр не объединили свои усилия для выполнения важнейшей задачи и действовали вразнобой. Мало что зная об обстановке в направлении прорыва, командир 284 сд, равно как и все другие командиры частей окруженной группы, действовал 5 июля только с одной целью — во что бы то ни стало прорваться через вражеские заслоны. Этим и было обусловлено упорное, практически безостановочное движение войск на север, бои и неожиданные маневры с целью обойти немецкие опорные пункты, в результате чего походные колонны все больше растягивались и разрывались на отдельные отряды.

К исходу 5 июля передовые группы выходящих из окружения колонн пересекли «пунктирную» линию охранения 11 немецкой тд, но, судя по документам, даже не заметили этого и продолжали уходить на север по территории, где были уже наши войска.

Причем окруженцев не всегда встречали доброжелательно. Г. Хоботов описывает эпизод, когда один из командиров-кавалеристов 8 кк «на вороном коне, в кубанке и бурке», увидев выходившие на их позиции группы бойцов 284 сд, зло крикнул им: «Трусы! Куда бежите, вам что, Родина не дорога?!»[275]

Кавалеристы «еще ничего не знали о злосчастной судьбе дивизии Батюка. Только после состоявшегося бурного объяснения кавалеристы поняли, что перед ними не трусы, а настоящие мужественные воины, которые, с честью исполнив свой воинский долг и выполнив боевую задачу, идут на соединение с частями Красной Армии»[276]. То есть, согласно описанию, увидев отступавших, кавалеристы явно погорячились! (Как тут не вспомнить, что менее недели назад бойцы 284 сд сами с презрением относились к отступавшим через боевые порядки дивизии солдатам из других частей, уничижительно высказываясь в их адрес.) С наступлением ночи порядок следования частей окончательно нарушился, и они стали разбредаться в разных направлениях. К тому же вечером 5 июля противник нанес неожиданный удар на север, захватил село Урицкое и вынудил отойти 21 кд 8 кк, что также осложнило организованное продвижение касторненской группы.

Первые сведения о состоянии ее войск стали известны штабу Брянского фронта из донесения специально посланного для этой цели в 8 кк полковника Яркина. Утром 6 июля он сообщал:

«Доношу о выполнении задания по выяснению боевого и численного состава выходящих из тыла противника частей 284 сд и 2-й ид. В 20:00 5 июля прибыл в штаб 8 корпуса Солдатовка. Командир 8 кавкорпуса сообщил, что из 284 сд и 2-й ид вышло в направлении на Ивановка до 2 тысяч человек без артиллерии, автотранспорта и частично без оружия. Противник, стремясь препятствовать выходу наших частей, предпринял атаки из районов южнее Урицкое и Киреевка. По докладу командира кд, обороняющего Урицкое, противник к 20:30 5 июля рассеял выходящие группы и давит их гусеницами танков»[277].

Яркин разыскал и опросил начальника штаба 2 ид подполковника Порутчикова, который был, пожалуй, первым представителем старшего начсостава касторненской группы войск, рассказавшим в общих чертах о ходе боев и прорыве центральной колонны до того момента, когда он с 73 бойцами отбился от нее. Яркин заканчивал свое донесение сообщением о том, что командир 8 кк собирает вышедших из окружения в районе Долгорукова и что «для введения в бой их надо привести в порядок»[278].

К утру 6 июля значительные группы бойцов и командиров из правой и центральной колонн перешли линию фронта и, не останавливаясь, продолжили отход на север по району, в который только что вышли к фронту части 55 кд 8 кк. В это время ударные группы 11 тд начали наступление в сторону деревень Никольского, Михайловки. Занимавшая здесь оборону 161 тбр тем же утром получила приказ оставить свои позиции и как можно скорее перейти к Тербунам, чтобы отбросить появившиеся там части противника. Увидев движение танков от фронта, части 55 кд не выдержали и тоже стали сниматься с только что занятого рубежа. В журнале боевых действий 161 тбр было записано:

«Как только стал заметен выход танков из боя противник опять повел активное наступление, а конники, видя отход танков, начали сами без приказа бежать с поля боя. Авиация противника, заметив движение машин, коней и пехоты в ближнем тылу обороняющихся и по дорогам, начала безнаказанно бомбить и расстреливать отходящих. Командир 55 кд со штабом дивизии и командирами полков, находясь в лесу Никольское, мобилизовал все силы, чтобы приостановить бегство, но из этого ничего не получилось. Когда отошли последние танки, батарея ПТО и мотопехота бригады, кавдивизия растаяла, ушла вся в тылы, оставив оборонительный рубеж открытым. Командование и штаб 55 кд остались в лесу Никольское, где были многие захвачены немцами. Не успел уйти из леса взвод связи бригады со средствами связи, сматывавший линию. Тяжело ранен при выходе из окружения замкомбриг майор Артамонов. Захвачен и пропал без вести начальник штаба майор Танюк. Противник на плечах отходящих ворвался в Никольское и далее на Казинку и Солдатское»[279].

Все это происходило именно в тех самых районах, где в то же время выходили на север части касторненской группы, которые влились в поток отступающих с фронта частей 55 кд, и вся эта значительная, но плохо организованная масса «покатилась» в сторону Казинки, вторых Тербунов, Яковлева и далее на север во все более расходящихся направлениях.

Огромное влияние на моральное состояние людей оказала и вражеская авиация, которая с утра до самого вечера «висела» над полем боя и почти беспрерывно бомбила и штурмовала отходящие части.

В документах 8 кк было записано: «Штаб дивизии (55 кд. — И. С.) вынужден был перейти в Тербуны 2-е. В период передвижения штаба последний беспрерывно подвергался нападению авиации противника. На марше была уничтожена рация РСБ. В Тербуны 2-е, Бурдино, куда впоследствии перешел штадив, части дивизии подверглись неоднократной ожесточенной бомбежке противника с воздуха. Самолеты противника пикировали, сбрасывая бомбы, расстреливая из пулеметов отдельные повозки и даже всадников, преследуя их в населенных пунктах. Отдельные рощи не являлись укрытием, так как лист их был съеден червяками»[280].

Из жбд 2 ид и 3 ибр следует, что, выйдя в район рощи южнее Вторых Тербунов на рассвете 6 июля, части бригады в 7 часов утра (в 11, согласно жбд 3 ибр) подверглись бомбежке вражеской авиации, в результате чего прямым попаданием авиабомб были уничтожены 3 автомашины с вещевым имуществом и связью, убито 2 средних командира (в том числе — начштаба иптап майор Егоров) и 5 человек ранено (в том числе — помощник командира иптап по снабжению капитан Бакурский)[281]. По данным штаба 8 кк, бомбежка в тот день прекратилась только в половине десятого вечера, то есть уже в сумерках.

Неудивительно, что при такой мощной поддержке авиации ударные группы немецкой 11 тд без большого труда опрокинули оборону 55 кд и стали преследовать танками отходящие войска, вызывая страх и панику во многих частях «растаявшей» кавдивизии.

В книге по истории 15 тп 11 тд этот эпизод описан так: «После короткой артподготовки усиленная ударная группа под командованием подполковника Рот (Roth) точно в указанное время перешла в наступление на противника при поддержке собственной авиации, в результате чего ей удается захватить обширную территорию и отбросить противника на север и северо-восток.

Атака, окончившаяся полным успехом, разумеется, дала повод усиленному танковому полку пойти на преследование противника. Однако по причине нехватки горючего преследование встреченных здесь кавалерийских соединений противника оказалось возможным провести только лишь до деревни Казинка.

После разгрома 55-й кав. дивизии русских во время ее развертывания подполковник Roth получает приказ снова вернуться на исходные рубежи»[282].

Тем не менее и в этой, казалось бы, победной реляции бывший офицер полка, писавший книгу, опять отметил недостаток горючего, что заставило противника остановить преследование отступавших советских войск после выхода немецких танков к Казинке (иначе последствия для отходящих здесь наших частей могли быть просто катастрофическими). И это несмотря на то, что утром соседняя с 11 тд 9-я тд передала соседу свои возимые канистры с горючим[283].

В этой хронической нехватке горючего и затруднениях со снабжением была несомненная заслуга и выходящих из-под Касторного наших частей. Более того, их выход опять вынудил противника обратить внимание на все еще находящиеся в тылу «многочисленные группы выходящих на север русских», которые для немецкой танковой дивизии были словно болезненная заноза, и одной из первоочередных задач 11 тд на 6 июля опять стала зачистка от них тылового района[284].

Самая большая часть остатков центральной и левой колонн касторненской группы утром 6 июля стала сосредотачиваться в лесах южнее Тербунов Вторых. Начавшееся наступление противника, вызванный этим отход 55 кд и массированные налеты немецкой авиации привели к тому, что подходившие к роще и уже находящиеся там войска стали, спасаясь от бомбежки и двигавшихся сюда немецких танков, выходить из района боев в самых разных направлениях и, потеряв централизованное управление, в буквальном смысле разбредались на десятки километров во все стороны от фронта. 6 июля командование и штаб 284 сд, 119 сбр и многих других частей окончательно утратили контроль над действиями своих подчиненных и остались только с малой частью вверенных им подразделений.

Остальные перемешавшиеся друг с другом группы войск все больше удалялись от фронта сами по себе, причем этот сумбурный отход продолжился уже после пересечения линии фронта, в тылу частей 8 кк. Это во многом было связано с тем, что командиры большинства частей и подразделений совершенно не представляли себе обстановки. Выходивший из окружения со 119 сбр батальонный комиссар Никулин писал:

«В районе Тербуны — Бурдино с утра части были подвергнуты бомбежке большим количеством немецких самолетов, который продолжался в течение всего дня 6 июля. Были потери, но сколько потерь, сколько сосредоточилось в этом районе личного состава, техники командование не знало. Начальник штаба подполковник Александров выехал куда-то в середине дня и больше не появлялся в расположении бригады в этот день.

С наступлением темноты части 119 сбр по истерическому крику комиссара бригады тов. Прокофьева выступили из Бурдино в направлении Русановка — Долгоруково в составе 7 орудий 76 мм, 5 орудий 45 мм, 2 миномета, 2 пулемета, 400 бойцов, командиров и политработников… выехав за ними, мы с группой работников ОО и командиром были задержаны на переправе тылами 160 тбр 11 ТК и были оторваны от бригады. 8 июля бригада в вышеупомянутом составе находилась в районе Новой Петровки, где от командующего группой получила участок обороны»[285].

В своем отчете командир 284 сд самокритично и весьма своеобразно назвал стихийный отход частей 284 сд с фронта «теневыми сторонами дивизии». Но, не желая признавать собственных просчетов и ошибок, Батюк в начавшемся сумбурном «исходе» по привычке усмотрел вину соседей. Он писал: «По получении распоряжения командира 8 кавкорпуса о сосредоточении дивизии в леса Тербуны вторые на подходе к ним, не дав сосредоточиться, налетела бомбардировочная и штурмовая авиация более 30 самолетов и в течение всего дня до 22:00 бомбила и штурмовала колонны. В это же время начался хаотический и панический отход тылов кавалерийского корпуса и других частей, увлекших подразделения и части дивизии. Управление потерялось, в результате чего часть бойцов и командиров разбрелась»[286].

Насколько же большой была эта «часть бойцов и командиров», которые «разбрелись», по сравнению с оставшимся личным составом? Читаем доклад Батюка на дивизионной (не для вышестоящего начальства) конференции в Красноуфимске по обобщению опыта боев и с удивлением узнаем, что «дивизия располагала после выхода 600 штыками, кроме подразделений обслуживания»[287]. То есть, выведя дивизию из окружения, комдив Батюк фактически оказался… командиром батальона.

Еще меньшее число оставшихся под командованием Батюка бойцов в результате отхода назвал батальонный комиссар Голицын: «Та часть бойцов, командиров и политработников, которая вышла непосредственно с командованием дивизии, начала сосредотачиваться в лесу 2-е Тербуны. Тылы части дивизии в лесу 2-е Тербуны не сосредоточились и с подходом частей в этот лес, лес начал бомбиться с воздуха немецкой авиацией. Подразделения и отдельные бойцы начали выходить из леса в разных направлениях. В результате бомбежки с воздуха в течение дня части дивизии разбежались (разошлись) мелкими группами в разных направлениях и к утру 8 июля командование дивизии имело при себе около 200 человек бойцов и командиров»[288].

Но, еще ничего толком не зная о фактическом положении в дивизии после прорыва, штаб Брянского фронта в докладе о боевых действиях за 6 июля поспешил сделать оптимистическое заявление о том, что 284 сд «вышла в составе 10 тысяч человек с вооружением»[289].

Только на следующий день посланный в 8 кк бывший начальник ВПУ Брянского фронта полковник Колганов узнал, что первоначальная сверхоптимистичная оценка штаба Брянского фронта была, увы, далека от реальности. Вечером 7 июля он писал начальнику штаба Брянского фронта из штаба 8 кк в Тульском:

«Докладываю, что я прибыл в 8 кавкорпус в 5 утра 7 июля. Положение корпуса требует серьезного внимания. 106 сбр пока не существует, ее собирают. 284 сд тоже пока нет как собранной единицы. В 8 утра 7 июля в штакоре 8 был командир и комиссар 284 дивизии, которые не знают где их части, поехали искать. По дороге сюда, не доезжая до Долгоруково, встретил начподива 284, начальника артиллерии и комиссаров штаба, которые „сопровождали“ 7 человек раненых на 6 машинах. (Очевидный сарказм Колганова по адресу „сопровождающих“ лиц из числа комначсостава дивизии однозначно свидетельствует о его твердом убеждении, что на самом деле они использовали сопровождение раненых в качестве повода уйти подальше от фронта. Как тут не вспомнить полный героической риторики доклад начальника политотдела дивизии, в котором он „своим бесстрашием“ вдохновлял и сплачивал бойцов? — И. С.)

Приказал этим сопровождающим явиться ко мне в штаб Лунева, но они еще не явились. Сейчас имел беседу с заместителем командира 2 ид. Штаб ее находится в Орловка, 2 км восточнее Тульское. В этой бригаде по докладу замкомандира дивизии сохранилась почти вся артиллерия. О наличии ПТР сказать не мог. Дивизию надо еще собирать. Где находятся 111 и 119 сбр, сведений нет. 19 гв. артполк выходил вместе с дивизией. Он при отходе сильно пострадал, много потерял орудий. Во всяком случае, получается такая картина, что надо вышедшие из-под Касторное соединения и части искать, собирать и приводить в порядок. За вчерашний день ничего не сделано. Этому, кстати, способствовала ожесточенная бомбардировка в течение всего дня района расположения указанных войск после прохода линии фронта. Меры к этому принимаю. Посылаю людей 8 кавкорпуса для розыска частей… Поставил задачу Луневу держаться во чтобы то ни стало на занимаемых рубежах до утра 8 июля с тем, чтобы можно было за сегодняшний день привести в порядок вышедшие из-под Касторное части и в ночь с 7 на 8 использовать их для усиления обороны и создания хоть небольших резервов в руках командира 8 кав. корпуса»[290].

Однако усилить части 8 кк за счет вышедших из-под Касторного войск ни 8-го июля, ни 9-го, ни позднее не удалось, настолько плачевным было их состояние. На следующий день, подробнее узнав о выходе 284 сд, замначальника штаба полковник Мильяненков написал генерал-майору Казакову:

«Докладываю состояние 284 сд. Дивизия 6 июля подверглась сильной воздушной бомбардировке, продолжавшейся в течение целого дня. В результате этой бомбардировки, согласно донесений и личного доклада командира дивизии, части и подразделения дивизии рассеялись, причем так, что до сих пор еще не известно толком кто и где находится. До бомбардировки дивизия была в основном собранной. Командир дивизии сегодня докладывал мне, что будто бы по слухам части дивизии находятся в основной своей массе в районе Елец и Задонск. Почти все органы управления и тыла потеряны. Транспорта почти нет. Где артиллерийский полк даже по слухам неизвестно. В данное время (то есть на 3 часа дня 8 июля, через двое суток после выхода из окружения. — И. С.) дивизия имеет около 200–250 человек разных частей и разных родов войск.

Все это заставило меня исключить 284 сд из состава войск, участвующих в операции 8.7.42 и согласиться с просьбой командира дивизии дать ему три дня для сбора и приведения в порядок дивизии. И командование, и штаб дивизии (в последнем пока никого нет) дислоцируются в селе Меньший Колодезь. Командование дивизии просит дать ему хотя бы одну легковую машину и назначить начальника штаба дивизии, так как майор Корш убит, когда возвращался после переговоров с нами по прямому проводу. У них своих кандидатов на эту должность нет»[291].

Документальных данных о гибели начальника штаба 284 сд сохранилось крайне мало. Согласно донесению Колганова выходит, что майор Корш был убит утром 8 июля 1942 года по дороге из деревни Тульское в Меньше Колодезь в результате бомбежки вражеской авиации. В учетно-послужной карточке начштаба 284 сд есть две разные даты смерти, одна — 7 июля, другая — 10 июля. В обоих случаях написано, что он был убит.

Позже, 1 сентября 1942 года, комиссар штаба 284 сд батальонный комиссар Левыкин в статье, посвященной памяти майора Корша, так написал о его гибели: «Озлобленный враг, преследуя выход частей, со всей силой в этот день обрушился своей авиацией. Вот один, второй, третий и т. д., массовые делает залеты. Вражеские бомбардировщики кружатся над головой майора Корш. „Тов. майор, идите в укрытие, опасно“, — сказал т. Золотарев.

„Ничего, не родился еще на свете тот немец, который мог бы меня сразить“, — весело посматривая на стороны, произнес эти слова Владимир Петрович. Не прошло и минуты, как снова появилась группа вражеских самолетов, сбрасывая бомбовый груз, где неподалеку находился и т. Корш. Поднялся кверху черный клуб дыма, и в эту роковую секунду геройски погиб, как подкошенный сноп свалясь на землю, бравый Сталинский солдат[292] — Владимир Петрович Корш»[293].

В. Яцкевич в своей книге пишет, что с начальником штаба дивизии сразу после переговоров со штабом Брянского фронта после выхода из окружения случился сердечный приступ, в результате которого он умер. То же самое написал и Г. Хоботов, но смерть майора Корша в результате сердечного приступа не подтверждается ни одним документом. Противоречива информация и о месте захоронения В. П. Корша. Согласно документам, он был похоронен на станции Каменка (такой станции в том районе нет. — И. С.), согласно книгам В. Яцкевича и Г. Хоботова, могила начштаба 284 сд находится в поселке Тербуны, где якобы располагался штаб дивизии сразу после выхода из окружения, то есть 7 июля[294].

Но достоверность описания этого эпизода В. Яцкевичем весьма сомнительна, поскольку из документов следует, что правая колонна 284 сд, в которой вместе с ним якобы выходил и комиссар дивизии Зубков, прорывалась не на Тербуны, а гораздо восточнее их. В документах нет никаких упоминаний о распоряжениях полкам дивизии выходить на Тербуны, где якобы был штаб 284 сд сразу после выхода из окружения, но даже если бы такие распоряжения действительно были, то отдавать их Батюк мог только находящимся вокруг него группам бойцов, так как никакой связи с полками не было, не было известно и то, где эти полки находились. Как мы имели возможность убедиться выше, начальник политотдела, начальник артиллерии и комиссар штаба 284 сд рано утром 7 июля находились уже севернее станции Долгоруково, то есть вовсе не задерживались в Тербунах, хотя, несомненно, имели прямое отношение к штабу дивизии.

Через несколько дней (не ранее 10 июля) в докладе штабу Брянского фронта Батюк утверждал, что «выведены из боя до 5 тысяч человек, но на 9 июля в дивизии личного состава до 3 тысяч человек. Какие имеются потери от налета авиации, учесть трудно, но большие, считать до одной тысячи человек. До тысячи человек в дивизию на 10 июля не вернулось. Настроение у бойцов и командиров боевое. Дивизия по численности хотя и небольшая, но боеспособная. Крайне необходима помощь командования фронтом для восстановления личного состава дивизии, распоряжение о возвращении от нас переведенного состава в дивизию и восстановление матчасти»[295].

К сожалению, утверждение Батюка о боеспособности дивизии не находит подтверждения в документах. Боеспособной дивизия не была, и, несмотря на бодрые заверения ее командира, командование Брянского фронта это хорошо понимало. Совершенно неубедительно звучит и ссылка на вражескую авиацию, от налета которой якобы дивизия потеряла «до тысячи человек». Даже самые жестокие налеты тех дней отнюдь не приводили к таким потерям ни в одной из наших частей. Представляется, что, не желая признавать очевидного факта «исчезновения» своей дивизии в ходе прорыва, Батюк уменьшил число разбредшегося неизвестно куда личного состава, списав «хотя бы» тысячу на совершенно невероятную «убойную» силу вражеской авиации.

Но и тут открываются вопиющие нестыковки. По утверждениям Батюка, в боях за Касторное дивизия потеряла до 3 тысяч человек (по донесению нач. политотдела Ткаченко — 2500–3000, по донесению командированного в 284 сд политуправлением Брянского фронта батальонного комиссара Голицына — около 2000 человек). К началу боёв в 284 сд было около 11 400 человек личного состава. Если из окружения вышло до 5 тысяч человек, куда тогда делись 3 с лишним неучтённых тысячи? Батюк по этому поводу ничего не говорит и никак не комментирует приведенных им цифр. Из его доклада следует, что дивизия после выхода из окружения стала хоть и «небольшой по численности, но боеспособной».

На самом деле выход 284 сд и других частей из-под Касторного достался им такой ценой и имел такие «разорительные» для них последствия, что практически все они потеряли боеспособность на длительный срок, причем произошло это главным образом не во время боев, а позже, уже во время стихийного отхода. Одну из важных причин того, что прорывавшиеся части просто «растаяли» в ходе этого прорыва, верно заметил выходивший с 284 сд батальонный комиссар Голицын, который писал:

«Когда дивизия находилась в обороне и когда каждый командир чувствовал себя на месте и управлял своим подразделением, тогда все было хорошо, и для дивизии ничего страшного не было. Но когда дивизия отошла на новый рубеж обороны, когда ее части были окружены противником, управление дивизией нарушилось и плохая организация по выходу из окружения дивизии привели дивизию к плохим последствиям. Командование дивизией не сумело управлять дивизией и использовало для этого лишь средства связи. Даже связных от частей при командире дивизии не было. Получилась просто толпа <которая> никем не управлялась. Политотдел дивизии не сумел поставить правильную партполитработу в частях в период боя. По существу, политотдел дивизии за исключением отдельных работников его, находящихся в частях, не руководил политработой. Он не мог использовать богатый материал героизма и преданности наших бойцов и командиров, и политработников и на таких примерах поднять состав дивизии на еще большую стойкость, организованность и на героические подвиги в борьбе с немецким фашизмом»[296].

После выхода их окружения и «исхода» с фронта части касторненской группы оказались в самых разных районах прифронтовой полосы, порой — в десятках километров от передовой. Оставшиеся в штабах вышедших частей офицеры целыми днями искали их повсюду, обнаруживая своих бойцов и командиров «в направлении города Задонска, г. Ельца и Ливны, а также в других направлениях»[297]. Но, несмотря на все усилия, даже спустя много дней собрать и организовать ушедших удалось далеко не полностью. В свете этих фактов описанное В. Яцкевичем завершение прорыва из-под Касторного представляется надуманным и весьма приукрашенным:

«Начальник штаба доложил в штаб Брянского фронта о выходе из окружения, кратко обрисовал Касторненскую оборонительную операцию. Дивизия боеспособна и может быть использована в оборонительных или наступательных боях. Рапорт принял начальник штаба фронта генерал Казаков. Он был очень рад и тут же указал район сосредоточения — Озерки, Перекоповка… Вечером, предав земле В. П. Коржа со всеми почестями, дивизия двинулась к новому месту сосредоточения»[298].

На самом деле начальник штаба Брянского фронта, узнавший о реальной боеспособности 284 сд, указал на район сосредоточения Озерки — Перекоповка не «тут же», а только спустя 10 дней, да и то потому, что больше некого было ставить в оборону на замену частей 5 ТА. Более того, дивизия просто не могла в те дни куда-либо двинуться, поскольку разошлась в разные стороны и не существовала как боевая единица. Двинуться могли только оставшиеся работники штаба и командования дивизии — на розыски пропавшего личного состава.

В докладе о боевых действиях 119 сбр комиссар бригады старший батальонный комиссар Прокофьев писал 17 июля 1942 года:

«К исходу 1 июля бригада сосредоточилась в районе Прокурово (по приказу полковника Колганова и командира 284 сд.). В этот день до 40 % бойцов и командиров отошли на Касторное и не знали о сосредоточении бригады в Прокурово, соединиться не могли. С рассвета 2 июля бригада начала вести бой. В дальнейшем эти люди отошли к Воронежу, и принятыми тогда мерами возвратить их не удалось. События в районе Касторное протекали настолько быстро, что посланные нами люди не могли найти места сбора отходивших частей. Со второго по шестое июля бригада имела до 50 % личного состава и вела бой в Прокурово, Ольховатка, Скакун, Селезневка, Елизаветовка и 7 июля вместе с 284 сд вышла из боя на левый фланг 13 армии (Прокофьев ошибался. На самом деле 119 сбр вышла на фронт 8 кк, который действовал восточнее левого фланга 13 А. — И. С.).

Выходя к 13 армии, вели небольшие бои с танками и пехотой противника. С 8 июля по настоящее время бригада в составе 800 человек (600 человек выходивших еще не собрались) занимала оборону в различных пунктах станции Долгоруково.

Где люди бригады? На 18 июля собралось 800 человек. Убито до 350, ранено до 700 (данные об убитых и раненых уточняем). Две роты второго батальона в количестве 360 были отрезаны и примкнули к 15 мсбр. В тылах (авторота, медсанрота, финчасть, АХО, прокуратура, трибунал, взвод НКВД ОО, заградотряд, батальон связи, штаб второго эшелона и другие мелкие подразделения) до 400 человек, которые с общим потоком людей и обозов отошли еще 4–5 июля на Воронеж и нами не разысканы. То же произошло с обозами частей бригады, где было до 150 человек. Остальные 1800–1900 человек находятся: 600 разбежавшиеся от авиации противника болтаются в селах, зачислены в запасной полк и другие части и одиночками, и группами продолжают прибывать в бригаду. А 1200–1300 человек, отойдя к Воронежу, в большинстве зачислены в другие части. Бойцы и командиры на 95 % являются с оружием, за исключением тех, у кого оно отбиралось в заградотрядах и запасных полках»[299].

Прошло почти 10 дней, и в ответ на запрос о состоянии бригады уже командир 119 сбр доносил 27 июля:

«За время боев и частых переходов бригада сильно потрепана и как соединение небоеспособна. По не уточненным данным имеем: убитых не менее 350 человек, раненых до 600–700, до двух тысяч человек вместе с тылами бригады отошли в направлении Воронеж еще 2–4 июля сего года с другими частями, отходившими от Касторное. Не менее 500–600 человек, разбежавшихся от авиации противника в районе Скакун — Тербуны, собраны и находятся в большинстве в запасных полках в других частях или в незначительной части еще болтаются по селам в поисках бригады.

По состоянию на 27 июля имеем всего 855 человек. Из них старшего и среднего начсостава 165, младшего — 109 и рядового 524. По численности людского состава бригада составляет всего один батальон, а 125 человек старшего и среднего начсостава и 100 человек младших командиров, по существу, без дела.

В боях бригадой потеряно: пушек 76-мм — 14, 45-мм — 6, минометов 120 мм — 5, автомашин — 6–7, минометов 50 и 82-мм — до 18, винтовок и карабинов до 300, автоматов до 25, значительная часть конского состава. Абсолютное большинство людей, отошедших к Воронежу, свое оружие вынесли. Среди вышедших с бригадой к 13 армии принесли с собой положенное оружие, за исключением тех, у кого оно было отобрано в запасных полках, заградотрядах и других частях. Таких людей в бригаде без оружия 100 человек. О наличии людей и оружия смотрим сведения о боевом и численном составе.

Бригада совершенно не имеет тыла и средств связи. Часть штаба, авторота, медико-санитарная рота, батальон связи, саперный батальон, бригадный обменный пункт, взвод особого отдела НКВД, взвод ПВО, комендантский взвод, ППС, полевая касса госбанка, финчасть, начхим, начвет и санитарные службы и все врачи, политотдел, прокуратура, трибунал, часть особого отдела, и уцелевшие после боев обозы батальонов отошли в район Воронеж к 40 армии. Мною приняты меры к установлению их местонахождения и возврата к бригаде, что вряд ли возможно в связи с созданием нового Воронежского фронта. Имея сейчас только 3 исправных автомашины, 87 лошадей и 15 повозок, я не в состоянии обеспечить подвоз и поднять положенное мне наличное количество оружия и людей, боеприпасов, продовольствия и фураж, эвакуации раненых и перевозку имеющегося в бригаде имущества. Вся документация штаба, политотдела, продовольственного, ветеринарного снабжения и батальонов находится в тылах, что не дает возможности отчитаться в потерях, установить их истинное число и нормально овладеть новое хозяйство (судя по всему, эта документация при отходе не сохранилась, поскольку никаких оперативных документов в архивном фонде бригады за этот период не обнаружено. — И. С.).

Со своей стороны считаю:

А) В том положении, в котором бригада находится сейчас, как бригада не боеспособна. Люди бригады воевать готовы, и лучше их использовать, передав как отдельный батальон одному из соединений, сохранив 125 человек старшего и среднего начсостава и 100 человек младших командиров, место которым найдется в других частях.

Б) Желательно сохранить бригаду и для этого необходимо организовать вновь тылы бригады или вернуть все тылы, находящиеся на территории 40 армии, пополнить личным составом и оружием, отведя на формирование в тыл (с целью сохранить хорошего костяка рядового и начальствующего состава) или имеющихся в моем распоряжении людей полностью отправить в 40 армию, где большинство наших людей, и там пополнить бригаду. В настоящее время бригада для самостоятельных действий непригодна и выполнять их не может»[300].

Чем закончились бои под Касторным для других наших частей? К сожалению, имеющихся в их архивных фондах документов совершенно недостаточно, чтобы точно ответить на этот вопрос. Более того, документы большинства из этих частей за этот период вообще отсутствуют, что косвенно говорит о том, что они были утеряны, уничтожены или даже захвачены противником в ходе боев и прорыва. Поэтому говорить здесь можно только о тех частях, о которых есть хоть какие-то упоминания в фондах вышестоящих на тот момент инстанций.

1244 ап 40 А, вступив в первый бой лишь во время выхода из-под Касторного, потерял 5 июля 2 противотанковых 45-мм орудия, 2 легковых «Виллиса», 3 грузовика «Форд», 5 человек убитыми, 10 ранеными (в том числе — комиссара полка) и 21 пропавшими без вести. Какие потери при этом были нанесены противнику, остается неясным, достоверно утверждать можно лишь то, что в ходе прорыва бойцы полка захватили и расстреляли 6 пленных. Утром 6 июля полк благополучно вышел в район действий 8 кк и сосредоточился в лесу западнее Тербунов Вторых.[301] 19 гв. ап во время прорыва был разгромлен и потерял подавляющую часть своей тяжелой артиллерии и значительное количество личного состава.

Две бригады 2 ид после выхода из окружения и сбора в новых районах сосредоточения оказались в 30 км друг от друга. 4 ибр заняла оборону северо-западнее станции Тербуны на рубеже Марино, Прудки. Во время выхода из окружения бригада потеряла 3 45-мм орудия, 3 радиостанции, 48 птр, 28 км тел. кабеля, 37 автомашин, 279 ППШ, 249 винтовок, 27 человек убитыми, 82 ранеными и 297 пропавшими без вести. Согласно жбд 2 ид, управление дивизии по данным на 7 июля потеряло 8 автомашин, 4 рации, 15 тел. аппаратов, 25 км кабеля, 1 человека убитым, 1 раненым и 38 пропавшими без вести[302].

Из составленной начальником штаба 2 ид сводки на 11.7.42. следует, что потери подразделений управления и штаба дивизии (куда он включил роту связи, автороту и медико-санитарную роту) были просто катастрофическими. Так, из имевшихся на 1.7.42. 478 человек личного состава было потеряно 380, то есть около 80 % (!), из них 378 оказались пропавшими без вести! Во всех этих подразделениях на 11.7.42, то есть даже через 5 дней после выхода из окружения, было только 98 человек. Из 65 имевшихся автомашин после выхода осталось только 4 (то есть, потеряно больше 90 %), утрачены все рации (4), все телефонные аппараты (20), весь кабель (40, очевидно, километров)[303].

3 ибр к вечеру 6 июля вышла в район деревни Орловка (около 15 км к северу от линии фронта под Тербунами), а затем, «ввиду отсутствия стрелковых подразделений и отхода кавполка в тыл»[304], по решению командования бригады ушла еще на 35 км от фронта, под Задонск, где приводила себя в порядок в районе Каменки. Потери бригады составили 65 автомашин, 130 винтовок, 3 РПД, 14 ампулометов, 8 82-мм минометов, 7 радиостанций, 14 тел. аппаратов, 27 км кабеля, 5 человек убитыми и 7 ранеными.

Сводная группа в 600 человек под командованием капитана Нечаева, что прикрывала отход бригады, оторвалась от ее основных сил и стала выходить из окружения в направлении Воронежа, где и присоединилась уже к Воронежскому фронту. Отдельная авторота 2 ид в составе 46 автомашин, отрезанная от дивизии в районе Плоского, также ушла в район Воронежа и вошла в состав 16 ибр (командование 2 ид включило эти автомашины в общие потери дивизии, отметив в примечании, что они «перешли Воронежскому фронту». Правда, неясно, сколько из этих автомашин действительно смогли добраться до Дона и Воронежа по частично перехваченным противником путям отступления при недостатке бензина, которого, согласно документам, в некоторых машинах уже совсем не было к исходу 4 июля. Не вполне ясна и судьба военнослужащих из группы капитана Нечаева. Об этом, судя по всему, командование 2 ид не имело точных данных). Туда же ушли 11 автомашин с 31 военнослужащим из отдельной роты связи.

Общие потери дивизии в людях за этот период составили: 97 человек убито и ранено (2 старших и 4 средних командира, 91 мнс и рядовых), 333 пропало без вести (7 старших и 4 средних командира, 322 мнс и рядовых), всего 430 человек[305]. Таким образом, потери 2 ид во время прорыва из окружения превысили ее потери в ходе боев за Касторное[306]. 3 ибр, по информации начальника штаба 5 ТА, к 11 июля имела 14 орудий калибра 76 мм и 8 «сорокапяток», при «почти полном отсутствии средств тяги»[307].

Находившийся в ходе боев с частями 2 ид офицер Генерального штаба Красной армии майор Лузанов в своем докладе прямо высказался как о причинах высоких потерь дивизии, так и о том, как проявило себя командование некоторых ее частей: «За период боев со 2 по 5.7.42 г. 2 ид имеет большие потери как в личном составе, так и в матчасти и автотранспорте. Штаба дивизии нет. Налицо имеется: начальник штаба, помощник начальника разведывательного отделения, начальник связи и помощник начальника. Военный комиссар штаба ранен. Утеряна машина с документами вследствие того, что с нею не следовал ответственный за нее командир штаба, при перемене КП 3.7.42 г. пропала. Есть предположение, что она следовала с авторотой подвоза, так как утром 3.7.42 г. направлялась туда для заправки. Пропали без вести дивизионный инженер, начальник химической службы, начальник артиллерийского снабжения. Со станции Набережное не было вывезено более… (неразборчиво) вагонов с боеприпасами. Потеряны полностью отдельная рота связи и отдельная авторота подвоза.

Командование 3 ист. бр. — командир подполковник Р. и военный комиссар старший батальонный комиссар Г. во время боя 5.7.42 г. предоставили части самим себе и не руководили ими. Штаб также был оторван от бригады. Со стороны командования бригады была проявлена трусость. Командир и военный комиссар, начальник политотдела и начальник особого отдела бригады к исходу 5.7.42 г., находясь с артполком, сбежали. Начальник штаба бригады майор М. был парализован и в ночь на 4.7.42 г. эвакуирован в госпиталь. […] 4 истр. бр. штаб полностью выбыл из строя. Начальник штаба майор Д. и военный комиссар штаба батальонный комиссар П. проявили трусость и сбежали. Замначальника штаба и помначштаба и писарь убиты. Один ПНШ и завделопроизводством пропали без вести. Также проявили трусость и сбежали командир инженерно-минного батальона майор А. и военный комиссар этого же батальона старший политрук А.

Руководство со стороны штаба дивизии бригадами было плохое. Штаб дивизии не был сработан и сплочен, начальник штаба недостаточно руководил работниками штаба. Связь между штабом дивизии и бригадами часто отсутствовала вследствие недостатка средств связи, а также из-за боязни использовать радиосвязь (3 истр. бр. — боязнь пеленгации).

Тактически на касторненском направлении дивизия использована правильно. Но пехота, понесшая потери и находившаяся длительное время под воздействием авиации противника, отходила и подставила таким образом части дивизии не только под удар танков, но и пехоты противника. Дивизия же противопехотными средствами борьбы почти не располагала.[…] Ампулометные подразделения в боях себя не оправдали и их можно исключить из штата. Большие потери в личном составе, матчасти и транспорте являются следствием слабого руководства комсоставом всех степеней своими подчиненными, а также технического состояния автотранспорта»[308].

Остатки 111 сбр после боев под Касторным стали большей частью выходить в сторону Воронежа. В 3 часа ночи 5 июля на дороге Курбатово — Землянск бригада столкнулась с колонной немецких танков. Как написано в отчете штаба 40 А, «огнем из пулеметов и танков колонна бригады была рассеяна и отдельными группами продолжала отход на восточный берег реки Дон»[309].

Подавляющая часть тяжелого вооружения и транспорта бригады была утрачена. Только после сбора вышедших за Дон отдельных групп и, по сути, нового комплектования вооружением и личным составом 111 сбр вступила в бой уже под Воронежем. На 7 июля, согласно данным штаба 40 А, на восточном берегу Дона из 111 и 119 сбр было собрано 400 человек без какого-либо тяжелого вооружения[310]. К 13 июля в бригаде насчитывалось 1254 человека при наличии всего 374 винтовок и карабинов, 11 станковых и ручных пулеметов и 29 ППШ и ППД[311].

А каким же было положение в 284 сд после всех усилий по розыску и сбору подразделений? Согласно отчету штаба 40 А, на восточном берегу Дона 7 июля было собрано 780 человек из 284 сд с двумя орудиями и двумя минометами[312]. Больше о собранных за Доном военнослужащих 284 сд в отчете 40 А нет никаких упоминаний. 19 июля 1942 года, характеризуя состояние дивизии, комиссар 284 сд доносил:

«Довожу до вашего сведения, что плохая обеспеченность 284 сд. транспортом, конским составом, винтовками, пулеметами ставят ее в обстановке ведения боевых операций в крайне тяжелое состояние, особенно в отношении снабжения продовольствием. О плохой обеспеченности дивизии транспортом и отдельными видами вооружений свидетельствуют следующие данные.

В дивизии военнослужащих 3172 человека, к ним прибыло пополнение в составе 1312 человек, ожидается еще 2000 человек пополнения, а в дивизии имеется винтовок всего 1921, автоматических винтовок 98, ППШ 202.

Автомашин в дивизии 21, а по штату требуется 114. Станковых пулеметов всего 7, а по штату нужно 108.

Ручных пулеметов 47, а по штату должно быть 350.

ПТР 36, а надо 277»[313].

То есть даже спустя 10 с лишним дней после выхода из окружения (срока, достаточного, чтобы штабные могли объездить в поисках пропавшего личного состава всю прифронтовую полосу от Ливен до Воронежа) в полностью укомплектованной до боев дивизии было со всеми тылами чуть больше 3 тысяч человек, из которых далеко не все имели оружие.

Рассказы о боях из далекого 1942-го…

Летом и осенью 1942 года в период восстановления и пополнения 284 сд после боев на Брянском фронте командование дивизии инициировало работу по составлению сборника рассказов фронтовиков о прошедших сражениях. Его главной целью было подготовить необходимые материалы для задуманной уже тогда книги о боевом пути 284 сд в Великой Отечественной войне. Большую часть этого сборника составили именно статьи, посвященные боям под Касторным, поэтому для нашего исследования они представляют несомненный интерес.

Оговорюсь сразу: достоверным историческим источником их можно назвать лишь с большой натяжкой — слишком много в них субъективизма, искажений и преувеличений. Да это и немудрено: авторы сборника писали свои статьи в один из самых тяжелых периодов войны, когда враг рвался к Волге, вторгся на Кавказ и когда судьба страны, казалось, уже висела на волоске. Стоит ли удивляться, что в той обстановке писавшие думали не о точности и объективности своих оценок и правдивости изложения, а о том, как поднять настроение своих однополчан (большая часть из которых, кстати, была из пришедшего совсем недавно необстрелянного пополнения), укрепить их боевой дух и вселить в них уверенность в победе.

Очевидная пропагандистская направленность сборника определила и неотъемлемые составляющие его статей: с одной стороны — прославление (и приукрашивание…) боевых дел дивизии и героизация ее личного состава, с другой — штампы агитпропа, карикатурная демонизация и оглупление врага, непомерное завышение его потерь. Понятно, что в смысле достоверности приведенных данных относиться к рассказам надо критически.

Вместе с тем нельзя не отметить и большого положительного значения собранных материалов. Прежде всего они позволяют нам сегодня лучше понять, как воспринимали сражения 1942 года их участники, и увидеть происходящее их глазами. К тому же записанные тогда рассказы сохранили такие подробности и детали боев, которые не были отражены в оперативных сводках и боевых донесениях дивизии. Но главное — они донесли до нас имена тех героических бойцов, командиров и политработников 284 сд[314], о ком мы могли бы и не узнать, не будь этих воспоминаний.

Конечно, с литературной точки зрения многие написанные тогда статьи, мягко говоря, оставляют желать лучшего, о чем, кстати, говорят правки в тексте, сделанные, судя по всему, кем-то из образованных политработников дивизии еще в 1942 году. Исправлявший по возможности сглаживал «угловатые» предложения, приводил в порядок «блуждавшие» фразы и исправлял косноязычие авторов, которым, надо думать, очень непросто давался сей литературный труд. Неудивительно: большинству из них сподручнее было воевать, а не писать об этом статьи. Но литературные недостатки рассказов с лихвой компенсируются их содержанием, которое красноречиво говорит о том, что писали их не заезжие корреспонденты, а самые непосредственные участники боев, а это дорогого стоит.

Привести здесь статьи из сборника стоит еще и потому, что запланированная в 1942 году книга о боевом пути 284 сд, увы, так и не вышла. Долгие десятилетия собранные тогда материалы оставались неизвестными широкой публике и практически невостребованными исследователями. И я рад, что на страницах этой книги те давние рассказы участников боев под Касторным наконец-то найдут своих читателей, пусть и 70 с лишним лет спустя…[315]

Дневник

[…] 27.6.1942 г. Наш 1047 сп оборонял Касторное. Противник сосредоточил большие силы танков и мотопехоты, занял ст. Валуйки и продвигался на Касторное. Появилась неприятельская авиация, наши славные соколы-летчики отбили налет стервятников.

28.6.42 г. С утра хожу по переднему краю нашей обороны, беседую с бойцами. Нужно было объяснить всю опасность положения, подготовить бойцов для ожесточенной кровопролитной схватки с противником, чтобы дать сокрушительный удар обнаглевшему врагу. Все было подготовлено, все были на своих местах. Бойцы с нетерпением ждали боя. В каждом взводе были выпущены боевые листки. Агитаторы ежечасно напоминали бойцам: «Готовы ли они к бою» и пр. Проведены утром комсомольские собрания. Собрания проходили делегатские, так как авиация неприятеля участила налеты, вопрос стоял — остановить врага, дать ему удар. Ни шагу назад — вот что было записано в резолюциях комсомольских собраний.

Прорвавшись через заградительный огонь наших зениток, один стервятник сбросил весь груз бомб на жел. дор. близ вокзала, повреждений нет, жертв тоже. Поступило приказание от командира полка майора Метелева — бить по стервятникам ружейно-пулеметным огнем, не жалеть патронов по врагу. Пулеметчики сделали приспособление для ведения огня по воздушным целям. Пулеметчик Малевский свой ручной пулемет приспособил очень удобно.

В землю вбил деревянный кол, а на конец кола привязал веревку, к которой прикрепил пулемет, и такое примитивное устройство дало возможность вести огонь в любом направлении. Его труды не пропали даром. Я сидел с Малевским в окопе, 7 «Юнкерсов-88» низко летели над Касторной, Малевский быстро взял прицел, дал длинную очередь. Вдруг один стервятник изменил направление полета, стал медленно терять высоту, черная полоса дыма потянулась за хвостом. Потом стервятник камнем упал на землю.

— Молодец, Малевский, — говорили бойцы, пожимая ему руку, — как ловко ты его кокнул. Мы долго сидели и наблюдали как горит стервятник.

1.7.42 г. 1043 и 1045 полки нашей дивизии вступили в бой. Через наши окопы проходили раненые. К вечеру 1 батальон тоже вступил в бой. Противник щупал слабые места в обороне. Вражеские танки в количестве около 50 танков сосредоточились на правом фланге третьего батальона, они сначала шли развернутым фронтом с промежутками 20–30 метров. Взобравшись на высокий берег реки Олым, они остановили свое продвижение. Ублюдки хотели подействовать на нервы наших бойцов, хотели запугать, выставив напоказ свои танки. Бойцы спокойно наблюдали за маневром врага, не было даже признаков паники.

Командир батальона Никитеев безотрывно наблюдал со своего НП и тут же отдавал приказания по телефону. Все подготовлено для отражения танков. Я и комиссар батальона политрук Кузнецов пошли в окопы к бойцам. Вражеская авиация беспрерывно бомбила окопы, но безрезультатно — за весь день от авиабомб противника не погибло ни одного человека.

2.7.42 г. Противник с самого утра ведет огонь из артиллерии и минометов. Вражеские танки ночью были переброшены в рощу близ сахарного завода. Около 400 танков сосредоточились для атаки. Нужно было взорвать мост через реку Олым. Комбат Никитеев вызвал командира минометной роты Матвеева. Низко пригибаясь к земле, Матвеев следовал на КП. Никитеев еще издали отдал приказание: «Попробуй минами…» и минометчики с 6 выстрела подорвали мост. (В другой статье было написано, что мост был уничтожен «с первого же выстрела»[316]. — И. С.) Большой немецкий грузовик, нагруженный мотопехотой, грузно повалился в воду. Фрицы как горох рассыпались в разные стороны. Командир минометного расчета младший сержант Котов радостно улыбался, видя, как от его мин фашисты мечутся как угорелые. До того, как был взорван мост, 2 фашистские машины с автоматчиками успели переправиться. Развернутым строем они пошли в атаку, непрерывно строча из автоматов, создавая сильный шум. Ураганным огнем встретили бойцы непрошенных гостей. Обнаглевшие и пьяные как свиньи, лезли они, не обращая внимания на раненых. Через 30 минут большая часть была перебита, а остальные убежали.

Командир роты Чупров проверил состояние роты, оказалось, что только один боец был ранен. Я подполз к окопу, в котором был комсорг роты Пушкарев, спрашиваю как дела…

— Отлично, — отвечает он, — фрицы драпа задали. Палят в белый свет без всякого толку, с такими воевать можно. На опыте этого небольшого боя бойцы убедились, что огонь, который ведут автоматчики при наступлении, неприцельный, и бояться его не приходится.

К полудню немцы начали готовить новую атаку. Около роты солдат форсировали реку Олым, босые, а некоторые в одних кальсонах, мокрые и пьяные поползли в атаку. В течение дня были отбиты 3 атаки. К нашему удивлению было только 2 человека раненых с нашей стороны.

3.7. 42 г. Под прикрытием наступающей пехоты немцы наладили переправу для танков. К вечеру переправилось 18 танков.

На большой скорости они шли на Касторное. На танках сидели автоматчики и беспорядочно палили куда попало — для шуму. Бойцы напряженно сидели в окопах. Младший лейтенант Козлов подал команду: «Отрезать пехоту от танков». В его руках застрочил ППШ. С первого танка автоматчиков как ветром сдуло. Раздались выстрелы и ПТР. Вдруг один танк мгновенно остановился, языки красного пламени лизали его панцерные бока. Танкисты как крысы выпрыгнули из горящего танка и скрылись во ржи. Смелый и неутомимый мл. л-нт Козлов подбадривал бойцов: «Смелей, товарищи, дадим сволочам». На большой скорости танки прошли по окопам и пошли дальше. Пехота была отрезана от танков и уничтожена. Прорвавшиеся танки метались в огненном кольце, бойцы роты ПТР и батареи АП расправлялись с ними, уничтожая один за одним. Перевязав раненых, бойцы делились впечатлениями. Младший лейтенант Козлов, стирая пыль с ППШ, говорил: «Почесали немного кулаки, дали жару вшивикам. Они думали, что сибиряки струсят. Нет, никогда».

— Правильно, товарищи. Сибиряки никогда не отступают, — ответил комсорг Пушкарев.

Трудовой день кончился. Бойцы готовились отбивать очередную атаку[317].

Младший политрук А. Яблоков

Бой под Прокуровой

Это было 29 июня 1942 года (в тексте ошибочно написано 29 июля. — И. С.). Стояла погода солнечная, ни одного облака на небе. В этот день было приказано выйти на выс. 110, 1[318] и вести разведку впереди полка 1045. Одев бойцов 5 человек и нас 3 младших командира в маскиров. халаты, вышли в этот район. Когда вошли, видим, немецкие машины движутся двумя путями: одним с Васильевки на дер. Набережная и другим на дер. Прокурово. Я принял решение идти с фланга и бить в упор в разгружавшихся немцев у дер. Прокурово. В этой дер. стоял один дивизион артиллерийского 19 гвардейского полка, и немцы налетели так стремительно, что они не успели отойти на новые огневые позиции и все время вели огонь в упор.

Я со своей группой врезался в группу немцев и начал опорожнять свои диски с автоматов. В этом бою мы были так близко, что немцы не знали куда вести огонь. Мы их расстреливали с 50 метров, но немцев было превосходство в 100–150 раз, нежели нас. Когда набили их человек до 200–250, я скомандовал отходить, но только вышли на южную окраину ржи, наши 1045 полк 9 рота ошибочно открыла огонь по нас из всего оружия. Но немцы преследуют нас. Мы ползем и изредка только отстреливаемся назад. Но вот дома деревни Прокурово, еще один бросок и мы в доме. Заходим, ведем огонь по немцам. Они активно наступают, переходим на южную окраину деревни Прокурово и вливаемся в состав 1045 полка. Немцы стали применять коварный метод: выгоняют гражданское население в двери и заставляют говорить, где наши части. У нас замешательство: приказываю стрелять, бойцы мне отвечают, что там женщины. Смотрю на один дом: выходит женщина — нет, не стреляют, она заходит — начинается стрельба. Я приказываю несмотря ни на что вести огонь и сам снял эту женщину и дал очередь по окнам и двери. Эта точка замолчала навсегда. (О таких подробностях в книгах советского времени широкому кругу читателей не рассказывали… — И. С.)

Даю приказ на открытие огня кто бы ни появился (а если бы появились дети? — И. С.). Патроны на исходе, один красноармеец убит, два ранены. Приказываю под прикрытием пулемета 3 пул.

роты <10> 45 сп отходить на 3-ю Успенскую и выносить раненых и убитого. Стали отходить. Немец увидел и стал вести минометный огонь по нас. Я дополз до пулемета нашего и говорю: «Давай, веди огонь, чтобы можно было отойти разведке». Стали еще сильнее работать пулеметы и стали прямо во весь рост выносить раненых, и вот бугорок, скрылся за него. Перевязали по второму разу раненых, закурили, пошли на 3-ю Успенскую. Подходим к деревне, слышим — наши орудия ведут огонь. Думаю, хорошо, отошли.

Подхожу, старший лейтенант спрашивает: «Кто это были 8 человек в халатах?» Я говорю — разведка <10>47 сп, командир — старший сержант Бунчужный. Старший лейтенант прижал меня как родного брата и поцеловал, притом прибавил: «Благодаря вас мы отошли, потеряли только один трактор и 2 орудия». И усталые бойцы стали бодрые и веселые, и еще 100–200 метров и мы у своих[319].

Разведчик 1047 сп А. Бунчужный

Артиллеристы

Действия 76-мм батареи 1047 сп 284 сд. Командир батареи лейтенант Григорьев Юрий Павлович, комиссар батареи политрук Гурягин Павел Иванович. […]

Тов. Григорьев по приказанию командования полка, оставляя огневую позицию, попал на минное поле, где проявил свое умение и смелость, пошел в этот район, обнаружил их, умело вывел их без всяких потерь. Тов. Григорьев умело управлял всем боем и справился со своими поставленными задачами перед ним. Военком батареи политрук Гурягин П. И. при вступлении в бой собрал весь личный состав, провел беседу, передавая свой боевой опыт прошедших боев. Он рассказал некоторые эпизоды и дал навык бойцам как действовать при обороне и наступлении.

Тов. комиссар весь период боя был вместе с личным составом батареи на огневой позиции, сам наблюдал за огневыми точками противника и разъяснял командиру орудия, чтобы <они> быстрее были подавлены. Расчеты поняли все задачи, поставленные военкомом батареи, с большой энергией и радостью открывали огонь по противнику, уничтожали огневые точки, чтобы была возможность наступать нашим подразделениям. […] Командиру орудия сержанту Осипенко Степану Игнатьевичу была поставлена задача открыть огонь в районе сахарного завода и отдельного леса. Тов. Осипенко уяснил эту задачу, открыл ураганный огонь, где было большое скопление немецкой пехоты и мехчастей. Немцы в панике разбежались с большими для них потерями. 2.7.42 г. командиру орудия Осипенко была поставлена задача открыть огонь по сахарному заводу, больнице и железному мосту, где немцы сконцентрировали много танков и автомашин для наступления. Тов. Осипенко открыл огонь в указанные районы, его орудием было уничтожено 4 танка и 10 автомашин с пехотой и грузами, а остальные разбежались в панике в разные стороны. Все командиры и красноармейцы честно и добросовестно защищали каждую пядь советской земли, уничтожая беспрерывно живую силу и технику противника, <чтобы> быстрее приходить к концу, к нашей победе[320]. Командир батареи лейтенант Ю. Григорьев

Бой под Касторной

[…] Между командирами рот и спецподразделений были заключены соц. договора на лучшее выполнение боевого приказа. Вся оборонная работа была закончена досрочно и тщательно замаскирована под цвет местности. Бойцы глубоко сидели в своих щелях, проверяли и изучали свое оружие, фронтовики делились своими боевыми опытами, шла работа по укреплению командно-наблюдательного пункта, больше 500 метров были отрыты ходы сообщений и тщательно замаскированы. КП и НП представляли из себя прочную защиту от минометного и артиллерийского огня, в то же время имели круговой обзор всей местности впереди лежащей от 2–5 км.

Оборона была закончена, которая представляла из себя мощный узел сопротивления, на котором все огневые точки связывались между собой, стыки между подразделениями простреливались. В очереди обороны лежали лощины, которые простреливались нашими минометами. Танко-проходимые места противника брались под огонь ПТР и 45-мм батареи.

Отдельные дома села Бунино были приспособлены для снайперов, обязанность которых была уничтожать командный состав противника. Два расчета ружей ПТР было установлено в домах и тщательно замаскировано. […]

Всю ночь бойцы и командно-политический состав готовился к встрече противника. С раннего утра, с восхода солнца, противник открыл беспорядочный минометный огонь. Сибиряки в этот день должны были принять удар основных сил противника, танки которого сосредотачивают численностью до 200 в саду южнее сах. завода. Комбат решил во время первых минометных разрывов на обороне нашего участка лично сам с начальником штаба батальона обойти передний край обороны. Присутствие внесло уверенность бойцам силы и свое грозное оружие, которым они вооружены.

Какое громадное значение имеет личное присутствие старших командиров в начале боя. Беседуя с командиром 8 роты лейтенантом Чапровым, который доложил обстановку, указав на основные подступы, откуда противник мог повести наступление на район 8 роты.

Командир батальона приказал командиру 8 минроты ст. л-нту Матвееву приготовить данные для обстрела моста, мост во что бы то ни стало нужно было взорвать. Часть танков двигалась к этому мосту. С первого же выстрела из миномета мост был разбит, основная задача минометного расчета была выполнена. Движение противника было приостановлено на несколько часов, наши огневые точки заработали, уничтожая живую силу противника, который, несмотря на большие потери <от> нашего минометного огня, стремился восстановить мост.

Противник в течение 4 часов предпринял 4 атаки на оборону 8 роты на село Бунино, но все 4 атаки были отражены с большими потерями для противника. Противнику удалось восстановить мост, но от основного наступления на 8 роту противник отказался, свои танки и мотопехоту стал направлять на отд. Олымского сах. завода, обходя наш район обороны слева. […] Упорным сопротивлением нашей 9 роты противник был задержан. Пододвинув запасные силы, противник утром повел психические атаки на 9 роту. Комиссар батальона политрук Кузнецов, секретарь ВЛКСМ политрук Яблоков для поднятия духа 9 роты пошли в расположение 9 роты. Присутствие политрука Кузнецова и мл. политрука Яблокова воодушевило бойцов 9 и 8 рот. […] Командир батальона, не отходя от трубки телефона, со своего КП руководил боевыми действиями своих подразделений. С утра до позднего вечера противник, бросая свои наземные силы, которые не имели успеха, несмотря на поддержку крупных соединений авиационных сил, несколько тысяч бомб было сброшено на район обороны 3 батальона, который оказывал упорное сопротивление противнику, несмотря на его численное превосходство людского состава и техники.

Бойцы хладнокровно и мужественно, находясь в щелях своих окопов, отражали атаки противника. Все расчеты прижать нас к земле, атаковать наши позиции провалились. На подразделение мл. л-та Козлова уже наседали фашисты. Командир батальона выдвинулся на левый фланг, ознакомился с положением. «Вот здесь пойдут танки», — указал он на дорогу и помог мл. л-нту Козлову усилить участок огневыми средствами.

На другом участке гитлеровские бандиты зажгли строение и под прикрытием дыма ринулись снова в атаку. Метким огнем бойцы подразделения л-нта Чапрова отразили яростную атаку противника.

На левом участке танки и пехота начали вклиниваться в нашу оборону. Некоторые робели:

— Как быть? Не отойти ли, — спрашивали они.

— Умрем, но с места не сойдем, — приказал командир батальона. Стемнелось. Танки уже ворвались в оборону, но командир и бойцы стойко отражали атаку, всюду чувствовалась высокая дисциплинированность.

— Смелее сражайтесь, товарищи, держитесь как севастопольцы, — вдохновлял командир батальона. Но никто не отходил от своего оружия, не прекращал борьбы…[321]

Начальник штаба 3-го батальона

старший лейтенант Калинин

Боевой опыт Отечественной войны

[…] Фашистское зверье с целью поработить наш народ применяют самые звериные методы войны, грабят, разоряют, жгут, насилуют, истребляют детей. Чтобы избавить наш народ от такого мракобесия желтой фашистской чумы, нужно истребить всех фашистов и пособников, ворвавшихся в нашу страну. Наша Красная Армия многому научилась из опытов войны, она закалилась в боях с фашистской грабьармией. Чтобы окончательно разгромить фашизм, нужны общие усилия демократических, свободолюбивых стран. Врага нужно уничтожить во что бы то ни стало, для этого нужно упорство, стойкость, хорошая организация обороны, лучшее управление подразделениями […].

В боях под Касторной мы убедились, что, заняв неприступную оборону, глубоко зарывшись в землю, имея хорошую связь — никакие силы противника не страшны. К примеру, я приведу рассказ 2-го номера пулеметчика-станкиста Коротких Михаила Тимофеевича.

«[…] Фашисты повторяли атаку за атакой с танками и самолетами, но ничто нас не могло сломить, мы уверены были в своей силе, и был дан приказ удержать Касторное во что бы то ни стало. Наши соседи не выдержали, пропустили слева нас танки и автоматчиков. Наше подразделение оказалось в кольце врага. Противник наседал, пьяные с засученными рукавами автоматчики противника двинулись на нас. Понемногу стали отходить бойцы из нашей роты. Я остался с „Максимкой“ последним, не спешил, да и спешить было некуда, кольцо было сомкнуто, но я решил не оставлять пулемет врагу, хотя очень трудно было тащить его. Фашисты настигали нас, разделяло 200 метров расстояние. Я развернул „Максимку“ и дал длинную очередь, потому что я уверен в своем друге, что он не подведет. Фашистский сброд растерялся, но еще шли на нас. Я заложил вторую ленту и дал длинную очередь по остаткам зверей, они заметались и как вороны разметались, усеяв поле трупами, их было больше роты, а ушли единицы. Я сохранил пулемет, дал возможность отойти подразделению. За это меня представили к правительственной награде».

Этот пример говорит о стойкости, мужестве, готовности самопожертвования ради своей Родины, ради своего народа. Если бы все наши части так стойко держали оборону, как наши части нашего соединения, то противник нигде не мог бы прорваться на нашу территорию. Использовав опыт Отечественной войны, нужно так обучить войско, чтобы перехитрить врага, пересилить его, разгромить и выбросить за пределы земель свободолюбивых народов. Враг будет разбит — победа будет за нами[322].

Заключение

Первая попытка анализа боев за Касторное была сделана уже вскоре после их завершения, когда в отведенной на доукомплектование в Красноуфимск 284 сд состоялась конференция по обобщению опыта боев. Главным докладчиком на конференции был сам комдив Батюк, выступление которого стенографировалось работниками штаба и потому сохранилось для истории.

Как же оценивало итоги боев командование дивизии (в первую очередь — сам Батюк) и какие выводы были сделаны из проведенной операции? В общем и целом доклад на дивизионной конференции был полон оптимизма и победных реляций: матерый враг был бит, дивизия в первом своем сражении показала себя с самой лучшей стороны. Нет сомнений, что на столь высокую оценку боевой работы 284 сд оказала влияние похвала, так сказать, на самом высшем уровне. 6 июля в сводке Совинформбюро сообщалось: «В ожесточенных боях западнее Воронежа наша часть под командованием т. Батюка в бою за селение К. гранатами, бутылками с зажигательной смесью, огнем артиллерии, противотанковых ружей и минометов за 4 дня боев вывела из строя свыше ста немецких танков и уничтожила до восьмисот гитлеровцев»[323].

Остается только предполагать, из каких источников в Совинформбюро взяли эти цифры и по чьей инициативе было составлено сообщение, поскольку приведенные цифры не соответствовали ни действительности, ни подсчетам командования 284 сд. В дивизии потери врага считали гораздо большими, чем в «скромном» упоминании Совинформбюро. Так, в докладе военсовету Брянского фронта Батюк написал, что за время боев вверенная ему дивизия уничтожила «больше 3 тысяч пехоты», сбила 15 самолетов и «уничтожила, подбила и сожгла 152 танка»[324]. Эти же цифры вскоре повторил (переписал) и начальник политотдела 284 сд Ткаченко[325].

После этого «152 уничтоженных, подбитых и сожженных вражеских танка» пошли в самостоятельное историческое «плавание» и, в конце концов стали затвердевшим легендарным «фактом». Число же уничтоженной у врага пехоты, например в книге В. Яцкевича, выросло еще больше и достигло «свыше 8 тысяч» только убитых немецких солдат и офицеров![326] Свои потери командование 284 сд оценило в 25 подбитых и уничтоженных орудий и до 3 тысяч «выведенной из строя пехоты»[327]. Соотношение потерь по докладам было явно в пользу молодой сибирской дивизии. Действительно, получалось, что в бою с немецкой танковой дивизией (в 300 танков, по словам Батюка!) за каждое потерянное дивизией орудие враг заплатил 6 танками, да и пехоты потерял больше, чем полки 284 сд. С учетом же 15 сбитых вражеских самолетов дивизия явно вышла победителем из своего первого настоящего сражения! Так выходило из докладов.

А теперь попробуем разобраться в действительных потерях сторон в боях за Касторное.

Общие потери немецкой 9 тд в период боев за Касторное с 1 по 3 июля 1942 года составили: 56 человек убитыми, 288 ранеными и 2 пропавшими без вести. Итого: 344 человека (двое офицеров остались в строю)[328]. При этом далеко не все из общего числа в 344 человека вышли из строя в результате боев с 284 сд.

В течение 1–3 июля 9 тд также вела бои со 111 и 119 сбр, 14 тбр, 3 и 4 ибр, 169 зсп, 19 гв. ап, 525 ап, отдельным гвардейским мин-дивизионом «катюш», а также подвергалась неоднократным налетам советской авиации. Какую же часть немецких потерь следует в таком случае отнести на счет 284 сд?

Учитывая, что в боях за Касторное 284 сд, несомненно, сыграла главную роль, можно предположить, что на счет дивизии следует отнести до 80 % понесенных 9 тд в эти три дня потерь. Получается около 270 вышедших из строя солдат и офицеров за три дня боев. Немецкая 377 пд в бою северо-западнее Касторного, где помимо 284 сд занимали оборону 525 ап и 4 ибр, предположительно потеряла около 300 человек[329]. В 11 тд в результате прорыва касторненской группы войск могло выйти из строя, исходя из статистики дивизионных потерь и зависимости их от интенсивности боевых действий, около 20–40 человек. Эти подсчеты дают основание предполагать, что потери противника в боях с касторненской группой советских войск, где самой многочисленной была 284 сд, приблизительно составили около 600 человек.

Сравним их с числом в 3 тысячи бойцов, командиров и политработников, потерянных дивизией, согласно словам Батюка. Получается удручающее соотношение, по которому на одного выведенного из строя вражеского военнослужащего дивизия теряла около пяти своих.

Если же учесть, что по завершении боев и десятидневных поисков пропавшего личного состава 284 сд число ее военнослужащих так и не превысило 3200 человек, то можно обоснованно предположить, что потери дивизии после выхода из окружения были значительно больше названных Батюком «до 3000 пехоты» и составили не менее 5–6 тысяч человек, из которых какая-то часть оказалась в плену. Но о пропавших без вести, тем более о пленных комдив не написал ни слова.

Крайне неблагоприятное соотношение людских потерь между нашими и вражескими частями станет еще более очевидным, если мы начнем сравнивать общие потери сторон с учетом всех частей касторненской группы. Однако говорить о каких-либо точных цифрах здесь не приходится: урон, понесенный противником, зафиксирован в его документах довольно подробно, а данные о потерях наших войск практически полностью отсутствуют, и судить о них можно лишь по итоговой численности частей после боев. Стоит обратить внимание и на то, что, характеризуя боевой состав 284 сд на 19 июля 1942 года, начальник политотдела дивизии подробно перечисляет имеющееся в дивизии вооружение вплоть до винтовок, но ничего не говорит об артиллерийских орудиях и минометах. Куда же пропали они?

В отчете штаба артиллерии Брянского фронта были приведены общие потери касторненской группы войск в артиллерийских орудиях с 1 по 5 июля: 45-мм — 15, 76-мм ПА — 10, 76-мм ДА — 13, 122-мм — 21, 152-мм — 7, всего — 66 орудий[330].

Теперь о потерях в танках. В штабе артиллерии Брянского фронта посчитали, что за период с 1 по 5 июля артиллерией 284 сд с приданными частями было уничтожено 205 танков — то есть намного больше, чем было в немецкой 9 тд изначально[331]. 6 июля при выходе из окружения, как полагали в штабе, артиллерией дивизии было уничтожено еще 7 танков, а силами 2 ид — и того больше: 52 танка и 8 авто с пехотой[332]. (По данным 2 ид — 55 вражеских танков и 43 автомашины[333].) Вместе с заявленным 119 сбр и другими частями количеством уничтоженных танков получалась просто гигантская цифра!

А как было на самом деле? Самое интенсивное участие в боевых действиях под Касторным танки противника принимали в первый их день — 1 июля. Не случайно в документе 9 тд именно в эту дату упоминается о 16 вышедших из строя боевых машинах. 2 июля подобного упоминания нет, что косвенно говорит, по крайней мере, о меньших потерях в танках на следующий день.

3 июля танковый полк 9 тд из-за задержки с поисками пригодной переправы и работами по усилению моста вступил в бой только вечером. Никаких упоминаний о потерях танков в тот день также нет. Однако предположим, что они все-таки были. Но какие? Ответить на этот вопрос можно, анализируя данные о состоянии боеготовых танков 9 тд по дням и их потерях[334].

Из этой статистики следует, что даже к исходу 11 июля 1942 года безвозвратные потери 9 тд с начала боевых действий составили: 2 Pz.Kpfw.II, 16 Pz.Kpfw.III, 7 Pz.Kpfw.IV, то есть 25 танков всего, из которых 4 были потеряны 29 июня. Следовательно, на все остальные дни боевых действий приходится 21 потерянный безвозвратно танк. 3 и 5 июля интенсивность боев танкового полка дивизии была меньше, 11 июля полк вообще не воевал, поэтому предположим, что в эти три дня потерь бронетехники не было. Что же остается? Остаются 11 дней боевых действий, за которые полк потерял 21 танк безвозвратно, то есть в среднем 2 машины в день. При этом пиковыми днями боев для полка (помимо уже учтенного 29 июня) были 28, 30 июня, 1, 6 и 9 июля. Исходя из этих данных, можно предположить, что общие потери 9 тд за 1–3 июля 1942 года находились в пределах 20–25 вышедших из строя машин, из них 4–5 — безвозвратно.

При этом, согласно имеющимся документам, не только 284 сд, но и другие части касторненской группы доносили наверх о большом количестве якобы уничтоженной немецкой бронетехники. Например, штаб 119 сбр сообщал, что с 28 июня по 6 июля бригадой «уничтожено и повреждено 130 танков, из них до 60 сгорело»[335]. По данным 2 ид, 3 и 4 ибр за период 1–3 июля 1942 года уничтожили в боях 19 танков[336]. Командование 111 сбр и 14 тбр, надо думать, также доносило об уничтоженных немецких «панцерах». Так что отнюдь не все потерянные безвозвратно или временно вышедшие из строя танки противника следует относить на счет 284 сд.

Из анализа данных о потерях сторон хорошо видно, что потери немцев командованием наших частей многократно завышались и разительно отличались от реальных. Почему это происходило? Откуда появлялись в сводках и донесениях совершенно нереальные цифры причиненного врагу урона?

Конечно, точно знать понесенные противником потери было в тех условиях невозможно для обеих сторон: не знали их действительных цифр и в пунктуальных штабах вермахта. Еще труднее было определить потери врага, если поле боя оставалось за ним и какой-либо их подсчет становился просто невозможным. В горячке же боя ведущим огонь артиллеристам и пехотинцам зачастую было крайне затруднительно видеть, тем более оценить результаты своей стрельбы. Дым и пыль от разрывов мешали наблюдению и существенно снижали видимость, а ответный огонь и постоянные бомбардировки с воздуха не давали возможности выяснять и перепроверить, насколько эффективной была стрельба на самом деле.

Ко всему этому добавлялся и важный морально-психологический фактор, когда ведущим тяжелый бой людям, своими глазами видящим гибель товарищей, страстно хотелось верить, что они тоже жестоко бьют противника и наносят ему еще больший урон! Думать иначе, тем более узнать, что потери немцев на самом деле гораздо меньше, пожалуй, было бы для большинства бойцов в тех условиях просто непереносимым.

Мысль о том, что немцы теряют в боях сотни «стальных чудовищ» и тысячи звероподобных ненавистных солдат, которые тупо лезут вперед на пулеметы, но ряд за рядом ложатся под красноармейскими пулями, помогала бойцам выстоять в тяжелейших боях, укрепляла веру в свои силы, поднимала боевой дух в подразделениях. Поэтому такое отношение к происходящему было для солдат на передовой вполне понятным и естественным. Более того, по-другому в то страшное время выстоять было бы вообще вряд ли возможно. Неудивительно, что с передовой командованию частей стекались данные об огромных потерях врага.

Но вот само командование, не ведущее непосредственно бой в траншеях и на огневых позициях и потому свободное от влияния вышеперечисленных факторов, — оно разве не должно было бы трезво, с холодной головой, без окопной горячности задуматься о степени достоверности поступающих донесений и оценить их критически? Неужели же более высокое начальство слепо верило тому, что доносили о гигантских потерях врага разгоряченные боем подчиненные? Судя по сводкам и донесениям наверх, выходит, что да, верило.

Большую роль в этом играла и пропаганда. Ежедневно в сводках Совинформбюро, газетных статьях, выступлениях агитаторов сообщались просто огромные цифры немецких потерь и описывались постоянные успехи неких N-ских частей Красной армии на N-ских же участках фронта. И если где-то какие-то наши части успешно били заклятого врага, то почему же не могли его так же успешно бить и под Касторным? Чем действующие здесь части Красной армии были хуже других? Ничем! Они также жестоко бьют врага! И установленная Совимформбюро «планка» становилась своеобразным образцом, на который вольно или невольно начинали равняться повсюду. Враг везде несет большие потери? Тогда не может быть, чтобы он не нес их и здесь! Враг обладает численным преимуществом, но труслив и малодушен, а части Красной армии бьют его и в меньшинстве, потому что воюют не числом, а умением!

Пожалуй, такое мнение было типичным для многих командиров того времени, а в нашем исследовании оно наиболее ярко проявилось именно в оценках прошедших боев командиром 284 сд Батюком. В них дивизия предстает как некое легендарное, не знающее поражений соединение, настоящая гроза врагу и пример для подражания соседям! В докладе на конференции по обобщению боевого опыта комдив даже заявил, что «о наших героических боях знает не только Ставка главного командования, но и тов. Сталин»[337].

По словам Батюка, 284 сд после смены ею танковых частей на фронте 5 ТА (18 июля 1942 года) заняла 12-км полосу обороны и на следующее утро повела наступление… 600 бойцами и «удачно продвинулась вперед»[338]. На самом же деле продвижение вперед было не чем иным, как выдвижением к полосе обороны противника по территории, оставленной отошедшими частями 5 ТА 12–13 июля 1942 года. Но со свойственной ему лихостью в интерпретации боевых действий и ярко выраженной склонностью подчеркивать заслуги своей дивизии (регулярно ругая при этом никудышных соседей) Батюк безапелляционно написал, что «противника побили хорошо»[339].

Увы, к действительности это заявление не имело никакого отношения. Но не допускающий и тени сомнения в своих словах комдив пошел дальше и, поднимая цену успеха своей дивизии еще выше, написал, что противник на участке наступления дивизии имел четыре батальона, а всего, по разведданным, — до двух полков (то есть более 4 тысяч человек в обороне с «мощными оборонительными пунктами» против 600 наступавших!), да еще врагу пришлось из-за наступления 284 сд подбрасывать к фронту подкрепления![340]

Опять досталось от Батюка уже и новым «слабакам-соседям». Говоря об успешном продвижении своей дивизии, он заявил, что «получилась неувязка с соседями», из которых правый остался в роще, а левый был и того хуже, поскольку «не посмел выходить» с занятого рубежа, в результате чего наступление дивизии было по приказу командования приостановлено. А иначе, «если бы оно было разрешено, противник был бы разбит и выброшен в район Сухая Верейка»[341]. На самом же деле потенциально «разбитый» противник наступления 284 сд, судя по документам, даже не заметил, ибо как был, так и остался на занимаемых позициях. Другое дело, что, не зная действительного начертания передовой, Батюк ошибочно считал, что она проходила гораздо ближе к району расположения дивизии.

Дальше — больше. Комдив говорит про переход к обороне и заявляет, что к тому времени в дивизии осталось 350 штыков, которые, выходит, заняли оборону все на том же многокилометровом фронте при поддержке 10 танков. А вот сосед — молодая необстрелянная дивизия (237 сд) — при атаке немецких танков отошел, не приняв боя. Опять пришлось 284 сд помогать соседу, в результате чего «было уничтожено 24 танка, 12 автомашин, 6 мотоциклов и два батальона пехоты» (надо думать, около 1200 человек?)[342]. При этом один только расчет 76-мм пушки в двухчасовом бою с 30 немецкими танками (!) вышел победителем и уничтожил аж 14 из них[343]! (В книге В. Яцкевича описано много таких легендарно-былинных эпизодов.)

Верил ли сам Батюк в то, что он говорил? Думается, что да, верил! Имеющиеся документы позволяют нам сказать, что прямолинейному комдиву 284 сд не были свойственны сомнения в правоте своих слов. Он демонстрировал завидную волю к победе и упорство, глубоко верил, что крепко бьет врага, и своей непоколебимой уверенностью внушал эту веру и подчиненным, что в труднейший период тяжелых боев и общего отступления было крайне важно для сохранения боевого духа и стойкости войск.

Подчиненные верили своему бравому комдиву, для них он был ярким примером закаленного боями, умудренного боевым опытом воина, волевого и решительного командира, не теряющего самообладания и присутствия духа в самой трудной обстановке и способного повести людей за собой. В воспоминаниях многих ветеранов дивизии Батюк предстает именно в таком героическом, сильном, неустрашимом образе. За таким командиром шли и на бой, и на смерть, и одно это говорит об исключительно высоком авторитете, которым командир дивизии пользовался у своих солдат. В их глазах он был тем самым легендарным героем, на которых держится Красная армия и которые в конце концов обязательно поведут ее на Берлин, как бы тяжело ни было сейчас.

Батюк самоотверженно сражался за Родину, не щадя себя, что, несмотря на критические замечания в его адрес, не уменьшает нашего безусловного уважения и безграничной признательности ему как защитнику родной земли, мужественно вставшему на пути сильного и опытного врага.

Вместе с тем естественное в таком случае чувство благодарности не должно повлиять на объективность и честность наших исторических оценок, особенно в отношении степени эффективности руководства войсками и ответственности за принятые решения и сделанные выводы. Ибо, в отличие от своих подчиненных, Батюк был не просто солдатом в общем понимании этого слова, а командиром, чьи приказания определяли ход боя не только его дивизии, но и приданных ему частей касторненской группы войск и от которого в конечном итоге зависели судьбы многих тысяч бойцов.

В этом смысле черно-белое восприятие событий, прямолинейность решений и безапелляционность выводов вкупе с отсутствием каких-либо сомнений относительно реальной эффективности своего командования и действий подчиненных частей начинали играть уже отрицательную роль, и чем крупнее был уровень командования, тем большим становился этот негативный фактор. К тому же бравые, но, мягко говоря, неточные доклады об особенных заслугах своей дивизии и огромных потерях врага вводили вышестоящее командование в заблуждение, затрудняли объективную оценку хода боевых действий и способствовали своеобразному «почиванию на лаврах», когда чувство «глубокого удовлетворения» начинало преобладать над необходимостью критического анализа якобы достигнутых успехов.

Стороннему, но внимательному наблюдателю действия, решения и стиль руководства командира 284 сд в проведенной операции показались бы далеко не такими однозначно правильными и продуманными, как это выходило из слов самого Батюка. В подробном докладе о том, что он наблюдал в 284 сд в ходе Касторненской операции, представитель политуправления Брянского фронта, говоря о причинах отхода, в частности, писал:

«В ходе боя в район дивизии подходили новые части 14 и 15 тб (Голицын, очевидно, имел в виду 14 тбр, в которой было два танковых батальона. — И. С.), 2 и 3 ибр (на самом деле — 3 и 4 ибр. — И. С.), 1244 противотанковый истребительный артполк, причем до этого был придан 19 гв. ап. Помимо этих частей на фланг дивизии подошли 111 и 119 сбр. Все эти части за исключением 111 и 119 сбр и одной истребительной бригады находились в оперативном подчинении командира 284 сд (согласно документам, обе вышеназванные бригады получили приказ на подчинение их командиру 284 сд. — И. С.), но в силу неопытности в руководстве такой громадной группой войск командир 284 сд не смог все эти части правильно использовать» (выделено мной. — И. С.)[344].

«Несработанность в работе между командиром и комиссаром дивизии с одной стороны и несработанность командира дивизии с начальником штаба дивизии с другой стороны и не только несработанность, но и недоверие со стороны командира дивизии начальнику штаба дивизии здорово отразилось на исходе боевых действий. Комиссар дивизии бригадный комиссар на протяжении всего периода боев отмалчивался, с командиром дивизии не советовался, а командир дивизии подполковник Батюк, в свою очередь, не разговаривал с комиссаром дивизии. Таким образом, командование дивизии руководило дивизией не согласованно» (если уж в руководстве дивизии не было согласия, то что тогда говорить об управлении группировкой в целом? В такой напряженной обстановке командованию 284 сд было явно не до организации управления всеми войсками под Касторным — оно и между собой общего языка не находило. — И. С.). Свой доклад батальонный комиссар Голицын завершил однозначным выводом: «Дальнейшая совместная работа командира 284 сд подполковника Батюк с комиссаром дивизии бригадным комиссаром тов. Зубковым не совместима»[345]. (Тем не менее из мемуаров В. Яцкевича следует, что мнение Голицына вышестоящее командование проигнорировало и комиссар Зубков продолжал служить с Батюком вплоть до февраля-марта 1943 года, когда был вынужден уйти из дивизии из-за открывшегося у него туберкулеза.)

Определенное представление о стиле руководства, прямолинейности характера и черно-белом, без оттенков, восприятии Батюком окружающих дает застенографированный отрывок из его выступления в Красноуфимске, касающийся отношения к местному населению.

«Нужно учесть еще следующее. Мы — народ мягкотелый, мы чересчур либеральничаем по отношению к своему населению, среди населения находятся как наши друзья, так и наши враги. Мы в этом вопросе не выполняем приказов правительства, в частности тов. Сталина, и часто не выселяем население, которое должно быть в интересах боя изолировано. На передовых позициях остаются не наши люди, советские люди считают нужным уходить, а остаются те, которые считают себя когда-либо, чем-либо обиженными советской властью.

Это люди, которые ждут чего-то другого, они наносят нам вред. Необходимо усилить классовую бдительность (как тут не вспомнить начальника штаба 284 сд, который одним своим соц. происхождением из враждебного класса вызвал к себе непреходящее, глубокое и нескрываемое недоверие пролетарского комдива. — И. С.). Очень характерным является случай, когда штаб дивизии был в Озерках, Красной Поляне и Малиновой Поляне и все время подвергался обстрелу артиллерией противника, а это не просто. Что же мы здесь наблюдали? Ежевечерне сигналы ракетами с нашей стороны, которые корректируют не только огонь артиллерии и авиации, но также нарушают порядок на фронте. Мы часто платились за свою мягкость. Много нами было задержано подлецов и шпионов, в виде женщин, детей, нищих, полковников и т. д.»[346].

Вот так вот: подлецы и шпионы в виде женщин, детей, нищих, полковников и т. д. — категория, в которую входят и все остальные встреченные на пути неизвестные. Стоит ли удивляться, что такое подозрительно-настороженное отношение Батюка ко всякого рода «шкурникам», малодушным и сомневающимся было хорошо известно его подчиненным и потому вряд ли способствовало высказыванию с их стороны каких-либо сомнений в правильности или объективности тех или иных его безапелляционных заявлений, которые зачастую не вполне соответствовали (или вовсе не соответствовали) действительности.

Завершая разговор о роли 284 сд в боях под Касторным и разных оценках ее успехов, надо сказать, что после окончания боев командование дивизии (очевидно, комиссар Зубков и начальник политотдела Ткаченко) посчитало достижения 284 сд столь значительными, что подало рапорт в штаб Брянского фронта с просьбой возбудить ходатайство о присвоении ей звания гвардейской. Однако начальник политуправления Брянского фронта, который, без сомнения, прочитал донесение батальонного комиссара Голицына и знал о том, что происходило в дивизии не только из бодрых докладов ее командования, но и из другого источника, корректно, но твердо отклонил поступившее ему предложение. В резолюции на запрос из 284 сд он написал:

«В прошедших боях 284 сд неплохо дралась и сделала много полезного. Отдельные ее бойцы, командиры и политработники дали образцы героизма и мужества. Но в целом дивизия еще не добилась такого успеха, который бы давал право возбуждать ходатайство перед наркомом обороны о присвоении ей гвардейского звания»[347].

Подводя итоги боевых действий 284 сд под Касторным, следует сказать, что для их честного и объективного анализа надо обязательно отделить зерна истины от плевел мифов и субъективизма, а сделать это весьма непросто, поскольку правда и вымысел здесь тесно переплетены. Если говорить коротко и сжато, то для лучшего понимания итогов и значения тех боев, пожалуй, следует задать ряд конкретных вопросов и честно ответить на них.

Устояла ли 284 сд под сильным ударом врага? Да, в целом устояла. Даже немецкое командование отметило особую стойкость дивизии. В кратком отчете об операции 4 ТА по прорыву к Воронежу было написано: «На Олыме костяк русской обороны составила особенно боеспособная 284 стрелковая дивизия при поддержке частей 3 и 4 истребительно-противотанковых бригад»[348].

Но нанесла ли при этом 284 сд огромные потери противнику, в чем было уверено советское командование? Нет, не нанесла. Реальные потери врага были во много раз меньше заявленных.

Задержала ли дивизия наступление немецкой 9 тд? Да, задержала на какое-то время, как, впрочем, задерживали ее до этого и другие наши части. Имело ли это значимое оперативное влияние на ход боевых действий на воронежском направлении в целом? Нет, не имело. Стойкая оборона Касторного никак не помогла потерявшей управление 40 А остановить врага западнее Дона.

Потеряли ли части касторненской группы войск Брянского фронта боеспособность в результате тех боев? Да, надолго потеряли. Утратили ли боеспособность немецкие 9 и 11 тд, а также 377 пд? Нет, не утратили. Они продолжали боевые действия, и вышестоящее немецкое командование по-прежнему могло использовать их для решения возникающих оперативных задач.

Положительное значение тех боев, пожалуй, состояло в приобретении драгоценного боевого опыта. Об этом высказывался и сам командир 284 сд на конференции в Красноуфимске. Здесь стоит привести цитаты из его выступления, которые еще раз дают наглядное представление о том, как Батюк воспринимал опыт прошедших боев, их итоги и значение. Надо отдать ему должное: наряду с чересчур бравыми и весьма субъективными оценками действий своей дивизии он видел и ее недостатки, не побоялся критиковать устаревшие, по его мнению, пункты существующих уставов, а в деле приобретения драгоценного боевого опыта считал не зазорным поучиться и у врага. Не все в его выводах соответствовало фактам, некоторые его высказывания можно назвать весьма тенденциозными, но не будем забывать о том, что в тех условиях Батюк сам многого не знал и знать не мог, чем во многом и была обусловлена такая тенденциозность. Его оценки — это оценки современника описанных им событий по горячим следам, а не через 70 лет после них, когда с высоты послезнания гораздо легче получить объективную картину минувшего. Поэтому эти оценки также представляют несомненный интерес для современных исследователей. Итак, выступая перед начсоставом 284 сд, в августе 1942 года, Батюк заявлял (сохранен стиль оригинала):

«Я хочу сразу подвести итоги Касторненской операции. Потери противника за три дня были: 15 самолетов сбито и сожжено нашей зенитной батареей. Часть экипажей сгорела, часть уничтожена, часть попала в плен[349]. По нашим подсчетам, уничтожено 152 танка, более 3000 пехоты. Кроме того, он потерял время выхода к Воронежу, то есть наши части сумели организовать новый оборонительный рубеж по восточному берегу Дона. (Совершенно очевидно, что здесь Батюк явно переоценил как потерянное противником время, так и заслуги своей дивизии в деле стабилизации фронта советских войск на Дону. — И. С.) Так что, рассматривая оборону, нужно рассматривать общие действия противника и ход действий наших частей на Воронежском фронте. Мы дали возможность организовать новый рубеж, который, по нашим данным, не был готов. Наши потери вы знаете, они значительно меньше, как по технике, так и по живой силе… Выводы по оборонительному бою.

1. Противник имел преимущество перед нами в технике, то есть в танках и в авиации и пехоте. Авиации мы не имели, не было ни одного самолета, танков не имели, за исключением несколько бездействующих. Хотя у нас и было много артиллерии, но она приходила к нам неподготовленной к бою, без огнеприпасов и нам помощи не оказала. Огнеприпасы отсутствовали по вине сложившейся обстановки. Зенитные наши батареи были выведены из боя и не имели огнеприпасов. Противник имел все преимущества.

2. Преимущество противника заключалось в том, что мы находились в обороне, а они наступали и могли свободно маневрировать, а мы были прикованы к своему объекту.

3. Техники у него много, но работает отвратительно плохо. Они нам не причинили больших ущербов, играли только на наших нервах. Это бой, бой на нервах, но нервы у нас оказались хорошими. Артиллерийский огонь противника не прицельный, больших поражений нам не причинял, танки действуют лучше. В материальной части мы потеряли 25 орудий всех систем. Следующий вывод делаю не только по нашим боям, а по ходу боев за весь период войны. Начиная с первого дня я участвовал в войне. Пехота его не упорная и не устойчивая, он действует успешно лишь только там, где имеются танки, где большая масса авиации, а в остальных случаях его пехота не устойчивая. Если показать им штык или русское ура, они бегут. Действует их пехота благодаря дисциплине, которая привита силой оружия, находящегося в руках офицеров, которые находятся сзади и подгоняют.

Вот таковы выводы по действию техники и живой силы противника. Тактическая сторона? Здесь кое-чему надо будет поучиться хотя и у врага. Ведут тщательную разведку боем, ищут и находят слабые места и на слабых местах концентрируют свои силы. Лобовых ударов избегают, находят стыки, фланги, слабые места и, только найдя их, наносят удар. Кроме того, их тактика — это тактика изматывания. Что значит изматывающая тактика?

Это стремление вклиниться в стык, отрезать какую-нибудь часть или подразделение, окружить и уничтожить. Эту тактику нам надо воспринять. Надо отдать справедливость, что у них хорошо налажена связь и управление. Нам не вредно поучиться. Вопрос связи, техники сигнализации ракетами поставлен у них лучше, управление у них лучшее. Хорошо еще у них то, что они умеют быстро закреплять захваченные рубежи. Я наблюдал как их люди копали и как их руки гребли до предела. Это нужно будет нам учитывать, принимать к сведению.

На второстепенных участках он закрепляется меньшим количеством живой силы, а где решает наносить удар, он концентрирует все. Еще хорошо поставлена у него маневренность. Все участники боев знают как он маневрирует. Перебрасывание с одного фронта на другой, с одного участка на другой делается очень быстро… Танки он использует для десантов в широком размере. Это практикуется и у нас, но нужно в этом вопросе принять более широкие размеры, бояться нечего. У него все приспособлено для того, чтобы влиять морально. Стойкие части смеются над этим методом, а новички не обученные иногда пугаются.

Общие выводы: как бы он ни двигался, какие бы успехи ни имел, преимуществ перед нами не имеет. Основное наше преимущество — это живая сила, живые люди, бойцы и командиры, преданные Родине, партии, своему народу, люди овладевшие техникой, которые обеспечат полный разгром и уничтожение фашизма. Действия наших частей. Не будем закрывать глаза, посмотрим не только на наши хорошие стороны, но и на наши недостатки и уясним, что нам нужно для того, чтобы их устранить.

Наше преимущество — моральное состояние наших бойцов, командиров, безграничная преданность их Родине, каждый чувствует ответственность перед Родиной, каждый знает за что он дерется. Сознавая это, люди жертвуют жизнью, если это и требует обстановка. Нужно сказать, что мало быть преданным, мало быть готовым к самопожертвованию, необходимо уметь умирать (первоначальный вариант этой фразы в докладе — „надо умирать с `музыкой`“. — И. С.).

Бессмысленно умирать не нужно, это не геройство и не доблесть. Надо нанести противнику большое поражение, запросто умирать не стоит. Есть люди, которые выходя на поле боя умирают, умирают потому, что они не обучены, если нет у людей выучки и ориентировки, такие люди легко погибают. Надо быть преданным и хорошо обученным, и тогда только можно достигнуть успеха. У наших людей много упорства. Приказ в бою является для них законом, это основа боевых действий наших частей, но инициатива, хитрость бойцов и командиров еще у нас недостаточны на сегодняшний день.

Надо больше проявлять инициативы, мало держаться устава, наш устав не стенка, надо действовать по обстановке, должно быть широкое мышление у каждого бойца и командира. Хочу отметить недостаточное руководство и работу тылов. Нужно признать, что тылом мы руководим плохо. Касторские бои были упорные, преданность людей велика, героизма много, но мы часто этих людей не кормили, хотя и имели полную возможность. Мы делали перегруппировки в течение ночи, переброски артиллерии и батальонов с одного участка на другой, а чтобы подать пищу людям не хватало умения или заботы. Вся тяжесть питания огнеприпасами ложилась больше на дивизионные тылы.

Командование батальонов, даже частей мало уделяло внимания вопросу снабжения боеприпасами. Часто командиру дивизии приходилось действовать своим личным приказом. Вопросу тыла нужно уделить больше внимания. Вопрос маневренности? В этих боях мы начали сознавать огромное значение маневрирования огневыми средствами. Маневрирование на полях боя — огромная задача. Не должно быть никакой скованности. Умение маневрировать во всех видах боя — основная задача.

По вопросу противотанковой обороны? Опыт Касторской операции надо передать и другим частям, чтобы всегда имелись подвижные противотанковые средства, они всегда должны быть в руках каждого начальника. Вопрос артиллерии? В отношении использования артиллерии нужно учесть урок Касторского боя. Часть дивизионной артиллерии следует выбрасывать на передовые огневые позиции с той целью, чтобы можно было воздействовать дальше на боевые порядки противника, как это имело место в Касторских боях. Необходимо иметь временные передовые огневые позиции. Надо иметь несколько огневых позиций в разных направлениях.

Многие старые артиллерийские взгляды оказываются сейчас не достаточными, и их нужно дополнять. Надо стрелять кругом, нельзя много дней сидеть на одних огневых позициях. Меняй чаще огневые позиции, если не хочешь быть уничтоженным! Надо иметь целую сеть огневых позиций, целую сеть командных, наблюдательных пунктов. Это нужно будет впредь учесть.

Вопрос инженерного оборудования? Нужно и в наступлении, и в обороне хорошо оборудовать местность в инженерном отношении. Это является основой сохранения живой силы и материальной части, а в целом это обеспечивает решение задачи. Каждый командир должен иметь в голове план боя обороны или наступления. Что если противник в данном месте? Как быть? В какой момент надо перейти к контратакам? Надо уметь быстро в этих вопросах ориентироваться. Вот, товарищи, первый вывод.

Я собрал всех командиров после боя, с ними беседовал, делился впечатлениями и выявил много героизма, такого героизма, какой может быть проявлен только сынами нашей Родины… Не подумайте, что все было гладко, были промахи, были случаи нарушения присяги, но тот, кто нарушил присягу перед народом, тот дорого расплатился и по заслугам. Об этих людях вы знаете, упоминать их имен не буду, это были одиночки, самые ничтожные одиночки»[350].

В значении прошедших под Касторным боев помимо приобретения драгоценного боевого опыта стоит отметить и еще один момент. Части касторненской группы войск, как, впрочем, и сотни других частей Красной армии на разных фронтах, бились как могли и, порой сами истекая кровью, жертвенными, зачастую просто неимоверными усилиями ослабляли в кровавых боях сильного и опытного врага. Нанесенные ему потери, складываясь в боях во все растущее число, постепенно, но неуклонно подтачивали боевую мощь вермахта. Но это достигалось непомерно дорогой ценой, когда ослабление противника стоило советскому командованию гораздо больших потерь.

Справедливости ради надо прямо сказать, что результаты боев под Касторным далеко не во всем зависели от воли и решений командира 284 сд. Ответственность за них должно разделить и военно-полевое управление Брянского фронта во главе с его начальником полковником Колгановым. Руководство ВПУ явно предпочло переложить ответственность за общее руководство боевыми действиями под Касторным с себя на одного из командиров частей, в данном случае — на командира 284 сд, оставаясь при этом некой контролирующей и отдающей общие распоряжения инстанцией. По сути ВПУ Брянского фронта стало еще одним звеном в цепи командования, своего рода посредником между командованием Брянского фронта и подчиненными войсками, вместо того чтобы взять управление ими непосредственно в свои руки.

Батальонный комиссар Голицын прямо сказал об этом в своем донесении:

«Оперативная группа, я считаю, должна была непосредственно руководить этими частями и оказать этим самым помощь командиру 284 сд, но опергруппа этого не сделала, а переложила эту операцию на командира 284 сд и руководство всеми частями…»[351]

Позиция ВПУ была весьма удобной: оно передавало приказы войскам (командиру 284 сд как назначенному старшему начальнику всей касторненской группы) от вышестоящих инстанций, но при этом не несло ответственности за их действия. Вся ответственность лежала на плечах Батюка!

При этом уровень его подготовки и опыт никак не соответствовали вдруг навалившейся на него новой должности главнокомандующего, которому неожиданно была поставлена задача организовать в сложных условиях совместные действия самых разнообразных частей и соединений, среди которых были и только что прибывшие к фронту, и уже сильно потрепанные в боях. К тому же это был первый бой и для дивизии, и для подполковника Батюка в качестве ее командира! Надо ли говорить, что предстоящее боевое крещение само по себе было испытанием для командования, проверкой его способности управлять своими частями в бою, и уже одно это должно бы было занимать все его внимание и отнимать все его силы.

Назначать в таких условиях молодого комдива еще и командующим наспех собранной разношерстной группировкой, пожалуй, было уже слишком. Наверное, он был хорошим командиром дивизии, но никак не был готов руководить спешно созданной импровизированной опергруппой.

Гораздо в большей степени, чем от Батюка, исход боев за Касторное зависел от командования 40 А и Брянского фронта. Но начальные утратило нити управления войсками уже в первые два дня немецкого наступления и в дальнейшем чуть ли не ежедневно откатывалось все дальше на восток, пока новый командующий армией не стал восстанавливать управление своими частями уже за Доном. В связи с прорывом немцев под Горшечным и дальнейшим продвижением на Воронеж бои за Касторное чуть ли не с самого первого их дня были для штаба 40 А отдаленным и второстепенным театром боевых действий.

То же самое можно сказать и про командование Брянским фронтом, которое вынуждено было сосредоточить основное внимание на срочной организации обороны Воронежа, чем пришлось заняться самому командующему генерал-лейтенанту Голикову, и в то же время продолжать руководить войсками на прежних направлениях силами штаба во главе с генерал-майором Казаковым. Бои под Касторным стали отнюдь не самыми важными как для командующего фронтом, так и для начальника его штаба. Стоит ли удивляться, что оборонявшиеся там войска были лишены поддержки с воздуха (на которую можно было рассчитывать только в случае распоряжения на уровне штаба фронта), и над полем боя безраздельно господствовала вражеская авиация, оказавшая большое влияние на исход боев и способствовавшая успешным действиям своих танков.

В сущности, в условиях развала управления 40 А, неорганизованного отхода ее частей на восток и провала контрударов танковых корпусов занявшая касторненский рубеж группа войск оказалась обречена на пассивную оборону, обход и окружение ее подвижными частями противника. При этом еще раз со всей очевидностью проявилось важнейшее в военном деле правило: тот, кто владеет инициативой, имеет и преимущество над противником.

В боях под Касторным это было особенно очевидно. Здесь сосредоточилась значительная артиллерийская группировка советских частей, включающая большое количество противотанковой артиллерии, но, атакуя на избранном направлении, командование противника эффективно исключило из боя большую ее часть, в то же время сконцентрировав на нужном участке главную ударную силу 9 тд — ее танковый полк.

Таким образом, из всех имевшихся в распоряжении Батюка артиллерийских орудий и сотен птр бой с немецкими танками вела в лучшем случае только половина из них, а остальные простаивали в ожидании так и не случившихся танковых атак на пассивных участках. В результате противник всегда имел значительное огневое превосходство на решающем направлении, что с учетом хорошо отлаженного взаимодействия с авиацией (в частности, ударами пикировщиков по позициям артбатарей с целью их уничтожения или подавления) приводило к успешному решению поставленных задач и снижало потери.

Бои под Касторным стали частью истории летних боев 1942 года на воронежском направлении. После участия в операции в составе опергруппы Брянского фронта под командованием генерала Чибисова 284 сд была снята с фронта, выведена во второй эшелон, а затем отправлена в глубокий тыл на пополнение и укомплектование. В сентябре 1942 года дивизия вновь была направлена на фронт и приняла участие в тяжелых боях в Сталинграде, где сыграла важную роль в обороне города. Однако этот период выходит за рамки данного повествования.

Но прежде чем завершить рассказ о боях за Касторное, хотелось бы восполнить его очевидный пробел — совершенно недостаточную информацию об участниках тех боев, которая, в силу специфики исследования, по большей части оказалась за его рамками. Чтобы не повторять текст уже опубликованных книг, где в основном и были собраны данные о подвигах личного состава 284 сд, можно рекомендовать читателям ознакомиться с ними самостоятельно. Пожалуй, самая большая их ценность состоит в том, что авторы донесли до нас имена тех, кто, не щадя себя, до конца сражался с врагом в самых тяжелых условиях.

Сейчас стало возможным к уже известной информации добавить выдержки из архивных документов, где содержатся данные, так сказать, личного характера. При этом надо подчеркнуть, что восприятие тех событий не должно быть исключительно былинно-героическим, ибо в реальных боях за Касторное было все: и герои, увлекавшие за собой бойцов в атаку, и малодушные, уходившие с фронта в тыл. Здесь будут приведены цитаты из донесений в их изначальном, неотредактированном виде, что позволяет нам сегодня лучше понять весь драматизм тех жарких боев и увидеть действия и поступки их непосредственных участников и очевидцев. К сожалению, материалы подобного рода есть только по 284 сд и 119 сбр, так как документы других частей касторненской группы, судя по всему, не сохранились. Тем ценнее то, что осталось. Имена и подвиги в документах подлинные, правда, следует помнить, что в отношении потерь противника о достоверности говорить не приходится.

Находившийся в период боев в 284 сд батальонный комиссар Голицын доносил:

«Особенно мужественно и стойко дрались бойцы и командиры 1-го батальона, где командиром батальона лейтенант Кокошко и комиссар батальона старший политрук Пугачев. Одна из лучших рот в полку была 9 рота по умению вести бой с противником, руководимая политруком тов. Алдецких. 1043 и 1047 сп также стойко и мужественно встретили и продолжали бои с противником. Много геройства и мужества проявили в дивизии ее народ в этих боях. Например, отделение тов. Клитова подбило и уничтожило 9 вражеских танков. Сам старший лейтенант подбил 3 танка. Красноармеец Антоненко, будучи ранен в левую руку, не ушел с поля боя, подбил 2 вражеских танка. Комиссар 820 ап батальонный комиссар Михеев, находясь на огневых позициях, заметил, что одно орудие прекратило стрельбу. Он бросился к орудию и подбил 2 вражеских танка (расчет при орудии был выведен вражеской авиацией). Можно приводить множество примеров геройства бойцов и командиров в бою.

Наряду с положительными результатами в борьбе с немецкими войсками были одиночки и целые подразделения, проявившие трусость и паникерство. Например, комиссар минометного дивизиона батальонный комиссар П. (здесь и далее фамилии сокращены мной. — И. С.), находясь в расположении первого батальона, вывел батарею из боя и отошел с ней на 14 км от переднего края в деревню Плоское. За первой батареей вышла из боя вторая батарея, причем более похабно, оставив на поле боя материальную часть минометов и сами в панике разбежались. В 3-й батарее минометы оказались неисправны. Дивизионная парткомиссия исключила П. из рядов партии, а командование дивизии его арестовало и передает суду военного трибунала. Все остальные части дивизии дрались хорошо, правда в 1045 сп… 4 и 7 стрелковые роты проявили в пору боя колебания, но в ходе боя исправились. Среди красноармейцев было одно членовредительство, но этот красноармеец был расстрелян. Красноармеец Г. проявил трусость — покинул поле боя и пошел в тыл с патронами и автоматом, но его возвратили назад. Части дивизии в боях за оборону станции и города Касторное оправдали себя, особенно хорошо дрался 1045 сп. Это лучший полк дивизии по борьбе с немецко-фашистской армией.

Политотдел дивизии за два дня до вступления дивизии в бой распределил работников политотдела по частям дивизии. Какие были даны указания со стороны начальника политотдела я не знаю, но в ходе боев я убедился, что работники политотдела дивизии полных и конкретных указаний не получили. Находясь в частях, работники политотдела проводили беседы с бойцами, как вести себя во время воздушной атаки противника и как организовать борьбу с танками, и другие беседы, направленные на стойкость и мужество и решительность в борьбе по уничтожению немецкой армии. Но как только дивизия начала бой, партполитработа прекратилась, а начальник политотдела тов. Ткаченко никаких мер не предпринял. Может быть, это получилось от неопытности, но я его об этом предупреждал, советовал, наконец, потребовал, но это осталось на мертвой точке. Хуже того, тов. Ткаченко в течение всего периода боя не имел связи с комиссарами частей и работниками политотдела. Сам тов. Ткаченко в частях в период боя не был, информацию от комиссаров частей и от работников политотдела не получал. В результате всего этого начполитотдела дивизии не знал положения частей, не смог давать указания в ходе боя частям. Сам тов. Ткаченко все время находился на КП дивизии. Такое поведение Ткаченко можно объяснить его трусостью и боязнью непосредственно бывать в подразделениях в период боя.

Выводы: части дивизии, состоявшие из молодого пополнения 1923 г. р. преимущественно, большинство из них сибиряков, молодой энергичный народ. Командование частей, политаппарат проделали большую работу по обучению и воспитанию личного состава дивизии. В боях с фашистской армией за исключением миндивизиона была подготовлена к боям. В ходе боев части дивизии, отдельные бойцы, командиры, политработники показали исключительную стойкость и выдержку в борьбе с немецкой армией. Ничего не могло сломить мужество личного состава дивизии, ни атаки с воздуха, ни атаки танков, ни атаки немецкой пехоты. Даже тогда, когда правый фланг дивизии был прорван танками и пехотой противника части дивизии панике не поддались, а вступили в решительную борьбу с врагом внутри обороны. В борьбе с немецкими танками бойцы, командиры и политработники использовали все средства борьбы и выходили победителями. Не было ни одного случая паники или танковой боязни в результате танковой атаки противника…»[352]

«Трусость проявили командир 3 батареи 820 ап. лейтенант Ч, военком батареи младший политрук Д. Они приказали вывести из строя орудия, так как в тягачах не было горючего, и сами ушли с поля боя. (В политдонесении 38 А было написано так: „Командир артполка майор Е. и командир батареи ст. л-нт Ч. во время окружения под Касторной уничтожили матчасть, когда нужды в этом не было“[353]. — И. С.)

18 июля дивизионная парткомиссия привлекла к партийной ответственности члена ВКП(б) прокурора дивизии М. и председателя военного трибунала К., проявивших панические настроения, оторвавшихся в ходе боя от соединения и отсутствовавших в течение 10 дней. ДПК объявило М. и К. строгий выговор с предупреждением. Кроме того, ДПК (дивизионная парткомиссия. — И. С.) рассматривает дела отдельных коммунистов, бросивших во время выхода из окружения свои партийные билеты…»[354]

«Лейтенант Б., попав в окружение, сразу же взорвал трактор и забросил затвор от орудия, не приняв необходимых мер по выходу из окружения вместе с матчастью»[355].

А вот выдержки из донесения батальонного комиссара Никулина, находившегося в 119 сбр: «В ходе боев партполитработа была в загоне. Ранение начальника политотдела… тов. Николаева в первых боях внесло замешательство в аппарат политотдела. Замещая начальника политотдела, старший политрук П. не руководил работой, отсиживался в тылу, а после боя под Селезневкой 2 июля уехал с батальоном связи, больше не появлялся и неизвестно где сейчас. Секретарь парткомиссии старший политрук Г. сидел в тылу, ни в одной парторганизации во время боя и после него не был, приемом в партию не руководил, анкетами парторганизации не обеспечил ввиду чего сорвал прием в партию, тогда как большая часть храбрецов подала заявления в партию продолжать бой коммунистами. Чистые партийные документы были вывезены тылами в неизвестном направлении, где были инструктор политотдела и секретарь парткомиссии.

Инструктор политотдела старший политрук К. был направлен в 4 батальон 3 роту политруком, а он во время боя ушел от нее, послан был вторично, но его опять не оказалось там и неизвестно где. Замначальника политотдела по комсомолу вел себя трусливо, комсомольскими организациями не руководил и не знал, что в них делается. На данные мною указания, как и какую развернуть сейчас работу, продолжал отсиживаться. Комиссар бригады старший батальонный комиссар тов. П. все это видел, но сам перепугался, давал бестолковые распоряжения, своим видом, поведением не поднимал боевого духа бригады и развертывания партполитработы. Будучи сам перепуган, не изгонял трусов и тех, кто несвоевременно или совсем не выполнял приказ. Необходимо было снять с должности начальника штаба подполковника А. Он на этом не настоял, хотя сам был согласен с этим.

Коммунисты и комсомольцы, находящиеся в батальонах и ротах, дрались и умирали героями.

1. Парторг 3 стрелкового батальона Пичугин ходил в контратаку под Селезневкой, шел впереди, воодушевляя бойцов. Атака отбита была. Тов. Пичугин получил ранение и отправлен в госпиталь.

2. Парторг 2 стрелковой роты 3 стр. батальона младший лейтенант Худяков умело организовал бой, вывел несколько десятков фашистов из строя, отбив атаку немцев. В этом бою ранен.

3. Комсомолец сержант Кузнецов в штыковой атаке под Селезневкой заколол 5 фашистов и погиб героем.

4. Пулеметный расчет лейтенанта Афанасьева в бою под Марьино прикрывая отход части, уничтожил около 30 автоматчиков и снялся с огневой позиции, когда танки были далеко у него в тылу. В бою под деревней Селезневка сам тов. Афанасьев расстрелял 25 фашистов и погиб в этом бою.

5. Комсомолец лейтенант Гаврилин командир 3 роты 3 стрелкового батальона поднял роту в штыковую атаку, шел впереди, воодушевляя своим видом роту. Погиб героем, нанеся большие потери немцам. После этого боя немцы на этом участке не наступали больше.

Выводы: 1. Бригада была сформирована и вооружена лучшими людьми и вооружением нашей страны, дралась хорошо, нанесла большие потери в живой силе, перебив до 1300 солдат и офицеров, уничтожила и подбила по подсчету командования 107 немецких танков, 5 автомашин с пехотой, 4 орудия, 1 минометную батарею, 1 автодрезину, разгромила штаб немецкого соединения, захвачены трофеи 28 легковых, штабных и специальных машин, 1 средний танк, 2 танкетки, горючее, продовольствие. Но стойкость бригады была нарушена после прорыва обороны и неорганизованности командования и штаба бригады.

2. Потери бригады убитыми и ранеными небольшие. Такого учета командование бригады не имело. Большая часть бригады распылилась по группам и находится в районе Воронежа, Задонска, Долгоруково. Благодаря неорганизованности штаба бригады и командования заградительный отряд, который был в бригаде, на третий день боя был задержан нами в районе Воронежа. Он бежал с фронта раньше всех на десятки километров. Начальник штаба подполковник А. не руководил штабом и сбором людей, а командир бригады полковник Савченко передоверял ему, не руководя и не управляя работу штаба. Неорганизованность штаба бригады сказывалась на работе штабов батальонов. Распоряжения, приказы поступали с опозданием бригады, а в батальонах они отсутствовали ввиду выбытия всех почти начальников штабов батальонов: один убит, два ранены.

Руководства тылом почти не было. Он перемещался с места на место по своей инициативе, не ставя в известность штаб бригады. Несмотря на то, что в тылу находилась часть инструкторов политотдела, у тыла наблюдалась танкобоязнь, который верил шептунам и метался с места на место, откатываясь от войск бригады. Это сказалось на снабжении войск бригады, особенно питанием и боеприпасами. Первые паникеры — это помощники по хозчасти бригады, капитан Г., благодаря чего бойцы и командиры в течение 7 дней были без питания. Зная это, командир и комиссар мер не принимали, относились либерально к этому и другим случаям. Тылы неизвестно сейчас где.

Эвакуация раненых была не налажена. Раненые не отправлялись в тыл своевременно. Были случаи через двое суток после ранения. Санитарная рота была в тылу, отсиживалась, ей никто не руководил. Связи с 40 армией не было, ее не старались наладить. С соседями была не всегда и только под нажимом. Рации не использовались, телефонная была почти вся оставлена в районе Кшень. Батальон связи не использовался полностью и был потерян бригадой.

Политотдел во время боя работой парторганизаций не руководил. Как примечание прилагаю распоряжение командира 284 сд, командира 2 ид, найденные мною в деревне Казинка, что юго-западнее 2-е Тербуны после выхода с боями из окружения. Это же распоряжение раскрывало действия и место частей. Может, это явилось совпадением, что эти части в этот день 6 июля в этом районе подвергались сильной бомбежке в течение всего дня…»[356]

Вот такие вот подлинные, без прикрас свидетельства, написанные не в идеологически выверенных книгах для широкого круга советских читателей через десятилетия после войны, а по горячим следам боев в секретных донесениях для командования. В них, в отличие от описанных в застойные годы по принципу «бумага все стерпит» операций, и есть настоящая правда далекой уже войны. Здесь же мы находим и подлинных героев тех боев — бойцов, командиров и политработников Красной армии. А сколько осталось безвестных? Это они своим самоотверженным, героическим сопротивлением, своими потом и кровью, сражаясь и за себя, и за тех, кто смалодушничал, сдерживали врага, нередко расплачиваясь жизнями за ошибки, огрехи и некомпетентность высшего командования. Это их могилы сплошь и рядом остались безвестными, брошенными на дорогах отступления и впоследствии затерянными окончательно.

Среди тех, кто вступил в бой под Касторным, оказалось немало попавших в плен и в полной мере испытавших горькую участь советского военнопленного в немецких лагерях (а иные после этого, вероятно, хватили еще и лагерей сталинских). Их участь, как правило, вообще оставалась за рамками бравых докладов и «правильных» мемуаров, авторы которых порой не столько рассказывали о пережитом, сколько «довоевывали» войну за своим письменным столом через много лет после ее окончания.

История оборонительных боев за Касторное — это небольшая страничка во все более ширящихся исследованиях периода Великой Отечественной войны, маленькая часть нашего героического и трагического военного прошлого, которое, как известно, неизменно. Хорошо понятно стремление современников тех событий считать ненавистного врага битым, а свои успехи бесспорными: шла жестокая война, и без этого глубокого убеждения выстоять тогда было вряд ли возможно. Но теперь, спустя десятилетия после окончания войны, всматриваясь в те уже далекие от нас дни, нам следует увидеть всю полноту картины в ее самых разных деталях и оттенках. Честно анализируя прошлое, мы можем смело смотреть в будущее, помня о том, что в оценке исторических событий нам следует не обманываться льстящими самолюбию заблуждениями, а знать правду.

Приложения

Список сокращений

А — армия

АБТВ — автобронетанковые войска

АК — армейский корпус

ап — артиллерийский полк

АХО — административно-хозяйственный отдел

ВПУ — военно-полевое управление

ВОСО — военные сообщения

Гв. — гвардейский

ГМП — гвардейский миномётный полк

ГАП — гаубичный артполк

дзот — долговременная земляная огневая точка

ДПК — дивизионная парткомиссия

зсп — запасной стрелковый полк

ибр — истребительная бригада

ид — истребительная дивизия

иптап — истребительный противотанковый артполк (артполк пто)

кд — кавалерийская дивизия

КК — кавалерийский корпус

КП — командный пункт

Лап — лёгкий артиллерийский полк

Мнс — младший начальствующий состав

Мп — моторизованный полк

Мпбр — мотопехотная бригада

мсбр — мотострелковая бригада

мспб — мотострелковый пулемётный батальон

мсб — медсанбат

НЗ — неприкосновенный запас

НКВД — народный комиссариат внутренних дел

НКО — народный комиссариат обороны

НП — наблюдательный пункт

ОМД — отдельный миномётный дивизион

ОО — Особый отдел

ОП — огневая позиция

ПА — полевая армия

Пап — пушечный артиллерийский полк

ПВО — противовоздушная оборона

ПВХО — противовоздушная и противохимическая оборона

ПНШ — помощник начальника штаба

ППД — пистолет-пулемёт Дегтярёва

ППШ — пистолет-пулемёт системы Шпагина

ППС — полевая почтовая станция

птб — противотанковая батарея

пд — пехотная дивизия

пп — пехотный полк

птд — противотанковый дивизион

пто — противотанковое орудие

птр — противотанковое ружьё

РАБ — рабочий батальон

РГК — резерва главного командования

РККА — Рабоче-крестьянская Красная Армия

сбр — стрелковая бригада

сд — стрелковая дивизия

тбр — танковая бригада

ТА — танковая армия

ТК — танковый корпус

тд — танковая дивизия

тп — танковый полк

ЦАМО — центральный архив министерства обороны

Примечания

1

Об этом подробно написано в статье «Дело майора Рейхеля», опубликованной в журнале «Военно-исторический архив», № 6–8 за 2003 год, а также на сайте «Международный военный форум» (http://imf.forum24.ru/?1-17-0-00000048-000-0-0-1255552329).

2

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 10.

3

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 15.

4

Там же. С. 17.

5

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 10.

6

Там же. С. 18.

7

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 18.

8

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 22.

9

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 7, лист 3.

10

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 28.

11

284 сд прибыла на Брянский фронт в составе 1043 сп (командир — майор Ульянов Н. С., военком — батальонный комиссар Жук С.Х), 1045 сп (командир — подполковник Фирстов Г. В., военком — батальонный комиссар Соловьёв А. А.), 1047 сп (командир — майор Метелев, военком — батальонный комиссар Мамонтов А. А.), 820 ап (командир — майор Ерин Г. А., военком — батальонный комиссар Михеев С. Е.) и других более мелких подразделений, имея 11 415 человек личного состава (около 90 % штатной укомплектованности).

12

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 10.

13

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 13.

14

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 61.

15

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 19, л. 1.

16

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 4.

17

Надо сразу сказать, что относиться к этой книге как к свидетельству следует с большой долей осторожности, как по объективным, так и по субъективным причинам, особенно в плане описания общего хода боевых действий, потерь противника, степени осведомленности автора о решениях командования и его личного участия (и заслуг) в боях… К тому же описание В. Яцкевича во многом взято именно из материалов августовской конференции командования 284 сд.

18

Это заявление В. С. Яцкевича вызывает сомнения, но об основании этого предположения речь пойдет позже.

19

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 26–27.

20

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 16.

21

ЦАМО, фонд 115 тбр, опись 1, дело 4, л. 2.

22

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 5.

23

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 27.

24

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 187.

25

Там же, л. 305.

26

Данные взяты из хранящейся в ЦАМО учетно-послужной карточки.

27

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 122–123.

28

По воспоминаниям комиссара штаба 284 сд А. П. Левыкина, Корш за те годы своей вынужденной гражданской жизни поднялся по служебной лестнице до должности заместителя директора Ленинградской киностудии (Архив ИРИ РАН фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 19, л. 1).

29

Впоследствии в дивизионном историческом сборнике (увы, с неточностями и досадным налетом дежурной официозности) комиссар штаба 284 сд писал: «С первых же дней тов. Корш с присущей ему кипучей энергией взялся за сколачивание штабов. День за днем работа спорилась, люди быстро овладевали своим делом и становились на свои места. Часто можно услышать от командиров, с кем только приходилось встречаться майору Корш — говорили: „Человек большой воли, знаток военного дела, человек со светлым разумом“. Поступил приказ выступить на фронт. У майора Корша — веселая улыбка на лице: „Поздравляю вас, товарищи, со знаменательной датой — нашей отправки на фронт“ — сказал присутствующим товарищам. Все готово, эшелон за эшелоном дивизия двинулась на запад. Дорогой Владимир Петрович делился с командирами о боевом опыте Гражданской войны, прочитал 1–2 лекции командному составу по тактическим вопросам современного боя. (Надо думать, лекции и беседы об опыте Гражданской войны начштаба проводил с сослуживцами не в дороге, а уже на фронте. — И. С.)

Тов. Корш хороший был методист, тактик, прекрасная логика изречения, каждому было понятно, хотелось слушать и слушать, когда он читает лекцию или делает доклад. […] Во второй половине июня получен приказ от командования Брянского фронта — оборонять касторненский участок. Узнав о приказе, Владимир Петрович был в восторге, что трудно передать на словах: „Снова я буду драться на знакомой местности, этот путь, пройденный мною 23 года тому назад с 1-й конной армией!“» (Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 16, л. 22–23).

30

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 320.

31

Там же, л. 327.

32

Там же, л. 321.

33

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 16.

34

ЦАМО, фонд 525 лап, опись 92007, дело 6, л. 24–25.

35

Там же.

36

Там же.

37

Там же, л. 20.

38

Там же, л. 20.

39

Там же, л. 21.

40

Там же, л. 21.

41

Там же, л. 23.

42

Там же.

43

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 3, л. 1.

44

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 446, л. 109.

45

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 16.

46

http://rkka.ru/oper/diff/4ibr.htm

47

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 28.

48

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 28.

49

Там же, л. 29–30.

50

ЦАМО, фонд 297 ГАП, опись 383493, дело 1, л. 10.

51

ЦАМО, фонд 112 гв. ап, опись 556108, дело 1, л.3.

52

Там же.

53

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 20.

54

Там же.

55

Там же.

56

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 427, л. 8.

57

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 24.

58

Там же.

59

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 9.

60

Текст статьи приводится с учетом внесенных в нее в 1942 году правок.

61

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 50–53.

62

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 24.

63

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

64

Там же.

65

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 35–36.

66

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 10–11.

67

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1/7/42.

68

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 30.

69

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 24.

70

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

71

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 47.

72

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 315.

73

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 11.

74

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 10.

75

ЦАМО, фонд 284 сд, опись 1, дело 1, л. 1–2.

76

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

77

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 36.

78

NARA, T-315, roll 538, fr. 001159.

79

Thomas L. Jentz. Panzertruppen 1933–1942. Schiffer Military history, Atglen, PA, 1996. P. 236. Cм. также: NARA, T-314, roll 716, fr. 000484.

80

Там же.

81

Там же.

82

Там же.

83

Там же.

84

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 332.

85

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 23.

86

NARA, T-315, roll 538, fr. 001159.

87

NARA, T-315, roll 538, fr. 001081.

88

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1/7/42.

89

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 47, л. 91.

90

Там же.

91

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1/7/42.

92

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 315.

93

NARA, T-314, roll 716, fr. 000513. 30.6.42 г. См. также запрос из штаба 24 тк от 2.7.42 по поводу подтягивания тяжелой артиллерии. Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1.7.42.

94

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29–30.

95

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 18–19. Также см. фонд 202, опись 5, дело 247, л. 315.

96

NARA, T-315, roll 538, fr. 001159.

97

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1/7/42.

98

Там же.

99

Правда, при этом надо все же отметить, что здесь есть и противоречие, так как, согласно немецкой штабной практике, время, приводимое в оперативных документах, соответствовало берлинскому, то есть, с учетом летнего декретного времени в Советском Союзе того периода, отставало от московского на один час. Следовательно, 19:00 в оперсводке 284 сд соответствовало 18:00 в немецких документах.

100

Там же.

101

NARA, T-315, roll 538, fr. 000081.

102

Там же.

103

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 332.

104

NARA, T-315, roll 538, fr. 001169.

105

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 1/7/42.

106

См., напр.: NARA, T-315, roll 541, fr.000271, ср. с fr. 000670, сопоставляем с количеством боев по числам активных боевых действий.

107

NARA, T-314, roll 716, fr. 000519. 29.6.42 г.

108

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 332. В донесении неверно указана дата боя — 30 июня. На самом деле описанный бой произошел 1 июля, что однозначно следует из изучения и анализа других имеющихся документов.

109

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 403, л. 539.

110

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

111

ЦАМО, фонд 1109 пап РГК, опись 556108, дело 1, л. 3.

112

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 302.

113

ЦАМО, фонд 297 ГАП, опись 383493, дело 1, л.10.

114

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 316.

115

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 302.

116

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 316.

117

Там же, л. 18.

118

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 11.

119

Там же.

120

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 17.

121

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 1, л. 1–2.

122

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 38–39.

123

Там же, л. 24.

124

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 332.

125

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 23.

126

Там же.

127

Следует отметить, что эта запись сделана в описании боевых действий 40 А за 1 июля, однако упоминание в документах о том, что учебный батальон 284 сд был потеснен лишь 2 июля, позволяет предположить, что речь здесь идет о боях 2-го, а не 1 июля 1942 года. При этом запись о 2-м батальоне, потерявшем в результате боя 40 % личного состава, вполне возможно, относится к 1 июля.

128

Там же.

129

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 2/7/42.

130

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 315.

131

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 11.

132

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 2/7/42.

133

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 25.

134

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 2/7/42.

135

NARA, T-315, roll 538, fr. 001160.

136

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

137

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 315. ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 17.

138

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 17.

139

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 8.

140

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 6.

141

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 7.

142

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 7.

143

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 427, л. 13.

144

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 9

145

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 7.

146

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 7.

147

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 427, л. 19.

148

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 427, л. 13.

149

Там же, л. 19.

150

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 27.

151

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 47, л. 91.

152

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 133.

153

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 207.

154

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 304–305.

155

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 24. 2.7.42 г.

156

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 133.

157

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 321.

158

Там же.

159

http://donbass.name/641-ogneupornyjj-batjuk.html

160

Там же.

161

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 24. 2.7.42 г.

162

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

163

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 1, л. 2.

164

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

165

Там же.

166

ЦАМО, фонд 525 ап, опись 92007, дело 6, л. 25.

167

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 28.

168

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 2/7/42.

169

Там же.

170

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 11–12.

171

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

172

ЦАМО, фонд 525 ап, опись 92007, дело 6, л. 28.

173

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

174

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

175

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 428, л. 29.

176

ЦАМО, фонд 1109 пап РГК, опись 556108, дело 1, л. 3–4.

177

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

178

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 316.

179

http://rkka.ru/oper/diff/4ibr.htm

180

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 10.

181

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 427, л. 22.

182

Там же.

183

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 3/7/42.

184

Там же.

185

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 18–19.

186

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 32.

187

NARA, T-315, roll 539, fr. 000346-47.

188

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 318.

189

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 19.

190

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 13.

191

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 39–46.

192

NARA, T-315, roll 538, fr. 001168-69.

193

NARA, T-315, roll 2173, fr. 000344.

194

NARA, T-315, roll 2173, fr.000032.

195

NARA, T-315, roll 538, fr. 001160.

196

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 3/7/42.

197

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 317.

198

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 3/7/42.

199

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 3/7/42.

200

NARA, T-315, roll 2173, fr.000032.

201

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 8.

202

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 3, л. 4.

203

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 317–318.

204

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 19.

205

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 134.

206

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 14.

207

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 324–325.

208

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 93–94.

209

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 231.

210

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 134.

211

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 31.

212

NARA, T-315, roll 538, fr. 000081.

213

NARA, T-315, roll 538, fr. 001160.

214

Kriegstagebuch 9. Panzer division, Ostfeldzug mit Einzeldokumenten. 4/7/42.

215

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 134.

216

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 22.

217

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 335.

218

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 17.

219

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 334.

220

ЦАМО, фонд 574 сп 121 сд., опись 77931, дело 2, л. 2–3, 3 и 4.7.42 г. См. также фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 31.

221

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 335.

222

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 185, л. 14.

223

Там же.

224

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 150.

225

http://rkka.ru/oper/diff/4ibr.htm

226

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 159.

227

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 294.

228

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 8.

229

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 7.

230

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 325.

231

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 3, л. 6.

232

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 9.

233

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 317.

234

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 47–48.

235

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 8.

236

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 231.

237

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 25–26.

238

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 19, л. 2.

239

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 104–105.

240

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 25–26.

241

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 317.

242

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 19.

243

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 326.

244

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 329.

245

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 228.

246

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 104.

247

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 339.

248

NARA, T-315, roll 593, fr. 000869.

249

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 10.

250

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 316.

251

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 294.

252

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, л. 29.

253

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 411, л. 142.

254

NARA, Т-315, roll 1082, fr. 001233.

255

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 294.

256

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 232, л. 82.

257

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 48–51.

258

За дешевой славой. Редакционный комментарий томской областной газеты «Красное знамя», февраль, 1986 г.

259

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 107–108.

260

Там же. С. 115–118.

261

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 332, л. 23.

262

NARA, T-315, roll 593, fr. 000899. См. также fr. 001176.

263

NARA, T-315, roll 593, fr. 000901.

264

Там же.

265

ЦАМО, фонд 3475, опись 1, дело 11, л. 18–19. 4.7.42 г.

266

ЦАМО, фонд 161 тбр, опись 1, дело 1, л. 5.

267

NARA, T-315, roll 593, fr. 000902-903.

268

Там же.

269

Der Glaube galt dem Vaterland Geschichte des Panzer-Regiments 15 (11 Panzer Division), Schrodek, Schild — Verlag, München, 1976, 5.7.42.

270

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 481, л. 274.

271

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 150.

272

ЦАМО, фонд 202, опись 5, д. 481, л. 270.

273

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 20.

274

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 488, л. 150.

275

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 113.

276

Там же.

277

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 294.

278

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 294.

279

ЦАМО, фонд 161 тбр, опись 1, дело 1, л. 5.

280

ЦАМО, фонд 3475, опись 1, дело 11, л. 18–19. 6.7.42 г.

281

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 9.

282

Der Glaube galt dem Vaterland Geschichte des Panzer-Regiments 15 (11. Panzer. Division), Schrodek, Schild — Verlag, München, 1976, 6.7.42.

283

Там же, 6.7.42.

284

NARA, T-315, roll 593, fr. 000902-903.

285

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 338–339.

286

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 320.

287

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 23–34.

288

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 326.

289

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 302.

290

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 228.

291

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 275.

292

Уж наверное, сражавшийся за Родину майор Корш назвал бы себя сталинским солдатом в последнюю очередь…

293

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 16, л. 29.

294

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 52; Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 124.

295

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 318.

296

ЦАМО, фонд 202, опись 26, дело 129, л. 328.

297

ЦАМО, фонд 202, опись 26, дело 129, л. 326.

298

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 51–52.

299

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 185, л. 15–16.

300

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 251, л. 21.

301

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 231.

302

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 11.

303

ЦАМО, фонд 15, опись 11600, дело 1255, л. 141.

304

ЦАМО, фонд 3 ибр, опись 1, дело 1, л. 9.

305

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 11.

306

Из составленного начальником штаба 2 ид 11.7.42. доклада следует, что общие потери дивизии могли оказаться еще больше.

307

ЦАМО, фонд 331, опись 5041, дело 18, л. 18.

308

ЦАМО, фонд 15, опись 11600, дело 1255, л. 138–141.

309

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 34.

310

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 38. 7.7.42 г.

311

Е. Ф. Шендриков. 111 сбр в боях за Воронеж в июле 1942 г. // ВИА, № 8, 2009. С. 87.

312

ЦАМО, фонд 40-й армии, опись 9136, дело 100, л. 38. 7.7.42 г.

313

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 21.

314

Авторы всех статей сборника служили в 1047 сп. Рассказов военнослужащих 1043 и 1045 сп, которые в боях под Касторным вынесли на себе основную тяжесть боев, в сборнике, увы, нет.

315

Орфография и пунктуация в цитатах сохранены.

316

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 86.

317

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 7–8.

318

Высоты с таким обозначением на военной карте-километровке в этом районе нет. Возможно, Бунчужный имел в виду выс. 210, 5 или 201,4.

319

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 47–48.

320

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 62–64.

321

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 85–89.

322

Архив ИРИ РАН, фонд 2, раздел 1, опись 31, дело 22, л. 99.

323

Г. Ю. Хоботов. Касторное в огне. М., 2008. С. 125.

324

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 318.

325

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 20.

326

В. С. Яцкевич. Сибирская гвардейская. Западно-Сибирское книжное издательство, 1984. С. 60.

327

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 247, л. 318.

328

NARA, T-315, roll 538, fr. 001169.

329

NARA, T-315, roll 2173, fr. 000344.

330

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, лист 29–30.

331

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 337, лист 29–30.

332

Там же.

333

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 11.

334

NARA, T-315, roll 541, fr. 000271-670. Также см. приложения по дням.

335

ЦАМО, фонд 202, опись 5, дело 251, л. 21.

336

ЦАМО, фонд 2 ид, опись 1, дело 4, л. 8.

337

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 2.

338

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 26.

339

Там же.

340

Там же.

341

Там же.

342

Там же.

343

Подробный разбор этого боевого эпизода дан в книге «Последнее сражение генерала Лизюкова».

344

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 324.

345

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 329.

346

ЦАМО, фонд 79 гв. сд, опись 1, дело 6, л. 29.

347

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 96.

348

NARA, T-315, roll 593, fr. 001135.

349

Эти данные явно преувеличены, как по числу действительно сбитых в районе действий 284 сд вражеских самолетов, так и по степени участия в этом собственно подразделений дивизии, поскольку огонь по немецким самолетам помимо 284 сд вели в тех боях и другие наши части.

350

ЦАМО, фонд 79 гв. сд (1227), опись 1, дело 6, л. 15–18.

351

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 324.

352

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 322–328.

353

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 162, л. 3.

354

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 179, л. 19.

355

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 162, л. 3.

356

ЦАМО, фонд 202, опись 36, дело 129, л. 341–353.

Content

Игорь Сдвижков
В июле 1942. Оборона Касторного. Правда и вымысел

Введение

Начало вражеского наступления

Бой 1 июля 1942 года

Действия противника 1 июля 1942 года

2 июля 1942 года

3 июля 1942 года

4 июля 1942 года

Прорыв. 5 июля 1942 года

Рассказы о боях из далекого 1942-го…

Заключение

Приложения

Примечания