Евгений Скворцов

Мои авианосцы

ВРЕМЯ И ФЛОТ

Воспоминания о службе Отечеству

…и с той поры в морях

твоя дорога…

А. С. Пушкин.

19 октября: 1825 год

Вице – адмирал Евгений Александрович Скворцов

1952-1965 На офицерских должностях

1965-1975 На должностях командиров кораблей различных классов

1975-1980 В должности командира соединения

1980-1987 В центральном аппарате ВМФ

1987- 2007 Снова с флотом, в новом качестве.

Дирeктор московского клуба юных моряков им. Петра Великого.

Напутствие сослуживцев

В морских науках почти что гений

Наш сослуживец – Скворцов

Евгений.

По восходящей… его мотало

От лейтенанта до адмирала.

На должностях он работал

с толком

И превратился в морского волка.

Он 28 лет служил на кораблях;

На вахтах, тренировках, при «ремнях»;

В каютах, в башнях, в кубриках,

в постах,

На катерах, на шлюпках, на щитах;

На якорях, в походах и дозоре

Он всюду был, где требовало море.

Он начал с крейсера, минуя

миноносец,

Освоил первым наш авианосец.

Он все умел – командовать,

стрелять,

Блеснуть швартовкой и на бочку

стать.

Он знал как с палуб авиацию

поднять,

Умел в отчетах «липу» составлять,

Толково проводить партийные

собрания,

Беседы, встречи, заседания,

А если требовали обстоятельства —

Умело брал повышенные

Обязательства.

Ну, словом он, Скворцов Евгений,

В морских делах почти что гений.

И вот как лучшего с СФ

Его назначили в Б. П.

«Москва… как много в этом звуке

Для сердца русского слилось!

Как много в нем отозвалось!..»

Он двигал подготовкой всех

надводных сил,

И что он только здесь не натворил:

Он создавал учебники, методики,

программы,

Писались курсы, рисовались

Диаграммы.

Творились ПАСы, ПРСы, ПМСы,

Киносценарии, различные

«Процессы».

Пошли инструкции, отчеты,

указания —

Флот задрожал от этого внимания.

Ну, а отдел надводных сил

Анализировал, выдумывал, давил:

Командировки, выезд на ЧП,

Проверки, состязание по БП,

Инспекции и телефонные звонки, ~

Все закрутилось с легкой Жениной

руки.

Пошла борьба за выполнение

плана,

За то чтоб «воевали» без обмана,

Давали качество, боролись

за процент,

Детально отрабатывали каждый

элемент.

Все делали, чтоб флот родной

крепчал

И в нужный миг не подкачал,

Скворцова знали всюду на флотах,

На кораблях, соединениях,

в штабах,

Ценили эрудицию, опыт и знания,

За стиль проверять, без оглядки

на звания,

За щедрость души, за юмор,

за класс,

За то, что он нас от позорища спас:

Он в Штатах мариманам доказал,

Что " Соглашения.....» наш флот не

нарушал,

(Поскольку никогда не изучал).

И что во всяких происшествиях

морских

Мы ни при чем ~ вина там только их.

И вот закончен флотский путь,

Настало время отдохнуть,

Присесть, подумать, помечтать

И мемуары (при желанье) написать.

О том, как он, Скворцов Евгений,

В морских науках был почти что

гений,

О том, что было, промелькнуло

и прошло,

О том, что сделано, не сделано, что

было хорошо,

Ну в общем, – обо всем, есть что

перелопатить…

А мы считаем – на сегодня хватит.

И будь здоров, дружище, будь

здоров!

Не вспоминай пока про докторов.

Желаем счастья, радостного дела!..

Все офицеры разнородного отдела.

Предисловие

Книга воспоминаний вице-адмирала Е. А. Скворцова ~ настоящий учебник флотской жизни, практическое руководство к действию, а в ряде вопросов пособие для начинающего командира – и не только морского.

Многогранный опыт автора может оказать неоценимую помощь в воспитании чувства долга, ответственности, волевых воинских качеств, традиционно присущих элите офицерского корпуса страны – командирам кораблей и соединений Отечественного флота. Не менее важным моментом. не только для нового поколения офицеров, но и для широкого круга читателей. является раскрытие деятельности командира корабля, отвечающего за жизнь экипажа в целом и каждого его члена в отдельности, – и в изматывающих океанских походах, и в опасных штормовых условиях, и при освоении оружия, и в непредсказуемых ситуациях, которыми так богата жизнь на море.

Перед читателем открывается картина морской службы во всех ее проявлениях: в сути и деталях. Пример автора, как и многих его сослуживцев, показывает, что только преданная любовь к профессии, бескорыстное отношение к делу может быть подлинной основой карьерного успеха, а добросовестность, профессиональная честность и отвага – двигатели любого начинания. Это, разумеется, справедливо для всех жизненных ситуаций, а уж на флоте – особенно!

Автор не обошел вниманием и курьезные эпизоды, забавные события, шутки и остроты. Эти отступления смягчают «жесткий», сухой стиль повествования. Мы видим в рассказчике не только сурового командира, дотошного инспектора, строгого наставника, но и жизнерадостного, крепкого человека, широкую морскую душу.

Поклонники военных мемуаров привыкли читать о событиях Великой Отечественной войны. Здесь же мы имеем дело с воспоминаниями о буднях послевоенного, современною флота, и что особенно важно, – с подробностями рождения и строительства нового флота, ставшего на равных с Военно-морскими силами США в Мировом океане. Это недалекое прошлое, которое, однако, кажется уже утраченным навсегда…

Г. М. Егоров, адмирал флота, Герой Советского Союза.

От Издателей

Эта книга написана моряком, которому выпала честь стать первым флагманом авианосного флота России. Именно он, вице-адмирал Евгений Александрович Скворцов, выводил в моря, давал путевку в жизнь едва ли не всем нашим авианосным кораблям, начиная от тяжелого авианесущего крейсера «Киев», кончая классическим авианосцем «Адмирал Советского Союза Н. Кузнецов».

К сожалению, уникальный флотский опыт этого человека оказался невостребованным в постперестроечные годы. Вице-адмирал в отставке Скворцов уходил из жизни, забытый новыми флотоначальниками. Его судьба напоминала судьбу его любимого корабля – крейсера «Мурманск», проданного в окаянные годы на слом и выброшенного штормом на скалы Норвегии. Однако те, кто служил под флагом комбрига Скворцова, навсегда сохранят о нем память, как сохранят и питомцы московского Клуба юных моряков. Евгений Александрович возглавлял этот клуб в течение двадцати последних лет. Именно поэтому и взялись за переиздание этой книги, выпущенной в 2003 году мизерным тиражом в 100 экземпляров, офицеры-моряки, ходившие под эгидой Скворцова в дальние походы. Воспоминания флагмана авианосного флота России «Время и флот», как справедливо отметил Герой Советского Союза адмирал флота Г.М. Егоров, «настоящий учебник флотской жизни, практическое руководство к действию, а в ряде вопросов пособие для начинающего командира – и не только морского».

Мы верим, что «адмирал авиации», как в шутку называли Е.А. Скворцова друзья, вернется на флот в бушлате книжной обложки, займет свое почетное место в ряду других книг на полках корабельных и училищных библиотек. Верим и в то, что однажды на просторы морей выйдет авианосный корабль с именем «Адмирал Скворцов» на борту.

Контр-адмирал Александр Кибкало,

Капитан 1 ранга Николай Черкашин

От Автора

Жизнь, знаю точно, поступила верно,

впечатав в рамки флотские меня,

Время и флот. Так я решил назвать свои записки. Я прошел вместе с флотом исторический перевал – от кораблей с обычной энергетикой и обычным оружием середины XX века до атомоходов, оснащенных ракетно-ядерным оружием на границе XXI века.

Время и флот. В этих кратких словах заложен огромный смысл. Флот, его материальная часть, оружие, взаимоотношения людей меняются с течением времени.

В своих воспоминаниях я попытался проследить эволюцию лишь части флота и показать только те грани его жизни, которые непосредственно, на тактическом уровне, коснулись меня и моих сослуживцев.

Выбор жанра изложения оказался небогатым: записки, воспоминания, мемуары. Последнее мне не нравится. Беда мемуаристов в том, что они, как правило, «играют в одни ворота», считая себя спасителями Отечества, выпячивая свои единственно верные и мудрые оценки описываемых событий. Поэтому мое повествование будет среднее между «записками» и «воспоминаниями».

Считаю, что служба у меня сложилась удачно. Довелось командовать эскадренными миноносцами, плавбазой ракетного оружия, крейсером, быть командиром самого мощного, для своего времени, тактического авианосного соединения. Впервые в истории Военно-Морского Флота СССР был непосредственным руководителем освоения палубной авиации на авианосцах. Без малого восемь лет занимался боевой подготовкой надводных сил, работая в Центральном аппарате ВМФ. Немного «хлебнул» и дипломатической работы в роли старшего военно-морского эксперта на советско-американских консультативных встречах по исключению инцидентов на море.

Слова о чести и долге для меня не пустой звук.

Законы службы на флоте, традиции, преданность флоту, передаются из поколения в поколение. Потеря их на пороге ушедшего и настоящего веков обязательно приведет к утрате стержня

назначения флота – защиты Отечества.

Часть 1. На Северном флоте

Глава 1. Начало

Глава 2. Крейсер «ЧАПАЕВ»

Глава 3. Становление

Начало

Я родился в апреле 1930 года в селе Никольском Кузоватовского района Ульяновской области. Родители были из многодетных семей; на двоих они имея семь классов образования, работали в колхозе. В моем роду моряков не было. Однако вся моя сознательная жизнь оказалась связанной с Военно-морским флотом, с боевыми кораблями и корабельными соединениями.

Я надводник. Двадцать восемь лет практически не сходил с палуб военных кораблей, делая лишь маленькие перерывы на краткосрочную переподготовку и повышение квалификации. Думаю, что моим коллегам трудно будет побить этот необычный по длительности пребывания на корабельных должностях рекорд.

Там, где я родился, морем и не пахло. Среднюю школу я закончил в селе Анненково, Пензенской области, где даже приличной речки нет. Все началось с того, что в старших классах, когда определялась моя судьба, многие из нас, пацанов, стали мечтать о море. Мы ходили в тельняшках, черных кителях, неизвестно где добытых, пели морские песни, читали книги о море. Результатом такого увлечения стало то,что пять парней из нашей сельской школы по разнарядке военкомата и путевкам РК ВЛКСМ в 1948 году поступили в высшие военно-морские училища и стали профессиональными военными моряками.

Кроме меня, это были Борис Авдонин, Володя Ашеулов, Олег Гаркин и Гера Морозов. Первые ушли с флота довольно рано, в 1960 году, в связи с хрущевским сокращением Вооруженных Сил СССР (когда был уволен один миллион двести тысяч человек). Гера Морозов закончил службу в звании капитана 1 ранга, стал кандидатом военных наук. Наша далекая от моря сельская школа, её воспитанники оставили свой след в трехсотлетней истории Российского флота. Дольше других односельчан служить на флоте посчастливилось мне.

Свои первые шаги я сделал в городе Ленинграде, пытаясь поступить в высшее арктическое училище гражданского флота. К счастью, недобрал на вступительных экзаменах необходимые баллы по математике и не был зачислен. Подал документы в знаменитое высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Был принят на учёбу курсантом и переодет в настоящую морскую форму. Из-за того, что в училище был перевыполнен план набора, нас, сорок человек со стороны, отправили в город Баку, где в военно-морском училище был недобор. Там 3 сентября 1948 года я принял военную присягу, начал учёбу и закончил полный курс обучения по специальности офицер-артиллерист.Учился хорошо. На третьем и четвертом курсах ходил в отличниках. Диплом получил в первой сотне более чем из четырехсот курсантов.

В июне 1952 года, двадцатидвухлетним лейтенантом, после окончания Каспийского высшего военно-морского училища я прибыл на Северный флот. Мне предстояло добраться до Североморска, получить предписание в штабе и следовать на свой первый корабль – легкий крейсер «Чапаев».

И вот в разгар полярного лета я оказался в Североморске, в незнакомом городе на краю земли. Тогда он назывался поселком Ваенга. Там, на улицах Корабельная и Восточная, ютились жалкие, продуваемые со всех сторон лачуги с печным отоплением. Две такие развалюхи на улице Корабельной были предназначены для семейных офицеров с крейсеров «Чапаев» и «Железняков», составлявших гордость флота. В поселке было всего четыре благоустроенные пятиэтажки довоенной постройки. В одной располагался штаб флота, в другой – Военный совет флота. Последние две были отданы под семейные общежития офицерам ведущих управлений.

Весь надводный флот базировался на четырех причалах. Первый причал был отдан вспомогательному флоту и устаревшим кораблям времен Первой мировой войны, типа «Карл Либкнехт», а остальные причалы – зарождающимся соединениям эскадренных миноносцев. Все побережье от сопредельной Норвегии до Мурманска, особенно вдоль берегов Кольского залива, было буквально напичкано артиллерийскими береговыми и зенитными батареями.

Места базирования флота по тому времени были хорошо защищены и считались крепким орешком. Нынешние базы атомного подводного флота существовали тогда только в умах проектантов и на бумаге. Уже потом, много позже, мы осознали, зачем понадобилось крейсеру «Чапаев» в 1952 и 1953 годах совершить походы вдоль Мурманского и Терского берегов Кольского полуострова, с заходом в губы Оленья, Ягельная, Западная Лица, Ура и даже на острова Новой Земли. Шёл выбор мест базирования атомных подводных лодок. Видимо, крейсер с его размерами и осадкой был эталоном маневренности в узких проливных зонах, губах и заливах. В тех походах главными людьми после моряков стали строители и проектировщики. Они вели расчеты и составляли технические планы создания океанского флота. Но всё это будет потом, а пока речь пойдет о моем первом корабле.

Крейсер «ЧАПАЕВ»

В сороковые-пятидесятые годы крейсера традиционно делились па тяжелые и легкие. В начале шестидесятых появились принципиально новые корабли – ракетные крейсера. Сегодня крейсерами называются почти все крупные боевые корабли нашего флота – от авианосцев до атомных подводных лодок.

Легкий крейсер «Чапаев» создавался на основе разработанного еще до Великой Отечественной войны корабля проекта «68-Е». Предвоенная программа развития морского и океанского флота к концу 1942 года предусматривала строительство пяти легких крейсеров проекта «б8».

Всего планировалось построить17 единиц. Первые четыре корабля этого проекта были готовы в 1939 году, пятый – годом позже. Война помешала реализации этой программы, и уже заложенные корабли проекта «б8» пришлось достраивать в послевоенные годы, по новому проекту «68-К», с учетом опыта боевых действий флота.

Головной корабль этой серии ~ крейсер «Чапаев» – вошел в состав Военно-морского Флота в 1950 году.

Главным назначением кораблей этого класса были: действия в составе эскадры для вывода легких сил в атаку, поддержка корабельных дозоров и сил разведки, охрана эскадры от атак легких сил противника, защита своих коммуникаций.

Своим тактическим назначениям крейсер «Чапаев» соответствовал полностью. На этом корабле впервые в Военно-морском Флоте были применены отечественные радиолокационные средства обнаружения и опознавания воздушных и морских целей. Была установлена гидроакустическая станция для обнаружения подводных целей. Впервые использовалась артиллерийская радиолокационная станция «3алп», которая с высокой точностью позволяла измерять не только дальности и курсовые углы цели, но и отклонения падения снарядов по их всплескам.

В качестве универсального калибра на крейсере «Чапаев» были применены новейшие двухорудийные 100-мм палубно-башенные установки, обладающие хорошей баллистикой и высокой скорострельностью. Стабилизация башен позволяла стрелять по воздушным целям в тяжелых условиях качки. Также впервые использовалось дистанционное управление для автоматического наведения и стабилизации башен. Командиром именно такой башенной установки универсального калибра я начал службу на крейсере «Чапаев».

Служба на Севере, да еще на флоте, особенно сурова, требует отменного здоровья, высокой организованности и дисциплины. Слабым людям, карьеристам, гоняющимся за длинным рублем, здесь места не находилось. Крейсер славился своими делами на флоте, был его флагманом во всех новаторских начинаниях. Характерной особенностью нашего экипажа являлось то, что молодые офицеры, пришедшие из училищ или переведенные с других кораблей, очень быстро становились на ноги. Освоив в кратчайшие сроки первичные и последующие должности, они шли дальше. Причин этому было много. Главными из них можно назвать высокую профессиональную выучку и грамотность офицерского состава, его железную спаянность.

Не зря крейсер «Чапаев» считался на флоте кузницей кадров. Многие из офицеров-«чапаевцев» стали знаменитыми людьми: вице- и контр-адмиралами, кандидатами и докторами военных наук, лауреатами Государственных премий. Можно, конечно, перечислять знаменитостей, но мне больше хотелось бы отметить их учителей.

Главным наставником «Чапаева» был Гавриил Алексеевич Громов, мой первый командир. Он возглавил крейсер «Чапаев» после его трагического столкновения в тумане с эскадренным миноносцем «Ответственный» 26 апреля 1952 года. За два года Г.А. Громов сделал из него «конфетку», заложив устойчивую организацию службы и образцовый порядок. Гавриил Алексеевич пришел на «Чапаев» без повышения. До этого он командовал крейсером «Ворошилов» проекта «26» на Черноморском флоте, имел огромный опыт службы на крейсерах. Именно это и позволило ему внести новый заряд энергии, организованности и порядка в коллектив корабля, в его ратные дела. А ведь над крейсером «Чапаевым» с самого его рождения висел какой-то командирский рок.

Первым его командиром в октябре 1947 года был назначен один из лучших моряков Балтики,

прославившийся в годы Великой Отечественной войны, гвардии капитан 1 ранга Н. И. Мещерский. Он был из дворян, старинного княжеского рода. Службу на флоте начал в 1920 году. Прошёл все корабельные должности по минно-тральной специальности до командира Морского оборонительного района. Перед назначением на «Чапаев» два года командовал гвардейским минным заградителем «Марти».

Во время заводских ходовых испытаний в октябре 1949 года случилось трагическое происшествие. При возвращении увольняемых с берега на внешний рейд Таллинна, где стоял на якоре крейсер, баркас перевернуло штормовой волной. Более пятидесяти моряков погибло, не удалось спасти ни одного. Хотя это произошло в отсутствие командира, его признали виновным, отстранили от должности и отдали под суд за преступно халатное отношение к исполнению своих служебных обязанностей. Военный трибунал приговорил его к пяти годам лишения свободы. Впоследствии по личному ходатайству военно-морского министра Н. Г. Кузнецова летом 1952 года Н. И. Мещерский был досрочно освобожден.

Умер в июне 1953 года.

Вторым командиром после Мещерского был капитан 1 ранга Г. С. Абашвили. Он успешно

провел государственные испытания, которые длились до мая 1950 года. За создание легкого крейсера проекта «68-К», как заместитель председателя приемной комиссии, был удостоен Сталинской премии 1-й степени и ушел на повышение по службе.

Третьему командиру, капитану 1 ранга Подруцкому, как и первому, не посчастливилось, он

попал под суд за столкновение крейсера с эскадренным миноносцем.

Вот так, то вверх, то вниз, качалась «командирская стрелка» самого крупного и сверхотлично оснащенного по тем временам артиллерийского корабля.

У Гавриила Алексеевича Громова (сужу по впечатлениям своей лейтенантской юности) поначалу не было уверенности в том, что его «стрелка» поползет вверх. Нам тогда казалось, что он вздрагивал при каждом докладе с вахты о предпосылках к происшествиям и резких изменениях погоды, которых, в отличие от Черноморского флота, откуда он пришел, было

более чем достаточно. Но по мере более близкого знакомства с экипажем и, прежде всего, с офицерским составом: солидными «бычками» (командирами боевых частей), зрелыми комдивами (командирами дивизионов), бесшабашными «группенфюрерами» (командирами групп, башен, батарей) – он все более заражался оптимизмом и верой в славное будущее своего корабля. Так оно и вышло. Крейсер под его командованием стал гордостью флота, с честью пронес имя героя гражданской войны, всенародно любимого Василия Ивановича Чапаева, в течение, короткой для такого класса корабля боевой жизни.

Безусловно, были и другие, не менее именитые корабли на флоте, с не менее знаменитыми

экипажами и традициями. Но я с такой любовью вспоминаю «свой» первый корабль, «свой» первфй экипаж, который дал мне путевку в настоящую морскую жизнь!

Становление

Хочу подчеркнуть, что, независимо от исторического периода развития флота, в становлении молодых офицеров, главным условием всегда будет выступать строгая уставная атмосфера, в которой органически сочетаются высокая требовательность к каждому члену экипажа и персональная забота о нем. В этом я убежден.

Офицеры с благодарностью вспоминают службу в экипажах, где уставы, в первую очередь

Корабельный устав, были и есть в почёте. Там мудрость морской службы постигается намного

быстрее и менее болезненно. Неукоснительный и жесткий распорядок дня, хорошо составленный и безупречно выполняемый суточный план боевой подготовки ставят всех, и прежде всего молодых офицеров, в железные рамки, отступление от которых даже в мелочах – почти чрезвычайное событие. Для недавнего курсанта это может быть непривычным и тяжелым. Зато вырабатывается привычка к порядку, прочно усваиваются обязанности – необходимый фундамент для всей последующей службы. Четкость во всем: в распорядке дня, в подаваемых командах, в их исполнении.

Помню, на крейсере «Чапаев» ошибка в команде, объявленной с вахты, вызывала немедленную

реакцию и командования, и экипажа. Даже такое мелкое разночтение, как” команде чай пить” ,

вместо” команде пить чай”, всем резало слух. Такая мелочь помогала правильно понимать

значение устава, каждая буква которого проверена трехсотлетней историей Российского флота.

Обстановка была такой, что нерадивость, нарушения устава, недобросовестное отношение к

несению вахты вызывали единодушное порицание. И мы опасались его, нам было стыдно. А если офицеру стыдно перед командованием и сослуживцами за личные упущения в службе, за

недостаточный порядок в подразделении, за низкие показатели в учебной стрельбе или

несвоевременную сдачу зачетов, – значит, он на верном пути. Значит, и коллектив корабля сильный, здоровый, помогает командиру в становлении новичка.

Офицер за свою жизнь, как правило, служит на различных кораблях, но, как первая любовь, в памяти остается тот, где он сделал первые шаги. Для меня это крейсер «Чапаев», он был нашей гордостью. Всё, что отличало его от других кораблей, было делом наших рук. Мы ощущали себя достойными славы, добытой в нелегком соревновании с сильными соперниками. Страшно было подвести экипаж, не оправдать возложенных на тебя надежд. Отсюда рождалось стремление постичь всё в совершенстве. У нас, молодых офицеров, считалось похвальным не просто выполнить те или иные уставные положения, команды, корабельные ритуалы, а выполнить их особенно четко, красиво, даже щегольски. Это давалось не только знанием устава, но и особым духом службы. Мы многое перенимали у старших, более опытных товарищей, поддерживали традиции, установленные нашими предшественниками. В салоне кают-компании и прилегающих к нему коридорах развешивались оценочные листы с оценками несения дежурно-вахтенной службы, листы становления и роста офицеров, их успехов.

Оформлялись стенды с фотографиями передовых вахтенных офицеров, вахтенных механиков, дежурных по кораблю и боевым частям. Увидеть свою фотографию на таком стенде было почетно для любого офицера. Постоянную прописку на этой своеобразной доске почета получили капитан-лейтенанты: Владимир Соловьев, Василий Ткач, Александр Никитин, Михаил Крылов, Ян Павлик; старшие лейтенанты: Владимир Гринчук, Николай Бочаров, Юрий Бабминдра, Генна-дий Чекип, Валентин Зайковский, Евгений Востриков; лейтенанты: Михаил Шишкин, Анатолий Благодеров, Виталий Кононов и Виктор Трушкин.

Наука исполнения своих должностных обязанностей, а также обязанностей дежурного по кораблю, вахтенного офицера, передавалась в ходе всей совместной службы. Трудно припомнить случай, когда офицера назначали командиром дивизиона или боевой части через ступень или раньше положенного срока. Время подтверждает, что принцип последовательности и преемственности – одно из главных условий становления офицера.

Старший лейтенант – это своего рода наставник.

К концу первого, тем более второго года службы и командованию, и коллегам, как правило,

становилось ясно, выйдет из новичка настоящий корабельный офицер и будущий командир или нет. Если такой перспективы у кого-то не было, ему приходилось менять или класс корабля, или должность, иногда списываться на берег.

Из моих сослуживцев по крейсеру «Чапаев» менять место пришлось немногим. И этим мы были обязаны прежде всего своим командирам: Г. А. Громову, Т. Г. Катышеву, В. С. Бабию,

С. М. Федорову, Л. Г. Палехину, И. И. Певневу.

Эти воспитатели и неаставники стали образцом для подражания.

Сколько бы потом я ни командовал кораблями и соединениями, какие бы задачи ни решал, —

передо мною всегда был образ командира, научившего меня вносить четкую организацию в любое дело и предугадывать его конечный результат. Такая наука дастся на всю жизнь и формирует грамотных, достойных офицеров-моряков.

Вот небольшой эпизод организации службы того времени, рассказанный начальником штаба

эскадры М. В. Роминовым. На собственном опыте он учил молодых офицеров, как надо становиться в док. Этот вопрос вызвал затруднение у одного из них: команда корабля была недовольна бытовыми условиями.

События происходили в начале пятидесятых годов на Северном флоте. В эскадре надводных кораблей было всего два легких крейсера – «Чапаев» и «'Железняков». Капитан 1 ранга М. В. Роминов командовал тогда «Железняковым».

Картина выглядела примерно так.

После согласования с судоремонтным заводом доковых ведомостей и сроков постановки, получив заверения дирекции завода о полной готовности к приему, крейсер в строго назначенное время подошел к батопорту дока. Опытным глазом старого морского волка командир заметил ряд серьезных недоработок доковой администрации, которые могли привести к тяжелым последствиям. Неся ответственность за порученное дело, командир не мог

допустить такого отношения к кораблю и экипажу, и поступил, не отходя от требований руководящих документов, строго и принципиально. Он завёл крейсер в док, позволил закрыть батопорт, начать откачку воды до определенного предела. Потом дал команду «стоп, откачку запрещаю». Прежде чем вывести из действия собственные механизмы корабля (а дело было зимой, в страшные морозы), он приказал подать с берега электроэнергию, пар в паровую магистраль, соорудить временную пожарную магистраль и подать в неё воду под соответствующим напором. Потребовал восстановить береговой гальюн для команды (пришлось не восстанавливать, а строить заново), переделать сходню с берега на корабль, показавшую при осмотре недостаточную прочность, наконец, доставить на корабль заказанные ранее пропуска для входа на территорию завода. Когда все это было сделано, командир приказал остановить механизмы, «откачать» воду, посадить корабль на клетки и начать доковые работы. На это ушло более двух суток. Доковая администрация «в мыле» бегала по стенкам дока, уговаривая строптивого командира сменить гнев на милость. Амортизация дока и стоимость работ в нем измеряется часами, а не сутками. Завод понёс большие материальные убытки, не говоря уже о крайнем недовольстве начальства. Администрация пыталась повлиять на «зарвавшегося самодержца» через Главнокомандующего ВМФ – в ход пошёл «тридцатитысячный коллектив». Ведь он не первый и не последний, стоит в этом доке, что он себе позволяет?!

Но командир остался твёрд. Закон был на его стороне.

Беда же молодого командира, с которого начался рассказ, была в том, что он (как и многие другие), придя в док, потерял самостоятельность, не захотел портить отношения с заводской

администрацией, пошёл у нее на поводу. В требованиях опытного офицера М. В. Роминова ничего лишнего не было, все они были абсолютно законны. В пунктуальном их исполнении была мудрость командира, его способность смотреть на пять шагов вперед. Он помнил, что на одном из заводов не выдержал дряхлый трап и сорок рабочих рухнули в тридцатиметровый док. Были человеческие жертвы. Роминов догадывался, что при подаче с берега пара какие-нибудь штуцеры и соединительные фланцы не состыкуются, трубы окажутся худыми и неутепленными. Команда сядет на сухой паёк, а политработники станут убеждать её, что это временные трудности, мол на войне и не такое было. Он лучше всех знал, что мощный боевой корабль в доке превращается в беззащитное, беспомощное сооружение, которое за пять минут может запылать как факел, от одной искры газосварки или замыкания электропроводки. Спасти его может только полная готовность пожарной магистрали и умелые действия личного состава. За последнее отвечает командир, а за первое он должен «шкуру содрать» с завода. Поэтому был так строг и принципиален. Корабельным уставом была предусмотрена его личная ответственность за судьбу вверенного ему корабля и команды.

К этому он шёл всю свою сознательную жизнь, это же внушал и молодым командирам, которые стали жаловаться на самоуправство администрации завода. Хороший урок многим из молодых офицеров того времени. Он запомнился, как говорится, « на всю оставшуюся».

Морская практика, даже в самых повседневных и будничных флотских делах, в той или иной мере воспитывает моряков всех категорий.

…Корабль красиво разворачивается на рейде, подходит к бочке (плавучему якорю), швартовые

команды замерли в строю. Царит приподнятая деловая атмосфера. Приказы отдаются четко.

Весь маневр рассчитан до мелочей. По радио не подается ни одного распоряжения, все происходит в тишине. По невидимому сигналу, как будто сам по себе, спускается на воду баркас, отрабатывают задний ход машины. Делают свое дело баковые и ютовые швартовые команды. С началом опускания шаров, означающего остановку машин (на мачтах поднимаются специальные круги чёрного цвета, показатели хода корабля в светлое время суток). Без дополнительных команд поднимается гюйс, переносится с гафеля на кормовой шток флаг, вываливаются и ставятся выстрела и трапы.

Постановка закончена, крейсер сменил походный режим на якорный легко, как будто человек

переоделся, придя с улицы домой.

Надо заметить, что к моменту прихода корабля на внутренний рейд по старой морской традиции у бочки его ожидают баркасы с других кораблей. Их команды хорошо обучены, имеют на борту спасательные средства, аптечку, боцманский инструмент первой необходимости (свайки, скобы, фонари, набор концов).

Командир баркаса – отличный моряк, в совершенстве знающий всю последовательность маневра. При необходимости он готов оказать помощь корабельной команде.

В основном заводка бриделя на бочку производится своими силами, но при сильном ветре для

быстроты и безопасности этого сложного маневра командиру корабля порой приходится принимать помощь «соседа». Участие соседних кораблей в выполнении маневра – это мера традиционной уважительности на флоте. Это воспитывает у моряков чувство солидарности и взаимовыручки. Это рождает и другие этические нормы.

Например, вахтенный офицер, докладывая командиру о входе на рейд другого корабля, добавляет, что флажный сигнал поздравления с благополучным прибытием поднят, баркас с назначенной швартовой командой отправлен. Друзья-сослуживцы таким вниманием отдают должное своим товарищам за труд в море. В этом немалая воспитательная сила.

Приятно со стороны смотреть на слаженную работу опытного командира и его экипажа. Кажется, что своё дело они выполняют легко и просто. Однако это впечатление обманчиво. За красотой стоит огромная работа, точный расчет, тренировка и опыт.

Бывает, к сожалению, и по-другому.

Несложный маневр превращается в мучительную и нервную процедуру, когда малоопытный, неуверенный в себе командир плохо чувствует корабль. Он начинает суетиться, без конца уточнять место, задавать массу вопросов, не дожидаясь и не требуя на них ответа. Нервозность командира передается экипажу, люди делают свое дело торопливо, допускают ошибки. Тут уж порядка не жди.

Такой командир – потенциальный носитель аварий.

Анализ сложных ситуаций подтверждает, что их причиной является неорганизованность командира, необученность вахтенной службы, отсутствие взаимопонимания между постами, обеспечивающими безопасность плавания, – в общем, несогласованность всех звеньев. При этом нужные команды и доклады теряются и проходят мимо внимания командира, что всегда пагубно влияет на офицеров-новичков, которые ничему не учатся.

Я знал командиров, которые, гордясь своей должностью, боялись её, трусили при осуществлении манёвров. У иного в буквальном смысле руки и ноги трясутся при подходе к причалу, что днём, что ночью, даже в простых условиях, не говоря уже о сложных – при сильном боковом ветре или течении.

Как, таких командиров, назначают?

Однозначный ответ дать трудно. Здесь надо видеть и учитывать всё: протекции начальников своим любимчикам, родственные отношения и кумовство, людей, случайно казавшихся на флоте, и наконец, определенный кадровый голод быстро растущего флота. Подбор кадров – процесс творческий. Иного можно разглядеть только в экстремальных условиях. А до того… Биография нормальная, срок службы и возраст соответствуют требованиям нормативных документов. Правда, предшествующие должности не требовали самостоятельных решений, за

которыми стоят судьбы людей.

Одной из начальных форм обучения молодых офицеров является исполнение обязанностей дежурного по кораблю и вахтенного офицера на якоре. Например, часто приходится принимать к борту (когда корабль стоит на рейде, якоре или на бочке) суда обеспечения для пополнения запасов топлива, воды и разных материальных средств. В организации приемки грузов при стоянке у причала корабельный устав немалую роль отводит вахтенному офицеру или дежурному по кораблю. Эта «мелкая» должность является довольно престижной, и ей придается большое значение. Опытный вахтенный офицер, руководящий такими работами, предельно собран. Он заранее инструктирует подчиненных, проверяет наличие спасательного инвентаря. Напоминает о мерах безопасности, дает указания на очередность действий. Зная характер груза, заблаговременно вызывает наверх расходное подразделение, трюмных, дежурного врача, спецслужбы боевых частей и так далее. Тогда с приходом судна и окончанием его швартовки немедленно начинается прием запасов. Один только этот момент дисциплинирует людей и вызывает желание отличиться. К таким экипажам и команды вспомогательных судов относятся с большим уважением, с удовольствием выполняют их заявки.

У нас на крейсере между офицерами было негласное соревнование по четкости действий вахты при приемке судов и плавсредств, по быстроте и качеству их разгрузки, по приведению в исходное положение места работы. По всем вопросам организации службы существовали нормативы.

Молодой вахтенный офицер получал большое моральное удовлетворение от четкого выполнения этой не самой сложной работы на вахте. А главное, он был на виду, под пристальным наблюдением своих более опытных товарищей, получал оценку своих действий, поощрение. (Порой офицеров забывают поощрять за инициативу и безупречные действия при несении ими службы корабельных нарядов.)

Строгое наблюдение за выполнением каждой статьи устава, сохранение и продолжение лучших

традиций лежит на совести командиров кораблей. Подготовка лиц дежурно-вахтенной службы проводится непосредственно под руководством командования корабля. Каждый из офицеров, прежде чем надеть нарукавную повязку, должен сдать зачет на допуск к вахте или дежурству. В тех экипажах, где офицеры плохо несут службу, командиры к приему зачетов подходят недостаточно требовательно, а порой просто формально. Некоторые даже передоверяют это ответственное дело своим заместителям. Там же, где обучение и система зачетов поставлены образцово, налицо высокие результаты.

Например: на крейсерах, во времена моей молодости, прием зачета по использованию средств движения был организован серьезно. Вахтенные офицеры сдавали его непосредственно в машинном отделении, а вахтенные механики – на мостике. Каждое теоретическое положение по основам эксплуатации электромеханических установок, со всеми особенностями их боевого использования, подтверждалось практическими действиями. Надо ли доказывать пользу такого подхода к оценке и закреплению знаний офицеров?

Для вахтенного офицера обязательное правило – понимать смысл действий личного состава при даче пробных оборотов, при смене ходового режима, при падении вакуума в корпусах турбин, при выходе из строя масляных насосов и так далее. А где это можно узнать, как не в машинном отделении? Поэтому вахтенные офицеры в свободное время нередко стояли ходовую вахту в машинном отделении вместе с вахтенными механиками, а механики поднимались на мостик. Офицеры понимали процессы и ситуации, возникающие после их команд. Исполнение обязанностей приобретало более осмысленное содержание. Такую методику сдачи зачетов я испытал на себе на крейсере «Чапаев», где её впервые внедряли опытнейшие моряки: командир крейсера капитан 1 ранга В. С. Бабий, его старший помощник капитан 2 ранга С. М. Федоров и командир электромеханической боевой части капитан 3 ранга И. Д. Земляк.

В ходе дальнейшей службы на крейсере «Мурманск» в должностях старшего помощника и командира, а позднее на всех кораблях, которыми командовал, я смело внедрял эту методику и

имел хорошие результаты. Все мои офицеры прекрасно разбирались в технических тонкостях «соседней» специальности.

Забегая вперед, скажу, что когда впервые в ВМФ СССР наше соединение приступило к освоению принципиально нового вида вооружения – самолетов и вертолетов, базирующихся на авианосце, мне, по соглашению с командованием авиации ВМФ, удалось ввести подобную систему и для летно-технического состава. Эффект был потрясающий.

Профессиональное мастерство летчиков и моряков в кратчайшие сроки возросло до того уровня боевой подготовки, который позволял решать любые поставленные задачи. А ведь это, как ни странно, тоже из раздела морской практики.

По военной специальности я артиллерист. Главным оружием у нас на корабле была артиллерия, по известному выражению «бог войны». Артиллерийская боевая часть крейсера состояла из трех дивизионов: главного, универсального и зенитного калибров. Я служил в дивизионе универсального калибра. Прошёл в нем все должности, от командира 100-мм башни до командира дивизиона.

Служба в этом дивизионе, на всех должностях, предполагает безупречное знание своего оружия, отличную реакцию и автоматическую натренированность при обслуживании техники. Это объясняется, во-первых, тем, что в универсальном калибре каждый командир батареи управляет огнем по всем видам целей: морским воздушным и береговым. В других дивизионах этого нет.

Основу дивизиона зенитной артиллерии, например, составляли автоматы малого калибра, они вели огонь только по видимым с корабля целям.

Во-вторых, в отличие от главного калибра, у наших универсальных установок скорости изменения координат обстреливаемых целей настолько реактивны и переменчивы, что малейшая задержка – порой в доли секунды – грозит поражением в бою. Завалом практической стрельбы в мирное время и ударом воздушного противника по кораблю в военное. Пережить такой позор тяжело.

На совещании и на обеде в кают-компании провинившийся чувствовал себя очень неуютно. А уж при публичном разборе стрельбы старшим начальником или флагманским артиллеристом… Вроде и не было прямого укора от сослуживцев. Каждый понимал, что сегодня ты, а завтра я. Но на душе у него все равно было муторно: испорчен праздник – выход корабля в море для выполнения артиллерийских стрельб; сорван план боевой подготовки. Не удивительно, что каждая стрельба, каждый выход в море готовились самым тщательным образом.

Не помню случая, чтобы перед стрельбами уважающий себя офицер-артиллерист не прошёл по всему своему хозяйству, не представил бы мысленно всех вариантов, возможных при подготовке и проведении стрельбы.

На крейсере «Чапаев» мы воспитывались в обстановке высокой требовательности и дружеской поддержки со стороны более опытных товарищей. Мы были молоды, нуждались в опеке и подсказках.

Удивительные были годы. Дни летели, как мгновения. Казалось бы, чем можно на корабле занять себя? Тем не менее день был заполнен до предела. Растерянность наступала, если начальник звонил к тебе в каюту и говорил, что есть изменения в суточном плане и некоторое время можно использовать по своему усмотрению. Полчаса, час – это же вечность… Ходишь, как неприкаянный – скорее бы она, эта вечность, кончилась.

Отдыхать мы тоже умели.

В те времена в эскадре Северного флота было два крейсера и четыре бригады эскадренных миноносцев. Нам казалось, что «Чапаев» был на голову выше остальных кораблей по организации службы, корабельному порядку и офицерскому составу. У чапаевских офицеров был особый стиль и шик. Их узнавали. Они по-своему одевались, имели в Доме офицеров свой столик. В абсолютном большинстве до звания капитан-лейтенанта они не женились, считая это помехой в службе. У нас в героях ходили не те, кто отличался на танцах, стильно одевался, имел вместо суконной бостоновую тужурку (гражданское платье в те годы не носили) и золотые запонки. Героями были настоящие служаки. Те, кто лучше знал свое дело, отлично правил вахту, умел навести в своем подразделении флотский порядок, оставаясь любимцем матросов. Наконец, те, кто брал призы по огневой подготовке, был новатором в ратном деле, настоящим моряком.

Лейтенантская юность. Романтика. Несмотря на суровое и, прямо скажем, голодное послевоенное время, мы сумели вынести на своих плечах все тяготы и невзгоды корабельной службы, не потеряв оптимизма.

Море не терпит унылых и черствых людей. В кают-компании в те нелегкие времена было весело и непринужденно. В первую очередь благодаря здоровому духу на корабле. Только что прибывшего молодого офицера ждали розыгрыши и дружеские, без унижения чести, подначки. Излюбленной шуткой была такая: в первый день молодому лейтенанту внушали, что жизнь на

корабле начинается с оплаты счетов за свет, воду, место в каюте, телефон, белье, питание и тому подобное. Причем деньги принимает лично старший помощник командира. Это были какие-то копейки, которые всегда можно было найти в тощем лейтенантском кошельке. Иногда по сговору с корабельными интендантами и механиками необходимость оплаты подтверждалась квитанциями с какой-нибудь печатью «для пакетов». Заканчивалась шутка тем, что перепуганный лейтенант входил в каюту старпома и докладывал о готовности заплатить положенные взносы за проживание на корабле или показывал квитанции.

Одно дело тральщик или сторожевой корабль, где старпом – офицер в сравнительно малом звании, ровесник, другое дело на крейсере – капитан 2-3 ранга, прошедший огонь и воду. Можно себе представить его гнев. Старпом начинал выпытывать у лейтенанта, кто его послал, где он получал квитанции. Именно выпытывать, потому что новичок уже понимал, что его разыграли, и начинал нести что попало, сказать и припомнить толком он ничего не мог: на крейсере он как в лабиринте, а в каюте старпома – как на сковородке. Для молодого офицера все заканчивалось благополучно. «Добрый» старпом милостиво отпускал его и советовал вспомнить балагуров, которые его разыграли, и прислать их к нему, старпому, на собеседование. Конечно, никто не приходил. Да и сам лейтенант после розыгрыша как-то сразу включался в общую жизнь неунывающего коллектива офицеров-единомышленников.

Не все, однако, шутки безобидны, особенно те, которые связаны с использованием оружия. К сожалению, были и такие. Одна из них в свое время была сыграна со мной и получила широкую огласку под названием операция «Луна». Закончилась она для шутников судом чести и даже увольнением с флота.

В конце октября 1956 года, после окончания специальных офицерских классов, я в звании старшеголейтенанта был назначен на крейсер «Мурманск» командиром батареи универсального калибра. В тот же день крейсер со всей эскадрой (около тридцати кораблей) по тревоге вышел из главной базы и встал на якоря в одном из пунктов базирования в Мотовском заливе.

Где-то в далеком Египте разгорелся очередной военный конфликт. Стоим по тревоге уже не первые сутки, праздник Великого Октября на носу. Устали. Но боеготовность не снижается, все понимают: так надо.

В три часа ночи заступаю в очередную боевую смену вахтенным артиллеристом на пост командира дивизиона зенитного калибра, один из самых высоких командных пунктов корабля, почти под клотиком. В моем подчинении половина зенитной артиллерии крейсера в немедленной готовности к открытию огня. Боезапас подан, расчеты установок в полном боевом составе на своих местах, связь установлена. Через 17 минут после заступления – звонок по линии боевой связи; представляюсь. Строгий командный голос в трубке дает вводную: «Луна» – действуйте. Отвечаю, что я вахтенный артиллерист, а не вахтенный офицер. Мое дело – отражать огнем средства воздушного нападения и легкие силы при внезапном нападении. На другом конце линии повешена трубка. На душе тревожно. Проверил еще раз готовность зенитных расчетов: все начеку, люди не спят. Оглядел стоящие рядом корабли эскадры. Кругом ни огонька, полная темнота, полярная ночь. На эсминцах на боевых вахтах мои коллеги и боевые друзья, однокашники.

Инструкцией боевой артиллерийской вахты после такой вводной предусматривается немед-ленное открытие огня по приказанию или самостоятельно – при внезапном обнаружении

противника, – а затем сосредоточение огневых средств всех дежурных сил эскадры. Первый выстрел или трасса зенитного автомата с флагмана означает сигнал боевой тревоги для всей эскадры. Пока корабли занимают свои места для боя, в направлении трассы должен быть сосредоточен огонь всех дежурных артиллерийских батарей. Все это я прикинул после странного звонка о «Луне», и мне стало жутковато.

Снова звонок. Опять представляюсь. Новый диалог:

– «Луну» наблюдаете?

– Так точно, справа шестьдесят.

– Считайте, что это УРС (управляемый реактивный снаряд),

– Ваши действия?

–Открываю огонь.

– Открывайте.

–Кто приказывает? Сколько боезапаса разрешите израсходовать?

Молчание, повешена трубка. Ломаю голову. Нервы на пределе. Что бы это значило? Свербит мысль: не выполнил приказа, проявил беспечность, что-то теперь будет.

Мысли мои прерваны колоколами громкого боя и сигналом по трансляции: «боевая тревога, корабль экстренно к бою и походу приготовить.» Разбегаемся по командным пунктам и боевым постам. В считанные минуты крейсер и корабли эскадры приведены в состояние готовности и съемке с якорей. Корабли готовы к применению оружия уже не дежурными, а всеми огневыми средствами всех стоящих в заливе сил.

Командование не понимает, кто и зачем объявил боевую тревогу. Начали разбираться. Через 50 минут был дан отбой тревоги.

Снова боевая вахта, снова готовность к действиям.

Оказалось, что враг на нас не нападал, боевой тревоги не было. Просто группа шутников решила проверить на зрелость молодых офицеров, пришедших служить на крейсер сравнительно недавно, ~– чего они стоят, чем дышат. «Петушиное» слово (пароль, полученный по связи и означающий какое-то действие, например, перевод сил к повышенной степени боеготовности), сыграло в этом случае роль динамита, чуть не погубившего добрую славу эскадры. Так произошло в русско-японскую войну с эскадрой адмирала Рожественского при переходе с Балтийского моря на Тихий океан. Тогда были обстреляны рыбацкие суденышки, принятые русскими броненосцами за неприятеля.

В данном случае «Луна» (слово, придуманное при взгляде в иллюминатор), было передано

шутниками всем заступившим на вахту новичкам, как инструкция командования. Вахтенному

офицеру боевого информационного поста, на пост энергетики и живучести, в рубку дежурного по кораблю и вахтенному офицеру. Новичками кроме меня оказались старшие лейтенанты Евгений Галета, Евгений Черемисин и лейтенант Михаил Талаквадзе. Последнего шутники все-таки «дожали», и после второго звонка он нажал педаль колоколов громкого боя.

Кстати говоря, перед этим, буквально за несколько часов, командир крейсера, капитан 1 ранга

Т. Г. Катышев на инструктаже офицеров дал указание; при всех неясных случаях, намерениях

противника или при проверке готовности штабом соединения, который был на борту, – вахтенному офицеру играть тревогу, а потом уж разбираться…

Кто же думал, что всё это для «заговорщиков» плохо закончится из-за «твердолобости» вахтенного артиллериста и других новичков, не понимающих такого рода шуток. Операция «Луна» прошла неважно. За её организацию один из лучших офицеров, командир носовой группы управления артогнём главного калибра, лейтенант Игорь Архипов был уволен в запас. Впоследствии он командовал каким-то сейнером в Мурманске. Мы встречались, смеялись, вспоминая эту печальную историю. Молодые были, глупые и очень восторженные.

Часть 2. Командование кораблем

Глава 1.      Путь на Командирский мостик

Глава 2,      Эскадренный миноносец

Глава 3.      Первая боевая служба

Путь на Командирский мостик

Пугь командира начинается задолго до назначения на командную должность. На крейсерах этот путь был достаточно долгим. Надо было пройти много промежуточных должностей: сначала дублер вахтенного офицера, затем вахтенный офицер на якоре, потом помощник ходового вахтенного офицера на мостике, и только после этого – вахтенный офицер. Самостоятельную вахту па ходу старшие начальники доверяли только самым ответственным и способным. Как правило, это были командиры боевых частей, начальники служб, командиры дивизионов – опытные капитан-лейтенанты, капитаны 2 и 3 рангов.

Лишь немногие, выдающиеся старшие лейтенанты из командиров групп, башен, батарей удостаивались такой чести. Все они ежегодно сдавали серьезные зачеты и экзамены специальной комиссии под руководством командира корабля. Офицеры, сдавшие экзамены, приказом по кораблю получали допуск к ходовой вахте. Допуск этот отмечался в личном деле офицера.

Затем командирская судьба определялась с назначением на должность, имеющую командную военно-учетную специальность. У меня она была определена должностью помощника командира крейсера «Мурманск». Желающих занять её в те времена было много, существовала своего рода очередь. По протекции в очередь попасть было нельзя. За ростом, возможностями и способностями каждого претендента зорко следил командирский глаз, тем более, что очередь состояла из достойных офицеров. К тому времени я успел пройти все первичные должности: командира группы, башни, батареи. Закончил артиллерийский факультет Высших специальных офицерских классов ВМФ в

Ленинграде (своего рода курсы повышения квалификации). Командовал дивизионом универсального калибра, в общем, в звании капитан-лейтенанта уже имел солидный опыт службы. Но, может быть, определяющим в моем назначении явилось именно то, что еще на «Чапаеве» я был допущен к самостоятельному несению ходовой вахты в должности командира батареи.

Помощник командира на крейсере не имеет прямого отношения к управлению кораблем с мостика. Это скорее административно-командная должность, связанная с организацией службы на корабле и поддержанием на нем уставного порядка. Однако без исполнения этой должности не будет всесторонне развитого командира или его старшего помощника, который делит с командиром в походах всю ношу ответственности, а в его отсутствие – берет командирскую власть.

Должность старшего помощника на всех кораблях особая, а на крейсерах она прямо-таки собачья. На старпоме «висит» корабль как при стоянке, так и на ходу, особенно в дальних походах. Старпом на корабле – фигура. Поэтому даже опытнейшие крейсерские кадры – командиры артиллерийских боевых частей, имеющие в подчинении половину экипажа, почти пятьсот человек, пробиться в старпомы не могли, если они до этого не командовали кораблями. У нас на «Мурманске», например, служил высокопрофессиональной моряк, классный артиллерист, прекрасный воспитатель личного состава капитан 2 ранга Николай Гаврилович Новиков. В дальних походах он стоял командирскую вахту наравне со старшим помощником, был его первым заместителем и фактически исполнял обязанности старпома в его отсутствие. Трижды его представляли к назначению на эту вакантную должность, но так старпомом и не утвердили – не командовал кораблем.

Определенные каноны, существовавшие тогда в «кадрах», лишили крейсер прекрасно подготовленного старпома, впоследствии – командира, а возможно, и будущего флотоводца. Пришедший на эту должность командир сторожевого корабля капитан 3 ранга В. А. Юкинаев больше года осваивал только сущность службы на крейсерах и еще столько же – собственно должность старпома. Благодаря хорошей организации службы на корабле, он, конечно, освоил их и потом, после окончания академии, стал командиром «Мурманска». Уверен, что опыт командира крейсера был им впоследствии в полной мере использован при командовании авианосцем. Николай Гаврилович Новиков, к сожалению, ушел в запас капитаном 1 ранга с береговой должности.

Моя же флотская судьба сложилась так, что после бурной и перспективной службы на крейсерах в артиллерийских должностях, в том числе и помощником командира, мне пришлось уйти во вспомогательный флот старшим помощником командира плавбазы ракетного оружия, строящейся в Николаеве. В кадровом управлении мне объяснили, что после того, как я наберусь командирского опыта, Родина меня не забудет и вернёт на боевой флот.

Да и дело это было интересное. Флот осваивал ракетно-ядерное оружие, искал новые подходы к подготовке морских офицеров во взаимодействии их с береговыми арсеналами. Оглядываясь назад, скажу, что для меня такого рода перемена открывала перспективы в службе, хотя должность была не престижной.

Итак, резкий поворот на командирском поприще. Зато – уже старпом плавбазы, особо режимного корабля 1-й категории. Это был тяжело управляемый корабль. Он имел высокий борт и мощные надстройки, большую парусность. Кроме того, у него были слабые, не соответствующие водоизмещению и парусности, машины. Командиром был назначен опытный моряк, капитан 2 ранга Константин Захарович Кобзарь, до этого долгое время командовавший сторожевым кораблем.

Главным предназначением плавбазы ракетного оружия (легенда прикрытия – плавмастерская 44) было пополнение израсходованного боекомплекта подводных лодок баллистическими ракетами, надводных кораблей – зенитными ракетами и ракетных катеров – ударными крылатыми ракетами. Для этих целей плавбаза была оборудована самой совершенной техникой, мощными грузовыми кранами и укомплектована специалистами высшей квалификации. При этом надо заметить, что подача оружия могла осуществляться не только на базах и в защищенных от волнения гаванях, но и в открытом море.

После приема плавбазы, ее швартовных и ходовых испытаний мы совершили сложный переход из Севастополя в Североморск в самые шторма. Как вспомню тот переход, так вздрогну. В Бискайском заливе, известном как «кладбище кораблей», нас встретил жестокий шторм. Двое суток наш корабль шёл со скоростью один-два узла назад; хотя машины работали полным ходом вперед. Их мощности не хватало для того, чтобы справиться с волнением моря. Тем не менее переход закончился благополучно. Мы получили благодарности и ценные подарки за мужество от командующего флотом адмирала В. А. Касатонова. Сразу после перехода мой командир серьезно заболел, и в течение года мне пришлось в полной мере испытать на себе все прелести этого «мастодонта» в совмещенной должности старпома и командира.

Приходилось преодолевать всякие трудности, но ни с чем не сравнимы были швартовки к причалам. Маленькие, неудобные, практически ничем не оборудованные причалы создавали сложнейшие условия для каждой швартовки. Помощи ждать было неоткуда – буксиров флот дать не мог, подсказать было некому, пришлось до всего доходить самому.

Помню, я пытался пришвартовать плавбазу в бухте Ягельной. У каждого причала стояли

серьезнейшие корабли стратегического назначения и были расположены арсеналы оружия. Ветер и течение были сильными, а бухта – очень тесной. Я был еще недостаточно опытен, плохо знал обстановку и в течение четырех часов не мог подойти к причалу. Создал аварийные условия. Чуть не посадил свой корабль на береговую отмель и едва не разбил причал арсенала.

Если бы я продолжал попытки, последствия моего «вояжа», трудно было бы представить. В конце концов разум взял верх, и я, не выполнив маневра, ушел в безопасное место, где встал на якорь до улучшения погоды. Через сутки флот прислал мне два буксира, которые и подвели корабль к причалу. Только потом я оценил всё, что мог натворить. Это стало для меня суровым уроком и предупреждением об ответственности за непродуманные действия.

После глубоких раздумий, анализа своего командирского позора, вычерчивания схем возможных ситуаций и проигрывания их на спичках, я сделал главный вывод: «чтобы не бояться корабля, его трудного характера, – надо подходить к нему, как к живому существу.»

Повторяю, что у меня в этот момент не было мудрых и опытных наставников, а предыдущие учили несколько другим наукам. Но не боги горшки обжигают, вперед! Поменьше самоуверенности, побольше предусмотрительности.

Слава Богу, всё кончилось благополучно.

Корабли, причалы, и экипаж оставались целыми во время всей моей последующей службы. Урок бухты Ягельной дал результаты.

Освоившись с кораблем и его «нравом», почувствовав кожей все тонкости его поведения в различных ситуациях, я обрёл уверенность и оценил справедливость неписаного закона морской практики

– если машины исправны, якорное и рулевое устройство работает нормально, не может быть аварийных ситуаций.

С благодарностью вспоминаю непрестижную – для военного моряка крейсерской закалки – службу на корабле вспомогательного флота. Там я нашел себя как моряк, точнее как капитан, почувствовал вкус командования, убедился в призвании «на старости лет».

В ту пору мне уже было тридцать пять лет, а это предел, позже командирами военных кораблей не становятся. Мечта командовать большим боевым кораблем во мне не пропала, и я предпринял все меры к возвращению на боевой флот. Это мне удалось.

Эскадренный миноносец

После девятимесячного обучения на факультете командиров ракетных кораблей Высших офицерских классов в Ленинграде я снова получил назначение на Северный флот. В отделе кадров мне предложили должность старпома на крейсере «Мурманск», но командир дивизии контр-адмирал В. П. Беляков на это предложение ответил: приятный молодой человек, но я с ним не плавал, плохо его знаю; вот поплавает под моим началом пару лет – тогда посмотрим. Мне было отказано в службе на родном крейсере. А ведь какие ходатаи были у меня тогда: начальник штаба эскадры капитан 1 ранга В. А. Лапенков, сдававший должность командира крейсера, капитан 1 ранга А И. Болдырев, принимавший её капитан 1 ранга В. М. Гринчук. Все они прекрасно знали меня по службе, в том числе и на этом корабле, в званиях от старшего лейтенанта до капитана 3 ранга, в должностях от командира батареи до помощника командира. Однако не дано мне было тогда, в 1966 году, стать старшим помощником командира родного крейсера – не командовал я боевым кораблем. Скажу честно: тогда я не был готов к этой должности. Опыт командования плавбазой оружия вспомогательного флота не засчитывался.Ведь речь шла о крейсере.

Я стал командовать эсминцем проекта «30-бис».

Сначала – «Опасным», затем «Окрыленным». Это был хороший и мощный для своего времени корабль. Как всякий эсминец, он имел «хищный» силуэт, узкий и низкобортный корпус, массу многоцелевого оружия. На нем был открытый ходовой мостик. Последнее обстоятельство доставляло немало хлопот. Плавание в Баренцевом море во все времена года, особенно осенью и зимой, осложнено тяжелыми штормами, во время которых командирский мостик иногда накрывается волной буквально до самого клотика. Командир, вахтенный офицер и сигнальщики вынуждены при этом кланяться каждой волне, укрываться за хлипким ограждением из оргстекла, чтобы их не окатило с головы до ног или не смыло за борт. Вспомнить страшно.

Глядя на современных командиров, несущих вахту на закрытых теплых мостиках, в райских условиях, трудно представить себе процесс одевания командира в прежние времена перед выходом в море. Теплое шерстяное нижнее белье (иногда два комплекта), толстый свитер, китель, брюки, фуфайка, ватные штаны, меховой комплект, валенки с галошами типа «слон», кожаные перчатки на меху (в комплекте со швартовными рукавицами, чтобы не намокали), шапка-ушанка. Одевали командира 10—15 минут, одному, без помощи вестового, проделать это было нельзя. Но вот командир одет. Как в железном скафандре, начинается движение на мостик. Поход мог продолжаться сутки, двое, в зависимости от поставленных задач и района плавания. После похода производился обратный ритуал – раздевание. Меховые комбинезон и куртка ставились (в

буквальном смысле слова – из-за обледенения) на просушку и подготовку к следующему походу, который мог случиться на следующий день. Иногда приходилось раздеваться без помощи вестовых, что представляло весьма нелегкую задачу.

Помню, на эсминце «Окрыленный» мы у Новой Земли попали в жестокий шторм, продолжавшийся более двух суток. Весь экипаж остался без пищи и горячего чая, которые невозможно было приготовить, так как крен корабля достигал пятидесяти градусов. Кратковременные изменения курса и скорости корабля желаемых результатов не давали. Весь экипаж за двое суток постройнел, а мой командирский скафандр стал легко сниматься. Никто не болел. Некогда было. На боевую подготовку выходили в любое время, в любую видимость, в любую погоду. В 1966 году на Северном флоте была исключительно жестокая зима. Обычно не замерзающий Кольский залив сковало льдом от Мурманска до выхода в открытое море. Крейсера и эсминцы выходили в море за ледоколами, арендованными военным флотом в Мурманском морском пароходстве, возвращались также. Очень трудно ходить за ледоколами на эсминцах с их легким корпусом – любая льдина могла проломить борт корабля. Но ведь ходили – план есть план. Никаких срывов. Отлично знали свое дело, ценили профессиональную честь.

Эскадренный миноносец – самый универсальный и многоцелевой корабль. Во время плавания на нём приходилось решать самые разные задачи. Кроме поддержания собственной боеготовности, выполнения артиллерийских, торпедных стрельб, бомбометаний, очень много времени уделялось обеспечению сил флота, особенно подводных лодок и авиации.

В то время подводный флот становился главной ударной силой, начинал использовать дальнобойные крылатые и баллистические ракеты, переходил на атомные реакторы. Для освоения этих новшеств в подводном флоте нужны были мощные, современные силы обеспечения и соответствующие, больших размеров морские и береговые полигоны, где в реальных условиях могли бы проходить испытания новые рода войск.

Эскадренный миноносец был идеальным средством такого обеспечения. Он обладал всеми видами средств связи, в том числе звукоподводной, способен был в кратчайший срок развить ход свыше тридцати узлов. Поэтому мы «не вылезали из моря», львиную долю времени расходуя на все виды обеспечения. Мобильность такого корабля, как эсминец, добавляет обязанностей его командиру и экипажу по всем многочисленным боевым дежурствам, например, по противовоздушной обороне или в составе аварийно-спасательных и противолодочных сил. Любое из них требует присутствия экипажа на борту, немедленной готовности к выходу в море.

Дежурства – это продиктованные самой жизнью и закрепленные законодательством действия, без выполнения которых флот не флот.

Современные пацифистские лозунги о миролюбии вероятного противника наносят ущерб

боеготовности Вооруженных Сил страны, подрывают систему безопасности Отечества.

В составе противолодочных сил мне и моим коллегам неоднократно приходилось «выбегать» в море при обнаружении в наших водах иностранных подводных лодок. Они всегда старались нахально «ползать» по нашим ближним и дальним полигонам боевой подготовки, особенно при проведении боевых стрельб и учений флота.

О чужих подводных лодках нам докладывали дежурные авиационные силы, береговые посты или гражданские суда. Каждый раз мы принимали решительные меры: устанавливали за ними локальное слежение, выводили из территориальных вод, или загоняли под ледовую кромку, или, наконец, под угрозой применения оружия поднимали на поверхность. За время своей службы на Северном флоте я не помню ни одного случая

безнаказанного вторжения иностранных подводных лодок в наши пределы. Поэтому мне трудно читать сегодня о действиях чужих подлодок в российских водах.

До чего довели флот новые «миротворцы» – правители и политики!

Конечно, дежурства нас изматывали. Вроде не в море и в то же время не дома. Но я не помню недовольства – все понимали, что без этого нельзя. Все видели жесткую необходимость таких мер для поддержания порядка на флоте и соблюдения интересов государства.

Стояли мы однажды в составе дежурных сил аварийно-спасательной службы в Североморске – главной базе флота. Было это в конце мая 1968 года.

Эсминец «Окрыленный» получил приказ: погрузить специальное аварийное имущество, принять спецподразделение, полным ходом следовать в военноморскую базу Иоканьгу и там поступить в распоряжение командира базы. По его приказанию эвакуировать в Североморск экипаж подводной лодки.

Оказывается, еще за восемнадцать лет до Чернобыля на опытной атомной подводной лодке с новейшим теплоносителем случилась авария. Разница заключалась в том, что радиоактивные материалы из реактора Чернобыльской АЭС ушли в окружающую среду, а на подводной лодке радиоактивный обогащенный уран ушел в незащищенный контур, имевший только теплоизоляционную защиту.

Сто сорок два человека первого и второго экипажей, заводские специалисты, работники НИИ получили повышенные дозы облучения. Даже на поверхности корпуса лодки после возвращения её в базу уровень радиации значительно превышал нормативы безопасности.

С прибытием в Иоканьгу эсминец ошвартовался прямо под борт аварийной лодки и стал принимать её экипаж.

Эвакуированные подводники еще не знали, сколько радиоактивной гадости обрушилось на них. Восемь человек спецтрюмных и механиков, облученных наиболее сильно, отправили в Североморск вертолётом, остальных мы полным ходом повезли к причалу, где их ждали госпитальные машины и автобусы.

Как сейчас помню: ранним утром проходили мимо острова Кильдин. На море полный штиль, начало полярного дня. Солнце уже практически не заходит; сравнительно тепло, градусов пятнадцать. Скорость корабля двадцать восемь узлов. Офицеры лодки, человек десять, просят разрешения зайти на командирский мостик.

Конечно, разрешаю. Они в полном удивлении – поражены красотой Баренцева моря, которой они не видят в своем подводном мире. Да ещё, может быть, видят это в последний раз. Изумительные ребята, спокойные, обаятельные, остроумные. Вот такое непростое дежурство выпало на мою голову – врагу не пожелаешь. Мы своевременно пришли на помощь братьям подводникам. Многие из них, несмотря ни на что, с флотом не расстались.

Любовь к флоту – это навсегда, если она настоящая, а не показная.

Два года проплавал я на эскадренном миноносце. Приобрел богатый опыт, самостоятельно действуя в составе сил флота. Нельзя не любить этот класс корабля и службу на нём.

Создание эсминцев проекта «30-бис» стало крупной вехой советского кораблестроения.

Во-первых: никогда еще не было такой огромной серии строительства – в состав ВМФ было введено 68 единиц.

Во-вторых: никогда в истории флота не было достигнуто таких темпов строительства. Серия была начата в 1948 году и закончена в 1953 году. Небывалые темпы. Строительство эсминцев осуществлялось на четырех судостроительных заводах: в Ленинграде, в Молотовске (ныне Северодвинск), в Комсомольске-на Амуре и в Николаеве. Построенные корабли пополняли соответственно Балтийский, Северный, Тихоокеанский и Черноморский флоты.

Конечно, по современным понятиям, эсминцы «30-бис» – вчерашний день. Но именно на этих эсминцах ВМФ начал выходить в Мировой океан. Нельзя забывать, что без них не было бы более совершенных эсминцев проектов «56» и «956», пришедших им на смену.

Все, кто прошел службу на эсминцах в «30-бис», с любовью вспоминают эти корабли; их простоту, надежность и универсальность в решении поставленных задач.

Первая боевая служба

Для меня эти воспоминания очень дороги, они освещают самое начало моей командирской деятельности на эсминцах. В начале шестидесятых годов Северный флот только начинал использовать эти корабли. Подводные лодки уже тогда ходили в так называемые «автономки» – походы на полный радиус действия, переходящие в разряд боевой службы.

Главная задача любых боевых кораблей и соединений всегда заключалась в установлении контроля над определенным районом в открытом море или Мировом океане (в зависимости от масштаба контроля) и осуществлении его до нужного времени.

Первая моя боевая служба проходила на Северном флоте в составе экипажей эсминца «Огненный» под командованием капитана 2 ранга Марка Ованесова и больших ракетных кораблей проекта «57» – «Дерзкий» и «Жгучий» под командованием капитанов 2 ранга Владимира Никитина и Михаила Звездовского соответственно. Я был вторым командиром сначала на «Дерзком», потом на «Жгучем».

Служба была короткой, около полутора месяцев. Район несения боевой службы – Норвежское и Гренландское моря, Северная Атлантика в пределах Лофотенских, Оркнейских, Шетландских островов и острова Ян-Майен. На фоне моих последующих походов это плавание может показаться просто детским развлечением, но тогда было весьма серьезным мероприятием. За такое плавание государство давало всему экипажу значок «За дальний поход», а офицеры и мичмана получали повышенный оклади какие-то продовольственные дефициты к корабельному пайку.

Для нас, военных моряков в этой службе было всё впервые. Мы увидели Гренландию с её

первозданной чистотой и суровой природой. Поплавали среди айсбергов, встали на якоря в районе столицы Лофотенских островов – города Торсхавна. Посмотрели на это чудо природы из двадцати одного острова, сфотографировали, зарисовали их со всех сторон света, со всех важных ракурсов. Особенно нас интересовали мощные натовские радиолокационные станции с радиопрозрачными колпаками, установленные на пиках гор и контролирующие на сотни километров все морское и воздушное пространство этого региона. Что и говорить, внушительные сооружения.

Всё это легло в основу наших разведотчётов о боевой службе. Интересовал нас любой иностранный корабль, самолет и вертолет, оказавшийся в пределах нашей видимости.

Впервые мы в открытом море принимали на ходу с танкеров топливо и воду, продовольствие, грузы и людей с кораблей обеспечения.

Эсминец и большой ракетный корабль проекта «57» не были рассчитаны на длительное пребывание в открытом море и океане. Запасы топлива и воды у них сравнительно небольшие, на двое-трое суток хорошего плавания (военным кораблям не разрешается снижать запасы меньше чем на 40 процентов). Поэтому часто приходилось «присасываться» к танкеру для их пополнения.

Хорошей погоды в этом районе бывает меньше, чем штормовой. Вот и приходилось нам, как первопроходцам, овладевать искусством управления кораблем в любую погоду, в любых условиях.

Первые подходы и заправки от кораблей снабжения траверзным и даже кильватерным способом давались очень тяжело из-за недостаточной обученности экипажа и сложности маневра. Потом приспособились; появились навыки, средства малой механизации. Даже в штормовую погоду мы научились справляться со всеми сложностями маневра. Особенно опасно и страшно было работать с людьми в «свежую» погоду (шторм) на баке корабля. Людей могло смыть за борт.

Мы предпринимали разные меры предосторожности, чтобы уменьшить риск потери человека, и добились своего. На кораблях, где мне приходилось плавать, таких потерь не было. Швартовые команды, ведомые своими офицерами и мичманами, безбоязненно выходили на палубу в «свежую» погоду и умело делали свое дело.

Вместе с грузами иногда приходила почта: письма, газеты, журналы. Какая это была радость для всех! Первые передачи почты совершались воздушным путем. Упомянутый мною район плавания был в пределах досягаемости самолетов «ТУ-16», основных бомбардировщиков и разведчиков флота. Вылетали самолеты парой. В бомболюки закладывали герметические резиновые мешки с почтой. Самолеты искали нас в море, связывались с нами по радио, а потом прицельно «бомбили» нас мешками. Иногда мешки падали прямо на палубу, но чаще в воду. Мы спускали барказ или катер и вылавливали эти бомбы.

Радовались мы и пресной воде для мытья. Известно, пресная вода на боевом паросиловом корабле – на вес золота. Мы её берегли для паросиловых котлов. Вода подается в умывальники в строго определенное время; с утра после побудки для туалета, на пять минут перед обедом и ужином; с объявлением по трансляции команде руки мыть или через пять минут в умывальники будет подана вода. Непозволительная роскошь иметь пресную воду на корабле в любое время. Это могут позволить себе только шикарные пассажирские лайнеры.

Лучше бани праздника на корабле быть не может. Объявляется очень строгое расписание

помывки каждого подразделения, каждой боевой части, вахты и подвахты. При составлении расписания учитывают каждого человека, где бы он ни находился; на боевой готовности, на вахте, в лазарете. Командиры боевых частей строго следят, чтобы их подчиненные были охвачены этим «мероприятием». В последнюю очередь, по той же жесткой мере расхода воды, моются в общей корабельной бане офицеры корабля.

Мытье в корабельной бане требует своего рода искусства управления телом, особенно в «свежую» погоду, на ходу корабля. Рожокраспылитель находится на верхней части потолка, жестко прикреплен к водяной трубе. Корабль качается, и вместе с ним качается рожок со струёй воды. Моющийся человек должен, как маятник, успевать за качкой, иначе его время пройдет, а он останется сухим или недомытым. Сколько смеха при этом бывает – приятно вспомнить.

Надо отдать должное подходу офицеров медицинской службы корабля к соблюдению гигиены. Я не помню ни одного случая эпидемических заболеваний на кораблях. Служба на Севере в этом отношении отлична от службы на Юге, медицинские «бяки»,присущие южным климатическим условиям, были нам менее знакомы.

Я умышленно привлекаю внимание читателя к повседневным, будничным задачам. Память относит меня именно к житейским делам. Напряженности в боевой обстановке в то время еще не было. Постоянно действующей эскадры НАТО в этом районе не существовало. Атлантический ударный флот ВМС США только создавался. Районы несения боевого дежурства ракетными подводными лодками находились за пределами границ СССР. Поэтому Атлантика и северные моря были для нас практически «пустыми». Но в то же время по вине международного жандарма – ВМС США и НАТО – там уже сгущались тучи. Это была основная арена будущих боевых действий. Главная задача НАТО на этом плацдарме состояла в том, чтобы запереть быстро растущий, набирающий силу Северный флот в пределах Баренцева моря. Лишить его возможности выхода в Мировой океан. Мы, военные моряки, первыми начинавшие боевую службу в отдаленных районах, значительно позднее поняли дальновидность военно-политического руководства страны и прежде всего Главнокомандующего ВМФ адмирала Сергея Георгиевича Горшкова, выводивших силы флота в Мировой океан. Тогда же нам казалось, что это новые тактические приемы местного значения. Вот так начиналась моя боевая служба.

Часть 3. Служба на Эскадре

Глава 1,      Старший помощник

Глава 2.      Маневры «ОКЕАН»

Глава 3.      Испытание штормом

Глава 4.      Испытание ремонтом

Старший помощник

Эскадра была уникальным военным проектом, созданным в октябре 1968 года для объединения сил боевой службы в оперативной зоне Северного флота: от Северного полюса до Кейптауна (то есть почти до Южного полюса) – по всей акватории Атлантического океана.

Поначалу в эскадру входили крейсер «Мурманск» и 170 бригада, состоящая из эсминцев проекта «56». Впоследствии в нее вошла Сто двадцатая бригада ракетных кораблей.

Оперативно же в нее включались соединения ракетных и многоцелевых подводных лодок,

разведывательная, противолодочная и ракетоносная авиация флота. Фактически это были силы первого эшелона в случае реальных боевых действий.

Первым командиром эскадры был контр-адмирал Г. Е. Голота, его заместителем – капитан 1 ранга И. И. Карачев (впоследствии контр-адмирал), а начальником штаба капитан 1 ранга В. А. Лапенков (впоследствии вице-адмирал).

Штаб эскадры был укомплектован первоклассными специалистами, лучшими штабными офицерами всех соединений флота. По-другому и не могло быть. Ведь командир эскадры был «наместником» Атлантики – главного театра возможных военных действий на море.

Заканчивался 1968 год.

Прослужив почти три года командиром эсминца, я вновь на «Мурманске», теперь уже в законной должности старшего помощника командира. Сбылось пророческое предсказание командира дивизии контр-адмирала В. П. Белякова. Он был прав. Глупо было таить нанего обиду за прошлое.

Случайных людей на мостиках крейсеров практически не было. А командиром крейсера я стал после двух лет службы старпомом, откомандовав перед этим двумя эсминцами, пройдя весь курс боевой подготовки одиночного боевого корабля и корабля в составе соединения.

В современном флоте многие корабли возведены в ранг крейсеров. Есть ракетные крейсера водоизмещением меньше эсминца. Я пришел на крейсер доракетной эпохи, с классическим артиллерийским вооружением. После ликвидации «патриархов» флота – линкоров, эти крейсера стали эталоном морского порядка, организации службы на флоте. По нему создавался и сверялся корабельный устав, его брал за образец весь надводный флот. Быть старпомом такого корабля, – флагмана только что созданной эскадры, – огромная ответственность.

В 1969—1971 годах нами были проведены две уникальные операции по развертыванию дизельных подводных лодок Северного флота в районах несения боевой службы в Центральной Атлантике и Средиземном море и возвращению их к местам базирования после почти десятимесячного плавания.

Операции – под кодовыми названиями «Заря-1» и «Заря-2» – проводил недавно созданный штаб 7 оперативной (Атлантической) эскадры Северного флота, располагавшийся на «Мурманске».

Дело в том, что боевая служба дизельных подводных лодок в центральной и южной частях Атлантического океана являлась колоссально трудной задачей даже для такого сильного флота, как Северный. Лодкам нужно было форсировать два мощных противолодочных барьера между норвежскими мысами Нордкап – остров Медвежий и Фареро-Исландскими рубежами, буквальнонапичканными силами НАТО, с самыми современными средствами наблюдения и уничтожения подводных лодок. На грунте это были сверхчувствительные кабельные трассы с микрофонами, над водой и в воздухе – специальные противолодочные силы кораблей, самолетов и вертолетов. Другими словами, эти рубежи представляли собой два капкана для наших лодок. Форсировать их незаметно было практически невозможно. Поэтому мы проводили лодки в надводном положении —

нахально, на глазах у вероятного противника. Время было мирное, воды международные.

Но военным о войне надо думать всегда. Это их профессия. Это лучший способ быть готовым к бою.

Все было во время этих долгих переходов. Жестокие шторма, тропические ливни и туманы. Непредвиденные технические неисправности, производимая на ходу пересадка людей, передача топлива и продовольствия.

Восемь лодок туда, восемь обратно. Лодки в надводном и подводном положениях. Мы днем и ночью в постоянной готовности ко всем неожиданностям, которых и в повседневной жизни хватает, не говоря уже об экстремальной ситуации. Крейсер для всех подлодок и их экипажей был гарантом мощи, надежности, уверенности в благополучном завершении похода. Подводники стали нам морскими братьями, а крейсер для них – родным домом.

Всего два примера.

Где-то на траверзе Англии к правой кильватерной колонне подводных лодок пристроился

английский фрегат «Девоншир» и долго следовал параллельным курсом. Этого нельзя запретить – таковы международные правила. Но мы установили за ним четкое наблюдение. Вдруг он начал резкое сближение с головной подводной лодкой, угрожая столкновением, а скорее всего, провоцируя нас. Крейсер мгновенно отреагировал, развил полный ход, поднял на мачтах и дал по средствам связи соответствующие сигналы (вплоть до предупреждения о применении оружия) ~ и вытеснил фрегат из ордера. Тому ничего не оставалось делать, как ретироваться. Больше мы его не видели.

Второй пример.

На одной из подводных лодок во время шторма ударом волны деформировало тарелку какого-то жизненно важного клапана и повредило антенну радиосвязи. С такими повреждениями нечего было и думать о сохранении высокой боеготовности.

Устранение повреждений – работа очень сложная, делается обычно в заводских условиях. Но на крейсере она была сделана в условиях ремонтной мастерской, нашими матросами. Лодка восстановила свою боеготовность прямо в море и в кратчайший срок.

Вспоминается еще один из эпизодов совместных походов.

В центральной Атлантике нас прихватил жестокий шторм. Какой-то хитрый ныряющий циклон попался на пути нашего отряда из восьми подводных лодок, крейсера и эскадренною миноносца. По нашим расчетам, циклон должен был пройти стороной или зацепить нас частью своего судоходного крыла. А он, изменив направление, обрушился на нас всей своей мощью.

Подводники были уверены – крейсер их не бросит. В то же время и на крейсере знали, что на подводных лодках еще хуже, надо протянуть им руку помощи. Лодки не успели уйти под воду до того времени, когда погружение стало уже опасным. Двое суток мы бились со штормом. Крен корабля достигал 50 градусов, радиолокационные антены и механизмы садились на стопора. На мостиках подводных лодок находиться было невозможно, не держали даже страховочные цепи. Лодки шли в двухкильватерной колонне. За ними надо было строго наблюдать и предотвращать возможность опасного сближения друг с другом, так как они шли вслепую. Страшно вспомнить.

Как мы все это выдержали, может понять только тот, кто вынес такую же «радость» на своих плечах.

Может быть, поэтому моряки рано седеют?

Маневры «ОКЕАН»

Одной из ярких страниц истории крейсера «Мурманск» было его участие в маневрах «Океан», Они состоялись в апреле-мае 1970 года. Впервые в истории отечественного флота корабли четырех флотов – Северного, Тихоокеанского, Черноморского и Балтийского – действовали по единому замыслу на огромных пространствах, охватывающих Атлантику, Тихий океан и прилегающие к ним моря: Баренцево, Норвежское, Северное, Охотское, Японское, Филиппинское, а также Средиземное, Черное и Балтийское. Значение маневров «Океан» было важным еще тем, что Военно-морской Флот в начале семидесятых годов начал превращаться в океанский щит нашей Родины. Получил возможность действовать на всей акватории Мирового океана. Былая привязанность его к прибрежным водам и флангам сухопутных войск отошла в прошлое. Флот становился важнейшей силой, способной решать судьбу всего многонационального государства имеющего выход к морям и океанам. Маневры «Океан» были самым крупным мероприятием оперативной подготовки ВМФ СССР.

Это был мой последний поход в должности старшего помощника командира крейсера «Мурманск». Моим командиром был старый сослуживец по крейсеру «Чапаев» капитан 1 ранга Владимир Михайлович Гринчук. Фактически крейсер был кораблем управления силами, участвующими в учениях. На борту нашего корабля находился походный штаб командующего флотом адмирала С. М. Лобова. В качестве посредников при нем находились адмирал Н, И. Шибаев и контрадмирал В. М. Прокофьев. В составе штаба командующего были также член Военного совета флота адмирал Ф. Я. Сизов, и начальник походного штаба контр-адмирал Д.-И. Шимдель.

Конкретные задачи учений на крейсер возложил лично командующий флотом. Они были достаточно сложными и предусматривали самостоятельное применение всех видов оружия.

В начале апреля выходим в море.

Нам официально объявили об участии в маневрах.

Крейсер приступает к выполнению задач управления силами Северного флота в его

Так держать! Напутствие командующего флотом адмирала

Семена Михайловича Лобова. Крейсер «Мурманск», 1970 год.

операционной зоне – по Атлантике и прилегающим к ней морям, от Северного до Южного полюсов. Наш корабль находится в районе Новой Земли. И вдруг – шифровка от Главнокомандующего ВМФ из Москвы, широта- долгота – немедленно начать движение полным ходом.

Что это значит? На всякий случай предполагаем что-то неприятное, задача, очевидно, будет поставлена позже. Приказ есть приказ. Дивизиону движения боевая готовность

номер один. Шесть главных котлов на полную производительность. Назначенный ход 24 узла. Обе машины вперед, самый полный – 28 узлов. Взревели турбины главных машин, включая почти всю свою мощность. Что случилось, оставалось только догадываться.

На флоте привыкли выполнять команды.

Так и на этот раз. В районе N потерпела аварию атомная подводная лодка. Экипаж во главе с командиром капитаном 2 ранга В. Б. Бессоновым боролся за жизнь. Лодка в надводном положении, хода не имела, реактор заглушен, в ряде отсеков пожар.

Плохое начало. Командующий флотом адмирал С. М, Лобов, член военного совета адмирал Ф. Я. Сизов, посредники, имеющие прямое отношение к шифровкам и секретным переговорам с Главкомом, нервничают. Это, естественно, передается командованию крейсером.

Настроение подавленное. Подводники наши братья, моряки-североморцы, отличные парни. Многих из них мы знаем по совместным действиям на море.

Но по воздуху не перелетишь, Даже при самом полном ходе, которым мы бежим, до встречи с подлодкой около четырех суток. Сжигая по 800 тонн мазута в топках котлов, мы продолжали свой спасительный для подводников бег, только однажды притормозив пополненяя запасы топлива. Мало кто из нас нормально спал и отдыхал все это время. Практически все непрерывно находились на своих боевых постах и командных пунктах. Всего 50 миль разделяло нас, когда лодка затонула. Более семидесяти человек экипажа подводной лодки, в основном матросов и старшин, снял проходивший в этом районе болгарский танкер. Впоследствии моряков передали на наш сухогруз «Касимов», шедший с Кубы. Остальные: более двух десятков офицеров и мичманов, двадцать шесть матросов и старшин, командир, – погибли вместе с подводной лодкой. Они могли покинуть лодку с основной частью команды. Но герои-подводники сознательно не сделали этого, надеясь спасти свой корабль.

После гибели 7 апреля 1989 года атомной подводной лодки «Комсомолец» появилось много «умных и «дальнозорких» специалистов, которые задним числом стали давать оценки и рекомендации командирам кораблей, как надо было действовать в той или иной критической ситуации. В экстремальных условиях. Вероятно, они расценили описанный мной случай не как подвиг настоящих морских офицеров, до конца выполнивших свой воинский долг, а как бессмысленное геройство, приведшее подлодку к гибели.

Глупо и кощунственно.

На месте катастрофы на траурном митинге мы, со слезами на глазах, преклонили головы в

память героев и поклялись, что поступим так же, если потребуется.

Не скрывали слез ни молодой матрос, ни командующий флотом. Это были святые слезы, не из жалости, не из боязни ответственности, не от слабости, а слезы сильных людей, отдающих честь благородству, мужеству, героизму моряков, погибших на боевом посту во имя флота и долга Отечеству. Это было действительно так.

Несмотря на трагедию, учения по планам Верховного Главнокомандующего продолжались. Слишком много было поставлено на карту; оперативно-стратегические цели Вооруженных Сил Советского Союза, международный престиж государства, его авторитет.

«Первую скрипку» играл Военно-морской Флот. Крейсер «Мурманск», всего лишь маленькая тактическая единица реализации военно-политической государственной программы, блестяще справился с поставленными перед ним задачами.

Отлично отстрелял зачетные стрельбы всеми калибрами артиллерии в обстановке, приближенной к боевой. Надежно обеспечил деятельность штаба командующего флотом в боевой зоне. Корабль с честью подтвердил звание лучшего на Северном флоте.

На маневрах «Океан» наш экипаж открыл новую страницу славы в журнале истории Северного флота – так было сказано в итоговых приказах командующего флотом. После маневров я был награжден орденом Красной Звезды – и назначен командиром крейсера «Мурманск».

Испытание штормом

Погодные условия на Тихом океане или в Атлантике имеют свои особенности, свой нрав, свой характер. Знаменитые тайфуны на Тихом океане длятся, как правило, от трех до пяти суток, циклоны в Северной Атлантике – до трех суток. При этом они могут повторяться в определенном ритме в зависимости от времени года и нанизываться на бедное корабельное тело, как шашлык на шампур. Именно бедное тело, потому что, какой бы мощности крепости оно ни было, какими бы самыми всемореходными характеристиками ни обладало, взбунтовавшаяся стихия при неграмотном маневрировании сумеет его искромсать и искорежить.

Казалось бы, простая вещь: повернуть в открытом море на новый курс, имея вполне исправные машины и рулевое устройство. Право руля- курс – градусов- Но, во время тяжелого шторма это становится пыткой для корабля, его экипажа и, уж конечно, для командира, ответственного за их судьбу. Это искусство, тайна профессионального мастерства. Этому нельзя научиться по книгам, наставлениям, даже самым точным и подробным. Это надо испытать самому.

Высота волны достигает в тяжелом шторме 20 и более метров. Если расположить корабль лагом к волне (под углом 90 градусов к направлению бега), то он становится неуправляемым и беспомощным. Крен достигает предельной величины, и «все живое» может сместиться и сорваться вместе со штормовыми креплениями. А «все живое» – это грузы, механизмы, оборудование и такелаж внутренних помещений и верхней палубы, плавсредства, артиллерийские башни, ракетные установки. Корабль может и перевернуться.

Мне приходилось встречаться с такими штормами. Стоишь на мостике и все мысли направлены на одно, как повернуть на обратный курс, чтобы «все живое» осталось живым. Даешь команду экипажу приготовиться к повороту. Экипаж знает, что сейчас начнется светопреставление. Дополнительно раскрепляет себя и все, что рядом, по-штормовому. Снова мысль: все ли слышали, успели ли приготовиться? Пропускаешь очередной девятый вал и… с Богом: больше или меньше ход в зависимости от стороны поворота (на ветер или под ветер), право (лево) на борт – начало поворота.

Весь этот маневр должен быть точно рассчитан и по скорости хода, и по положению руля. Скорость корабля и положение руля особо влияют на то, чтобы крен корабля от поворота не совпадал с креном от ветра и волны. Крен от хода должен быть в одну сторону, а от волны – в другую. Повторяю, что в этом искусство и таинство мореходства, которое нельзя постичь только лишь изучением штормовых диаграмм и примерных методик по управлению кораблем в особых условиях.

Под стать командиру должен быть и экипаж. Если он обучен и знает все слабые места в своем заведовании – ему нечего бояться. Он уверен в командире, а командир – в нем. Получив сигнал корабль к штормовому плаванию изготовить, каждый член экипажа знает, что делать и куда идти по верхней палубе, пока еще можно ходить.

Вот несколько примеров.

Крейсер «Мурманск» в 1968—1975 годах, будучи флагманом оперативной Атлантической эскадры Северного флота, «не вылезал из морей», неоднократно бывал в таких передрягах, в том числе и штормовых. Ему можно было поручить любую задачу в любой точке Мирового океана. Но опыт пришел не сразу. Одно дело плавать в Баренцевом или Черном морях, другое – в океане.

Первая схватка «Мурманска» с океаном окончилась печально. Носовые помещения корабля были частично затоплены, якорные устройства разболтаны и могли самопроизвольно сорваться с креплений. Носовой гюйс-шток и часть леерного ограждения были свернуты в бараний рог. Мамеринцы носовой башни главного калибра и брезентовые чехлы разорваны и через неплотности залиты водой. Боевое и подбашенное отделения башни, снарядный и зарядный погреба постигла та же участь. Крейсер представлял собой жалкое зрелище; для

устранения повреждений даже пришлось его ставить в завод. Отрицательный результат – тоже опыт. В заводе укрепили якорные устройства, поставив дополнительные контргаечные крепления, сменили носовые люки. Старые были – плоскими, и при ударе волны деформировались и пропускали воду. Вместо них поставили более современные люки с переменной выпуклой поверхностью, которые при любой волне сохраняли сухими кубрики в носовой части корабля. Часть люков вообще заварили – они оказались лишними. Укрепили леерное устройство. Сделали более сотни усовершенствований на случай штормового плавания, в том числе при приеме топлива на ходу. Носовые башни главного калибра во время шторма стали разворачивать на предельные углы отворота, на 135 градусов, чтобы подставлять ударам волн броню, а не брезентовые чехлы и стволы. Это новшество было потом принято всеми флотами. Крейсеру штормы стали не страшны. Даже посуда в кают-компаниях не билась (специально были сделаны дополнительные оригинальные крепления).

Другой крейсер, «Александр Невский», примерно при таких же штормах (в которых безбедно плавал «Мурманск»), спасая потерпевшую аварию атомную подводную лодку «К-19», оказался в тяжелейшем положении и превратился из спасателя в спасаемого. После ремонта на Ростинском судоремонтном заводе, где он простоял белее пяти лет, крейсер оказался с новым экипажем, сырым и серым с морской точки зрения. Не готовым не только для океанского, но и для прибрежного плавания. Командир его, достаточно опытный моряк, до этого в течение десяти лет командовавший эскадренными миноносцами, оказался на мостике в роли заложника. Во всем экипаже крейсера (шестьдесят офицеров и столько же мичманов, восемьсот матросов и старшин срочной службы) нашлось только три-четыре офицера с опытом службы на крейсерах, знанием их больных мест при плавании в штормовых условиях.

Крейсер получает задачу выйти из Североморска в район Атлантики для спасения терпящей бедствие атомной подводной лодки. Вышли по тревоге. Впопыхах, не заправившись под завязку топливом, не взяли крайне необходимых приспособлений, про которые опытный, знающий свое дело экипаж никогда бы не забыл.

Старшим на переходе оказался бывший командующий Северным флотом, первый заместитель Главкома ВМФ, адмирал флота В. Л Касатонов – подводный ас, опытнейший флотоводец. К сожалению, он доверился докладам командования соединения, готовившего поход. Даже беглый опрос командира позволил бы ему понять, что корабль должен задержаться в базе на несколько часов, чтобы потом не потерять несколько суток. Что и получилось.

Едва крейсер вышел за мыс Нордкап, начался шторм, к которому был совершенно не готов.

От быстрого хода и большого волнения моря корабль стал принимать на себя огромную массу воды, испытывать сильные удары. Появилась течь в носовых помещениях. Сорвались палубные устройства.

Сбавил ход. К месту аварии в назначенное время прибыть не смог. Надо было заправиться топливом, запасы его были неполными. И кроме того, из-за неграмотных действий экипажа в топливные цистерны попала вода. В них принимать топливо было нельзя.

Шторм усилился. Заправка стала невозможной. Даже обводненное топливо на исходе.

Корабль шел против волны, продолжалось затопление носовых помещений.

Могло статься так, что крейсер ВМФ СССР окажется среди моря без хода, превратившись в посудину без руля и без ветрил.

Кого спасать? Горящую подводную лодку или крейсер, волей случая и стихии ставший по-

зорным для страны и флота горе-спасателем? Представляю «громы и молнии», которые метал на мостике и в эфире Владимир Афанасьевич Касатонов; крутой адмирал, он очень хорошо умел это делать. Но все обошлось. Под рукой оказалось спасательное судно «Бештау».

Из Средиземного моря в район аварии спешил противолодочный крейсер «Ленинград», а из районов боевой службы – ракетный крейсер "Вице-адмирал Дрозд", который в конце концов и спас весь экипаж подводной лодки. Не приспособленный для спасения людей, противолодочный корабельный вертолет «КА-25» – сделал около 20 рейсов с крошечной, заливаемой и качающейся выше всяких пределов, вертолетной площадки крейсера на подводную лодку. Никогда и нигде в мире не выпадало подобных испытаний для легкого вертолета и летчиков, которые проявили чудеса мастерства.

А бедолага «Александр Невский», освобожденный и от непосильной для него задачи спасателя, и от грозного начальника, пересевшего на противолодочный крейсер Черноморского флота, стал спасать себя принимая топливо на ходу, благо подоспел танкер.

Долго и мучительно он это делал и без славы возвратился в базу. А ведь позора можно было избежать.

На судоремонтном заводе в Росте к «Александру Невскому» на очень короткое время, даже не сдавая боезапаса, подошел крейсер «Мурманск» для частичной замены вспомогательного паропровода. Оба крейсера две недели стояли борт о борт, как родные братья. Мы – опаленные средиземноморским солнцем, закаленные штормами, просоленные океаном. Они – изнеженные благодушием пятилетней стоянки у тихой заводской стенки. Мы знали, что им предстоит, когда они окажутся вместо нас флагманом флота, а мы уйдем в далекий Севастополь, в средний ремонт.

На флоте было всего два артиллерийских (классических) крейсера, способных стать образцом военного порядка, морской культуры и исполнения всех статей корабельного устава. Мы готовы были поделиться богатейшим, горьким опытом своего непрерывного скитания по морям.

Но куда там. Этого не произошло.

Нам нечему учиться у «Мурманска» – заявил на собрании офицеров командир “Александра

Невского» и приказал убрать трап… Неразумное решение.

Что за ним крылось, трудно понять. Командирские амбиции? Командир с многолетним стажем командования, капитан 1 ранга – и какой-то «выскочка», капитан 2 ранга, без году неделю занимающий эту высокую должность. «Выскочка» тоже оказался с гонором, имел

командирскую гордость и самолюбие, решил, что «насильно мил не будешь». Взаимного общения командиров крейсеров, офицеров и мичманов – прежде всего по вопросам

мореплавания, обслуживания техники и оружия – не произошло. Результат оказался плачевным.

Иногда аварийные происшествия в штормовом плавании создаются старшим на борту начальником. Осенью 1967 года отряд кораблей Северного флота, в составе крейсера «Октябрьская революция», под флагом командира дивизии ракетных кораблей контр-адмирала Я. М. Куделькина, эскадренных миноносцев «Окрыленного» под моим командованием и «Отрывистого» под командованием капитана 2 ранга Л. А. Агаджанова, попал в жестокий шторм у берегов Новой Земли.

Крейсер получил значительные повреждения. Впоследствии анализ показал, что он мог их избежать, если бы шел более малой скоростью и под другим углом к волне. Обстановка позволяла это сделать. Но… Ярослав Максимович Кудслькин плохо переносил качку. Как правило, с началом шторма уходил в каюту, доверяя командование своим подчиненным. Командир крейсера, капитан 1 ранга И. Н. Петров, видимо, не посмел обратиться к начальнику с вопросом об изменении поставленной задачи. Корабль продолжал движение неблагоприятным курсом и скоростью под мощными ударами волн наперекор стихии. За ним слепо следовал и «Отрывистый», получая большие повреждения. После возвращения в базу эсминец три недели восстанавливал свою боеготовность, ремонтируя корпус и артиллерийские системы. Мой же "Окрыленный» готов был в новый поход. Он не получил повреждений только потому, что удалось подобрать оптимальное количество оборотов машин и расположение корпуса корабля к волне. При этом не произошло изменения задачи, и мне не пришлось выслушивать нравоучения начальников о нарушении строя.

Современные радио- и радиолокационные средства позволяют умело маневрируя, удерживать свое место в ордере при совместном плавании (об одиночном и говорить нечего).

Каждый корабль – в зависимости от водоизмещения, загрузки, мореходности и других проектных особенностей – ведет себя на волне по-разному, с только ему присущим характером. Лучше командира, проплававшего (не простоявшего у стенки) на нем не одну кампанию, никто не знает нюансов поведения корабля в различных условиях. Поэтому, когда начальник, одержимый точным и беспрекословным выяснением того или иного пункта плана, подает команды без учета реальных условий, надо ему напомнить о возможных последствиях буквоедства.

В моей практике тоже встречались такие начальники, в том числе и во время службы на 7

Оперативной эскадре. Один из них мог принять какое-то решение еще в базе, до выхода в

море, и слепо придерживаться его, несмотря на принципиально новые условия в море.

Он действовал по принципу: «начальник, корова и самолет заднего хода не имеют». А судьбы людей, судьбы кораблей были у него на втором плане. Его интересовал только конечный результат и доклад вышестоящему начальству.

Так было однажды с пересадкой начальника штаба эскадры капитала 1 ранга В. А Лапенкова в океане с крейсера на танкер. Погода была просто невозможная для спуска катера. Шла огромная зыбь, крен корабля достигал 15-20 градусов. Адмирал приказал спустить шлюпку. Он рисковал жизнью своего начальника штаба и восьми человек, управляющих шлюпкой

просто из самодурства и упрямого самоутверждения. К счастью, эта рискованная операция обошлась без жертв благодаря прекрасной морской выучке командира шлюпки и начальника штаба. Но главное в том, что этот переход не был необходим. Через сутки предстояла операция по возвращению Владимира Александровича на борт крейсера, но уже в более благоприятной обстановке. Одно дело рисковать людьми, кораблем и техникой, когда речь идет о спасении человеческих жизней, как это было в случае с подводной лодкой «К-19», другое – вот так, по прихоти «самодержца». Он плохо кончил. Карьера его не удалась. Без славы ушел в небытие, К сожалению такие руководители встречаются.

Другой начальник был более разумным и ответственным, считался опытным моряком. Но у него тоже был небольшой «сдвиг» в сторону выполнения «буквы» плана. Однажды в Норвежском море при несении боевой службы крейсеру была поставлена задача прибыть в указанный район в назначенное время. Курс был проложен против штормовой встречной волны, как говорят на флоте, – «в мордотык».

Обходного пути нет. Корабль сильно бьет, надо снижать скорость или идти зигзагом, что одно и то же по 'времени. Докладываю свои соображения флагману, прошу разрешения уменьшить ход. Ответная реакция;

– Вы не успеваете, выполняйте график перехода, увеличивайте скорость, что Вам не

ясно?

Докладываю вероятные последствия; что будет с кораблем, если он даже придет в назначенный срок. Добавляю;

– Корабль получит повреждения и потеряет часть боеспособности. В ответ получаю

подтверждение прежнего решения. Ничего не оставалось делать, как ответить:

– Понял, исполняю с записью Вашего приказания в вахтенный журнал.

Увеличиваю ход.

Крейсер вздрогнул, и первый же «девятый вал» обрушил на него такой удар, что ходовой мостик буквально зарылся в воду, а брызги долетели до носового командно-дальномерного поста, на высоту 36 метров. Начальника вместе с креслом выкинуло из остекленного помещения флагманского командного пункта в рубку. Он на миг лишился сознания, но зато незамедлительно последовала команда:

– Сбавить ход!

Миновали штормовую зону и пошли с повышенной скоростью. В район прибыли в назначенное время.

А для ракетного крейсера «Севастополь» командование этого же начальника окончилось печально. Ударом волны были сломаны носовая реактивная бомбометная установка, торпедный аппарат и рабочий баркас. Корабль вовремя прибыл в район, но в частично небоеспособном состоянии.

Плавание в шторм – особый вид управления кораблем. Искусство маневрирования корабля в штормовую погоду требует профессиональных навыков, особой подготовки командира, абсолютного знания им мореходных и тактических качеств корабля. При этом экипаж корабля должен быть достаточно подготовленным, сплаванным и иметь на вооружении хорошие технические средства и средства малой механизации, облегчающие выполнение задач штормового плавания.

Поясню.

Например. При заводке буксирного конца на приемке топлива, воды, при буксировке

аварийного корабля используются бросательные концы, линеметы, пустые емкости типа бочки и другие приспособления. Бросательный конец кидает матрос – далеко ли он его выбросит? Линемет выстреливает бросательный линь на 450 метров, но он очень неудобен.

К тому же у линя на конце тяжелый груз, который может попасть в остекленную часть надстройки корабля, в ходовой мостик, не дай Бог, в человека. Однако, без такого бросательного конца нельзя завести буксирный трос, а значит, и выполнить задуманную операцию.

Для облегчения заводки буксирного троса нами был придуман оригинальный, легкий и оптимальный способ. Мы подавали бросательный конец с помощью выстрела из винтовки 7,62 мм калибра. На каждом военном корабле в арсенале есть такая винтовка. Надо вынуть из патрона пулю, вместо нее вставить легкий длинный шомпол. На конце его закрепить легкий тонкий бросательный конец, или толстую синтетическую рыболовную леску. Прицелившись из винтовки в любую часть корабля, удавалось с одного выстрела подать конец на любую длину. Удобно, легко, красиво.

Далее дело техники. За бросательным концом следовал проводник, за проводником уже буксир.

Завести буксир в обычном-то море довольно сложно, а в штормовом связано с риском для личного состава швартовых команд. Наше приспособление значительно облегчало эту задачу. Оно было распространено на все флоты, которые с благодарностью взяли его на вооружение. Кстати, пользовались мы им еще во время моей первой боевой службы. Таких средств малой механизации у нас было очень много.

Особенно тяжело воспринимается штормовая погода, когда корабль не свободен в своем маневрировании при выполнении поставленной задачи. Такие моменты часто бывают в жизни военных моряков.

В1975 году большой противолодочный корабль «Адмирал Исаченков» совершал межфлотский

переход из Крондштадта в Североморск. Новейший корабль, после приемки государственной

комиссией на Балтике, должен был перейти к месту своего постоянного базирования на Северный флот, в мою родную бригаду. Приказом командующего флотом я был назначен старшим на переход. Был конец года, вершина полярной ночи, самый штормовой период.

В назначенный день вышли в море. В Северной Атлантике в это время флот НАТО, проводил ежегодные учения под названием «Оушен сафари» («Океанская охота»). На них были сосредоточены крупные подводные, надводные и воздушные силы. Кроме постоянной эскадры НАТО, в районе учений под флагом командующего Атлантическим флотом были развернуты две смешанные авианосно-ударные группы с авианосцами «Форрестол» и «Эссекс» и мощная эскадра десантных сил с участием вертолетоносцев и десантных кораблей-доков.

БПК «Исаченков», с входом в зону управления Северного флота, был задействован в этих учениях. За нами «закрепили» американскую авианосно-ударную группу. Мы должны были докладывать на командный пункт флота каждый ее шаг, каждый маневр. По возможности нужно было понять «физический смысл» целей и задач авианосца в общем контексте учений, связь со взаимодействующими силами, особенно с эскадрой НАТО, состоящей из кораблей ВМС стран-участниц блока. Все силы разведки Северного флота и специально выделенные для этого надводные корабли и подводные лодки выполняли такую же задачу. Как бы ни были велики возможности разведки сил флота и космической разведки, присутствие наших кораблей непосредственно в контакте с реальным вероятным противником в значительной мере помогало командованию флота в оценке и анализе обстановки и принятии решений.

С корабля в море виднее.

А задачи были очень серьезными. По результатам учений НАТО в Москве у Главкома ВМФ и в Генеральном штабе Министерства обороны принимались «адекватные» меры противодействия. Командование флота не могло оставаться равнодушным к тому, что в его опе-рационной зоне проводятся такие широкомасштабные учения «вероятного противника». Поэтому очень внимательно следило за нашими донесениями, которые составляли, конечно, только часть общей картины.

Видимо, мы хорошо наблюдали и докладывали, так, что помогли уловить повышенный интерес американского авианосца и противолодочной авиации НАТО к одному из удаленных районов Норвежского моря. Вопреки логике авианосец, будучи флагманом, вдруг начал уходить в сторону от главных ударных сил, бросив их на произвол судьбы в преддверии главного удара.

Что это – отвлечение от главного удара? Какой-то другой непонятный маневр? Мы немедленно доложили об этом на командный пункт флота, предполагая резкое изменение своих задач. Каковы наши дальнейшие действия? Оставаться в роли наблюдателя или «бежать» вместе с авианосной группой разгадывать маневр?

Ответ пришел незамедлительно. Ни то, ни другое.

– Следовать в точку: широта, долгота. Быть там в …часов …минут. Провести поиск подводной лодки, идущей предположительно в западном направлении. При ее обнаружении проверить, нет ли за ней слежения. Если есть – дать серию подводных взрывов с использованием ручных гранат.

Вот теперь все ясно. Точка где-то в зоне айсбергов выше острова Ян-Майен, до нее больше 500 миль, сутки хода. На пути циклон в 600 миль, обойти нельзя. Вперед.

Через два часа вступаем в штормовую зону. Корабль бьет волной, включаем успокоители качки. Стало немного легче. Шторм усиливается, режим хода не меняем, в назначенное время можем успеть только в обрез. Очень трудно идти. Корабль заливает от киля до клотика. Жалко его, новенький, с иголочки. Волной помяло переборку носовой надстройки, хорошо, что удар пришелся не по оружию, – переборку потом отремонтируем. За сутки прошли штормовую зону прибыли в контрольную точку за 20 минут. Волнение еще не улеглось. Начинаем поиск.

Обнаруживаем подводную лодку. Ведем поиск дальше, обследуем особенно тщательно с кормовых курсовых углов и вдоль кильватерной струи. Других подводных целей не находим, гранат не бросаем. Некоторое время до получения новой задачи следуем в свободном плавании. Погода улучшилась.

Поднимаем вертолет с лихим майором Мироновым на поиск авианосца. Куда он спешил – не к этой ли подводной лодке? В радиусе сотни миль его нет, зато обнаруживается огромное поле авиационных гидроакустических буев для обнаружения подводных лодок. Кто их контролирует? Когда поле выставлено: до шторма или после? Каково время действия буев? В любом случае для нашей или других подводных лодок, о которых мы не знаем, существует серьезная угроза обнаружения.

Принимаем решение устроить «свистопляску» на этом поле. В течение нескольких часов утюжим его вдоль и поперек, заставляя буи работать на своего контролера. От подводной лодки и надводного корабля они одинаково срабатывают. Когда работает все поле, попробуй определи, где подводная лодка, против которой оно выставлено. Считай, что поле погибло, нужно ставить новое, а это штука очень дорогая. Хулиганство, конечно, но что делать, если действуешь в интересах своих подводных собратьев. «Супостаты» тоже так делают в районе наших учений.

Наши действия признаны правильными, а решения грамотными. Как я и предполагал, все задачи «Исаченкову» ставил лично командующий флотом адмирал флота Г. М. Егоров, и связаны они были с выходом на боевую службу новейшего подводного крейсера стратегического назначения, а может, даже группы крейсеров. Видимо, он был засечен подводной системой обнаружения и передан для классификации на командный пункт НАТО как объект, не зарегистрированный ранее в компьютерах по «шумовому портрету» подводной цели. Каждая подводная лодка, неоднократно имевшая контакт с иностранными «коллегами» и глобальной системой противолодочного наблюдения НАТО, имеет такой портрет – запись подводных шумов, характерных именно для этого корабля. Иногда командиры подводных ракетоносцев именно по ним узнают друг друга под водой.

Может быть, именно поэтому такой «шорох» был устроен при выходе на боевое патрулирование нашего стратегического ракетоносца. Контроль за ним стал более важной задачей для командования Атлантическим флотом США, чем выполнение частых задач учений.

В военное время цена одного такого ракетоносца равносильна стоимости нескольких авианосных групп, так как его ударные возможности позволяют превратить в пыль десятки городов. Недаром он называется стратегическим. Если в этом рядовом межфлотском переходе мы оберегали его и в какой-то степени помогли подольше быть тайной «за семью замками» для вероятного противника, значит, свою задачу выполнили.

Трудно сказать, смогли бы мы ее выполнить, если бы решали старым дедовским способом на старом корабле. Именно прекрасные мореходные и тактические качества океанского охотника за подводными лодками, проекта «1134-А» отличное вооружение, выросший качественный профессиональный уровень офицерского состава стали залогом успеха. В самом деле: мы преодолели тяжелую штормовую зону без потери боеспособности, с помощью специальных средств разведки и целеуказания. Вскрыли часть замысла НАТО, обнаружили подводный объект удара, условно применили все виды своего оружия в борьбе с вероятным противником.

Офицерский состав сразу после постройки корабля оказался в боевой обстановке, которая

способствовала его становлению в кратчайший срок. Командир корабля капитан 2 ранга Георгий Сивухин, старший помощник капитан 3 ранга Петр Пожарицкий, старший штурман капитан-лейтенант Борис Савченко, командир ракетно-артиллерийской боевой части капитан 3 ранга Владимир Якушев, начальник радиотехнической службы капитан 3 ранга Юрий Комаров, выступая в роли флагманских специалистов, блестяще справились со своими обязанностями, зарекомендовали себя зрелыми офицерами, приобрели бесценный опыт.

В данном случае целесообразность плавания в штормовых условиях была железной необходимостью, равносильной приказу в боевой обстановке.

Экстремальные ситуации бывают не только в штормовом плавании.

Это случилось в Атлантике, где-то в районе Азорских островов. Я был тогда командиром

«Мурманска». Крейсер пополнил запасы топлива с танкера и взял курс на присоединение к

своему отряду кораблей, ушедшему вперед.

Погода была ясная. В вечерних сумерках по курсу обнаружено скопление рыболовецких судов, ведущих лов придонными и парными тралами. Поначалу их было вроде бы немного, 20—25, и располагались они двумя группами. Ходили расходящимися курсами, образуя между собой довольно широкое водное пространство. Определить курс и скорость каждого «рыбака» было невозможно из-за их малоподвижности и частой смены курсов. Я полагал, что успею проскочить между ними, чтобы не обходить вокруг. Времени не хватало. Опрометчивое решение.

Когда крейсер «влез» в эту кучу, они все вдруг начали странно, совершенно хаотично перемещаться, гоняясь за рыбными косяками, норовя обязательно попасть под форштевень корабля. Откуда-то, слева, и справа, с носа, и с кормы стали прибывать новые рыбаки. Может быть, было оповещение по радио о богатом улове – это же рыбная банка (отмель).

Наступила ночь, все море в многоцветных огнях рыболовецких судов, обозначающих;

– не могу уступить дорогу, иду с тралом.

Обстановку усугубляло то обстоятельство, что на каждом траулере в носу или на корме включились мощные рабочие прожектора, заглушающие своим светом ходовые огни. За каждым рыбаком по корме на 150—200 метров тянется мощный капроновый со стальной оплеткой трал. Запутаешься в нем, намотаешь на винты – пропала твоя боевая служба, опозоришься на всю жизнь. Всю ночь шарахался крейсер от каждого трала. На экран радиолокатора смотреть было страшно – сплошной муравейник.

Только под утро разминулись с последней парой траулеров и кинулись догонять упущенное время. Нас спасла от столкновений, позора и международного скандала только ясная лунная ночь, позволившая наблюдать огни и очертания судов. Упади в это время на море туман – крейсеру и его командиру было бы несдобровать. Рыбаки в любой ситуации не уступили бы дорогу и не бросили свое дело, у них план – их хлеб и благополучие. В моей практике это могла стать самым неграмотным для чести командира и опасным для моего корабля решением.

Испытание ремонтом

Корабли, как и люди, со временем изнашиваются, стареют, периодически требуют ремонта. Иначе оружие будет стрелять мимо цели или вообще не будет стрелять, корабль вместо положенной ему для атаки скорости в 30 узлов будет давать много меньше. Боевой корабль превратится в тихоходную груду железа, точнее говоря – мишень для противника. Поэтому каждый экипаж проходит испытание ремонтом. Прямо скажем, не очень любимый моряками этап. Во время ремонта теряются навыки экипажа, притупляются его профессиональные качества. Бытовые неудобства, разобранные механизмы и оружие морально угнетают моряков. Присутствие на боевом корабле массы посторонних лиц (ремонтников) вносит дополнительные неудобства. И наконец, члены экипажа, прежде всего офицерский и мичманский состав, страдают материально.

Ремонт связан, как правило, с передислокацией в другой пункт базирования или на другой флот, где ни квартир, ни медицинского обслуживания семьям офицеров не положено, а «северные» денежные льготы ликвидируются.

Так что ремонт всегда вызывает у моряка огромное желание избежать его, уйти в другой экипаж, на другой корабль, на другой флот, наконец. Но тому, кто долго служит на кораблях, такой доли не миновать.

Досталась она и мне, командиру крейсера «Мурманск», и моему экипажу.

«Мурманск» был приписан к Северному флоту, а ремонт назначили на Черноморском, в

Севастополе. Казенными квартирами не обеспечивали. Для семей пришлось снимать втридорога частные. Вместо повышенного все перешли на одинарный оклад. Очень значительные неудобства. Но что делать, надо.

Начали ремонт. Развернули его полным ходом. После калькуляции ремонтных ведомостей оказалось, что отпущенных средств не хватает. Через Главнокомандующего ВМФ добились увеличения суммы, часть ремонтных работ взяли на себя. Задействовали шефские организации, установили контакт с коллективом Севастопольского морского завода, его руководством, главным строителем и ответственным сдатчиком корабля Ароном Бенционовичем Айзиным. Исключительно грамотный специалист, прекрасный организатор, чуткий и отзывчивый человек, интеллигент, любимец завода. Участник Великой Отечественной войны с первого до последнего дня прослужил на линкоре «Севастополь», прошел все должности от рядового до старшего механика. Закончил военную службу начальником технического управления Черноморского флота.

По совету Арона Бенционовича мы устроили встречу экипажа с инженерами и рабочими завода. Я рассказал об истории корабля и его экипаже, о славных традициях, достижениях и успехах. О нашем стремлении к строгому соблюдению сроков и качества ремонта.

Было о чем рассказать коллективу завода. В том году крейсер «Мурманск» был признан лучшим в ВМФ по огневой и тактической подготовке. Он оставил за кормой сотни тысяч миль, пройденных на полигонах, имел дружную, сплоченную команду, возглавляемую опытнейшими офицерами и мичманами.

Главный строитель А. Б. Айзин рассказал о трудовых традициях дважды орденоносного завода и заверил нас, что отремонтируют и выпустят крейсер в назначенные сроки и с высоким качеством.

На словах – начало хорошее, надо подтвердить его делом. Начали без раскачки.

В работу включился весь экипаж. Разумеется, не в ущерб боевой подготовке, которая не прекращалась даже в условиях такой продолжительной стоянки.

Ремонт ремонтом, а командирам подразделений, дивизионов и служб надо думать, как и с кем выходить в море после него. В заводских условиях кроется опасность превращения боевого экипажа в заурядную команду без признаков воинского коллектива, морских навыков и элементарной организованности. Сколько таких экипажей я видел! Идешь по кораблю и не поймешь, где рабочий, а где матрос. Это совершенно недопустимо. Рабочий-то свою службу отслужил, у него свои планы, к нему начальники предъявляют требования, заметно отличные от уставных.

Итак, установлен тесный контакт с заводом, с нашим новым временным начальником – командиром бригады строящихся и ремонтирующихся кораблей капитаном 1 ранга М. А. Круком, его штабом и политотделом. Установлено взаимодействие с техническим управлением и управлением вооружения Черноморского флота в лице их начальников капитана 1 ранга Ю. В. Никитина и контр-адмирала К. К. Беспальчева.

Командующий флотом адмирал В. С, Сысоев несколько раз был на корабле, беседовал со мной. Строгий был командующий, за беспорядок на корабле мог стереть в порошок, но к нам отнесся благосклонно. На заседаниях военного совета и совещаниях неоднократно ставил нас в пример. Наверное, было за что.

Адмирал В. С. Сысоев слов на ветер не бросал.

Были утверждены ремонтная документация, совместный распорядок дня с планами боевой подготовки. Созданы единые планы-графики, определены возможности и доля участия экипажа в доковых работах.

Закипела работа. В считанные дни с корабля были выгружены оборудование и механизмы, подлежащие «починке» в цехах или агрегатной замене. Вырублена и вынесена на берег вся трубная часть главных котлов, ни много ни мало – более 200 тонн сверхпрочных стальных трубок.

Полностью разобраны все артиллерийские и радиолокационные системы. От грозных некогда башен остались одни остовы, а от дальномерного и другого оптического вооружения – только пустые глазницы. Идешь по кораблю, и грустно становится.

Сотпи километров кабельных электротрасс, труб, паросиловых, пожарных, водяных и других систем подлежали замене. Шла замена и дополнительных бытоустройств. Подвергались ревизии главные машины и их трубозубчатые агрегаты. По всем боевым частям и службам развернулись работы.

Сроки сжатые, помогаем заводу, как можем.

Основной принцип ремонта, на наш взгляд, был правильный. Квалифицированный мастер выполняет работу, требующую профессиональных навыков, особенно ту, что касается установки, центровки и наладки механизмов, а выделенные ему о помощь моряки – «грязную» работу по сборке, регулировке и сдаче агрегата. При дефиците рабочей силы на заводе и больших объемах заказов такое взаимодействие оптимально. Это значительно облегчило заводу выполнение плана на нашем корабле, а мы выучили первоклассных специалистов, особенно по ремонтной подготовке.

Под ремонтной подготовкой на кораблях флота подразумевается следующее: во время осмотров, в процессе эксплуатации или при аварийном использовании механизмов обслуживающий их матрос, старшина могут грамотно и квалифицированно управлять ими и устранять неисправности. Одно время на флоте бытовало мнение, что матрос должен только крутить рукоятки и нажимать кнопки, а внутрь механизма не залезать, – это дело рабочих завода. На флотах некоторых стран, в том числе и США, до сих пор дело поставлено именно так. Техническим обслуживанием занимаются представители фирм. Боевой эксплуатацией – личный состав. Нам это не подходит.

У нас на флоте быстро осудили тех начальников, которые призывали к такому порядку

обслуживания боевой техники. В частности, эту теорию поддерживал один очень известный адмирал, заместитель Главнокомандующего ВМФ по боевой подготовке, впоследствии главный инспектор. Но жизнь доказала порочность такой установки. Корабли, на которых матрос знал физический смысл поворачивания рукояток и нажатия кнопок, понимал принципы взаимодействия деталей механизма, не знали аварийных происшествий и надежно плавали в любых условиях.

Экипаж крейсера вошел во вкус ремонтных работ, делал все старательно и прилежно, понимал, что наступит время – и никто не поможет в обслуживании этой техники в море, что она должна быть безупречно отлаженной и надежной. Руководство завода убедилось в том, что мы свое слово держим, настроены решительно, с нами можно выполнять любые планы. Ремонтников мало чем можно было удивить, они на своем флоте имели около десятка таких крейсеров и восстанавливали их ежегодно. Видимо, такое отношение экипажа к службе было им в новинку. Заводские стали тноситься к нам очень серьезно. На работу шли с радостью, на корабле у них появилось много друзей.

О боевой подготовке мы не забывали. Задолго до выхода из завода начали отработку ходовых вахт, прежде всего штурманской, радиолокационной, электромеханической, которые невозможно вести при стояночном режиме корабля. Такие вахты в полном составе мы направляли на плавающие корабли. Они выходили несколько раз на длительный срок на крейсерах «Жданов» и «Дзержинский» в Средиземное и Черное моря. Руководителем этих стажировок у нас был начальник радиотехнической службы капитан-лейтенант Виктор Семенович Шифрин. Он отвечал за подбор вахт и дежурных смен специалистов, вел графики пребывания их на плавающих кораблях. Он же был ответственным за воинский порядок, дисциплину и воспитание стажеров на чужом корабле. На черноморских кораблях с этим было очень строго. Замечаний в адрес своих людей мы не имели.

Во время ремонта мы установили шефские связи с двумя богатыми совхозами; «Золотая балка» и «им. Софьи Перовской». Им в помощь выделяли по воскресеньям часть личного состава. Они в ответ пополняли матросский стол витаминной продукцией, овощами и фруктами. Матросы работали в крымских садах и виноградниках добросовестно, от души с удовольствием и оставили о себе добрую память. Особенно были довольны девушки.

Такое настроение всего экипажа только укрепляло воинскую дисциплину. За полтора года ремонта на крейсере было совершено всего 14 незначительных дисциплинарных проступков, за которые понесли наказание двенадцать матросов. Это беспрецедентный случай. Нам не верили, считали нас очковтирателями. Мы же открывали все двери, люки, горловины, представляли всю документацию неверующим:

– Идите, ищите, считайте, беседуйте с кем хотите – все как на ладони.

Командующий Северным флотом адмирал флота С. М. Лобов, командующий Черноморским флотом адмирал В. С. Сысоев в порядке исключения разрешили матросам и старшинам «Мурманска» во время пребывания в Севастополе носить на бескозырках ленты «Северный флот», что явилось предметом их особой гордости и знаком «исключительного» положения корабля на «чужом» флоте.

Оба адмирала гордились кораблем. Они оба в прошлом были командирами крейсеров.

Что значит ходить в любимчиках командующего флотом? Особенно если любимчик этот не какой-то командир или экипаж, а целый корабль, в придачу такой огромный, как крейсер, да еще – флагман флота. К нему особые требования, у экипажа особая ответственность за организацию службы и успехи в боевой подготовке. У командующего Северным флотом Семена Михайловича Лобова таким любимчиком был крейсер «Мурманск». На нем он ходил и на состязательные стрельбы, и с официальным визитом в Норвегию, здесь держал свой флаг и командовал маневрами «Океан».

Отправляя крейсер на ремонт в Севастополь, адмирал обязал командира поддерживать обратную связь и лично докладывать ему о ходе работ. Он, командующий, дал указание выделить специальный военный самолет для доставки наших семей из Североморска в Севастополь и обратно, когда после очередной четырехмесячной боевой службы в Средиземном море мы сделали перерыв, зайдя в Севастополь для отдыха. Только богатые американцы способны были на такой подвиг для своего Шестого флота. Вот это забота! Да после таких подарков даже тяжелейшая корабельная служба, порой до восьми месяцев в море, не казалась каторгой.

Так же поступал несколько позже и новый командующий – адмирал флота Георгий Михайлович Егоров – в отношении своего флагмана «Киев». Для экипажа авианосца так же был сделан перерыв в несении боевой службы. Так же был организован заход в родной Севастополь, также военный транспортный самолет предоставлялся офицерским семьям. Может быть, это и дорогое удовольствие, но ведь служба измеряется не только финансовыми и хозяйственными расчетами. Ценились и забота о ближнем, дружба и взаимопомощь, преданность флоту и командующему.

Ремонт закончен, успешно завершены заводские, швартовные, ходовые испытания, В ходе испытаний крейсер развил скорость 32 узла – это на пол-узла больше, чем при его сдаче 20 лет назад. Все механизмы и орудийные системы работают как часы.

Крейсер родился заново.

Подписан приемный акт, ремонт закончен на два месяца раньше срока. Не могу не отметить особой заслуги офицеров корабля, обеспечивших его качественное выполнение. Это помощник командира капитан 3 ранга Виктор Притуляк, заместитель по политчасти капитан 2 ранга Юрий Глушков, командир электромеханической боевой части капитан 3 ранга Сергей Сабаев,командир дивизиона движения капитан-лейтенант Николай Шипилов (впоследствии командир электромеханической боевой части тяжелого атомного ракетного крейсера), командир дивизиона живучести капитан-лейтенант Геннадий Букин (впоследствии командир БЧ-5 тяжелого авианосного крейсера «Минск», заместитель командира БЧ-5 по политчасти старший лейтенант Евгений Пузырный, старший штурман капитан 3 ранга Григорий Зубенко, младший штурман лейтенант Юрий Поляков (впоследствии командир тяжелого авианесущего крейсера «Минск»), командир артиллерийской боевой части капитан 3 ранга Ахмед Исмагилов, командир дивизиона главного калибра старший лейтенант Николай Альгашов, командир зенитного артиллерийского дивизиона капитан 3 ранга Валентин Майборода, заместитель командира Второй боевой части по политчасти капитан-лейтенант Александр Коптев, командир боевой части связи капитан-лейтенант Анатолий Николаев, начальник радиотехнической службы капитан-лейтенант Виктор Шифрин, помощник командира по снабжению капитан-лейтенант А. Л. Медведенко, главный боцман мичман Яков Загороднюк, старший помощник командира на начальном этапе ремонта капитан 3 ранга Виктор Гокинаев (впоследствии командир этого крейсера, а затем – тяжелого авианесущсго крейсера «Минск», контр-адмирал), капитан 2 ранга Валентин Чиров – старший помощник командира на конечном этапе ремонта (впоследствии вице-адмирал).

Я назвал только малую часть своих сослуживцев того времени, В экипаже было более восьмисот человек, из них примерно сто офицеров и мичманов. Все они достойны упоминания, я благодарен им и сейчас за единое понимание флотского долга.

Прощальный митинг на заводе.

С рабочими, руководством завода, с Айзиным и его помощниками расстаемся, как с братьями.

Нам дорога – в море, им – вводить в строй очередной корабль.

Высокая организация ремонта отмечена поощрительным приказом Главнокомандующего ВМФ. Это редкий случай в истории Советского флота – досрочный ремонт целого крейсера удостоен такого приказа. Многие офицеры и мичмана награждены ценными подарками, почетными грамотами.

Впереди новые, сложные, боевые задачи.

Крейсер вышел в море на защиту Родины. Забегая вперед, скажу, что после этого ремонта «Мурманск» безотказно служил ровно 20 лет, столько же, сколько прошло после постройки его на стапелях Северодвинского завода. В жизни крейсера один хороший, толково организованный ремонт очень много значит.

Служба на крейсере «Мурманск» – самая незабываемая страница в моей флотской биографии. За пять лет моего командования крейсером он трижды был призером ВМФ по огневой и тактической подготовке, стал отличным кораблем. Неоднократно отмечался в приказах Главнокомандующего ВМФ и Министра обороны за образцовое выполнение правительственных и специальных задач. Не было таких высших почетных наград и призов в списках Министерства обороны СССР, которыми не владел бы «Мурманск». Многие офицеры крейсера были удостоены правительственных наград, выросли в должностях и воинских званиях. Лейтенанты, служившие под моим началом, стали командирами крупных надводных кораблей, в том числе тяжелых авианосных и атомных ракетных крейсеров: капитан 1ранга Юрий Поляков – «Минска», капитан 1 ранга Виктор Ярыгин – «Тбилиси» (переименованного в «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов»), капитан 1 ранга Анатолий Галанин – «Калинина», капитан 1 ранга Валерий Чеботарев – «Мурманска».

Часть 4. Государственные задачи

Глава 1.      Визит в Алжир

Глава 2.      Визит в Югославию

Глава 3.      По боевому предназначению

Визит в Алжир

В 1969 году крейсер «Мурманск» по приглашению Алжирской Народной Демократической

Республики посетил порт Аннаба с неофициальным визитом. Мы были в Средиземном море, когда ни с того ни с сего поступило распоряжение: .

– .произвести деловой заход в порт Аннаба в период с- по- …

И никаких дополнительных рекомендаций. Корабль оказался к визиту готов, хотя задача эта свалилась как снег на голову.Дело в том, что, отправляясь в плавание из Североморска в Средиземное море, каждый корабль в числе боевых задач имеет и такую:

– быть готовым по приказанию совершить заход в порт иностранного государства по статусу государственного (официального) визита или делового захода.

Мы приступили к ее выполнению с огромным воодушевлением, всетаки – общение с иностранным миром.

На подготовку десять суток.

При этом подготовка не снимает несения боевой службы, тренировок днем и ночью, при любой погоде. В Средиземном море не было портов, специально предназначенных для подготовки к визитам. Поэтому все делалось на ходу, в лучшем случае – на якорной стоянке.

Авральным порядком, но с величайшей тщательностью мы надраили корабль, отмылись от

морской соли, подкрасились. Подготовили людей к увольнению на берег. Рассказали об обычаях и нравах этой уникальной африканской страны, об ее истории.

Я упомянул простое слово «подкрасились». На самом деле это была непростая задача. Крейсер уходил из Заполярья в зимнюю пору Корабль после зимы всегда выглядит ужасно. Кроме того, одно дело – покрасить внутренние помещения и палубы, другое – внешний борт и ватерлинию. Это тысячи квадратных метров, да еще на ходу И все-таки мы на «Мурманске» с этой работой справились. У нас был замечательный боцман – мичман Яков Захарович Загороднюк. Он придумал специальные кабинки для работы за бортом. Сажал на ходу туда отчаянных, сноровистых моряков, главным образом из своей команды, хорошо их привязывал страховочными концами, и дело шло. Командир периодически менял курс так, чтобы ветер не сдувал краску; корабль преображался на глазах. Проходящие мимо нас гражданские моряки удивлялись изобретательности военных коллег.

Строго в назначенное время входим в порт, движемся к месту указанной стоянки, С пересечением створов границ порта даем салют наций, 21 залп. Береговая артиллерия отвечает тем же.

Швартуемся.

Личный состав построен по большому сбору с борта швартовки, лицом к городу. Вид внушительный, строй красивый, корабль нарядный. Все идет четко, строго, офицеры командуют больше выражением глаз и легким мановением рук, выполнение безукоризненно.

Матросы, мичмана и офицеры работают слаженно, как часовой механизм. Швартовка окончена, трап подан на причал, экипаж приступил к действиям по распорядку дня, дежурные – к выполнению служебных обязанностей. Каждый член команды знает, что, находясь на суверенной территории СССР (на палубе корабля под военно-морским флагом),

он в то же время находится за границей. Он официальный представитель советского государства. Этоздорово подтягивает и налагает ответственность за свои поступки.

Алжир в то время только-только освободился от колониальной зависимости. Простой народ с душой принимал любые формы общения. Широко открытыми глазами смотрел на нас – таких сильных, добрых, доступных, открытых и совсем не «господинов»… Вроде бы даже обидно, что мы себя упрощали. Но в этом и состояла наша сила, мы были на равных. До господ нам далеко, капиталов у нас кот наплакал – в этом они могли убедиться по нашим покупкам А жизненные цели – такие же, как у них: чтобы войны не было, чтобы работа была и жизнь улучшалась. Они нас очень быстро поняли, потому что мы были самими собой.

Визит удался.

«Мурманск» оставил о себе и о нашем государстве добрую славу.

Мы дали два концерта художественной самодеятельности (второй концерт – по просьбе жителей города), прошедших с огромным успехом. Провели по городу строевую прогулку с оркестром, сыграли в футбол с командой местного военного гарнизона. Дважды устраивали на корабле прием для руководства республики и день открытых дверей для всех желающих.

Результаты потрясающие.

Забитые, замученные болезнями и бедностью, простые люди теплели душой, улыбались. Они восхищались нами, нашими порядками еще больше оттого, что матросы и старшины – артисты, футболисты, экскурсоводы по кораблю, вестовые (официанты) в кают-компаниях – были выходцами из глубоких, деревенских уголков далекой, неизвестной им Советской

России. Можно смело утверждать, что Россия стала им ближе, понятнее и дороже. Советский консул, прощаясь с нами, сказал, что наш визит значительно упростил его работу официального представителя Союза Советских Социалистических Республик. Я говорю наш визит, подразумевая при этом одно событие из истории только одного корабля советского флота. А сколько таких визитов было совершено советскими военными кораблями…

Мне хотелось бы обратить внимание на два эпизода, подчеркивающие особенности страны и народа.

В ответ на прием высшего военного руководства и мэрии на борту крейсера алжирской стороной был организован обед в столовой одного из воинских подразделений Аннабы. К столу были поданы всевозможные закуски из овощей и фруктов, чистейшая минеральная вода в литровых бутылках и немного вина, которое пили только гости (Коран запрещает в это время потребление спиртного).

Когда мы, удивленные заморским растительным угощением, думали уже откланяться, внесли на вертелах десять больших жареных баранов. Прямо на пол текли ручейки жира. Нам объяснили, что это национальное блюдо под названием мешуя, которое подается для очень близких людей и по очень значительному поводу.

Технология его приготовления следующая.

Начиненные всевозможными специями бараньи туши жарятся на медленном огне пять-восемь часов. Получается необыкновенно вкусное мясо – мягкое, ароматное, тает во рту. Едят его руками, добавляя по вкусу зеленый лук, салат, соль. Нам сказали, что обычно одного барана съедают вчетвером в течение ночи, остаются только кости. Мы попросили хлеба, без него по-русски мяса не едят. В придачу к хлебу алжирцы выкатили бочку сухого вина, Но даже при таком подкреплении мы не смогли съесть ни одного барана целиком. Прием завершился здравицей в честь хозяев и фотографированием на фоне жареных баранов.

Второй эпизод связан с особенностями национального характера. Наш корабль должен был посетить командующий военным округом и флотом (в одном лице).

В таких случаях положено давать салют из артиллерийских орудий. Но наш визит был неофициальным, поэтому мы заранее обсудили с алжирским военачальником, салютовать или нет.

Он выбрал салют.

У нас еще не было в то время специальных салютных сорокапятимиллиметровых пушек. Мы предупредили командующего, что ударная волна мощных холостых зарядов наших стомиллиметровых пушек может разбить дорогое в тех местах оконное стекло в ближайших

домах. В ответ прозвучало:

– Делайте как положено.

– Мы сделали.

Бабахнули 15 двухорудийных залпов. Стекол— как не бывало. Командующий и его свита

остались очень довольны. Стекла – эта проблема их не интересовала. Надо было видеть лица алжирцев, когда в честь их официальных представителей свободного государства —

отдавали почести посланцы великой державы.

Яркое воспоминание оставила и устричная плантация.

Она располагалась в нескольких километрах от города, у Средиземного моря, среди высоких скал. Там, всегда много воздуха, света, прохладно даже при южных ветрах из Центральной Африки. Внизу, между скал, на мелководье, разбиты длинные, как в плавательных бассейнах, дорожки, на ограждениях которых висят мешочки с растущими устрицами. Плантации находятся в зоне естественной циркуляции проточной теплой морской воды, урожай там всегда богатый. На вершине одной из скал – кафе, где фирменное блюдо – живые устрицы. В свое время кафе предназначалось для богатых европейских туристов, уставших от цивилизации и предпочитавших грохоту города шум прибоя. Народу там было мало, покоя и удовольствия – много.

Мы приехали с сотрудником нашего консульства на «русском танке» (так называли нашу «Волгу М-21»). Побродили по окрестностям, посетили плантацию, зашли в кафе. За столиками сидело несколько человек. Когда бармен узнал, что мы старшие офицеры военно-морских сил СССР, он заулыбался, попросил посетителей приветствовать нас, что они с удовольствием сделали. Затем он пнринялся угощать нас за счет фирмы.

Каждому подали коньяк, две половинки лимона, устрицы и нож. Нам объяснили, что надо открыть створки раковины ножом, выжать на живую устрицу лимон и проглотить ее, запив коньяком. Мы начали робко отказываться, опасаясь, что можем оказаться в положении колхозников после обеда, приготовленного шолоховским дедом Щукарем, Предложили встречный план; обойтись двойным коньяком и целым лимоном.

Однако наш дипломат сказал, что мы можем задеть национальную гордость хозяев и нанести

непоправимый моральный урон своей державе.

Что делать? С улыбкой вскрываем проклятую устрицу. Выжимаем на нее лимон, коньяк, отчаянный глоток, снова коньяк. Улыбка, изображение блаженства, благодарность за чудо. Скорее на воздух.

Разрыва межгосударственных связей не произошло, арабам мы стали ближе. Хохота в кают-компании крейсера потом было предостаточно. Обычаи надо уважать. Уж коли попал в необычную ситуацию, держи марку, насколько тебе позволяет чувство юмора.

Флот и юмор неразрывны – во все времена.

Визит в Югославию

1970 год. Крейсер уже третий месяц несет боевую службу в центральной части Средиземного моря в районе Бизерты. Мне поступает распоряжение; подготовить крейсер как командный пункт отряда для делового захода в порт Дубровник Социалистической Федеративной Республики Югославия. Заход будет осуществлен в составе смешанного отряда кораблей – эсминца «Напористого» Черноморского флота и большой дизельной подводной лодки Северного флота. Старшим на борту во время визита назначен контр-адмирал. М. Г. Праскунов, походный штаб прибудет через три дня. Мы подумали, что командование просто решило предоставить нам возможность полноценного, нормального отдыха. Нельзя же по шесть-восемь месяцев, не сходя с палубы, работать в постоянном напряжении, на износ.

К слову корабли Шестого оперативного флота США, базирующегося в Средиземном море,

занимаются боевой службой и боевой подготовкой в море не более 10—15 суток в месяц.

Остальное время моряки отдыхают на базах в Неаполе (Италия), в Гаета (Италия), в Рота

(Испания) или в гостях у государств Средиземноморья, большинство которых входит в НАТО.

Мы позволить себе этого не могли.

У нас не было ни баз, ни валюты, и мы очень редко пользовались благами цивилизации.

Я уже упоминал, что, уходя в дальний поход, мы проводим подготовку к визитам в иностранные порты. Поэтому я мог уже на другой день доложить в штаб эскадры о готовности. Оставалось только сделать настольные национальные флажки, составить меню обедов, отшлифовать навыки вестовых, оркестру – разучить югославский гимн. Мы шли в Дубровник вслед за американцами. Соединение кораблей Шестого флота только что посетило этот порт.

Дубровник – один из красивейших городов мира, центр международного туризма. Не удивительно, что его стремятся посмотреть гости из многих стран мира.

Ну и, естественно, мы не могли ударить в грязь лицом перед всем городом после американцев.Еще раз провели большую приборку, смотр одежды личного состава, отработали ритуал посещения иностранного порта, изучили навигационные особенности района плавания и швартовки. На подходе приняли на борт лоцмана. Прошу его ознакомить меня с обстановкой в порту, расположением судов у причала в районе стоянки, местом швартовки. Получаю невразумительные ответы на многие вопросы. Например, о длине выделенного причала: целых 200 метров. Я ему говорю, что корабль имеет длину 210 метров. Следует незамедлительный ответ: там будет добрых 210 метров. На все другие вопросы – можно ли заходить за буй, каково влияние течения, какая глубина будет непосредственно под кормой, в районе винтов и рулей, – получал однозначное «я-я». Как выяснилось, этот человек подменял отсутствующего штатного лоцмана, В походном штабе тоже не оказалось

специалиста, способного дать практические рекомендации. Я созвал «военный совет» в лице

старшего помощника, капитана 3 ранга В. А. Гокинаева, старшего штурмана крейсера, ка-

питана 3 ранга Г. В. Зубенко, командира кормовой швартовой команды, старшего артиллериста, капитана 2 ранга Н. Г. Новикова и командира носовой швартовой команды, главного боцмана, мичмана Я. 3. Загороднюка. На совете мы еще раз на макетах причала и корабля произвели маневр, отработали взаимодействие по средствам связи. Швартовка оказалась трудной из-за недостаточной длины причального фронта. Пришлось сначала завести нос корабля, а затем уже корму. Буквально втиснуть крейсер между двумя огромными иностранными судами.

Все закончилось благополучно.

Визит начался. Мы не один раз побывали в гостях и принимали их у себя. Провели день открытых дверей. Казалось, весь город побывал у нас. По широкому крейсерскому трапу целый день поднимались жители Дубровника. По всей палубе шел разговор о нашем корабле и «просто за жизнь», Общий язык был найден быстро, несмотря на первоначальную скованность. В заключение мы дали прекрасный концерт матросской художественной самодеятельности, каждый номер которого был отмечен громом аплодисментов.

В книге посетителей только в этот день появилось более 180 записей, теплые, хорошие слова:

– спасибо, приходите еще.

Пять дней прошли как один. Во время проводов на причале – целое столпотворение, русские песни, неподдельные слезы. А когда весь матросский строй, по всей длине, от носа до кормы крейсера, по единой команде снял бескозырки, помахал ими и проскандировал:

– до-сви-да-ни-я!

на берегу, как залп орудий, грянул взрыв восторга. Оркестра не было слышно.

Стоя на мостике, я всего этого почти не замечал. Мне надо было благополучно вывести крейсер из щели в «добрых 210 метров», не царапнув стоявшие впереди и позади океанские иностранные суда, не вызвать финансовых претензий с их стороны.

Судя по отзывам американцев, мы их затмили. С честью пронесли флаг Родины; закрепили давнюю дружбу наших братских народов.

В день выхода из Дубровника мне было досрочно присвоено звание капитана 1 ранга.

Основная задача визита: растопить «лед», который наметился во взаимоотношениях между нашими странами, – так было записано в шифровке Министерства иностранных дел СССР послу в Югославии и продублировано нашим родным Главным штабом ВМФ. Поэтому специальной директивой Генерального штаба Министерства обороны СССР во время приемов на корабле разрешались легкие спиртные напитки. Выполнению основной задачи было посвящено несколько приемов.

Югославская сторона проводила их в первоклассных отелях, мы – на корабле.

Запомнился один из приемов, который в нашу честь дал мэр города Дубровник господин Ветму. На обед в прекрасный пятизвездочный отель «Эксельсиор» с нашей и югославской сторон были приглашены по восемь человек. Меню, качество блюд, сервировка, об- служивание были на высшем уровне, взаимные тосты – тоже. На столах находилось столько посуды, приборов, что разобраться в порядке пользования ими, казалось, просто невозможно. Но разобрались.

Недаром же мы штудировали книгу «Военно-морской церемониал», где расписано все – от правил поведения за столом до организации салютов и взаимных приветствий. У меня же, командира крейсера, во время званого обеда голова была занята тем, как достойно провести ответный прием, который должен был состояться на следующий день на нашем борту.

Одно дело – организовать его в отеле, где персонал вышколен, дело свое знает в совершенстве, а кухня достойна королей, другое – на корабле, где нет профессиональных официантов, комфортабельных банкетных залов, изысканных продуктов и напитков. Не опозориться бы.

С приходом на корабль снова созвал «военный совет», только в ином составе. После обсуждения и принятия согласованного решения исполнителям даны строгие указания по его реализации с точно назначенными сроками. Помощнику командира по снабжению – обеспечить выполнение праздничного меню, заведующему большой кают-компании – провести репетицию с вестовыми, украсить салон офицеров и кают-компанию флагами расцвечивания. Начальнику оркестра и заведующему клубом – отработать репертуар югославской и русской народной музыки. Помощнику командира – встретить мэра города почетным караулом. Караул должен быть в полном парадном обмундировании, с оружием, начальник караула – с позолоченным палашом. Заместителю командира по политической части – выпустить в корабельной типографии специальный номер газеты, посвященный визиту в Югославию, и отпечатать праздничное меню. Югославское меню располагалось на двух листках с гербом Дубровника. У нас должно быть четыре листка с изображением герба СССР и надписью в верхнем углу «За нашу Советскую Родину!» Твердая обложка, как в хорошем фабричном исполнении. У них меню было проложено неказистой желтой веревочкой с бахромой, у нас боцманы должны были смастерить из белого капронового конца хорошую оплетку. Каждому офицеру, участнику приема, предписывалось иметь при себе по пять-десять значков с изображением советских символов – для подарков. Старшему помощнику быть участником приема запрещалось. Он обеспечиваег занятость экипажа, оборону и безопасность стоянки корабля, непосредственно руководит дежурно-вахтенной службой.

К нам должны были пожаловать тридцать два представителя Югославии во главе с мэром города. С нашей стороны было тридцать два офицера во главе с контр-адмиралом М. Г. Праскуновым. Проверив выполнение всех указаний, я доложил о готовности адмиралу.

В назначенное время подошел автобус с приглашенными. По парадному трапу гости поднимаются на борт. Встречаю их. Оркестр играет югославский приветственный марш.

Идем к строю почетного караула. Рапортуют. Обход строя, приветствие.

Почетный караул и его начальник имеют строгий, молодцеватый вид, нарядный облик. Все при аксельбантах и при оружии, начальник с оголенным палашом. Торжественная церемония

окончена. Все довольны.

Следуем в салон большой кают-компании, где за перекуром рассказываю об истории корабля, о составе экипажа. Отвечаю на вопросы. Здесь же висит наглядная план-схема размещения офицеров корабля и гостей во время обеда. Все четко, ясно. Офицеры общаются со своими соседями по столу. Входит адмирал, приветствует гостей и приглашает к столу.

Кают-компания блестит от обилия света центральных и боковых плафонов, бра, белизны скатертей и одежцы вестовых матросов, выступающих в роли официантов. Она украшена подвешенными крестнакрест на специальных кронштейнах флагами расцвечивания.

Столы ломятся.

Перед каждым из приглашенных – карточка-меню (чтобы заранее рассчитали свои силы). Шум восторгов понемногу затих, начались тосты, потекла живая беседа. Между тостами и

беседой оркестр и магнитофон за переборкой неназойливо наигрывают югославские и русские народные мелодии. Постепенно оживление нарастает. После восьмого тоста гости предложили петь русские песни. Мы не против. Они запевают, поют до конца почти каждый куплет. Мы начинаем бодро, потом только подпеваем, потому что не знаем слов наших родных песен. Позор.

До плясок дело не дошло.

Их старший подал команду к окончанию приема, который длился 5 часов 10 минут (вместо предусмотренных протоколом 1 часа 20 минут, как было в отеле), Обмен сувенирами, каждому на прощание дарим карточку меню с нашими автографами. Весело радушно прощаемся с «друзьями до гроба», Конец приема, гора с плеч.

Благодарю службу, вестовых, боцманов, музыкантов – всех, кто таким вот неуставным мероприятием способствовал укреплению влияния нашей Родины за рубежом. Всех, кто обеспечил высокую организацию приема.

Никто не уронил своего достоинства. Для всех нас это была большая школа, главный урок

которой можно выразить словами русского офицера: честь имею.

При расставании ко мне подошел командующий флотом военно-морского района и попросил разрешить группе старших офицеров посетить корабль для более близкого знакомства в спокойной обстановке.

Следующий день был выходным, адмирал дал добро на встречу в 11 часов утра. В назначенный час гости прибыли. Вид у них был ужасный. Русское хлебосольство оставило на их лицах заметные следы. (Маленькое отступление. Еще перед приемом мы с офицерами долго соображали, что означает термин легкие спиртные напитки. Один из командиров боевых частей предложил такое определение: все, что меньше 96 градусов – легкие, а все, что больше, – тяжелые. На том и сошлись.

Мы же были свеженькие, как огурчики: вчера в основном угощали, а не угощались. Да, наверное, и пить лучше умеем, особенно легкие спиртные напитки.

После осмотра корабля и собеседования, когда подошло время обеда, гостей пригласили в салон флагмана, где с учетом их «тяжелой депрессии» им предложили опохмелиться. В иностранных языках такого понятия нет. Гостям с трудом втолковали, что это означает. Они поначалу запротестовали, а потом согласились – день-то выходной. Для сплочения коллектива было принято решение выпить залпом по команде:

– «готовсь, ноль, залп!»

За столом сидят военные моряки, в основном артиллеристы. Команды выполняют так, как они подаются. Перед залпом они, правда, попытались уточнить, что за напиток такой в хрустальных рюмочках. На правах хозяина я им ответил, что это что-то вроде фирменного коньяка спецразлива под названием медвежий угол (в переводе звучало как угол медведя). Каюсь, название я придумал на ходу.

Теперь необходимо пояснить, почему пришлось изобретать наименование напитку. Дело в том, что в обычном походе спиртные напитки на борту запрещены. В исключительных случаях (государственный визит, например, или спецприем) нарушение сухого закона должно подтверждаться директивой Генерального штаба Министерства обороны. Так было и на этот раз. Напитки привезли за 640 километров из Белграда. Но прием проходил так здорово, что они были быстро выпиты без остатка. Вышли из положения в чисто русском стиле. Голь на выдумки хитра. Из корабельного спирта (моряки называют его шило) был приготовлен самодельный напиток, который после подкраски растворимым кофе приобрел оттенок коньяка. Но, как часто бывает (по «закону подлости»), интенданты перестарались – шутка ли, угощать иностранцев – и по ошибке разбавили спирт спиртом.

«Коньяк» готов. В хрусталь его, на стол, для залпа. Никто не предполагал, что смастерили такую бомбу. И грянул залп!

Вот это была сцена… Что там у Гоголя в «Ревизоре».

Каждый в отдельности представлял собой нечто необычное: глаза навыкате, рот открыт, волосы дыбом, До меня быстрее, чем до других, дошла трагикомичность положения, и мы вместе с вестовым быстро разнесли воду. Охладили пыл. Через минуту все от души смеялись над таким поворотом в сторону «растопления льда». Никто даже мысли не имел видеть в этом злонамеренную шутку. Через пять минут гости уже просили повторения залпа, дескать, первый упал с недолетом. Но посрамленный интендант не мог позволить себе такого легкомыслия. Виновник, капитан-лейтенант А. Л. Медведенко, отделался легким испугом, даже на повышение пошел, стал знаменитым тыловиком в звании контр-адмирала. Встреча закончилась сердечно. Конфликта не произошло.

По боевому предназначению

Шел 1973 год. Назревала арабо-израильская война. Над маршрутом нашего перехода (из Черного в Средиземное через Атлантику, Северное, Норвежское и Баренцево моря) витал грозовой дух военных действий на Ближнем Востоке. Обойти их стороной было нельзя. Отправляя нас в этот вроде бы мирный переход без соответствующей серьезной подготовки, командование флотом и Главный штаб ВМФ предполагали, что мы можем оказаться в пекле войны, и тем самым брали на себя большую ответственность. В то же время мы понимали это как огромное доверие именно нашему кораблю. Сознание того, что Родина на нас надеется, придавало нам хороший заряд энергии и вызывало желание сделать все возможное, чтобы доверие оправдать.

Добавлю для прояснения момента. Наш самостоятельный переход к месту постоянного базирования по маршруту Севастополь-Североморск без кораблей охранения (в одиночном плавании) начался сразу после полуторогодового ремонта.

За это время произошла смена основной части моряков срочной службы, классных специалистов, понастоящему видевших море. Экипаж, техника и оружие требовали хорошей обкатки и пригонки всех звеньев. Времени для этого у нас не было. Обстановка в Средиземноморье накалялась, назревал крупный военный конфликт с нелегкими последствиями для многих стран, и не только ближневосточного региона.

Офицерский и мичманский состав крейсера, к счастью, остался прежним, с хорошим опытом плавания, в нем я был уверен полностью. Это стало главным основанием для заверения командования в том, что крейсер будет готов к переходу своевременно. Все поставленные перед ним задачи он выполнит.

Попутно на переходе мы планировали заняться отработкой задач боевой службы, если в этом

возникнет необходимость. К выполнению задач такого рода допускаются только перволинейные корабли, прошедшие весь курс боевой подготовки.

Севастополь. 1973 год. Крейсер «Мурманск» на параде

в день Военно-Морского Флота.

Мой доклад показался кому-то самоуверенным, даже нахальным. Это понятно. Крупными флотскими начальниками не становятся люди, пришедшие откуда-то со стороны или из других видов Вооруженных Сил. Как правило, это бывшие командиры кораблей, соединений, начальники штабов, ведущие специалисты многочисленных отделов и служб флота, – профессионалы. Прежде чем датъ «добро» на выход, они семь раз отмерят, а отрезать дадут другому. Они прекрасно знали, что представляет собой корабль после такого ремонта и куда ему предстояло идти, в какое пекло, да еще в одиночку. О моей «безрассудности» они доложили командованию.

Командование Черноморского и Северного флотов обещало учинить нам хорошую проверку, после которой должно было вынести решение.

Но недаром экипаж носил славу передового во всех отношениях, на протяжении многих лет был чемпионом огневой и тактической подготовки. Мы выдержали строгую, с пристрастием проверку и получили «добро».

И вот момент выхода настал. Наконец-то экипаж увидел свое оружие и боевую технику живыми, готовыми к действию. Прошли пролив Босфор, Мраморное море, Дарданеллы. Начали не предвещавшее осложнений плавание по маршруту перехода. Но не прошло и двух дней, как мы оказались в зоне боевых действий. В зоне войны, объявленной Израилем соседнему арабскому государству.

Резкое изменение маршрута. Новые задачи.

Впервые за свою флотскую службу я получил приказ вскрыть пакеты, лежавшие до этого за семью печатями в личном командирском сейфе. Эти пакеты вскрываются только по специальной шифрограмме в начале военных действий.

Строю экипаж по большому сбору. Произношу короткую речь:

– крейсер приступает к ведению боевых действий по приказанию, которое может прийти

в любое время, или при нападении противника. На меня можете положиться, в каждом из вас уверен.

Строй как монолит, многие побледнели, впервые с ними говорят железным языком приказа. Другой тон в такой обстановке недопустим, все это понимают.

– Боевая тревога!

– Боезапас окончательно снарядить, крейсер к бою изготовить!

В то время основной боезапас для главного и универсального калибров на крейсер не подавался в окончательно снаряженном виде. Надо было в каждый снаряд ввернуть тот или иной взрыватель (бронебойный, фугасный или зенитный). На эту работу боевыми нормативами отводилось пять часов. Наш экипаж выполнил ее за три часа сорок минут. Я получил доклад от всех боевых частей и служб. Доложил о готовности на командующий пункт Средиземноморской эскадры, откуда мы теперь получали боевые распоряжения.

Новая задача – из зоны боевых действий:

– произвести эвакуацию советских туристов, застигнутых войной в Александрии и Порт-Саиде.

Привезли их к нам на каком-то захудалом транспорте. Мы приняли их на борт, вывели из опасной зоны и передали более четырехсот перепуганных граждан СССР нашим гражданским судам, идущим в Союз. Они, правда, никак не хотели уходить из-под зашиты таких надежных орудийных стволов.

Новый этап – обеспечить безопасность гражданского судоходства.

Берем под защиту корабли, идущие под советским флагом по обычным, до сих пор мирным маршрутам. Сопровождаем. Где-то в соседнем районе падают бомбы, тонут суда, учащаются облеты авиации, иногда видим взрывы. Мы начеку.

Все корабли в безопасности. Встречаемся и расстаемся, как братья.

Смотрю на своих матросов, молодых офицеров. Еще вчера они не знали с чего начать, терялись в элементарной ситуации. Сейчас посуровели, мужают с каждым днем. Сплотились, работу свою делают уверенно, перенимают опыт наставников- «стариков».

Если надо будет выполнить приказ, не дрогнут.

Американцы стянули в район весь свой Шестой средиземноморский флот и продолжали наращивать его. Наше командование ответило тем же.

Соображаем, что военно-морские силы США с кораблями НАТО защищают интересы своих

государств, но находятся на стороне Израиля, так как дух и содержание его политики им близки. На нашей стороне были группировки сил, состоящие из надводных ракетных и артиллерийских кораблей, атомных и дизельных подводных лодок, вооруженных крылатыми и баллистическими ракетами, ракетоносная и противолодочная авиация, базирующаяся в портах и на аэродромах Сирии и Болгарии. Со стороны противника были примерно те же группировки сил с дополнительным формированием четырех авианосных ударных групп с флагманом – многоцелевым атомным авианосцем. Если учесть, что каждый авианосец несет около 150 ядерных зарядов различной мощности, то можно представить себе тот фейерверк, который мог вспыхнуть с началом боевых действий. Тем более, что мы от них по этой части не отставали.

Представим себе хотя бы на миг картину; две мощнейшие группировки сил американского и

Советского флотов общей численностью более 100 надводных и подводных боевых кораблей, держа под прицелом друг-друга, ходят по границе зоны боевых действий в ожидании развязки затянувшегося конфликта, в ожидании, приказа о немедленном применении оружия.

В такой обстановке наш корабль начал выполнение очередной и, пожалуй, самой сложной боевой задачи: слежение за американским авианосцем «Индепенденс».

В тот момент это означало взять под контроль каждый его шаг, каждый маневр, предугадывать его намерения, систематически докладывать на командный пункт эскадры об обстановке в воздухе; бомбовую загрузку самолетов, их маршругы, периодичность взлетов.

Самым сложным делом было (с началом боевых действий, или при нападении на корабль, или по приказу командования) подготовить упреждающий удар всеми наличными огневыми средствами так, чтобы вывести из строя полетную палубу до подъема авиации противника.

22 дня крейсер «висел» на корме своего объекта, не стесняя его маневров, не нарушая установленной международным правом дистанции, но в то же время не отпуская дальше границ залпа орудий главного калибра.

О каждом групповом взлете самолетов мы немедленно докладывали командованию Средиземноморской эскадры и на центральный командный пункт ВМФ.

Сигнальщики и наблюдатели крейсера очень быстро освоили типы, бортовые номера и маркировку самолетов. Они до того поднаторели в своем деле, что научились по почерку взлетов определять пилотов. Дали им свои прозвища. Один из «фантомов» (истребитель-бомбардировщик) именовался «недотепой»: он все время проскакивал палубу и садился только со второго захода. «Хокай» (самолет радиолокационного дозора) окрестили неповоротливым «кукурузником» – что-то из него всегда сыпалось. «Корсары» (штурмовики) «поперек батьки в небо лезли», а «Виджиленты» (тяжелые бомбардировщики) назывались «лодырями».

Нудная эта работа – длительное слежение. Благо, что времени было навалом и мы до совершенства отработали все артиллерийские расчеты, боевые посты, командные пункты боевых частей и служб корабля. Самолеты тоже были под рукой в, большом количестве.

Причем отработка шла не по принуждению, а по осознанной, жизненной необходимости, поскольку каждый член экипажа знал; случись боевое столкновение – судьба корабля будет решаться в этом бою и зависеть от того, кто первым нанесет первый удар или сумеет его выдержать и – ответить.

Задачу длительного слежения крейсер выполнил.

Обстановка стала в конце концов стабилизироваться.

До боевого противостояния, слава Богу, не дошло. Победителя там бы не было. Мне кажется,

Американцы даже зауважали нас, как равную силу, способную на такой ответный удар, после которого ничего живого не осталось бы. Именно потому не произошло крупного военного конфликта. Говорю это уверенно.

Наконец мы получили приказание продолжить переход на Север. Экипаж устал, а до берегов, хоть и родных, еще ой как не близко. Расслабиться нельзя –не у тещи на блинах.

С заместителем по политчасти капитаном 2 ранга Ю. С. Глушковым начали придумывать программу отдыха.Родилась мысль устроить хороший культурно-спортивный праздник.

Готовились долго. Назвали праздник «КВН-70».

Гвоздем которого стало состязание команд артиллеристов – «пушкарей» (их на корабле было более четырехсот) и механиков – «маслопупов» (более трехсот человек). Назначили авторитетную судейскую коллегию во главе со старпомом – капитаном 2 ранга В. К.Чировым.

Валентин Кузьмич Чиров, «опальный» командир большого противолодочного корабля «Адмирал Нахимов», прибыл к нам на корабль во время ремонта на смену старшему помощнику В. А. Гокинаеву, ушедшему на учебу в академию. Чирова сняли с должности за побег двух матросов за границей. Он воспринял этот удар мужественно, как подобает моряку. Валентин – мой старый сослуживец, однокашник по училищу. Встретились мы с ним хорошо, в коллектив он вписался быстро и незаметно, как будто родился здесь. Обаятельный, душевный человек, требовательный начальник, прекрасный исполнитель, идеальный старпом. Он стал любимцем крейсера, хотя его и побаивались за строгость и принципиальность. Кстати, и в его судьбе сыграл свою роль наш непреклонный Главком. Он снял Валентина, наказал понижением в должности, но он же и восстановил его через год. Дал возможность проявить себя на более высокой должности начальника ядерного полигона на Новой Земле, где тот дорос до вице-адмиральского звания и откуда был переведен в Москву. Вот такой у нас был старпом, он же председатель жюри КВН.

И вот в один прекрасный день мы стали на якорь прямо против Гибралтарского пролива. Объявили отдых, стирку, баню, вечером – праздник

Пять часов длился этот необыкновенный КВН.

Весь крейсер собрался на верхней палубе, оседлав стволы башен, вьюшки со швартовыми концами, расположившись на палубе, возле люков, горловин и других предметов палубного

оборудования. В тесноте, да не в обиде. Болели за свои команды, помогали им как могли, иногда просто соленым словечком, переживали вместе, когда соперники вырывались вперед. Хохот стоял такой, что, казалось, дай сейчас орудийный залп – никто его не услышит.

До чего же талантив наш народ!

КВН закончился заполночь, вничью, и расходиться никто не хотел. Иду на нарушение: гуляй лишний час, завтра подъем на час позже.

Все отправляются в курилку. Строят планы, как победить в следующий раз. Радиотехническая служба и примкнувшая к ней боевая часть связи, химическая, медицинская, боцманская, музыкальная, типографская, писарская команды,– словом, все «бенилюксы» решили объединиться и утереть нос и «пушкарям» и «маслопупам», вместе взятым.

– Ай, Моська, знать она сильна, коль лает на слона, – прокомментировал это решение главный боцман корабля, мичман Я. 3. Загороднюк. Напряжение снято…

Вместо подъема – учебная тревога; налет авиации противника, взрыв бомбы, затапливает помещение шестого котельного отделения, пожар в сапожной мастерской. Снова за дело, снова будни, вахты, учения, тревоги, бессонные ночи.

Встречу на родном флоте забыть нельзя. После митинга под лозунгом:

Родина! Твое задание выполнено! на корабль – в слезах, с цветами – поднялись наши

Родные. До встречи с нами они довольствовались слухами о том, что нас бомбили, что мы имеем повреждения, что есть погибшие. А мы прибыли здоровыми, загорелыми, красивыми, мужественными, героями. Крейсер поразил всех чистотой, морским порядком, а команда – ухоженным видом и молодцеватостью.

Это наш корабль. Мы его любим. Мы дали ему вторую жизнь, мы прославили его, он не подвел нас.

Как не вспомнить золотые слова Леонида Соболева.

«Корабль – это особое существо: и живое, и ласковое, и суровое, и благородное.

Корабль – и дом твой, и крепость, и университет, и оружие, и отец, и защита, и приют сотен

товарищей твоих и соратников.»

Ни одно флотское сердце никогда не сможет забыть родной, корабль.

Часть 5. Командование соединением

Глава 1.      Штаб, Корабли, Люди

Глава 2.      Авианосец «КИЕВ»

Гпава З.      У штурвала Авианосного флота

Штаб, Корабли, Люди

В 1975 году в возрасте сорока пяти лет, после окончания академических классов по командно-штабной специальности, я был назначен командиром одного из самых крупных тактических соединений, состоящего из кораблей 1 ранга, а с вхождением в ее состав первого тяжелого авианосного крейсера «Киев» – и самого мощного в ВМФ. Это была 170-я бригада противолодочных кораблей 7-й оперативной эскадры Северного флота.

В бригаду входили мощные корабли проекта «1134-а»: «Маршал Тимошенко», «Адмирал Исаченков», «Адмирал Макаров», «Адмирал Юмашев»,«Адмирал Нахимов» и ракетный крейсер «Севастополь».Соединение имело славные традиции. Оно было основано в 1956 году на базе не имеющих мировых аналогов эскадренных миноносцев проекта «56». Об этих кораблях можно складывать легенды. Из них в бригаде сохранились два эсминца – «Спокойный» и «Бывалый». Если бы им дать хороший ремонт! Они до сих пор бы плавали и поражали своими непревзойденными боевыми качествами.

Соединение было передовым на флоте, награждено вымпелом Министерства обороны «За мужество и воинскую доблесть». Сдавал мне его под командование опытнейший моряк, ветеран Северного флота, контр-адмирал Виталий Иванович Зуб. Он сдавал мне соединение, оставаясь моим начальником, командиром эскадры. Это обнадеживало: он всегда поможет.

К слову сказать, всю мою службу, от лейтенанта до увольнения в запас, В.И. Зуб был у меня начальником.

Виталий Иванович ~ один из главных моих наставников. И я благодарен ему.

Первая трудность, которую надо было преодолевать в моей новой должности, – отсутствие опыта штабной работы. Я пришел командовать соединением с должности командира крейсера. Опыт дело наживное, никакими академиями его не заменишь.

И здесь мне повезло.

Начальником .штаба оказался мой старый знакомый, сослуживец, прекрасный человек, грамотный и толковый моряк, ответственный и инициативный товарищ, в прошлом один из лучших командиров кораблей, капитан 1 ранга Владислав Алексеевич Воробьев.

Он был душой штаба, непререкаемым авторитетом, компетентным во всех вопросах. Под стать начальнику, был перешедший мне по наследству состав флагманских специалистов. Вместе с ними я и начал понимать, что от меня требуется как от командира соединения, чтобы сколотить штаб как орган управления соединением, наладить ритмичность его работы и установить правильные взаимоотношения между специалистами штаба и командирами кораблей.

К сожалению, мои штабные «зубры» в скором времени в полном составе ушли на повышение. Пришлось набирать новичков. Это были вчерашние командиры боевых частей кораблей соединения, капитаны 3 ранга, капитан-лейтенанты. Флагманский штурман Борис Савченко, флагманский ракетчик Георгий Брусиловский, флагманский противолодочник Иван Коц, начальник противовоздушной обороны Николай Бартинов, флагманский связист Юрий Фирер, флагманский механик Анатолий Маленко, флагманский специалист радиотехнических служб Анатолий Федорцов, флагманские радиопротиводействия, и электронной борьбы Пятрус Гульбинскас и Юрий Ефимов, флагманский врач Владимир Квасников, специалист спецсвязи Владимир Федотов. На должность начальника штаба был назначен бывший командир ракетного крейсера «Вице-адмирал Дрозд» Владимир Баранник.

(С ними я потом проплавал, командуя соединением, пять лет.)

Итак, соединение старое, а командование и штаб на сто процентов новые. Перед вновь набранным штабом и мной стали серьезные проблемы. Говорят, новая метла метет по-новому. Но ведь мести-то надо было внутри лучшего соединения флота с богатейшими традициями и замечательной историей.

Себя бы не вымести, не сломать голову. Собрались мы и призадумались…

Главная задача любого штаба определена руководящими документами – это управление силами в бою не размениваясь на мелочи и решение второстепенных задач, как правило, связанных с повседневной службой, штаб должен видеть главное направление деятельности. Для нас оно определялось постоянной готовностью кораблей соединения к действию по боевому предназначению. Из этого мы исходили. Не все сначала получалось. Но по ходу плавания, по мере усложнения боевых задач из года в год росло наше управленческое мастерство, и вместе с ним – авторитет штаба.

Даже мичмана штаба, выполняющие не оперативную работу, стремились быть на высоте, внося свой вклад в укрепление организации службы и порядка на кораблях. Это были мастера своего дела и прекрасные товарищи. Не могу не назвать их имен. Это Владимир Федорович Коваленко, Владимир

Иванович Наконечный, Леонид Флорианович Кубицкий, Иван Федорович Стебло и Владимир Иванович Бакланов, (В. Ф. Коваленко больше других прослужил под моим руководством. Он преданный флоту человек. Двое его сыновей по примеру отца стали моряками, добросовестными офицерами, продолжателями славных традиций Северного флота. Я до сих пор поддерживаюдобрые отношения со всеми мичманами.)

«Крутые» командиры кораблей, капитаны 1 ранга Владимир Пыков («Киев»), Валентин Саможенов («Маршал Тимошенко»), Борис Черных («Адмирал Исаченков»), капитаны 2 ранга Георгий Дубина («Адмирал Нахимов»), Алексей Стефанов («Адмирал Юмашев»), Павел Глагола («Севастополь») признали наш молодой штаб: у нас они находили ответ на любой вопрос и практическую помощь в совершенствовании приемов и способов боевого использования сил и применения оружия.

Воспоминания о «крутых» командирах особо приятны. Командир "Киева» капитан 1 ранга Владимир Николаевич Пыков – строгий, добросовестный служака. Начальники и подчиненные или безумно любили его (таких было большинство), или (особенно политработники) люто ненавидели. Но что поражало, – после его ухода на другой корабль даже заклятые враги вспоминали о нем с гордостью, прощая и строптивость, и чрезмерную жесткость. Кстати, это один из немногих, а может быть, даже единственный из военных моряков, который командовал всеми классами надводных кораблей, с малого противолодочного до авианосца включительно. Под его командованием они были на флоте передовыми и даже отличными (была такая высшая оценочная категория). В 1994 году на выводе из боевого состава и спуске военно-морского флага первого советского авианосца «Киев» Владимир Николаевич получил самые горячие аплодисменты от бывших сослуживцев. И это было очень приятно и для самого Пыкова, и для начальников, которые

полагались на него, как на самих себя.

Прекрасно зарекомендовал себя капитан 1 ранга Вениамин Павлович Саможенов, командир

«Маршала Тимошенко». Он умел делать все и знал все, что должны были знать и уметь его

подчиненные. Это и отличает талантливого командира от «серенького», назначенного по случаю. Он был строг, даже суров. Но за этим скрывались большая душа и забота о людях.

Не помню случая, чтобы, отправляя матросов, старшин, офицеров в отпуск, он не побеседовал бы с каждым из них. Мелочь вроде бы, – мол, не командирское это дело, – но на «Тимошенко» не было ни одного проступка (не говоря уже о преступлении), связанного с вольным поведением матросов в отпусках. При выходах на боевую службу, откуда В. П. Саможенов «не вылезал», он не списал ни одного моряка по указанию особых отделов, боролся за каждого. (У меня были командиры, которые избавлялись таким способом от неудобных или недисциплинированных). Почти пять лет служил Вениамин Павлович под моим началом. За это время я на его корабле плавал только несколько раз и только на сложную стрельбу где начальник просто обязан быть, или по случаю его отпуска. Это высшая степень доверия к командиру. Ему не надо было говорить: на переходе морем соблюдать осторожность (любимая приставка к напутствию, даже больших начальников). Такой же порядок сохранялся и на авианосце «Минск», куда ушел Вениамин Павлович из «дубовой рощи» академических классов, Это был командир от Бога.

Не могу не сказать о своем любимом (условно, конечно, они у меня были все любимые и родные) командире. Это – капитан 1 ранга Борис Пантелеевич Черных, командир большого

противолодочного корабля .«Адмирал Исаченков». Замечательный моряк, большой души человек. Он прошел суровую школу на малых кораблях охраны водного района, затем на эскадренных миноносцах, затем в должности старпома перенимал мудрость службы под началом опытного командира Дмитрия Павловича Воинова на «Маршале Тимошенко». К командованию самыми большими кораблями советского ВМФ он пришел уже профессионалом, прекрасным и ответственным организатором. Именно эти качества позволили ему воспитать замечательные экипажи. Многие подчиненные офицеры, спустя годы, приходят к нему за советом со словами – товарищ командир.

Большие противолодочные корабли «Адмирал Исаченков» и «Маршал Тимошенко» были лучшими кораблями Северного флота, а авианосцы «Минск» и «Новороссийск» под началом своих командиров – лучшими кораблями Тихоокеанского флота.

Самым новым в составе бригады был большой противолодочный корабль «Адмирал Юмашев». Им командовал капитан 3 ранга Алексей Георгиевич Стефанов, оптимист, неунывающий бодрячок. Его трудно было вывести из себя, даже в серьезном деле. На инспекции Министерства обороны СССР под руководством маршала К. С. Москаленко мало было желающих стрелять ракетами комплекса «Шторм». Он был недостаточно доработан. Но Стефанов твердо заявил маршалу, что его корабль собьет все воздушные цели с любых направлений, на любых высотах в пределах возможностей своего оружия. Окружение Москаленко и видавшие виды инспектора оценили нахальство молодого командира, только что вступившего в строй, еще «сырого» корабля. Мы за Стефанова переживали. Для моральной поддержки молодого командира на борту его корабля в море вышли я и флагманский ракетчик Георгий Брусиловский. Построили ордер, обнаружили две скоростные цели, идущие на сверхмалой высоте. Корабли ордера открывают ураганный огонь. Однако ракеты продолжали лететь – пока не вошли в зону огня «Юмашева». Который двумя ракетами в режиме низколетящая, цель на глазах у всех начальников, находящихся на крейсере «Мурманск», сбил обе мишени. Обычно маршал не доверял морякам (в том числе и своим инспекторам), но после того, как «Юмашев» у него на глазах разбил в прах мишени, убедился, что моряки слов на ветер не бросают. Таков был молодой командир Стефанов. Впоследствии он получил звание капитана 1 ранга, стал командиром этой же бригады. Был переведен в Москву ко мне заместителем, а с моим уходом в запас занял мою должность.

Интересной оказалась судьба большого ракетного корабля «Огневой» проекта «61». Я бы назвал это феноменом «Огневого», корабля 2 ранга, давшего флоту целую плеяду замечательных флотоводцев.

В 1975 году, когда я стал комбригом, «Огневым» командовал капитан 2 ранга Анатолий Хохлов, старпомом был капитан 3 ранга Геннадий Ясницкий, командиром БЧ- 2 – капитан-лейтенант Сергей Лебедев, командиром ракетной батареи – старший лейтенант Владимир Масорин, командиром артиллерийской батареи – лейтенант Башан.

Корабль девять месяцев провел в Атлантике, Средиземном море, был в Анголе, Гвинее и других странах. Корабль пришел с боевой службы в блестящем боевом и техническом состоянии. Ежедневно до мелочей обслуживал материальную часть, проводил все положенные регламенты и предупредительные проверки, и смотры. Устранял малейшие неполадки и неисправности. Наша техника зарекомендовала себя исключительно надежно. Весь офицерский состав вел на протяжении похода исследовательскую работу по эксплуатации материальной части в разных климатических условиях. Командир корабля на моих глазах положил на стол командующему флотом Г. М. Егорову, встречавшему «Огневой», 32 офицерских реферата. По флоту был издан приказ о поощрении экипажа «Огневого». Командир ушел на повышение в Ладожскую военную флотилию. Вся служебная цепочка на корабле двинулась вверх. На следующий год под новым командованием корабль достиг еще большего. Командир Геннадий Павлович Ясницкий ушел в академию, служебная цепочка опять продвинулась. И так из года в год.

За пять лет моего командования соединением все упомянутые выше офицеры закончили Военно-морскую академию. Все они стали командирами и начальниками.

Г, П. Ясницкий потом командовал этим же соединением, был назначен начальником Калининградского Высшего военно-морского училища. С. Н. Лебедев командовал тяжелым атомным крейсером «Киров», стал начальником противовоздушной обороны Северного флота, контр-адмиралом.

Владимир Масорин командовал эсминцем «Отличный», стал начальником штаба эскадры,

командующим Каспийской флотилии, командующим Черноморским флотом и Главнокомандующим ВМФ.

Башан командовал большим противолодочным кораблем 1 ранга на Тихоокеанском флоте. В этом и феномен, что при хорошо поставленной работе на корабле, уставной организации всегда есть место продвижению по службе.

Раз уж зашла речь о командирах кораблей той поры, когда для них я уже был и учителем, и наставником, и «батькой», я не могу обойти вопросы, которые остро и больно терзают души военных моряков. Вопросы, которые с горечью мы задаем друг другу при наших встречах.

– Почему так трагично сложилась судьба нашего флота, судьба прекрасных кораблей, о которых я пишу и героических, преданных профессии и Рродине людей, проходивших на них службу?

Пышно отметили трехсотлетие Российского флота.

Президент издал указ, специально учредили Морской центр для проведения празднеств.

Придумали и почти всем выдали награды, а флота с былым ею могуществом у России уже нет.

На смех всему миру Россия распродала весь могучий боевой флот за бесценок на металлолом – в Турцию, Корею, Индию, Китай.

Флот, достигший паритета с флотом США.

Флот, решавший стратегические задачи в мировом океане.

Флот, ставший самым мощным видом Вооруженных сил и ничем себя не запятнавший за время Советской власти.

Даже когда в стране было тяжело с содержанием армии, моряки ставили корабли на консервацию.

Много ли надо было средств, чтобы ввести их в строй?

Копейки по сравнению со стоимостью постройки.

Крейсер «Мурманск» после постройки пять лет стоял на приколе. В стране тяжеловато было с бюджетом, – а с наступлением лучших времен плавал еще тридцать лет. Американцы не дураки: сохранили старые линейные корабли сроковых годов. До сих пор плавают они в «горячих точках», наводят свой «порядок», соблюдая государственные интересы США.

Государственные интересы России остались, видимо, только на уровне хуления прошлого и забвения традиций.

Русский Флот разрушен и поставлен на колени. Россия перестала существовать , как мощная морская держава. Этот фактор изменил отношение к нашей стране иностранных государств.

Много ли ума надо руководителям страны для создания на флотах соединений консервации с небольшими штатами, хорошей сторожевой службой, чтобы, собрав весь флот, сохранить его до нужного момента. Ведь боевой корабль должен служить 40— 50 лет.

Авианосец «Киев» отслужил 18лет, «Минск»– 16, «Новороссийск» – 14.

Тяжелые ракетные атомные крейсера «Киров», «Фрунзе», «Калинин» (все переименованы), не имеющие аналогов боевой мощи в мире – новейшие корабли, которые не прожили десяти лет, стоят на приколе и без капитального ремонта в море не выйдут. О противолодочных кораблях, эскадренных миноносцах новейших проектов и сторожевых кораблях говорить не прихо Киров», «Фрунзе», «Калинин» (все переименованы) дится, они не «жильцы».

Мой бедный многострадальный «Мурманск» был продан какой-то индийской фирме на металлолом, но не пожелал покидать родные воды Баренцева моря даже на буксире. Во время хорошего шторма буксир оборвался и крейсер выбросило на скалы Норвежского побережья, где он лежит до сих пор, никому не нужный.

Трагический конец постиг и нашу самую мощную группу: «Киев», «Маршал Тимошенко», «Адмирал Исаченков».Ни одного живого.

Вот так, мои дорогие командиры, выходит, зря мы с вами годами не вылезали из моря. Напрасно лишали себя и свои семьи жизненных благ, земных удовольствий и нормальных бытовых условий. Может быть напрасно рисковали жизнью и растратили своё здоровье?

Нашим внукам объяснить это невозможно.

Единственная надежда на то, что разум и здлравый смысл воссторжествует. Громадная богатая ресурсами Россия не сможет выжить и защитить свои необъятные морские и океанские границы, свои интересы в мировом океане без сильного современного флота. Кто будет охранять богатый нефтью и газом шельф и нефте-газопроводы?

Совершекно государственное преступление конкретными лицами. Прийдёт время когда эти трагические для флота и губительные для России собития получат правильную оценку. Может быть встанет во весь рост русский мужик и опустит свою дубину на головы «дерьмократов» и «прихватизаторов» за это преступление.

Мы очень много плавали. За пять лет моего командования соединением мы от шести до восьми месяцев в году практически не сходили с палуб кораблей, находясь на полигонах или на боевой службе в удаленных районах Мирового океана.

Чаще всего в ходе совместных действий нам приходилось плавать в составе ударной группы: тяжелый авианосный крейсер «Киев» – флагман и большие противолодочные корабли «Маршал Тимошенко» и «Адмирал Исаченков» в качестве охранения. Наша «троица» подобрана была не случайно. Такой состав оказался оптимальным. Кроме того, это были единственные на флоте корабли, оснащенные единой взаимосвязанной боевой информационной системой. Наша группа была способна противостоять любой аналогичной иностранной.

За годы совместного плавания офицеры штаба, командиры кораблей и экипажи скрепились железной флотской дружбой. Несмотря на видимое однообразие деятельности и решаемых задач, работали все слаженно (и даже с юмором), дополняя друг друга в делах и исправляя недостатки характеров. Такую оценку нашим взаимоотношениям даю не только я, но и старшие начальники, и подчиненные. Так что я здесь не субъективен.

До сих пор мы следим за судьбой каждого, общаемся, готовы всегда протянуть руку товарищу.

Море роднит на всю жизнь.

Авианосец «КИЕВ»

В середине мая 1976 года меня вызвал командующий Северным флотом Г. М. Егоров и поставил задачу; – возглавить походный штаб для приема от Черноморского флота первого советского авианосца «Киев». Мне было предоставлено право на основании заключений специалистов штаба – их было сорок – подписать приемный акт о вхождении «Киева» в состав Северного флота и руководить его переходом в Североморск. «Киев» тогда назывался тяжелым крейсерам с авиационным вооружением. Именно такая надпись была на бронзовой доске у входного трапа корабля. Затем он стал просто тяжелым авианосным крейсером. Все эти переименования нужны были для того, чтобы превратить авианосец из корабля, несущего наступательное оружие, в корабль оборонительный. Таким образом без серьезных международных осложнений разрешили вопрос свободного прохода его через проливы Босфор и Дарданеллы. По международной конвенции о проливной зоне причерноморским

государствам разрешалось пользоваться проливами именно на таких условиях.

«Киев» был головным кораблем из запланированной серии семи авианосцев. Проектировали корабль в Ленинграде, в Невском проектно-конструкторском бюро под руководством А В. Маринича. Поставщиком оружия и оборудования была вся страна.

Это была громада в 27 «этажей», на которых были расположены 3857 помещений. В их числе 387 кают, 134 кубрика, 50 душевых, шесть столовых и кают-компаний. Чтобы осмотреть такой корабль и побывать в каждом помещении хотя бы по одной минуте, понадобится более двух с половиной суток чистого времени.

Пойти на создание корабля такого класса могло далеко не каждое государство. Для этого требуется не только развитая промышленность, но и колоссальные материальные затраты. Это было под силу Великой морской державе, какой тогда являлся Советский Союз.

В создании корабля принимали участие 169 министерств и ведомств, свыше 3,5 тысяч основных предприятий.

Строил корабль Черноморский судостроительный завод. Испытывал и давал путевку в жизнь на швартовных, ходовых и государственных испытаниях Черноморский флот. А осваивал,

эксплуатировал и использовал по боевому предназначению – Северный.

Аналогичную историю постройки и освоения имели следующие за «Киевом» корабли: «Минск» (1978 год), «Новороссийск» (1982 год), «Баку» (переименован в «Адмирал флота Советского Союза Горшков», 1987 год), «Тбилиси» (переименован в «Адмирал флота Советского Союза Кузнецов», а еще раньше в «Брежнев»), «Рига» (переименован в «Варяг») и «Ульяновск». Последние два не увидели свет в связи с развалом СССР. Они были загублены, разрезаны, несмотря на 70-ти процентную готовность. По своим боевым и техническим характеристикам соответствовали лучшим мировым образцам военного судостроения.

Вот такую махину мне предстояло провести через проливы и океаны на первом году командования соединением. Приказ есть приказ.

Через три дня специальным самолетом мы вылетели в Севастополь. Крейсер «Киев» стоял на якорях и бочках в бухте, перекрыв своей громадой большую часть ее акватории.

Походный штаб работал со знанием дела, и через пять дней мы составили акт приема крейсера. Акт от Черноморского флота подписал первый заместитель командующего вице-адмирал В. Самойлов, от Северного флота – я, с последующей подписью Г. М. Егорова. Ут-

верждал акт Главнокомандующий ВМФ С. Г. Горшков.

Выполнив свою задачу, штаб в полном составе вернулся домой, А мне пришлось возглавить другой походный штаб, специально созданный для перевода крейсера к месту постоянной дислокации.

Эта задача оказалась сложной.

Опыта проводки кораблей такого класса через проливную зону из Черного в Средиземное море еще не было. Да и неясностей в обслуживании нового оружия, техники, прежде всего самолетов и вертолетов, у нас было больше, чем надо. Кроме того, вслед за «Киевом» выходили в свет другие корабли серии: «Минск», «Новороссийск», «Баку» – они уже были реальностью. Опыт первого самостоятельного плавания корабля того же класса был для них бесценным. Все это мы хорошо прочувствовали в кабинете Сергея Георгиевича Горшкова. Главком вызвал нас для инструктажа непосредственно перед выходом.

Мы – это председатель Правительственной приемной комиссии вице-адмирал Е. И. Волобуев, старший на переходе, я в должности командира отряда кораблей перехода и командир корабля капитан 1 ранга Ю. Г. Соколов.

Решено было до начала перехода по нейтральным водам обкатать технику и экипаж в родном Черном море. Предполагалось также по пути зайти на один из рейдов Болгарии. Встать там на якорь и в течение суток осмотреться в спокойной обстановке. На этом же совещании придумали в целях конспирации пустить по Севастополю слух, что «Киев» идет в полигоны Черного моря для отработки задач боевой подготовки. Разведка НАТО пристально

следила за первым советским авианосцем и везде имела свои глаза и уши.

17 июля 1976 года Севастополь провожал нас.

В тот же день «Киев» встал на якорь на рейде Калиакра в Болгарии. Знаменитый рейд. Здесь великий флотоводец адмирал Федор Федорович Ушаков добывал славу Российскому флоту. На стоянке еще раз поставили конкретные задачи комиссиям от завода-изготовителя, от различных ведомств, наблюдающих за новейшими образцами оружия и техники, от авиации ВМФ, начинающей освоение корабельных самолетов и вертолетов в условиях, близких к боевым. Всем хотелось увидеть свое детище в действии – ведь «Киев» представлял собой революцию в судостроительной программе надводных сил Военно-Морского Флота. Это был принципиально новый класс корабля, который должен был кардинально изменить тактику действия сил ВМФ.

Основным боевым назначением тяжелого авианосного крейсера было придание боевой устойчивости ракетным подводным лодкам, группировкам надводных сил и морской ракетоносной авиации.

«Киев» имел мощное ударное оружие, собственные средства поиска, обнаружения и классификации всех видов вооружения противника. Стало возможным комплексное применение собственного ракетного и авианосного оружия с палубных штурмовиков, как для нанесения основных ударов, так и для развития успеха на конечном этапе боя. Наступательные возможности авианосца были прекрасными. По всем статьям это был уникальный корабль с огромными для своего времени боевыми возможностями.

На другой день рано утром «Киев» снялся с якоря.

При этом сначала курс его пролетал в Черном море, не делалось даже намеков на движение к

проливной зоне. Это продолжалось до выхода из румынской радиолокационной зоны. Предполагалось, что румыны, испытывая к нам враждебность, могли «заложить» нас раз-ведкам НАТО.

19 июля, на рассвете, крейсер вошел в пролив Босфор. Невозможно описать ликование сотрудников советского представительства в Стамбуле, которые, несмотря на ранний час, высыпали на балкон, прильнули к окнам посольства. Как ни странно, приветливы были и турки. Для тех и других появление крейсера стало полной неожиданностью. А вот американские разведывательные катера, обычно встречающие советские военные корабли еще в северном колене пролива, «проспали». «Киев» свалился им как снег на голову. Они догнали нас только через час, в южной части пролива. Начали судорожно фотографировать, зарисовывать со всех ракурсов, прежде всего – многочисленные антенны. Бедняги не отпускали крейсер до входа в Мраморное море. Видимо, у них состоялся серьезный разговор c коллегами по НАТО. На выходе из Дарданелл нас уже поджидали американский ракетный крейсер «Дэниэлс», греческий эсминец, итальянский и английский фрегаты, сторожевые корабли и вся базовая патрульная авиация НАТО Средиземного моря. На всем пути перехода они передавали нас «из рук в руки». Более 50 кораблей, судов и катеров НАТО сопровождали нас на маршруте.

Карта перехода с отметками и фотографиями кораблей и авиации слежения представляла собой такую внушительную картину, что не надо было составлять никаких отчетов. Разведка флота прямо-таки уцепилась за эту карту и, наложив гриф секретности, монополизировала ее не оставив ни одного экземпляра исполнителям.

НАТО убедилось в рождении советского корабля нового класса. А министр обороны Великобритании даже лично облетел крейсер несколько раз на базовом патрульном самолете «Нимрод». (Мы узнали об этом из английской прессы.)

Все было бы нормально, если бы натовцы просто эскортировали корабль и мирно наблюдали за его действиями. Но эти нахалы вели секбя дерзко, провоцировали нас.. Маневрировали, сближаясь до нескольких десятков метров, пересекали курс, создавали угрозу столкновения. Особенно этим отличались американцы и англичане. Они так старались, что на мостике «Киева» мы просто диву давались. Куда же делась их хваленая морская культура, грамотное судовождение, элементарное соблюдение законов мореплавания.

Наше высшее руководство было в курсе всех событий, связанных с переходом, помогало нам, как могло: заявлением протестов по линии Министерства иностранных дел, дополнительными силами охранения, просто дружеским телефонным разговором или телеграммой. После наших докладов о провокационных действиях кораблей НАТО «Киеву» усилили охранение. Если в Черном море и на выходе в Средиземное море нас сопровождали два корабля охранения, то уже в восточном Средиземноморье и до выхода в Атлантику нам было передано еще четыре больших противолодочных корабля. Конечно, в походном ордере с круговым охранением из шести единиц мы почувствовали себя гораздо увереннее. А натовцы чего только не выделывали…

Провокационный маневр «Дэниэлса», например, заключался в следующем.

Он постепенно сближался с «Киевом» на параллельных курсах (несмотря на флажные и другие сигналы, предупреждающие о нарушении Соглашения об исключении инцидентов на море между правительствами СССР и США), потом вдруг развивал максимальный ход до 30 узлов и резко поворачивал в сторону «Киева», нацеливаясь прямо в борт. Когда расстояние становилось критическим и наши корабли охранения подставляли ему свой борт. Он сворачивал в сторону, проходя в нескольких десятках метров за кормой. При этом можно было слышать выкрики: «о'кей».

Глядя на «повелителя», подобные маневры делали и другие корабли НАТО.

Не лучше вела себя и авиация берегового базирования. Во время похода мы собрали банк фотографий и кинопленок, где были запечатлены эпизоды пролетов самолетов НАТО, буквально цепляющих крыльями за наши мачты и надстройки . Многие из них послужили документальными доказательствами, приложениями к советским нотам протеста. Тут уж им было не отвертеться. Номера самолетов, знаки их принадлежности были видны как на ладони. Противоправные действия базовой патрульной авиации и кораблей НАТО продолжались и после того, как наши летчики-штурмовики начали свои плановые полеты. Это было особенно опасно.

Поучительней эпизод боевого крещения нашего ЯК-38.

Это случилось в районе Англии. Нам в конце концов надоело давать предупредительные сигналы самолетам натовской патрульной авиации, которые летали буквально касаясь мачты корабля. Когда все аргументы были исчерпаны, мы стали поднимать в воздух летчиков и отпугивать «неприятеля» методом воздушных атак. А мысль эту подал полковник Ф. Матковский и первым воплотил ее в дело. Он, старый истребитель, действовал по классическим законам воздушного боя. Три атаки с разных направлений – в заднюю полусферу, с траверза и в лоб – самому назойивому «Атлантику». Супостату стало не по себе и он «запросил пардону». Натовцы зареклись хулиганить, а наши летчики, посты управления и наведения истребительской авиации получили хорошую практику. Где еще так обеспечены планы боевой подготовки? Подобным же образом мы наказывали английские, итальянские, французские, канадские и другие корабли за их неистребимое желание плавать с «Киевом» буквально под его бортом и пересекать его курсы в непосредственной близости (кроме американских, с ними у нас было соглашение об исключении инцидентов на море).

Помогло.

Правда, потом на нас посыпались ноты протеста за агрессивность в мирном плавании под мирным небом. Мне неоднократно приходилось показывать Г. М. Егорову документы объективного контроля, схемы взаимного маневрирования, фотографии, подтверждакшие наше миролюбие. Он и без того верил в нашу добропорядочность, но ему нужны были доказательства, так как по должности приходилось объяснять наше поведение и уверять протестующие стороны в нашей лояльности. Кстати, протесты отпали сами собой, как только иностранные корабли стали вести себя более достойно и уважительно.

Расчет «супостатов», видимо, заключался в том, чтобы вывести нас из себя, скомпрометировать как профессиональных моряков и в конце концов спровоцировать тяжелейший инцидент с первым авианесущим крейсером.

Этого не произошло. Нервы у нас оказались крепкими. «Киев» благополучно «миновал» все провокации и выполнил поставленные на период перехода задачи. Этому способствовала безупречная служба кораблей охранения. Командиры кораблей хладнокровно, со знанием дела пресекали выпады наших недругов.

Хочу вспомнить добрым словом капитанов 2 ранга Владимира Ивановича Калабина и Валерия Васильевича Гришанова (впоследствии адмиралов), возглавлявших группы кораблей Черноморского флота. Им досталось в этом походе не меньше нашего. Они вместе с командирами кораблей, не смыкая глаз ни днем, ни ночью, бдительно следили за происками «врага». Четко выполняли команды флагмана по пресечению неправомерных действий.

Позднее я много лет занимался переговорами с американцами, встречался со многими

американскими адмиралами и командирами кораблей, соединений. Убедился в их высоком профессионализме и умении соблюдать законы в куда более сложных ситуациях. Надо даже поучиться у них святому отношению к законам. В то же время я убедился в том, что если американский командир получает сверху приказ «любой ценой» достичь какого-либо результата, то он растопчет любые законы. Потому что уверен в оправдании любых своих действий. Так было и на переходе «Киева».

Провокации были преднамеренными. Наши тогдашние недруги понимали, что их власть в «Средиземноморской луже», как они называли иногда Средиземное море, да и в Мировом океане, пошатнулась. Раньше у нас была только береговая авиация. Теперь появился авианосец. Конечно, защита пока еще слабенькая, значительно уступающая по тактико-техническим характеристикам заокеанским образцам. Но она уже есть. И вооружение самолета: ракетное, артиллерийское, бомбардировочное (даже с ядерной боеголовкой) для поражения воздушных, надводных и береговых целей – позволяло считать его серьезной боевой единицей.

Находясь на «Киеве» на протяжении многих лет, мы не ставили своей целью сравнивать наши самолеты с палубной авиацией США по боевым возможностям, количеству и качеству полетов. (Хотя некоторые обыватели, даже носящие военную форму, пытались это делать.) Американцы накопили огромный опыт использования авианосцев, создали совершенные образцы вооружения и палубных самолетов. Тягаться с ними нам было пока рановато.

Мы ставили себе более скромные задачи:

– освоить авианосные корабли, разработать и внедрить теорию и практику тактических действий нового оружия – авиации палубного базирования, подготовить летный состав к особому виду полетов над морем. (Ведь летчик не имеет привычных береговых ориентиров, нет запасных аэродромов, самая большая полетная палуба для них – пятачок, а промахнуться нельзя.)

Мы считали эти задачи самыми насущными, отдавая им приоритет. Мы верили, что именно наша промышленность создаст лучшую в мире технику – опережающую по характеристикам корабли и самолеты других стран.

И такая техника была сделана. Hаши корабли и самолёты не уступают мировым образцам, а некоторые даже не имеют аналогов.

Достаточно в качестве примера привести авианосец «Адмирал Флота Советского Союза Кузнецов» и базирующиеся на нем штурмовики и истребители МИГ-29К и СУ-27К, удивившие мир своими тактическими характеристиками.

А самолет ЯК-141, опередивший иностранные аналоги на 10-15 лет!

Это ведь чудо-самолет.

На Тридцать восьмом международном авиакосмическом салоне в Ле Бурже эта машина с вертикальным взлетом и посадкой вызвала сенсацию. Самолет потряс Запад. Впервые в мире самолет такого класса преодолел скорость звука.

ЯК-141 – многоцелевой самолет, предназначенный для перехвата воздушных целей и ведения ближнего маневренного боя, а также для нанесения ударов по наземным и надводным объектам. Это первый в мире самолет, сочетающий в себе качества сверхзвукового истребителя и вертикально взлетающего самолета. Об этом можно было только мечтать, начиная с «Чебурашки» – ЯК-38.

За первый поход было пройдено более шести тысяч миль, совершено около 50 самолето-вертолетных вылетов. Для первого похода этого было предостаточно, тем более что в полетах, кроме испытателей, участвовали строевые летчики специально созданных авиационных полков Северного флота.

В этом, пожалуй, было главное достижение первого похода. Опробовали себя в деле и приобрели некоторую уверенность в использовании авиаполка и корабля моряки, летчики, инженерно-технический состав, группы управления и наведения авиации. Весь обслуживающий персонал. Одно дело – показательные полеты, в которых задействованы асы-испытатели, другое – полеты в реальных условиях моря. Не для проб и показухи, а для решения жизненных задач – хотя бы по отработке техники пилотирования. Как говорят в Одессе – «две большие разницы».

Во время этих полетов впервые главный командный и стартово-командный пункты корабля, пост боевого управления и флагманский командный пункт соединения (авианосец всегда

флагман, так спроектирована его командная система управления) обрели опыт организации

взаимодействия в том содержании, какого требовала практика, а не теоретические рекомендации, выданные наукой и конструкторами.

Все встало на свои места.

На подходе к Кольскому заливу, в море, нас встретил командующий .Северным флотом адмирал флота Г. М. Егоров. Он прилетел на вертолете. Командующий тепло поздравил нас с благополучным прибытием на флот. Обошел корабль, содержательно побеседовал с конструкторами, строителями, членами правительственной комиссии, летчиками, моряками. Встретив меня на мостике, «обрадовал»:

– «Киев» будет входить в мое соединение. Если до этого я был просто его «перегонщиком» с флота на флот, то отныне и впредь становился его флагманом. Признаться, в мои планы это не входило. Уж больно велика была мера ответственности —я понял это на переходе. Никто лучше меня не представлял в полной мере того, что и как надо сделать, сколько приложить сил для ввода корабля в боевой строй. Были сомнения, что «не по Сеньке шапка», но выбирать у нас не принято, поэтому, как положено, ответил командующему:

– пПостараюсь оправдать доверие.

Егоров тут же на мостике приказал командиру эскадры вице-адмиралу В. И, Зубу представить меня к адмиральскому званию. Благо должность позволяла.

Прибытие «Киева» на Северный флот стало историческим событием. Впервые флот имел в боевом составе авианосец. Для демонстрации полной картины возможностей крейсера, выучки экипажа и летного состава были подняты в воздух две пары палубных штурмовиков, которые провели демонстрационные полеты над Североморском. Это были необычные полеты на необычных самолетах. В городе таких самолетов не видели, хотя народ там бывалый. Они произвели настоящий фурор.

Жители город высыпали на улицы, приветствуя приход самого мощного по тому времени корабля, имеющего на борту один из основных видов оружия – корабельную авиацию. В этом мы, моряки, видели благодарность за трудный и долгий переход, за бессонные ночи.

К тому же командующий флотом сделал нам еще два отличных подарка.

Под его личным руководством для надежной стоянки крейсера была специально сконструирована сверхмощная швартовая бочка. Для членов экипажа и их семей выделен целый многоэтажный дом.

Впервые в истории флота, громадный коллектив из трехсот семейных офицеров и мичманов в первый день прихода на новое место службы получил жилье в благоустроенном, со всеми удобствами, многоэтажном доме. Да не в гарнизоне у черта на куличиках, а в столице флота – Североморске. А члены экипажа, в основном севастопольцы, имевшие квартиры в Крыму, получили право на их бронирование в связи со службой на крайнем Севере.

Авиаторы корабельного полка тоже не были обижены. Они получили жилье в своем гарнизоне в районе аэродрома базирования, в нескольких десятках километров от Североморска.

Наше соединение стало многоцелевым: не только противолодочным, но и авианосным. В этот же день я перенес свой флаг на «Киев». Ничего нового в этом для меня уже не было. Но для штаба соединения задача освоения «Киева» явилась необычной и совершенно новой. Никто из специалистов штаба в приемке и переходе корабля не участвовал.

Мне хочется подчеркнуть обилие новых задач прежде всего для штаба.

За подготовку «Киева» и его освоение должны нести ответственность и эскадра, куда ходило наше соединение, и флот, где он стал базироваться и, в конце концов, ВМФ – со всеми его управлениями, службами, ведомствами, научно-исследовательскими и административно-хозяйственными учреждениями.

Но мы, военные руководители, не должны довольствоваться положением, когда за какой-то важный участок деятельности, связанный с безопасностью страны, отвечают все и в общем-то никто. Поэтому конечной инстанцией ответственности за подготовку «Киева» на Северном флоте оказалось наше соединение – 170-я бригада.

Главное – уяснить задачу.

Когда это было сделано, штаб соединения без раскачки приступил к планированию ввода «Киева» в состав сил постоянной боеготовности. Флагманские специалисты штаба в то время были все молодые. Опыта работы у них еще не хватало, но они не дрогнули перед трудностями. Довольно быстро нашли общий язык с опытными командирами боевых частей и начальниками служб крейсера. А учиться было у кого.

Командиры боевых частей и начальники служб первого экипажа «Киева» были асами морского дела.

Черноморский флот отдал в первый экипаж лучших из лучших. При этом флот предполагал, что этот красавец, гордость России, останется у него. Командиром штурманской боевой части был капитан 2 ранга Александр Удовица, мастер-профессионал, впоследствии капитан 1 ранга, один из лучших специалистов в аппарате главного штурмана флота. Им были заложены основы использования новейшей техники для обеспечении безаварийного плавания, выполнения ракетных и артиллерийских стрельб, полетов авиации, противолодочных боевых действий. При нем не было случаев неготовности навигационного обеспечения. Очень авторитетный и уважаемый моряк.

Командиром ракетно-артиллерийской боевой части был Юрий Рыбак, один из самых лучших ракетчиков-артиллеристов Военно-морского Флота. Под стать ему были и командиры дивизионов. Командир главного ракетного дивизиона – капитан 2 ранга Александр Дядченко, впоследствии флагманский специалист Средиземноморской эскадры. Командир зенитного ракетного дивизиона – капитан 3 ранга Евгений Версоцкий, впоследствии капитан 1 ранга, начальник отдела ведущего НИИ, кандидат наук. Начальник радиотехнической службы – капитан 2 ранга Геннадий Проус. Начальник химической службы – капитан-лейтенант Виктор Захаров, впоследствии начальник химической службы флота, контрадмирал. Командир боевой части связи – капитан 2 ранга Владимир Сушко, впоследствии флагманский специалист Средиземноморской эскадры. Командир электромеханической боевой части (самой трудной во все времена) – капитан 2 ранга Борис Кононенко, впоследствии начальник электромеханической службы оперативной эскадры. Старшим помощником долгое время был капитан 2 ранга Вениамин Саможенов, назначенный потом командиром авианосца «Минск». Именно он принял на себя заботу об экипаже в ходе постройки и испытаний и сумел сплотить настоящий коллекив воинов. Делал он это вместе с заместителем по политической части капитаном 2 ранга Дмитрием Бородавкиным.

Командиром, который вывел авианосец «Киева на испытания и в первый поход, был капитан 1 ранга Юрий Соколов – опытный моряк, прошедший хорошую службу на строгом Черноморском флаге. Он многое сделал для становления первого экипажа, с честью выдержавшего все сложнейшие швартовные ходовые и государственные испытания. Экипаж с блеском выполнил все поставленные перед ним задачи, в чем, безусловно, заслуга командира. Недаром в числе десяти самых выдающихся создателей этого уникального корабля он был представлен к званию Героя Советского Союза и званию контр-адмирала, но ни того, ни другого Соколов не получил. Из-за семейных неурядиц, периодических застолий Юрий Георгиевич стал «классовым врагом» работников особого отдела и даже административных оргаюв ЦК КПСС, ведавших правом давать или не давать награды и звания. Закончил службу на рядовой – для своего уровня – должности в береговой части Черноморского флота. А жаль. Он был добрым и отзывчивым человеком, хорошим моряком. Его любили подчиненные. С. Г. Горшков при последней с ним беседе на «Киеве» сказал:

– а я на Вас имел другие виды.

Такое он не всякому говорил.

Я назвал не всех первопроходцев «Киева». Пусть не обижаются на меня бывшие сослуживцы, помощь которых в освоении сложной техники и оружия для меня и моих подчиненных была бесценной.

У штурвала Авианосного флота

Громкое название. Звучит помпезно и с долей бахвальства. Но по большому счету это правильное название. Ведь речь идет о первопроходцах освоения авианосцев и палубной авиации. Каждый из этих новых родов военно-морских сил первоначально отрабатывался раздельно.

Корабль – в море по плану испытаний. Авиация – на «нитке» в Крымских Саках (специальной полосе аэродрома, один к одному копирующей и по геометрическим размерам, и по электронным системам палубу авианосца «Киев»). Задачу объединения боевых действий в двух сферах – небе и море – в единое пространство еще только предстояло решать. Для этого нужны годы плавания, тренировок, учений с использованием разнородных сил и применением всех видов оружия.

Исторический журнал «Киева» свидетельствует о том, что самые активные годы его освоения и плавания попадают на 1977—1980 годы. За этот период он пять раз выходил на боевую службу в Атлантику и Средиземное море, наплавал 160 тысяч миль (почти 290 тысяч километров, без малого обошел семь раз вокруг земного шара по экватору). С такой интенсивностью не плавал ни один военный корабль в истории отечественного флота (мой родной «Мурманск» за всю свою сорокалетнюю жизнь набрал 200 тысяч миль).

За это время нам удалось подготовить сотни первоклассных летчиков и квалифицированных моряков. «Киев» выдал «на гора», дал флоту бесценный опыт, проложив дорогу для следующих кораблей этого класса. На основе опыта его эксплуатации и боевого применения продолжали развиваться и совершенствоваться военная и судостроительная, авиционная программы, научные разработки, морская практика.

Если в первом походе 1976 года было совершено около двадцати вылетов самолетов (и летали на них наиболее подготовленные летчики-испытатели, инструкторы и командование, а полеты шли в основном «по коробочке» – на отработку техники пилотирования), то теперь, после возвращения с боевой служ-бы, мы «привозили» по 800—1000 вылетов. У нас появились свои летчики, совершившие по 500 вылетов с палубы корабля. Этим даже сейчас можно удивить. Новое поколение летчиков на таких же кораблях мечтало превзойти эти результаты. Для пионеров того времени такие достижения были равносильны подвигу.

Кстати, при всей сложности решения задачь, связанных с использованием принципиально новой техники, совместной подготовкой летчиков и моряков, освоением новых тактических приемов, мы не потеряли ни одного летчика. Не было ни одной катастрофы.

Надо сказать, что палубный штурмовик ЯК-38 имел серьезные тактические и конструктивные недостатки, низкую надежность и – высокую аварийность.

К подготовке каждого взлета ЯК-38, хотя бы он был и пятисотым, экипаж корабля и авиационные техники относились как к первому, с предельной тщательностью и строгим соблюдением всех летных законов.

Хочу остановиться особо на том, как штаб 170-й бригады и экипаж авианесущего крейсера «Киев» начинал впервые создавать и отрабатывать курсовые задачи вновь сзданного корабля, аналогов которму флот не имел.

Любой вновь построенный военный корабль, принятый флотом от промышленности и прошедший заводские ходовые и государственные испытания, еще не представляет собой никакой боевой единицы. Он пока только умеет крутить винтами и обеспечивать ход. В него надо вдохнуть жизнь, заставив работать все его боевые механизмы и оружие. Это делается штатной военной командой – экипажем – после реализации в полном объеме «курса боевой подготовки», который для каждого корабля индивидуален.

Без последовательного выполнения задач «курса» от корабля можно ожидать всяких неприятностей и даже потери боеготовности.

Курс боевой подготовки – это свод основных законов школы молодого корабля: от «букваря» (задача № 1) до «аттестата зрелости» (последняя курсовая задача). Даже во время Великой Отечественной Войны без ускоренной отработки «курса» ни один новый или восстановленный корабль к ведению боевых действий не допускался. Поэтому ввод такого корабля, как «Киев», в состав перволинейных сил постоянной готовности был архисложен для любого, самого сильного экипажа и штаба. Задача усложнялась тем, что «курс» еще не был разработан.

В штабе Северного флота раздумывали недолго, распорядились:

– «Отработать все задачи по «курсу» ракетных крейсеров, через полгода ввести корабль в состав сил постоянной готовности и выйти на боевую службу». Так было записано в журнале боевой подготовки корабля и штаба соединения.

Все так просто. Планируйте, мы будем помогать.

И началось.

Даже предварительный расчет времени на отработку каждой задачи приближался к величине, равной году. Авианосец – это даже не крейсер.

Первые наши попытки выполнить «курс» по строгому графику провалились.

С «букварем» мы, справились. Его просто подтвердили применительно к Северу, так как он был уже отработан на Черном море. Это организационная задача, по которой весь экипаж должен до автоматизма знать свои действия по всем видам тревог и всему огромному перечню корабельных работ, занятий, учений и так далее.

А вот со второй курсовой задачей начались как наши собственные, эскадренные, так и общефлотские мытарства, В соответствии с этой задачей надо было подготовить корабль ко всем видам плавания, боевого использования техники, применения корабельного оружия и палубной авиации.

Но прежде чем плавать и стрелять, надо загрузить все виды боеприпасов, топлива, принять на борт весь штатный смешанный авиаполк (самолеты и вертолеты) и все виды материально-технического снабжения. Это – тысячи тонн всевозможных грузов, техники и оружия, почти шестьсот человек переменного личного состава со своим имуществом. К примеру, только корабельного топлива (без учета авиационного) нужно было подать около десяти тысяч тонн, что составляет 200 железнодорожных вагонов. А если условно выложить в цепочку весь наличный корабельный и авиационный боезапас: ракета к ракете, торпеда к торпеде, снаряд к снаряду, – то эта «дорога дружбы» составит расстояние в десятки километров. Все это надо было подать на борт корабля и разместить на штатных местах.

По «курсу» ракетного крейсера эта процедура должна занять около двух недель с учетом того, что большинство материальных средств и оружия доставлялось по берегу. Мы же причального фронта не имели. Тыл флота оказался абсолютно неподготовленным.

Дело ещё больше усугублялось тем, что из-за угловой полетной палубы (спонсона) судам обеспечения подойти к «Киеву» было невозможно. С правого борта можно было принимать грузы только через специальную приставку – понтон, который являлся своего рода буфером между бортом судна снабжения и бортом корабля. Получался как бы тройной перегруз. Это существенно увеличивало время погрузки и повышало опасность повреждения принимаемого оружия.

Каждая ракета главного или зенитного комплекса подавалась технической позицией, полностью подготовленной и исправной, опечатанной всеми видами печатей, кодов и узловых разъемов. Любая тряска и вибрация при перевозке, перегрузе и стыковках могла привести к нарушению какого-нибудь элемента. Если при проверке на корабле обнаруживалась неисправность, ракета подлежала возврату на берег. А это лишняя перегрузка, лишнее время, которого и так не хватало.

Все эти трудности не могли не беспокоить командование. Нам повезло, что из самых больших начальников Северного флота «Киев» курировал первый заместитель командующего вице-адмирал Владимир Сергеевич Кругляков – опытнейший флотоводец. Именно он был генератором идей в творческом и грамотном подходе к освоению корабля и фактическим автором обоснованных графиков. Кроме того, он лично жестко контролировал их строгое выполнение и если возникала необходимость, применял принуждение. Он обладал неограниченной властью. Это было собенно полезно для воздействия на тыловые службы флота, которые привыкли жить спокойно и вольготно. Только после прессинга и нескольких постановлений Военного совета флота они почувствовали ответственность за судьбу и боеготовность первого авианосца. По предложению Круглякова было создано специальное тыловое подразделение – отдельный дивизион снабжения авианосца. В него вошли специальные суда-ракетовозы типа «Амга», «Хопер», танкер и водоналивные суда, плавкран, мощные буксиры, пассажирские катера. После этого появились реальные графики снабжения корабля и можно было как-то решать задачу ввода «Киева» в строй и поддержания его в постоянной боевой готовности.

Если раньше английские, американские и прочие натовские газеты могли с издевкой сообщать, что первый советский авианосец стоит на приколе и что по створам его мачт западные гражданские суда, идущие в Мурманск, уточняют свое навигационное место, то теперь таких сообщений не было. «Киев» все время был в море. Это означало, что он своевременно получил надежную путевку в жизнь.

Было много и других проблем.

Вспоминаю выполнение одной из задач боевой подготовки – залповую стрельбу главным ракетным комплексом на полную дальность (это уже по третьей курсовой задаче, в соответствии с которой надо было выполнить все зачетные стрельбы всеми видами оружия корабля и авиацией смешанного авиаполка).

Возник первый вопрос; где найти такой огромный полигон на Северном флоте? У подводных стратегических крейсеров дальность стрельбы иа несколько порядков больше наших крылатых «Базальтов». Они стреляют почти с северного полюса в Тихий океан. У нас все оказалось с одной стороны проще, а сдругой – трудней.

Мы стреляли из Белого моря через перешеек в Чешскую губу, где было оборудовано мишенное поле и выставлены ложные цели для проверки помехоустойчивости ракет. Вся территория и акватория вроде бы свои, родные, не надо действовать через дипломатов, чтобы закрывать для судоходства районы в нейтральных водах.

Но нам обязательно надо было учитывать графики пролёта над этими районами американских разведывательных спутников, которые фиксировали коды и частоты наших ракет. Летали эти спутники так часто, что окна между их появлениями составляли иногда не более пяти минут. Да еще надо было выбрать время, когда через горло Белого моря не проходили иностранные суда. Мы, руководившие стрельбою, вертелись, как «уж на горячей сковородке», выкраивая иногда время пуска ракет с точностью до минуты.

Другая трудность – на перешейке по трассе пролета ракет находилось ненецкое селение, которое на всякий случай надо было на время стрельб переселить. Это оказалось трудной задачей для местных властей, так как жители не соглашались уходить. И все же мы выполнили залповую стрельбу почти на полную дальность.

Непривычно трудным оказалось и выполнение зачетных противолодочных задач.

По правилам каждый корабль, имеющий средства обнаружения и поражения подводных объектов, должен отработать положенный «свод законов» от и до. Невыполнение хотя бы одного из пунктов поднимало на дыбы весь отдел противолодочной борьбы штаба флота. Шум доходил «до самых верхов».

На «Киеве» были установлены самые совершенные гидроакустические комплексы «Орион» и «Платина», да плюс две эскадрильи противолодочных вертолетов КА-25. Его противолодочная «рука» только одними своими комплексами достигала 32-х километров, а с помощью вертолетов она увеличивалась до 100—150 километров.

В полигонах Баренцева и Белого морей «Киеву» делать было нечего. Много энергии мы потратили, доказывая упрямым чиновникам из отдела противолодочной борьбы, что смысл боевого использования уникального противолодочного комплекса «Киева» не в наработке количества часов каждого гидроакустика по дизельной и атомной лодкам, а в организации противолодочной обороны оперативного соединения разнородных сил в удаленных районах. В конце концов нам с горем пополам защитали противолодочные задачи. Выполнив все положенные стрельбы, в том числе вертолетами, мы получили «зеленый свет» на следующий этап ввода корабля.

Жизнь подтвердила нашу правоту. При переходах в Атлантике и в Средиземном море мы доказали это, раскрывая многие секретные районы патрулирования американских, английских и французских подводных лодок с ядерными ракетами, нацеленными на Советский Союз.

Однажды в восточном Средиземноморье «Киев» (вместе со своими вечными спутниками БПК «Маршалом Тимошенко» и «Адмиралом Исаченковым» обнаружили иностранную атомную субмарину. В течение семи часов она пыталась вырваться из клещей нашей троицы и вертолетной эскадрильи, но это ей не удалось. Наконец командир подлодки решил произвести какие-то цирковые маневры, которые удивили бы любого профессионала. Он начал крутить восьмерки на приличной скорости, более 20 узлов. Накрутил семь восьмерок, надеясь, что мы в кутерьме его потеряем или подумаем, что началось извержение подводного вулкана.

Поначалу мы действительно растерялись: где же лодка, руль у нее, что ли, заклинило. Старшие штабные противолодочники Средиземноморской эскадры советовали нам бросить это дело, считать его бешеным косяком рыб или нашей выдумкой. Но мы упорно продолжали наблюдение за этой вакханалией, расставив корабли охранения и вертолетные группы так, чтобы лодка не проскользнула под шумок.

Убедившись, что чудачества на нас не действуют, командир лодки ушел на глубину и решил удрать. Но «Киев» восстановил контакт, навел на лодку большой противолодочный корабль и держал ее до ухода в территориальные воды натовского государства, куда нам запрещалось заходить. Штаб эскадры, признав свою неправоту, засчитал с высокой оценкой нам это маневрирование как очередную противолодочную задачу.

Вот примерно так, на реальном противнике, в обстановке, приближенной к боевой, мы сдавали зачетные упражнения почти по всем видам подготовки. Случись это столкновение в настоящем бою, лодка была бы уничтожена со стопроцентной гарантией. Свои четыре звезды на рубке – победителя ВМФ по противолодочной, штурмовой, противовоздушной и ракетной подготовке – «Киев» носил по праву. Мы заставили уважать нас даже вероятного противника.

За время боевой службы «Киева» в Атлантике и на Средиземном море ни один авианосец США не дал приблизиться к себе на дистанцию ближе 500 километров – это дальность стрельбы с «Киева» главным ракетным комплексом; а подлодки НАТО и США с выходом «Киева» на боевую службу меняли боевые позиции. Это говорит о многом.

1978 год. Прием торпедного оружия в Средиземном море.

Не буду обременять читателя дальнейшим описанием трудностей. Скажу о результате. Корабль был введен в состав боевых сил первой линии в назначенный срок.

Пройдя полный курс боевой подготовки в полигонах флота, крейсер зимой следующего года вышел на боевую службу в Атлантику и в Средиземное море.

Почему зимой?

Во-первых, по планам вышестоящего штаба, с учетом чередования сил. Во-вторых, в это время начинается полярная зима. Обстановка в Заполярье для самолетов с вертикальным взлетом и посадкой крайне неблагоприятная. Для круглогодичной подготовки летного состава крейсер ежегодно на три-пять месяцев уходил в Средиземное море. Я командовал такими зимними походами «Киева» в 1977, 1978, 1979 и 1980 годах. Все это время мне со штабом и экипажу практически не удавалось покидать палубу корабля.

На «Киеве» выросли настоящие асы: штурмовики и вертолетчики, мастера военного дела, буквально рвущиеся в небо. Корабль и его аэродром-палуба стали для них родным домом. Трудно перечислить всех пионеров корабельной авиации. Но нельзя не отметить таких, как Н. Логачев, Н. Едуш, В. Колесниченко, В. Ратненко, В. Глушко, И. Чибирнченко, В. Семкнн, Е. Алифанов, А. Кондратьев.

Мне никогда не забудется уникальный полет капитана Владимира Колесниченко ниже уровня палубы корабля, на высоте менее десяти метров.

А дело было так. При заходе на посадку отказала система запуска двигателя подъема и резко стала падать скорость. В этих обстоятельствах можно было бросить самолет и катапультироваться. Но Владимир пошел на второй круг, дотянул работу маршевого двигателя до посадки, сумел запустить подъемно-опускные двигатели и благополучно припалубился, пролетев при заходе на второй круг в экстремальных условиях, ниже палубы корабля. Колесниченко не раз справлялся с экстремальными обстоятельствами.

Однажды в ходе плановых полетов что-то случилось с подъемно-опускными двигателями ЯК-38, и он взлетел вместо положенных восьми-десяти метров на высоту более трех тысяч метров. Пришлось бороться в воздухе с материальной частью, и в итоге удалось посадить самолет на полосу. Правда, не по вертикали, а по горизонтали (по-самолетному). Все признали, что этот летчик родился в рубашке.

Капитан Василий Глушко в одном из походов в Средиземном море после выполнения фигур высшего пилотажа при заходе на посадку доложил вместо привычного:

– « три зеленые горят» (лампочки, показывающие исправность систем посадки)

– три зеленые не горят (система посадки неисправна).

Руководитель полетов предложил покинуть самолет, катапультироваться. Летчик не согласен. Он будет садиться «на брюхо», если не сработают шасси.

Аварийная посадка.

На корабле объявлена боевая тревога. Каких только «козлов» не делал Василий Глушко в воздухе, но все обошлось благополучно: и живой остался – это главное, и самолет сохранил. После посадки летчики качали Василия на руках, отнесли в кают-компанию, где накормили до отвала, как вернувшегося с того света. Вася любил поесть.

Про Евгения Алифанова даже сослуживцы (народ не особо разговорчивый) говорили, что если к метле приделать двигатель, он и ее подымет в воздух.

Евгений служил в Афганистане. Летал там на ЯК-38, используя как аэродром колесный трейлер. Летчик-снайпер. Это очень высокое звание среди профессионалов.

Николай Едуш. Пришел в корабельную авиацию зрелым летчиком в звании майора, закончил службу полковником. Стал настоящим асом. Будучи командиром полка, всегда начинал первым каждую летную смену —давал пример, как надо летать, под занавес ставил точку, показывал как надо заканчивать, чтобы завтра получалось еще лучше. Вспоминаю случай: в присутствии Главкома ВМФ С. Г Горшкова на «Киеве» производились плановые полеты с боевым применением авиационного оружия.

Николай Едуш после использования боекомплекта доложил, что несколько ракетных снарядов застряли в блоках пусковых установок. Освободиться от блоков не удалось. Тогда он принял решение посадить самолет на палубу «задом», то есть носом в корму корабля, где

нет людей и боевой техники, Даже если бы ракеты самопроизвольно сошли с направляющих при посадке, они бы не наделали бед. Все прошло блестяще. Главком был поражен мужеством и мастерством летчика, наградил его ценным подарком.

А вот первый командир штурмового авиационного полка Владимир Ратненко трагически погиб.

Это случилось на береговом аэродроме Севсроморска при плановых полетах. Командир полка контролировался после отпуска. В роли инструктора-контролера был его же подчиненный, молодой, но уже опытный летчик старший лейтенант Сергей Бивзюк При посадке на самолете открылось остекление фонаря. Летчики пытались руками закрыть его, но сделать этого не смогли. Самолет ушел в штопор, высоты не хватило, катапульты, видимо, были отключены. Оба пилота погибли.

Тяжелая утрата. Но такова военная служба.

Американцы летчиков, сделавших по 100 вылетов с палубы, называют центурионами. Центурионы наодятся на верхней ступеньке иерархической лестницы профессионалов. Им очень хорошо платят за риск.

Наши асы пользовались не меньшим почетом и уважением всего экипажа. Они были всеобщими любимцами, кумирами флота. Мы придумали в их честь торжественные церемонии. Строили многосотенный экипаж «Киева» и проходили под оркестр торжественным маршем в честь воздушноморских «центурионов». Это стало традицией. К сожалению, только такой – нематериальный – подарок мы могли преподнести нашим героям.

Нельзя, рассказывая о зарождении авианосного флота СССР, обойтись тезисами. Уж больно легко получается на бумаге. Приняли корабль, начали летать – и сразу все получилось.

Пришел, увидел, победил!

С таким подходом можно скорее навредить, чем победить. Конечно, было не все и не сразу. Тысячи новых задач приходилось нам решать, ставя вопросы, не имеющие готовых ответов. Поэтому я вынужден сделать одно отступление о том, как создавался такой уникальный самолет.

История рождения самолета.

Нам рассказывали близкие к авиации люди, что она была банальной. На одном из заседаний военно-промышленной комиссии конструкторам предложили создать самолет для проектируемых кораблей типа «Киев». К тому времени до классических авианосцев с самолетами, стартующими с палубы катапультным способом и производящими посадку с помощью аэрофинишеров, как это делается во всем мире, мы еще не доросли. Решено было начать с самолетов вертикального взлета и посадки.

Руководители конструкторских бюро не горели желанием заниматься столь новым и непредсказуемым делом. Выручил всех знаменитый генеральный конструктор Александр Сергеевич Яковлев, который заявил, что сделает машину, способную садиться даже в кузов грузовика. Слово не воробей. Яковлеву и поручили это дело.

Бумажная разработка шла успешно. Когда же перешли к практике и начали собирать машину, зашли в тупик. Самолет никак не хотел летать, особенно с палубы корабля. Шло двремя, корабль был уже почти готов, а самолета все еще не было, более того – КБ Яковлева не могла определить сроки его доводки. Да и сам генеральный конструктор стал понемногу охладевать к теме из-за ее полной неперспективности. Вот в такой критический момент за дело взялся заместитель генерального конструктора Керим Бекирович Бекирбаев, который со свойственной ему настойчивостью и упорством реализовал все теоретические и практические разработки новой конструкции. На корабле облегченно вздохнули и даже запели: «Прилетит Бекирбаев в го-лубом вертолете и бесплатно покажет нам ЯК».

Бекирбаев действительно прилетел вместе с самолетом, и первые испытания прошли, можно сказать, успешно. Много было потом внесено изменений, даже внешний вид и название машины стали другими, но идея и ее техническое воплощение были сохранены полностью.

История создания самого авианосца тоже хранит в себе много казусов, связанных с неопытностью в использовании корабельной авиации, с инерцией промышленности и взаимоотношениями начальников.

Взять хотя бы такой вопрос: какой должна быть палуба, с которой взлетают самолеты вертикального взлета и посадки? При запуске всех трех двигателей самолета создается колоссальная температура – более 800 градусов Цельсия. Любая палубная сталь, а тем более все устройства, расположенные под ней, недолго продержатся в этих условиях. Решили защитить палубу специальными плитами из огнеупорного материала с какой-то хитрой металлизированной сеткой. Плитку закрепили клеем, затем еще приварили по углам мощными стальными заклепками. Поначалу, когда взлеты и посадки самолетов были эпизодическими, палуба еще как-то выдерживала, но с увеличением нагрузки плитки стали отлетать. Беда в том, что при этом они ломались и обломок мог попасть в турбины двигателя, – а это авария, или катастрофа. Долго ученые ломали головы, наконец придумали, приваривать каждую плитку не четырьмя заклепками, а девятью по всему пери-

Метру. Вроде бы держит. С тем мы и ушли в первый поход. Но при массовых взлетах опять начались наши беды с плитками. Стали менять сорвавшиеся на запасные. Перед каждой летной сменой человек двадцать-тридцать фронтом проходили по палубе, проверяя ее чистоту, подбирая любую соринку. Затем продували палубу воздухоструйной машиной для гарантии чистоты. Заменяли ненадежные плитки. Таким допотопным способом мы действовали, чтобы исключить поломку двигателей и летные происшествия. Мы, конечно, не могли гарантировать безопасность полетов при таком шатком ненадёжном аэродроме. Пришлось учёным создавать специальный клей, надёжнее и крепче прежнего. Все последующие за нами авианосцы пошли уже с прочной палубой.

Второй случай.

«Киев» шел головным кораблем проекта. На нем сосредотачивались не имевшие аналогов в судостроении образцы оружия и техники. Этим пользовались многие ведомственные руководители, сдающие некачественную продукцию морякам.

У сдатчиков были связи в научно-производственной среде, на их стороне были и академики, и доктора наук. Их основная цель – любой ценой передать корабль флоту, получить награды, премии, научные степени. Завод-изготовитель как огня боялся новых предложений по системам и оружию, изменений в технологическом цикле. Легче было изменить программу испытаний. Но на нашей стороне был убедительный аргумент – нам с этой техникой и оружием плавать.

Например, при испытании радиоэлектронных систем «Киева» на электромагнитную совместимость пришлось переделать мачту. В каждый радиоэлектронный комплекс внесли изменения, требовавшие реконструкции. Это повлекло за собой перенос сроков сдачи, дополнительную оплату труда и так далее. Началось давление на бедных принимающих моряков. В жизни каждого военного моряка, работающего с кораблями, оснащенными новой техникой, такие примеры найдутся.

«Киеву» повезло. Правительственную комиссию возглавлял вице-адмирал Е, И. Волобуев. Он зарекомендовал себя несгибаемым, железным бескомпромисным председателем. Все попытки промышленности надавить на него разбивались о принципиальность адмирала и его блестящее знание новой техники. Ни один ученый муж не мог доказать нашему председателю, что недостатков техники нет, если они были. Он заставлял промышленников, отставив ведомственные амбиции, доводить испытательные образцы до совершенства.

Опыт испытаний «Киева» лег в основу создания и совершенствования следующих за ним поколений военно-морской техники.

Что же дал флоту ввод кораблей такого класса, как «Киев»?

Прежде всего – придание разнородным силам флота (надводным, подводным и военно-воздушным) боевой устойчивости против ракетоносцев, вооруженных баллистическими ракетами стратегического назначения.

Кроме того, обеспечил ведение боевых действий против береговых объектов. Наш первый авианосец мог воевать самостоятельно и в составе разнородных сил, с применением обычного, и ядерною оружия. Для решения этих задач «Киев» располагал всем необходимым. Как он решил эти задачи за свою очень короткую корабельную жизнь, я уже частично рассказал. Подробные ответы потребуют специального исследования и нового повествования.

Один из вопросов, который подбросила мне новая служба, вроде бы напрямую не тносился к освоению корабля. Это организация взаимодействия флотского и авиационного начальников на борту авианосца. Может, и не надо делить начальников на морских и авиационных, ведь они решают единые задачи. Но в конце- концов на одной палубе должен быть один начальник. Поэтому разделение здесь скорее моральное, для выработки единого подхода к новым проблемам.

По мере освоения авианосного флота мы к этому и пришли, позаимствовав рациональное зерно у американцев. Они, начав использование авианосцев еще в первую мировую войну, опередили нас на много десятилетий. Мы же только приступили к первым шагам освоения этих кораблей. Однако не во всем мы согласились с американцами.

У нас, например, разные взгляды на командование.

Кто должен командовать: моряк или легчик? Это особый разговор.

Много лет спустя на приеме в советском посольстве в Вашингтоне я заспорил с командиром американского авианосца «Кеннеди». Он горячо и довольно убедительно говорил, что авианосцем должен командовать только легчик. Так как никто лучше них не знает всех тонкостей летного дела. Не подскажет.что делать наверху, в воздухе, не даст рекомендаций о действиях в усложнившейся обстановке, не говоря уже о ведении самолета при взлете и посадке. Я с не меньшей убежденностью доказывал, что командовать таким огромным кораблем должен профессиональный, с большим опытом моряк. Не просто опытный мореплаватель, а человек в совершенстве знающий основы летного дела, теорию и практику использования и обслуживания летательных аппаратов и, естественно, тактику совместного боевого применения оружия палубной авиации и корабля. Обе области и специфика профессий настолько различны и в то же время едины по задачам, что однозначно решать вопрос в пользу морского или авиационного командования, думаю, нельзя.

Во всяком случае, на мой взгляд, командира авианосца вырастить значительно труднее, чем летчика. Я даже обещал специально написать статью, в которой будут приведены веские доказательства моей правоты, и опубликовать ее в нашем «Морском сборнике». Этот журнал в США получают и внимательно изучают. На этом-то и закончили мы спор, приняв доводы друг друга.

На практике вопрос был в другом.

У нас на мостике стоял профессиональный моряк, на стгартово-командном пункте, ведущем контроль за полетами, – летчик. Важно было соединить их решения, связать их общими целями, найти оптимальные варианты, обеспечивающие маневры и максимальную безопасность летательных аппаратов. Это зависит от единого понимания общих вопросов старшими начальниками – морским и авиационным – при старшинстве морского. Тонкое

дело. Оно требует больших профессиональных знаний обеих областей в трех сферах действий (в воздухе, над водой и под водой), такта, педагогического мастерства и великодушия.

Мне, первому командиру соединения, начинающему освоение корабельной авиации с первого тяжелого авианосного крейсера, повезло. Я был свидетелем взаимодействия двух великих мастеров: председателя Правительственной комиссии вице-адмирала Евгения Ивановича Волобуева в роли старшего морского начальника и генерал-майора авиации Георгия Васильевича Павлова – в роли старшего авиационного начальника (впоследстви он, будучи генерал-лейтенантом, командующим военно-воздушными силами Тихоокеанского флота трагически погиб).

Каждый их них был профессором в своем деле. Никто из них специально не обучался противоположному – морскому или летному – ремеслу. Один был до мозга костей моряк, другой – летчик.

На палубе "Киева» им впервые пришлось соединить морской и летный законы. Они справились с этим блестяще. Я не видел более гармоничного взаимодополнения, обогащения друг друга знаниями и профессиональными тонкостями в ходе совместной службы. Под их непосредственным руководством были заложены теоретические и практические основы организации полетов с палубы авианосного крейсера, многие наши методические разработки и рекомендации стали основой руководящих документов. Для меня это была школа, которую мне не дала бы никакая академия, никакой научно-исследовательский институт. Я строил свои взаимоотношения с авианачальниками, будучи старшим на борту, по их образцу. И не мешало, что авиаколлеги были старше меня в должностях и званиях. Нас роднило общее новое, государственное дело, ответственность за него. За время долгих походов мы сроднились. Ближе всех мне был генерал-майор авиации Николай Федорович Логачев. Нас называли братьями. Мы действительно были похожи. Оба небольшого роста, коренастые, задиристые. Меня называли авиаадмиралом, его – морским генералом. Нам обоим это нравилось как признание высокой степени компетенции не в «своей» области. Наша дружба сыграла очень большую роль в сближении летчиков с моряками. Хотя летчики и моряки

народ особый, палуба-то одна на всех. А привыкали летчики к ней с трудом. Надо было резко менять психологию службы, привычки, ощущения. Надо было создавать новую «семью». Для многих море было в диковину. Только некоторым летчикам вертолетной эскадрильи приходилось бывать в море на кораблях с одиночным базированием вертолетов. Большинство же из трехсот пятидесяти инженеров и техников авиаполка море видело впервые, хотя они носили морскую форму. Это надо было учитывать.

Помню, вышли мы очередной зимой в Средиземное море. Во время митинга, посвященного нашему походу, который состоялся на рейде в Североморске, поднялся страшный ветер вперемежку со снежными зарядами. Начинался жестокий шторм. Флотские начальники во главе с главным провожающим адмиралом флота Н. И.Смирновым кое-как прыгали в катер. А мы на ходовом мостике с командиром корабля капитаном 1 ранга В. Н. Пыковым решали, как выйти из Кольского залива в открытое море. Ибо в такую погоду для большого корабля с огромной парусностью и малой маневренностью это нелегкая задача. Мы и сопровождающий нас «Адмирал Исаченков» вышли благополучно. Двое суток нас трепал шторм. Корабли покрылись толстым ледовым панцирем. Наружные стекла ходовых мостиков, носовые якорные устройства, верхняя палуба и оружие представляли собой глыбы льда. Дежурные вертолеты и самолеты напоминали фантастических динозавров.

Начало похода не предвещало ничего хорошего и по маршругу перехода, зимняя Атлантика гремела штормами. Десять дней циклоны преследовали нас. Летчики приуныли. И вот в один из самых тяжелых дней, когда высота волн достигала 10—12 метров, кто-то из шутников (их всегда хватает на флоте) начал внушать, что пора надевать чистые тельняшки… Некоторые приняли это за чистую монету и стали готовиться к общению с Нептуном. Об этом мне доложил на мостик вездесущий авиационный комиссар, никогда не унывающий Юрий Солод. Пришлось рассказывать по трансляции о том, что наш всемореходный корабль – прекрасное сооружение, что экипаж гораздо сильнее любой стихии, что морская служба тяжелая, но чисто мужская профессия. Посмотрите, – говорил я, на наши корабли охранения. Они в пять раз меньше нашего, им в десять раз тяжелее, но с какой стойкостью они борются со штормом, да и еще нас охраняют. Не впервые мы встречаемся с бурной Атлантикой. Всегда ее побеждали, мужество не изменяло нам. Победим и в этом плавании.

Вот только новогодние елки, которые мы спрятали в укромных местах полетной палубы, шторм все-таки достал и растрепал – это действительно большое огорчение. Начали по трансляции концерт легкой музыки, зазвучали лирические песни про любовь. Народ потеплел – и по совету морских ветеранов даже начали искать тарань, селедку и сухари для улучшения своего физического состояния. Морская болезнь с прекращением качки сразу проходит. Чистые тельняшки стали предметом добрых шуток. Весело встретили Новый год, привели в порядок оружие и технику. Повреждения были, но не такие серьёзные, как казалось во время шторма. Все убедились в том, что в любой ситуации, даже в экстремальной, хозяином положения должен быть человек. В данном случае – грамотный, опытный моряк, сумевшийвывести свой корабль из передряги без потерь. По крайней мере, так расценили летчики мое выступление по трансляции. Десятки раз потом мы проходили испытание штормом. Летчики вели себя достойно, стали настоящими морскими волками.

Были у «Киева» и черные дни, которые при другом исходе могли бы обернуться трагедией для всего флотаи страны.

Это произошло в одном из очередных походов в Средиземном море. Срок боевой службы шел к концу, корабль взял курс на Североморск. Оценка «Киеву» и двум кораблям его охранения командованием эскадры была дана отличная. Настроение у всех приподнятое. Американский и английский фрегаты, итальянский эсминец мирно следуют рядом с нами, сопровождают, или, говоря морским языком, ведут слежение, а дипломатическим – наблюдение. Вот такой мини-эскадрой мы вошли в Гибралтарский пролив. Погода отличная —нежаркое весеннее солнце и полный штиль.

И вдруг доклад командира электромеханической боевой части: во второй энергоотсек поступает забортная вода, энергоотсек, затапливает.

Только этого не хватало! Аварийная тревога! Осмотреться но отсекам.

Аварийным партиям в энергоотсек. Командир авианосца дает информацию о поступлении воды. Экипаж встревожен. Энергоотсек занимает в чреве корабля огромное помещение высотой с многоэтажный дом. В нем расположены мощные пятисоткиловаттные турбо- и дизельгенераторы, другие важные механизмы корабля, источники его боеспособности и живучести. Началось обследование аварийного и других отсеков. Установлено, что вода, постепенно просачиваясь, поступает через донный клинкет-клапан.

Очевидно, нарушена его герметичность. Клинкет – огромный, более метра в диаметре, расположен в самом днище корабля, на десятиметровом расстоянии от ватерлинии, под большим давлением.

Опасность реальная, надо принимать срочные меры.

Это один из 30 (в соответствии с документацией о непотопляемости) экстремальных случаев борьбы за жизнь корабля, которые личный состав постоянно отрабатывает на якоре и на ходу. Без этого ни один военный корабль не имеет права выходить в море. Начальники не должны его выпускать до тех пор, пока действия экипажа не доведены до автоматизма.

Начальником был я, Есть с кого спросить.

Учения учениями, а тут жизнь, реальное дело. Каждый член экипажа должен показать, как он подготовлен профессионально, психологически и физически к действиям в экстремальной обстановке.

Все это, как в кино, ускоренной съемкой провернулось в голове командира крейсера капитана 1 ранга Владимира Николаевича Пыкова и моей, командира соединения кораблей. Сбавили ход. По предложению командира электромеханической боевой части начали постановку подпор под клинкет-клапан, чтобы уменьшить объем поступающей воды. Место очень неудобное. Квалифицированно, с большой степенью надежности, произвести эту работу не удается. Пытаемся установить цементную заглушку. Но мешает вода. Аварийные партии работают предельно собранно, без суеты и паники. Поставили подпоры. Значительно уменьшили ток воды, не допустили воду к токоведушим частям сложнейших боевых механизмов. Но гарантии все-таки нет.

Надо становиться на якорь, чтобы в спокойной обстановке завершить дело. Замысел – с по-

мощью водолазов забить клинкет со стороны днища.

Ищем якорное место. Самое близкое – у испанского берега, в районе военно-морской базы Рота, где стоят американские подводные лодки со стратегическим ружием на борту.

Место кляузное, строго охраняемое, вблизи территориальных вод, можно нарваться на большие международные неприятности. Но делать нечего.

«Киев» становится на якорь с ювелирной точностью. Если ветер или течение сменятся, то от кормы до территориальных вод будет не более 100 метров. Но это же целых 100 метров!

Корабли охранения самым малым ходом курсируют вокруг «Киева», зорко наблюдая за чужеземными фрегатами. Спускаем баркас с водолазами, они среди многих отверстий забортной арматуры находят аварийное и приступают к починке. Обстановка под водой сложная. Клинкет находится в нише корпуса, давление может засосать водолаза внутрь. Риск. Вызываем добровольцев. Готовы идти все.

Под воду спускаются самые опытные, самые сильные ребята, специалисты первого класса. К сожалению, не помню имен этих героев. Они же предложили гениальный по своей простоте способ заделки ниши клинкета. Законопатить его матросскими пробковыми матрасами. Ушло более десятка матрасов, прежде чем изнутри корабля можно было поставить нормальный бетонный ящик-заглушку, Эта работа была сделана безупречно.

Тяжелое происшествие было предотвращено благодаря четким, хладнокровным действиям аварийных партий, мастерству водолазов, грамотному руководству офицеров электромеханической части и командира корабля. Пережить, конечно, пришлось немало. Под воду уходили два водолаза, а за их работой с надеждой и тревогой следили полторы тысячи моряков и летчиков, не считая экипажей кораблей охранения, которые готовы были прийти на помощь в любую минуту. Но дело было сделано, надежность перехода через океан

обеспечена, боеспособность корабля не снижена. Пять часов на устранение неполадки в самостоятельном отдельном плавании – потеря небольшая. Все хорошо, что хорошо кончается. А кончается все хорошо, если экипаж слаженный, командир знает свое дело.

Вся система повседневной подготовки военного корабля стоит на двух знаменитых принципах адмирала С. О. Макарова: «Помни войну» и «В море – дома».

У меня хватило ума не докладывать об этом случае начальству немедленно, по горячим следам. Это был бы скандал! Как правило, скорые доклады ничего, кроме эмоций и паники, не вызывают. Вел бы я переговоры с объяснениями по самым красным кремлевским телефонам до самой базы. На базе нас встречал командующий флагом. Вот тут-то я и доложил суть происшествия. Он мои действия одобрил, цементную заглушку приказал выбить, а клинкет отремонтировать.

Были дни и пострашней. Приведу еще три случая из жизни «Киева», которые могли стать сенсациями не только в истории Военно-Морското Флота СССР, но и своего рода мировыми рекордами позора, потери престижа страны.

Первый произошел 3 ноября 1978 года на рейде города Североморска.

«Киев» стоял на родной бочке заведя на нее бридель (якорная цепь) длиной 120 метров.

В 16 часов на корабле началось отчетное партийное собрание, на котором присутствовала вся парторганизация, представители партуправления флота, парторганизаций бригады и эскадры. На собрание, были приглашены командир эскадры вице-адмирал В. И. Зуб и я. Собрание только началось, когда по флоту была объявлена самая низшая штормовая готовность № 3, сигнал «Ветер-3». Я пошел на ходовой мостик проверить выполнение всех мероприятий по повышению штормовой готовности корабля. Командир корабля был в отпуске, поэтому я счел себя морально и юридически ответственным за состояние авианосца (подменяя менее опытного в этих делах старпома). Под моим контролем дополнительно к бриделю был отдан якорь с наветренного борта, введены установленные инструкцией дополнительные электромеханические средства, заступила ходовая вахта.

Штормового ветра не было, дул довольно ровный норд-вест. Ни что не предвещало беды. Я спустился в кают-компанию. Не успел докладчик сделать вступление к отчетному докладу, как по трансляции прозвучал сигнал «Ветер-2» – по флоту объявлена штормовая готовность № 2. Командир эскадры поглядел на меня, я понял его. Бегом на мостик На бегу почувствовал, случилось непоправимое. Так и есть, «Киев» сорвало с бочки.

Оборвался бридель, якорь не держит, ползет по грунту. «Киев» быстро дрейфует в сторону берега и не к мористой его части, а к причалам, где стоит весь надводный флот эскадры и второй дивизии противолодочных кораблей. Пять минут – и громада авианосца навалилась бы на бедную, ничем не защищенную армаду своих же кораблей, обрекая их на гибель.

НАТО могло бы что угодно делать с Северным флотом, ударные надводные силы которого не на один год вышли бы из строя.

Командую: – «Боевая тревога!

– Обрыв бриделя!

– Машинам выполнять приказания машинного телеграфа!»

Без подготовки и прогревания турбин скомандовал:

– пошел шпиль,

– якорь выбирать.

Успели выбрать якорь. Начали работать машинами. По тревоге вбежал на мостик командир эскадры, взял управление кораблем на себя – с записью в вахтенный журнал (так и следует поступать старшему начальнику в экстремальной ситуации в соответствиис корабельным уставом ВМФ СССР).

Крейсер неуправляем, хотя машины и исполняют все приказания с мостика. Корабль развернуло лагом к ветру (под углом в 90 градусов), никакими маневрами в стесненной бухте его уже не заставить быть покорным.

Единственное – удалось отвести беду от причалов, где стояла под погрузкой баллистических ракет подводная лодка стратегического назначения, и то с помощью какого-то маломощного буксира, случайно шедшего по рейду.

Через 17 минут после срыва с бочки крейсер всем корпусом лег на берег бухты Окольная, зажав бедолагу-буксир, пытавшийся до последнего из всех своих жалких лошадиных сил удержать огромный «Киев».

Причал для подачи и приема оружия переломился, как спичка. Его пришлось потом ставить заново, но свою спасительную для «Киева» роль своеобразного кранца (вместе с буксиром) он сыграл. Крейсер лег на берег по всей длине, в как будто приготовленную природой для него лагуну. Буквально в десятке метров от носа корабля были огромные валуны, о которые можно было бы распороть его до основания. В носу находились мощная акустическая станция, погреба с боезапасом, в том числе и ядерным. Подумать страшно.

Произошло это на глазах командования флотом (прямо под окнами штаба), экипажей кораблей, стоящих у причалов, и жителей Североморска.

Конечно, сразу же доложили в Главный штаб ВМФ, Главкому, министру обороны. Красный телефон не умолкал. Командующий флотом адмирал В. Н. Чернавии прямо с аэродрома прибыл на корабль (прилетел с какого-то московского совещания). На «Киеве» уже находились все его заместители.

Чтобы скрыть крейсер, сидящий на берегу, от иностранных судов, идущих в Мурманск, вывели на рейд «ширму» из кораблей. Согнали к нам весь буксирный и спасательный флот, и через два часа после наступления полной воды начали снимать с мели. Все это время В. И. Зуб находился на «красном» телефоне, докладывал обстановку (самая трудная миссия), а я руководил заводкой буксирных концов и, как сказал Главком, «отходом от причала». Как никак корма крейсера с самой уязвимой винто-рулевой группой висела на плаву. Под термином «отход от причала», видимо, шел доклад в Генеральный штаб – чтобы «не дергать тигра за хвост». Ветер немного стих. Снялись с мели, встали на якорь здесь же, на Североморском рейде, осмотрелись. Проверили каждое помещение корабля, К счастью, повреждений не было.

Что же произошло?

Почему звено прочнейшего бриделя лопнуло и разорвалось при таком несильном ветре?

Лабораторное исследование показало, что в звене цепи оказался воздушный пузырь, пустота, работало только 18 миллиметров звена вместо 89. Цепи для «Киева» закупали в Германии. По международным правилам торговли при выдаче сертификата годности стендовые испытания проходит только одна смычка из десяти. В нашей цепи попалось звено с браком, и винить в этом было некого. Пришлось потом для исключения подобных происшествий просвечивать рентгеном каждое звено импортных якорных цепей.

Выводы были сделаны самые серьезные.

Если для флота объявлялась штормовая готовность, например, «Ветер-3», то для «Киева» это

означало «Ветер-2», то есть обязательное присутствие на борту экипажа корабля и командира соединения. Готовность главных машин к немедленной даче хода, дежурство у борта крейсера двух мощных буксиров и так далее. Напряжение было огромным.

Из-за этого авианосцы были изношены раньше времени – что уж говорить о людях, служивших на них.

Другие страны, имеющие авианосцы, учитывая их большую стоимость и ценность, их большую парусность и энергоемкость, базируют их у мощных, защищенных причалов с максимальной предусмотрительностью, не жалея средств.

У нас же, как всегда, средств не хватало. Сделали прекрасные корабли, а базирование не подготовили – как при «царе Горохе». Корабли работали на износ, большинство из них прослужило только четверть положенного срока.

В такой же ситуации оказались и крейсеров проектов «26», «б8-к» и «68-бис».

Второй случай относится к лету 1979 года.

13 числа, в 13 часов, 13 минут зенитная ракета при погрузке упала в тринадцатый ракетный погреб. Повредила 13 боевых ракет. Чертова дюжина. Чрезвычайное происшествие.

Командир соединения является руководителем погрузки. Мне и отвечать. Прибыла большая авторитетная комиссия. Долго разбиралась. Нашли какой-то конструктивный недостаток. Дали информационный бюллетень по однотипным ракетным системам.

Обошлось без тяжелых последствий по счастливой случайности. Не сдетонировал ракетный запас в погребе.

Третий случай произошел в открытом море в 1984 году уже без меня, пишу по рассказам очевидцев.

Командовал кораблем капитан 2 ранга Н. А. Мелах, а соединением – капитан 1 ранга Г. П. Ясницкий. «Киев» вышел в море после ремонта. В районе острова Кильдин потерял ход. Погасли все главные котлы, перестали вращаться турбины и почему-то остановились дизельгенераторы. Корабль омертвел.

Разыгрался шторм, который медленно, но уверенно понес корабль к берегу, в сторону острова. Из-за потери электроэнергии командир не смог даже сделать толкового донесения. Флот переполошился. Более пяти часов он беспомощно наблюдал за дрейфом своего флагмана. Когда до скалистого берега оставались считанные кабельтовы, оба якоря зацепились за грунт. Задержали корабль, порвав при этом стратегический подводный кабель, идущий к ядерному полигону на Новой Земле. Кочегарам удалось как-то растопить один, два, а затем и три котла. Авианосец ожил и своим ходом выбрался из этой тяжелой ситуации.

Я назвал эти дни черными.

Так и было. Изложено и описано все без купюр.

Проплавал я на «Киеве» с июня 1976 года до декабря 1980 года, не пропустив ни одного выхода, ни ближнего, ни дальнего. Радостно сознавать, что первые шаги советского авианосного флота как принципиально нового вида вооружения были пройдены не без моего участия. Радостно оттого, что у меня есть ученики, последователи, которые пошли дальше меня в святом деле защиты Отечества. Грустно оттого, что это была моя последняя корабельная должность.

Годы берут свое. Флот живет, а тебе остается роль наблюдателя этой жизни.

Обидно, но никуда. не денешься. Молодые капитаны поведут наш караван.

Я не прощаюсь с флотом. Ёще десятки раз по новой должности буду приезжать и прилетать сюда из Москвы в качестве проверяющего и посредника.

Я прощаюсь с Североморском, особым городом в моей жизни. Кажется, как и в 1952 году, все те же причалы, швартовые бочки на рейде, те же классы кораблей. Но это только кажется. Заканчивается 1980 год. В главной базе флота 19 причалов, у которых стоят десятки самых современных ударных и многоцелевых кораблей 7-й оперативной эскадры Северного флота. Флот продолжает расти, мест не хватает. Спасает только то, что половина кораблей находится в море.

В губах Оленья, Ура, Ягельная, Западная Лица и Иоканьга сосредоточены главные ударные силы ВМФ – ракетные подводные крейсеры стратегического назначения. Там теперь главные базы. Там выросли прекрасные современные поселки. Там жизнь бьет ключом. Там престижно служить. Там флот стоит на защите нашего мощного государства.

В Североморске я вырос от лейтенанта до адмирала. Пережил смену пятерых командующих флотом. Сюда я привез из Ростова-на-Дону мою единственную жену Аллу Константиновну. Здесь родились, выросли и окончили школы мои прекрасные доченьки Наташа, Ирина и Марина. Родилась внучка Вера.

Отсюда я надолго уходил в море и сюда возвращался. Каждое возвращение было праздником. Именно здесь была создана наша крепкая морская семья, способная смотреть на все жизненные тяготы быта сквозь призму долга.

Как и у меня, у них на всю жизнь остались самые теплые и незабываемые воспоминания о Североморске.

Перевернута и эта страница. Прощай, Североморск!

Время, вперед!

Часть 6. Время и Флот

Глава 1.      Служба в Москве

Глава 2.      Военные корабли долго живут

Глава 3.      О флотских традициях

Глава 4.      Путь на флот начинается здесь

Служба в Москве

В декабре 1980 года, отслужив на Северном флоте 28 лет, с должности командира соединения 7-й оперативной эскадры я был переведен в столицу, в аппарат управления Главнокомандующего ВМФ, на должность начальника боевой подготовки надводных сил. В моем ведении оказались объединения, соединения надводных кораблей всех флотов и гражданский флот в части военно-морской подготовки.

Когда сослуживцы и друзья спрашивали, чем я теперь рулю, отвечал:– «Всем, что плавает по воде с трубой.»

А если без шуток, поначалу я не представлял всего объема ответственности и обязанностей, для полного освоения которых, по опыту предшественников, требовались годы. Мне думалось, что, пройдя огонь, воды и медные трубы, приобретя хорошую флотскую закалку на самых серьезных кораблях и на самом мощном флоте, я без проблем освою береговые должности.

Оказалось, не так.

Новая должность потребовала принципиально иных подходов, совершенно другого творческого и практического мышления. Нужно было всерьез заняться анализом боевой подготовки кораблей и соединений флотов, документов, по которым она проводится. Критически, посмотреть на них взглядом вчерашнего командира корабля и соединения. На палубе корабля или в штабе соединения это трудно делать, слишком много неотложных повседневных забот на плечах командира. А здесь, как говорится, и карты в руки,

С московской должности видны все флоты. Под рукой все данные, результаты учений, боевых упражнений, все приказы и директивы, в соответствии с которыми живут моряки. Твори, дерзай. Отметай все ненужное. Доказывай, оставляй только то, что нужно командиру корабля на мостике; в бою или при подготовке к бою.

Очень нелегкая ноша. Поначалу приуныл. Помогли старшие начальники и коллеги.

У нас подобрался авторитетный, дружный, компетентный в профессиональном отношении коллектив. Все – бывшие командиры кораблей и соединений, к тому же прослужили в центральном аппарате не по одному десятку лет. Это прежде всего мои коллеги – начальники отделов контр-адмиралы: Михаил Пугинцев, Владимир Калухин, Иван Усков, Раис Сулейманов, Юрий Федоров и капитан 1 ранга Юрий Карпов.

И мои подчиненные, капитаны 1 ранга Алексей Тимошенко, Геннадий Яровой, Александр Косов, Лев Евдокимов, Флорентин Николаев, Валерий Добровольский, Борис Черных и Владимир Максимов. С их помощью я познавал тонкости новой должности, старался сделать это быстрее, чем предшественники.

Время не ждет. А предшественники – знаменитые морские волки: Александр Тюняев (бывший заместитель начальника боевой подготовки ВМФ), Гавриил Громов (бывший командир дивизии), Николай Соловьев (бывший командир эскадры) и Александр Ушаков (ушел на повышение на должность начальника штаба Ленинградской Военно-морской базы).

Вскоре я остро ощутил специфические особенности службы в центральном аппарате. Можно быть прекрасным командиром на флоте и не вписаться в аппаратную работу. Здесь не надо командовать. Надо, имея основу – службу на флоте в командных должностях, – в совершенстве владеть анализом достигнутых в боевой подготовке результатов. Уметь грамотно и всесторонне обобщать опыт, накопленный на флотах, реализовать его в разработках и корректурах организационных и программно-методических документов. Делать это надо постоянно, ежегодно. Жизнь не стоит на месте.

Работа творческая, к ней способен не каждый командир. Поэтому отбор в аппарат боевой подготовки ВМФ производился особый. Пополнялся он в основном за счет офицеров, обладающих аналитическим мышлением. Естественно, что никакой исследователь или ученый «в чистом виде», если он не имел достаточного опыта командования, не подходил. Вся работа нашего отдела строилась в расчете на офицеров, стоящих на мостиках или проходящих службу в штабах тактических соединений. Для них мы разрабатывали и готовили документы, на основании которых планировали и проводили подготовку сил к ведению боевых действий.

Отсюда вытекает, что и моя работа, и работа подчиненных мне офицеров всецело зависела от знания обстановки на флотах, от соответствия руководящих документов по боевой подготовке требованиям духа времени и новым боевым возможностям кораблей.

Время меняет флот, его качественное содержание. Не учитывать этого нельзя, тем более на самом верху ВМФ.

Для этого нужно как можно чаще бывать на кораблях, жить их жизнью, знать не по бумагам и отчетам состояние дел и причины успехов (или неуспехов) боевой подготовки. Наши командировки занимали иногда до 200 суток в году. За восемь лет службы в отделе пришлось побывать в каждом соединении надводных кораблей Северного, Тихоокеанского, Черноморского и Балтийского флотов, Каспийской и Камчатской флотилий, Ленинградской Военно-морской базы и в отдельных бригадах речных кораблей Амурской и Дунайской флотилий. На крупных объединениях и соединениях флотов – по нескольку раз, я бы сказал – десятки раз, и подолгу. Кроме того, я бывал на ежегодных сборах крупных пароходств и других флотосодержащих гражданских ведомств и министерств.

Ни одно серьезное учение под руководством флотского командования, не говоря уже о Главнокомандующем ВМФ или его заместителях, ни инспекторские проверки на самых разных уровнях не обходились без нашего участия. Именно в ходе учений и инспекторских проверок при выполнении сложных планов, внезапных боевых упражнений мы решали задачи, определенные нашими функциональными обязанностями.

Особенно показательными были учения и маневры под руководством Главнокомандующего ВМФ, Адмирала Флага Советского Союза Сергея Георгиевича Горшкова. Они всегда тщательно готовились, были, как правило, двусторонними. Главком любил большие учебные сражения. Сам принимал активное участие в их подготовке. Замысел учения, основные его этапы, предполагаемые боевые упражнения формулировал он, а мы в отделах боевой подготовки, в других управлениях, отделах и службах готовили их. Просчитывали и выверяли ожидаемое решение сторон в каждом эпизоде. Не раз приходилось ходить к Горшкову с просчитанными вариантами этапов учения, пока он не утвердит оптимальный. Но каждый разработчик знал, что в ходе учения, в зависимости от сложившейся обстановки, Главком обязательно даст непредвиденные вводные. Изменит и усложнит план, внезапно прикажет выполнить боевые упражнения с применением самых сложных видов оружия. Все знали, что он поставит командующих сторон (командиров объединений, соединений ударных групп и кораблей) в такое положение, которое заставит раскрыть себя, искать не-

стандартные решения, проявить талант, искусство ведения боя.

Именно в ходе вот таких учений Главком как бы изнутри изучал своих подчиненных, командующих и командиров. Определял их перспективы, их служебный рост. Как правило, это были безошибочные суждения.

Бывало, обучаемый проявлял себя тугодумным начальником (не в обиду будет сказано тем, кто вдруг увидит себя, читая эти строки), привязанным к шаблону или принятой схеме боя, терял контроль обстановки и управление силами, а в конце концов отдавал бой. При этом проигравших не было: это учеба. На разборе ему будет выдано, как говорится, сполна. Но в то же время будет дана возможность взять реванш в ходе боевой подготовки или на следующих учениях.

Это обнадеживало проигравшего. Не надо говорить, как он после этого стремился заслужить прежнее уважение Главкома.

Особенно крупные мероприятия планировались на оперативно-тактических учениях по «разгрому» авианосно-ударных соединений или ракетных группировок вероятного противника, коим всегда были ВМС США. В этих случаях привлекались все разнородные силы флота и даже отдельные силы других родов и видов войск страны. На больших океанских просторах развертывались ударные и обеспечивающие подводные лодки, крупные группировки надводных сил, основу которых составляли ракетные корабли, тяжелые атомные и авианосные крейсера и ударные объединения морской ракетоносной авиации.

Действовали они, как правило, по единому плану, под единым командованием. Иногда наши учения совмещались по срокам с большими учениями флота НАТО или ВМС США, Англии, Не секрет, что мы отрабатывали задачи уничтожения ударных группировок сил «противника». Вот и двустороннее учение: каждая сторона действует в соответствии со своей тактикой, только без практического применения оружия.

А итоги подводили в лабораториях Военно-морской академии, оперативном управлении ВМФ и научно-исследовательских институтах. Там подделки практически исключались. Компьютеры считали беспристрастно, истинная картина была видна. Одно могу авторитетно утверждать – был паритет. Грозную и великую силу представляют собой авианосно-ударные соединения ВМС США. Но и наши группировки не были «бумажным тигром», они решали в учебных сражениях совершенно реальные задачи по разгрому сил противника. Американцы отдавали себе в этом отчет и признавали паритет, считали нас реальной внушаю-щей уважение силой.

Каждое учение, на каком бы уровне оно ни проводилось, заканчивалось подробным поучительным разбором. Хороший, грамотно и всесторонне проведенный разбор учения под руководством высших морских начальников – это учеба, школа, академия. Такие классические разборы всегда проводил адмирал Горшков. Это была действительно академия. Результатом такого разбора, как правило, становилась долгосрочная программа действий центрального аппарата ВМФ, командования флотов и научно-исследовательских учреждений.

Снова в службе мне повезло. Я много ездил на флоты в составе комиссий, возглавляемых С. Г. Горшковым. В каждой поездке приобретал для себя много нового для дальнейшей работы в центральном аппарате. Да и не я один. Все мои коллеги и старшие товарищи, прошедшие службу под руководством Главкома, впитали в себя методологию отношения к развитию флота, благодаря строгости его подхода к службе. Критериями оценки деятельности у него были: – способность широко и масштабно мыслить, – правильно учитывать военный опыт, особенно Великой Отечественной войны; – постоянный поиск нового, – профессиональная компетентность, – преданность флоту.

Он не разменивался на мелочи, с какой бы категорией обучаемых ни общался, Что греха таить; иной раз присутствуешь на разборе или при подведении итогов масштабных мероприятий или этапов боевой подготовки, где очень большой начальник добросовестно зачитывает четырехчасовой доклад, подготовленный не им, и становится стыдно за него. Вместо краткого и критического анализа результатов, конкретной программы, слышишь избитые, трафаретные формулировки и стереотипные поучения: надо… должна земля гореть под ногами… покончить… каленым железом. Такой «доклад» слушают не младшие офицеры в начальных должностях, а опытные, наделенные большой властью и ответственностью военачальники, руководители, от которых зависит реальная боевая готовность флота. Сидишь в зале и думаешь; а ведь ничего не изменится после вашего «доклада», товарищ «большой начальник». Вы сами не верите в то, что говорите. Истинного положения дел не видно. Одно перечисление фактов, лежащих на поверхности. Как дальше будут работать Ваши подчиненные по какому стратегическому направлению идти? Вопросы, вопросы,,.

Главком Горшков таких вещей не допускал.

Каждое его выступление было продумано до мелочей. Может быть, он не на все вопросы давал ответы. Но собственные взгляды на судьбу флота всегда доводил четко и доходчиво, он ими смело делился. Любую аудиторию приводил к совместному решению наболевших, самых актуальных, ключевых, с его точки зрения, проблем. Будучи непререкаемым авторитетом, он не чурался людей, дорожил их мнением. Не было случая, чтобы он сошел с корабля, на котором плавал, не побеседовав с командиром. Я в разных должностях много плавал с Горшковым. Был участником таких бесед, они всегда западали в душу.

Приведу пример личной беседы с Сергеем Георгиевичем при переводе меня с Северного флота в Москву. Разговор состоялся на другой день моего прибытия. Я был представлен Главкому как принимающий должность. Он уделил мне 17 минут (очень много). Спросил, как я понимаю новую должность, высказал свое мнение, дал генеральное направление будущего развития, ожидаемое от работы отдела в связи с качественным изменением надводных сил и их оружия. Это были сокровенные мысли мудрого, преданного флоту человека. В конце беседы удивил тем, что знал о моей беспрерывной службе (от лейтенанта

до адмирала) на Севере, о том, что у меня большая семья, что нет ни кола, ни двора. Главком приказал выдать вне очереди квартиру в Москве. На следующий день я получил ордер на четырехкомнатную квартиру в Северном Чертанове, в престижном доме, где до сих пор живу, с благодарностью вспоминая своего ныне покойного начальника.

Известно, что во время выходов Главкома в море его сопровождали многие должностные начальники в высоких званиях. Не шутка – заместитель министра обороны, член ЦК КПСС, высший военный руководитель одного из самых мощных видов Вооруженных Сил СССР. На любом, даже самом большом корабле пребывания, где, как правило, много очень больших начальников, в салоне флагмана имеется место командира корабля. Оно было священным и не занималось никем, даже Главкомом, хотя многие большие начальники, его сопровождающие, питались или в салоне во вторую очередь, или этажом ниже, в кают-компании офицеров. Они не обижались, так как понимали, что по-другому – это не по-флотски.

Флотские правила, к сожалению, теперь стали забываться. Чванство некоторых новых флотоводцев стало порой вытеснять старые традиции. Все это говорю к тому, что мое поколение имело эталон беззаветной службы, командиры кораблей помещали в своей каюте портрет Главкома не по принуждению, а по велению души и сердца.

Мои оценки Главнокомандующего ВМФ, конечно, субъективны. Я не поднимался выше уровня командира пусть даже самого мощного, но тактического соединения, Наверное, меня можно осудить и упрекнуть в том, что я превышаю свои «полномочия» в оценке государственного деятеля такого масштаба. Начальники, непосредственно подчиненные Главкому, бывшие рядом с ним, почти на равных, по-своему и более разносторонне оценят его – время рассудит. Я же со своей «колокольни» видел его именно таким.

Одной из основных форм работы во время командировок на флоты была проверка готовности кораблей и соединений к ведению боевых действий, а штабов и командиров – к управлению, прежде всего разнородными силами. Это очень интересная работа, требующая высокого профессионализма, безупречного знания руководящих документов, приказов и директив.

Вроде бы всё просто: изучил документы и проверяй – подумаешь… В конце концов, проверяющий всегда прав. Но это если рассуждать по-обывательски. Сложность же работы в том, что она требует большого такта в отношениях с проверяемыми, обязывает быть признанным на флоте авторитетом. Для меня дело осложнялось тем, что среди проверяемых оказывались не только командиры тактических соединений, но и командующие и командиры крупных объединений, стоящие, как правило, выше меня на военно-административном «трапе», закончившие Военно-морскую академию, а то и Академию генерального штаба. Такие, например, как вице-адмиралы В. И. Зуб, Ф. Н. Громов, И. В. Касатонов, В. А. Колмагоров, В. Е. Селиванов, В. И. Калабин, В. И. Егоров.

Все они в настоящее время большие государственные деятели и флотоводцы. Не сложись наши взаимоотношения в ходе проверок, были бы ненужные конфликты, появилась бы лишняя нервозность, которой и без того хватает на флоте. Любой проверяющий – это инспектор. Он ближе других к большому начальству, и оно ему почему-то всегда больше верит. Отсюда конфликты.

К счастью, в моей службе этого не было.

Отношения наши были ровными, строились на деловой, товарищеской и в то же время принципиальной основе. Эти люди были прекрасными, знающими свое дело моряками, учить их было нечему – я учился у них. С другой стороны, я знал, что делается на других соединениях всех флотов. Порой им не хватало «рационального зерна» опыта других. Да в конце концов и мой собственный огромный опыт позволял мне разговаривать с ними на одном языке.

Кто есть кто на флоте очень хорошо знают. И это давало свои положительные результаты.

Любой начальник, которому дано право учить и инспектировать других, на мой взгляд, только тогда может быть удовлетворен своей работой, когда после его отъезда дело меняется к лучшему.

Когда я выходил в море на выполнение боевых упражнений или на тактические учения в роли проверяющего или посредника, то всегда старался играть в одни ворота с командиром соединения или корабля, при котором находился. Дело-то общее – боеготовность флота.

«Накопать» фактов, уличающих низкий уровень, причин и следствий, его породивших, в доклад старшему начальнику можно не выезжая из Москвы – иди проверяй, все подтвердится. А выполнить поставленные задачи, добиться превосходства над «противником» в учебном бою, преодолеть психологическую неуверенность в действиях командиров и штабов, предусмотреть события на пять минут вперед – вот идеал проверяющего.

С теми людьми, которых я назвал, у нас получалась совместная творческая работа с боль-

шой пользой для дела.

С благодарностью вспоминаю это время. Я отстаивал результаты проверок («голы, очки, секунды»), поддерживал любые новаторские и нестандартные мысли, предложения и решения, может быть, в ущерб себе, так как непосредственным начальником у меня был заместитель Главкома, который славился тем, что, если «по колено в крови не пройдет» и двоек не наставит, считал проверку пустой. На флотах складывалось определенное мнение о проверяющих из центра, их требованиях, методах и способах проверки – один будет копаться в бумагах, его в море не вытащишь, другому подавай только море и реальную боевую готовность. Не покривлю душой, если скажу, что ни один из уважаемых мною флотоводцев, командующих того времени, таких как адмиралоы К. В. Макаров, И. М. Капитанец, В, В. Сидоров, Н. И. Ховрин, М. Н. Хронопуло – не может сказать, что я был бумагомарателем. Не могуг этого сказать и младшие командиры, которым я был и наставником, и старшим товарищем. Мы всегда находили общий язык, служили одному Богу – Отечеству.

Совершенно неожиданной – стороной моей должности была дипломатическая служба.

25 мая 1972 года в Кремле правительствами СССР и США было подписано Соглашение о предотвращении инцидентов в открытом море и воздушном пространстве над ним. С нашей стороны его подписал Главнокомандующий ВМФ Адмирал Флота Советского Союза С. Г. Горшков, с американской ~– Министр ВМС США г-н Д, У. Уорнер, Приложением к главному документу Соглашения явилась таблица специальных флажных и радиосигналов, которая в дополнение к Международному своду сигналов позволяла нам оперативно связаться с любым американским кораблем или соединением кораблей, объяснить свои намерения, в том числе и цели применения оружия в международных водах. Все наши и американские военные корабли и самолеты обязаны были строго соблюдать соглашение, его дух и букву, предотвращая тем самым инциденты. Это было очень важно в условиях «холодной войны», когда любая неосторожность могла привести к ядерной катастрофе.

Дело в том, что ВМФ СССР вышел в Мировой океан в начале шестидесятых годов, когда там безраздельно господствовал флот США. и выход нашего флота рассматривался Западом как вызов. В иностранной печати нередко можно было встретить тенденциозные рассуждения о советской угрозе, а также призывы проявлять твердость при встрече с нами. К чему вела такая политическая линия, мы, военные моряки, испытали на своей шкуре. Появились новые виды морских происшествий; и «баловство» с наведением орудий друг на друга, и имитация атак кораблей самолетами, и опасное чрезвычайно близкое маневрирование и, в итоге, столк-

новение кораблей. Следует признать, что действия наших моряков, не имеющих опыта взаимоотношений с иностранными кораблями и длительного плавания вблизи них, были порой недостаточно грамотными. Морские инциденты нетолько отражали состояние отношений между государствами в тот период, но и обостряли их.

Для контроля за соблюдением Соглашения с обеих сторон были созданы специальные комиссии из корабельных и авиационных экспертов. При серьезности инцидентов наблюдатели немедленно вмешивались, используя специальный канал по линии военно-морских атташе, а через них выходили на прямые переговоры высших государственных деятелей стран. Раз в год комиссии собирались поочередно в Москве и Вашингтоне на консультативную встречу. Мы оценивали результаты действия Соглашения, анализировали инциденты, обменивались замечаниями по их существу и характеру. Вносили предложения по совершенствованию этого документа.

В составе такой комиссии в роли старшего корабельной группы экспертов я проработал в течение восьми лет. Со мной в группе были специалисты международного морского права и переводчик. Такая же группа была и с американской стороны, возглавлял ее равный мне по званию контр-адмирал ВМС США. За время совместной работы я близко познакомился со многими американскими офицерами и адмиралами.

Это толковые и грамотные люди, профессионалы высокого класса, в совершенстве знавшие Соглашение и приложения к нему. И у нас в стране, и в Вашингтоне они вели себя открыто, демократично, на равных. Восторженно встречали острые шутки, удачные ответы в наших словесных баталиях.

В политические дискуссии мы не вступали, диалог был чисто профессиональным.

Мне было в не трудно вести с ними переговоры. Мы хорошо понимали друг друга.

Наши курсы пересекались не только за столом переговоров, но и в Атлантике, и Средиземноморье. Многие из американцев прошли служебный путь, подобный нашему.

Например, с контр-адмиралом Стормзом, мы в одно и то же время командовали крейсерами: он – «Олбани», я – «Мурманском». Часто плавали вместе в Средиземном море и в Атлантике. Неоднократно вступали во встречный бой с равноценным противником. Однажды одновременно входили в турецкий пролив Босфор, он – из Мраморного моря

с официальным визитом в Стамбул в составе ВМС США, я – из Черного моря в составе группы кораблей Черноморского флота. Наши крейсера чуть не столкнулись, встретились в самом узком месте, где трудно было разойтись. В этом проливе, единственном в мире, в то время применялось правостороннее движение, расходиться надо было другими бортами, не так, как принято у мореходов. В кулуарной беседе в Вашингтоне мы случайно затронули эту тему, он вспомнил, что кто-то показывал ему кулак с мостика. Мне пришлось признаться, что это был я и напомнить ему, что он должен был идти по своей стороне, да еще и уступить мне дорогу. Он согласился и пожелал, чтобы это был последний инцидент флотов наших стран.

Адмирал Лайонз на приеме в американском посольстве в Москве сказал моей жене, что у него есть фотография, где я запечатлен на палубе «Киева» в наряде для загара. На что я ему под общий хохот ответил:

– господин адмирал, если мне покопатсь в своем архиве, то найдётся Ваша фотография даже без такого наряда.

Я, действительно, мог найти нечто подобное: мы не один год плавали рядом. Адмирал Лайонз был командующим. 2-м ударным флотом в Атлантике, я командовал оперативно-ударной группой кораблей Атлантической эскадры Северного флота. Мы много, часто и не без удовольствия фотографировали друг друга с кораблей, самолетов и вертолетов для того, чтобы лучше узнать, кто есть кто.

Программа переговоров была довольно напряженная, но оставалось время для знакомства американцев с историей нашей страны.

Прямо с приема "Красной стрелой» выехали на экскурсию в Ленинград. Она прошла очень интересно, непринужденно, познавательно. Мы посетили Пискаревское кладбище, Исаакиевский собор, Эрмитаж, любовались белыми ночами, побывали в Петергофе. Погода стояла великолепная, американцы остались очень довольны. Адмирал Лайонз «простил» мне мою вольность, но обещал на следующий год в Вашингтоне взять реванш. Вызов был принят, но больше мы с ним не встречались, он уехал на Гавайи командовать Тихоокеанским флотом ВМС США. Гостей потрясла красота Ленинграда.

В Москве же им больше всего хотелось побывать в Мавзолее В. И. Ленина, в Большом театре (по случайности три года подряд на их долю выпадал балет Прокофьева "Иван Грозный»), в цирке, в музее изобразительных искусств им. А. С. Пушкина, в Троице-Сергиевой лавре, в Кремле. Они, впервые попав в Москву, на многое глядели с большим удивлением и убеждались в абсолютном незнании нашей страны, людей, обычаев. Поэтому откровенно восхищались увиденным и были нам благодарны за гостеприимство. Правда, случалось, что некоторые представители военного атташата, аккредитованные в Москве, пытались тонко, с долей недоброжелательства, вести обсуждение социальных и политических проблем, способов их решения «у нас и у вас». Мы отвечали тем же. В этом нас сбить не удавалось, проявлялось чувство собственного достоинства, «обиды» за Державу. Любые диалоги шли только на равных. В итоге побеждал разум представителей двух великих держав,

Непринужденность и доброжелательность сохранялись и на ежегодных консультативных встречах в Америке.

В самые тяжелые времена конфронтации и отчуждения правительств и народов наших стран переговоры велись корректно, уважительно, без провокационных выпадов. Это свидетельствовало о большой значимости Соглашения, его эффективности в деле предотвращения морских инцидентов. Американцы охотно и открыто принимали нас как во время официальных заседаний, так и во внеслужебное время.

Мы посещали в Вашингтоне музеи, выставки, театры. Были в здании Конгресса, в Белом доме и даже в Пентагоне. Большое впечатление на меня произвел Музей космонавтики и аэронавтики. Чего там только нет. Представлены все виды летательных аппаратов, ракетно-космической техники с момента зарождения авиации до завтрашнего дня. Часть экспонатов действующая. Детально представлена работа каждого агрегата и человека, управляющего им.

В натуральную величину выполнена рубка авианосца со всеми приборами, расчетом главного командного пункта корабля, расположенными ниже основными отсеками.

Взлет и посадка самолетов на авианосец с реальным звуковым и визуальным сопровождением демонстрируется в виде стереофильмов; на огромных экранах показывают все операции отдельно в носовой, отдельно в кормовой частях корабля. Впечатление колоссальное. Американцы знают, чем и как пронять душу налогоплательщиков. Были мы на американских боевых кораблях. Здесь они нас ничем не удивили. Кстати, и проблемы на флоте у них те же, что и у нас.

Возвращаясь к Соглашению, должен отметить, что эффективность действия его с каждым годом возрастала. За восемь лет работы я заметил разительные сдвиги к лучшему.

До заключения Соглашения в 1972 году количество и сложность инцидентов никто не оценивал. Но их было очень много, и все они были тяжелыми. На заседаниях корабельных рабочих групп экспертов обсуждались сотни инцидентов. Соглашение поставило заслон нарушениям морской этики. Командиры кораблей и соединений получали строгие взыскания за отступление от него. Консультативные встречи хоть и проходили в духе доброжелательства, но тем не менее были острыми.

Особенно трудной была встреча в Москве после трагической гибели «Боинга-747», сбитого нашими ракетами в Тихом океане. Это только сейчас опубликовали сенсационные данные о том, что «Боинг» выполнял разведывательный полет по заданию ЦРУ, взяв на борт пассажиров, на которых организаторам полета было наплевать. А в то время стоял такой шум («империя зла», «кровожадный СССР»), что нашего голоса правды не было слышно даже внутри страны. (Кстати, а были ли там на борту пассажиры вообще и в каком количестве? Серьезных доказательств их пребывания на борту ни на дне моря, ни на месте катастрофы не обнаружено.)

Переговоры американцы вели предвзято. Весь мир считал нас агрессорами, способными уничтожать мирные гражданские суда. Обломки самолета были найдены в районе-острова Манерон вблизи наших территориальных вод. Все кинулись искать «черные ящики» самолета на глубине 180 метров. В районе поиска находилось более 200 кораблей и судов советских, американских, китайских, корейских, японских. Чего там только не было; плавкраны, рыболовные траулеры, плавбазы со спецаппаратурой, тральщики с боевыми тралами, сторожевые корабли, спасательные суда, водолазные боты, эсминцы и даже крейсера.

Главная задача – найти и поднять «черные ящики».

В них – интересы государств, в них оправдания и обвинения, справедливость и вероломство, правда и ложь.

Наконец черные ящики оказались в Москве.

Стали подводить итоги. Пока наши корабли искали и поднимали ящики, не очень-то обращая внимание на соблюдение Соглашения, американцы скрупулезно фиксировали на пленке все наши нарушения. На каждом заседании нашей рабочей группы они запускали видиомагнитофон и демонстрировали нашу русскую безалаберность. Пришлось честно признать те нарушения, которые были очевидными, и отвести спорные, когда можно было считать подбор доказательств предвзятым. Я предложил: в следующий раз, если произойдут подобные экстремальные события, производить съемки с вертолета, чтобы были видны суда и корабли обеих стран. В итоге количество предъявленных друг другу нарушений сравнялось, их было примерно по 50 с каждой стороны.

Это очень много. Но ведь и обстановка была совершенно необычной. Американцы, и прежде всего контр-адмирал Альтвег, возглавлявший корабельную группу экспертов, прекрасно сознавали это и согласились с нашими аргументами. Они преподали нам урок оперативности и предметности в решении юридически спорных вопросов при организации консультативных встреч по Соглашению.

Надо признать, что мы с американцами пошли на компромисс, так как само существование

документа находилось под угрозой. Это был пик обострения отношений между СССР и США. Политика конфронтации, проводимая обеими сторонами, могла погубить Соглашение, разорвать его. Только благодаря здравомыслию ведущих переговоры представителей ВМФ СССР и ВМС США удалось его сохранить.

Не скрою, результат переговоров вызвал вздох облегчения у Главнокомандующего, Главного штаба ВМФ, Министерства обороны и Министерства иностранных дел СССР. По флотам была дана директива Главнокомандующего: не допускать нарушений Соглашения в любых условиях плавания. И уже к середине восьмидесятых годов мы дошли до десятков, а затем до единичных взаимонарушений. Впоследствии подобные соглашения на межправительственном уровне были заключены и с другими странами; с Англией, Францией, Канадой, Норвегией, Италией, Грецией.

И наконец, еще один аспект деятельности на службе в центральном аппарате. Это – заказ надводных кораблей, участие в их создании, приеме в состав ВМФ и освоении на флоте.

Наш отдел был той инстанцией, без согласования с которой ни одно тактико-техническое задание на корабль, ни один акт приемки, ни одна задача по линии боевой подготовки не могли быть запущены в производство. За восемь лет службы в Москве мы рассмотрели десятки новых проектов надводных кораблей: ракетных и торпедных катеров, тральщиков, сторожевых кораблей, эсминцев, десантных кораблей, крейсеров и авианосцев, даже экранопланов (экспериментальный летательный аппарат типа самолета, который почему-то проходил через отдел как надводная единица.) На каждый проект надо было выдать полный пакет документов: курсы боевой подготовки, програмно-методические и другие нормативные документы. В них должны были быть учтены все виды новейшего вооружения кораблей. Это очень сложное дело. Очень сложными были сами корабли. Достаточно упомянутьтяжелый атомный ракетный крейсер типа «Киров», ракетный крейсер «Слава», большой десантный корабль типа «Иван Рогов», новейший десантный корабль на воздушной подушке типа «Зубр», эсминец проекта 956 типа «Современный», большой противолодочный корабль проекта 1155 типа «Удалой». Освоение этих кораблей шло тяжело. Приходилось иногда неделями сидеть на головном корабле, чтобы вписать в руково-

дящие документы «умные» положения. Все документы в конце концов6 были разработаны и выданы. Головные корабли, а за ними и серийные отрабатывали боевую подготовку по новым, характерным только для них «курсам» и имели все необходимые нормативные и программно-методические документы.

На этом можно было бы закончить повествование о моей флотской службе. Но приходят новые воспоминания, которые просятся на бумагу. Может быть, они покажутся наивными прописными истинами тем, кто проходил службу в мои времена, в мою эпоху. Однако я думаю, что для будущих офицеров флота, на чью долю выпадет восстановление разрушенного ныне флота, воссоздание всех структур корабельной жизни и организации, они могут стать откровением и некоторым руководством. Не сможет Россия быть Великой Державой без флота. В будущем ей понадобится традиционно мощный флот для защиты государственных интересов. Стало быть, и эти скромные записки могут послужить делу.

Военные корабли долго живут

Точнее было бы сказать – долго жили. В самом деле, линейные корабли служили Родине более 45 лет. Например,линкоры «Октябрьская революция», «Севастополь»; старый крейсер «Киров» проекта «26» – более 50 лет, крейсера проекта «б8-бис» типа «Свердлов» и мой «Мурманск» – более 40 лет. Долгожителями были эсминцы, сторожевые корабли и даже тральщики. Они не просто «жили», они до последнего дня оставались в боевом строю, выполняя свои задачи. А когда их резали на металлолом или разбирали по частям, некоторые боевые механизмы и системы, вооружение и техника просто вызывали удивление. Их можно было использовать еще столько же лет.

Линкор «Октябрьская революция» перед постановкой на слом на мерной миле дал свою проектную скорость! – 21,8 узла, крейсер «Мурманск» после последнего в истории корабля ремонта развил скорость на полузла больше проектной. Это о многом говорит.

Новейшие и современнейшие большие противолодочные корабли 1 ранга типа «Кронштадт»,

ракетные крейсера типа «Грозный», газотурбинные сторожевые корабли типа «Комсомолец Украины», даже эскадренные миноносцы типа «Современный» пошли под нож, не прожив и половину своей жизни.

Что произошло?

Почему все изменилось и перевернулось с ног на голову?

Почему в мое время флот жил иначе, а корабли жили дольше и служили надежнее?

Флот был необходим стране и народу.

Может, корабли лучше делали? Может, моряки были более квалифицированными? Лучше содержали корабли на уровне постоянной готовности? Однозначного ответа на эти вопросы дать нельзя. Рассматривать их надо в комплексе. И то, и другое, и третье, несомненно, влияло на состояние и содержание кораблей.

В корабельном уставе было записано, что командир подразделения, боевой части (службы) корабля не имел права сойти с корабля, если у него в заведовании была неисправная материальная часть. Велся специальный учет малейших неполадок. Возвращаясь с моря, корабль, если вдруг появляясь какая-то неисправностъ, которую личный состав сам устранить не мог, давал радиограмму в адрес соответствующей службы. Никто не сомневался, что на берегу ждет бригада ремонтников или наладчиков-специалистов. Ежедневно, вне зависимости от того, где находится корабль: в море, на якоре или у причала, – распорядком дня предусматривались осмотр и проверка оружия и технических средств. У нас она называлось проворачиванием.

Это целый раздел жизни корабля. В проверке участвовал весь экипаж от матроса до командира корабля. Каждому из них корабельным расписанием очерчен круг обязанностей. Это было святое время для корабля. Никто его не мог отменить или заменить. Экипаж самым тщательным образом проверял и обследовал свое заведование, боевые посты и командные пункты на предмет исправности, точности решения задач по боевому функционированию.

Порядок проверки был строго определен. Если это, например, артиллерийская установка, то сначала проводили замер изоляции электродвигателей, затем проворачивали механизмы вручную, потом – с помощью электричества. После этого проверяли артустановку, ее наведение по данным всех постов управления огнем, согласование механических и электрических нулей и так далее. Остаток времени уходил на приведение в порядок материальной части и устранение замечаний. Если это заведование, не требующее подачи электропитания, воздушных систем и другого обеспечения, например, стоячий и бегучий такелаж в боцманской команде, то заведующие в это время обходили его и устраняли имеющиеся неисправности или докладывали о них по команде. Железное правило ежедневной проверки боеспособности оружия и технической исправности материальной части корабля является самой крепкой гарантией его хорошего состояния. В наше время этому придавалось самое серьезное значение.

Несоблюдение или формальное отношение к нему на ряде кораблей и соединений флота приводило к печальным последствиям. В конце 1961 года нарушение регламента проворачивания привело к взрыву торпед на двух подводных кораблях, стоящих в Полярном. Взрыв был такой силы, что в Североморске вылетели стекла из окон домов. За это сняли командующего флотом адмирала Чебаненко и весь военный совет.

А взять приготовление корабля к походу, послепоходовой осмотр и приведение его в исходное состояние. На каждом корабле было два графика приготовления; нормальный и экстренный.

По первому крейсер готовился к походу два часа, приводился в исходное положение столько же. Экстренный график отводил на процесс всего 30 минут, быстрее турбины просто не прогреть. У более современных кораблей, особенно газотурбинных, приготовление к даче хода определяется только временем выборки якоря или отдачи шваровых. Это и хорошо, и плохо. Спешка в использовании дорогостоящей и сложной техники может печально закончиться, примеров этому не мало в практике флотов.

Выполнение графиков подготовки материальной части к работе требует бережного, святого отношения к ней со стороны команды.

Только один штрих, подтверждающий это. Корабль прибыл с моря, встал на якорь, дан отбой похода. Экипаж устал, хочется все бросить сойти с корабля на на берег. Но до этого еще далеко. Надо осушить турбины, постепенно снизив температурный режим всех главных и вспомогательных механизмов. Поочередно вывести из действия все энергопитающие агрегаты и воздухоподающие системы. На эту работу только по графику отводится не менее двух часов. Иногда приходится тратить гораздо больше времени. Не всем это нравилось, но психологическая подготовка экипажа была высокой, поэтому воспринималось как должное.

В этом выражалось святое отношение к боевой технике ее заведующего, будь то матрос, мичман или офицер.

Или такой элемент устава, как смотр корабля.

Я подчеркиваю – смотр, а не осмотр, который проводился командиром регулярно, если не ежедневно. Смотр назначался заранее, планировался месячным, недельным и суточным планами. О нем на корабле знали все и готовились основательно. Смотр мог быть инспекторским, под руководством старшего начальника, или (в основном) командирским, под руководством командира корабля.

Сам по себе смотр крупного корабля (крейсера, линкора) – грандиозное событие. Смотры повторялись без определенной периодичности, но не менее трех-четырех раз в год, а по усмотрению командира и чаще. Смотр мог быть и внезапным, без заранее планируемых сроков, целей и задач.

По сигналу «Корабль к смотру», моряки бежали к боевым постам, заведованиям, жилым и служебным помещениям, готовили и представляли их лицу, проводящему смотр, находились неотлучно на месте. Открывались и дополнительно освещались абсолютно все помещения корабля. Снимались чехлы, открывались крышки, люки, двери, горловины в системах и межбортных пространствах. «Выворачивали корабль наизнанку». Открывали все, что открывалось, делая доступным скрытое под замками, задрайками и запорами. Смотр шел по системе, выработанной лично командиром; или сверху вниз от клотика до киля, или с носа в корму, или наоборот, или комбинированно, все сразу. В каждом осматриваемом помещении составлялся подробный перечень замечаний. После каждого осмотра издавался приказ о поощрении отличников и наказании виновных. В приказе назначались строгие сроки устранения недостатков и повторного предъявления заведования к смотру.

Смотр поднимал дисциплину и качество содержания кораблей.

Беда современных начальников флота в том, что они не исполняют заповеди своих предшественников и равнодушны к традициям. Корабли потеряли лоск, надежность, а качество их содержания и боеготовность резко снизились. За обилием сложных задач, обилием техники, сумасшедшим бегом времени и бюрократической бестолковщиной потерялась былая значимость самого флота.

Старые корабли покинули строй, вместе с ними ушли на «заслуженный отдых» и большинство ветеранов – хранителей преемственности, наставников.

Новые корабли, новое оружие, новая техника призвали новое поколение моряков, которым подавай все сразу. Народ горячий, нетерпеливый, самоуверенный. Для них старый корабельный устав, его статьи и разделы – архаизм. Подумаешь, смотр, планово-предупредительный ремонт или проворачивание механизмов, – их придумали от безделья, чтобы на флоте дурака не валяли.

А тут и распад СССР… Каждый «аул» стал объявлять себя суверенным.

Президентов стало больше, чем рядовых.

К сожалению, «новомышленцы» появились и на флоте. Малые и большие начальники пытаются выжить друг друга. Веками создаваемый могущественный Российский флот в кратчайший срок превратился в свое жалкое подобие. Зачем порезали на металлолом новейшие корабли?

Собрали бы их в одно соединение, законсервировали и ожидали бы лучших времен. Ведь наступит время, когда в спешке, с большими трудностями и финансовыми потерями придется восстанавливать флот заново.

Американцы законсервировали сотни кораблей времен Второй мировой войны, а их линкоры «Айова», «Миссури», «Нью-Джерси», «Висконсин» тех же времен до сих пор плавают.

Наверное, в России, кроме плохих дорог и дураков, есть еще и государственные преступники.

О флотских традициях

Не вдаваясь в теорию, начну с того, что исторически сложившиеся на флоте традиции, обычаи обеспечивают преемственность прошлого, настоящего и будущего, способствуют воспитанию патриотизма и верности воинскому долгу.

Вот, например, флаг корабля. Я имею в виду военно-морской флаг, бело-голубой, с изображенными на белом фоне звездой, серпом и молотом. Его красота, лаконичность формы восхищали взор, все в нем учтено и продумано. Я пишу о том флаге, под которым служил.

В корабельном уставе описаны ритуалы его ношения в море, подъема, спуска при стоянке иа якоре, при взаимных приветствиях кораблей. Они являются торжественными и в будни, и в праздники. Это одна из традиций Русского флота.

Сколько высоких патриотических посвящений отдано флагу в летописи отечественного флота.

– Мы пред врагом не спустили славный Андреевский флаг. Флагом Российского флота покрыли тела Ушакова, Корнилова, Нахимова при последнем прощании со знаменитыми флотоводцами. Раненый матрос, истекая кровью, высоко держал флаг, сбитый с мачты сторожевого корабля «Туман» в неравном морском бою. С развернутым знаменем уходили на дно корабли в жестоком Цусимском сражении.

Плохо, когда торжественный ритуал превращается в будничную процедуру. Есть случаи, когда поднимают флаг, как тряпку, да еще мятым, несвежим. Сердце старого моряка разрывается при виде такой картины.

Я умышленно сказал старого, ставя себя в какой-то мере посередине между старшим и нынешним поколением моряков. Но в мое время на повседневные ритуальные построения, связанные с подъемом флага (а это равносильно выносу знамени), личный состав был приучен выходить, как на торжественный молебен. Матрос, старшина, офицер в неопрятном мундире, в развязной позе здесь был бы просто неуместен.

Традиции святости и чести флага идут из глубин истории русского флота. Церемония поднятия и спуска флага – символа власти и могущества Родины, на почтении и уважении, к которому зиждется служба и уважение ко всей морской иерархии, – всегда проводилась в исключительно торжественной обстановке. В наше время она получила новую окраску. На ряде кораблей ВМФ флаг корабля поднимают не сигнальщики, а отличники боевой подготовки, лучшие воины корабля.

Этой чести они удостаиваются после торжественного объявления на вечерней поверке:

– «Право подъема военно-морского флага предоставляется специалисту первого класса, старшему матросу Ивану Василь-евичу Петрову.»

Надо ли говорить о том, что испытывает моряк, поднимая флаг эсминца, крейсера или атомохода.

В свое время я наказал одного вахтенного офицера, который по неосмотрительности не распорядился отсалютовать иностранному судну (о чем мне сразу же, корректно, сообщил начальник дружественного, но все-таки иностранного порта, где мы стояли). Формулировка была жесткой: – «За снижение престижа страны за рубежом». Офицер ее обжаловать не стал – не нашел сочувствовавших среди сослуживцев. Из таких мелочей складываются характеры, обычаи, традиции.

Очень обидно, что этим «мелочам» командиры, а за ними и экипажи не придают значения; они «рубят сук, на котором сидят».

Понятия о чести и славе корабля, соединения, флота нередко связывают с морской культурой, хорошей морской практикой и верой в хранителей славных традиций, прежде всего в офицерский корпус и отца-командира. Это тоже имеет глубокие корни в истории флота российского.

Каждому офицеру, действительно живущему на корабле, а не отбывающему известные часы на борту, ясно, что обычаи, церемонии, традиции крайне необходимы для установления дисциплины и порядка, ибо они способствуют отработке четкости в службе и спаянности экипажа.

В июне 1897 года состоялся всемирный морской парад на Спитхейдском рейде в честь шестидесятилетия царствования английской королевы Виктории.

В нём участвовали 21 броненосец, 44 крейсера, 25 канонерских лодок и 70 миноносцев английского флота, а также корабли-гости из 12 стран мира. Наш флот представлял только что сошедший со стапелей Балтийского завода крейсер «Россия». Несмотря на молодость его экипажа (не прошло и полгода после оконания ходовых испытаний), он «не ударил в грязь лицом» перед хвалеными морскими державами, в том числе и «владычицей морей». Строго и четко выполнил все маневры и встал точно по диспозиции.

По оценкам адмиралов, командиров и флагманских чинов соединенного флота крейсер представлял впечатляющее зрелище и вызвал всеобщее одобрение. Ревниво, с придирчивостью профессионалов следили они за своими и чужими кораблями, оценивая их мощь, внешний вид, порядок службы, выучку экипажей, бдительность и тренированность сигнальщиков, ловкость шлюпочных старшин и маневренность шлюпок, то и дело подходивших к трапам своих и чужих кораблей.

Так описывал в своей книге «Рюрик был первым» известный кораблестроитель Мельников блестящие достижения отечественного флота.

Спустя 56 лет, в июне 1953 года, на том же Спитхейдском рейде в честь коронации Елизаветы, тем же блеском, красотой морских маневров изумил мир советский крейсер «Свердлов» под командованием капитана 1 ранга О. И. Рудакова. На морской парад прибыло более 200 кораблей из разных стран мира. Разместить на сравнительно узком рейде такую армаду можно, только поставив ее на якоря способом фертоинг, в четыре-пять рядов и колонн. Способ заключается в том, чтобы крейсер, встав на один якорь, завел на его якорную цепь одну лапу фертоинговой скобы, затем такую же операцию произвел с отдачей второго якоря. Фертоингова скоба – «лягушка» о четырех лапах, соединенных между собой мощным вертлюгом (шарнирное звено для соединения двух частей механизма, позволяющее осуществлять их относительные повороты). После этого, последовательно расклепав обе якорные цепи, надо соединить их другими лапами скобы. Таким образом, все концы цепей, идущие и на грунт, и в клюз корабля, будут соединены лапами лягушки-скобы. После этого корабль будет вращаться на вертлюге и не завяжет узлом свои якорные цепи, даже если будет поворачиваться на 360 градусов. Если так поставить все корабли, то они будут одновременно вращаться, не задевая друг друга.

Длинное описание маневра. Еще больше времени нужно на его выполнение. Если учесть, что вес фертоинговой скобы более 800 килограммов, а длина якорной цепи 300 метров и весит она 21 тонну, а также то, что растаскивать их звенья и лапы нужно вручную, специальными стальными крючьями «обгалдерами», то можно себе представить всю сложность работы, и главное – физическую силу каждого, выполняющего ее матроса. По самым строгим критериям морской практики на этот самый сложный маневр отпускается не менее двух часов. В нашем случае некоторым крейсерам потребовалось от двух до пяти часов, часть кораблей совсем ушла в ожидании лучшей погоды (был пятибалльный ветер).

Крейсер «Свердлов» вызвал всеобщее изумление, встав на якоря способом фертоинг за 12 минут. Побил все рекорды мировой практики.

Внешне это выглядело легко, красиво, изящно. На деле за этим скрывался огромный опыт, высочайшего класса профессионализм, прекрасная физическая подготовка команды и четкая

слаженность всех расчетов от командира корабля до матроса боцманской команды. Как тут не гордиться экипажу – своим кораблем и командиром.

Морякам-балтийцам – тем, что этот корабль с их родного флота, морякам-североморцам, черноморцам, тихоокеанцам – тем, что это корабль Советского Военно-Морского Флота.

Это ли не слава флота!

Надо видеть, как загораются глаза юных моряков, школьников пятых – девятых классов, впервые надевших морскую форму, когда они узнают о подобных примерах.

Чего греха таить, неважно преподносится история родного флота даже в среде профессиональных моряков. Утрачиваются при этом сами каноны службы, считавшиеся ранее незыбленными. Можно смириться с тем, что молодой, но уже не один год командующий крупным-кораблем офицер не знает, где находится фертоинговая скоба и что это такое. Но если он в течение первого года командования не завоевал у экипажа авторитет, отношением к кораблю и людям, воинскому долгу, достоинству, опираясь при этом на традиции флота, надо заду-маться, свое ли место он занимает.

Может быть, сейчас все это устарело?

Думаю, что нет. Во все времена значение командира корабля на военном флоте было первостепенным.

В народе есть поговорка: каков поп, таков и приход.

Поговорку можно отнести к кораблю и его командиру.

Во времена парусных судов ценность и авторитет командира определялись его практическим знанием парусного дела и умением управлять судном в любых погодных условиях. От этого зависела жизнь корабля и экипажа. Ушли те времена, но любовь к парусникам у настоящих моряков не иссякла, хотя сохранилась она не во всех корабельных соединениях. Хороший моряк держит шлюпки в постоянной готовности к выполнению маневров, которые не по плечу моторам. Например, подрыв плавающей мины, обеспечение постановки корабля на якоря и бочки, промер глубин.

Уважающий себя командир линкора или крейсера в былые времена, имея на борту прекрасные катера, сходил на берег на шлюпке, да еще под парусом. В этом была и лихость, и желание поддержать на уровне этот вид морского ремесла, и желание, наконец, показать себя настоящим «морским волком». (Разумеется, управлял парусом назначенный офицер. Но разве пойдет знаменитый командир с офицером, не владеющим в совершенстве этим искусством? Вот каждый и старался быть назначенным на эту операцию. Благодарность командира или молчаливое его одобрение были высшей похвалой. Замечание означало потерю настроения на долгий срок. Да еще от матросов шлюпки немой укор: – эх, товарищ лейтенант).

В таких делах командир либо мореманом считался, либо «так себе», что с его корабля взять, если он шлюпкой-то управлять не может. А проверить это командующему соединением или флотом было легко. В любой момент на фалах мачт флагмана мог появиться сигнал: «командирам кораблей прибыть к борту флагмана на шлюпках (катерах, баркасах) под парусами».

Победа в шлюпочных состязаниях на веслах и под парусами были вершиной морской славы. Болели и переживали все моряки. В призерах ходили «патриархи» флота – линкоры и, естественно, эскадры крупных надводных сил. Там было из кого выбирать команду, на линкоре служило полторы тысячи человек, на крейсерах – около тысячи. Но если вдруг побеждала какая-то другая шлюпка, да еще не самого боевого и не самого «морского» соединения, то на эскадре поднимался «шорох» и стоял до тех пор, пока шлюпочные учения не заканчивались очередной победой. Шлюпка была визитной карточкой морской практики корабля.

Однажды командир линкора «Севастополь» капитан 1 ранга Петр Уваров, проходя по кораблю, заметил у левого трапа шлюпку с другого корабля, прибывшую по каким-то служебным делам. Что-то ему не понравилось. Он приказал команде подняться на борт. Осмотрел и арестовал ее в полном составе, с офицером. Освободили их только после стрижки в парикмахерской, стирки рабочего платья, мытья шлюпки и команды. На корабль был дан семафор о несоответствии шлюпки и людей требованиям устава и морской практики. За горе-командой прибыл сам командир, он горячо благодарил Уварова, просил извинения. Этот случай был известен всему флоту. Хороший урок морских традиций и пример воспитания чести экипажа.

А имя корабля! Неужели для воспитания патриотических чувств воина, изучения истории Отечества казенный номер значит больше, чем имя на борту корабля и на ленте бескозырки? Какой моральный, психологический ущерб потерпели мы от того, что в одночасье заменили имена кораблей на номерные знаки! С какой гордостью носили матросы «Авроры», «Марата», «Гремящего» эти славные имена на лентах бескозырок!

Особый смысл вкладывается и в приветствие командира на построении личного состава: – Здравствуйте, товарищи «чапаевцы!» Лучше всякой политинформации и проработки действует. Так и хочется после этого выполнять обязанности по службе быстро, четко и красиво.

Сравните: – я служу на СКР-82, или на эсминце 317, или в в/ч №.... Скучно, безжизненно, и блекло. Девушки при знакомстве отдают предпочтение матросам именных кораблей.

А если серьезно, то кроме вреда это нововведение флоту ничего не принесло. Славных городов и имен у нас достаточно, чтобы увековечить их в названии кораблей. И работать по сплочению коллектива мы научились. Были бы имена действительно славные.

Кстати, на флотах иностранных государств номера и названия кораблям, даже стратегическим подводным лодкам, даются при их рождении и на всю жизнь. На авианосцах, например, они выбиты огромными буквами и цифрами на палубах и надстройках, чтобы можно было отличить «свой» корабль с воздуха.

А склянки…

Представьте себе вечер на рейде. После трудного похода боевые корабли мирно нежатся па солнце, отдыхают в родной базе, и вдруг все оживляется неповторимым перезвоном корабельных колоколов. Флагман начинает, ему вторят остальные. Так происходит каждые полчаса и час. Так на кораблях отмечается время. Моряки по количеству отбитых склянок определяют, сколько времени осталось до заступления или сменгы с вахты.

Старинный обычай. Он и сегодня не потерял своей актуальности и красоты.

Ведь он означает больше, чем дань уважения прошлому, – это преемственность лучших традиций флота даже в мелочах.

В наше время заездили слова Достоевского «красота спасет мир». Это действительно, золотые слова. На флоте они находят полное подтверждение. Здесь все особенное, все необыкновенное, красивое, стройное, изящное: и корабли, и оружие, и люди в самой красивой в мире форме.

Воспитательных моментов вокруг этого более чем достаточно. В самом деле, наши современные надводные корабли всегда вызывали восхищение иностранцев красотой своей архитектуры, особенно американцев, англичан, итальянцев – законодателей мод военного кораблестроения. Они традиционно были оснащены по последнему слову техники. На кораблях Российского флота служила элита нации. Этим воинам всегда соответствоваля красивая форма одежды.

Как-то известного модельера Вячеслава Зайцева спросили, как он относится к военной форме? Он ответил, что форма ужасна, вся – кроме морской. После этой оценки флот «выпятил грудь колесом». Форма действительно красивая, не одного парня увела в романтические дали. Жаль только, что и на флоте пошла тенденция у старшин и матросов срочной службы уродовать ее своей дембельской «красивостью» до неузнаваемости. Бескозырка расплющивается как блин, на голове не держится. Ленточки удлиняют до пят, благо что в похоронном бюро их много, из них дембеля производят различные украшательства. Вместо простых суконных погончиков делают из пластиковых мыльниц или специальных светонакопителей аляповатые завитушки. Суконная форменка зауживается до предела, бушлат превращяется в швейцарский пиджак из-за неформенных позументов. Идет такой «петух – Жоржик» времен нэпа по городу, и становится стыдно за флот. Настоящему матросу и старшине на плавающем корабле некогда заниматься подобным «художественным творчеством».

Флотская красота не только в одежде.

Возьмите ритуалы; подъем флага, а в торжественные дни – и флагов расцвечивания, ночную иллюминацию кораблей, встречи и проводы высоких должностных лиц, салюты наций.

А красота самих кораблей и всех видов их вооружения! Сколько надо было вложитъ конструкторского творчества, таланта, ума, чтобы достичь совершенства дизайна, гармонии, целесообразности узкого замкнутого пространства и придать ему жизненную силу.

Такие корабли, как эскадренный миноносец проекта – 56, его старший брат проекта – 956, большие противолодочные корабли, артиллерийские, ракетные и тяжелые атомные крейсера, выполнены безупречно, выглядят прекрасно со всех ракурсов.

К сожалению, дизайн кораблей в авианосном флоте не достиг равенства с иностранными морскими державами. Наши первенцы, противолодочные крейсера проекта – 1123, «Москва» и «Ленинград», и следующие за ними авианосцы проекта – 1143 типа «Киев» из-за своего высотного гигантизма (слабость главного конструктора к размещению по высоте всего и вся) выглядели не лучшим образом. Но это, пожалуй, единственное исключение в отечественном военном судостроении.

Военные корабли всегда отличались особой красотой безупречной чистотой и порядком.

Это традиция русского флота.

Вопросы чистоты и порядка закреплены в корабельном уставе и введены в ежедневный распорядок дня четырьмя малыми приборками, а по субботам еще и большой приборкой.

Каждая малая приборка предполагает мытье всех жилых и частично служебных помещений, вынос мусора и наведение порядка.

Большая приборка – целый спектакль с хорошо прописанным и проверенным годами сценарием.

Сначала выносятся, выколачиваются и складываются на верхней палубе и надстройках постельные принадлежности для проветривания. Затем начинается приборка в рундуках и шкафчиках. Затем мытье горячей водой с мылом и щелочью надстроек и бортов сверху вниз. Параллельно идет такая же процедура внутри корабля, в жилых и служебных помещениях и на боевых постах. После этого драятся торцом с песком деревянные настилы палубы.

Начищаются медные и латунные изделия смазываются трущиеся части, приводится в порядок резина. Все это по командам с вахты.

Например:

– «До конца большой приборки осталось 30 минут, медь, железо драить, резину мелить, палубы прошвабрить и прибрать».

По сигналу: – «Окончить большую приборку, Объекты к смотру!», все офицеры, мичмана, старшины-руководители выстраиваются на своих объектах приборки. По кораблю проходит солидная комиссия во главе со старшим помощником. При этом старпом вооружен фонарем и серьезным латунным крючком, способным достать из любого закутка неубранную старую ветошь. А корабельный врач готов засвидетельствовать, что на ней десятки миллионов микробов. Медик придирчиво проверяет состояние посуды, наличие у матросов туалетных принадлежностей. Особенно внимательено ищет следы тараканов и крыс в помещениях. Ни одна мелочь не ускользнет от глаз опытного старпома.

Если все благополучно, то следуют стирка белья, баня, увольнение и отдых.

Так по уставу организуется субботний день на любом корабле ВМФ.

С курсантских лет мне пришлось испытать это на себе.

Так было. Так должно быть. Так будет всегда там, где уважают и выполняют корабельный устав.

Ни на йоту не покривлю душой, утверждая: – так надо.

Люди живут на кораблях в тесноте. Некоторые помещения вмещают до нескольких сотен человек. В кубриках и каютах на кораблях старой постройки происходит и прием пищи, и просмотр кинофильмов. Соблюдение личной гигиены, чистоты и порядка, санитарных норм не прихоть командования, а жизненная необходимость, залог здоровья и боеготовности экипажа. Чистый корабль, образцовый порядок, полная обеспеченность личного состава всеми видами довольствия даются тяжелым трудом. Как всякий полезный труд, он приносит моральное удовлетворение.

На чистом корабле не будет «дедовщины».

Природа этой болезни всегда была чужда флоту. Большинство кораблей ею и сейчас не «заражены». А там, где она существует и даже процветает, надо применить самое простое лечение – жить по уставу.

Взаимоотношения на флоте, особенно между главными лицами, имеют большое значение для всех, кто служил и служит. Конечно, они меняются в зависимости от исторического времени. При Петре I они были одними, во времена Станюковича – другими, на советском флоте – третьими.

Может быть, иначе, не позорным поражением окончилось Цусимское сражение, если бы командующий эскадры вице-адмирал Рожественский, установивший деспотический режим и категорически нетерпимый к иным мнениям, внял совету близких ему людей.

Мне довелось быть участником большого совещания на Балтийском флоте, где командующий во всеуслышание поносил своею начальника штаба, заслуженного, уважаемого адмирала, за какие-то прегрешения. Мы не могли расценить это иначе, как хамство зарвавшегося и недалекого флотоводца. Он был снят с должности, а начальник штаба, потом прекрасно командовал флотом.

Я знал командира крупного боевого корабля, который, прослужив со своим старшим помощником больше года на одной палубе, даже не знал, как его зовут. Для него он был только «старпом». При этом при подчиненных он мог скаламбурить: старпом, впрочем, я забыл, что у меня нет старпома. Впоследствии тот командир закончил свой флотский путь без славы, а «старпом» стал одним из лучших командиров.

Конечно, все зависит от человека, его воспитанности, характера, ответственности, долга и прежде всего —чести. В любые времена есть персоны, которые, получив власть, употребляли ее неподобающим образом. Но многое зависит и от подчиненного. Иной в силу такта, уважения к должности старшего и воинского чинопочитания промолчит, зажав эмоции, а другой так ответит, что двум медведям в одной берлоге станет тесно. То этого страдает дело, и главное – «у холопов чубы трещат».

Был у нас в эскадре Северного флота очень известный адмирал, командир дивизии крейсеров, который ежегодно от своих штабных офицеров требовал разработки новых тактических приемов. И так этим «достал» специалистов, что один из них, известный остряк, предложил однажды новейший тактический прием; войти в Кольский залив и главную базу флота… задним ходом. Сначала никто ничего не понял, затем остолбенели. А когда разъяренный крутой адмирал вылетел с флагманского командного пункта в свою каюту – расхохотались. Помягче стал адмирал, и штаб его начал работать более эффективно и уравновешенно.

О взаимоотношениях командира со старпомом мне трудно судить: я был старпомом всего два года у прекрасною командира. У нас сложились добрые отношения. Больше того, мы дружили семьями, знали друг друга не понаслышке. За десять лет командования кораблями у меня было пять старпомов, все они оказались настоящими старшими помощниками. Своей самоотверженной службой и дружбой помогли мне достичь тех высот, о которых мечтает каждый флотский офицер.

Попытаюсь раскрыть тонкости взаимоотношений главных лиц военного корабля, опираясь на рассказы бывалых моряков. Например, на линкорах в штатном расписании была должность адъютанта. Каждое утро адъютант приходил с докладом к командиру, раскрывал свои папки, доставал «бумаги» и производил доклад командиру.

Примерный диалог:

– От нас?

– Так точно… Уваров.

– К нам?

– Старший помощник исполнить…

Очень лаконичный доклад, еще более сжатое решение. У командира даже в мыслях не могло быть, что исходящий с корабля документ был недобросовестно подготовлен, а входящий не исполнен.

Из той же серии.

Линкор готовится к бою и походу. Командир поднимается на ходовой мостик после доклада _ корабль к бою-походу изготовлен. После командирской проверки готовности машин к даче хода следует: – «Назначенный ход ..узлов, приказания машинного телеграфа исполнять». С этого момента и до конца похода командир принимал на себя юридическую ответственность за ходовую часть. Линкоры редко выходили в море на длительный срок, в основном на два-три дня, максимум неделю. Все это время командир с мостика не сходит, спит – часок-другой – в специальной походной каюте. Конец похода после постанов-ки к причалу на якорь обозначался командой; – «машины, не нужны, готовность к походу – часов». Командир мог сойти с корабля, время его ответственности (если примитивно понимать) кончилось. Далее снова старпом,

Бедный, многострадальный старпом начинал вкалывать с утра до вечера и снова до утра: «ни сна, ни отдыха измученной душе…»

Здесь есть свой смысл. Линкор выходит в море для подготовки к войне, к бою, к применению оружия. В море может быть всякое, в том числе и происшествия (например, столкновения, посадка на камни), исключающие его из состава боевых единиц. К чему приводят столкновения, мы помним по «Титанику» позднее – «Нахимову». Будь старпом хоть семи пядей во лбу, но по опыту мореплавания, боевого использования оружия и техники он на порядок (как правило) ниже командира, потому безропотно принимает такое разделение труда.

Я был свидетелем беседы контр-адмирала Николая Кошкарева со своим однокашником, председателем государственной приемной комиссии моего корабля в городе Николаеве. Адмирал в свое время командовал поочередно всеми линкорами Советского флота на Балтике и Черном море. Его рассказ звучал примерно так.

Как-то пришли с моря, и я сошел на берег. Возвращаюсь с берега, и что-то мне не нравится. Служба вялая, огня в глазах нет, порядка вроде бы мало, расхлябанностью пахнет, конец (швартов) размочаленный на глаза попался, рында не блестит… в общем, кабак какой-то. Вызываю старпома и начинаю его «драть». Минут сорок воспитываю, смотрю – желваками играет, отпускаю его и ухожу с корабля. Прихожу через две недели:

вот уже другое дело, но все равно еще не то… Вызываю старпома вместе с замом, снова воспитываю и опять ухожу. Через неделю прихожу: вот теперь то что надо, совсем другой коленкор… Старпому разрешаю сойти на берег, на целые сутки, оставить за себя старшего артиллериста.

В этом рассказе ничего не преувеличено, суть и достоверносгь сохранены полностью. Командир не деспот, он все это испытал на себе. Такова участь старпома крупного корабля. История флота не знает ни одной жалобы на жестокость командира, поступившей от самого близкого к нему сослуживца. Даже в корабельном уставе ВМФ была сохранена статья о несовместимости частного пребывания на берегу с должностью старшего помощника. Она была отменена только в начале шестидесятых годов. Каждый старпом, добровольно надевая на себя хомут этой должности, знал, что он не будет командиром, не исполнится его голубая мечта, если он окажется слабым или в плену бытовых береговых проблем и не одолеет эту главную промежуточную инстанцию перед тем, как в его руках окажется машинный телеграф.

Флот неиссякаем на разного рода юмористические истории.

Некоторые из них стали достоянием всего флота. Приведу несколько наиболее нашумевших и передающихся как легенды. Скорее всего, при пересказывании байки для красного словца сдабривались крепкими солеными морскими фразами, наполнялись новой фактурой и местным колоритом.

В начале пятидесятых годов на одном из крейсеров Тихоокеанского флота готовились к встрече маршала Чойбалсана, Крейсер стоял у причала в бухте Золотой Рог. Как-то ночью вахтенный офицер, сдавая смену своему коллеге, между делом сообщил:

– « Да, чуть не забыл, утром на крейсер приедет Чойбаясан, так что доложи кому следует пусть подготовятся.»

Вахтенный офицер отвечает за безопасность стоянки, общий порядок на верхней палубе. Во время несения вахты он не имеет права заходить во внутренние помещения, и вся его четырехчасовая вахта проходит на верхней палубе, на свежем воздухе. (Чего только за четыре часа не передумаешь.) Так получилось, что о той фразе офицер вспомнил только к исходу ночи. А Чойбалсан ведь был премьерминистром Монгольской Народной Республики. Подумав, доложил дежурному по кораблю по принципу «гони зайца дальше». Тот спросонья его обругал. Шутка ли, маршал, да еще иностранный, глава правительства. Гони зайца дальше. Доложил старпому.

Старпом, конечно, посетовал, что на его голову шишки сыпятся (командир был на берегу). Но что делать, надо готовиться к встрече. И завертелось дело. Подъем личного состава на час раньше положенного, большая приборка, смотр формы одежды, проверка готовности почетного караула, разучивание монгольского гимна с оркестром, вызов с берега уволенных офицеров. Поскольку время прихода маршала не было установлено, досрочно вышли с докладом, по слухам – самому командующему флотом.

Можно только догадываться о диалоге во время этого доклада.

– К нам приезжает маршал Чойбалсан. Крейсер к приему готов, мною отданы все распоряжения. Контроль обеспечивается.

– Какой Чойбалсан!?

– Маршал, премьер-министр.

– Так он умер два года назад.

– Так точно.

…Немая сцена.

Начали искать виновника первичного доклада. Искали долго,.Это было в воскресенье.

Виновником оказался один из командиров артиллерийских батарей, симпатичный, сухощавый лейтенант. (Про таких шутники говорят: можно вынуть из кителя, не расстегивая его.) Продолжение:

– Когда Чойбалсан придет?

– Утром.

– Какой Чойбалсан?

– Помощник флагманского минера, капитан 3 ранга.. (Офицер – казах по национальности.) По другой версии это была баржа, на которой доставлялись мясные продукты из Монголии и которую прозвали на эскадре «Чойбалсаном». Дальше опять догадки…

У старпома, видимо, как говорят на флоте, «отвалилась челюсть до бляхи», а бедолага лейтенант пошел на гауптвахту. Он хотел как лучше. Не думал парень, что так получится. В это время крейсер готовился к минной постановке – одному из самых сложных боевых упражнений. Поэтому он решил предупредить офицера, отвечающего за минное дело и запальную команду, что приедет начальство. Но коллега его не понял…

Не менее анекдотический случай произошел на крейсере «Михаил Кутузов» Черноморского флота. В день Военно-Морского Флота с большим концертом выступал там ансамбль «Березка». День ВМФ проводится в последнее воскресенье июля. На юге в это время прекрасная погода. Подготовка к празднику ведется не меньше месяца. Весь город дышит им, а в день торжеств устремляется к бухте, где в праздничном строю участвует вся мощь флота. По сценарию из воды на берег выходят тридцать три богатыря в полном снаряжении боевых пловцов. Противолодочные, десантные и спасательные корабли демонстрируют зрителям свое мастерство в боевой стрельбе, в высадке десантных сил и средств, в показе мощной аварийной спасательной техники. После выступления парадных сил флота начинаются шлюпочные учения, гонки и массовый заплыв моряков. Стройными колоннами они проплывают мимо зрителей, являя собой внушительное зрелище. После морской части празднество переносится на стадион, где проходят праздничные концерты местных и приглашенных концертных бригад. Прекрасный, на всю жизнь запоминающийся спектакль. Главным номером спектакля для флагмана флота «Михаила Кутузова» был праздничный концерт ансамбля "Березка». Экипаж и ансамбль с нетерпением ждали встречи друг с другом. Моряки горели желанием посмотреть на чудо, покорившее талантом весь мир. Для артисток это была романтическая возможность выступить в таком необыкновенном концер-

тном зале и покрасоваться перед молодыми красавцами-моряками.

И вот ансамбль на борту.

Крейсер выдраен до блеска, весь экипаж в белой форме. Каждый номер артистов принимается на бис. Все довольны и радостны. Хозяева после концерта приглашают артисток в сверкающую чистотой кают -компанию к праздничному обильному столу. Чинно, как на международном приеме, рассаживаются за столом. Блестящие офицеры и красивые молодые танцовщицы. Командир произносит благодарственную торжественную речь.

В это время на верхней палубе, у забытого впопыхах после концерта микрофона, собралась небольшая группа матросов. Один из которых, пощелкав по нему и убедившись, что никакой реакции в динамиках нет, со словами: – «Продолжим», начал свой импровизированный концерт.

На всех кораблях, особенно таких многонаселенных, как крейсер, всегда находятся шутники с неиссякаемым юмором, «деды-щукари». Вокруг них в курилке или кубриках всегда собирается масса народа, готовая поддержать лидера в его остроумии, уверенная в том, что он обязательно что-нибудь отчебучит. Вот такой «щукарь» и оказался у микрофона, даже шестым чувством не подозревая, что он транслирует свои способности по офицерским помещениям. Дело в том, что корабельная трансляционная установка в те времена имела четыре фиксированные группы динамиков: верхняя палуба, боевая, матросская, офицерская.

Одна из них – офицерская – оказалась включенной. Весь этот горе-концерт оказался транслированным в кают-компанию. Что только не вытворял шутник перед микрофоном под общий хохот матросской публики. Шутки-прибаутки, частушки, скоморошьи припевки – и все это в рифму, складно, интересно и зажигательно. Он ловко и удачно связывал свои «вирши» с только что законченным концертом, правда, с нелитературными оборотами. Он исполнял свою, ему одному известную программу:

– первым номерам нашей программы…

– вторым…

– третьим… При этом каждый номер заканчивался соленым «морским» словосочетанием, каждое из которых могло бы стать украшением блатной поэзии или кабацкого творчества. Трансляция в кают-компании принудительная, выключить нельзя. Сначала никто ничего не понял, затем, когда до всех дошло, что это не передача иностранной радиостанции, поднялась волна восторга. Особенно радостно и эмоционально реагировали представительницы прелестного пола, – похоже, никто из них ничего подобного в жизни не слыхал.

Но командиру, старпому и замполиту было не до восторга. Последний кинулся выключать трансляцию, а старпом помчался в «концертный зал». Прибежал, когда «артист» дошел до шестого номера. Замполит был менее проворным и сумел выключить установку только после седьмого «номера», который выдал старпом всем собравшимся и прежде всего –«артисту». Он сгоряча забыл, что линия трансляции включена.

В кинокартине «Председатель» есть эпизод, когда артисту М. Ульянову, игравшему главную роль, надо было дать словесный залп, которым он поднимал батальоны в атаку. Не менее остроумный и мощный залп составлял содержание «седьмого номера» старпрома. Он вызвал бурю аплодисментов, появившись в кают-компании с докладом о наведении порядка.

Я слышал, – последовал достойный ответ командира.

В сложившейся обстановке это было, наверное, единственным выходом из щекотливого положения. Так закончился этот необыкновенный концерт, ставший известным на всех флотах.

Приведу еще один анекдотичный случай. Было это на Тихоокеанском флоте в начале семидесятых годов. Командовал флотом адмирал В. А. Маслов. Год был не больно сытный. В одночасье в России стало туговато с мясом. Командующий флотом, заседая на сессии Верховного Совета, пожаловался какому-то забайкальскому директору совхоза-миллионера на свое бедное существование. Тот запомнил разговор и между заседаниями сказал командующему, что не даст флоту погибнуть, выручит его мясом в обмен на ненужное фло-

ту имущество. Закрепили «договор» крепким рукопожатием и обязались дружить «семьями».

Прошло немало времени с момента «договора», прежде чем командующий вспомнил о нем, утверждая план использования транспортной авиации флота. Он дал разрешение авиационному начальнику на попутный рейс самолета – реализовать бартер. Случилось так, что к моменту приземления тяжелого десантного АН-12 на аэродроме мяса в совхозе не оказалось. Озабоченный выполнением обещания директор приказал выделить в пользу флота живого здоровенного быка. Летчики были очень удивлены, увидев это рогатое чудовище, но груз приняли, заковав его в десантном отсеке крепежными цепями за копыта, голову, хвост. Бык был на странность спокойным.

Взлетели, набрав назначенный высотный эшелон в восемь тысяч метров, и спокойствие полета закончилось. На этой высоте наблюдается недостаток кислорода. Летный экипаж находится в гермокабине и потому недостатка в нем не испытывает. Когда летят с десантниками, каждому из них выдается специальный кислородный прибор. На быка такой прибор не надели, и он стал проявлять беспокойство. А когда пролетали над озером Байкал, бык совсем ошалел (этот район славится сильными воздушными потоками, в которых самолет летит, периодически проваливаясь в воздушные ямы). Без особого усилия он разорвал цепи и начал метаться по огромному пустому отсеку, круша все, что видит, мощными рогами, в том числе и ненавистную обшивку. Самолет, словно пьяный, начал выписывать виражи. Всерьез испугавшись за свою жизнь, летчики приняли единственно верное решение: открыли аппарель (огромные ворота, через которые десантная боевая техника выбрасывается на парашютах) и вытряхнули за борт обезумевшего быка. И полетела эта «бомба» вниз, издавая громкий рев.

В это время внизу на озере два малых сейнера из рыболовецкого колхоза мирно рыбачили парным тралом. И вдруг на их голову падает с неба ревущая туша, которая угодила в один из сейнеров. Он мгновенно затонул. Команда из четырех человек в последний момент успела выброситься за борт. Бедняги увидели в этом ревущем чудовище Божью кару. Благо, они остались живы. Если бы не показания экипажа другого рыболовецкого суденышка и подтверждение военных летчиков – сидеть рыбакам за решеткой тюремного или сумасшедшего дома.

Путь на флот начинается здесь

Всему приходит конец. Пришел конец и моей действительной военной службе. Если бы можно было двумя словами, точнее, одним предложением, оценить ее, я бы сказал так: – « Мои подчиненные ушли со службы живыми. Я не потерял ни одного человека.» Чему тут удивляться, что за радость такая? Ведь время-то было мирное. Большинство моих соратников-командиров тоже могут так сказать. В этом и отличие нашего поколения от современного, для которого, кажется, стало повседневной обязанностью отправлять печально знаменитый «груз 200» в цинковых ящиках, причем не с войны, а в мирное время. Когда читаешь, слышишь о некоторых причудах новой военной жизни, сплошь и рядом видишь это, невольно задаешься вопросом: -« За что боролись?»

Главный итог моей службы как нельзя более актуален, тем более, что в моем подчинении находилось до пятнадцати тысяч человек всех категорий личного состава.

Итак, «оттрубив» 40 календарных лет, в октябре 1987 года я ушел в запас, Мои начальники на прощание, как обычно, сказали про «заслуженный отдых». Пожелали мне доброго здоровья, долгие годы жизни, то есть, наблюдать за флотской жизнью с берега, по телевизору.

…После напряженной службы и уплотненного (нередко без выходных) недельного распорядка, взятого раз и навсегда стремительного ритма жизни любой отдых, даже заслуженный, кажется пыткой.

Дачи, где можно убивать время, у меня не было; помучившись два месяца дома, я пошел искать работу. Нудное это дело. Работодателям надо было долго объяснять, чем ты занимался всю сознательную жизнь. Чужое место занимать совесть не позволяла, а по специальности мест не было. Да собственно, по какой специальности? Кто ее мне определял? Артиллерист, штурман, командир? Таких специальностей в гражданском обществе нет.

И опять мне повезло. Везучим я оказался в жизни.

Внезапно освободилось место директора Московского городского клуба юных моряков. В нем заместителем директора работал мой сослуживец по центральному аппарату, бывший подчиненный, капитан 1 ранга запаса Флорентин Николаевич Николаев. Он пригласил меня поднять свой отставной флаг над этим «сорокотрубным пароходом», входящим в систему народного образования. Я подошел на эту вакансию по всем критериям и был утвержден на коллегии Главного управления народного образования при Мосгорисполкоме. Так я нашел свое новое призвание.

На фронтоне нашего здания написаны замечательные слова: – путь на флот начинается здесь.

Новую должность воспринял с величайшим удовлетворением. Клуб существует более 40 лет. Здесь занимается две с половиной тысячи школьников Москвы и Подмосковья. Перед клубом не ставятся задачи профессиональной подготовки, он только ориентирует ребят по основным морским специальностям. Станут они моряками или нет – это их дело. Главное в нашей работе – непрерывное и дополнительное (к семейному школьному) воспитание и образование. И все же половина наших ребят связывают свою судьбу со службой на кораблях и судах военного и гражданского флотов.

Клуб имеет свою учебную флотилию, насчитывающую около 30 единиц учебных судов, катеров и шлюпок. Это бывшие военные тральщики, сторожевые корабли, большой охотник за подводными лодками, морской пассажирский теплоход водоизмещением 1000 тонн. Все они долго служили, но вполне исправны, поддерживаются штатными экипажами и курсантами клуба в рабочем состоянии. Перед плаванием они подвергаются серьезным проверкам на предмет требований регистра и всех видов инспекций (судоходной, санитарной, пожарной). Ежегодно ребята проходят на них плавательную практику, в том числе по сравнительно длинным маршрутам: Москва – Волгоград, Москва – Санкт-Петербург. Бывали раньше и планируются в будущем заграничные походы. Более пятисот ребят проходят шлюпочную практику на Химкинском водохранилище и Москве-реке.

Ребята занимаются и плавают на учебных судах с большим удовольствием.

Преподают в клубе в основном отставные военные моряки. Есть участники Великой Отечественной войны, воины-интернационалисты, бывшие командиры военных кораблей и соединений, адмиралы, старшие офицеры, опытные капитаны и механики, специалисты гражданских ведомств. Мужской коллектив, имеющий большой авторитет, прежде всего за счет отличной профессиональной подготовки, колоссального жизненного опыта и опыта воспитательной работы. Ребята льнут к ним, привязываются, находят у них ответы практически на все вопросы.

Не могу не назвать коллег хотя бы по фамилиям.

Это В. А. Лапенков, В. И. Зуб, В. П. Макаров, В. К. Калухин, А. Я. Тимошенко, В. К. Максимов, Н. Н. Мельник, Г. И. Михельсон, Л. Н. Рыбаков, В. Г. Россин, В. А. Никитин, Н. Н. Батуев, Ю. А. Бабошкин, В. Я. Музалевский, В. М. Какурин, В. М. Борисов, В. Г. Сиворакша, В. Б. Соловьев, Л. Л. Коренев, В. Г. Данилов, Н. И. Наумов, Э. К. Баллод, В. А. Богомолов, В. В. Розин. К сожалению, некоторые мои товарищи из этого списка уже навсегда покинули наш строй. Вечная им память…

Позднее в клуб пришли и влились в его замечательный коллектив А. А. Кузьмин, А. А. Пенкин, В. П. Сенин, Е. Е. Зубков, Е. Г. Востриков, К. А. Степанов, Ю. В. Корчагин, Н. И. Жеребятников, В. С. Трохин. Прекрасное пополнение.

Особенно хочу рассказать особо о своих бывших начальниках по службе, которые, выйдя в отставку, оказались у меня в подчинении.

Владимир Александрович Лапенков. Воспитаннейший человек, высочайшей требовательности и ответственности за порученное дело. Уже в звании капитан-лейтенанта стал командиром эскадренного миноносца проекта «30-бис». Отлично им командовал, направлен в Военно-морскую академию, которую окончил с блеском, имя его высечено золотыми буквами на доске почета. Командовал головным ракетным крейсером «Грозный», который стал так именоваться после доклада Владимира Александровича Н. С. Хрущеву во время посещения им Ленинградского судостроительного завода. Доклад был настолько точно построен, так объективно и доказательно были доложены колоссальные боевые возможности нового ракетного корабля в сравнении с аналогами ВМС США, что министерская комиссия с одобрения Хрущева немедленно перевела этот корабль из разряда ракетных эсминцев в ударный ракетный крейсер 1 ранга. А сам Владимир Александрович здесь же, при докладе, досрочно получил звание капитана 1 ранга. Далее путь вдумчивого и талантливого командира был определен; начальник штаба вновь образованной Атлантической эскадры, Академия Генерального штаба (опять с отличием и золотыми буквами на почетной доске). 12-я дивизия ракетных кораблей на Балтике, адмирал-инспектор главной инспекции Министерства обороны. На всех должностях кристально честное отношение к службе. Пример для подражания. После увольнения в запас такая же добросовестная, ответственная работа в Клубе юных моряков. Нагрудный знак «Отличник народного просвещения» – наверное, одна из самых дорогих наград Владимира Александровича.

Виталий Иванович Зуб всего на год старше меня, но на служебной лестнице он оказался гораздо выше. Круг его обязанностей был на порядок шире. По отношению к моим задачам и проблемам он мог сказать: – «Мне бы твои заботы?» А начинал он свою большую службу несколько необычно для высокого начальника – с большого охотника проекта «122-Б» в должности помощника, а потом командира. Видимо, вовремя осознав, что только на большом корабле – большое плавание, Виталий Иванович перешел к нам на крейсер «Чапаев» помощником командира. С этого момента и началась его большая, в хорошем смысле, карьера. Старпом, командир эсминца, Военно-морская академия с отличием, начальник штаба бригады эсминцев, военный советник в Объединенной Арабской Республике, Академия Генерального штаба, командир 170-й бригады, командир 7-й оперативной (Атлантической) эскадры Северного флота.

Семь лет командовал этим самым мощным объединением надводных сил флота. Стал вице-адмиралом. Закончил службу первым заместителем начальника управления боевой подготовки в Москве. Кандидат военных наук. После ухода на пенсию отверг все предлагаемые престижные и денежные должности в солидных организациях, академиях и институтах и пришел в дружную семью Клуба юных моряков рядовым методистом. За очень короткое время сплотил вокруг себя более пятидесяти мальчишек, которые души в нем не чаяли и шли за советом по всем вопросам. Родители приходили просить Виталия Ивановича побеседовать со своим оболтусом: – «никого не хочет слушать, ни школу, ни родителей. Только Виталий Иванович для него и Бог; и царь, и воинский начальник.» Даже после того, как с ним случилось несчастье, пришлось ампутировать ногу, ребята продолжали ходить к Виталию Ивановичу домой, в клуб, когда он там бывал, и в госпиталь, как к близкому родному человеку.

Вот с такими людьми посчастливилось мне работать на финишной прямой.

Владимир Павлович Макаров, родоначальник морской военной династии, отец двух сыновей, капитанов 1 ранга. Службу начал на бронекатерах Балтики, облазил на них все шхеры, коих там великое множество, прекрасно изучил театр военных действий. Вернулся на большой флот, дослужился до старшего артиллериста линкора (де-факто – после командира второй человек на линкоре). Был флагманским артиллеристом соединения. Блестящий специалист. Добровольно, с понижением пошел старпомом на крейсер «Киров» проекта «26». В совершенстве изучил его, освоил все науки кораблевождения. Стал командиром «Кирова», причем лучшим командиром Балтики. Эту оценку дал ему сам командир дивизии, знаменитый своей строгостью оценки людей, контр-адмирал В. П. Беляков. Владимир Павлович поздно взошел на мостик (как всякий настоящий артиллерист), учить его уже было поздно (а кто плавать будет?), поэтому он получил прекрасную по его возможностям береговую должность помощника командующего Балтийским флотом, а затем, как любимец Главкома, он был назначен начальником отдела устройства службы ВМФ. Обе последние должности у него оказались «собачьими», самыми беспокойными, сверхответственными и в общем-то «грязными». Вся флотская уголовщина, все преступления, происшествия шли через них. Разбирательства, оценки и наказания виновных. После разбирательства следовали распоряжения, директивы, приказы, в которых надо было наметить пути устранения последствий и искоренения причин.

Начальника отдела устройства службы ВМФ на флоте боялись все командиры, во всех ее проявлениях. Но когда на флотах узнавали, что с проверкой едет Владимир Павлович, там облегченно вздыхали. Знали, что поблажек не будет, но были уверены, что снимут только тех начальников или должностных лиц, которые непосредственно виновны и не подают надежд на исправление. Флот знал, что расследования будут произведены на высочайшем профессиональном уровне, беспристрастно и объективно.

Опыт Макарова основывался на знании жизни; ведь за каждым проступком стоял живой человек. После ухода в запас у Владимира Павловича не было ни минуты сомнения в том, что он тоже окажется среди нас. Так и произошло. Его любят и коллеги, и дети.

К слову сказать, не являясь профессиональными педагогами, выходцами из системы народного образования, наши «деды» на ежегодных конкурсах «лучший педагог-внешкольник», проводимых Министерством образования Российской Федерации, традиционно становятся лауреатами. Из года в год клуб выставляет на конкурс по одному претенденту, и тот обязательно побеждает.

Список лауреатов открыл капитан 1 ранга в отставке Юрий Александрович Бабоюкин, приятно поразив членов экспертной комиссии авторской программой, умением реализовать ее, своей эрудицией и педагогическим мастерством. За время работы в клубе Юрий Александрович выпустил несколько десятков ребят, которые избрали морские профессии. Став самостоятельными, даже женатыми людьми, они ежегодно собираются в клубе и докладывают своему любимому педагогу-наставнику о своей жизни.

Следующие в списке с такими же превосходными результатами: контр-адмирал Владимир Павлович Макаров, капитаны 1 ранга Виктор Михайлович Какурин, Валентин Александрович Никитин, Владимир Яковлевлевич Музалевский. Значит, недаром воинская служба в составе офицерского корпуса засчитывается в стаж педагогической работы.

Особо хочу отметить Анатолия Алексеевича Кузьмина. На флоте он последовательно прошел все командные должности. Был командиром подводной лодки, командиром бригады, дивизии, эскадры, заместителем командующего флотом, старшим флагманом бригады, дивизии, эскадры, старшим морским начальником и командиром Военно-морской базы Камрань в Республике Вьетнам. Закончил службу заместителем Главнокомандующего ВМФ по боевой подготовке. Учитель и педагог от Бога. В его группах не бывает скучно. Его методы работы с юнгами являются образцом и эталоном для всех педагогов. Работа с детьми – это огромная ответственность, она не терпит равнодушия. Недобросовестный или корыстный человек в клубе не удержится. В нашем коллективе соединились родные по духу люди, бывшие сослуживцы, прошедшие на море огонь, воду и медные трубы, заслуженные воины-пенсионеры, отдавшие флоту, Отечеству лучшие годы своей жизни, здоровье, сохранившие честь и достоинство, чистую совесть, молодецкий задор, энергию, хватку, мастерство. Регалий у каждого столько, что хватило бы на «многие лета». Но у нас не принято бряцать наградами. Скромность украшает благородные седины, «службу несли не корысти ради, а для пользы и славы Отечества». Так учит нас основатель флота Российского – Петр Великий; ведь клуб носит его имя.

Дети отвечают нам любовью. Ловят каждое слово, перенимают жесты, манеру поведения. В клубе все дышит морем. Возможно, наши воспитанникии увлекутся и заболеют флотом, пройдут еще более славный путь, чем их наставники. Мы ненавязчиво помогаем им в поисках жизненного пути, в выборе профессии.

Колоссальную роль в этом деле играют «Уроки мужества», проводимые ветеранами, нашими учителями и наставниками, давшими нам в свое время путевку в жизнь. Список их невелик, но каждый – личность историческая, звезда Советского флота. Это прежде всего все шесть ныне здравствующих адмиралов флота, носителей высшего звания ВМФ.

Николай Дмитриевич Сергеев, кавалер ордена Жукова, участник Великой Отечественной войны с первого до последнего ее дня. Живая легенда Военно-Морского Флота.

Георгий Михайлович Егоров, Герой Советского Союза. Во время Великой Отечественной войны, когда мы еще ходили под стол пешком, уже командовал подводной лодкой. После войны командовал оперативно-тактическими объединениями подводных лодок, возглавлял главные направления науки и промышленности в период атомного перевооружения ВМФ СССР. Командовал Северным флотом, был начальником Главного штаба ВМФ.

Владимир Николаевич Чернавин, Герой Советского Союза. Знаменитый подводник, в числе первых начал осваивать подледное плавание на Северный полюс с условным применением в тех недоступных районах межконтинентального оружия. После ухода Г. М. Егорова командовал Северным флотом, возглавлял Главный штаб ВМФ, а с уходом в отставку Сергея Георгиевича Горшкова стал Главнокомандующим ВМФ.

Алексей Иванович Сорокин, участник Великой Отечественной войны, воевал в составе морской пехоты. Флотскую жизнь знает «от и до». Прошел все должности политработников на надводных и подводных соединениях, был членом Военного совета Северного флота и ВМФ. Закончил службу первым заместителем начальника Главного политического управления Министерства обороны СССР.

Иван Матвеевич Капитанец командовал самыми крупными объединениями всех флотов. На Тихоокеанском флоте – Камчатской военной флотилией, на Черноморском флоте – Средиземноморской эскадрой. Командовал Балтийским и Северным флотами. Был первым заместителем Главнокомандующего ВМФ.

Константин Валентинович Макаров, благодаря своим исключительным способностям был назначен начальником оперативного управления ВМФ. После ухода И. М. Капитанца командовал Балтийским флотом.

На «Уроках мужества» в Клубе неоднократно выступали выдающиеся военачальники.

Генерал-полковник авиации Георгий Андреевич Кузнецов, Герой Советского Союза, прославленный во время Великой Отечественной войны летчик-штурмовик.

Адмирал Николай Иванович Ховрин, один из создателей знаменитой Индийской эскадры и ее командующий. Основоположник разработки документов, регламентирующих ход государственных визитов кораблей и соединений ВМФ. Командовал Черноморским флотом.

Адмирал Владимир Васильевич Сидоров, командовал Балтийскими и Тихоокеанскими флотами.

Каждое их посещение – это праздник и для нас и для наших воспитанников. После их уроков нам легче работать с ребятами, учить их уму-разуму. Есть кому сказать: – «В добрый путь, счастливого плавания, семь футов под килем!»

Приложения

Послужной список Автора

1948—1952 – курсант Каспийского высшего военно-морского училища;

1952—1955 —помощник командира батареи, командир группы управления огнем, командир батареи дивизиона универсального калибра, легкий крейсер «Чапаев», Северный флот, старший лейтенант;

1955—1956— слушатель высших специальных офицерских классов Военно-Морского Флота (артиллерийский факультет), Ленинград;

1956—1959 —командир дивизиона универсального калибра, крейсер «Мурманск», Северный флот, капи-тан-лейтенант;

1959—1961 —помощник командира, крейсер «Мурманск», Северный флот;

1961—19б4 —старший помощник командира плавбазы ракетного оружия. Северный флот, капитан 3 ранга;

1964—19б5 –слушатель Высших специальных офицерских классов Воснно-Морского Флота (командный факулкгет командиров кораблей), Ленинград;

1965–1968 —командир эскадренных миноносцев Опасный» и «Окрыленный», Северный флот, капитан 2 ранга;

1968—1970 – старший помощник командира, крейсер «Мурманск», Северный флот;

1970—1974 —командир крейсера «Мурманск», Северный флот, капитан 1 ранга;

1974—1975 —слушатель высших академических классов офицерского состава при Военно-морской академии (оперативно-командный факультет), Ленинград;

1975—1980 —командир 170-й бригады противолодочных кораблей. Северный флот, контр-адмирал;

1980—1987—начальник подготовки надводных сил Военно-Морского Флота, Москва;

1987 – 2007 – директор Московского городского клуба юных моряков имени Петра Ве-

ликого, Московский комитет образования.

Награжден

Орденом – Красного Знамени

Орденом – Красной Звезды

Орденом – За службу Родине в Вооруженных силах СССР II и III степени

Орденом – Петра Великого

Медалью «За заслуги перед Отечеством II степени »

Медалью «За боевые заслуги»

Юбилейными медалями

Боевые характеристики кораблей и самолетов

Крейсер «Чапаев», проект «68-К»

Водоизмещение полное 14,1 тысячи тонн, длина 199 метров, ширина 18,7 метра, осадка – 6,9 метра. Мощность паросиловой турбинной установки – 2 х 62300 лошадиных сил. Максимальная скорость хода – 33,4 узла, экономическая – 17 узлов, дальность плавания экономическим ходом 63б0 миль.

Вооружение: 4 х 152 миллиметра «МК-5-бис» (морские корабельные трехствольные башни), 4Х100 миллиметров «СМ-5» (стабилизированные морские двуствольные башни), 14Х37 миллиметров В-11 (спаренные двуствольные автоматы).

Бронирование: борт – 100 миллиметров, главная палуба – 50 миллиметров, башни – 175 миллиметров, боевая рубка – 130 миллиметров.

Экипаж – тысяча сто восемьдесят четыре человека, из них шестьдесят восемь офицеров, восемьдесят два мичмана,

«Чапаев» пришел на смену легким крейсерам проекта «26», это («Киров», «Молотов», «Ворошилов», «Калинин», «Каганович»), построенным в тридцатых годах судостроительными заводами Ленинграда, Николаева и Комсомольска-на-Амуре.

Проект «68-К» в значительной степени устранял их тактические и технические недостатки (слабое зенитное вооружение, легкое бронирование), хотя и уступал им по весу бортового залпа и дальности стрельбы артиллерии главного калибра.

Эскадренный миноносец, проект «30-бис»

Был создан на базе довоенных эсминцев проекта «7» типа «Гневный» и «Сторожевой». В нем были учтены все предыдущие достоинства и недостатки. В частности, были увеличены основные размеры (длина, ширина, высота борта), возросла прочность корпуса.

Эсминец «30-бис» имел водоизмещение 3,1 тысячи тонн, длину 120 метров, ширину 12 метров, среднюю осадку 3,8 метра.

Максимальная скорость – З6,6 узла. В состав вооружения входили две спаренные артиллерийские установки «Б-2 ЛМ» калибра 130 миллиметров, одна башенная артиллерийская установка «92-К» калибра 85 миллиметров и семь одноствольных автоматических артиллерийских установок «70-К» калибра 37 миллиметров.

Торпедное вооружение состояло из двух палубных пятитрубных торпедных аппаратов калибра 53 сантиметра с боекомплектом – десять торпед. Кроме того, были установлены противолодочные бомбометы БМБ-1 и БМБ-2 и кормовые бомбосбрасыватели с боекомплектом более 70 бомб. Для постановки минных заграждений эсминец мог брать на борт более 50 мин.

Радиотехническое вооружение позволяло наблюдать за морской, воздушной и подводной обстановкой. Гидроакустическая станция ТАМИР-5Н долгое время оставалась наиболее простой и надежной системой для наблюдения за подводными лодками.

Экипаж 286 человек, включая офицеров.

Создание эскадренного миноносца проекта «30-бис» стало крупной вехой советскою кораблестроения. Во-первых, никогда еще не было такой большой серии строительства – в состав ВМФ было введено 68 единиц. Во-вторых, никогда в истории флота не было достигнуто таких темпов строительства. Серия была начата в 1948 году и закончена в 1953 году. Небывалые темпы. Строительство эсминцев осуществлялось на четырех судостроительных заводах: в Ленинграде, в Молотовске (ньше Северодвиыск), в Комсомольске-на-Амуре и в Николаеве. Построенные корабли пополняли Балтийский, Северный, Тихоокеанский и Черноморский флоты.

По современным понятиям, проект «30-бис» – вчерашний день. Но именно на этих эсминцах советский ВМФ начал выходить в Мировой океан. Нельзя забывать, что без них не было бы более совершенных эсминцев проектов «56» и «956».

Все, кто прошел службу на эсминцах «З0-бис», с любовью вспоминают эти корабли за простоту, надежность и универсальность.

Крейсер «Мурманск», проект «68-бис»

Был введен в состав ВМФ в 1955 году. По сравнению с «Чапаевым» – еще один шаг вперед. Был признан иностранными военно-морскими экспертами лучшим среди данного класса боевых кораблей. Его водоизмещение – более 16,5 тысяч тонн, длина – 210 метров, ширина – 21 метр, средняя осадка —6,9 метра. Запасы топлива, воды и провизии обеспечивали дальность плавания до 6 тысяч миль, по времени около 30 суток.

Впервые в этом проекте кораблестроителям удалось реализовать идею полностью сварного корпуса. Для защиты жизненно важных отсеков корабля от артиллерии противника было применено традиционное общее и местное бронирование в виде «цитадели» с толщиной бортовой брони —100 миллиметров и палубной – 50 миллиметров. Броня боевой рубки, башен главного калибра и командно-дальномерных постов была переменной от 130 миллиметров до 175 миллиметров. Кстати, переход на полностью сварной корпус крейсера потребовал от металлургов создания в короткие сроки новой низколегированной стали. Исключительно сложную проблему электросварки корабельной брони пришлось решать, пользуясь опытом массового производства танков во время Великой Отечественной войны.

В качестве главного калибра были применены четыре трехорудийные 152-мм артустановки «МК-5-бис». Универсальный калибр был представлен шестью спаренными стабилизированными 100-мм установками «СМ-1 С», а зенитный – 16-ю спаренными 37-мм автоматами «В-11».

Корабельная энергетическая установка в целом не отличалась от крейсеров типа «Чапаев». Ее максимальная мощность на полном ходу составляла 118 тысяч лошадиных сил.

Тяжелый авианосный крейсер «Киев»

Водоизмещение – 43220 тонн, длина – 273 метра, ширина -31 метр (полетной палубы – 51,3 метра), осадка – 11,5 метра, мощность турбинной установки 4 х 45500 лошадиных сил, скорость хода – 30 узлов, экономическая скорость 18,2 узла, дальность плавания экономическим ходом – 71б0 миль.

Вооружение: 4 х 2 пусковых установки противокорабельных ракет «Базальт» (16 ракет с дальностью стрельбы – 500 километров), 2 х 2 пусковых установки зенитных ракет «Шторм», (396 ракет с дальностью стрельбы – 32 километров), 2 х 2 76,2 миллиметров артиллерийские установки АК-726,

30-ти мм артиллерийские установки АК-630. Одна спаренная пусковая установка противолодочных ракет РПК-1 (16 ракетоторпед), 2 х 12 рсактивно-бомбометых установок РБУ-6000 (129 противолодочных бомб РГБ-60), 16 самолетов ЯК-38 и 18 вертолетов КА-27. Экипаж – тысяча триста человек, в том числе триста офицеров.

Большой противолодочный корабль, проект «1134-а»

Их называли иногда «Океанскими охотниками за подводными лодками». Головной корабль «Кронштадт» этой серии сошел со стапелей в 1970 году в Ленинграде. С 1970 по 1978 год Военно-Морской Флот получил десять таких кораблей, предназначенных для обеспечения боевой устойчивости советских атомных подводных ракетоносцев.

Главной особенностью «океанских охотников» – стало оружие нового поколения – противолодочный ракетный комплекс. На Северном флоте несли службу семь из десяти кораблей этого проекта: «Адмирал Исаков», «Адмирал Макаров», «Адмирал Нахимов», «Адмирал Исаченков», «Адмирал Юмашев», «Маршал Тимошенко» и «Кронштадт».

На Тихоокеанском флоте – три: «Маршал Ворошилов», «Василий Чапаев» и «Таллинн».

В 1972 году Николаевский судостроительный завод сдал Черноморскому флоту газотурбинную модификацию большого противолодочного корабля проекта «1134-б». Применение газотурбинной главной энергетической установки вместо котлотурбинной позволило достичь большей дальности плавания, большей маневренности. Кроме того, на кораблях этой серии устанавливалось более совершенное ударное оружие.

Головной корабль получил название «Николаев». За ним пошли: «Азов», «Керчь» и другие.

Большой противолодочный корабль имел водоизмещение около 7,500 тонн, длину около 160 метров, ширину—более 15 метров, осадку более пяти метров, скорость хода – более 30 узлов, дальность плавания более 5,5 тысяч миль.

Противолодочное вооружение было представлено в виде восьми противолодочных ракето-торпед в двух счетверенных контейнерах, двух пятитрубных торпедных аппаратов калибра 533 миллиметра и двух двенадцатиствольных реактивных бомбометных установок. Корабль имел на вооружении вертолет КА-25 с ангаром.

Самолет вертикального взлета и посадки ЯК-38

Уступает по дальности полетов, по бомбовой нагрузке, и по другим параметрам американским палубным штурмовикам, стартующим с палубы авианосца горизонтальным способом с помощью катапульты и производящим посадку с помощью аэрофинишеров. На взлете и на посадке у ЯК-38 работают три двигателя, один – маршевый, как у всякого другого самолета и два подъемно-опускных, позволяющие создать определенную воздушную подушку для посадки или подъема самолета по вертикали. За одну минуту полета расход топлива составляет 50 литров, поэтому за счет вертикального взлета и посадки на трех двигателях вдвое-втрое сокращается радиус полета. С одной стороны, благо – нет необходимости в длинной аэродромной полосе, с другой, – это приводит к резкому снижению тактических показателей, и прежде всего – радиуса действия.

Евгений Александрович Скворцов

ВРЕМЯ И ФЛОТ

Воспоминания о службе Отечеству

Выпускающий редактор – Т.Г. Ваулина

Все фотографии принадлежат Е.А.Скворцову и А.А.Кибкало.

Content

Евгений Скворцов
Мои авианосцы

ВРЕМЯ И ФЛОТ

Воспоминания о службе Отечеству

Напутствие сослуживцев

Предисловие

От Издателей

От Автора

Часть 1. На Северном флоте

Начало

Крейсер «ЧАПАЕВ»

Становление

Часть 2. Командование кораблем

Путь на Командирский мостик

Эскадренный миноносец

Первая боевая служба

Часть 3. Служба на Эскадре

Старший помощник

Маневры «ОКЕАН»

Испытание штормом

Испытание ремонтом

Часть 4. Государственные задачи

Визит в Алжир

Визит в Югославию

По боевому предназначению

Часть 5. Командование соединением

Штаб, Корабли, Люди

Авианосец «КИЕВ»

У штурвала Авианосного флота

Часть 6. Время и Флот

Служба в Москве

Военные корабли долго живут

О флотских традициях

Флот неиссякаем на разного рода юмористические истории.

Путь на флот начинается здесь

Приложения

Послужной список Автора

Боевые характеристики кораблей и самолетов