Светова Ана

Продолжение легенды

К читателю!

В декабре 2019 года исполнилось 80 лет со дня премьеры в Атланте фильма «Унесенные ветром». Хочется выразить слова восхищения всем, кто принимал участие в создании этого фильма на все времена, особенно актерам, и прежде всего исполнителям главных ролей: Вивьен Ли и Кларку Гейблу. Ее красота и его обаяние никого не оставляют равнодушными и теперь. Если бы не они, может, и не трогала бы так людские сердца история Скарлетт О'Хара и Ретта Батлера, может, и не считали бы зрители величайшей несправедливостью их расставание, и может быть, не появилось бы многочисленных продолжений романа, соединивших любимых героев навсегда.

Маргарет Митчелл писала книгу не о любви, а о Гражданской войне, и все ее симпатии воплотились в образе идеальной Мелани Уилкс, талантливо сыгранной до сих пор живущей великолепной Оливией де Хэвилленд. Скарлетт же справедливо наказана за свою беспринципность и желание разбогатеть любыми средствами. Очевидно, автор считала, что ни циничный «подлипала», ни торговка, обманывающая своих покупателей, не заслуживают счастливой взаимной любви, потому и развела их на последних страницах. Она находила «нелепым и смешным, что мисс О’Хара стала чем-то вроде национальной героини; я думаю, что это очень скверно – для морального и умственного состояния нации, – если нация способна аплодировать и увлекаться женщиной, которая вела себя подобным образом…»

Вопреки всему и роман, и его отнюдь не восхитительные, по мнению Митчелл, персонажи победно шествуют по миру. Трудно определить, в чем кроется тайна его притягательности: то ли в неопределенности окончания, то ли писательница наделила свое создание чертами будущей эпохи, для которой поведение Скарлетт станет обыденным. Возможно, читатели увидели в главных героях несгибаемую волю к жизни и преданность своим близким, несмотря на внешне неприглядное поведение.

Отгремят революции нового века, невиданной разрушительности войны, технический прогресс принесет обществу беспрецедентный комфорт. Но будет ли сознание людей успевать за прогрессом, не канут ли в Лету вечные нравственные ценности: долг, честь, справедливость, искренность, сердечность, доверие между людьми и странами? Не заменит ли их безликая толерантность, за которой чаще всего стоит леность души, полное равнодушие ко всем и вся.

Женщины получат право голоса и независимость, за которые так долго боролись, но как-то незаметно право на любовь растворится во вседозволенности. Обнаженное женское тело перестанет быть тайной и потеряет свою привлекательность для мужчин. Мужеподобные девушки и женоподобные юноши без стеснения заполнят улицы городов. Они уже не будут ни леди, ни джентльмены.

Каким милым будет казаться новым поколениям ХIХ век с его каретами, дуэлями, балами, прекрасными дамами и благородными кавалерами, с великими историями любви, среди которых справедливо одной из лучших считается легенда старого Юга – цивилизации, унесенной ветром времени.

Специально или случайно Митчелл оставила множество недоговоренностей, которые позволяют всем внимательно читающим роман придумать свою версию дальнейших событий.

В предлагаемой версии перед вами предстанет повседневная жизнь любимых героев, их отношения друг с другом, с детьми, родственниками, друзьями. Будут ли они неукоснительно следовать правилам, принятым в их обществе, понимая, что оно не прощает нарушений светских приличий, или поступать, по-прежнему, вопреки им? Смогут ли быть вместе после всего пережитого? Исторические события мировой значимости, социально-политические явления новой эпохи станут неотъемлемым фоном повествования, но уже не затронут жизнь героев так глубоко. Пройдя тяжелые испытания, потеряв многое и многих в годы войны и реконструкции, они научатся ценить устои довоенного юга и свою семью.

Именно семья подверглась эволюции после войны из феодальной многодетной, основанной на религиозной идее нерасторжимости брака, в буржуазную эгалитарную, малодетную, где личностные отношения играют гораздо более важную роль.

Поэтому и действие частично перенесено во Францию, где особенно ярко проявлялись различные модели брачно-семейной жизни: патриархальная – с авторитарной властью отца и неделимой семейной собственностью; нестабильная, где «каждый за себя», не поддерживающая членов своей семьи в случае жизненных неудач, и «корневая семья», в которой отчий дом остается общим центром и опорой в трудную минуту с особой ролью женщины, создающей порядок в семье и жизни мужчины.

По этой же причине часты обращения ко двору королевы Виктории. Это не случайно, ее именем названа целая эпоха. Ее жизнь широко освещалась прессой. Она без сомнения влияла на своих современниц, определив моду на семейные ценности чуть ли ни на целое столетие. Слепо следуя сама лютеранским принципам мужа и после его смерти, она заставляла следовать им не только своих детей, всю страну.

В Европе брак как общественный институт находился в состоянии глубокого кризиса еще со второй половины XVIII века, блестящего, галантного, куртуазного. Жизнь Парижа под влиянием герцога Филиппа Орлеанского, ценителя удовольствий, превратилась в нескончаемый праздник для дворянства и буржуазии. В Париже было открыто огромное количество разного рода увеселительных заведений, игорных домов и танцевальных залов, кофеен, кафе и притонов.

«Истерическая веселость, показной гедонизм, аморальность, возведенная в степень нравственного принципа, – вот настроения и вкусы, царившие в светском обществе в период Регентства»[1].

Общепринятая мораль отрицалась и подвергалась насмешкам; религиозные догмы предавались забвению. Время Регентства скоро кончилось, а безмерная тяга к удовольствиям в светском обществе, постоянным карнавалам, балам, легкомыслие в поведении полов, цинизм по отношению к искренним чувствам многие десятилетия считались «хорошим тоном».

Великая французская революция (1789-1795) внесла свою лепту в разрушение традиционной семьи. Устранив монарха в стране, она ослабила подобную иерархическую подчиненность отцу-патриарху в семье при одновременном падении авторитета церкви. В разных слоях общества, отличающихся в социально-сословном, религиозно-нравственном и в культурно-философском отношениях начались процессы эволюции представлений о морали.

«Вопросы морали, взаимоотношений в семье были не только предметом размышлений философов, но и наиболее привычным содержанием бесед или уединенных раздумий, темой выступлений политических деятелей, обязательным содержанием речей при вступлении в Академию и т.д.»[2].

Одни, подобно Вольтеру, считали любовь естественным чувством, приносящим человеку счастье, и не признавали супружескую верность; другие придавали ей социальную миссию, как Руссо. Дидро ратовал за свободный союз, за брак, основанный на чувствах, словесном соглашении, а также за развод. Ле Плэй считал семью вечной ценностью, сравнимой с религией и собственностью. Все знаменитые писатели Ж. Де Сталь, Ж. Санд, А. Стендаль, О. Де Бальзак, братья Гонкуры, Э. Золя, Г.Флобер, Г. Де Мопассан, В. Гюго, Э. Сю обращались в своих произведениях к проблемам семьи, связывали процессы, происходившие в лоне семьи с общим ходом развития страны и общества.

В конце XIX, начале XX века формировалась структура брачно-семейных отношений, соответствующих новому историческому этапу – капитализму.

«Семьи аристократии и дворянства, особенно столичного, отличались довольно независимым образом жизни каждого из супругов. И это не удивительно, ведь большинство браков заключалось не на основе чувств, хотя существовали исключения. Супруги часто жили каждый на своей половине дома, имели отдельную спальню, личную прислугу, отдельно принимали посетителей, выезжали из дома. Обеды и приемы гостей два-три раза в неделю были совместными. Проявление взаимных чувств, особенно на людях, считалось неприличным, ревность смешной. Общение друзей с членами семьи порой выходило за рамки строгой морали, как и развлечения супругов, в которых они часто принимали участие врозь, – балы, спектакли, званые вечера, интимные ужины, охота, игры»2. Внебрачные связи бывали длительными, искренними. В них воплощалась мечта о прекрасной любви, утонченность и изысканность чувств. Однако принятые нормы поведения требовали, чтобы были соблюдены приличия, даже если сами супруги к изменам относились терпимо.

Для небогатых буржуа, мелкого чиновничества разумно устроенная семейная жизнь становилась идеалом.

Наиболее опасными пороками во всех слоях общества были картежные игры и пьянство.

Данная книга не претендует на глубокое исследование матримониальных проблем в американском обществе после Гражданской войны. Предлагаемая вашему вниманию версия для тех, кому хотелось бы увидеть благородного капитана Батлера и соответствующую ему достойную подругу, уж коли они стали символами великого государства.

При подготовке этой версии автор использовала издание: Митчелл Маргарет. Унесенные ветром – М.: Издательство «Правда», 1986.

Т.1/ Пер. с англ. Т. Озерской; т.2/ Пер. с англ. Т. Кудрявцевой.

Факты биографии королевы Виктории взяты из книги французских авторов Филиппа Александра и Беатрис де л’Онуа. Королева Виктория. – М.: Молодая гвардия, 2007.

Часть первая

I

Атланта ужаснулась печальной вести о безвременной смерти Мелани Уилкс и замерла перед фатальной несправедливостью случившегося. Жизнь чистая, незапятнанная, являвшая всем образец чести и добра, ушла в небытие, как и цивилизация, которую она олицетворяла. Южане, истерзанные войной и бедствиями, потеряли последнее, что у них оставалось, что объединяло их, ободряло, позволяло сохранять нерушимую верность старому укладу.

Молодежь не помнила великолепия своих семей и не гордилась ими. Не выдерживая испытания нищетой, отпрыски известных семейств сотрудничали с «саквояжниками», девицы сбегали с офицерами-янки. И только эта маленькая, хрупкая женщина, ставшая душой города, сохраняла мягкую безмятежность взгляда, гордость, гостеприимство и доброту при любых невзгодах, не признавая необходимости приспосабливаться под это бурное новое время.

Ретт Батлер, как никто, понимал тяжесть утраты бывших борцов за Правое Дело, ибо и для него миссис Уилкс была единственным утешением, светочем добра в его далеко не легкой и не слишком праведной жизни. Будучи истинной леди, она и в нем видела джентльмена, не способного на дурные поступки. Он не встречал женщин, подобных ей, по-настоящему хороших, искренних, благородных, бескорыстных. Никто уже не будет относиться к нему с такой теплотой, как она, согрев его напоследок счастьем, какое испытывала сама в последний месяц жизни, воодушевленная надеждой на долгожданного ребенка. Только Ретт догадывался о ее состоянии, что возможно и помогло ему выйти из пьяного безумия, в которое его ввергла потеря дочери.

Сосредоточенный и бесстрастный, он посчитал своим долгом разделить тяжесть этих дней с супругой, принявшей на себя, как во времена осады Атланты, нелегкие траурные хлопоты. Уважение к памяти Мелани заставило их быть рядом в эти скорбные дни, а потом они разъехались в разные стороны, как двое случайно встретившихся людей без надежды, да и без желания когда-либо увидеть друг друга…

Ретт покидал Атланту на этот раз навсегда. Пора было, наконец, оборвать череду лет, бессмысленно, как ему казалось теперь, проведенных в этом городе. А как много обещал первый день его пребывания здесь – тот апрельский лучезарный день 1861 года, круто изменивший его жизнь!

…Предвидя, что с началом военных действий порты будут заблокированы, поставки хлопка сократятся, и, значит, цены на него поднимутся, Батлер предпринял вояж в Джорджию с тем, чтобы скупить, сколько будет возможно, сырья и загодя вывезти его в Англию. Одним из поставщиков был его знакомец мистер Кеннеди – владелец хлопковой плантации и торговец. У него он и остановился в имении. Выгодная для обеих сторон сделка состоялась, и довольный Фрэнк пригласил чарльстонца на барбекю к очень уважаемому в графстве плантатору Уилксу.

Батлер любезно принял приглашение, полезное знакомство не помешает, хотя обычно уклонялся от посещения подобного рода праздников, ибо непременно ухитрялся привлечь к себе внимание либо спорщиков, либо картежников, а то и того хуже – девиц на выданье, о чем потом всегда сожалел. Жениться он не собирался и уж тем более не стал бы за ними волочиться.

– Ни глазу удовольствия, ни телу, ни пищи для ума, – говорил он приятелям после очередных барбекю, вечеринок и балов.

Между тем, он числился, сам того не зная, одним из самых завидных женихов – наследник огромного состояния, нескольких тысяч акров земли, сотен рабов. Дальновидные папаши не придавали значения тому, что отец лишил его наследства.

– Как лишил, так и вернет. Куда денется, когда не сможет сам управлять таким хозяйством? Ну, а то, что в гостиных не принимают, и подавно не беда, – наставляли они своих жен. – Проучить, конечно, нужно, впредь будет осторожнее.

Утро было ослепительным: ласковое солнце, легкий ветерок, благоухание цветущих садов, утопающих в бело-розовой пене, свежая весенняя зелень, пестрые ковры жимолости, птичьи гнезда в живых изгородях, радостное щебетание. Даже дорожная пыль не помешала Ретту проникнуться прелестью сельской природы.

– Нет, не зря я согласился на эту поездку, что может быть прекраснее? – залюбовался Ретт непривычным для него пейзажем, – разве что морские просторы!

Затопленные рисовые поля, наблюдаемые им с детства, как-то не внушали ему подобных впечатлений, и он всегда предпочитал йодистый запах волн аромату роз и фиалок, а легкий плеск прибоя – трелям жаворонков. Предчувствие чего-то необычного, поджидающего его здесь, возникло в душе и уже не покидало всю дорогу.

– Экое величественное сооружение, словно храм! Это и есть Двенадцать Дубов? – спросил он Фрэнка, когда перед ними возникло белое здание безукоризненных пропорций.

– Оно самое. Я знал, что вам понравится. Здесь все усадьбы неплохи, но эта лучшая!

Они приехали раньше, впрочем, как и большинство молодых людей, которые толпились на веранде в ожидании прибытия приглашенных дам. Познакомившись с хозяином, Батлер тоже было остался здесь, но Джон Уилкс посоветовал, пока гости не собрались, подняться на второй этаж и с балкона осмотреть окрестности.

– Вы ведь впервые в нашем краю? Уверяю, что захотите вернуться сюда.

Вид действительно был полон неповторимого обаяния. Усадьба одной стороной как бы ступенями спускалась к высоким соснам в пойме реки, замечательной по своей живописности. А вокруг – просторы полей, в которые вторгались кизиловые леса на холмах, глыбы гранитных валунов, темнеющие на красной глине, густые рощи и овражки. Дом тоже полностью отвечал вкусу Батлера, особенно привлекало его местоположение на вершине холма.

– Пожалуй, я бы не отказался от такой плантации, благоуханной, цветущей, безмятежной, даже если все это великолепие бывает только весной. Может, уже пора бросить якорь в такой вот тихой гавани? – подумал моряк, медленно спускаясь по широкой лестнице. – Разумеется, о чем же еще можно мечтать накануне войны, как не о тихой гавани?

Стоя несколько поодаль от остальных гостей, Ретт без помех мог наблюдать как, то один, то другой юноша, подбегал к подъехавшей коляске с тем, чтобы встретить зардевшуюся от удовольствия девушку, поклонником которой он являлся, подать ей руку и помочь выйти из коляски. В прежние годы он посмеялся бы над ними, но сегодня почему-то эти невинные ухаживания, первые проявления взаимной симпатии, показались ему трогательными.

Девочки все как одна были юными, зачастую хорошенькими, у него уже начало рябить в глазах от ярких платьев, когда Джон Уилкс спустился с веранды и предложил руку хрупкой молоденькой девушке, очевидно первой красавице этих мест, судя потому, как ее тотчас окружили поклонники и подружки. Она явно привыкла ко всеобщему вниманию, знала силу своих чар и милостиво улыбалась направо и налево, но ее беспокойный взгляд искал кого-то, пока не был остановлен пристальным взглядом незнакомца. Всего лишь на мгновение встретились их глаза, но он понял – это она! Не зря он ждал и верил, что найдет свою прекрасную принцессу, которую в детстве предрекла ему мать.

Серьезных романов в его жизни не было, он предпочитал ни к чему не обязывающие отношения с женщинами полусвета в Европе, или в Новом Орлеане с креолками и квартеронками. Обычно он брал на содержание самую красивую из них на определенное время, тем самым сразу показывая, что расставание неизбежно. И все-таки, каждый раз он видел в их глазах желание удержать его. Их привлекала его щедрость, фигура атлета и энергичное смуглое лицо. Среди них было немало девушек образованных, воспитанных, вполне достойных предложения руки и сердца, но в его душе жила мечта о юной принцессе.

Чтобы скрыть, какое впечатление произвела на него незнакомка, он вполне привычно улыбнулся ей насмешливо и нагло. Ему ли бояться маленьких кокеток, и тут же почувствовал себя полным идиотом под её серьезным и очень чем-то озабоченным взглядом, в котором светился живой ум, пока еще незрелый, но острый и наблюдательный. Она, без сомнения, была польщена его вниманием и чуть смущена дерзкими взглядами, вон как порозовела прекрасная для её возраста грудь, но не испугалась и не оскорбилась, даже успела в свою очередь хорошенько рассмотреть его, прежде чем отвела взгляд, не ответив на его улыбку.

– Ретт Батлер! – окликнул его Фрэнк, – Идите сюда! Я представлю вас самой жестокосердной девушке Джорджии! Скарлетт О’Хара.

У Ретта пересохло в горле – алые губки красиво очерченные, немного тонкая верхняя и чуть приоткрытая пухленькая нижняя, были так близко. Он поклонился, она приостановилась, будто, пытаясь что-то вспомнить, но заметив, что взгляд незнакомца устремлен на ее губы, тотчас отвернулась к близнецам Тарлтонам.

– Вы правы, мистер Кеннеди, девушка не отличается сердечностью и даже обычной учтивостью.

– Нет, нет, она милая и добрая, не знаю, что с нею, наверное, просто сконфузилась, – засуетился Фрэнк, – впервые вас видит, вы не бывали у них дома, незнакомы с родителями.

– Хорошо, если так, – поддакнул Ретт, но про себя огорчился, – сдается мне, что я ей не приглянулся.

Внешность её была так же необычна, как и имя. Тонкие черты аристократки, ослепительно белая кожа, которой так гордятся южанки, легкий румянец, словно лепестки цветущей яблони подарили свою свежесть её личику. Несколько широкие скулы не портили его, лишь подчеркивали жизнестойкость и смягчались нежной линией щек и подбородка, бархатностью кожи. Довольно высокий благородной формы гладкий лоб говорил о чистоте и невинности, а своевольные брови выдавали не робкий характер. Особенно удивительными были её глаза в обрамлении густых трепетных ресниц – прозрачные, как росинки, выразительные, принимающие все оттенки зеленого – от совсем светлого с золотыми искорками, когда она улыбалась, до изумрудного, если сердилась.

Он встречал и более совершенных красавиц, но её лицо отличалось особой прелестью, пленительной изменчивостью, движения были естественны, изящны, грациозны, кокетство забавным. Она была так мила в своей юности, нетронутости, что хотелось взять этого желтого цыпленка на руки, коснуться его нежнейшего пуха. И вместе с тем с первого взгляда она внушила ему такое жгучее желание, какое только может испытывать мужчина к женщине, в ней угадывался недюжинный темперамент. Он подошел к ней совсем близко, настолько, что, стоя за спиной очередного ошеломленного лукавством кокетки юнца, заикающегося от волнения, видел её глаза, ямочки на щеках, обворожительную улыбку. Воображение дорисовало ему упрятанные под кринолин части тела, несомненно, достойные поклонения. Ретт был опьянен ее пленительной женственностью, взором, полным страсти, еще вполне невинной, но уже много обещающей и даже не задавался вопросом, не влюбился ли он, старый морской волк.

Он знал, что влюблен, влюблен отчаянно, так же, как эти глупые мальчишки, толпящиеся возле неё, и был рад, что оказался способен на такое чудо. Мощная фигура, дурная репутация и нагловатая усмешка надежно скрывали трепетную душу, жаждущую найти себе подобную. Он давно ждал от жизни такого подарка и был готов жениться хоть сейчас, чтобы только заполучить этот чудный бутончик.

Вскоре он понял то, что было невдомек остальным – его принцесса не на шутку увлечена другим, иначе не была бы так сражена его обручением. Эшли Уилкс – высокий блондин с мечтательными серыми глазами – безусловно был самым выдающимся из молодых людей: безупречная репутация, родовит, богат, образован. Ретт сразу почувствовал к нему неприязнь – образцовый джентльменчик, палец о палец, наверное, не ударил, чтобы заработать хоть доллар. Ему претили самоуверенные манеры аристократа, его элегантная фигура, ровненький пробор, к тому же он был лет на пять моложе.

Раздосадованный Батлер наблюдал за юной леди, понимая, что ей так же плохо, как и ему. Его не обманешь притворной веселостью, когда хочется вцепиться в простенькое личико счастливой соперницы. Поймав ее взгляд, он обнаружил яростный намек, что и его физиономии не избежать бы её ноготков, будь они одни.

– Неужели заметила и оценила мою прозорливость? – откровенно рассмеялся Ретт. Ах, как это пришлось ему по душе! Судьба уже протянула ниточку понимания между ними…

– Знать бы к чему приведет эта ниточка, оборвал бы ее сразу, – горестно усмехнулся Ретт.

– Разве кому-то удавалось обойти судьбу? – покачало головой прекрасное видение, представшее перед ним, едва он разместился в поезде.

Воображение все еще хранило образ гордой леди в элегантном черном костюме, в шляпке с вуалью, с букетом осенних цветов в руках. Такой была Скарлетт на похоронах Мелани, такой осталась и в его памяти, совсем не похожей ни на ту девочку из апрельского дня, ни на ту, что накануне бежала в тумане к нему с признаниями внезапно открывшейся ей любви, пытавшаяся со всей своей ирландской решимостью и непосредственностью ребенка безуспешно собрать осколки их разбитой жизни. Это была другая Скарлетт, неизвестно откуда появившаяся, непреклонная и чужая. Она не будет взывать к его чувствам, умолять его остаться или взять ее с собой. Но ведь ему этого и не надо?..

…Когда звук его шагов замер наверху, Скарлетт, задыхаясь от боли, поняла – ее мир рухнул. Потеряно все, что было дорого: преданность и душевность Мелани, пусть призрачная, но все-таки любовь Эшли, тепло и защищенность, уверенность в завтрашнем дне, которые давал Ретт. Так же как на темной дороге в Тару, он снова покидает ее, именно теперь, когда ей особенно страшно, когда она особенно нуждается в его присутствии. Она с трудом добралась до спальни и устало опустилась на кровать. Горе, угрызения совести, страх, обещания, данные Мелани, уход Ретта – все исчезло в забытьи.

Я подумаю обо всем этом завтра… Ведь завтра уже будет другой день.

Туман клубился повсюду, во сне или наяву, она уже не понимала, только видела, как всплывало и таяло прекрасное лицо Эллин, чувствовала ее прохладные руки, слышала нежный голос:

– Красавица моя! Все пройдет, все забудется…

– Ах, мама, к чему красота, если не можешь иметь того, что хочешь? Эшли предпочел простенькую Мелани, Фрэнк любил Сьюлин, а Ретт – Красотку. А ведь все говорили, что любят меня… Да и за что было меня любить – взбалмошную и упрямую? Я никого не сделала счастливым, если только Чарльза, и то потому, что он рано ушел из жизни. – Во сне с языка легко срывались слова, которые до этого даже не приходили на ум.

– Надо быть мягче, скромнее… джентльмены не любят чересчур самостоятельно мыслящих женщин, – убеждал мелодичный голос матери.

– Мне повезло, нашелся один, которому это нравилось. Более того, он учил меня быть откровенной, дерзкой и смелой.

– Это глубоко безнравственный человек, он способен воспользоваться твоей невинностью, твоей молодостью, чтобы погубить тебя…

– Да нет, мама, погубил меня, другой, для которого честь была превыше всего во всем, кроме меня. Батлера же просто забавляло поначалу все, что я делала, а когда он получил непокорную жену, плюющую на все правила окружающего общества, это ему тоже не понравилось, – образ Эллин отодвинулся на задний план, а перед глазами Скарлетт промелькнули лица каких-то людей, которые она не узнавала, но была уверена, что видела их в Атланте. Все смотрели на нее, кто – с любопытством, кто – с негодованием, кто – с усмешкой. Но их взгляды не трогали измученной души. – Если бы ты видела, как я справлялась с делами, мама! Ни чуть не хуже любого мужчины! Шла к цели кратчайшим путем и добилась многого. Отец мог бы гордиться мной, правда, если бы я была сыном… Успех вскружил мне голову, и я возомнила, что мне позволено быть грубой, безапелляционной, свысока относиться к людям.

– Я прихожу в отчаяние при мысли о том, что ты могла так скоро забыть все правила хорошего воспитания… – укоряла мать.

– Я должна была их забыть! Эти правила для другого мира, которого уже нет, война смела его и установила новые порядки. В мире, где правят янки, не может быть чести, правды, милосердия. – горячо отстаивала дочь свою правоту, – Будь я кроткой тихоней, доброй и совестливой, что стало бы со мной, детьми, Тарой?

– Храбрая моя девочка, я знаю, сколько испытаний выпало на твою долю, но теперь уже не нужно бороться за выживание. Все постепенно наладится. Попробуй быть более терпеливой, доброй и снисходительной. Таков женский удел. У тебя дети.

– Я не стала утешением и для них. Со всеми своими детскими печалями они шли к Ретту. – горячо отстаивала дочь свою правоту, –

– Если он действительно достойный человек, как ты говоришь, то не оставит тебя.

– Может и не оставит, но не полюбит снова, – Скарлетт слышала свой голос как будто со стороны, слова хлестали по щекам горькой правдой. – Я сама в этом виновата. Он был молод, хорош собой, горяч, а я в его объятиях мечтала о другом. Ретт – гордый человек, он никогда не простит мне этого.

– Как знать…

– Не хочу я больше никакой любви! Она не принесла мне ничего, кроме боли, разочарования и унижения. Сердце мое разбито. И не сейчас, а в тот далекий весенний день, когда твоя глупая самонадеянная дочь, замирая от трепетного предчувствия счастья, собиралась увести из-под венца чужого жениха.

– Ты еще так молода, доченька! – голос Эллин становился все слабее.

– Но уже так грешна, что совсем не заслуживаю вашего сочувствия. –воскликнула Скарлетт в отчаянии. – Если бы вы только знали, мама, я не хотела детей, и Бог отнял любимую дочь, не позволил родиться желанному ребенку!

Сон становился совсем тяжелым. Хотелось громко кричать, но звуки вязли в клубящемся тумане, как в вате.

– Я позарилась на чужого мужа и потеряла своего. Я долго пренебрегала любовью Батлера, и она исчезла, растворилась, как туман. – Молодая женщина торопилась все рассказать матери, пока еще были силы. – Господь наказал меня за всё одиночеством. Я должна принять это и со смирением нести свой крест, как бы ни было тяжело.

– Бог милостив, дорогая! Молись, молись Пресвятой Деве Марии, – будто прошелестел шелк платья, унося тонкий аромат сухих духов лимонной вербены…

Утром в зеркале Скарлетт снова увидела прекрасное печальное отражение, похожее на Эллин, то было её собственное лицо, бледное, непривычно строгое, с плотно сжатыми губами, глазами без слез и без любви. Наступил другой день, а с ним появилась и другая Скарлетт О’Хара…

II

Увидев сына, Элеонора Батлер, не смогла сдержать слез. Перед ней стоял усталый человек со следами пьянства на огрубевшем лице, потухшим взглядом, ничего не ждущий от жизни, а может, и не желающий жить. Совсем недавно он был совершенно другим рядом с маленькой дочкой. Конечно, такое несчастье трудно пережить, но все еще возможно.

Мать обняла любимого сына, словно хотела принять на себя всю горечь его жизни.

– Мальчик мой, как я рада, что ты приехал! А что же один, без супруги?

– Пойдем в дом, мама – сказал Ретт, не глядя на нее.

Они пообедали. Руки матери гладили его по голове, плечам. Ему захотелось, как в детстве, уткнуться в ее колени и плакать.

Трое суток Ретт метался в забытьи: то ли сражался с кем, то ли жаловался кому, то ли просил пощады… Жара не было, но он стонал и будто в бреду звал кого-то. Мисс Элеонора подходила, прислушивалась к его дыханию, поправляла одеяло. Хорошо, что Розмари с Лизой были в городе.

– Не надо его трогать, это не горячка, – успокоила подругу леди Элоиза. – Он во власти воспоминаний, судя по именам, которые произносит. Сейчас заварим ему успокаивающий чай, и пусть спит, сколько сможет. Я посижу с ним.

Сразу стало нестрашно. Так было всегда, когда приходила в дом эта женщина.

…Промотав состояние, лорд Чайзвик вспомнил о своих плантациях в бывшей североамериканской колонии, куда и прибыл с молодой женой, но вскоре подхватил лихорадку и, оставив дела в полном расстройстве, отошел в мир иной. Вдова оказалась женщиной хваткой и отнюдь неглупой. Это была надменная особа с хищным носом и тяжелым подбородком, энергичная, породистая, отличавшаяся чрезмерно болезненным честолюбием. Всем, кто её посещал, она показывала генеалогическое древо и уверяла, что её предки ходили в крестовые походы с самим Ричардом Львиное Сердце.

Очень скоро она поняла, что оставаясь в этом краю болот, рабов и больно кусающих насекомых, из долгов не вылезет, хорошо, если не последует за своим мужем. Но жилья в городе не было, и тогда она на правах родственницы постаралась сблизиться с семейством Батлеров, став для всех необходимой, особенно для мисс Элеоноры, совершенно подавляемой супругом, не способной защитить ни себя, ни детей.

В их просторном городском доме всем хватало места, семья поддерживала общепринятые устои, предаваясь ритуалам праздников, крестин, свадеб, именин, где блистала безупречными манерами молодая вдова. Круг её связей и знакомств неуклонно расширялся, приезжавшие в курортный город и те считали своим долгом нанести визиты одному из самых почтенных членов общества – мистеру Фицджеральду Батлеру. Благодаря такому окружению, а также своему умению добиваться того, что ей нужно, леди Элоиза нашла опытного управляющего на плантации, сняла в центре города великолепный дом с розарием и зажила в свое удовольствие.

Не будучи привлекательной, леди Чайзвик, тем не менее, имела множество поклонников. Её большие черные глаза всегда излучали пламенный призыв, суля мужчинам небывалую страсть, но никто ни разу не уличил её в адюльтере, и вовсе не потому, что она была уж так добродетельна. Когда очередной претендент на руку знатной дамы появлялся в доме, его непременно встречали какие-то родственники, гости, воспитанники. Так и не добившись заветного свидания, посрамленный джентльмен удалялся, поклявшись узнать тайну её холодности. Она отклоняла одно выгодное предложение за другим. В конце концов, близкие к ней люди пришли к выводу, что виноват в том мистер Батлер.

– Конечно, он, как человек достойный, никогда не позволит себе ничего лишнего, – говорили вслух, но про себя думали совсем иное.

Для многих не было секретом, что отношения между супругами оставляют желать лучшего. Уж слишком они разные – богобоязненная мисс Элеонора и ее непреклонный деспотичный муж. А вот вдова ему была под стать.

Слухи не были лишены оснований, мистер Фицджеральд и недели не мог прожить, чтобы не увидеться со своей родственницей. Она была дерзка с ним, но он словно и не замечал этого, прощая ей все, даже заступничество за жену и старшего сына. Однако, когда однажды она чересчур резко обвинила его в излишней суровости и несправедливости к ним, мистер Батлер попросил её удалиться. Англичанка пристально посмотрела ему в глаза, и он не смог выдержать насмешливого взгляда. Никто не смел так смотреть на него. Чувствуя себя оскорбленным, он промаялся несколько дней, срывая злобу на слугах, и отправился к ней выяснять отношения. Дворецкий доложил, что леди Чайзвик уехала и не сообщила куда.

Вернуться домой к беременной жене, и без того раздражающей своей покорностью, робостью, тихим голосом, было свыше его сил. Её глаза казались такими тусклыми на фоне черных горящих глаз Лиз, так он называл вдову про себя. И мистер Фицджеральд погнал коня на плантацию, но, не доехав до своего имения, повернул к родственнице, желая непременно увидеть ее. Въехав в усадьбу, он спешился, привязал коня и пошел к дому, удивляясь, что никто его не встречает, собаки и те не залаяли. Он не стал звать привратника, зная, где может находиться ключ. С сомнением он посмотрел на забрызганные грязью сапоги и направился прямо в спальню. Кто-то негромко ахнул, когда он хлыстом толкнул дверь. В постели в объятиях юноши, обитавшего в доме на правах сиротки-воспитанника, лежала леди Чайзвик.

Увидев недоумевающее лицо своего благодетеля, она приподнялась, окинула взглядом комнату, юного любовника, накрывшегося покрывалом, и громко расхохоталась. У мистера Батлера, начавшего осознавать, что происходит, помутилось в глазах, и он поднял хлыст, чтобы остановить этот нестерпимо оскорбительный смех. Удар пришелся по обнаженному плечу, красный рубец мгновенно вздулся на нежной коже, но Лиз продолжала смеяться…

Они не виделись вплоть до рождения его дочери Розмари. Не она, он был смущен тем, что проник в женскую тайну, однако возражать не стал, когда мисс Элеонора предложила пригласить в крестные матери леди Чайзвик. Элоиза была очень внимательна к нему, предупредительна, хотя в её глазах он всегда видел затаенную насмешку. В последующие годы их отношения были холодно дружелюбными. Мистер Фицджеральд следил за её плантациями, как за своими, однако никогда не заходил в дом; она души не чаяла в его детях, помогая мисс Элеоноре во всем.

К её мнению прислушивались, шла ли речь об устройстве благотворительных балов, базаров и пикников или о выборе жениха для взрослой дочери. Самая родовитая дама Чарльстона сумела стать и самой влиятельной. Прибыв сюда без денег, без связей, будучи ещё совсем молодой женщиной, она сумела занять положение, на завоевание которого, если это вообще удается, нужны годы и годы.

По рекомендации леди Чайзвик Ретт Батлер был определен в лучший пансион, хотя его отец так не думал: помещение было старое, режим вольный, ученики могли даже ночевать дома и приходить на занятия утром. Но больше всего ему не нравился хозяин пансиона – мистер Хоффман, который слыл человеком хоть и непредвзятым, трезвомыслящим, но вольнодумцем, любителем философии и оригинальных рассуждений, именно то, что приветствовала миледи. Она считала, что мальчику давно пора общаться не только с рабами на плантации и дикой природой, но и со сверстниками и людьми более пытливого ума, чем у мистера Фицджеральда.

Новичок дичился недолго, четверо обитателей небольшой комнаты на втором этаже, разные по своей подготовке и происхождению, скоро подружились. Особенно ему нравился Майкл Стивенс. Он был на год моложе, принадлежал к одному из самых богатых семейств города, но одевался и держал себя просто. Добрый мальчик был всегда невозмутим, доверчив и очень терпелив в отличие от нервного, вспыльчивого Дэниела Полонски. Бедный эмигрант из Польши недавно потерял мать, часто плакал, и мальчики жалели его, забывая, что у Джека Харрисона тоже нет никого, но тот не унывал. Отец его женился сразу после смерти жены, мачеха не захотела видеть пасынка в доме и отправила его в пансион. Здесь он и жил круглый год, пользуясь тем, что владелец пансиона когда-то учился вместе с его отцом. Раз в месяц посыльный приносил ему деньги из банка, Джек обряжался во взрослый костюм и отправлялся в заведение на набережной. Прогуляв деньги, он успокаивался и уверял товарищей, что через пару лет они сами начнут его упрашивать взять с собой к мадам Зизи. Джек был пятью годами старше сотоварищей, менее всех интересовался учебой и норовил их пристрастить к спиртному, картам и девочкам, особенно Батлера, который выглядел на все пятнадцать: высокий, сильный, покрытый темным загаром, который не сходил даже зимой. Летом он работал на плантациях. Уже взрослые девушки засматривались на рослого, плечистого юношу, а самые смелые из них выказывали и более откровенные желания. Но грубые удовольствия, о которых рассказывал Джек, оставивший свою невинность в соответствующем заведении, представлялись ему нестерпимо гадкими… Ретт хорошо усвоил уроки матери и попытался передать их Харрисону.

– Однажды ты встретишь лучшую на свете девочку, свою единственную, которая будет прекрасна как принцесса, но из-за твоих Зизи, она не захочет подарить тебе свой поцелуй, красивый и нежный, как лепесток розы.

– Батлер, святая невинность, да ты у нас поэт! – долго смеялся товарищ, но больше его никуда не звал.

Ретт учился легко, быстро схватывая суть вещей при хорошей памяти и удивительной для его возраста наблюдательности. Ему нравился правильный английский язык, латинский и французский, но больше привлекала математика и география, а самыми успешными были для него атлетические занятия. Физической подготовке в школе уделяли большое внимание. Ему не было равных в плавании, рукопашных схватках, да и в умственных упражнениях он был в числе лучших.

Лето перед окончанием школы друзья хотели провести вместе. Майклу отец давал шхуну, и он пригласил всех в путешествие. Дэну и Джеку все равно податься было некуда, а вот Ретта отец не отпустил.

– Может мне с тобой поехать? – предложил Джек, – увеличим поголовье рабов твоему отцу.

– Ну, кто о чем, поехали, если не заскучаешь среди болот. Там ведь никаких развлечений, если только на рыбалку выберемся.

– У вас, говорят, соседка очень подходящая.

– Ты о ком?

– О нашей даме-патронессе, леди Чайзвик. Какая женщина, какое великолепное тело! Куда девочкам с набережной до неё!

– Так она же старая! – изумился Ретт.

– А ты думаешь в заведении все молодые? Элоиза всего на четыре года старше меня, зато умная и богатая. Мы бы с ней отлично поладили: я дарил бы ей молодость, а она крепко держала бы меня в руках. Да, ладно, уговорил, поеду с ребятами, погуляю еще.

Ретт уже укладывал вещи, как вдруг отец позвал его в кабинет и, глядя в окно, произнес:

– Леди Чайзвик просила, чтобы это лето ты поработал у неё.

– Я не раб, и не наемный работник, – начал Ретт, но взглянув на отца, замолчал.

Уже в пять лет он знал, что отец его не любит, и всегда прятался под стол, когда тот заходил в детскую. В двенадцать лет сын не прятался и часто получал хлыстом за своеволие. Теперь его не пугала ярость мистера Фицджеральда, он был выше него ростом и намного сильнее, но совсем не хотел ссорами огорчать мать и очень боялся, что ему запретят видеться с малышкой Розмари.

– Отвезешь это письмо и выяснишь, в чем она нуждается, – холодно приказал Батлер-старший, считая разговор оконченным.

– Как скажете, сэр! – произнес юноша, взял конверт и удалился.

Он не слишком жаловал англичанку, и хотя не очень понимал, почему его нянька в разговорах с кухаркой величала её не иначе как «змеей подколодной», слышал в том угрозу матери.

Хозяйка встретила его сама, она была в легком платье, без пышных кринолинов и украшений, густые черные волосы, небрежно схваченные голубой атласной лентой, рассыпались по плечам. Она была совсем не похожа на злодейку, готовую причинить вред его матери, казалась совсем молодой, если бы, не взгляд, очень смелый и очень взрослый. Отдав послание, он хотел уйти, но она остановила его.

– Подождите, возможно, потребуется ответ.

Прочитав письмо, она усмехнулась.

– Вам известно содержание?

Он отрицательно покачал головой.

– Мистер Батлер просит меня заняться вашим воспитанием. Он находит, что вы слишком увалень для светского общества и не сможете занять там подобающего вашему происхождению положения.

Юноша задумался. С чего это вдруг такая забота о нем? Отец заставлял его работать на рисовой плантации наравне с рабами. По вечерам он валился с ног от усталости, какое к черту общество? Единственное, что его по – настоящему увлекало – это река Эшли. Там среди аллигаторов, черепах и диких кабанов он чувствовал себя свободным, как птица, охотился, рыбачил. Потом относил рыбу знакомым неграм, они надевали её на прутья и жарили на костре. Ничего вкуснее он не ел, и манеры для этого не требовались.

– Моя мама достаточно много времени уделяет нашему с братом воспитанию, – ощетинился Ретт,

– Ну, вот что, мистер Батлер, – вдова будто не заметила его враждебной настроенности к непрошеной воспитательнице. – Как хотите, а без завтрака я вас не отпущу. Оставьте свой сюртук в гостиной и пойдемте.

Она стояла так близко, что он ощущал её дыхание, пьянящий запах её тела, видел её грудь, чуть прикрытую прозрачной тканью. Ему нестерпимо захотелось коснуться рукой этой ткани. Она, конечно, заметила его взгляд, но, как ни в чем не бывало, взяла под руку и провела в крошечную уютную комнатку рядом с кухней. Она сама накрыла на стол, ловко и споро. Было видно, что она делает это часто, движения были привычно отточенными. Он, не отрываясь, следил за этими белыми, оголенными до локтя руками, и ему все больше хотелось, чтобы она дотронулась ими до него.

– У вас нет слуг? – удивился Ретт.

– Здесь они мне не нужны. Гостей у меня не бывает, а для себя я все делаю сама.

– Если хотите, я буду приносить вам рыбу, – уже более дружелюбно предложил он и, словно застыдившись этого, пояснил, – я здесь для всех ловлю.

– Буду вам очень благодарна, а если еще возьмете с собой на рыбалку, то доставите мне давно не испытываемое удовольствие.

Она присела за стол, их локти оказались рядом, и Ретт от смущения все время что-нибудь ронял: то вилку, то нож, то салфетку. Но голод победил стеснение, а после еды все стало проще, ему уже не хотелось отсюда уходить. Когда молчание затянулось, он нехотя поднялся.

– Разве вы не у меня остановитесь?

– Так не принято, я буду жить в своем доме.

– Мне рассказывали, что вы как раз любите делать то, что не принято.

Он смутился и попытался отойти подальше, но, сделав шаг, каким-то непостижимым образом оказался плотно прижатым к ней. Сквозь тонкую рубашку он чувствовал тепло её тела, кровь застучала в висках. Леди Элоиза не отодвинулась, а лишь слегка отклонилась назад, отчего еще сильнее прижалась к нему бедрами, пробуждая желания, прежде ему неведомые.

– Отец хотел узнать, в чем вы нуждаетесь, – пересохшими губами еле выговорил Ретт.

– В Вашем присутствии, – глядя ему прямо в глаза, ответила она низким грудным голосом.

В тот день он бежал от нее, но ненадолго. Желание стало мучить его, он снова и снова вспоминал движения её горячего тела. Однажды вечером его конь сам повернул к её дому…

Мистер Фицджеральд как будто забыл о существовании старшего сына, собственно, лично они больше не общались. Ретт перебрался к леди Чайзвик, и это никого не удивило, ведь и Розмари чаще жила здесь, чем дома. Всем была известна благотворительность хозяйки и её умение воспитывать детей. У неё всегда обитал какой-нибудь сиротка, дальний родственник, потом он исчезал навсегда, а вдова рассказывала, как удачно женился её воспитанник, или какую блестящую карьеру он сделал…

Осенью, когда друзья встретились в школе, Джек сразу почувствовал, что у Батлера появилась какая-то тайна. Он не успел ее выведать, мистер Хоффман назначил его своим секретарем и поселил в отдельную комнату.

В последний год обучения школу, как обычно, инспектировала комиссия во главе с сенатором и рекомендовала высокого мускулистого Батлера на учебу в Вест-Пойнт. Леди Чайзвик, как дама-патронесса, тоже принимала участие в этом ежегодном важном мероприятии, за которым следовал благотворительный бал, совместно проводимый для женских и мужских школ города, где часто определялись будущие супружеские пары. Наметанным глазом она сразу выделила двух лучших женихов – широкоплечий мужественный брюнет, в чертах лица которого чувствовалась дорогая ее сердцу порода, и стоявший рядом сероглазый блондин, не менее высокий, но не столь атлетически сложенный, с утонченным, почти женственным лицом – и не ошиблась. Именно этим юношам, красота которых была так очевидна, будет суждено долгие годы волновать сердца не одного поколения невест Чарльстона. Батлер и Полонски еще не знали, как причудливо окажутся связанными их жизни.

– Давайте позовем Джека и потренируемся в танцах, чтобы не опозориться на балу, – предложил после смотра Майкл, всегда путавший фигуры кадрили. – Ретт, не уходи домой, останься ночевать в пансионе.

Сегодня Ретту как никогда хотелось уйти, и стремился он отнюдь не домой. Словно впервые он увидел ту, что дарила ему жаркие ночи весь этот год – молодая, статная, в элегантном костюме, плотно облегающем её фигуру, совсем не похожая на тех зануд, какими обычно бывают дамы-патронессы. Недаром взоры и членов комиссии, и выпускников чаще всего были обращены к ней.

– Батлер, заснул, что ли? – нетерпеливо дернул его за рукав Майкл. Останешься сегодня в пансионе? Сейчас Джек придет.

– Останусь, малыш.

Мистер Харрисон, так теперь его называли первогодки, пришел не один. У него появился слуга, скорее приятель, который так играл на банджо, что Джек заливался слезами, когда был пьян. Он уселся, небрежно закинув ногу, и снисходительно пожурил друзей за то, что они так и не воспользовались его услугами, чтобы познакомиться с некоторыми радостями жизни.

– Каждый уважающий себя выпускник должен иметь карточный долг, знать после какого стакана вина свалится под стол, и со знанием дела обсуждать прелести девочек мадам Зизи. А теперь я умываю руки, предоставляя вам возможность дрожать и потеть в танцах при каждом прикосновении к женскому телу.

Товарищи с хохотом навалились на него, и вскоре уже кружились в вальсе, наступая друг другу на ноги. Вечером они распили бутылку вина и долго рассуждали о будущем, дружбе и товариществе, долге, справедливости, чести, любви и верности. Как самый сведущий в делах любви, Джек решил предсказать, какие невесты им достанутся.

– Тебя, Полонски, полюбит самая прекрасная девочка Чарльстона, а ты женишься на деньгах какой-нибудь дурнушки. Батлер когда-нибудь встретит свою принцессу, и они долго будут мучить друг друга.

– Почему мучить? – удивился Майкл.

– Потому, что человеку свойственно сопровождать любовные наслаждения ревностью, чем больше любим, тем больше придираемся. Ты, малыш, больше всех достоин любви, но она не всегда бывает взаимной.

– А ты кого выберешь?

– Никого, меня устраивают шлюхи, пока не догонит пуля какого-нибудь сутенера.

– Уж лучше погибнуть на поле брани, – заявил Майкл.

– Еще лучше избежать и того, и другого, – засмеялся Ретт.

– Ты думаешь, мы никогда не будем счастливы? – задумчиво спросил Дэниел. – Для чего тогда жить?

– Я думаю, мы уже счастливы каждым нашим днем. И если удастся дожить до того, чтобы седыми стариками встретиться вот так и посидеть вместе, значит, жизнь удалась…

– Джек, – звал Ретт, не открывая глаз, – Джек, ты был прав, все так и произошло!

Элоиза догадалась, что он вспоминает школьные годы и предсказания Харрисона, о которых ей рассказывал. Она приподняла ему голову и поднесла ко рту приготовленный чай. Ретт ухватил чашку обеими руками, осушил до дна и рухнул на подушку. После этого Батлер заснул, наконец, по-настоящему. Элоиза прислушалась к его ровному дыханию, прикоснувшись щекой к его щеке, поправила одеяло и тихо покинула комнату.

III

Скарлетт уже неделю жила в Таре, не вспоминая об Атланте, не замечая детей, взглядов Сьюлин, молчания Уилла. У нее не осталось ничего из прежней довоенной, да и послевоенной жизни. Подобно тому, как рухнули ее представления о правилах приличия и поведения в обществе, грубо и жестоко, теперь рухнула и вера в себя, в свои собственные силы, свое очарование. Была только пустота. Пустота в душе, пустота в голове.

С утра она уходила за поворот к подъездной аллее, где когда-то ждала отца, садилась на скамеечку, которую сделал Уилл вместо сгоревшего старого дерева, и бездумно смотрела за реку. Казалось, вот сейчас раздастся стук копыт, отец обнимет ее и станет уговаривать, чтобы не рассказывала миссис О’Хара, что он опять пустил коня вплавь… Будто и не прошло с той поры тяжелых двенадцати лет. Только нет больше отца. И никого нет, кто бы крепко ухватил её за руку и вытащил из вязкой трясины тоски и отупения.

Мамушка с тревогой смотрела на свою любимицу, подозревая, что не только смерть Мелани так повлияла на нее, но расспрашивать боялась, уж очень не похожа на себя была Скарлетт, молчаливая и угрюмая, хотя ведь и после смерти Чарльза она тоже заставила всех поволноваться. И няня тихонько подсылала к ней Уэйда вроде отнести шаль, или свежую лепешку, или воды, или просто посидеть рядом.

Мальчик побаивался матери, но и Мамушку ослушаться не смел. Он помнил, как поспешно уехала из Мариетты мама, как они с Присси добирались до дома, как дядя Ретт встретил их на вокзале, и по его лицу Уэйд понял, случилось что-то страшное. Ему было очень жаль, что тети Мелани больше нет, как и его сестренки Бонни, и как хорошо, что его мама здесь, пусть хоть и такая странная. Он молча подходил к ней, садился рядом, иногда несмело брал ее вялую руку и тихонько гладил. Он и раньше никогда не знал, как ему вести себя в ее присутствии. Скарлетт, едва взглянув на сына, снова отворачивалась к реке. В сумерках, также молча, они возвращались домой.

Как-то после ужина, поднимаясь к себе, Скарлетт услышала раздраженный голос Сьюлин, доносившийся из спальни родителей, в которой теперь обосновались супруги Бентин.

– Натворила чего-то и приползла сюда зализывать раны.

– Это ведь и её дом тоже, верно? – мягко возразил Уилл. – Она навсегда останется хозяйкой Тары, по крайней мере, для меня.

Уж он-то знал, чего стоило старшей сестре сохранить поместье, никто не сделал столько для них всех, сколько она.

– Бродит как привидение, скорбь изображает, – продолжала бурчать Сьюлин, а сама, небось, рада, что Мелани умерла, обдумывает теперь, как половчее подобраться к Эшли. Он один не поддавался на её уловки, хотя, как знать, ведь ездил к нам чаще, чем к своей невесте.

Уилл и сам о многом догадывался и хорошо помнил безмерное счастье в глазах Скарлетт и ярость, с какой она рвалась из его рук навстречу Эшли, когда тот вернулся из плена. Но он не осуждал её.

– Кого же было любить молодой красивой женщине, когда в округе одни калеки остались?

– Вот все вы мужчины таковы, всегда готовы оправдать эту вертихвостку, наверное, тоже не отказался бы от неё, снизойди она до тебя, – возмущалась миссис Бентин.

– Может, и не отказался бы, только на уме у нас было другое – как не умереть с голоду. И в такое время она приютила меня, выходила, оставила жить в усадьбе, стала мне сестрой. Ей я обязан жизнью и счастьем, ты ведь не забыла, кто благословил наш брак? Мистера Уилкса я тоже понимаю, – рассуждал Уилл, – он никогда не смог бы преступить законы чести, каким бы сильным не было его влечение к ней. Но теперь, когда мисс Мелани уже не вернуть, кто еще сможет заменить её как не лучшая подруга, которая столько лет заботилась о них.

– Как же подруга, притворщица, просто ей невыносимо было видеть, что кто-то влюблен не в неё.

– Что-то вы не очень добры, миссис Бентин, к своей сестре, почему бы и ей, наконец, не обрести свое счастье? – тихо увещевал жену Уилл.

– От того, что я хорошо знаю, на что способна эта хищница, она не заслуживает счастья, слишком у многих она его отбирала, даже у сестры.

– Если вы все еще страдаете по мистеру Кеннеди, дорогая, то я, пожалуй, пойду спать на сеновал, – притворно рассердился Уилл.

– Ну, Уилл, как ты мог так подумать, – всполошилась Сьюлин, – лучше обними меня крепче, я по тебе соскучилась, ты слишком много работаешь…

Далее шепот стал невнятным, и Скарлетт поспешила в свою комнату.

Обычно она ложилась на кровать и, бездумно уставившись в потолок, проводила ночь в забытьи. Сегодня случайно услышанный разговор вывел её из оцепенения, но не сочувствие Уилла, и даже не обидные слова сестры, а её отношение к мужу. Это уже была не та мисс Гордячка, любившая покрасоваться у соседей, а заботливая жена, уважающая своего мужа, да и ласки его, кажется, ей по нраву.

Они были такие разные, когда женились: Уилл всегда спокойный, рассудительный, работящий, Сьюлин – ленивая эгоистка. Вряд ли он забыл Кэррин, но научился ладить с женой, не обращая внимания на её нытье, приучая постепенно к работе, разрешая и развлекаться. Их брак, как и предсказывала бабушка Фонтейн, оказался на редкость удачным. Сьюлин уже давно не сожалела о Фрэнке, богатство его унесла война, а Уилл был намного моложе её бывшего поклонника, умный и покладистый, хоть и лишенный светского лоска, но располагавший к себе людей добротой, вниманием, умением слушать. До войны мистера Бентина нельзя было считать хорошей партией для девушки из семейства О’Хара. Простой фермер не мог похвастаться своим происхождением, зато прослыл человеком славным, с добрым сердцем, и всем пришелся по душе.

– Сьюлин повезло, у неё есть муж, который способен о ней заботиться, и она дорожит им, хоть и не может до сих пор простить мне Фрэнка, – призадумалась Скарлетт.

Не то, чтобы её снедала, как раньше, зависть к счастливым супружеским парам, нет, просто показалось, что даже Сьюлин знает о браке больше, чем она, трижды выходившая замуж. Что-то главное прошло мимо.

Ни размышлять, ни спать не хотелось, Скарлетт закуталась в теплую шаль, снова спустилась вниз и вышла посидеть на террасу, впервые за всё время. Дом спал, было очень тихо, но она не услышала грузных шагов Мамушки, которая умела подкрадываться незаметно, как дикая кошка, когда это было необходимо. Мамушка уже давно подстерегала свою овечку, чтобы застать её врасплох и начать свое расследование. Скарлетт усадила нянюшку в кресло, а сама примостилась, как в детстве, на верхней ступеньке лестницы. Узловатые пальцы несмело погладили её по голове, старушка не решалась приступить к расспросам.

– Как ты стала похожа на мать! Та же горделивая осанка, те же черты, а вот характер-то ирландский.

– Расскажи, Мамушка, что заставило ее выйти за старого чужеземца, неужели лучше женихов не нашлось у такой красавицы?

– А чем масса Джералд плох? Такого хозяина еще поискать, да и жентмун тоже, – удивилась негритянка.

– Могла ли она его любить? Утонченная аристократка-француженка и недалекий, грубоватый, ловкий в делах ирландец, более несхожих людей невозможно себе представить!

– Да кто ж его не любил?

– Как мужчину, Мамушка! Уж не так ты и глупа, чтобы не понимать, о чем я спрашиваю.

– Так откуда ж мне про то знать? Дети были, значит любила.

– Ничего это не значит, не отговаривайся, – приказала хозяйка.

– Ишь, допытывается, может, прослышала чего? – задумалась сбитая с толку нянька. – Или сама что удумала? Не завела ли шашни с кем? Ох, неужто, мистер Уилкс, опять свет застит?

Старушка совсем ушла в свои размышления, – не может же она, не исспросив разрешения своей госпожи, раскрыть тайну её любви!

– Спишь, что ли? – рассердилась Скарлетт. – Тогда иди к себе, Порк расскажет.

– Видать пришла пора, все одно дознается, упрямица, – тяжко вздохнула старушка, завела глаза к небу и поведала про любовь мисс Эллин к беспутному черноглазому кузену.

…Никому не ведомо, почему Филипп Робийяр оказался в Новом Орлеане, городе вопиющей нищеты и роскоши. Еще доживали свой век аристократические салоны французских помещиков-колонистов, недавних хозяев Луизианы, а город уже наводнили толпы авантюристов всех национальностей, успешно обстряпывающих свои темные дела. В игорных притонах орудовали шулеры, здесь можно было выиграть бешеные деньги и мгновенно все потерять. Шумные компании деловитых янки, насаждали в «американском Париже», как называли город кичливые южане, свои порядки: суд Линча, пистолетную стрельбу, громкие аферы, пьянство и разнузданные кутежи. В одном из таких кутежей и погиб красавец Филипп Робийяр…

– Дерзок был, под стать мистеру Ретту. Ничего не оставалось моей голубке, как принять предложение мистера О’Хара или уйти в монастырь. Отец согласился на брак, но не простил ее, а зря. Мистер О’Хара оказался добрым человеком и безмерно любил свою молодую жену. Семья получилась хорошая, выросли девочки-красавицы, мисс Эллин была счастлива, да и батюшку вашего полюбила, по-другому, конечно, не как Филиппа, а может еще и лучше, – с назиданием закончила свой рассказ Мамушка. – С кузеном-то могло и не быть ни семьи, ни детей.

– Теперь ясно, почему мама так противилась моей свадьбе с Чарльзом – понимала, что я его не люблю, и знала каков брак без любви, – задумалась Скарлетт, уже не слушая Мамушку.

Вспоминая, что ее заставило выйти замуж за нелюбимого, дочь догадалась, почему Эллин приняла предложение шумного ирландца, столь не подходящего ей по возрасту, происхождению, воспитанию, привычкам, образу мыслей, да и по внешности. Она хотела только одного – уехать навсегда из своего родного города, чтобы никогда не видеть ненавистных ей людей, разлучивших ее с любимым.

– Вот значит, как все было, видно сходство с матерью у нас не только в тонких чертах лица, но и в несчастной любви. Что же ей давало силы? С пятнадцати лет только семья, шестеро детей один за другим, потеря трех мальчиков, беспросветная работа по усадьбе, заботы о бедных, больных, белых и черных. Неужели ей не хотелось веселиться, танцевать, нравиться красивым мужчинам? – пыталась понять Скарлетт.

Мисс Эллин, казалось, была всем довольна, неизменно внимательна к мужу и всегда старалась сделать ему приятное, выслушивая его пространные рассуждения о войне и политике, всегда находила ласковое слово для своих девочек, особенно для своенравной старшей дочери. Между тем, ее раненая душа страдала и оплакивала возлюбленного, но никто об этом даже не догадывался – ни дети, ни слуги, ни соседи. Разбитое сердце не мешало ей быть настоящей леди, воплощением нежности, любви и глубочайшей мудрости…

Они еще долго, молча, сидели на террасе. Скарлетт размышляла о судьбе матери, а Мамушка ерзала в кресле, беззвучно шевеля губами, уговаривала небеса простить её грешную, что нарушила обет молчания.

Скарлетт разбудил шум ветра в вершинах могучих кедров. Она подошла к окну – серые тучи затянули все небо, моросил мелкий осенний дождь, хотя было еще совсем тепло, и о приближении осени свидетельствовали лишь убранные поля да отъезд сезонных рабочих. В доме было тихо, словно все спали: ни голосов детей, ни окриков, ни громыхания посуды. Скарлетт чуть приоткрыла окно, и в комнату ворвался влажный воздух, шорох мокрых листьев, запах свежеструганного дерева.

Почему-то вспомнилась бревенчатая хижина, сложенные в штабель гладко отесанные брусья возле нее; журчание ручья где-то неподалеку; лес, наполненный запахами приближающейся весны; тишина, изредка нарушаемая порывами ветра, сбрасывающими на землю тяжелые капли дождя; губы Ретта на ее губах…

Кто бы мог подумать, что встреча, начавшаяся с долгой перебранки закончится страстными объятиями? В тот день она впервые поняла, что дорога ему. Чем же еще можно объяснить, если человек, едва избежав виселицы, летит на всех парусах, чтобы одолжить необходимые ей деньги, а потом едет с нею под дождем за город?

…Я готов каждый день покупать вам по лесопилке, – пошутил Ретт при расставании.

– Может, вовсе не из желания иметь лесопилку я заставила вас мокнуть под дождём.

– Вы вселяете в меня надежду, так из-за чего же?

Он внимательно смотрел ей в глаза – она не дразнила его. Да и он был серьезен.

– Не хотелось идти домой.

– В таком случае, если я вас правильно понял, почему бы, нам не уехать вместе из этого города? Мало ли мест на земле, клянусь, вы не пожалеете! – пылко предложил он.

Скарлетт на минуту задумалась, прижавшись к его груди. Он обнял её, целуя волосы, лоб, уже без страсти, но бережно и ласково, словно свое любимое дитя. Ей было так тепло, так надежно в его руках.

– Хорошо бы, конечно, прожить до конца дней своих, не ведая страха и забот, рядом с этим сильным мужчиной, который, оказывается, может быть таким милым и нежным! Но что будет с Тарой? – нехотя отпрянула она.

– Я не оправдал ваших ожиданий? Вам было неприятно?

– Ах, что вы, ни с кем мне не бывает так хорошо, как с вами, вы же знаете, – поспешно ответила она. – Вы единственный, на кого я могу положиться!

Ретт усмехнулся, он ждал от неё других признаний, ведь она только что доказала, что он ей совсем не безразличен, а слова выражали лишь дружеское расположение к нему.

– Не можете оставить своего белого слона в графстве Клейтон? – догадался он, заметив, как морщинка раздумий промелькнула меж её бровей.

Она грустно кивнула. Ретт помрачнел – Тара для него означала Эшли. Скарлетт не стала его разубеждать, не будучи сама ни в чём уверенной…

– Пожалуй, это был лучший период в наших отношениях! – тепло улыбнулась Скарлетт. – Ретт был мягче воска в моих руках, так добр, так терпелив, перестал насмехаться, совсем не упоминал про Эшли, и ни на чём не настаивал.

…Первое время она очень опасалась увидеть на лице Ретта торжество одержанной победы, и эту его поганую усмешечку, что, мол, всё имеет свою цену, и твердо решила, что не позволит ему так думать о себе. Она вернёт все деньги сполна, пусть не радуется, что купил её. Однако Батлер, как истинный джентльмен, ни единым взглядом, ни намёком не пытался напомнить ей о происшедшем. Это её даже слегка обижало, а потом она тоже выбросила тот день из головы, будто ничего и не было.

Он опять, как во время войны, стал частым гостем в доме тети Питтипэт, совершенно очаровав ее сдержанными безупречными манерами. Скарлетт чуть не лишилась чувств, когда впервые застала его в своей гостиной, мило беседующим с тетушкой. Уголок его губ лишь слегка насмешливо опустился при её появлении, и он с невиннейшей улыбкой пояснил, что в силу известных обстоятельств, слишком долго был лишен общества своей доброй приятельницы – мисс Гамильтон – и очень соскучился. Но теперь с лихвой вознагражден, встретив здесь ещё и своего давнего партнера по делам – мистера Кеннеди. Правда, старый партнер не выказал желания поддерживать деловые отношения, да и приятельские тоже, даже не скрывая за вежливостью своего недовольства. Неприятнее всего для Фрэнка было то, что Уэйд привязался к дяде Ретту всей душой и радовался ему как родному отцу. Да и миссис Кеннеди не хмурила брови в его присутствии.

Всю свою жизнь мистер Кеннеди считался с мнением общества и хорошо представлял, что теперь говорят о нём и его супруге, втихомолку переживая по этому поводу. У него просто в голове не укладывалось то, что делала Скарлетт. Мало того, что она купила лесопилку, даже не посоветовавшись с ним; сама вела дела, что уж никак не подобает замужней даме; так ещё и принимает Батлера, с которым молва их давно повязала. Нельзя сказать, что его жизнь превратилась в ад, нет, было и много приятного, если ни в чём не перечить жене. Но он чувствовал, что она несчастлива, часто рыдает в подушку по ночам, ничего ему не объясняя. Фрэнк очень надеялся, что ребенок всё изменит, и его супружеская жизнь станет более подобающей всему общепринятому.

Миссис Кеннеди думала иначе, менее всего в это непростое время ей нужен был ребенок. Душа её и без того пребывала в смятении: внезапный приезд и бегство Тони Фонтейна, убившего давнего врага Тары Джонаса Уилкерсона, навлек на них гнев новых властей. К ним не раз приходили с обыском, грозили острогом, а она только начала получать деньги с лесопилки, множество планов роилось в её беспокойной голове. Она должна обезопасить себя и детей, а для этого нужны деньги, много денег, и она работала много и тяжело, не надеясь на Фрэнка. Хотя в эти тревожные дни она обнаружила, что её муж не так уж робок, может испытывать и ярость, и решимость, да и объятия его могут быть более настойчивыми, чем ей хотелось бы…

Скарлетт плохо переносила первые месяцы беременности, Батлер перестал ходить к ним в дом, но вся Атланта знала, что они встречаются чуть ли не каждый день. Она не сразу догадалась, что он просто охраняет её. Ведь Фрэнку даже в голову не приходило сопровождать её в поездках. Обстановка в городе была очень тревожной из-за постоянных стычек с неграми, и Батлер всё реже покидал Атланту. Обычно Ретт подсаживался к ней в двуколку где-нибудь на дороге, брал в руки вожжи, а она склоняла голову к его плечу, испытывая давно забытое чувство незыблемости мира. И не было на свете убежища, более надежного, чем он!..

Она уже не могла обходиться без него, как и без коньяка, пропуская две-три рюмочки перед ужином, несмотря на свое положение. Ей хотелось быть с ним мягкой, слабой, чтобы чувствовать его заботу. Однако стоило ему однажды предположить, что она будет, словно гибкая лоза, покорно гнуться в его руках, если к ней правильно подойти, как Скарлетт в гневе прогнала его. Правда, гневалась она недолго, ровно столько, сколько он вылезал из двуколки и отвязывал свою лошадь. Расставаясь, они все-таки улыбнулись друг другу…

Последующие печальные события – смерть мистера О’Хара, потом отца Ретта – разлучили их на несколько месяцев. Этого оказалось достаточно, чтобы Эшли снова занял все её мысли. В декабре, когда Ретт вернулся, прежней теплоты меж ними уже не было, и она знала причину – переезд Уилксов в Атланту, под её крылышко.

Вереница событий кажущегося таким далеким прошлого пронеслась перед мысленным взором Скартлетт. Ей уже никогда не вернуть то душевное расположение, которое связывало их с Батлером в том не самом легком периоде ее жизни. Но не потерянная дружба беспокоила Скарлетт сейчас, а совсем иное чувство, тревожное, странно волнующее, необъяснимое для неё тогда, но очень понятное теперь. Долгое время она принимала его за страх разоблачения, ведь чарльстонец знал все о ней и Эшли. На благотворительном балу, когда они впервые встретились в Атланте, может, так оно и было, но лишь до того момента, когда она пошла с ним танцевать. Пламенные взгляды красавца, дерзкая улыбка, ощущение, что ты пушинка в его руках, мгновенно заставили её забыть про вдовство, материнство и репутацию…

Всякий раз, когда капитан Батлер появлялся в городе, все женское население приходило в волнение. Разбитых сердец было бы не счесть, но он ни разу не позволил себе что-либо предосудительного, явно предпочитая всем общество миссис Гамильтон, хотя и это трудно было назвать любовным ухаживанием. Она ждала вольностей, а их не было, комплименты были сомнительны, а главное, казалось, он видел насквозь все её уловки, с помощью которых она старалась повергнуть его к своим ногам. Он был так не похож на других мужчин, загадочный и притягательный, она чувствовала свое бессилие перед ним. От взгляда его темных глаз её бросало, то в жар, то в холод, мурашки бежали по спине, колени слабели, а ноги подкашивались.

Как она могла быть так глуха к своим ощущениям? Как можно было не заметить свое состояние? Неужели можно быть настолько ослепленной призрачной любовью?

– Когда же это началось? – попыталась осознать Скарлетт. – Собственно так было всегда в его присутствии, даже в самой неподходящей для этого обстановке – на свидании во время его ареста, при прощании на дороге в Тару или за месяц до этого, когда он застал её одну на веранде дома тети Питти. Ах, нет! Тогда, наоборот, все располагало к признаниям: ночь окутала их мраком и тишиной, пересмешник и тот не решился нарушить безмолвие.

…Ретт взял её руку, повернул ладонью вверх и поцеловал. Прикосновение его теплых губ обожгло её, и трепет пробежал по телу. Его губы продвинулись выше, к запястью… Сердце забилось сильнее, кровь прилила к щекам.

– Я ведь ни капельки не влюблена в него, – в смятении пронеслось у неё в голове. – Я люблю Эшли.

Но от чего так дрожат руки, и этот предательский жар в груди, и желание взлохматить ему волосы, почувствовать его губы на своих губах…

– И все же я нравлюсь вам, – шепчет вкрадчивый голос. – А могли бы вы полюбить меня, Скарлетт? В вашем сердце должно найтись местечко и для меня…

Он снова поцеловал ее ладонь. И снова по спине у нее приятно поползли мурашки.

…Я возжелал вас с первой же минуты, сразу, как только увидел в холле в Двенадцати Дубах…

Ей бы возмутиться от таких откровенно неприличных слов, но перехватывает дыхание, как и теперь, при одном только воспоминании о звуках его голоса. Так же было и в тот памятный для неё день, когда она впервые увидела его.

…Незнакомец, стоя поодаль от остальных гостей, не сводил с нее глаз. Несмотря на большие планы относительно Эшли, Скарлетт не преминула отметить аристократические черты смуглого лица гостя, атлетическую фигуру, гордый красивый профиль. Глаза их встретились, и она вдруг отчетливо осознала, что лиф её платья вырезан слишком глубоко, он улыбнулся насмешливо и нагло, и у нее перехватило дыхание…

– А ведь это произошло до объяснения в библиотеке, свидетелем которого он стал, – с удивлением обнаружила Скарлетт, – и смущение мое было вызвано лишь его вниманием, а не страхом разоблачения!

Это открытие потрясло ее. Как ни коротка была их интимная жизнь, не больше года, наверное, но теперь Скарлетт знала точно, что это было желание, влечение к нему, и оно возникло сразу с того момента, как только она почувствовала его оценивающий взгляд и не посчитала это дерзостью.

– Право, можно подумать, что я влюбилась в него, как последняя дурочка, с первого взгляда!

Ей бы тогда задуматься, послушать свое сердце, но у нее в голове было совсем другое – предстоящее объяснение с Эшли. С ним ее ничего не пугало, в его глазах не было огня.

Вспоминая встречу за встречей, переставляя их по времени, сопоставляя высказывания Ретта, Скарлетт находила все больше подтверждений его любви и своего ответного чувства, так не похожего на то, что она испытывала к Эшли.

…Я хочу обладать вами – ни одной женщины я не желал так, как вас, и ни одной не ждал так долго, – говорил Ретт…

От таких слов жаркая волна бежала по телу, голова кружилась, гулко стучало сердце. Но почему он ждал? Ведь ему ничего не стоило соблазнить её. Как будто и сам избегал этого, иначе не вел бы себя столь чудовищно. Его манеры раздражали ее неимоверно, слова обижали, заставляли злиться. Не язык, а жало, она никогда не выходила победителем из их словесных поединков. Столько было сказано ненужных слов, кроме главных слов любви, произнесенных тихо, серьезно, без дерзостей, без насмешек, без загадок.

– Возможно, я поняла бы, что он – моя судьба, тот самый предсказанный мне брюнет! Вот бы сейчас расспросить Джинси.

Скарлетт вихрем слетела по лестнице вниз, в столовую.

– Мамушка! Мамушка! – громко позвала она няню.

Та хлопотала возле стола и от испуга чуть не выронила поднос с едой.

– Что с вами, миссис Батлер? – официально назвала ее няня, обеспокоенная необычно возбужденным состоянием своей питомицы.

– Ты не знаешь, где теперь Джинси?

– Кухарка Тарлтонов, что ли? Да, где же ей быть, с ними и живет. Старые слуги не привыкли бросать хороших хозяев. Все ютятся в домике управляющего.

– Я хочу навестить их.

– Куда в такую слякоть, дорогу развезло, поедете, когда подсохнет. Поешьте вот лучше, пока все горячее.

К удивлению Мамушки хозяйка не стала возражать, покорно села за стол и нехотя, не замечая, что на тарелке, съела все. Накрывшись платком, постояла на террасе, подставив ладонь под капли дождя, и с едва уловимой улыбкой, давно не появлявшейся на ее лице, стала подниматься по лестнице к себе.

Старушка, упершись руками в бока, проследила за ней исполненным подозрения взглядом:

– С чего это ей кухарка понадобилась? Может к себе переманить хочет?

На другой день Скарлетт отправилась к своим ближайшим соседям Тарлтонам. Старых обитателей графства Клейтон, ранее столь обширного, осталось совсем немного. Уже свернув на дорогу, идущую по лесистому склону к Прекрасным Холмам, она заволновалась, как ее там встретят?

Хозяйка Холмов встретила незваную гостью с радостью и в первую очередь, повела её, конечно же, на конюшню, показать, как вырос жеребенок. Она была совершенно счастлива и не сразу заметила, как грустна и тиха Скарлетт.

– Случилось что? – спросила она участливо. – Ты ведь просто так сюда не приедешь.

– Мелани умерла, а полгода назад дочка моя разбилась. Как папа. Упала с пони.

Улыбка сползла с лица этой неунывающей женщины, потерявшей четверых сыновей, она обняла свою молодую соседку, и обе заплакали.

– Я не знаю, как можно жить с этим, – рыдала Скарлетт так безутешно, будто треснула и рассыпалась в прах кора, покрывавшая ее душу со времен войны и Реконструкции, выпустив на свободу много лет копившиеся потоки слез. Апатия сменилась болью, осознанием своих потерь. – Все ушли, кого я любила, – признавалась она Беатрисе, почувствовав, что именно с ней она может не стесняться своей слабости.

Хозяйка Прекрасных Холмов понимала, что бедной девочке, у которой не осталось никого кроме старой няньки, надо выплакаться. Даже такие несгибаемые, которые ни за что не покажут своих слез окружающим, бывает нуждаются в этом.

– Ну, будет, дорогая, будет, все одно слезами горю не поможешь.

Не в привычке миссис Тарлтон было распускать нюни, да и Скарлетт О’Хара не из тех, кто жалуется на судьбу.

– Пойдем – ка, лучше обедать, Джинси приготовила что-нибудь.

Услышав имя кухарки, Скарлетт утерла рукавом слезы и с готовностью последовала за соседкой. Они жили все вместе: родители, Хэтти и младшая Бетси с мужем, внуков еще не было. Рэнда и Камилла учительствовали в школе и приезжали домой по воскресеньям. После нехитрого обеда гостья спросила:

– Помнишь Джинси, как ты нам гадала в детстве на женихов?

– Про всех – то не помню, а про вас, мэм, помню хорошо, уж больно мы боялись, что близнецы перестреляют друг друга через вас. Вот я и придумала вам жениха, жгучего брюнета с черными усами, такого во всей округе не было.

– Зато в Атланте нашелся, сбылось твое предсказание мне на беду.

– Почему на беду, так уж плох оказался?

– Нет, даже слишком хорош, только вот никак не пойму, любит ли он меня, – как бы в шутку сказала Скарлетт.

– Дайте руку, мэм, посмотрю, что вас ждет, – огорчилась за нее гадалка. – Болезнь была, горе было, большое горе, много испытаний будет еще. Богатство, деньги – все будет, будет и другая любовь у вас, но его не забудете, мэм, никогда.

– А он? Он меня не забудет? – нетерпеливо спрашивала Скарлетт.

Джинси очень хотелось бы ее обнадежить, но утешительные придумки на этот раз не годились, слишком важна была бедняжке правда.

– Его руку смотреть надо, мэм, так не скажу.

– Спасибо, Джинси, и на этом.

– Да не слушай ты ее, что она знает? – вступилась миссис Тарлтон и увела Скарлетт на террасу. – Вот возьми хоть меня. Я тебя недолюбливала в юности, а теперь вижу – лучшей невестки было не сыскать. По характеру ты на меня больше похожа, чем на свою мать. Эх, были бы живы мои ребята, как они тебя любили!

– Я их тоже любила, как родных братьев.

И Скарлетт неожиданно для себя рассказала ей про Ретта то, чего не могла сказать даже Мамушке.

– Ах, милая мисс Беатриса, как глупо я поступала, как проглядела свою любовь. С каким удовольствием я бы сейчас носила его ребенка, но он не хочет больше детей. Двоих мы уже потеряли, с ними ушла и наша любовь. Слишком больно было ему.

– Не горюй, в жизни всякое бывает, все еще наладится. Мужчина, он ведь как конь норовистый, иногда и хлыстом не мешает пройтись, чтобы поставить на место, но и сахару тоже жалеть не надо. Глядишь любовь и вернется.

Перед Скарлетт замаячил тоненький лучик надежды, что так оно и будет. Она улыбнулась, и миссис Тарлтон поняла, что пришло время расспросить о Мелани.

– Тоже все из-за детей. Нельзя ей было иметь второго ребенка, а она очень хотела, из-за этого и умерла.

– Я всегда говорила, что ничего хорошего из этого брака не выйдет, в породе толк знаю, – с сожалением произнесла Беатриса. – Уилксы – лошади не для трудной дороги. Им нужны жены покрепче.

– Что ж мы всё обо мне, вы – то как? – спохватилась Скарлетт.

– Да что мы, видать, внуков с Джимом не дождемся, девочки мои стареют, замуж выходить не за кого.

– Пусть приезжают ко мне на Рождество, все-таки, в Атланте больше возможностей, – предложила О’Хара. – Может кто-нибудь из них останется у меня жить? Ведь я там совсем одна, чужая всем. Только Мелани любила меня и была вместо сестры. Из уважения к ней терпели и меня.

– Почему так, Скарлетт?

– Здесь ведь тоже девочки ко мне симпатии не испытывали.

– Здесь-то, понятно, всех кавалеров уведешь, бывало, кто ж тебя любить будет? А там что, тоже кавалеры?

– Хуже, деньги там. Работаю как мужчина, езжу одна по городу, даже в таком состоянии, когда настоящие леди из дома не выходят. С янки общаюсь, все делаю не так, как все. Жалею, что лесопилки пришлось продать, муж настоял. Но лавку не продам – это наследство Эллы от Фрэнка. Я не могу допустить, чтобы мои дети голодали, как мы после войны, буду работать даже, если муж бросит меня.

– Таких не бросают, – уверенно заявила миссис Тарлтон. – Насчет работы я тебе вот что скажу: наплюй на разговоры. Если есть хочешь, надо работать. Я тоже везде беременная ездила. Конечно, здесь не город. По правде сказать, так в женщинах для дела бывает больше толку, чем в ином джентльмене. Да и с другой стороны, как бы я перенесла смерть сыновей, не будь у меня этого загончика? Придешь сюда, посмотришь на жеребчика, и все беды забываются. Так что, девочка моя, помнишь, как говорила бабушка Фонтейн, неси свою ношу, а будет невмоготу – приезжай к нам сил набираться.

– Спасибо вам за поддержку, – растрогалась опять до слез Скарлетт.

На повороте, где когда-то она встречала отца, ее ждал Уэйд.

– Что так долго, мама? Я волновался, – заговорил мальчик, тревожно вглядываясь в её лицо красивыми, темно-карими глазами.

Столько беспокойства было в этих не по-детски серьезных глазах, что в душе ее шевельнулось теплое чувство к сыну, сначала робко, потом сильнее, стало расти, шириться, согревая объятую холодом душу.

– А ведь есть на свете родной мне человечек, которому нужна моя любовь, – подивилась Скарлетт.

Она обняла его за худенькие плечики, не замечая, что слезы текут по ее щекам, слезы сожаления, что она никогда не умела ценить любовь близких ей людей.

С этого дня она стала много времени проводить с сыном: вместе они помогали Уиллу по хозяйству, гуляли по усадьбе, уходили за поворот, сидели на берегу реки. Вечерами было прохладно, Уэйд укутывал мать шалью, наслаждаясь её обществом. И никто из них не вспоминал тяжелые годы войны, когда икающий малыш, вцепившийся в юбку матери, раздражал ее.

– Конечно, она не умеет так играть, как дядя Ретт, но я ее научу, – думал мальчик.

Иногда они вдвоем ехали на одной лошади. Это было так весело, а мама почему-то становилась очень печальной. Ему было невдомек, что она вспоминает высокого всадника, перед которым сидела в седле крошечная фигурка в голубом бархатном платьице.

– Мама, а как папа нашел тебя? – спросил Уэйд во время очередной прогулки.

– Видишь за рекой холм? Там, среди раскидистых дубов, стоял очень красивый дом Уилксов, с белыми колоннами, широкими верандами. Однажды туда съехалось гостей со всей округи, видимо-невидимо: и Тарлтоны, и Гамильтоны, и дядя Ретт, и дядя Фрэнк. Твой папа оказался самый смелый, я и опомниться не успела, как мы уже обвенчались.

Уэйд захохотал довольный.

– Мама, а я похож на папу?

– Да, мой дорогой, очень, ты такой же красивый, и глаза в точности, как у него.

– Давай съездим в Двенадцать Дубов? – попросил Уэйд.

– Хорошо, сынок, поехали. Только ведь усадьбу сожгли янки.

– Осмотрим, хотя бы то, что осталось.

– Раньше здесь был мост, а теперь вроде он и не нужен. Поднимешься бывало в гору и увидишь красивое здание. Вот сюда подъезжали экипажи, лошадей слуги уводили на скотный двор.

Скарлетт, показала, где стояли столы, где жарились туши на вертелах, как вкусно пахло шкварками.

– Вот там на лестнице меня и окликнул элегантный мистер Гамильтон, а под этим дубом, напротив входа, он сделал мне предложение.

Она с грустью вспомнила своего первого мужа, его искреннюю любовь, которую не успели постичь разочарования, его неумелые ласки.

– Он был слишком молод и скромен, возможно, со временем я полюбила бы его, ведь отец говорил, что любовь приходит к женщине уже в браке. И оказался прав, – невесело усмехнулась Скарлетт, – только не предупредил, что можно и опоздать. Но Чарльз дождался бы, недаром отец был доволен моим выбором: умный, красивый, добрый, как Мелани, образованный; настоящий джентльмен, нисколько не хуже Эшли. Счастье могло быть долгим и прочным, если бы она отважилась проститься со своими иллюзиями.

Ей и сейчас еще предстояло это сделать. Пора понять: как невозможно восстановить сгоревшую усадьбу, так невозможно вернуть ушедшую любовь.

Этой ночью ей снилась Тара, цветущие холмы, Двенадцать Дубов – все вроде как в день их помолвки, только гостей не видно. А она будто танцует с кем-то в библиотеке, и так странно одета, вернее, вовсе не одета – в корсете и нижней белой юбке, обшитой кружевами. Будто чьи-то сильные руки, отнюдь не Чарльза, легко кружат ее, обнимают, ласкают, как никто и никогда.

– Ах, настоящая леди, не должна позволять такого, – в смущении думает Скарлетт, – но так хочется узнать, что будет дальше.

Дух захватывает от его объятий, поцелуев, страстных слов, заставляющих отвечать ему тем же. Никогда еще она не была с мужчиной настолько близко, его горячее дыхание обжигает её щеки, губы, шею, грудь, пока наконец, в безумном восторге тела их не сливаются воедино…

Утром она еще долго находилась во власти ночных видений, смутно вспоминая, что когда-то давно уже видела этот сон и никак не могла тогда понять, кто он – этот неведомый мужчина. Теперь сомнений не было – кому же еще могли принадлежать эти руки, как не Батлеру. Кто еще мог так знать женщин, и кто еще умел так их обольщать, так говорить о любви, чтобы каждое слово дышало страстью, воспламеняя кровь? Если бы она тогда разгадала этот сон…

Долгое время они встречались, расставались, ссорились, мирились. Он был ее другом, её опорой, единственным, кто подставил свои широкие плечи, чтобы разделить с ней тяжкую ношу, потом неожиданно стал мужем, но он не был её возлюбленным. И теперь ей уже никогда не узнать, как это могло быть, когда было целым, не разбитым её глупостью и упрямством? Она никогда не узнает, как он может любить, разве что, как сегодня, во сне, не почувствует прикосновения его рук, его губ, не увидит его насмешливых глаз, не услышит его певучий медлительный южный говор.

Какое страшное слово «никогда»! Никто не назовет ее ласково дружок, или кошечка моя, ведь все для нее чужие, кроме Ретта. Только он мог так нежно взять ее за руку, только он мог успокоить ее, прогнать страшные сны.

– Ну, почему, когда он был рядом, я не ценила всего этого?

…Её третий брак, самый продолжительный, действительно доставил ей немало удовольствий, как и обещал будущий супруг. По правде сказать, даже слишком много удовольствий, так что у неё просто голова закружилась от богатства, шумных вечеринок, музыки, танцев, от возможности жить, не считая денег и не считаясь ни с кем, не думая о завтрашнем дне.

Ах, все было так не похоже на её прежнюю жизнь: шуршащие парчовые платья обрисовывали фигуру так, что бедным мужчинам просто уже ничего не оставалось, как только любоваться ею; кухня, на которой никогда не заканчивалась превосходная еда, редкие вина. А рядом спутник жизни, которого женщины провожают трепетными взглядами, так он хорош. Это приятно щекотало её самолюбие, как и богатые наряды, драгоценности, шикарный дом.

Но сама она уже не испытывала в его присутствии того тревожного волнения, которое возникло с первой их встречи и не покидало её все эти годы. В душе как раз всё оставалось, как обычно: рядом очередной муж, а в мечтах – всё тот же принц в серебряных доспехах. И хотя необходимости работать уже не было, она не бросала своего дела, продолжая управлять лесопилками, ведь только там она могла видеть мистера Уилкса. Казалось, что всех устраивает такое положение дел, ведь она была уверенна, что Ретт не любит её, как и она его…

Как же она ошибалась, принимая его сдержанность, показную холодность и бесстрастность за отсутствие любви! Она, конечно, знала, что он совсем не в восторге от того общества, которым она себя окружила, ему просто было смешно её безудержное желание быть первой среди этих сомнительных новых знакомых. Но это не заставило её одуматься, она всё неистовей погружалась в вихрь пустых и шумных забав, пользуясь его щедростью и поистине безграничным терпением.

– Боже, зачем мне все это было нужно?

Появление ребенка не вызвало в её груди очищающего чувства материнской любви. Прелестную дочку она воспринимала лишь как свое украшение.

Все события после рождения Бонни вспоминать было невыносимо больно… и стыдно. Оскорбление, которое она нанесла мужу, выдворив из спальни, не простил бы ни один из её бывших поклонников. Стюарт Тарлтон попросту застрелил бы на месте, а Батлер смирился, поддерживая видимость семейных отношений ради Бонни. После той ночи еще не поздно было вернуть его, но гордыня превыше всего. Взгляды, пронизанные ненавистью, взаимные оскорбления, жаркие ссоры, череда роковых непониманий друг друга…

Когда же не стало Бонни, не стало и его. Мягкое безразличие, с каким он относился к ней последние годы, небезобидное подтрунивание, бесстрастное созерцание уступили место унизительному пренебрежению и откровенным оскорблениям беспробудно пьяного опустившегося человека.

– Так что же ты хочешь вернуть? – сурово вопрошала она себя. – Чужого человека, превратившегося в животное, которому все безразлично, кроме виски и этой толстой рыжей бабы? Ретт прав, что разбито, то разбито – отныне мы пойдем каждый своей дорогой, и они уже никогда не сольются в одну.

Обычно приняв решение, она шла напролом к цели, не терзая сомнениями свою душу. Но обычно она чувствовала за своей спиной незримую опору: сначала Эллин, потом Мелани, Ретт. Теперь ничего не получалось, что бы она ни делала, о чем бы ни думала, ее мысли все время возвращались к нему, будто две разных Скарлетт поселились в её душе и спорили друг с другом. Одна – та, которую он называл «мой прелестный ангел», вела счет его доблестям; другая – мерзавка, себялюбивая отступница и двурушница, одним словом строптивица, видела и помнила только обиды.

Первая снова и снова воскрешала в памяти образ красавца-брюнета таким, каким она увидела его при первой встрече на барбекю Уилксов, другая убеждала, что того Ретта давно нет.

– Ты виновата в том, – упрекал чистый, словно горный ручеек, серебристый голос. – Бог накажет тебя за него.

– Уже наказал и за него, и за Фрэнка, Чарльза, Мелани, отняв их у меня. Ретт, хотя бы остался жив. Мне вообще не следовало принимать его предложение, да ещё в день похорон Фрэнка. Господь не простил такого кощунства.

– Вдруг Батлер болен, ведь он так сильно пил и, может быть, как раз теперь нуждается в твоем участии, как никогда прежде? – восклицал ангел.

– Если бы нуждался, не уехал, даже не сообщив куда. Он уже давно держит меня на расстоянии, не допуская в свою душу. Да и зачем? Ретт – сложный человек, противоречивый, еще менее доступный для моего понимания, чем Эшли, умен, образован, многое испытал. Право, не знаю, что его привлекало во мне?

– Твоя юность, очарование и некоторые природные задатки, в которых он видел сходные с ним черты. Очевидно надеялся воспитать идеально подходящую для себя женщину, чтобы пройти с нею рука об руку по жизни в полной гармонии.

– Фантазерка! Опять придумываешь образ человека, которого нет на самом деле, только теперь уже Батлера. Рука об руку, как же… Все мужчины одинаковы – всем нужна покорная жена, гибкая, как лоза, ласковая кошечка, которую хочешь погладишь, а не хочешь – сбросишь с колен.

– Он столько сделал для тебя. Теперь твоя очередь – стань для него утешением, бальзамом, и вы еще будете счастливы.

– Заодно придется отказаться от работы, потерять независимость, смириться с Красоткой, – ехидно добавила строптивица.

– Если хочешь вернуть мужа, должна стать именно такой.

– Вот в этом я как раз не уверена.

– Не уверена, что хочешь вернуть Батлера, или не уверена, что сможешь смирить свой нрав?

– Он знать меня не желает, и я не стану вешаться ему на шею, достаточного того, что двенадцать лет с упрямством мула преследовала Эшли своей любовью. Возможно, и сейчас по привычке всё вернется на свои места…

– Еще бы ради этой «собаки на сене» ты разрушила свою жизнь. С любым из своих трех мужей ты могла быть счастлива, но упорно лелеяла многие годы детскую влюбленность в несуществующего принца, цеплялась за призрачную любовь, не замечая любви реальной. Между тем совсем неясно, будет ли тебе с Эшли так же хорошо, как с Батлером.

– На что ты намекаешь? Плотская любовь меня никогда не интересовала. Эшли красив, благороден, мне ничего не нужно, только быть с ним рядом, видеть его, слышать его голос, знать, что он любит меня! – горячилась строптивица.

– Разве он любил тебя так, как ты его?

– Может и не так, каждый любит по-своему. Как умел, так и любил.

– Любил, но не женился; желал, но не овладел; догадывался, каким способом ты хочешь добыть деньги, но не остановил; поборник чести, а твое имя не сумел уберечь от злословия, устранился, погрузившись в свои переживания. Ты же с ирландской твердолобостью опять винила себя за то, что навлекла на него позор, разрушила его спокойствие, сломила гордость и самоуважение. Ах, каким джентльменом он всегда был с тобою! – насмешничал ангел.

– Что ты взъелась на мистера Уилкса, светлая частица моей души? Ведь если ты и теплишься во мне до сих пор, то лишь потому, что он единственный, кто видел во мне что-то хорошее!

– Угу, только обитали бы мы с тобой давно на небесах, если бы не помощь Батлера. Вот уж кто любил тебя, горячо, страстно, ни опасность, ни честь, не останавливали его, ну прямо герцог Борджиа, как назвал его Эшли. Кстати о семействе Борджиа, ты ведь так и не узнала, чем они знамениты? Помнишь, как Эшли, старательно избегая твоего взгляда, смотрел на Чарльза с выражением сочувствия? Так он всегда будет смотреть мимо тебя, когда ты вдруг захочешь блеснуть своим невежеством, и тосковать по Мелани, которая могла сравнивать мистера Теккерея и мистера Диккенса и поддерживать беседу на любую тему, будь то литература, живопись или музыка. Она всегда будет стоять за его спиной. Боюсь, что и в постели вас будет трое, зато узнаешь, что испытывал Ретт!

Скарлетт насупилась и, чтобы не было так горько, попыталась вспомнить единственный страстный поцелуй Эшли во фруктовом саду, его крепкие объятия, стройное тело. Но перед глазами являлось несчастное лицо, измученное, растерянное выражение которого вызывало жалость, но никак не сулило счастья. Это был уже не тот мечтательный юноша, в которого она влюбилась до войны, и не тот воин, закаленный в боях, который приезжал в отпуск на Рождество. И хотя в уголках рта осталась жесткая складка, но она уже не придавала ему уверенного властного вида человека, привыкшего командовать, а лишь подчеркивала усталую опустошенность глаз.

– Очевидно, мистер Уилкс слишком бесстрастен, рассудочен, слишком оберегает свой покой. Поэтому его устраивала Мелани. Собственно, она была ему больше сестрой, единомышленницей, другом, но не любовницей. У тебя есть шанс стать и той, и другой. Или, может быть, ты его постараешься обучить, как проще обманывать покупателей? – глумился ангел. – Это сблизит ваши души!

– От него я, по крайней мере, не услышу тех оскорблений, которыми осыпал меня Батлер. Не понимаю, как можно говорить такое любимой женщине, выставлять её перед всеми плохой женой и плохой матерью. Даже если это так, но ты любишь эту женщину, достойно ли такое поведение? Фрэнк не любил меня, но терпеливо сносил все обиды, потому что был порядочным человеком.

– Не тебе, конечно, упрекать Ретта в низости. Кто как не ты, лицемерно прикрываясь им, скрывала от Эшли свою жестокость, грубость, алчность.

Сальдо не сходилось: то превышала любовь, то обиды.

– Это тебе не доллары в лавке считать – сколько поступило, сколько потрачено, – думала Скарлетт, – так чего было больше: обиды или любви? Любви к Эшли или Ретту? Да и что есть любовь?

Один признавался в любви и жил с женой душа в душу, другой скрывал свое чувство, боясь быть отвергнутым, и вовсю развлекался с потаскухами. Оба – трусы и предатели. Эшли боялся, что я нарушу уклад его жизни, вторгнусь в его внутренний мир, непонятный мне и неинтересный, разрушу дорогое для него однообразие скучных дней. Ретт не желал ограничивать свою свободу.

Скарлетт просыпалась на заре и долго лежала без сна, снова и снова перебирая в памяти события своей жизни. Она не любила возвращаться в прошлое, зная, что ни к чему хорошему это не приводит. Однако привычка откладывать неприятные мысли на потом не срабатывала. Каждое воспоминание вызывало у нее новый прилив тоски. Но постепенно стало казаться, что именно прошлое поможет ей как-то собрать обломки своей жизни и найти силы жить дальше. Она снова оказалась в тупике, как семь лет назад, когда не осталось иллюзий на мирную жизнь и любовь Эшли, и ради спасения Тары она готова была стать любовницей Ретта Батлера.

Всё изменилось с тех пор: она сохранила Тару, достаточно богата, и может позволить себе перестать быть мерзавкой, и даже попытаться вернуть то, что было утрачено – гордость и честь, правдивость и милосердие. Но все это она легко бы променяла на любовь Ретта. Скарлетт с грустью представила себе долгую череду безрадостных дней без него, это было сродни голоду…

– Ангел мой, ведь он меня хорошо знал, почему же не понял, что дорог мне? Любовь настолько слепа?

– Да! Иначе, каким бы чудом необразованная деревенская своенравная девчонка смогла заполучить в мужья человека столь высоких запросов и утонченного вкуса, как Батлер, да еще и сведущего в делах любви?

– Значит, ничего вернуть нельзя?

– Конечно, нет. Разве можно вернуть молодость, невинность, сладкие мечты, способность верить в них, мир, который унесла война?

– Что же делать?

– Раскрой свою душу страданию, очисти её от всего суетного, стань хорошей матерью, научись ценить тех, кто рядом, тем более, что теперь рядом вечным укором твоей совести будет Эшли, – с иронией произнес светлый ангел.

– Придется нести и этот крест, – разочарованно усмехнулась Скарлетт, – довольно с меня сказок, в душе моей пустота, не надо мне ни принцев, ни дьяволов, никого.

Скарлетт взяла платок и пошла во фруктовый сад, совсем не потому, что захотелось помечтать об Эшли. Нет, ей хотелось вспомнить то чувство уверенности и силы, которое внушил ей когда-то холодный кусочек красной глины, чувство привязанности к мирному покою и деревенской тишине Тары, к этим красным полям и темным соснам вокруг дома!

Здесь и застал её обеспокоенный Уилл, только что вернувшийся из Джонсборо. На станцию каждый день прибывали толпы безработных. Среди них мистер Бентин и Большой Сэм частенько встречали прежних рабов с плантации, которые после войны разбрелись по всем штатам. Те за небольшую плату не прочь были бы на все время закрепиться в усадьбе, но теперешний хозяин Тары мог позволить себе наем рабочих только на определенное время или на определенный вид работ.

Большой Сэм, ставший в усадьбе управляющим, нередко сам отправлялся на заработки в Мейкон или Джонсборо. В Атланте он, по-прежнему, боялся появляться. Он женился, жил своим домом и очень гордился тем, что приобрел с помощью своего хозяина участок Слэттери. Эмми после смерти мужа как огня боялась Фонтейнов и не стала держаться за этот кусок ненужной ей земли. Получив деньги, она тут же уехала.

Лицо Уилла не предвещало ничего хорошего. Несколько мгновений он стоял молча, подбирая слова.

– Мисс Скарлетт! – наконец, обратился он к ней. – У вас есть акции Северной железной дороги?

– Есть, конечно. Да говори толком, что надо?

– На станции слышал, компания обанкротилась. Я вот газету привез.

– Не может быть, – охнула Скарлетт.

Она уже давно ничего не боялась, ни жизни, ни смерти, ни молвы, ни потери любви – ничего, кроме разорения и голода, и сейчас у неё заныло под ложечкой. Ведь говорил Ретт не покупать акций, только бумаги государственных займов. Не послушалась. Хорошо хоть не так много приобрела, но жаль терять и это.

– Надо ехать в Атланту. Седлай лошадей.

Перед фермером снова стояла владелица Тары.

– Шляпу возьмите и поедем, мисс О’Хара, – невозмутимо согласился он.

– Почему ты никогда не называешь меня миссис Батлер? – спросила она по дороге, отметив про себя, как он возмужал. Плечи уже не были костлявыми, и вся фигура не казалась, как раньше, долговязой и сутулой.

– Вам не подходит эта фамилия, резкая и грубая, – пояснил он. Таким же он представлял и того, кто дал ей эту фамилию.

– Ты считаешь, что я другая?

– Все равно, какая, злая или добрая, грубая или ласковая, вы для меня навсегда останетесь мисс О’Хара.

– Боюсь, Уилл, что скоро так и будет, в моей жизни возможны перемены, и не в лучшую сторону… я хочу развестись с мужем. Нам будет трудно без его денег.

– Вы не должны жертвовать своим счастьем из-за нас.

– Дело не только в деньгах. Ты знаешь, как относятся к разведенным женщинам? Это позор на всю семью. Мамушка этого точно не переживет.

– Ну и не говорите ей пока ничего, а на мою поддержку можете рассчитывать всегда. Если в Атланте будет тяжело, оставайтесь жить здесь.

– Спасибо, Уилл, но как быть с лавкой? Там дом, салун. Это ведь наши единственные источники дохода.

– Как-нибудь проживем.

Перед отъездом Скарлетт сходила на могилу матери, долго и горячо молилась, опустившись на колени, каялась, что нарушила все её наставления.

– Это не принесло мне счастья, мама. Но как сохранить достоинство и не впасть в нищету или выбраться из неё? – с отчаянием вопрошала она надгробие. – Чудес не бывает. Единственным чудом в моей жизни были вы, мама, неотразимо прекрасным, внушающим благоговейный трепет и неизменно приносящим утешение во всех горестях.

– Я попробую жить так, как это делали вы – работать, воспитывать детей, вести дом, – обещала она матери, посылая в то же время Господу скорбную мольбу, чтобы помог ей в этом.

Костлявая тень нищеты сдавила сердце Скарлетт, заставив отбросить страдания о потерянной любви.

Молчаливой и сосредоточенной вернулась она с кладбища и такой же прибыла в Атланту.

IV

При первых сообщениях в газетах о финансовом кризисе на Уолл-стрит, Батлер выехал в Нью-Йорк, послав телеграмму мистеру Редфорду, одному из тех, кто после войны спас его от виселицы. Несколько лет, оставаясь рядом с Бонни, Ретт не поддерживал свои деловые связи в Бостоне, Нью-Йорке, Филадельфии. Теперь ему предстояло вновь окунуться в атмосферу риска, авантюры, всеобщего возбуждения.

Финансовая паника, вызванная разорением банкирского дома «Джей Кук и Ко», была повсеместной. От кредитоспособности этого дома зависело грандиозное предприятие – Северная Тихоокеанская железная дорога. В нее были вложены сбережения сотен тысяч людей, купивших акции и все потерявших.

Однако ловкие дельцы не разорялись, а наоборот становились миллионерами, приобретая по бросовым ценам рудники, в которых предполагалось наличие серебра и золота, конные железные дороги, банки. Сенатор Редфорд был из их числа, но как человек близкий к власти, не мог открыто заниматься коммерческой деятельностью. Батлеру он доверял как самому себе, был рад его появлению, вновь рассчитывая на успешное сотрудничество. На этот раз он замахнулся на приобретение золотых приисков. Встретившись в ресторане за ужином, они сразу приступили к обсуждению проекта.

– Брайан, вы же понимаете, что наших с вами средств недостаточно на промышленную разработку даже одного рудника. Вы хотите создать трест? – Батлер не любил привлекать к делу большое количество людей.

– Возможно, но главное, я хочу использовать правительственные вложения на освоение северных земель. Мы ничем не рискуем! Наши средства останутся при нас. Рудники сейчас ничего не стоят, но в случае успеха прибыли могут быть миллионными.

– Не придется ли вам, в этом случае, вторично спасать мою жизнь? Как я понимаю, ваше имя нигде не должно фигурировать, за все в ответе буду я.

– Потому я к вам и обратился, что все правильно понимаете. Вы ведь убедились, что на меня можно положиться. Я захватил все необходимые бумаги, зная, что прежде чем дать свое согласие, вы обязательно захотите изучить имеющиеся документы.

Сенатору нравилась основательность Батлера, если уж он согласится на покупку рудников на паритетных началах, значит, будет толк.

– Работы предполагается начать весной, – продолжал уговаривать Редфорд. – Есть одно неприятное обстоятельство – вам придется подолгу отсутствовать дома, хотя бы первое время. Жена отпустит? Я как-то не очень представляю вас во главе семейства, но вы так долго не давали о себе знать, не иначе, как женились!

– Да было дело. Но это уже в прошлом.

– Что, развод? Не дурите, все жены одинаковы, только создадите себе кучу проблем. Обустройте свою жизнь, как вам удобно, и живите в свое удовольствие. Вот мы с женой не мешаем друг другу: у меня свои друзья, у неё – свои, большей частью молодые статисты из близлежащего театра, мне они не интересны. Вас тоже не рискнул бы пригласить в дом.

– Недостаточно знатен? – осклабился Ретт.

– Слишком привлекателен! Моя Мессалина не преминет попытаться затащить вас в постель.

– Ну, это не так просто, вам нечего опасаться.

– Она этого не поймет и будет добиваться своего, и тем испортит наши с вами деловые отношения, – с улыбкой пояснил Брайан, – любовников меняет часто, а мне приходится содержать их. Не поверите, я на девочек трачу меньше, чем на её партнеров.

Батлер засмеялся. Он никак не ожидал, что государственному деятелю приходится заниматься такими прозаическими делами.

– Ну, вот вы и повеселели! – заметил сенатор. – Мне легко говорить, я никогда не любил свою жену. Она старше меня, и хотя не лишена приятности, женился я, в общем-то, на своем тесте, он обеспечил мне карьеру. А что вас прельстило в браке? Молодость, красота, богатство?

Ретт вдруг почувствовал потребность рассказать о своей любви. Но в то же время ему совсем не хотелось посвящать в подробности долгого пути к венцу, и сама собой сложилась версия, которая в последствии ему стала нравится все больше и больше.

– Все вместе, она дочь богатого в прошлом плантатора. Ей было шестнадцать лет, когда мы познакомились, и в тот же день заключили наш союз.

– Так была хороша?

– Прелестна. Не то, чтобы, красавица, но раз увидев, уже не забудешь, – глаза южанина засветились нежностью.

Брайан, не испытавший в своей жизни сильного чувства, посетовал:

– Мне, к сожалению, не довелось встретить такую женщину, чтобы не отпустила уже никогда. Но как вам удалось в один день уговорить её, а тем более родителей?

– Повезло, ее сопровождал только отец. Я сразу понял, что просить её руки бесполезно, с моей – то репутацией. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. В тот день была объявлена война, мужчины уже ни о чем другом думать не могли, и я воспользовался ситуацией, предложив ей бежать на соседнюю станцию, где можно было найти священника, привычного к таким венчаниям.

Ретт говорил и уже сам верил, что всё так и было, ведь браки совершаются на небесах, а не в церкви.

– Потом мистер О’Хара, конечно, грозился убить меня, но все закончилось миром. Она осталась у родителей, а я, как вам известно, прорывал блокаду. Вторая встреча состоялась только через год уже в Атланте, куда она приехала с нашим сыном. После войны родилась дочь, и мы, наконец, стали жить вместе. Через два года появилась еще одна дочка, и наша жизнь превратилась в кошмар.

– Тоже любовники?

– Бог миловал, но не знаю, что лучше. Её увлечение стоит мне не меньше. Ей удалось сохранить разоренную усадьбу и плантацию отца, а поскольку я не горел желанием вкладывать большие деньги для восстановления хозяйства, она решила сама зарабатывать.

– И что, успешно?

– Еще как! Управляла двумя лесопилками, магазином, салуном и больше не хотела детей. Представьте себе такое редкостное сочетание – невинное личико и абсолютно недетское, острое, почти мужское восприятие жизни, пленительная женственность и крепкое словцо.

– Вы меня заинтриговали своей супругой! Хочется увидеть ее, устройте нашу встречу как-нибудь. Но, тем не менее, я не советую вам разводиться, вы все еще в её плену.

– Нет, все кончено. В этом году погибла моя любимица, младшая дочь. Жена ненавидит меня, считает, что я виноват во всем. Я действительно баловал ребенка. Ну, как я мог ей что-либо запретить, когда она так меня любила?!

В голосе приятеля было столько боли, что Редфорд уже обрадовался, что в его жизни не было любви, зато не было и мучений.

– Я купил ей пони, – осипшим голосом рассказывал Батлер, – обучил брать небольшие препятствия и гордился, что у девочки в четыре года хорошая посадка и крепкая рука. Она была такая бесстрашная, хотела прыгать выше, а ножки у пони коротковаты…

Батлер быстро налил бокал виски и выпил его залпом. Он впервые говорил о Бонни.

– С тех пор я пью, не переставая, уже полгода. Может, не стоит браться за серьезное дело? – неуверенно спросил он.

– Глупости, в Нью-Йорке есть хороший врач, который не позволит вам оставить меня без такого дельного партнера. К сожалению, детская смертность высока, – утешал сенатор, – трудно найти семью, которая сумела бы сохранить всех своих детей. Мы тоже потеряли двух девочек, я до сих пор не могу сдержать слез, когда их вспоминаю.

Действительно, в ту же минуту его глаза подернулись влагой.

– Поплачьте, и станет легче, уверяю вас. Подумайте о других детях. Нам вот старший сын недавно подарил внучку. А вы еще молоды, сами родите.

Ретт отрицательно покачал головой.

– Это сейчас кажется невозможным, но пройдет время, помиритесь с женой, и все получится само собой. Ведь из всех женщин на свете только она знает, какой была ваша любимица, только она сможет разделить ваше горе.

От здравых рассуждений сенатора Ретту не то, чтобы стало легче, стало менее трагичным ощущение безысходности его существования. За неделю они оформили все необходимые документы, и Редфорд предложил отметить это событие.

– У меня тут актрисочки знакомые, пригласим? Уверяю, есть прехорошенькие. Какие тебе нравятся женщины? – перешел он на доверительное «ты».

– Шатенки с глазами зелеными, как горох.

– Ну, и запросы у тебя! Попробую найти.

– Я шучу, любая сойдет, только чтобы не очень надоедливая, – он не хотел никого.

На следующий день Ретт, проводив мистера Редфорда на вокзал, сенатор постоянно жил в Вашингтоне, отправился к доктору.

– У вас на редкость могучий организм, крепок, как мореный дуб. Исключите алкоголь, даже вино и домашние наливки, сигары тоже, если только изредка, и проживете еще столько же, сохраняя потенцию. Попейте настой для очищения печени, – я вот вам выписал, больше ничего не надо. Море, воздух, прогулки.

Пройдясь по Бродвею, южанин вспомнил, что вчера ни за что обидел бедную актрису, отвергнув её ласки. Ему стало жаль её, и вечером он пошел в театр с намерением загладить свою вину. Девушка лихо отплясывала в кордебалете и была совсем недурна. Ретт подождал её у театра, она вышла одна, в руках был маленький потертый чемоданчик, наверно с ее принадлежностями. Понуро опустив плечи, она двинулась вдоль освещенных витрин, иногда останавливаясь, чтобы рассмотреть выставленную одежду, её костюм совсем обносился. Увидев высокую фигуру, внезапно появившуюся перед ней, она сначала испугалась, но узнав, кто это, смутилась…

Батлер остался в Нью-Йорке ещё на неделю. Рита была итальянкой и сильно нуждалась. Она неплохо танцевала, но таких на Бродвее было немало. У нее не было покровителя, не было и желающих взять на содержание. Её не часто приглашали на вечеринки, подобные той, что устроил мистер Редфорд, считая слишком скучной. Но то, что не привлекало других мужчин, понравилось Батлеру: её тихая покорность, застенчивая манера держаться, что никак не вязалось с варьете, отсутствие расчетливости. Заметив ожидание в её больших темных печальных глазах, что для него не было новостью – женщины всегда надеялись на продолжение отношений – он пообещал навестить её в следующий приезд, если она не уедет на гастроли. С новым гардеробом у неё должны были появиться новые возможности.

V

Вернувшись в Чарльстон, Ретт решил прислушаться к совету Редфорда и пока не форсировать дело о разводе. Статус женатого мужчины был ему даже удобен, ибо его появление в городе всколыхнуло все женское население. К нему внимательно присматривались, намечая, кто в любовники, а кто и в мужья, подозревая, что не все в порядке у него в семье. Какая жена отпустит одного такого видного мужчину? Ретту, конечно, было лестно их внимание, однако он всех держал на расстоянии, ибо знал, как переменчиво мнение общества и помнил свое не столь триумфальное возвращение из Вест-Пойнта.

…Прошло всего лишь три года с тех пор, как он после окончания школы, стоя у перил судна, шедшего на север, впервые покинул родные места, чтобы поступить в Военную академию в Вест-Пойнте.

Лучшая Военная школа страны расположена в восьмидесяти километрах к северу от Нью-Йорка, в живописном месте, с видом на реку Гудзон. С тоской он смотрел на эту реку весь год, пройтись бы по ней на лодке от верховий до устья. Так хотелось убежать из казармы и отправиться в путешествие, хотя учение ему даже нравилось. Программа, рассчитанная на четыре года, была очень обширной, но он не зря провел время в школе Хоффмана. Половина предметов таких, как естествознание, философия, география, история, этика, французский язык, не требовала больших усилий для подготовки. Но было и много нового, чем он не занимался ранее: химия, высшая математика, инженерное дело, баллистика, черчение, национальное законодательство. Обучение предполагало большое количество самостоятельно выполняемых работ, и он перечитал всё, что нашел в библиотеке, стремясь к познанию истинной природы вещей. Напряженные занятия не утомляли его, он привык к большим нагрузкам. Ранний подъем, отсутствие досуга, увольнений и праздников, не слишком обильная еда, строевые занятия не смущали его.

Скоро стало ясно, что упорный замкнутый южанин может претендовать на место в десятке лучших на курсе. Он совсем не был похож на первого ученика, а скорее на первого драчуна, всегда готового к схватке, поскольку отношения с сослуживцами наладить не удавалось. Одни считали его гордецом и задавакой, другие – честолюбцем. К тому же большинство курсантов были северяне из малообеспеченных семей, не имеющих средств для учебы в университете. Единственной возможностью получить хорошее образование для них был Вест-Пойнт, где обучение полностью оплачивалось Армией в обмен на обязанность кадетов поступить на действительную службу. Выходцев с Юга они традиционно считали богатыми рабовладельцами и уже поэтому испытывали к ним неприязнь, хотя Батлер ничего не имел, кроме стипендии. Отец послал его в Вест-Пойнт как нищего.

Недоброжелатели нашлись не только среди однокурсников, но и среди преподавателей. Их, как и отца, раздражала его манера говорить людям в лицо то, что он о них думает. В приличном обществе это считается дурным тоном. Ретт не понимал почему, ведь это полностью соответствует Кодексу чести кадетов, который гласит: «Кадет не солжёт, не обманет, не украдёт, и не будет терпеть этого со стороны других». И Ретт не лгал и не терпел, его открытая, умная, хотя и смягченная юмором, речь раздражала всех. А когда, по окончании первого года, огласили неожиданный, в том числе и для Ретта, приказ начальника академии откомандировать кадета Батлера для службы на все лето в один из фортов, располагающихся у входа в Чарльстонскую гавань, не выдержали и те, кто неплохо к нему относился. Недругов прибавилось.

– Мы и не догадывались, что учимся со столь важной персоной, светилом военной науки, в услугах которого нуждается правительство штата, – злословили курсанты.

Прибыв в гарнизон, он все понял – на пристани его ждала Элоиза. Она соскучилась и добилась того, чтобы на него отправили запрос, якобы по просьбе армейцев, ввиду хорошего знания им местных особенностей форта. Ретт вознегодовал, как она могла поставить его в ситуацию, вызвавшую столько нареканий.

– Ну, хватит, мальчик мой, – бесцеремонно остановила она юношу, – я вызвала вас сюда вовсе не затем, чтобы выслушивать всякий вздор. Надо иметь решительность и отвагу, чтобы любую ситуацию обращать себе на пользу. Чем скорее вы это поймете, тем лучше для вас. Я хочу это лето провести с вами, и оно будет восхитительным!

– Учитывая мои знания некоторых местных особенностей, – смягчился Ретт, глядя на бурно вздымавшуюся царственную грудь, – можете в этом не сомневаться. Надеюсь, мне удастся взять без штурма укрепления этого форта?..

– Так-то лучше, дорогой, идемте в наше гнездышко.

Эта поездка имела неожиданные последствия для его дальнейшего пребывания в Академии. Он получил первые представления о военной службе и был глубоко разочарован её однообразием и скукой. Леди Элоиза пыталась убедить, что его ждет совсем другое будущее – не служба в захолустном гарнизоне, он непременно станет генералом с его – то способностями или лучше адмиралом, у них форма красивее.

– Какая разница: командовать рабами на плантации или бесправными солдатами, по сути теми же рабами? Посвятить свою жизнь тому, чего не терпел с детства, это не для меня, дорогая! Да и поступал я в Академию лишь из желания приобрести независимость от семьи.

– Ах, боже мой, хочешь ты этого или нет, тебе придется командовать, какое бы поприще ты не избрал. Ты рожден быть лидером.

– Отец считает, я ни на что не годен.

– Зато мистер Хоффман придерживается совсем иного мнения.

– Он добрый человек.

– Не только, он ещё и умный воспитатель, способный предвидеть будущее своих подопечных. К сожалению, таких людей немного, вряд ли кто будет ценить твои достоинства, чаще тебе придется преодолевать зависть и злословие…

Несмотря на появившиеся сомнения, второй год обучения также прошел успешно, но наступившее лето обмануло его ожидания. Лиззи не приехала, как обещала, перестала высылать ему деньги, а главное перестала писать. А он привык чувствовать её поддержку, ведь она знала ответы на все вопросы. Ретт загрустил, но к счастью начальник академии не забыл о просьбе леди Чайзвик присматривать за её родственником: Батлер был отправлен на строительство нового форта со старшим выпускным курсом.

В отсутствие военных действий выпускники Вест-Пойнта проектировали большую часть мостов и железных дорог США. Этот выпуск впоследствии дал стране пять бригадных генералов и восемь генерал-майоров, в том числе одного главнокомандующего Потомакской армией. Все они стали участниками гражданской войны, но только двое из них служили в армии Юга. До войны, сделавшей однокурсников противниками, тогда еще было далеко.

Среди этих парней Батлер нашел друзей, и третий год обучения прошел под шум пирушек, нарушений дисциплины, игры в карты ночами напролет. Его способности к карточной игре были поразительными, но он легко обходился и без неё. Эти демоны не захватили его душу: он пил, не пьянея; покорял женщин, их не замечая; хладнокровно выигрывал большие суммы денег, не испытывая страсти к игре. Загулы сменялись длительными периодами воздержания и повышенной работоспособности, в результате он получил высокие оценки по семестровым экзаменам.

Однако Батлер твердо решил покинуть стены школы. Жесточайшая дисциплина стала откровенно раздражать его, он перестал посещать занятия и выполнять служебные распоряжения. Суперинтендант академии безуспешно попытался его наставить на путь истинный, а затем объявил о созыве трибунала. Обвинения выдвигались по двум пунктам: «1-е – грубое нарушение служебного долга; 2-е – неповиновение приказам». Его признали виновным и огласили следующий приговор: «… уволить кадета Р.К. Батлера от службы Соединенным Штатам».

Вновь обретя свободу, он ещё не подумал, как ею распорядиться. Впереди его ждало путешествие по Гудзону, затем Нью-Йорк, оттуда морем он намеревался вернуться в Чарльстон, к Лиззи…

Её совсем не обрадовало его возвращение из Вест-Пойнта. Она явно кого-то ждала, когда он под вечер появился на пороге её дома: слуги были отпущены, собаки заперты. Лиззи уже была осведомлена о событиях в Академии и холодно сообщила, что не может оставить его у себя.

…Он ещё не понял, что это расставание и, весело насвистывая, отправился к Джеку. Тот искренне обрадовался ему, они проговорили всю ночь, вспоминали школу, друзей, свои похождения.

– Батлер, а ведь я чуть было не остепенился, хотел жениться, но, к счастью, дама сердца отвергла меня.

– Кто же эта гордячка?

– Твоя родственница – леди Чайзвик. Я все-таки сделал ей предложение, но она предпочла остаться вечной любовницей, прости, дорогой, твоего отца.

– Ты в этом уверен?

– Так говорят. Только сдается мне, мисс Элеонора не стала бы с ней дружить, будь это правдой. Они с дочкой часто гостят у неё, мистер Батлер стал совсем невыносим. Думаю, тебе не стоит показываться ему на глаза. Можем поселиться вместе, Майкл давно предлагал мне перебраться к ним во флигель.

– Согласен, вот только повидаюсь с матерью и сестренкой.

Надеясь застать их у Лиззи, он уже было направился к ней, как вспомнились слова Джека. Подождав до ночи, Ретт решил выследить своего отца и прежнюю пассию. Ему недолго пришлось прятаться в кустах жимолости, когда послышались осторожные шаги, и в высокой фигуре, скользнувшей за калитку, он к великому удивлению узнал своего друга и однокашника Полонски.

– Кто же еще мог сменить надоевшего брюнета в постели благородной леди – только томный красавчик-блондин, – ухмыльнулся Ретт.

На другой вечер он выдал Джеку все оставшиеся деньги, выигранные в морском путешествии из Нью-Йорка, и уговорил его взять с собой Дэна к мадам Зизи.

В сумерках Батлер стоял перед знакомой дверью, не сознавая, зачем он здесь, чего хочет добиться этим визитом, ведь и так все ясно. Но то, что он услышал, привело его в такую ярость, какую он не испытывал никогда.

– Как вы похожи на своего отца, так же не остановитесь ни перед чем, – в гневе выговаривала она. – Страсть ко мне сжигала его и, чтобы остаться непогрешимым джентльменом, он не придумал ничего лучше, как бросить вас в мою постель, корчась от ревности. Как вы надоели мне оба! Не смейте сюда являться!

– Значит, все было ложью, обманом? Вы всего лишь исполняли волю отца?

– Ну, не совсем, – сверкнула она глазами, – пока вы не вышли из того возраста, который мне доставляет удовольствие. Мне всегда были противны мужчины в годах – эти смердящие, храпящие, развратные козлы, с бородой и грудью, покрытой шерстью…

– Довольно, миледи! Так я недостаточно молод для вас? – не помня себя, перебил её оскорбленный Ретт. – Слишком мужлан, сучка похотливая? Мальчиков ей подавай, и дня не может обойтись без любовных забав.

Он сбил её с ног, повалил на ковер, и буквально обрушил на нее всю мощь долго сдерживаемой неистовой страсти, грубо, необузданно, не ожидая сам, что способен на такое.

– Получи все сполна, греховодница, – сдавленным голосом почти рычал он, желая причинить ей боль, и не встретил в ответ ни мольбы, ни сопротивления.

Юноша познал силу своего тела, и женщина безропотно подчинилась этой силе. Через некоторое время он с удивлением почувствовал, что она так же неистово отвечает ему. Он впервые испытывал столь животное чувство, повторяя позы откровенных рисунков, которые она же ему и показывала. На рассвете Ретт вышел, пошатываясь из её дома, не таясь, не скрываясь, оставив ее на ковре в гостиной…

С тех пор он не видел леди Элоизу, всячески избегая случайных встреч, когда бывал в Чарльстоне, ибо стыд за содеянное, которое не могли оправдать ни ее предательство, ни его молодость и впечатлительность, жег его и по сей день.

Она тоже не давала о себе знать, но после его возвращения из Нью-Йорка среди приглашений, следовавших одно за другим, Батлер обнаружил и ее послание, которое вежливо отклонил.

– Надо съездить к ней, сынок, она всегда была добра к нам с Розмари, да и к тебе тоже, – мисс Элеонора не догадывалась, какие отношения связывали его с миледи. – Когда отец вычеркнул твое имя из семейного молитвенника, она одна заступилась за тебя, но что могла сделать слабая женщина?

– Как же, слабая, – сердито пробормотал Ретт.

– Мальчик мой, забудь обиды, – погладила она его по смуглой щеке, – как ты повзрослел!

– Мама! Мне уж впору говорить, как постарел.

– Ну, что ты, у мужчин с этого возраста жизнь только начинается.

Мисс Элеонора не могла наглядеться на сына, испытывая и гордость, и тревогу. Поездка в Нью-Йорк пошла ему на пользу, он оживился, в глазах появился блеск. Отсутствие алкоголя и пребывание на свежем воздухе делали свое дело: одутловатость начала исчезать, мышцы крепли, черты лица принимали обычный волевой, несколько фатоватый вид.

– Посмотри, сколько приглашений из лучших домов, а ты все бродишь в одиночестве, – говорила мать.

– «Одинок, значит, свободен!» Так считал великий Леонардо да Винчи, – смеялся Ретт, но музыкальные вечера посещал, сопровождая сестру и ее подругу мисс Элис.

Молодая учительница, любимица его матери, была девушкой умной, начитанной, умеющей вести себя в приличном обществе. Чем-то она напомнила ему Мелани, может быть, кротким взглядом голубых глаз или скромностью нарядов? Как бы то ни было, юная особа настолько привлекла его внимание, что Ретт начал подумывать о новом браке, несмотря на разницу в возрасте в четверть века. Он знал, что нравится ей, а ему достаточно того, чтобы видеть рядом с собой женщину тихую, любящую, не слишком привлекательную и не обременительную для его свободы.

При этом он часто вспоминал мистера Уилкса: рядом был настоящий бриллиант – Мелани, а он желал своенравную Скарлетт. Не окажется ли Ретт в такой же ситуации? Ведь они во многом схожи с Эшли. Оба из благородных семейств богатых плантаторов, одинаково, как было принято в то время на Юге, воспитаны, умны, решительны, смелы и благородны, но проявлялось это по-разному, ибо характеры их формировались совершенно в разных условиях.

Один вырос под крылышком умного, благородного отца, неизменно излучающего радушие, как к детям, так и ко всем окружающим. Потому и сын считал жизнь в поместье поистине прекрасной, не желая ничего более, как повторить путь своих уважаемых родителей, не изменяя привычному для него укладу. Он с детства знал, что женится на кузине, и когда в его жизнь неожиданно ворвалась любовь к другой девушке, способной нарушить этот устоявшийся уклад, он отказался от неё.

Другой рос в непрестанном борении с отцом, ему хотелось вырваться из этого лицемерного благоденствия, где всё подчинялось воле деспота, не только негры-рабы, но и жена, дети, родственники и друзья, желания других подчинялись одному его желанию, жизнь других – его жизни. Наверное, от какого-нибудь предка-пирата старший сын Батлера унаследовал любовь к свободе, ненависть к насилию, непримиримость ко всякому произволу, правительственному или личностному. Никем не понятая душа требовала простора, его страшила перспектива барства, женитьба на дочке какого-нибудь соседа-плантатора. Он понимал, что хозяйство надо вести по-другому: дать своим рабам свободу, а может быть и земельные угодья. Рабы инстинктивно тянулись к молодому хозяину. Отец этого простить не мог и выгнал его из дома без гроша в кармане.

Двадцатилетний юноша, воспитанный в духе английской и французской романтической литературы, оказался в самой гуще бесшабашной и опасной жизни, один, без денег, без друзей. Было от чего растеряться. И не такие опытные люди не выдерживали, кидались в погоню за призраком богатства, растрачивали понапрасну свои силы и гибли от случайной пули, от желтой лихорадки, от алкоголя. Но он выжил и преуспел задолго до того бедствия, которое разрушило патриархальный Юг.

Будучи уверенным, что архаичный уклад давно пора заменить более рациональным, Ретт не собирался воевать за него. Но и нельзя сказать, что он стоял в стороне от военных событий, что его деятельность не помогала Конфедерации, или была не опасна для его жизни. Когда же наступил критический момент, понимая всю бессмысленность личного участия в проигранной войне, он без колебаний вступил в ряды защитников своей земли, где жили дорогие для него люди: мать, сестра, друзья, учителя, любимая женщина.

Мистер Уилкс с первых дней пошел в армию добровольцем, хотя относился к числу тех немногих, кто разделял взгляды Батлера. Он тоже считал, что рабство должно быть отменено, что война будет проиграна, несмотря на патриотизм и храбрость южан.

Борьба за установление власти демократов в Джорджии сблизила их. И уж совсем они оказались похожими теперь, когда Ретт, потеряв самое дорогое, что было в его жизни, осознал ценность того, с чем так легко расстался в юности: свои корни, доброе имя, спокойное достоинство былых времен.

Может и сейчас он слишком спешит, оставляя ту, чьей любви добивался столько лет? Так ли уж он хочет её забыть, и сможет ли? Ведь Эшли не удалось ни забыть ее, ни быть счастливым с другой женщиной!

– Женившись на Элис ради удобства, придется обманывать себя, – размышлял Батлер, – ведь я знаю, что никогда не смогу полюбить ее. Так может лучше лгать прежней жене, не разбивая сердце еще одной женщине? К тому же Скарлетт никогда не покушалась на мою свободу…

Сомнения одолевали Ретта, и он никак не мог прийти к окончательному решению.

VI

Скарлетт еще в Таре поняла, что не хочет жить в своем роскошном доме, где нет любви и тепла.

– Продать его, что ли, – думала она, – и остаться с детьми на улице? Может к лавке сделать пристройку?

Но на участке, примыкающем к магазину, можно было соорудить только жалкую лачугу всем на потеху. Она же хотела дом небольшой, но респектабельный. Ей понравилось это слово, произнесенное Реттом. Она вообще хорошо запомнила все, что он сказал ей на прощание о своей будущей жизни. Она попробует идти тем же путем, лучшего ей не придумать. И начать надо с дома.

Миссис Батлер стала присматриваться к другим участкам, убеждаясь, что Ретт тогда купил лучший. Но жить там без него и все время чувствовать, что она потеряла, было невыносимо. Ковры, которыми она раньше гордилась, тяжелые занавеси, полумрак – все наводило уныние, яркие тона тревожили, вызывали множество горестных воспоминаний и сожалений, с которыми трудно было справиться. Но тяжелее всего было видеть эту красную лестницу и двор, где не стало Бонни…

– Мисс Скарлетт, тут без вас приходил мистер Гамильтон с каким-то жентмуном, – сообщил ей Порк во время ужина.

– Что хотели?

– Домом интересовались. Вы уж простите, мэм, я показал им и сад зимний, и залу бальную, кухню тоже. Приезжему всё понравилось, сказал, лучшего помещения не найти.

– Для чего?

– Не знаю, мэм, – пожал плечами Порк.

– Не знаешь, кто и что, а по дому водишь. Джентльмен, наверное, какой-нибудь саквояжник, вновь прибывший?

– Не похож вроде. Просили сообщить, когда приедете.

– Ладно, иди уже, завтра сама расспрошу дядю Генри.

– Как жаль, что Ретта нет рядом, – думала Скарлетт, обеспокоенная сообщениями в газетах. Пока она была в Таре, по стране прокатилась финансовая паника. Миссис Батлер было тревожно на душе и очень не хватало разъяснений мужа.

Мистер Гамильтон долго разглядывал бывшую невестку. Он всегда отдавал должное её смекалке, но впервые – её красоте, как-то особо выделявшейся на фоне сдержанных, почти траурных одеяний.

– То ли раньше наряды были слишком яркими, то ли она изменилась – подумал дядюшка и поймал себя на том, что ждёт, когда взметнутся, словно крылышки бабочки, её длинные тёмные ресницы, и он снова увидит пронзительно-трагический взгляд её чуть раскосых прозрачных глазах. – Словно раненая птица! Чарльз не дурак, что ухватил её тогда, хотя она птица не его полета. Эшли тоже понять можно, но куда ему до Батлера. А ведь встретилась бы мне лет… эдак назад, то и я, пожалуй, не устоял бы.

Скарлетт даже не заметила его интереса к себе, и очень удивилась бы, подскажи ей кто, что одним взмахом ресниц она привлекла на свою сторону очень значимое в «старой гвардии» лицо.

– Видишь ли, детка, предусмотреть сейчас, во что выльются эти события, трудно, думаю, нас ждут нелегкие времена. И в этих условиях у меня есть хорошее предложение, не знаю, конечно, как к этому отнесется мистер Батлер.

«Крылышки» вспорхнули на мгновение и опустились, прикрыв затуманенный влагой взгляд. Дядя Генри не придал ему никакого значения.

– Позволь познакомить тебя с одним человеком. Он англичанин, хочет открыть гостиницу, что на родине, конечно, было бы предосудительно для аристократа по крови, но здесь его никто не знает. Задумка у него хорошая – создать комфортабельный отель, ориентированный на людей солидных, семейных, состоятельных, респектабельных или хотя бы желающих такими казаться. Их в Атланте теперь немало, город активно заселяется, и одного отеля «Нейшнл» недостаточно.

Скарлетт, торгуя лесом, была хорошо осведомлена о постоянном росте населения в городе, но пока не поняла, при чем тут она.

– Гостиничное дело хлопотное, но прибыльное. Мистер Телфорд, так зовут англичанина, обошел лучшие отели, присмотрелся к постояльцам, и когда стал подыскивать подходящее помещение, обратил внимание на ваш дом. Четырехэтажный кирпичный особняк в стиле шале как нельзя лучше отвечал его замыслу.

– Еще бы, зря, что ли я старалась, одни подрядчики чего мне стоили, – думала Скарлетт про себя.

Ей было лестно, что нашелся человек, который оценил её усилия. Но с другой стороны, она почувствовала себя оскорбленной, что ее дом кто-то смеет находить подходящим для отеля.

– Вот уж Батлер посмеялся бы надо мной от души.

Но здравый смысл возобладал над обидой, и она согласилась встретиться с англичанином, пригласив их с дядей Генри к ужину.

Уходя, уже в дверях она столкнулась с дедушкой Мерриуэзером, вежливо поприветствовала его и ушла. Тот отвесил ей почтительный поклон и долго смотрел вслед.

– Ты когда-нибудь, Генри, гладил перышки такой вот птахи? Какова, а-а? – мечтательно крякнул старик, – Какие деньжищи огребала бы у Красотки! А то сидит в лавке, как будто показать нечего.

Дедушка Мерриуэзер после войны стал очень шаловливым.

– Попридержи, язык, красавчик, – одернул его адвокат, – она ведь моя родственница.

Мистер Гамильтон не уступал приятелю в ершистости и находчивости. Новое время бодрило их, оба они словно скинули по десятку лет и молодели день ото дня, пользуясь успехом у дам, особенно мистер Генри. Его сражения в судах, достаточно успешные, не всегда приносили деньги, но придали ему уверенности и популярности, которых не было в молодости. Он всегда стеснялся своего малого роста, но теперь это как-то стало несущественным.

– Не вижу ничего плохого в том, чтобы восхищаться красотой женщины и желать её! Ты вот, послушай, что наши дуры про неё вчера шептали в своем кружке. Я банку-то к двери подставил и все услышал. Будто с Эшли они тогда специально сговорились, чтобы Батлер приревновал её и перестал ходить к Красотке, а на самом деле ничего и не было, – разочарованно протянул старый проказник.

– Откуда это известно?

– Будто мисс Уилкс рассказала миссис Элсинг по секрету, та, конечно, моей невестке по секрету, а уж Долли остальным, – развел руками папаша Мерриуэзер.

Дядя Генри не стал выспрашивать подробности, старик сильно спешил – у него появился повод навестить Красотку.

Вечером мистер Генри еще внимательнее был к невестке и даже испытал некоторую гордость, заметив восхищение в глазах гостя, никак не ожидавшего, что хозяйка так молода и красива.

Приезжий оказался высоким стройным джентльменом средних лет, с волевым лицом, резким подбородком. Темные волосы его на висках были тронуты сединой. Благородная внешность, манеры, военная выправка произвели на миссис Батлер очень приятное впечатление.

– Ваше предложение мне нравится, – ответила Скарлетт, выслушав мистера Телфорда, – но я должна подумать, соседство с отелем может оказаться беспокойным. Мы же не можем совсем съехать отсюда с детьми.

– Миссис Батлер, в наших силах установить определенные правила поведения и подбирать клиентов, согласных с ними, – убедительно пообещал полковник.

– Пожалуй, – согласилась она и уже более детально приступила к делу.

Надо было решить, какую часть дома она сдает, где разместится сама, потребуется ли что-то перестраивать, и какие средства для этого необходимы. Англичанин принимал живейшее участие в обсуждении, общение с хозяйкой явно доставляло ему удовольствие, а она все более проникалась к нему доверием и уверенностью, что с его поддержкой сможет преобразить не только свой дом.

Особняк имел несколько выходов. После долгих обсуждений она решила обустроить свое новое жилье в двух этажах левого крыла дома, торцом выходившего в сад, принадлежащий хозяевам с другой стороны холма. Раньше здесь не жили, Ретт еще тогда удивлялся, зачем такое количество ненужных помещений. Зато теперь здесь легко можно было разместить и детей, и гостей, и слуг, которых у нее осталось немного. Отдельные комнаты предназначались детям, комната для игр, две ванные наверху, кабинет, большая спальня с выходом на галерею, через которую можно было спуститься в библиотеку, находящуюся на первом этаже. Кухню же, столовую и гостиную надо было пристроить. Мистер Телфорд хотел было договориться об аренде сада, прилегающего к дому, но владелец решил продать его совсем, запросив вполне приемлемую цену, и Скарлетт с удовольствием выкупила сад.

Порк предложил в качестве подрядчика жениха Присси. Молодой человек был одним из немногих негров, которым удалось использовать предоставленную свободу и должность своего отца в Бюро вольных людей, с тем, чтобы обучиться строительному делу. Он быстро накидал проект и нанял нужных людей. Дом вроде получался уютным, практически незаметным на фоне четырехэтажного отеля на Персиковой улице. Пристроенный к внутренней стороне особняка, он был скрыт еще и большим старым садом.

Оставалось неясным, что делать с ее бывшей спальней, комнатой Ретта и детской. Скарлетт не хотела, чтобы там жили чужие люди.

– А если там буду жить я? – спросил мистер Телфорд.

Скарлетт согласилась и на это.

Занятая предстоящей перестройкой дома, она совсем забыла про Уилксов, как вдруг в магазин зашла Индия. Она молча стояла с виноватым, слегка заискивающим видом, не зная с чего начать разговор, явно робея перед этой новой строгой Скарлетт.

– Как у вас дела, как Бо, все здоровы? – участливым голосом спросила та, хотя глаза ее оставались равнодушны.

– Все ничего, но… – замялась Индия, – зашли бы вы к нам как-нибудь с детьми. Бо скучает по матери, Эшли какой-то странный стал.

– Вот разберусь немного с делами и обязательно придем, – пообещала миссис Батлер, отметив про себя, как изменилось до неузнаваемости поведение бывшей соседки.

Индии действительно за этот месяц пришлось о многом задуматься и на многое взглянуть по-другому. Не успели похоронить Мелани, как случилась новая беда. Неизвестно откуда появившийся Арчи поджег контору на лесном складе, где когда-то застал Скарлетт в объятиях Эшли. Разбойника арестовали, он и не думал отпираться, только хитро улыбался и попросил, чтобы к нему пропустили мисс Уилкс. Когда она появилась, он поманил ее грязной рукой и заговорщически зашептал:

– Мисс Индия, я отомстил ей, сжег гнездо разврата!

– Ты сумасшедший Арчи, ты не ей отомстил, оставил без куска хлеба сына женщины, которая тебя приютила. И единственный человек, на чью помощь мы можем рассчитывать – это миссис Батлер. Бо любит ее.

Лицо Арчи вытянулось, он закрыл единственный глаз рукой и стал качаться из стороны в сторону, сокрушаясь о чем-то. Индия разобрала лишь несколько слов:

– Масса Бо ни в чем не будет нуждаться.

Пожар удалось потушить, но сгорели пиленые доски, а дела на лесопилке и так шли неважно. Чтобы покрыть ущерб, Эшли с помощью дяди Генри продал свой домик, он все равно не мог там жить без Мелани, перебрался к тете Питтипэт и зачастил в салун. Едва добираясь до дому по вечерам, он забывался тяжелым сном, Бо гладил его по щекам, приговаривая:

– Не надо так, папочка.

Мисс Гамильтон боялась пьяных и просила дядюшку Питера сидеть в гостиной.

– Что же делать? – растерянно думала Индия.

Однажды Эшли пришел домой рано лишь чуть навеселе, подсел к сестре на диван и спросил:

– Помнишь, как мы вернулись из Европы, и я поехал с визитом в Тару?

– Что тут особенного, навестил соседей, – осторожно заметила Индия, не понимая, куда он клонит.

– А то, что дочка их за это время стала такой красивой, что я влюбился в нее без оглядки, – с мечтательной улыбкой рассказывал Эшли. – Не проходило недели, чтобы я не появился у них.

– Зачем же ты ездил к ним? Так не принято, ты же знал, что женишься на Мелани.

– Вот если бы я мог ответить «зачем»? Просто хотел видеть ее, ехать рядом на лошади, слышать ее смех, поцеловать иногда ее ручку.

– Разве ты не понимал, что даешь ей повод ждать предложения руки и сердца? – ахнула Индия. – Значит, Милочка не злословила, утверждая, что Скарлетт никто не нужен, кроме Эшли, и тому были все основания. Какие мужчины, все-таки, бесчувственные и безответственные. Даже мой брат не удосужился подумать о последствиях, что его непорядочность потом обернется против его же сестер.

– Конечно, я не домогался ее любви, но жизнь ей все-таки поломал своим предательством и малодушием. Ведь я даже ни разу не намекнул, что у меня есть невеста, – продолжал Эшли.

– Ничего, она в долгу не осталась и помешала моему счастью, – со злобой заявила Индия.

– Твоему счастью не она, война помешала.

– Ну и для чего ты мне все это рассказал?

– Для того чтобы ты попросила у нее прощения и не оговаривала ее впредь нигде. Я давно должен был поступить как мужчина и прекратить все эти сплетни.

– Какие сплетни? Я сама видела, как ты ее обнимал.

– Что из того? Я и тебя иногда обнимаю, ничего постыдного в тех объятиях не было, так, воспоминание об ушедшей довоенной юности, потерянных друзьях, утраченных иллюзиях. Скарлетт давно любит своего мужа, который, впрочем, тоже ее недостоин.

Эшли замолчал и вдруг взорвался.

– Даже если и было бы что, хорошая сестра, любящая своего брата, постаралась бы ничего не заметить! А ты разнесла сплетни по всей Атланте! После всего, что она для нас сделала, я опять предал её, отдав на поругание ее честь. Только Мелани не струсила, и теперь ты займешь возле неё место Мелани, или ты мне больше не сестра, – угрожающе произнес Эшли.

Индию прямо затрясло от такого предложения.

– Может, еще и женишься на ней? Вон Батлера что-то давно не видать.

– Очень рад, если он уехал совсем, и на коленях буду умолять ее стать моей женой.

– И станешь изгоем, как она!

– Плевать, зато с ней!

Индия задохнулась от злобы и возмущения.

– Да ты пьян, что ли, или с ума сошел?

Тут появилась тетушка Питтипэт:

– Что случилось, почему вы кричите?

– Мелани это одобрила бы, – заорал Эшли, выбежав из комнаты, и так хлопнул дверью, что тетя Питти по-настоящему упала в обморок.

– Разумеется!

Индия успокоилась не сразу после столь непривычно бурных объяснений с братом. Поначалу хотелось кричать ему вслед что-то обидное о том, что эта ведьма совсем свела его с ума. Но присутствие еще не совсем пришедшей в чувство престарелой тетки заставило высказать все это про себя. Постепенно мисс Уилкс стала остывать, мысли перестали хаотично выхватывать какие-то картинки и слова из памяти, к ней вернулась способность рассуждать.

– Мелани одобряла всё, что касалось Скарлетт. А почему? – впервые задумалась Индия. – За что она её так любила и предпочитала мне? Не смазливое же личико привлекало её, как Стюарта. Теперь и брат легко отказывается от меня, чтобы быть с ней. В чём её секрет? Чего я не вижу в ней такого, что видят они?

Размышляя, она машинально кивала на причитания тети Питти, даже не замечая, о чем идет речь.

– Эшли прав: будь на месте Скарлетт любая другая женщина, я бы постаралась замять скандал.

Теперь Индия сожалела, что так опрометчиво поступила тогда, поддавшись чувству ненависти к своей бывшей сопернице.

– Кто же мог знать, что это не адюльтер, – рассуждала Индия, – что их связывают куда более сильные чувства еще с юности? Может, Мелани догадывалась об этом и считала себя виноватой перед Скарлетт, что отняла у нее возлюбленного? И кто знает, что она сказала ей перед смертью? А если благословила их брак, и они поженятся? Вся Атланта признает мою правоту, но память бедной Мелани будет опорочена, и этого родственники не простят ни им, ни мне.

Индия поджала и без того тонкие губы, прикидывая возможные исходы.

– Будет ли лучше, если он женится на какой-нибудь добропорядочной южанке с кучей бедных родственников, которые тут же начнут обвинять его в том, что он не может обеспечить семью, а мне придется ладить со всеми?

Мисс Уилкс была неглупой женщиной – по всему выходило, что лучшего брака, чем со Скарлетт, и пожелать нельзя. Она молода, успешна, богата и очень щедра, но главное он любит её. Только, конечно, нужно выдержать время траура, хотя бы год…

Так или иначе, угроза Эшли подействовала. Индия решила попытаться наладить отношения сразу после возвращения Скарлетт из Тары – делить уже нечего, да и жить тяжело. Прошли те времена, когда она с гордостью возвращала брату его деньги, тем более, что теперь, если они у него и случались, то неизменно оставались в салуне. Эшли совсем забросил дела на лесопилке, жили на то, что давал дядя Генри. Адвокат считал своей обязанностью заботиться о престарелой сестре. Индия всякий раз испытывала неловкость, приходя в его контору за содержанием для тети Питти, и впервые сама задумалась о работе. Батлеры, конечно, не оставят их, но сколько можно жить на подачки.

VII

После разговора с сестрой Эшли пил неделю кряду, и она потеряла всякую надежду, что он когда-нибудь образумится, глядя в его пустые глаза, чужое серое лицо, то разгневанное, то самое несчастное на свете, лицо человека, дошедшего до крайности в своих внутренних переживаниях. Все дамы, как её сторонницы, так и противницы, старались поддержать мистера Уилкса, но он не принимал ничьих соболезнований. Он просто никого не видел, уйдя в свой мир, где он мог говорить с Мелани и любоваться Скарлетт. Им было так хорошо втроем! Протрезвев, он удивлялся, куда они постоянно исчезают, почему оставляют его одного?

То, что не удалось дамам – попечительницам, легко получилось у мисс Уотлинг. Однажды поздним вечером ее служанка Хлоя спустилась в бар купить бутылку вина капризному клиенту. Доставив вино, она тут же побежала к госпоже, глаза её были как плошки.

– Мэм, там этот, валяется, пьяный!

Сердце Красотки оборвалось, неужели вернулся Батлер. Она выглянула в окно и увидела, как янки столпились вокруг лежащего на земле джентльмена.

– Ба-а, старый знакомый, мистер Уилкс, – узнал его сослуживец капитана Джэффери, с которым они когда-то приходили арестовывать участников налета на Палаточный городок. – Сегодня и до места не добрался, ну да теперь его уже некому ругать, пусть валяется. А мы еще тогда не поверили Батлеру, что они сюда ходят, – посмеялся бывший сержант.

Бель накинула темный платок на свои приметные космы и, прихватив Хлою, спустилась в бар. Женщины без труда подняли сильно похудевшего Эшли, подхватили с двух сторон и провели черным ходом прямо в хозяйские покои, минуя гостиную, в которой было немало джентльменов. Сняв с него запачканный костюм, Красотка отослала служанку его почистить, а сама стала приводить в чувство мистера Уилкса. Очнувшись, он не узнал её, увидел доброе, широкое, ненакрашенное лицо, ласковую улыбку, и ему впервые после смерти жены стало тепло и уютно. Он уткнулся лицом в ее пухленькие и вместе с тем крепкие руки и заснул. Утром они вместе выпили кофе.

– Здесь будете пить, виски я приготовлю. Негоже мужу самой уважаемой мною женщины напиваться у всех на виду, на потеху поганым янки, –безапелляционно заявила она и дала ключ от тайного хода, которым он мог бы пройти к ней в любое время незамеченным.

Эшли охотно подчинился ей и уже следующим вечером они ужинали вдвоем. Мисс Уотлинг не строила относительно него никаких планов, оставляя ночевать у себя, только хотела смягчить его горе. Она могла позволить себе быть великодушной – её жизнь удалась, как нельзя лучше. Она хозяйка процветающего заведения, богатая и еще не старая, сын окончил школу и готовился к поступлению в университет. Она никогда не вспоминала его отца, поскольку много лет рядом с нею был лучший мужчина на свете, правда он никогда не говорил, что любит ее. Их связывали сначала только деловые отношения, он часто уезжал, но всегда возвращался, конечно же, к ней, без сомнения, самой близкой ему женщине. Бель считала себя больше его женой, чем та, с которой он был обвенчан. Она с тоской ждала его возвращения, по-прежнему, не принимала клиентов и прогоняла мысль о том, что сердце его принадлежит другой женщине, которую ненавидела всей душой.

Мистеру Уилксу понравилось пребывать в роскошно обставленной спальне, где все было чрезмерно и объемно, под стать хозяйке. Он приходил сюда снова и снова. Им было приятно коротать вечера вдвоем, вспоминая военные годы. Она рассказывала о своих встречах с Мелани, и это не причиняло ему боли, о своем сыне, о Батлере. Эшли узнал много интересного о нем: оказывается, нет человека более доброго, благородного, честного и отважного. Достаточно он узнал и о самом заведении. Оно было лучшим в Атланте и самым дорогим, потому что публика сюда являлась избранная.

Заметив, что мистер Уилкс часто поглядывает на ее кровать, она решила, что ему нужна женщина.

– Идемте, я отведу вас к Амели, она у нас самая молодая и красивая. Вам нечего опасаться, у нее всего несколько постоянных клиентов, у каждого свой день, да еще невинные юноши, которых приводят папаши.

– Не надо Амели, – ответил Эшли, – мне хорошо с вами. И уткнулся лицом в обширное декольте.

Она растерялась, не зная, что с ним делать, и погладила по затылку, словно ребенка, нуждающегося в утешении. Этого ему было достаточно, страх перед жизнью начал отступать от прикосновения её теплых рук, нежных и умелых. С тех пор они спали вместе, иногда утоляя обоюдное желание, а главное – тоску. Ему было все равно, что она выглядит дебелой матроной, он добился, чего хотел – занял место Батлера. Через него он как будто прикасался к той единственной в мире, которая была ему нужна. И вот уже он, Эшли, а не Батлер, распускает ее дивные волосы, расчесывает их щеткой, обнимает изящную фигурку и целует, целует, как тогда во фруктовом саду… Он настолько уходил в свои грезы, что не хотел просыпаться по утрам. Если бы он только знал – Батлер никогда не спал в этой постели.

– Вот навязался на мою голову, – шептала Бель, с трудом добудившись незадачливого любовника.

Она кормила его, отправляла на работу и усаживалась за свои расходные книги. По утрам она всегда разбирала бумаги, гоняла управляющего, выдавала продукты на кухню, просматривала гардероб свой и девочек, потом отправлялась по магазинам или гулять. К вечеру, если Эшли не приходил, что бывало редко, она начинала скучать без него, как без своей любимой собачки.

Брат все больше беспокоил Индию. Когда он в первый раз не пришел ночевать, ей удалось скрыть это от слуг и тети Питти, сама же она не сомкнула глаз. Первой мыслью было бежать искать его, но она побоялась, не того, что надо идти ночью одной, а того, что Бо может проснуться, и все обнаружится. Когда под утро скрипнула калитка, она поспешила открыть дверь, еще не узнав, что это Эшли. От него разило виски, кофе и крепкими духами, какими пользуются известные женщины.

– Этого еще не хватало! – подумала Индия.

Он быстро умылся, надел свежую сорочку и уехал на лесопилку.

Больше он не напивался, был благодушно настроен, но уложив Бо спать, бесшумно покидал дом до рассвета. Когда же Индия спросила, что это значит, он ответил, пряча глаза:

– Всего лишь то, что твой брат – мужчина. Утром не жди, я сразу поеду на работу.

– С кем же он связался? – напряженно соображала сестра, – денег и так нет.

Беспокоилась она напрасно, Красотка не только не брала с него ничего, но и заплатила его долги салунщику.

Наконец, наступил вечер, когда Индия голосом, каким оглашают приговор, произнесла:

– Скарлетт приехала, и на днях зайдет к нам. Или она тебе уже не нужна?

Эшли заволновался, но ответил твердо и определенно:

– Пока не закончится траур, не нужна, – не хочу подвергать её еще большим нападкам твоих мегер.

– Будешь ждать пять лет?

– Почему пять, хотя бы этот год. А ты что согласна на наш брак? – удивился Эшли.

– Согласна, не могу же я потерять единственного брата! И сделаю все, чтобы восстановить репутацию Скарлет, даже ценой своего доброго имени. Только ты смотри не испачкай в грязи имя Уилксов, слухи расходятся быстро, – предупредила Индия с намеком.

Эшли покраснел, но ни в чем не признался. Он не собирался отказываться от обретенного убежища, по крайней мере, этот год, получая столь необходимую ему силу и уверенность.

– Не бойся, мужчин такие слухи, как шрамы, только украшают, – пошутил он и обнял сестру за плечи, напомнив этим злополучные объятия на лесном складе.

– Бог мой, ведь и Скарлетт он тогда обнимал так же: по-дружески, без страсти и поцелуев. Ладно, Арчи, дикий человек, но я-то как этого не поняла? Да и брат хорош, зачем было так поспешно отталкивать ее, словно его уличили в чем-то?

Она повторила эту фразу несколько раз вслух, заставляя себя по-другому взглянуть на происшедшее в конторе. Какая-то мысль подспудно начала беспокоить её, складываться, пока еще нечетко, в версию того, как надо представить скандальные события в пользу Скарлетт. Еще не обретя полной уверенности, она все-таки шепнула миссис Элсинг при первой же встрече, что была не права насчет своей бывшей соседки и брата, немало озадачив тем вдову.

Ответный визит миссис Батлер предоставил Индии необходимые подробности для окончательного завершения ее версии. Уже выходя из экипажа, Скарлетт почувствовала приятное волнение, здесь все напоминало о Ретте. Сколько раз его руки касались этой калитки, сколько раз он проходил по этой тропинке упругой поступью человека, привыкшего к шаткой корабельной палубе, поднимался по этим ступеням. Как быстро он тогда нашел подход к её папаше! Задержись мистер Джералд здесь на недельку, и они стали бы закадычными друзьями, вместе исполняя «Плач». Грустно улыбаясь, она на минуту присела в старенькое кресло-качалку.

– Если бы я согласилась тогда стать его любовницей, как бы это было? – задалась она вопросом. – Скорее всего, никак, он просто подначивал меня и тем развлекался, хотя может и имел такие намерения. А вот на дороге в Тару могло произойти все! Он не смеялся. Ах, если бы он тогда не ушел на эту проклятую войну…

Индия давно вышла её встречать, но поняв, что гостья вся во власти дорогих воспоминаний, не мешала ей.

– С этим домом так много связано, – как бы извиняясь, тихо произнесла Скарлетт, заметив её, наконец.

– Вряд ли это относится к Эшли, – подумала Индия, – да и Фрэнк не мог вызвать столь явную тоску, неужели она так любила Мелани? Возможно. С ней они провели здесь все военные годы, годы, которые не забываются.

Тетя Питтипэт радостно раскинула руки при виде бывшей невестки, но так и не решилась обнять – это была Скарлетт, а вроде и нет, в темном платье, без украшений, с аккуратно причесанными волосами, непривычно неподвижным неулыбчивым лицом. Мисс Гамильтон даже растерялась, не зная, как вести себя, но тут, заслышав голоса, налетел Бо. Он так обрадовался красивой тете Скарлетт, что тут же пристроился к ней на колени, и ни за что не хотел уходить. На мгновение она улыбнулась, поцеловав белокурую головку ребенка, лицо её оживилось, стало таким милым, что тетя Питти всхлипнула и принялась вспоминать, как весело они жили в начале войны, напрочь забыв, что они были в трауре по бедному Чарльзу.

Выпив молока с пирогом, мальчики ушли играть во двор, взяв с тети Скарлетт обещание, что она останется до ужина. Теперь уже ничто не отвлекало тетю Питти, и она практически не закрывала рта, не догадываясь, сколько необходимых подробностей предоставляет Индии. Та не пропускала не единого слова, особенно, когда речь зашла о мистере Батлере.

– Капитан Батлер всегда привозил нам что-нибудь вкусненькое, наверно нехорошо было трем одиноким женщинам, лишенным мужской опеки, принимать его подарки, но это было бы непочтительно, ведь он рисковал жизнью, прорывая блокаду.

– Конечно, – поддакивала мисс Уилкс.

– Согласись, все-таки, приятно, когда в доме появляется заботливый привлекательный мужчина. Он уже тогда ухаживал за Скарлетт, – доверительно сообщила она Индии. – А какую чудную шляпку он ей привез из Парижа, она стоила целое состояние. Она сохранилась, я её случайно увезла со своими вещами в Мейкон, сейчас принесу.

– Не надо, тетя, теперь такие шляпки уже не носят, – покраснела Скарлетт.

– Индия пусть посмотрит, какая ты в ней была хорошенькая, – хлопотала тетушка, стараясь угодить.

Гостья бережно приняла шляпку и пошла почему-то в библиотеку, скрывая навернувшиеся на глаза слезы.

– Там он сделал ей предложение, – шепнула тетушка.

– Мне не следовало принимать предложение Ретта Батлера, – думала Скарлетт в тишине библиотеки, – и он любил бы меня всю жизнь.

– Эшли прав – она действительно любит мужа, – удивилась Индия, – и, кажется, без взаимности, вот откуда и тоска.

Такие переживания ей были знакомы, как никому. Приход брата еще более утвердил её в правильности своей догадки. Эшли, как обычно, был слегка навеселе и настолько обрадовался визиту Скарлетт, что, поцеловав ей руку, неприлично долго не отпускал её. Наблюдавшая за ними исподтишка Индия с удовлетворением отметила, что его прикосновение нисколько не взволновало подругу юности. Её лицо выражало лишь озабоченность, она продолжала спокойно рассказывать про Тару.

– Работать некому, поля зарастают лесом, Уилл выбивается из сил, чтобы свести концы с концами. Ездила в гости к Тарлтонам. Кстати, Индия, вы не хотите как-нибудь навестить их?

– Считаете, это удобно?

– Вы же были невестой Стюарта! Мисс Беатрисе будет приятно, что вы помните о них. Они еще тогда перевезли всех ребят к себе, поставили плиты на их могилах. Всех, кроме Бойда, его тело так и не было найдено. Тарлтоны так помогали нам в войну, и Фонтейны то же, еще была жива их бабушка. Мы бы не выжили без их помощи. Мне очень хочется сделать для них что-нибудь – хорошо бы подарить породистого коня. Эшли, вы не сможете мне посодействовать в этом деле?

– С удовольствием, Скарлетт, – с готовностью согласился Эшли. – В феврале съезжу на ярмарку в Виргинию.

Индия смотрела на Скарлетт и удивлялась, куда исчезла зеленоглазая кокетка, которая уводила всех ребят. Красавица с бесконечно усталыми неулыбчивыми глазами думала только о делах: в какую школу отдать мальчиков, где найти хорошую гувернантку девочкам, которые пока остались в Таре, но на Рождество приедут сюда, что слышно о финансовой панике. Когда Скарлетт ушла, Индия сказала об этом брату.

– У неё дети, и она думает о том, как их вырастить, да ещё нам помочь, да сестрам, да теткам. Мы же все чистенькие, благородненькие, постоянно забываем, на чьи деньги живем. Не удивительно, что Скарлетт стала жесткой, привыкла командовать. А как иначе? Кто-то должен был взять все на себя. Молоденькая женщина оказалась сильнее всех. Только Мелани понимала это, и потому, бесконечно ценила и уважала ее.

Индия вынуждена была согласиться с Эшли.

VIII

Каждый день Ретт выходил на пустынный берег, слушал рев волн, белые гребни которых достигали горизонта, вдыхал крепнущий морской ветер. Всю свою сознательную жизнь он провел на воде – сначала на реке Эшли, убегая от произвола отца, потом были великие реки, заливы, моря, океаны.

Шторм его не пугал, напротив – возрождал к жизни. Он снова чувствовал себя сильным и свободным, снова испытывал азарт борьбы. Воспоминания – радостные и печальные, совсем забытые и недавние – накатывали, словно волны, теснились в голове, отстаивали свое право владения им, меняя его настроение.

Место, где он родился, где прошло его детство, окруженное материнской любовью, искренней привязанностью доброй няни и слуг, которые не отказались от него и в годы изгнания, не могло не вызывать приятного чувства, если бы не сложные отношения с отцом. Но теперь как-то все сгладилось, уже не причиняло острой боли. Может потому, что юношеский максимализм остался позади, а может перед лицом самого горького из испытаний – потери дочери – все меркло, казалось ничтожным.

Отца уже нет, и он стал лучше понимать его, несмотря на мировоззренческую пропасть, разделявшую их. Возможно, по-своему, мистер Фицджеральд Батлер заботился о сыне, требуя беспрекословного послушания. Даже определил ему в любовницы знатную даму, а не рабыню с плантации.

Леди Чайзвик, надо отдать ей должное, научила его многому: чистоплотности, тонким изощренным ласкам, галантным манерам, которые нравятся женщинам, умению ухаживать за ними и развлекать их, развила хороший вкус к одежде, еде, искусству, шикарному образу жизни, наконец. Он благодарен ей за это, но с другой стороны, именно ей он обязан тем, что утратил уважение к женщинам, подсознательно ожидая от них измены и предательства, приобрел эту маску ироничности, непроницаемости, умение кольнуть в больное место. Неизвестно, к чему все это могло его привести, если бы он не прожил двенадцать лет в общении с Мелани Уилкс. Пожалуй, в Атланте только ее он мог считать своим другом.

Будучи выброшенным из своего общества, Батлер приобрел множество оборотистых приятелей: в Лондоне, Париже, Риме, Ливерпуле и еще в десятке разных городов Европы, США, Канады и даже на Аляске. Были и преданные друзья, которыми он очень дорожил. Правда, жизнь раскидала их в последние годы по разным странам.

Из троих школьных друзей, к которым он испытывал совершенно особое чувство, осталось двое. Харрисон погиб в войну от пули, прикрыв собою Дэниела. Полонски не смог жить ни в этом городе, ни в стране, которая уничтожила лучших своих сыновей, и перебрался в Европу, забрав с собой нелюбимую жену. Дружбу со Стивенсом, возникшую в отроческом возрасте, не смогли разрушить впоследствии ни война, ни сплетни, ни дурная репутация одного, ни образцовая репутация другого.

Особые отношения связывали Ретта и с отцом Майкла. Мистеру Стивенсу с первой встречи нравился красивый, не по годам развитой, сдержанный юноша с дерзким взглядом, который быстро схватывал суть дела. Добрый, отважный, готовый всегда постоять не только за друга, за любого, несправедливо обиженного. Даже то, что он не ладил со своим отцом, положительно характеризовало Ретта в глазах старшего Стивенса, ибо мистер Фицджеральд не вызывал у него симпатии.

– Индюк напыщенный, упрямый, черствый и деспотичный! Ведь можно было тихо без скандала уволиться из Вест-Пойнта. Да и зачем было вообще посылать в военную школу наследника огромного состояния? – обсуждал именитого джентльмена мистер Джозеф со своей женой. – Мальчики могли бы жить у нас еще в школьные годы, обучаться на дому, но мне казалось, что пансион ближе к жизни. Потом вместе с Майклом поехали бы в университет…

Батлер с благодарностью вспоминал своего благодетеля. Он всегда знал, что может найти приют в доме Стивенсов. Мистер Джозеф был единственным, кто не испугался поселить у себя изгнанника после его возвращения из Вест-Пойнта. И после десяти лет скитаний Ретт тоже прибыл прямо к ним. Старик всегда принимал его как родного сына.

Батлер очень высоко ценил помощь судовладельца, с детства они с Майклом бегали к нему на пристань и в контору. Но еще важнее для него было отеческое отношение мистера Стивенса. Он не ругал его за непристойное поведение, не навязывал советов, не расспрашивал о его скитаниях, не корил за ту трагическую дуэль, в которой участвовал и Майкл в качестве секунданта. Теперь Ретт понимал, что во многом сам был виноват: не очень-то старался завоевать расположение людей, любил подшучивать над всеми, поддразнивать. Кому это понравится?

Мистер Джозеф обеспечил материальное благополучие и репутацию в профессиональных кругах не только своему семейству, но и поспособствовал восхождению Батлера – младшего, несмотря на его дурную славу и меткий блестящий юмор, который нередко сильно задевал мелких честолюбивых людей. Конкретных фактов непорядочности Ретта Батлера привести никто не мог, напротив, джентльмены считали его предельно честным в делах и удачливым. Именно благодаря этим свойствам своего характера он и оказался впоследствии в числе тех немногих, которым была доверена казна Конфедерации. К тому же по запросу сенатора Хемптона суперинтендант Военной Академии Генри Брювертон подтвердил глубокие знания по военному и инженерному делу бывшего курсанта Батлера, и тот совсем неслучайно проехался по промышленным городам Севера накануне войны, после злосчастной дуэли. Собранные им сведения не повлияли на течение событий, но умным людям позволили хотя бы задуматься.

Бывая в Чарльстоне, Ретт часто навещал постаревшего отца Майкла. Только в этот раз все откладывал визит, боялся, что по его виду тот догадается, до какого непотребного состояния он опять дошел. Но влюбленные взгляды Элис показывали, что ему удалось вернуть человеческий облик, и Батлер отправился к Стивенсам.

– Надолго к нам? – спросил старик, крепко пожимая руку названному сыну.

– Нет, уже уехал бы, да поджидал Майкла.

– Так должен вернуться со дня на день твой закадычный дружок. Когда вижу тебя, частенько вспоминаю, как он прибегал из школы разгоряченный и описывал нам очередное сражение, а в конце добавлял: «Учись я в другой школе, сколько раз был бы бит! Батлер всегда на моей стороне.»

– Майкл не любил драться, да и не умел. Тем не менее, всегда оказывался рядом в любой потасовке, если в ней был замешан кто-нибудь из нашей четверки. Не было человека, вернее и надежнее его, – с теплом в голосе поддержал Ретт. – Мы платили ему тем же…

Знаете, тогда я не задумывался о будущем, и уж тем более о последствиях своего поведения. Даже когда понял, что не склонен к военной карьере, и решил бросить Вест–Пойнт во что бы то ни стало, мне казалось, что я понимаю серьезность этого шага. Но я и представить себе не мог, что все обернется так. А Вы смелый человек, мистер Джозеф, – заметил бывший кадет.

– Скорее дальновидный, – хитро засмеялся тот.

– Что уж такого многообещающего вы сумели заметить в нищем мальчишке, содержавшем себя игрой в карты?

– Далеко не каждый в том возрасте, в котором ты был, может содержать себя хоть чем-нибудь, да ещё так, по-королевски. К тому же не карты владели тобой, а ты ими. Такая завидная сила характера в столь юном возрасте удивляла и даже внушала некоторого рода почтение. Ты уж прости меня, Ретт, но опекая тебя, я думал о своем сыне, ему трудно было бы найти лучшего товарища, чем ты. Я всегда знал, что из тебя выйдет толк, и рад, что не ошибся. Состояния наживаются и исчезают, а умение работать остается с нами. Когда ты вернулся после своих долгих скитаний, к сожалению, не я один разглядел твои способности. Все папаши девиц на выданье засуетились. Будь у меня дочь, я, как и Хардман, приложил бы все усилия, чтобы выдать её за тебя.

– За человека, которого не принимали в обществе? – ухмыльнулся Ретт.

– Принимать, не принимать – это условности для ханжей. Сами – то они в каком поколении стали добропорядочными прихожанами? Копни любого, где есть состояние, обнаружатся опиум, работорговля, спекуляция, надувательство, захват чужого имущества… Весь Уолл-стрит стоит на этом. Так что профессиональный игрок, да ещё честный, – не самый большой грех на земле. Конечно, ваши с Джеком громкие загулы были лишними, но даже девушки знают, что всем мужчинам надо перебеситься. Ну а у меня, как отца, к тебе никаких претензий нет – ты ничего не предпринимал, чтобы втянуть Майкла в свои приключения. Это он сам уже в университете не избежал обычных соблазнов – карты, вино, девочки. Потому я и решил поскорее его женить.

– Спасибо вам, мистер Джозеф, за добрые слова! Только далеко не все ко мне относились так, как вы, хоть, возможно, и оценили мои достоинства, – ухмыльнулся Ретт.

– Видишь ли, одни не решались открыто противостоять мистеру Батлеру, другие поддерживали его в назидание своим непослушным детям, кто-то вообще не воспринимал это всерьез: подумаешь, мистер Фицджеральд решил повоспитывать своего мальчишку, почудит и успокоится. Ну а позубоскалить-то все рады. Главное, что влиятельные люди прислушивались к моему мнению.

Разговор шел то о недавних, то о давно минувших событиях. Мистер Джозеф впервые проявил неделикатность, вспомнив отца Ретта и пресловутую дуэль. Он впервые позволил себе обсуждать эту щекотливую тему с ее виновником.

– Никогда не понимал мистера Фицджеральда: вместо того, чтобы радоваться всему, чем одарила его судьба, мучил жену, выгнал сына, сделал дочь несчастной, не тем будь помянут, сдружился с этим проходимцем Хардманом. Ты ведь наверняка никого не расспрашивал о них?

– Посчитал, что они того не стоят, – Ретт был удивлен неожиданным ходом беседы, но это его ни сколько не задело. Слишком давно он знал Джозефа и понимал, что тот спрашивает отнюдь не из праздного любопытства.

– Их, конечно, надо было проучить, только без риска для жизни. Хардман-младший ведь был лучшим стрелком в Низинах, вызывал всех подряд, надоел всем, да и вся семейка тоже. Каждый старался избежать нелепого поединка, и молодчик уверился, будто его все боятся. На самом деле это был человек с большими претензиями и ничтожной волей.

Его сестра Ева, как и все барышни, души не чаяла в поляке. Очаровательный молодой человек без гроша в кармане, что может быть привлекательнее для богатых невест? Отец не препятствовал их отношениям, поскольку маячила перспектива женить сына на Розмари.

Но когда появился ты, у предприимчивого папаши Хардмана моментально планы поменялись. Ловкому адвокату ничего не стоило отсудить в твою пользу, по крайней мере, часть состояния, не принадлежащего твоему отцу.

– Что-то я не понял, о каком состоянии вы говорите? Отец лишил меня наследства. Я ушел из дома, не имея цента в кармане. Чем только не занимался. Вы же знаете, как никто другой, поначалу содержал себя игрой в карты, работал на плантации, как каторжник, пытался стать торговцем, добывал золото, плавал на судах, и так десять лет. Однажды меня даже украли для службы в английском королевском флоте.

– Добровольцев, по-прежнему, не набрать, как и сто лет назад?

– Сейчас не знаю, а когда я плавал, практика насильственной вербовки сохранялась, ибо условия существования военных моряков оставались такими же невыносимыми. Французы недаром называли пленных английских моряков тиграми, не за их свирепый нрав, а за исполосованные, в кровавых рубцах и шрамах спины. Вот и рыскали специально нанятые шайки по ночным улицам и притонам, похищая подвыпивших матросов, а заодно и вообще любого зазевавшегося, доставляя их на борт чужого корабля. Порой несчастные годами не могли вернуться в родные края. Но мне ничего не стоило проплыть милю – другую до своего корабля, стоящего на рейде.

– Ты фантастически силен, Ретт.

– Будешь силен, – это была упорная борьба за выживание.

– В то время как ты являлся законным наследником огромного состояния, кстати, приобретенного не твоим отцом, а твоими дедами с той и другой стороны. Отец мисс Элеоноры мистер Кершо был не менее богат, чем Джон Батлер.

– Теперь это уже не важно, мне удалось и самому кое-что приобрести, правда с вашей помощью, – улыбнулся Ретт.

– Ладно, слушай дальше, – старику явно хотелось выдать все, что лежало тяжелым грузом на душе много лет. – Несговорчивую невесту оставили в покое, подстроили прогулку на сломанном кабриолете, чтобы заставить тебя жениться на скомпрометированной якобы тобою девице. Мистер Джаспер не рассчитывал, что ты снова пожертвуешь своей репутацией, откажешься жениться и примешь вызов дуэлянта. Оказалось, что стреляешь ты лучше…

– Я не желал ему такого конца, но он был слишком нагл, поносил весь наш род до седьмого колена, оскорбил мою сестру, нельзя было не принять вызов.

– Старик Хардман после этих событий сник, почувствовал, что хоть тебя и наказали изгнанием, но в душе мало кто считал твое поведение недостойным. Больше осуждали его дочь, и когда Полонски попросил её руки, он с радостью согласился.

– Почему Дэниел женился на ней, из-за денег?

– Отчасти да, но была и еще одна причина. Мало кто понял бы ее, услышав слова Дэна, сказанные Майклу: «За мной должок перед Батлером. Пусть эта женитьба станет компенсацией, чтобы уж ни у кого не возникло желания корить его за поруганную честь девушки. Да она и не виновата ни в чем, лишь следовала указаниям отца». Если честно, я и сам не все понимаю.

По лицу Ретта невозможно было догадаться, что он чувствовал, проливали ли свет неожиданно всплывшие объяснения Полонски на дела давно минувших дней.

– Неужели он нашел свое счастье с Евой Хардман? Или я предвзято к ней отношусь?

– Миссис Стивенс всегда жалела Еву. Она действительно не то, что её отец или брат: бесхитростна, проста, довольно миловидна, и очень преданна своему мужу. Дэниел пил, изменял ей, она сносила все безропотно. Во время войны он хорошо проявил себя, но после вернулся к прежним привычкам вместо того, чтобы заняться хозяйством, родить детей. Все были разорены, кроме его тестя, тот наверняка имел запасы в Европе. Я не удивился, когда они уехали.

Мистер Джозеф помедлил и продолжил.

– Давно хотел тебе сказать, да не решался. Ретт, ты должен крепко запомнить: Хардман, пока жив, не откажется от мести, на каком бы континенте он не проживал.

Батлер наклонил голову в знак согласия, но не придал значения словам мистера Стивенса. Сейчас вся эта история с дуэлью была так далеко и так несущественна, что воспринималась обычными переживаниями старшего поколения за младшее. Пройдет немало лет, прежде чем Батлеру вспомнятся слова проницательного мистера Джозефа.

– Слышал о твоем горе, – неожиданно продолжил разговор мистер Джозеф.

Батлер снова удивился – мистеру Стивенсу было совсем не свойственно касаться болезненных для собеседника тем.

– Главное – не отчаивайся и не замыкайся в себе. Иногда жизнь кажется невыносимой, но именно тогда она и заманивает нас новыми возможностями, от которых мы уже не можем отказаться. – Казалось, говоривший старался поскорее произнести свою речь, опасаясь, что собеседник перебьет его или остановит. И тогда уже не хватит решимости продолжить ее вновь. – Когда погибла наша невестка с внучкой, мы с миссис Стивенс думали не переживем этого. Пережили. И даже начали надеяться, что наши семейства, наконец, породнятся. Ну, да не буду загадывать, Майкл сам все расскажет.

К концу фразы речь стала спокойной и размеренной. Ретт молчал. Да и что было говорить? Было понятно, что старый друг хотел своим сопереживанием облегчить боль названного сына.

IX

Дядюшка встретил Индию в очередной визит грозно, как никогда, учинив настоящий допрос.

– Наконец, опомнилась и придумала, как защитить честь брата? – бросился в атаку мистер Гамильтон.

– Ничего я не придумала, – не смутилась мисс Уилкс, – просто узнала то, о чем раньше не догадывалась.

– От кого узнала, от Эшли? Так он теперь много чего может наговорить.

– Разбирала старые письма и нашла кое-какие записи Мелани, в том числе и о Батлерах, сопоставила факты и поняла, что ошибалась. Не думайте, что мне легко в этом признаваться. Теперь ведь все будут считать меня лгуньей.

– Ну, это мы как-нибудь переживем, – заверил адвокат. – Так о чем же ты не догадывалась?

– О чувствах, которые связывали всех четверых. О том, что Мелани любила Скарлетт всей душой и пошла бы ради неё на все. Надеюсь, вам известно.

– Хочешь сказать, не пожалела бы для нее своего мужа?

– Не пристало, конечно, старой деве обсуждать такие подробности с мужчиной, но придется. Кого же, дядя, было соблазнять, чтобы Батлер поверил? Ну, не вас же с доктором Мидом, хотя такого бравого джентльмена, как вы, ещё поискать, – на всякий случай польстила Индия. – Мелани ничем не рисковала, она всегда знала, что для Скарлетт существует только один мужчина на свете – капитан Батлер. А я этого не знала.

– Боюсь, что такого никто не предполагал, хотя, помнится, слухов было много. Неслучайно, наверное, моя полоумная сестрица принимала его у себя в войну, – задумался мистер Генри, уточнив все же. – Если все так, Индия, почему они не женились еще тогда?

– Меня в Атланте не было, но не трудно предположить: сначала траур по Чарльзу, потом её родители были против из-за его репутации. Но он оставался с ними до конца, мы-то все бросили Мелани на произвол судьбы, а когда вывез обеих из Атланты, сразу ушел в армию.

– А потом зачем ей было выходить за Кеннеди? Хотя, – махнул рукой мистер Гамильтон, – будучи женой Фрэнка, она открыто ездила с Батлером по всему городу и за городом.

– Может он такой же, как вы, не очень хотел жениться. И еще мне кажется, между ними все время стояла Красотка. Когда же он и в браке стал к ней похаживать, Скарлетт предприняла все, что было в её силах, но, кажется, безуспешно.

– Почему ты так думаешь?

– Вы видели её глаза? Так вот, она приходила к нам, Эшли был рядом, а её глаза блестели не от радости, от слез при упоминании имени мужа.

– Да, – крякнул дядюшка, – Батлер – мужчина видный, уж точно не одна Скарлетт горюет о нем.

– Дядя, я должна вас предупредить – то, о чем сейчас будут говорить с моих слов, тоже не совсем правда – никто никого не соблазнял и ни о чем не договаривался. Все было еще невиннее! Настолько, что даже никто не поверит. Мелани отправила подругу задержать Эшли, чтобы успеть приготовить ему сюрприз. Как обычно задерживают? Беседой, не книги же бухгалтерские ей было проверять. Они вспоминали ушедшую юность, погибших друзей детства, Скарлетт расстроилась и заплакала, а плачет она очень редко. Эшли растерялся и обнял её, чтобы успокоить. Она действительно была в слезах, когда мы появились, но я не придала этому значения, потому что ненависть и зависть к ней всегда слепили глаза и не только мне.

Дядя молчал, и мисс Уилкс привела последний отчаянный аргумент.

– Сами посудите, будь они любовники, стали бы встречаться в конторе, где всегда полно народу? Уж нашли бы укромное место.

– Резонно говоришь, – заметил адвокат, – что же тебя сподвигло признать свою вину? Ведь не сочувствие же к миссис Батлер?

– Не знаю. Хочется быть справедливой, мы жили рядом, наши семьи дружили, не так уж много нас уцелело, чтобы враждовать друг с другом. Она сумела сохранить свое родовое гнездо, связи с оставшимися земляками, а мы все потеряли. К тому же скоро и обо мне будут говорить совсем нелестно. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

– Ну, уж меня в бабские сплетни не впутывай! – забеспокоился дядюшка.

– Не бойтесь, я всего лишь собираюсь работать, только не знаю с чего начать.

– Совсем свихнулась, как я посмотрю.

– Замуж мне не выйти, – твердо продолжала Индия, – Эшли совсем ничего не зарабатывает, сидеть на вашей шее совесть не позволяет. Пока Скарлетт управляла лесопилками, доход был приличный.

– Скарлетт – ловкая штучка, хотя и ты не промах! Сколько всего напридумывала и так ловко выстроила, что придраться не к чему! Факты те же, а мотивы другие, и все представляется совсем в ином свете. Я тебе так скажу, Индия, придумки то или нет, не мне их опровергать. Напротив, буду поддерживать. Надо использовать все, чтобы прекратить противостояние в клане.

– Так что лучше сказать матронам, правду?

– Ты ведь уже запустила версию с Красоткой. Её и держись, она многим придется по душе.

– Только женщины могут додуматься до такого, – вздохнул с облегчением старый холостяк, когда мисс Уилкс ушла, – хорошо, что я никогда не позволял им помыкать собою!

Для Индии этот визит был не из приятных, но сущий пустяк по сравнению с тем, что ожидало впереди – встреча со своими сторонницами, которые жаждали объяснений.

Сначала миссис Мид потрясла всех тем, что выудила у мужа о последних часах жизни Мелани. Доктор не удержался и рассказал жене, как мисс Уилкс все время порывалась признаться Мелани, что была неправа.

– А Скарлетт? – изумилась миссис Мид.

– Её я сразу припугнул так, что она и рта не раскрыла, только кивала что-то с невинным видом и соглашалась с золовкой. Мелани с нею прощалась дольше всех. Последнее уже при мне она что-то сказала о Батлере, его любви, я не понял к кому. Мелли всегда питала к нему непонятную слабость.

– Жаль, конечно, что вы не позволили высказаться Скарлетт.

– Боже праведный! – разозлился доктор. – Вы в своем уме?! Я был у постели умирающей, а не на собрании вашего кружка! Как невыносимо это беспредельное женское любопытство, которое не покидает их при любых обстоятельствах!

Далее события развивались ещё стремительнее. Репутация мисс Уилкс трещала по швам. Одни видели, как она заходила в лавку Кеннеди, другие – что миссис Батлер посещала дом Гамильтонов. Клан замер в растерянности, но Индия не спешила оправдываться. Когда же Хью Элсинг сообщил матери, что она ездит с братом на лесопилку и сует свой нос во все дела, матроны не выдержали и сами нагрянули к ней. Перепуганная тетя Питти даже не успела упасть в обморок, как на нее обрушился праведный гнев.

– Откуда что мне знать, если вы не расскажите? – лепетала бедная тетушка.

К счастью Индия рано вернулась домой, были дела в городе. Она молча выслушала все претензии, поджав тонкие губы. Женщины поняли, что сдаваться двурушница не собирается. Непреклонная в суждениях, она была непреклонна во всем и спокойно начала отметать их обвинения одно за другим.

– Вас удивляет, что я начала работать? Предпочитаете, чтобы мы питались подаянием, или чтобы нас кормили Батлеры? Мелани наверняка просила Скарлетт заботиться о её сыне.

Дамы притихли, удивляясь ее напористости.

…Эту черту характера новой управляющей уже отметили подрядчики. Если кто-нибудь из них просил скидку, ссылаясь, что у других доски лучше, она, не колеблясь, говорила:

– Покупайте там, ваше право.

Эшли обычно начинал волноваться, сбрасывал цену, боясь упустить покупателя. Индия твердо стояла на своем, ибо успела за две недели не только осмотреть содержимое своих складов, но и узнать о качестве материалов и их стоимости у других заготовителей. У них и так цены были ниже при том же качестве товара, и подрядчик соглашался, зная об этом. К тому же это была старая клиентура, привлеченная еще миссис Батлер…

– Можно ведь найти более женскую работу, – заметила миссис Элсинг.

– Наши матери управляли плантациями и не делили работу на мужскую и женскую, – сухо возразила Индия.

– Но вам придется торговать с янки!

– Разумеется, мы живем с ними в одном штате, в одном городе, пирожки им продаем, а доски нельзя?

У миссис Мерриуэзер затряслись губы от обиды, и она ринулась в бой.

– Бог с ней с работой, вы лучше объясните, мисс Уилкс, почему предали нас? Вы же первая заварили эту чудовищную кашу, а теперь перешли на сторону мисс Скарлетт, поставив нас в двусмысленное положение.

– Нельзя сказать, что я перешла на её сторону и тем перечеркнула нашу с вами многолетнюю дружбу. Я пытаюсь быть справедливой по отношению к ней и от вас жду того же.

– С чего такая внезапная любовь к справедливости? – съехидничала миссис Элсинг.

– Такая же внезапная, как смерть моей невестки, – Индия заставила покраснеть вдову, зная, что она относилась к Мелани, как к дочери. – Считаю своим долгом перед её памятью не порочить тех, кого она любила. Значит, они того заслуживали. Я нашла множество фактов, подтверждающих это, и сейчас изложу их вам. Но прежде хочу повиниться перед всеми за то, что невольно ввела в заблуждение. Я ошибалась, потому что многого тогда не знала. Если вы теперь забудете дорогу ко мне, я не обижусь, вы вправе презирать меня.

Такое смирение возымело свое действие, взгляды смягчились, женщины приготовились слушать.

– Не секрет, что Мелани любила чету Батлеров, вопреки всеобщему мнению, – начала Индия. – Мистер Батлер уже доказал свою порядочность и завоевал ваше расположение, а теперь и мое, после того, как я прочла старые письма брата и узнала, что многие джентльмены были согласны с позицией чарльстонца в войне, но не решались открыто поддерживать его и погибли. Мистер Батлер как раз был против бессмысленных жертв, тем не менее, когда на Юге каждый мужчина оказался на счету, он, не колеблясь, ушел с отступающей армией, хотя мог бы остаться в стороне от кровавых событий.

Женщины зашумели, вспоминая добрые дела, совершенные Батлером, посочувствовали его горю и сошлись в одном – будь у него другая жена, он стал бы одним из самых уважаемых джентльменов в Атланте. Разговор плавно перешел на Скарлетт: легкомысленную, беспутную, способную сделать гадость любой из них.

– Попробуем для начала вспомнить, кому что плохого она сделала, – предложила Индия, и дамы почувствовали какой-то подвох в ее словах.

– Она так грубо отклонила мой совет не выходить замуж за этого подлипалу, – шляпка миссис Мерриуэзер задрожала от гнева.

– Теперь мы видим, что она поступила не так уж глупо, – усмехнулась Индия.

Всем стало неловко, ведь они только что признали этого подлипалу умным, благородным джентльменом, замечательным отцом. Даже церковный кружок, которому он не раз приносил щедрые пожертвования, вряд ли теперь стал бы отговаривать кого-то от брака с ним.

– Она ездила одна по городу, общалась с янки, принимала у себя республиканцев, – перечисляли матроны грехи Скарлетт.

– Этим она делала хуже только себе, но никому из нас. Если бы мы не бросили её и, как Мелани, посещали её дом, вряд ли пришлые надолго бы там задержались. Все её проступки, что вы перечислили – правда, но теперь я знаю, что многие из них просто необходимы для работы.

– При муже могла бы и не работать, – бросила миссис Элсинг.

– Могла бы. Если бы думала только о себе. Ни один муж не согласится содержать столько людей, скольким она помогает.

Тут встрепенулась тетя Питти.

– Я ей обязана жизнью, – вдруг прошептала она и, помолчав, с удивлением добавила, – мы все обязаны ей жизнью – Мелани, Бо, Эшли.

– Все верно, – подумала каждая про себя, но почему-то было трудно признать это вслух.

Индия почувствовала, что нужные решающие слова должна найти она.

– Скарлетт – единственная, кто оказалась с Мелани рядом в тяжелое время. У всех были обстоятельства. У нее тоже, но она осталась, взяла на себя груз, непосильный даже для джентльменов, и несет его до сих пор. Кому как не нам с вами, миссис Элсинг, знать, что храбрые на поле боя мужчины, совершенно теряются в житейских делах.

– Но из-за её легкомыслия погиб Фрэнк Кеннеди, – горячо напомнила миссис Уайтинг.

– Это случайность, что он погиб именно в той схватке. Джентльмены создали ку-клукс-клан не для того, чтобы отсиживаться возле своих жен. При каждом столкновении множество жертв бывает с обеих сторон, и так по всему Югу.

– Я смотрю, мисс Уилкс, у вас на всё есть ответы, – возмутилась миссис Мерриуэзер, – но не станете же вы отрицать то, чему сами были свидетелем. Одно это уже перечеркивает все, что бы хорошего миссис Батлер ни сделала в своей жизни.

– Как раз об этом я больше всего и думала. Итак, начнем сначала. Что я видела? Эшли обнимал Скарлетт за плечи, но как? Я не обратила внимания на то, что объятия были дружеские, так Эшли обычно утешал нас с Милочкой.

– Разве они не прелюбодействовали? – повела сухим плечом миссис Мид.

– Ах, что вы! Как можно такое предположить! Они даже не целовались! Для Арчи и этого было много, ему не понять, как можно дружить с женщиной. Я же, не придав значения её слезам и огорченному лицу брата, обрадовалась возможности пригвоздить ненавистную соперницу к позорному столбу, доказать Мелани, что её коварно обманывает лучшая подруга, в которой она души не чает. Я не ожидала, какими печальными окажутся последствия, сколько мук я причиню самым дорогим для меня людям. Мне хотелось, чтобы они любили меня, а не её. Но Мелани предпочла её, даже покидая этот свет, и теперь, чтобы снять грех с души, я могу покаяться только перед вами.

Женщины расчувствовались, начали прикладывать платочки к глазам.

– Мистер Уилкс объяснил, почему она плакала?

– Я не спрашивала, он и так не в себе, сама разбиралась. Первое, о чем я задумалась – что все выглядело так, будто специально подстроено. Ведь все знали, что по просьбе Мелани Скарлетт едет задержать Эшли, и она точно знала, что мы заедем за ними. Зачем было бы им рисковать, если их связывали какие-то отношения? Значит, они хотели, чтобы их так застали!

– Мисс Индия, уж не хотите ли вы сказать, что они с Мелани задумали эту сцену для Батлера?

– Именно к этому выводу я и пришла, когда постаралась вспомнить все, что рассказывала Мелани об их жизни, трудностях, выпавших на их долю, отношениях между ними, и, простите, прочитала их старые письма. Скарлетт и Мелани столько пережили вместе, что безгранично доверяли друг другу. Обе безумно любили своих мужей, и каждая очень уважала мужа своей подруги.

– Мисс Уилкс, очень трудно поверить, что Скарлетт может кого-то любить! Холодная, безжалостная, расчетливая, – высказывалась то одна, то другая дама.

Индия без устали парировала их каверзные возражения.

– Мелани находила её другой – смелой, ловкой, жизнерадостной, а главное – преданной и ответственной.

– Прямо ангел с крылышками! Была в трауре и не пропускала ни одного бала, флиртовала со всеми подряд!

– Легко хранить свои добродетели, когда на них никто не покушается. А каково в 17 лет остаться вдовой, когда тебя обожают мужчины, когда признания сыплются на тебя дождем? У кого не закружится голова? Но она устояла и пять лет не выходила замуж.

– Вы сами говорили, что у них с Батлером было что-то.

Тетя Питти заерзала, опасаясь, как бы не обвинили её дом в недостаточной благопристойности.

– Это всего лишь предположения, причем безосновательные. Будь она его любовницей, он не допустил бы того, что ей пришлось испытать. Она, как все, работала в госпитале, пережила все тяготы войны, прошла очень нелегкий путь. В отличие от нас у неё на руках осталось хозяйство, больные сестры, Мелани с ребенком. И ведь преуспела. Боюсь, что этого мы и не можем ей простить. Пора взглянуть правде в глаза: не её красоте мы завидуем, а её независимости от нашего мнения, строптивости, желания жить так, как хочется ей самой.

– Мисс Индия, давайте вернемся к тому дню, – остановила миссис Боннел начавшийся, было, спор. – У вас были и другие предположения?

– Да собственно все то же самое. Только, зная характер моего брата, я впоследствии поняла, что все произошло спонтанно, его не склонить к подобным представлениям, скорее бы он вызвал Батлера на дуэль. В тот день, я думаю, Скарлетт просто пожаловалась Эшли, что муж ей изменяет. Вся Атланта давно об этом знала, кроме него. Он возмутился, она заплакала, и он обнял её, успокаивая. Так же он обнял бы её и в присутствии Мелани, что не раз бывало.

Я вам больше скажу, Батлер тоже обнимал Мелани, и не раз. Они нередко подолгу беседовали наедине. Он был в её спальне, держал её на руках, раздетую. Доктор Мид слышал, что её последние слова, сказанные Скарлетт, были о Батлере. Никому и в голову не приходило в чем-то заподозрить их, даже слугам! Как, бывает, по-разному мы оцениваем одинаковые намерения, сходные обстоятельства!

– Не расстраивайтесь, дорогая! Я верю, что все так и было, как вы рассказали, – согласилась добрая миссис Боннел, – я видела Скарлетт, она очень изменилась, наверно сильно переживает, хотя стала ещё красивее, и так похожа на бедняжку Эллин. Одно не могу понять, что Батлер находил в Красотке Уотлинг?

– Что же тут непонятного, ему нравятся женщины в теле, а Скарлетт – щуплая как цыпленок, – тряхнула грудью Долли.

– А мне кажется, что он любил Мелани, – тихо предположила миссис Мид, – помните, как менялось его лицо, когда он с ней разговаривал? И в Атланте он остался из-за нее, и на Скарлетт женился, чтобы быть ближе к ней.

Все опешили от такого предположения и испуганно устремили взгляды на Индию.

– Ничего не могу сказать о чувствах мужчин, ни в одном письме не было любовных признаний, – пожала она плечами, – но что обе женщины, каждая по-своему, любили мистера Батлера и мистера Уилкса – это точно. Греховных связей, конечно, не было, и грязные слухи о Скарлетт естественно недопустимы, мы должны восстановить её репутацию.

– Ничего мы ей не должны, – по-прежнему гневно высказалась суровая миссис Мерриуэзер.

Миссис Мид была не столь категорична:

– Утрясется все само собой, деточка.

– Мне бы не хотелось, чтобы всё, о чем я рассказала вам, стало известно всем. Это может бросить тень на память Мелани. Каждый ведь истолковывает факты по-своему. Мы уже в этом убедились. И очень трудно установить, кто прав. Я не могу, конечно, просить оставить в тайне нашу встречу, вы вольны поступить так, как подскажет сердце.

Матроны очень старались быть сдержанными, и все-таки по Атланте настойчиво поползли слухи о несчастной любви Скарлетт к мистеру Батлеру и его непонятной привязанности к прелестям мисс Уотлинг. Джентльмены недоумевали, как можно предпочесть молодой привлекательной миссис Батлер стареющую, хоть и очень опытную в делах любви, диву.

Женщины, которые подозревали, что их мужьям тоже не чужды радости веселого дома, сочувствовали Скарлетт и безоговорочно верили словам мисс Уилкс. Ей даже не надо было спасать свою репутацию.

– Откуда незамужней женщине знать о подводных камнях брака? – оправдывали её многие.

Их самих частенько охватывало желание выдрать клок красных волос Красотки и ей подобных. Но воспитание южанок все ещё не позволяло знать им, что такие женщины существуют. В то время, как жены вынашивали детей, рожали в муках, джентльмены не забывали о своих удовольствиях и после очередной вылазки нередко отправлялись ночевать в кабинет или гостевую комнату.

– Нехорошо, что объектом для ревности она выбрала мужа лучшей подруги, но с другой стороны, кто, как не он, заслуживал доверия в столь тонком деле? Жаль, что у меня нет такой преданной подруги, – думала очередная жертва мужского непостоянства.

Некоторые, конечно, не были столь легковерными, но, подобно мистеру Генри, уцепились за представившийся повод забыть, наконец, это досадное недоразумение, вызвавшее раскол их клана. Правда, разветвленная сеть родственников Гамильтонов, Уилксов, Бэрров, Уитменов и прочих не спешила принимать у себя миссис Батлер.

Она и сама никого не приглашала к себе в дом, не ездила с визитами. Постепенно скорбь ее стали уважать, а уединенность принимали за обиду незаслуженно оскорбленного человека. Если Скарлетт встречала кого-нибудь из знакомых, то вежливо здоровалась и проходила мимо. Она не хотела видеть ни сочувствия, ни укоров в их глазах. Её необыкновенно изящная фигурка в неизменно темном костюме без украшений с гордо поднятой головой заставляла оглядываться не только мужчин, но и женщин. Никто не сомневался в ее искренней печали по Мелани, забыв, что еще и года не прошло, как Скарлетт потеряла дочь.

Так или иначе, общественное мнение все более склонялось в её пользу. Этому немало поспособствовало поведение Красотки, которая явно наслаждалась тем, что утерла нос гордячке-южанке, и лишь отвратительно усмехалась, заметив чьи-либо осуждающие взгляды.

– Что бы вы сказали, стервозы, кабы пронюхали, кто теперь обитает в моей постели? – торжествовала она.

Даже отсутствие Батлера было на руку задумке Индии. Каждый, кто изредка встречал его супругу в лавке или на прогулке с детьми, успевал заметить вселенскую тоску в её глазах, свидетельствующую о великой любви к мужу, ведь мистер Уилкс был в городе.

Он-то как раз чуть было и не погубил с таким трудом выстроенную версию. Эшли вдруг перестал отлучаться по ночам и заявил сестре, что год слишком долгий срок, к тому же Батлер, как видно, не собирается возвращаться в Атланту. Индия только ахнула в предчувствии скандала.

Мистеру Уилксу удалось застать миссис Батлер в магазине совершенно одну.

– А-а, Эшли, – приветливо-равнодушно встретила она его, не отрываясь от своих колонок с цифрами, – чем обязана?

– Скарлетт, мы не дети, я больше не могу скрывать свои чувства. Рано или поздно это случится, почему не сейчас? – говорил он, довольно пылко обнимая ее. Как чужды и не нужны оказались ей эти запоздалые объятия.

– Предлагаете мне стать вашей любовницей и подтвердить справедливость дурной репутации?

– Через год поженимся!

– Эшли, не будем заблуждаться! Я люблю своего мужа и никогда с ним не разведусь.

– Да где он этот муж?

– Хоть где, только другого в моей жизни не будет!

– Она отказала мне, можешь радоваться, – сердито сообщил Эшли сестре.

– Правильно сделала, еще не время, братец, наберись терпения, – утешала его Индия, довольная тем, что её усилия не пропали зря.

Новая версия постепенно завоевывала Атланту, мягко, ненавязчиво, очень медленно меняя отношение к ничего не подозревающей миссис Батлер.

X

Пребывание в Чарльстоне уже начинало тяготить Батлера, но он не мог уехать, не повидавшись с другом. В день его возвращения Ретт пешком отправился на пристань. Город, на первый взгляд уже будто оправился от послевоенной нищеты и разрухи, хотя мундиров янки мелькало куда больше, чем старожилов, с которыми он почтительно раскланивался. Здесь, как и в Атланте, было немало приезжих.

Остановившись у парапета, он закурил сигару и устремил взор на хорошо знакомый вид Чарльстонской гавани, как всегда, заполненной рыболовецкими судами, шлюпами, шхунами. Заслышав шум подъезжавшего экипажа, Батлер оглянулся и увидел направлявшихся к нему двух дам: одна была его сестрой, вторая – та, с которой встречаться он не хотел. По изысканности туалета он сразу узнал леди Чайзвик. Подойдя ближе, она подняла вуаль, и он с удивлением отметил, что черные глаза горят прежней страстью. Она стала даже привлекательней, черты смягчились и не казались уже такими крупными и хищными, фигура приобрела величавость, движения ещё большую плавность, лишь серебряные пряди, видневшиеся из-под модной шляпы, напоминали о возрасте.

– Хорошо сохранилась! Как будто и не прошло четверти века с той весны! Очевидно, общение с мальчиками молодит, – подумал Ретт, целуя протянутую ему руку.

Ничто не дрогнуло в его лице, зато она заметно волновалась, предоставив Розмари поддерживать вежливую беседу. Майкл сошел на берег не один, с ним был высокий тоненький юноша, скорее мальчик. Обе дамы буквально повисли на нем с двух сторон, глаза обеих были полны слезами радости. Батлер не видел его года три, наверное, с тех пор, как ездил с Уэйдом в Новый Орлеан, и едва узнал бы, так он изменился. Озорник – мальчишка превратился в красивого юношу, удивительно кого-то напоминавшего серыми глазами, тонкими чертами смуглого лица…

– Так-то, молодой человек, вы готовитесь к поступлению в университет? – с укоризной обратился он к прибывшему.

– Для этого мы и предприняли путешествие в Бостон с мистером Майклом и убедились, что Гарвард мне не нужен. Я все равно стану капитаном, как вы, дорогой опекун.

– Наслушались героических историй о наших с капитаном Стивенсом морских походах во время войны? – поинтересовался Батлер.

Мальчик с улыбкой кивнул.

– В таком случае готовьтесь к долгому, нелегкому пути сначала юнги, матроса, потом старпома. Придется всему учиться: и палубу драить, и морскому делу – навигации, тактике, астрономии и математике, корабельной архитектуре. Капитан должен понимать все языки, или хотя бы основные европейские: французский, немецкий, английский, испанский, возможно шведский.

– Мама Лиза учит меня и английскому, и испанскому.

– У меня ведь испанские корни, правда, я почти не помню родного языка, – вступила в разговор миледи и обратилась к Батлеру по-испански. – Кто же вас всему этому обучил?

– Решила проверить мои знания, – подумал Ретт.

Нельзя сказать, что он знал в совершенстве какой-нибудь язык, кроме английского, но бывая в разных странах, понимал многие и простейшие фразы составлял без труда.

– Жизнь – хороший учитель, легко вколачивает знания вперемежку с суровой практикой, – ответил он также на испанском, не моргнув глазом.

– А меня кто-нибудь поцелует? – вмешался Майкл, о котором забыли.

Дамы теперь обернулись к нему, по очереди расцеловали в обе щеки, с благодарностью пожимая ему руки.

– Поехали к нам обедать, мама ждет всех, – пригласила Розмари.

– Путешественникам не мешало бы сначала переодеться, – заметил капитан Стивенс, но девушка ничего не хотела слышать.

– Мы слишком скучали по вам, чтобы ещё ждать, пока вы приведете себя в порядок, – ответила она и взяла его под руку. – Фрак наденете, когда пойдем в театр.

После обеда женщины опять начали с пристрастием расспрашивать мальчика, а друзья уединились в кабинете Ретта.

– Майкл, давно хотел спросить, кто все-таки родители Диего, тебе что-нибудь известно?

– Лишь то, что известно всем, – он приемный сын леди Элоизы. Его мать, внучатая племянница лорда Чайзвика, умерла в родах. Отец, морской офицер, погиб за четыре месяца до рождения сына в схватке с пиратами.

– Хочешь сказать, что с тех пор, как ты привез мальчика ко мне в Новый Орлеан, не появилось никаких новых сведений. И ты веришь этому?

– Ты же знаешь, я редко подвергаю сомнению слова дам.

– Это верно, из тебя получился бы идеальный муж. Куда только женщины смотрят? Или ты не можешь до сих пор забыть Фрэнсис? Ваш брак мне казался настолько удачным, что я по-хорошему завидовал вам: оба уравновешенные, доверчивые, юные.

– Мы были едва знакомы, когда женились, но как-то подружились. Я только окончил университет, как отец объявил, что мне пора завести семью. Я не противился, она тоже была послушная дочь. Так и жили бы, тихо и мирно, не испытывая ни любви, ни ненависти, если бы они с дочкой не попали под обстрел в начале войны, пока мы с тобой изучали подходы к портам. – Майкл выглядел спокойным.

– Неужели и я смогу когда-нибудь вот так же ровно говорить о смерти Бонни? – подумал Ретт.

– Прости, что напомнил тебе о твоем горе, оно еще свежо, но пройдут годы, боль утихнет. К ней привыкаешь, не замечаешь за повседневностью, но когда остаешься один, чувство вины, что не уберег их, начинает саднить, как старая рана.

– Прошло двенадцать лет, неужели никто не тронул твоего сердца, вокруг столько молодых красивых лиц?

– Издеваешься? Весь Чарльстон знает, кто владеет моим сердцем, а ты не заметил? Ох, уж эти бесчувственные Батлеры! – притворно сердито отчитывал друга Майкл.

– Так это Розмари? – удивился Ретт. – Тогда в чем же дело? Она прекрасно к тебе относится, а я и не желал бы ей другого мужа, кроме тебя.

– Только она не хочет такого мужа, вернее никакого мужа. Считает не вправе выходить замуж без любви.

– Да что она знает о любви, старая дева? – возмутился старший брат из мужской солидарности, но умолк, заметив, как изменился в лице Майкл.

– Кое-что знает, Ретт, мы скрыли от тебя. Она с детства любила Дэниела, до безумия. По нему тут все с ума сходили, и он не терялся, перебрал всех – красивых и некрасивых, доступных и недоступных, хотя долгое время состоял в постоянной связи, но имя любовницы хранил в тайне.

Батлеру, как никому другому, была хорошо известна эта женщина.

– Полонски заметил Розмари при первом же её появлении на балу в Жокейском клубе, – продолжал рассказывать Стивенс. Её все заметили: высокая, тоненькая, нежно-розовое воздушное платье так шло к ее смуглому личику. Как она была хороша! Вот тогда я и влюбился в неё, хотя понимал, насколько это глупо: на полголовы ниже её ростом, неуклюжий и некрасивый, да ещё женатый. Фрэнсис должна была родить со дня на день, а я любовался молоденькой девушкой и завидовал другу. Они были очень красивой парой.

Дэниел не замедлил сделать предложение, куда уж лучше партия: юная богатая красавица. Разумеется, мистер Батлер выгнал его с позором, явно предпочитая сыночка ловкого адвоката Хардмана. Порядочные люди избегали общаться с ним и удивлялись, что связывало джентльмена Батлера с этим северянином, сумевшим сколотить огромное состояние на сомнительных сделках. Мисс Элеонора плакала и молилась. К счастью, леди Чайзвик приняла самое горячее участие в судьбе своей крестницы и буквально настояла на их отъезде в Англию.

Они отсутствовали более двух лет, вернулись незадолго до твоего приезда и не одни – с престарелой сестрой лорда Чайзвика. Розмари была уже совсем другой, холодной и очень сдержанной. Дэн, несмотря на отношения с Евой Хардман, пытался вернуть её расположение, посылал меня к ней с просьбой о встрече, но она была непреклонна, а вот со мной общалась охотно. Так началось наше сближение – долгие беседы, уединенные прогулки и бесконечное доверие с её стороны. Бедная Фрэнсис ни о чем не догадывалась, а я готов был летать от восторга.

Они редко кого принимали и мало что рассказывали о жизни в Лондоне. Зато древняя золовка была очень словоохотливой. От неё все узнали, что девочка, так она называла Розмари, училась в школе при монастыре, которую окончила Элоизия. Старушка очень сочувствовала невестке, на долю которой выпало столько хлопот.

– Хорошо, что я её вызвала, – рассказывала англичанка, – мне было не справиться со всем этим. Бедная Маргарет была в совершенном отчаянии после смерти мужа и не вынесла родовых мук. Выхаживать ребенка пришлось Элоизии. Я уже не могла сама вести хозяйство, вот и решилась на переезд. Буду покоиться рядом с братом.

– Её желание было исполнено?

– Да, конечно, её похоронили уже перед самой войной.

– Тебе не кажется, Майкл, что старая леди сыграла роль подставного свидетеля, призванного скрыть некоторые события или представить их в ином свете.

– Я бы не сказал, все выглядело очень естественно. А вот высказывания некоего мистера Телфорда вызвали у меня подозрение, что он знает больше, чем говорит. Ведь в Лондоне они жили в его доме. Правда, он тогда служил в Индии. Сплетницы сразу записали его в любовники Элоизы, нашли в Диего сходство с ним, и решили, что это её родной сын.

– Если честно, я тоже так думаю, к приемному ребенку таких эмоций не испытывают, но отцом мальчика я склонен был считать другого человека. А что представляет собой англичанин?

– Мистер Телфорд – бывший военный, уже несколько лет в отставке с тех пор, как умерла его жена, и он целиком посвятил себя дочери, настоящий джентльмен.

Ретт поморщился, но друг этого не заметил.

– Леди Элоиза пригласила их, думаю, с целью сблизить детей. Они приехали на прошлый сезон, и произошло совершенно непредвиденное. Его дочь Диана, которой едва исполнилось шестнадцать лет, влюбилась в офицера-янки настолько, что пришлось срочно их женить, иначе она просто убежала бы с ним. Полковник не был сторонником Севера в Гражданской войне, ему как аристократу ближе южане, поэтому он не захотел жить с дочерью и зятем-янки. Но вернуться в Англию и находиться так далеко от любимой дочери, тоже не хотелось, да и о заработке надо было подумать. Вот наши женщины и посоветовали ему попытать счастья в Атланте. Не исключаю, что они рассчитывали на твою помощь.

– У меня как-то не очень складываются отношения с джентльменами, особенно настоящими.

– С ним сложатся, – уверенно заявил Майкл, – он достойный человек. Вынужден это признать, хоть он и похоронил все мои надежды завоевать расположение мисс Батлер.

– Каким образом?

– Розмари не спускала с него глаз, когда он здесь появился, чем-то напоминает Дэна.

– Тоже белокурый красавчик?

– Нет, он темноволосый, высокий, на пару лет моложе нас, совсем не красавец, но в нем сильно мужское обаяние.

– Не подумай, что я на стороне этого родственничка Чайзвиков, просто не хочу, чтобы ты повторил мою ошибку. Я на собственной шкуре убедился, насколько бессмысленно надеяться завоевать любовь женщины, которая мечтает о другом, даже если этот другой не пылает ответным чувством. И женитьба здесь ничего не может изменить.

Майкл только теперь заметил некоторую меланхоличность в глазах друга.

– Неужели тебе кто-то не ответил на любовь? – удивился Стивенс.

– Да бог с ней, с этой любовью. Вот послушай, сегодня по дороге на пристань у меня появилась великолепная идея – увековечить наши имена в памяти благодарных потомков, – воодушевился Ретт.

– Вот уж не думал, что тебя могут посещать столь тщеславные мысли, – засмеялся Майкл, – тебя и так не забудут, легенды будут передавать из уст в уста. Так в чем идея?

– Давай восстановим нашу школу! Для меня годы учебы с вами были самыми счастливыми в Чарльстоне.

– Здание восстановить несложно, но где мы возьмем такого учителя, как мистер Хоффман? Он не только учил нас латыни и философии. Он сделал нас людьми. Культура, речь, наша дружба, атмосфера чести, благородства, сотоварищества, взаимопомощи и уважения друг к другу – это ведь все он.

– Да-а, будет трудно, если не сказать вообще невозможно. Таких преподавателей я не встречал, да и друзей тоже.

– Идея мне нравится, Джеку тоже пришлась бы по душе, нужно попробовать.

– Есть одна проблема, Майкл, – я надолго уезжаю на Север.

– И не возьмешь меня с собой? Вроде у нас неплохо получалось в блокаду. Наше семейство все потеряло к тому времени, пришлось начинать заново. И я очень благодарен тебе, что взял меня в свое дело.

– Тогда за нами стоял твой отец, опытный, изворотливый, ему мы обязаны своими успехами.

– Он и сейчас не устает наставлять меня: «Держись Батлера, с ним не пропадешь! У него есть чутьё, чего не было у его отца, да и у брата тоже».

– Сейчас, Майкл, я и сам не знаю, что выйдет из этой авантюры, и не могу рисковать тобой. Разумеется, ты будешь в доле, если что получится. Ну, не огорчайся, друг! Нельзя же оставить наших женщин без защиты.

Майкл вздохнул и согласился с его доводами.

Их разговор неожиданно прервал взъерошенный Диего, пулей влетевший в кабинет.

– Спасите, джентльмены, от этих женщин! Совсем затискали, как будто я маленький!

Сердитое лицо его было таким по-детски смешным, не соответствующим ни росту, ни возрасту, что друзья рассмеялись.

– Терпение, брат! Пока у них не появится какой-нибудь другой малыш, вы будете для них ребенком. Такова участь младшего, – попытался утешить Батлер.

– Дождешься от них малыша! Впору самому жениться и родить кого-нибудь.

– Давайте, сначала женим дядю Майкла.

– Хорошо бы! – согласился мальчик и, тяжело вздохнув, отправился в гостиную, но в дверях остановился.

– Ладно, сегодня уж посижу с ними, но завтра, мистер Батлер, обещайте, что придете к нам и посмотрите мою коллекцию парусников, а мистер Стивенс пусть ищет невесту.

– Не сомневайтесь, будущий покоритель морей, – пообещал капитан Батлер и обернулся к другу. – Так что, дядя Майкл, стоит подумать насчет женитьбы?

Майкл сокрушенно махнул рукой.

– Думал уже, и не раз! Только вот не нашел второй Розмари.

XI

Поскольку нежелательная встреча уже все равно состоялась, Ретт решил не откладывать обещанный визит. Ему были рады, когда он тщательно одетый, надушенный, неотразимо галантный появился в хорошо знакомой гостиной. Леди Чайзвик окинула его придирчивым взглядом, протянула руку для поцелуя, затем царственным жестом пригласила сесть. Ретт опустился на стул, собираясь, как всегда, удобно вытянуть свои длинные ноги, но под её взглядом не решился.

– Располагайтесь, как дома, я и так вижу, что ваши манеры безупречны. Вы можете быть украшением любого самого изысканного светского общества, даже придворного.

– Без сомнения, если бы взял на себя труд стать шаркуном, – лениво растягивая слова, осадил её Батлер. – Правда, я бывал на приемах лишь при одном дворе – английской королевы – и то исключительно ради премьер-министра, у которого был шкурный интерес ко мне. Что же касается, светских львиц, то их лицемерное плутовство ничем не отличается от провинциального ханжества чарльстонских дам, которое, как вам известно, меня никогда не привлекало.

Этого Батлера леди Элоиза не знала, в её памяти он все ещё оставался неуверенным в себе юношей, на лице которого отражались все его чувства. Достаточно было прикосновения её руки, поцелуя, и он становился ласковым, послушным каждому её слову, каждому движению.

– Как вы не похожи на того паренька с плантации, рослого, сильного, но такого застенчивого. Вы каждый раз краснели, когда я к вам обращалась.

Она попыталась склонить его к воспоминаниям, восстановить подробности их прошлой связи, но не смогла пробиться сквозь гордость, учтивость, почти надменность человека независимого, привыкшего самому задавать тон беседе.

– Вы хотите, чтобы сорокапятилетний мужчина, прошедший все круги ада, краснел как мальчишка, в вашем присутствии, миледи?

В голосе гостя прозвучала столько сарказма, что покраснела уже она. Он хотел заставить её – единственную женщину, в присутствии которой до сих пор испытывал робость – потерять свою извечную уверенность, самообладание, находчивость. И это ему удалось.

– Я только хочу сказать, что ваш отец ошибался, – льстиво заметила она, – вы истинный Батлер, достойный носитель фамилии, он гордился бы вами теперь.

Ретт пожал плечами, показывая, очевидно, что ему на это наплевать. Оба поняли, что разговора не получилось, и вздохнули с облегчением, когда в гостиной появился Диего, и они отправились обедать втроем.

– Так где коллекция великого мореплавателя? – спросил Батлер, едва с трапезой было покончено.

Мальчик взял его за руку и, пытаясь шагать с ним в ногу, повел в классную комнату. Там за стеклянными дверцами огромного шкафа на полках в большом количестве размещались бриги, каравеллы, бригантины, корветы, фрегаты.

– Великолепная коллекция! Я не встречал ни у кого такого обилия кораблей, целая флотилия, можно проводить сражения. Пароходы вас меньше интересуют?

– Они грохочут, заваливают палубу черным дымом, горят.

– Это верно, но плавать вам придется на них, – серьезно произнес Ретт.

– Придется, я буду перевозить семьи с детьми, чтобы они все остались живы, даже если случится пожар.

– Ваше желание очень похвально, молодой человек.

– Мне рассказывали, что вы были лучшим лоцманом на всем Юге, самым бесстрашным, знали каждый залив, каждую отмель и каждый риф на всем побережье. Не могли бы вы меня взять в плаванье? – умоляюще попросил Диего.

– Я скоро уеду и не смогу показать вам безопасные фарватеры, которые мне известны.

Будь на его месте кто-то другой, Батлеру и в голову не пришло бы отказать. Он так и не смог преодолеть предубеждения, испытываемого к этому юноше, сколько себя не уговаривал, что ребенок не должен отвечать за своих родителей. Между тем, тот тянулся к нему всей душой.

– Мне всегда казалось, что мой отец был именно таким, как вы, – Диего все еще не отпускал его руку.

– Давайте поиграем в морской бой, – предложил Ретт наперекор своему нежеланию общаться с Диего, опекуном которого был столько лет, – где у нас будет океан, капитан Гарсия?

Мальчик указал на бильярдный стол, покрытый зеленым сукном, и они принялись расставлять корабли. Сначала турецкий флот был разбит испанцами, потом началось спасение английского каравана, следовавшего из Калькутты в Англию. Трюмы были забиты ценным грузом, пряностями, тканями, дорогими красками, слитками серебра и самоцветами. Одним словом, пиратам было чем поживиться.

– Сколько у них будет судов? – спросил юный капитан.

– У них всегда одно судно, и они действуют хитростью. Но это не значит, что на долгом пути каравану не встретятся другие любители сокровищ.

– Вы будете самым хитрым и самым смелым пиратом, – назначил Диего своего старшего друга, – и у вас будет самый красивый бриг «Альбатрос». Вы спасете вот эту английскую бригантину, на которой окажутся пассажиры с детьми и прекрасная принцесса.

– Кажется, добрая мисс Элеонора и этому юноше пообещала красивую любовь, – подумал Ретт и вслух добавил, – придется спасти и храброго капитана сто пушечного трехпалубного корабля охраны, который пойдет во главе эскадры. Иначе, как они встретятся с прекрасной принцессой! Итак, конвойные суда выстроились на океанском рейде: впереди флагман «Плимут», фланги каравана будут защищать два легких фрегата, корвет замыкает строй. Под их защитой следуют шесть торговых шхун и одна бригантина. Пиратский бриг будет сопровождать караван в отдалении, дожидаясь, когда представится случай отбить одно судно. Как развивались события дальше, капитан Гарсия?

– В пути произошло непредвиденное: на караван напали три французских корвета. Им удалось поджечь флагманский корабль, но тот успел нанести сокрушительные артиллерийские удары. Один вражеский корвет запылал, другой потерял маневренность, третий заставил бригантину изменить курс, и она двинулась навстречу пиратам. Сторожевые фрегаты пытались ликвидировать последствия боя, спасали людей. Бригантина осталась без прикрытия, все дальше отрываясь от каравана и от своего преследователя, у которого были повреждены паруса. Мертвый предгрозовой штиль остановил её не более, чем в трех кабельтовых от «Альбатроса». Судно было взято на абордаж, конечно, разграблено, но благородный пират запретил убивать сдавшуюся команду и пассажиров.

Сражение подходило к завершению, когда появилась мисс Элоиза.

– Диего, пришла мисс Элис, она хочет узнать, продолжите ли вы свои занятия?

– Я не хочу сегодня заниматься, когда еще мне удастся поиграть с капитаном Батлером?

– Нельзя заставлять учительницу ждать, по крайней мере, договоритесь перенести уроки на другое время. А завтра, если погода позволит, пройдемся на яхте, – пообещал гость, – если, конечно, леди Элоиза разрешит.

– Ну, хорошо, – нехотя согласился Диего, – только вот выведем бригантину на прежний курс следования. Подбитый флагман не затонул, начавшийся ливень погасил огонь, и он, накренившись, остался на прежнем месте. Пираты пересадили немногочисленных выживших членов команды на бригантину, собираясь увести трехмачтовик за собой. Тут и нашел предводитель пиратов тело капитана корабля. Приложив ухо к его груди, он понял, что юноша жив, и сам перенес его в свою каюту…

– Мама Лиза, зовите свою мисс Элис, только ничего не убирайте здесь, я еще поиграю вечером, – приказал капитан Гарсия.

– Сожалею, что не пришла раньше, ваша игра так занимательна, – призналась девушка, входя в классную комнату и устремляя влюбленный взгляд на предводителя пиратов.

– Если хотите, я расскажу вам все сначала, – с готовностью вызвался раскрасневшийся Диего, только уж никаких занятий сегодня.

– Я так и полагала, начнем после Рождества, просто хотела согласовать программу подготовки с вашим опекуном, зная, что он здесь.

Леди Чайзвик не сомневалась, что этот визит всего лишь повод встретиться с Батлером и отправилась на кухню предупредить кухарку, что к ужину будут гости. Когда она вернулась, Ретта в комнате не было.

– Ушел курить на веранду, – сообщил Диего, – я тоже буду курить такие сигары.

Накинув шаль, Элоиза вышла вслед за гостем.

– Не слишком ли мала разница в возрасте между учеником и учительницей? – выразил беспокойство Батлер.

– Ничего страшного, он ещё ребенок, а ей нравятся мужчины солидные, вернее один мужчина, и вы знаете кто.

– Не знаю, и это не имеет значения, важно, чтобы вы были в курсе их взаимоотношений, если только Диего не уготована участь всех ваших воспитанников.

Он специально высказал это оскорбительное предположение с тем, чтобы заставить признаться, что мальчик – её родной сын. Но она уже преодолела замешательство, в которое была повергнута перед обедом.

– Так ли уж печальна эта участь? Судя по некоторым джентльменам, этого не скажешь! – насмешливо произнесла она.

Ретт не надеялся одержать победу, но и сдаваться не собирался.

– Кто дал ему такое странное имя? – продолжал он задавать вопросы.

– Обычное испанское имя – так звали моего отца: Диего де Гарсия.

– Почему вы пожелали, чтобы опекуном стал я, а не Майкл, например, человек с безупречной репутацией.

– Время было сложное, я посчитала, что вы лучше сможете защитить его.

– Он вам так дорог?

– Дороже не бывает, – коротко ответила она и перешла в контрнаступление, – надеюсь, это не из-за меня вы долго не женились?

– В какой-то степени, да.

– Не любили же вы меня, в самом деле?

– Бог избавил, вы предостерегли меня от множества опрометчивых шагов, явив сразу все скопище женских черт, которые мне претили.

– Вам повезло, вы все-таки нашли исключение?

– О, да, она никогда не лжет.

– Принцесса оказалась вдовой с двумя детьми? – задумчиво произнесла миледи. – У вас еще могут быть свои дети.

– Почему вы решили, что эти – не мои?

– Так говорили её тетки.

– Кому, как не нам с вами знать, насколько то, что говорят, может быть далеко от истины!

– Хотите сказать, что она стала вашей задолго до венца?

Ретт загадочно улыбнулся, черты его смягчились, глаза засияли нежностью. Ах, как хотелось Элоизе узнать, чем же покорила его эта женщина, которую многие даже не считают красивой! Но, увы! Лиззи поняла, что больше ничего не будет сказано. Визит подошел к завершению.

XII

На следующий день погода позволяла, и капитаны вышли на яхте в море. Мисс Элоиза не только разрешила прогулку, но и пришла к причалу встречать их. Никогда раньше Ретт не видел её такой счастливой. Она с обожанием посмотрела на Диего, потом на него, потом опять на мальчика.

– Только мать так радуется своему сыну, особенно если может разделить свой восторг с любимым мужчиной. Но если первое маловероятно, учитывая её возраст, но хоть как-то допустимо, то второе в принципе невозможно, – удивился Батлер, пытаясь найти приемлемое для себя объяснение.

Вечером Стивенсы решили устроить ужин, собрав к удивлению Ретта довольно многочисленное шумное общество. Чувствовалось, что встречаются они не впервые и дружны, несмотря на разницу в возрасте и общественном положении. Элис Хейуорт очень по-родственному расцеловала Розмари и мисс Элеонору, бросая на него красноречивые взгляды.

– Мой лучший друг, капитан Батлер, – с гордостью представил его всем Майкл, и начал знакомить с гостями.

Дойдя до супругов Локарт, он многозначительно скосил глаза, привлекая его внимание к этой паре, и совершенно напрасно. Ретт и без того не смог бы не заметить такую красавицу. Семнадцатилетняя миссис Локарт, самая молодая из гостей и единственная замужняя дама, была воплощением чисто английской красоты: пепельные локоны, серо-голубые холодные глаза и бело-розовая кожа. Лицо ее несколько портил тяжеловатый упрямый подбородок, очертания которого кого-то напоминали. Очень скоро Ретт понял кого – леди Чайзвик. Та внимательно наблюдала за ним, и он почувствовал себя мышонком перед охотящейся за ним кошкой.

– Они случайно не родственники? – спросил он Майкла, кивнув в сторону леди Чайзвик.

– Ты угадал, это и есть дочь Телфорда. Правда, хороша?

– Чудо, как хороша. Не позавидуешь её супругу.

Батлер успел заметить грустный взгляд молодого человека, украдкой брошенный на жену, явно старавшуюся привлечь внимание немолодого видного незнакомца. Молодежь с нетерпением ждала окончания ужина, чтобы повеселиться от души. Как только начались танцы, Ретт, к неудовольствию дам, уединился с мистером Джозефом. Вечер был в разгаре, когда в кабинете появился Майкл и сообщил, что мисс Элеонора с Элоизой собрались домой.

– Ты проводишь их, Ретт?

– Конечно, занимайся гостями.

– Заходи, альбатрос, когда снова прилетишь в родовое гнездо, – перекрестил его старик на прощание.

– Непременно.

Уходя, Ретт заметил сожаление в глазах красавицы Дианы, подле которой образ благовоспитанной Элис как-то потускнел и уже не вызывал у него желания тихой семейной жизни.

Усадив дам в карету, Ретт осведомился, куда ехать. Мать, шутя, ответила:

– Развози по старшинству, сынок. Я устала, шумные компании меня утомляют.

– Может быть, леди Элоиза не откажется поскучать с нами в тишине? – предложил Ретт, когда они подъехали к их дому.

– Нет, не сегодня, – отказалась она.

– Значит, хочет, чтобы разговор прошел на её территории, – убедился Батлер. Сестра предупредила его, Лиззи готова рассказать ему все, что его интересует о Диего.

– Прошу тебя, будь с ней полюбезнее, разговор не простой и очень важен для меня, – просила Розмари.

Ретт не стал разгадывать планы коварной миледи и уж тем более препятствовать им. Ради сестры он примет все условия словесной дуэли с женщиной, которая всегда в них побеждает. Придется смириться.

Проводив мать, он вернулся в карету. За всю дорогу они не проронили ни слова. Так же молча он подал ей руку, помог выйти, и она, не оглядываясь, пошла по дорожке к дому в полной уверенности, что он последует за ней. Как всегда, она не просила, повелевала. Высокая дама, не молодая, но не утратившая стройности, так стремительно удалялась, что её накидка, отороченная мехом, развевалась словно крылья.

Он оценивающе посмотрел ей вслед. Несмотря на всю строгость облика, было в ней что-то магнетически-призывное, будившее в нем животные первобытные инстинкты. Ему вдруг захотелось сорвать с неё эту маску благопристойности, задрать изысканные юбки и взять её, как портовую бродяжку. Ни одна женщина не вызывала в нем подобного желания. И он не отказал себе в удовольствии поддаться первородному зову самца, едва они вошли в дом. А вслед затем пришло мучительное раскаяние: он не только не сделал шага к примирению, но и усугубил разрыв. К тому же не смог удержаться на том уровне достоинства, на котором, как ему представлялось, должно было проходить их общение. Унизив её, он унизил и себя. Она не замедлила этим воспользоваться.

– Эко, вас раззадорили молодые красавицы, что и на старушку кинулись, – насмешливо укорила она его.

– Да куда им до этой старушки? Ей и десятка таких, как я, не будет много, – с вызовом ответил Ретт, понимая, что терять уже нечего. Он потерпел поражение, не начав битву.

– Ваша дерзость дает мне повод возомнить, будто я до сих пор что-то значу для вас, – вкрадчиво прошептала она.

– О, да, ваши услуги семейству Батлеров бесценны.

– Вы даже не представляете, насколько правы, – ответила она.

– Так снимите покровы таинственности. Я слушаю вас.

– Это долгий разговор.

Он с нетерпением ждал её рассказа, но думал почему-то о том, что у него давно не было женщины. Узкое черное платье подчеркивало все прелести её фигуры, по-прежнему великолепной, серебристые волосы не старили, лишь оттеняли блеск черных глаз. В зеркале напротив в слабом свете лампы отражалась рослая пара человеческих особей, сильная, выносливая, словно созданная друг для друга. Ему стало не по себе.

– Я не тороплюсь. Или вы хотите продолжить беседу в спальне? Позвольте сопроводить вас, – преувеличенно вежливо предложил Ретт, стараясь выглядеть безразличным.

В уютном будуаре все было приготовлено для ночи любви: легкий ужин на маленьком столике, вино, предметы мужского туалета, халат для него. Она не изменила своим привычкам, которые были ему приятны, и, как оказалось, им не забыты. В душе негодуя на себя, что никогда не мог противостоять ей, он сдался на волю победительницы. Он и тогда не уехал бы в Калифорнию, но она не позвала его…

Разговор состоялся уже под утро, когда он, наконец, почувствовал давно не испытываемую приятную опустошенность во всем теле.

– Мне пора уходить, чтобы не бросить тень на вашу безупречную репутацию, – не без ехидства заметил Батлер, – кстати, меня всегда удивляло, как вам удавалось настолько сочетать благопристойность с порочными наклонностями, что даже вездесущие чарльстонские сплетницы ничего не заподозрили. Вас не пугало, что у ваших неопытных фаворитов могло появиться желание похвастаться своими успехами или «насолить» вам, когда они впадали в немилость?

– У вас же не возникло такого желания! – усмехнулась леди Элоиза. – А ведь наше расставание было совсем не мирным. Наверное, мне повезло, все мои избранники оказались людьми благородными, да и не так уж много их было. Конечно, я соблюдала некоторые предосторожности, но вряд ли они помогли бы, если бы не страх перед вашим отцом. Все ведь открыто считали меня любовницей Фицджеральда, хотя никаких подтверждающих фактов ни у кого не было. Слуги, боясь неосторожным словом навлечь его гнев, не только с посторонними, между собой ничего не обсуждали.

– Теперь у вас нет такой защиты, и мне лучше удалиться.

– Ну что вы заладили, даже если я на каждом углу буду рассказывать, что провела с вами ночь, кто поверит? В моем возрасте соблазнить такого мужчину, разве это возможно? Вам нечего опасаться. Мисс Элеонора тоже не будет беспокоиться, они все сегодня уедут в имение к Стивенсам, и Розмари сделает так, чтобы о вас никто не справлялся.

– Так вы в сговоре с сестрой организовали мое похищение?

– Она очень хочет наладить наши отношения, и я тоже. Вы так старательно избегали меня все эти годы, хотя если судить по сегодняшней ночи неприятных ощущений я у вас не вызываю.

Заметив, что он усмехнулся, она тут же пояснила:

– Нет, нет, я не заблуждаюсь, это было лишь удовлетворение физиологической потребности и ничего более.

– Приятно иметь дело с умной женщиной. Никто, кроме вас, так не умеет разъяснить и свои, и чужие чувства, – невинным тоном заметил Ретт.

– Как раз о моих чувствах к вам я и хотела рассказать, если позволите. Десять лет, после той ночи, когда вы навсегда покинули этот дом, я не знала покоя.

– Чем я могу заслужить ваше прощение, Лиззи, чтобы вы навсегда забыли о событиях той ночи? – с неподдельной болью произнес Батлер.

– О, нет, я не хочу забыть ни единого мгновения, – испугалась она. – Я столько лет жила этими воспоминаниями и благодарила судьбу за то, что именно моему несовершенному грешному телу выпало счастье познать страсть юного божества, которому хотелось поклоняться. Никогда прежде и никогда после я не испытывала большего наслаждения, чем тогда с вами.

– Даже принимая Дэниела в своей постели?

– Вы узнали о нем и не смогли простить меня? – с горечью произнесла она. – Но что мне оставалось, Фицджеральд запретил встречаться с вами, когда понял, что просчитался: пошлой связи, которой ему хотелось наказать и вас, и меня, не получилось. Мы были счастливы, и для него это стало невыносимым. После моего возвращения из форта он потребовал прекратить наши отношения, иначе пригрозил предать их огласке. В то время я не могла его ослушаться и пожертвовать своим положением ради вас. Ах, мальчик мой, я не могла позволить себе который раз оказаться в нищете.

– Я этого не знал, вы же всегда рассуждали только о генеалогии и геральдике.

– Хотела придать себе большей значимости, – засмеялась Элоиза, – да и вы были слишком молоды, чтобы понять некоторые эпизоды моей жизни. Но сегодня я поведаю вам все, даже самое неприглядное. Не откажитесь меня выслушать?

– У пленников не спрашивают согласия!

– Я родилась в Испании. Мое раннее детство было очень счастливым. Молодые добрые родители души не чаяли в своей дочке. Девочкой я была прелестной. Мне было лет пять, наверное, когда однажды отец привел к нам своего друга, и тот навсегда покорил мое сердце, ни на кого непохожий, веселый красавец с гривой длинных черных блестящих волос. Одет он тоже был по-особенному: кожаные штаны, длинный черный пиджак. Он отцепил шпагу, снял пиджак и, оставшись в жилете и белой рубашке, сделал ножнами несколько фехтовальных движений, взметнув кружевные оборки на рукавах.

…Этот поединок я посвящаю вам, принцесса, – поклонился кабальеро и вручил мне белую розу, неизвестно откуда появившуюся. Потом подбросил меня высоко на руках и громко засмеялся:

– Вот и невеста моему сыну, пойдешь за него, прелестная малышка?

– Не-а-а, я за тебя пойду!

– Да ведь я старик!

– Старики такие не бывают! – убежденно ответила я и обняла его за шею…

До сих пор помню запах моря, исходивший от него. Джон – Черная Пантера, так звали его все, за силу, мощь, грацию дикого зверя. Это был ваш дед. Мой отец – офицер испанского флота, дружил с контрабандистом Батлером. Так где-то и погибли вместе в схватке с пиратами. Мать преждевременно родила мертвого ребенка и тоже не задержалась на этом свете без любимого мужа. Она была англичанкой из древнего рода Чайзвиков и меня приютили её дальние родственники. Для лорда Мейсона я была чем-то вроде комнатной собачки: он щекотал меня за ухом, похлопывал задок и особенно подолгу гладил животик.

– Убить было мало эту сволочь, – прошептал Ретт.

– Самое интересное, что его жена, плоская как доска, поощряла эти забавы, и потом они надолго запирались в спальне. А я привыкала к этим поглаживаниям, испытывая не свойственные моему возрасту чувственные ощущения. Потом, когда он стал запускать руки ко мне в панталончики, леди отдала меня в школу при монастыре. Как только я окончила школу, лорд Мейсон приехал за мной, жена его скончалась за несколько лет до этого, и я стала молодой леди Чайзвик.

– Бедной сироте повезло! – радовалась аббатиса, – такая блестящая партия – муж знатен и богат.

– На деле все оказалось не совсем так, его состояние уже было растрачено на актрис, но я была не требовательна и благодарна уже за крышу над головой. Лорд был достаточно умен и образован, обучил меня светским манерам, все бы ничего, если бы не маниакальные поползновения на мое тело – извержения происходили, едва он касался меня. Удивляюсь, как ему удалось лишить меня невинности. Еще долго после его смерти я помнила дрожащие потные руки, слюнявые губы, зловонное дыхание.

– Поэтому все ваши любовники были юные и красивые. И лишь для Батлеров вы делаете исключение, почему?

Выражение гадливости на её лице сменила теплая улыбка.

– Батлеры – моя судьба!

– Да-а, судьбу не обойдешь, – задумчиво произнес Ретт. Нареченный жених не стал официальным мужем, но прожили вы всю жизнь вместе.

– Вместе, но не в том смысле, как все это полагали. Мы никогда не были любовниками. Конечно, я бы не отказала Фицджеральду, хотя бы ради Элеоноры – ей была невыносима близость с мужем, как и мне в свое время, но совсем по другой причине – не из-за отсутствия потенции, а из-за ее избытка. Ему мало было ночей, он еще и днем не оставлял её в покое, бесконечные беременности, выкидыши, трое детей.

Это было похоже на правду, в памяти Ретта сохранился случай, истинный смысл которого стал ясен лишь теперь после слов Лиззи.

…Вскоре после рождения брата Лайонела, отец вошел в детскую и няньки поспешно покинули комнату, а Ретт успел юркнуть, как всегда, под стол.

– Ребенок спит, а вы нарочно скрываетесь здесь, чтобы уклониться от супружеских обязанностей? – угрожающе прошипел Батлер.

– Ах, мой дорогой, я же еще не оправилась после родов, почему бы вам не взять наложницу, так поступают многие мужчины, – задыхаясь, лепетала мать.

– Я не для того женился, чтобы спать с черномазыми и плодить мулатов, – грубо отвечал отец.

Когда он ушел, Ретт вылез из-под стола и подошел к матери. Она плакала.

– Мама, он побил тебя?

– Нет, сынок, нет. Обещай мне, что, когда вырастешь, ты не будешь заставлять жену делать то, чего она не хочет.

– Хорошо, мама, только ты не плачь…

Теперь он понимал, что имела в виду его бедная мать. К счастью она не знает, что ее сын способен на подобное святотатство и ничем не лучше своего отца. Но каково ему это сознавать?

– Значит, миледи, мистер Фицджеральд не удостоил вас своей любви?

– Нет, он не поступился правилами чести и ни на что не решился, желал страстно, но презирал, считая меня распутницей. Может и правильно. И продолжал мучить Элеонору – женщину, менее всего расположенную к любовным наслаждениям. Как в жизни все парадоксально: одна не хочет мужа, а он все время требует её ласки, другая и дня не может обойтись без этого и всю жизнь живет в одиночестве.

– Так уж и в одиночестве, – усмехнулся Ретт. – Могли бы выйти замуж, ну хоть за Джека. Чем не жених? Молод, неглуп. Так нет же, предпочли внебрачные отношения с красавчиком Полонски.

– Каюсь, никогда не могла устоять перед красотой. Тогда я еще не знала, что вы – моя последняя любовь, а может и единственная.

– Когда же наступило прозрение?

– Далеко не сразу, постепенно. Все эти годы, чем больше я думала о вас, тем больше любила.

– Будь сейчас на моем месте Дэниел, вы сказали бы ему – то же самое!

– О, можете мне не верить, – махнула она рукой.

– Нет, нет, продолжайте. Я устал быть недоверчивым настолько, что предпочитаю быть обманутым.

Ему приятно было ощущать рядом её горячее тело, нежные поглаживания, слышать её низкий голос, ласковые слова, которые умела находить только она. Зачем он столько лет избегал этого?

XIII

Вскоре Ретт усомнился не только в этом, но и в том, что является знатоком женщин. Леди Элоиза вернулась к событиям той ночи, о которой ему было тяжело вспоминать.

– В сущности, я впервые была в объятиях взрослого настоящего мужчины, которого не смогла подчинить своей воле, более того мне приятно было покориться его воле. Впервые любовь не казалась мне блудом. Я любовалась перед зеркалом следами ваших губ на своем теле, желая, чтобы они сохранились, как можно дольше под наглухо закрытыми платьями, а спустя месяц появились и другие свидетельства вашей пылкости. Я поняла, что беременна, впервые в жизни.

– И конечно, постарались избавиться от ребенка? – грозно спросил Батлер.

– Ну что вы, ничего более в жизни я не хотела так, как его рождения! Будь вы рядом, может все сложилось бы по-другому. Хотя какое у нас могло быть будущее? Я старше на девять лет.

– Это тогда имело значение, а сейчас мы выглядим ровесниками.

– Одним словом я испугалась молвы и поступила очень неблагоразумно – отправилась в Англию, забыв, что у женщин из рода Чайзвик редко получалось благополучно заиметь детей, хотя я родилась совершенно здоровой, да и ростом вымахала, как сосна.

– Такая же стройная и крепкая, – заметил Ретт.

– Но это не спасло нашего мальчика. В дороге случился выкидыш.

Ретт помрачнел. Вспомнилась жаркая ночь со Скарлетт… тоже был ребенок, и тоже выкидыш. Как он наказан за свою грубость, и как великодушны женщины! Ведь обе простили его.

– Вы уверенны, что это был мой ребенок? – спросил он Лиззи, словно от этого потеря была бы менее горька.

– Ваш, не сомневайтесь, связь с Полонски продолжалась почти семь лет, и дети не появились.

– Значит ли это, что Диего – мой брат?

– Вы так и не поверили, что с Фицджеральдом ничего не было. Ваш отец тоже мне никогда не верил. Потому и Розмари хотел выдать за Джаспера Хардмана, считая, что только с ним одним я не спала.

Несмотря на всю серьезность разговора, Ретт расхохотался, настолько нелепым до смешного был аргумент, которым руководствовался мистер Фицджеральд при выборе будущего мужа для своей дочери.

– Нет, дорогой, Диего – вам не брат, он ваш племянник.

– Лайонелл Батлер тоже прошел вашу школу, миледи?

Она, молча, подошла к изголовью кровати, нажала потайную кнопку в стене, достала из раскрывшегося сейфа бумагу и протянула её Ретту.

– Диего Альберт Ноэль де Гарсия, лорд Чайзвик, – читал Батлер. Мать – леди Элоиза Чайзвик, отец – лорд Мейсон Чайзвик.

– Вы хотите подтвердить, что мальчик вам родной сын?

– Нет, я хочу, чтобы в его именах вы прочли имя его отца по первым буквам.

– DAN, – ничего не могу понять, вы же только что сказали…

– Я сказала, что у меня от него детей не случилось, но другая женщина, которая его очень любила, забеременела сразу.

– Довольно загадок, – рассердился Ретт, – скажите все прямо.

– Диего – сын Розмари и Дэниела Полонски! – медленно и внятно произнесла она.

Ошеломленный Ретт вскочил с кровати, попытался закурить сигару, но смял её и забегал по комнате.

– Боже! Его маленькая сестренка! Да нет, этого не может быть!

Лиззи, молча, набросила халат ему на плечи.

– Как вы могли допустить такое? Девочка из почтенной семьи и этот ловелас, меняющий женщин…

– Тогда он еще не очень менял, надеялся на выгодную женитьбу. Когда шанс представился, он его не упустил. Вам ли не знать, как легко соблазнить влюбленную юную девушку.

Горячечный румянец мгновенно окрасил его скулы, а в глазах промелькнула необычайная нежность – миледи получила подтверждение, что ему о таком известно не понаслышке. Лицо её выразило сожаление, то ли по поводу Розмари, то ли по поводу неизвестной девушки, воспоминание о которой явно было живо в сердце очень небезразличного ей мужчины.

– Я не думаю, что это был злой умысел, Полонски всего лишь хотел сделать мистера Батлера более сговорчивым.

– Отец знал об их отношениях?

– Пожалуй, нет, иначе его ищейка – адвокат Хардман – не стал бы настаивать на браке своего сына и Розмари. Все сложилось удачно, Дэниел ни о чем не догадывался, да и она сама тоже. Я раньше Розмари поняла, что она беременна, увезла её в Англию и оберегала, как могла.

Улыбка осветила лицо Элоизы.

– Произошла странная метаморфоза: девочка горевала только о том, что её разлучили с возлюбленным, я же испытывала все муки и радости материнства. Беспокоило одно: ребенок будет рожден вне брака. Я никак не могла придумать, как скрыть этот факт.

– Надо было нанять сведущих людей.

– Кого я там знала, кроме золовки, перепутавшей всю родословную? Но она и создала легенду происхождения Диего. В её голове довольно правдоподобно перемешались образы моих родителей и миссис Маргарет Телфорд, муж которой тоже был военным. Именно Маргарет и была внучатой племянницей лорда Чайзвика, только умерла не в родах, а много позже, долго болела, но пережила свою тетку. В связи с болезнью жены полковника Телфорда отпустили со службы, к нашему счастью. Его свидетельства и леди Алисии Чайзвик оказалось достаточно, чтобы признать новорожденного законным ребенком четы Чайзвиков, запись о регистрации брака которых сохранилась.

– Вы не сообщили родственникам о смерти лорда?

– Некому было сообщать, разве что старым кредиторам? Так по документам мальчик стал моим родным законнорожденным сыном. Спустя два года мы вынуждены были вернуться в Чарльстон, ибо единственные мои доходы – здешние плантации. Моя золовка мисс Алисия приехала с нами и рассказывала всем о бедной племяннице, не увидевшей своего сына. Я не стала разубеждать старую даму. Мальчик с детства знал, что потерял родителей, будучи младенцем, не задавал никаких вопросов и звал меня мамой.

– Как отнеслась к этому Розмари?

– Никак, она не испытывает материнских чувств даже теперь и любит Диего как младшего брата. Одним словом, к вашему возвращению домой после десяти лет скитаний наша жизнь обустроилась. Розмари успокоилась, не вспоминала о своей первой любви, материнские инстинкты её тоже не беспокоили, и она нашла очень преданного друга в лице Майкла Стивенса. Мы с леди Алисией, Диего и его кормилицей Мерседес почти все время жили в имении, но ваше появление я заметила, как и все в городе.

Дэниел, конечно, не мог с вами соперничать, хотя богатые дурнушки продолжали осаждать своего кумира. Но если барышни млели от его томного взгляда, то их папаши – от вашего огромного состояния, а главное от вашего умения зарабатывать деньги.

– Я увидела тебя на одном из балов, – перешла она на «ты», – и поняла, наконец, кто из Батлеров – мужчина всей моей жизни. Ах, как ты был хорош, как похож на своего деда! Та же удаль, искрометность, белозубая улыбка! Я не находила себе места от тоски, от желания обнять тебя, от своей глупости, что рассталась с тобой.

– Неужели юноши перевелись, и расположение леди Чайзвик смог завоевать сомнительный джентльмен средних лет, кои обычно противны её естеству? – не преминул съехидничать Ретт, пытаясь скрыть, насколько приятно ему её признание.

– Какие юноши, мне уже было не до них! С тех пор, как Полонски оставил меня ради твоей сестры, и до сегодняшней ночи в моей жизни не было мужчин. Да они мне и не были нужны, все время занимал ребенок и хозяйство, а по ночам мечты о тебе. Я вспоминала подробности давно минувших дней, наше катание на ялике, рыбалку на рассвете, твое восхищение моей неутомимостью. Помнишь, как мы вместе читали, обсуждали прочитанное, подолгу беседовали, завершая твое и мое образование.

– Я всегда удивлялся, откуда ты все знаешь?

– Из книг. Читать я приучилась ещё в монастыре, а у лорда Чайзвика была очень богатая библиотека.

– Потом мне всю жизнь не хватало такого общения.

– Мне тоже. С тобою сложились товарищеские отношения, несмотря на разницу в возрасте. Я и сама будто становилась моложе подле тебя.

– Что ж не позвала, Лиззи?

– Увы, ты уже был не тот доверчивый юноша, а уверенный в себе, сильный и необыкновенно привлекательный мужчина, странная смесь нормандского моряка и английского аристократа. Вряд ли ты простил бы ту, которая отреклась однажды и невольно стала причиной твоих многолетних злоключений.

– Хм… Пожалуй, ты права насчет злоключений, они начались именно тогда… Но я никогда не связывал их с тобой и нашим разрывом.

– До меня доходили отдельные слухи: то ты замерзал в снегах Аляски, жевал сухую кору дуба, чтобы не выпали зубы; то ты изнывал от жары в пустынях и плоскогорьях Южных штатов или Мексики. Поговаривали, что ты не раз пересекал экватор, шторма просолили тебя насквозь, а морские ветры и солнце выдубили твою кожу. А однажды мне нашептали что изгнанный сын благородного семейства узнал, какова жизнь в преисподней, именуемой Ист-Эндом, где обитают чуть живые от голода жалкие пародии на род человеческий в самой богатой стране мира. Много всего говорили, во что было трудно поверить…

Ретт молчал. Лиз всмотрелась в отрешенное лицо с устремленным в пространство взглядом.

– Видимо, слухи были недалеки от истины.

– Наверное, я еще не выполнил своего предназначения. Все к лучшему, Лиззи, я не жалею об этих годах и даже благодарен отцу. Не только злачные места столиц, жизнь салунов, крепкие напитки, дикие портовые потасовки, морские байки, любовные приключения, постоянный риск и жестокость окружающего мира сопровождали меня. Я приобрел множество друзей, познакомился с культурными видами драки – боксом, фехтованием, и даже посещал воскресные лекции Социалистической рабочей партии.

Я видел новые большие города с современными домами, огромными доками, населением, составлявшим не менее четверти миллиона, и руины старых испанских городов, древние индейские городища, разрушенные завоевателями, одержимыми алчной мечтой найти Эльдорадо – Страну Золота. Я путешествовал по великим рекам и открыл свой El Dorado, – огромный, многокрасочный, неведомый мир, столь не похожий на салоны и трущобы Нового Орлеана и уж тем более на Чарльстон.

Леди Элоиза с восхищением слушала его.

– Оказывается ты романтик, мой дорогой. Если бы я знала о тебе все это раньше…

– То не доверила бы мне Диего, – закончил он за нее фразу.

– Ну, что ты, кому же еще я могла бы отдать нашего мальчика, кровь Батлеров? Я настолько уверилась, что это наш с тобою ребенок, что была совершенно счастлива, несмотря на то, что после вашей с Хардманом дуэли для нас с Элеонорой наступили черные дни. Дэниел вскоре женился на его сестре, Ева была на седьмом небе от счастья, а Розмари слегла от горя. Фицджеральд совсем осатанел и запретил мне даже ухаживать за нею.

– Не смейте показываться со своим ублюдком в моем доме, – кричал он, – думаете, я поверил в ваши сказки?

Он совсем перестал заниматься плантациями, и все заботы легли на мои плечи. Когда Майкл сообщил, что ты обосновался в Новом Орлеане, я решилась отправить Диего к тебе. Здесь ему оставаться было опасно и не только из-за военных действий. Чем старше он становился, тем все более походил на Дэниела. Я боялась, что Полонски догадается, а еще хуже, если его тесть что-либо пронюхает. Когда пришло время отдать мальчика в школу, возникли новые проблемы. В Англии никто не знал о смерти лорда Чайзвика на момент рождения ребенка, здесь же знали все. Так ты и стал опекуном, а я регулярно навещала своего сыночка в школе, в тайне от тебя Майкл возил меня на вашей шхуне.

Мне, как англичанке, удалось сохранить свои владения и в войну, и в годы военного правления янки. Но работать было некому, мой управляющий погиб, мы едва сводили концы с концами. К счастью, городской дом уцелел, хозяева, у которых я его арендовала, после войны сюда не вернулись. Мне пришлось заплатить налоги, продав часть земли, и дом перешел в мою собственность. Понемногу мы научились утаивать от мистера Батлера деньги, которые ты присылал через Майкла. Они нас очень выручали, и я уже не жалела, что не отозвалась на приглашение мистера Телфорда. Обеспокоенный нашей судьбой он звал нас к себе, когда началась война, но Розмари отказалась, не объяснив причины.

– Почему вы скрыли от меня правду?

– Боялись, что Полонски отправится вслед за Джаспером Хардманом. Каково было бы твоей сестре вынести это?

– А вы не подумали, что я мог бы устроить их брак с Дэном, ведь не он же, в конце концов, оставил её?

– Как ты говоришь, Ретт, все к лучшему, она не была бы с ним счастлива. Ей он тоже изменял бы, как и Еве, и пил бы не меньше, у него в натуре был какой-то надлом и неудовлетворенность всем и вся, может быть тоска по матери. Наверное, неслучайно, он все время возвращался ко мне, даже после свадьбы с Евой, он пытался продолжить нашу связь.

– И ты отказала?

– Я же не чудовище, чтобы пойти на такую низость по отношению к своей крестнице.

– А как же физиология? – пытал её Ретт.

– Растворилась в платонической любви к двум мужчинам, – поддразнила она его.

– Кто же они?

Выдержав паузу, она погладила его щеки, губы, и задержала руку на груди.

– Разве не ясно, кто? Ты и Диего! Я, конечно, не рассчитывала на близкие отношения с тобой, ты не из тех, кто возвращается к покинутым женщинам, но надеялась, что, хотя бы из благодарности, не будешь чураться меня, и мы сможем иногда видеться. То, что произошло сегодня, превзошло все мои ожидания. Я счастлива, что моя женская жизнь завершилась именно тобой, этой ночью любви с самым замечательным на свете мужчиной.

Столь пламенное признание вызвало его обычную скептическую усмешку, но ласки её были приятны, и он не стал дерзить, снисходительно позволив ей прижаться к его груди, и даже слегка приобнял за плечи.

– Так ты думаешь, сестре было лучше остаться в старых девах, чем выйти замуж за Дэна? Все мужчины пьют, и все изменяют. Разве что Майкл не такой. И какая ему награда за верность и многолетнюю любовь?

– Она тоже любит его и ценит, но если я завожу речь о свадьбе, ответ всегда один: «Он слишком хорош и заслуживает большего, чем просто благодарность».

Я уже отчаялась когда-нибудь выдать Розмари замуж, как вдруг заметила её интерес к нашему английскому другу, судя по тому, как часто она перечитывает его письма. Все эти годы он изредка писал нам. История Розмари произвела на него такое сильное впечатление, что когда его дочь влюбилась в человека несостоятельного, без имени и положения, он не стал противиться свадьбе. Дэвид Локарт – вполне джентльмен, но офицерское жалование – это все, чем он располагает, а они и сами небогаты. Диана, конечно, поспешила, с её красотой вполне можно было рассчитывать на более достойную партию.

– Только ли неудачное замужество дочери послужило мистеру Телфорду поводом для отъезда?

– Ты имеешь в виду неопределенность отношений с Розмари? – задумчиво произнесла Элоиза. – Нельзя сказать, что она равнодушна к нему, но совершенно не уверенна ни в себе, ни в его намерениях, боится обоюдного разочарования. К тому же мистер Фицджеральд в свое время так извел их с матерью своим самодурством, что настроил дочь против мужчин и семейной жизни.

– Все настолько безнадежно?

– Не совсем, до приезда мистера Уильяма она вообще не допускала мысли о замужестве, отмахиваясь от меня обычной отговоркой: «Вот ты, Элоиза, живешь одна и очень неплохо, почему мне непременно надо выходить за кого-то?». Но недавно она обронила фразу, которая объясняет, с одной стороны, ее затворничество, а с другой – вселяет некоторую надежду, что предложение мистера Телфорда, если оно последует, будет принято: «Он, по крайней мере, все знает обо мне, ничего не надо объяснять. Никому другому я не смогу признаться, ни Майклу, ни даже своему брату».

– Может и Скарлетт вышла за меня потому, что я знал о её любви к Эшли, и только со мной она могла говорить о нем? – задумался Ретт.

Тень грусти набежала на его лицо, тем не менее, он бодро произнес:

– Дело за немногим – дождаться предложения руки и сердца. Розмари может на это рассчитывать?

– Поживем – увидим, – вздохнула леди Элоиза. – Но, кажется, наша девочка тронула его сердце. Иначе чем объяснить, что он до сих пор не женился, да и сейчас уехал в Атланту, а не в Лондон? Тогда же его участие в её судьбе было поистине безграничным и самоотверженным. Она жила в монастыре, расположенном вблизи родового именьица мистера Уильяма, и они часто виделись. Несмотря на свой юный возраст, она начала понимать, что Дэниел – не единственный мужчина на свете и не самый достойный из них. Мистер Телфорд в какой-то степени заменил ей тебя, показав, что есть мужчины, на которых можно опереться в трудную минуту, и они, в отличие от её возлюбленного, могут постоять и за свою любовь, и за честь почти незнакомой девочки.

– Мистер Уильям так благороден?

– Да, ему можно доверять.

– Тогда чего же она боится?

– Наверное, близких отношений, потому и отказалась в начале войны уехать к ним, не хотела вторгаться в их семью. После смерти жены, это произошло уже после войны, он вышел в отставку, стал чаще писать, приглашал к себе. Но мы были настолько разорены, что выехать в Англию просто не могли. К тому же Розмари еще находилась во власти романтических мечтаний, вызванных дошедшими до нас слухами о воинских доблестях Дэниела. Когда Полонски уехал в Европу, я поняла, что и в его отсутствие с Майклом у неё ничего не получится, и написала мистеру Телфорду. Он не замедлил принять приглашение.

Розмари была с ним, как и со всеми, сдержанна, но от меня не укрылось очевидное – она испытывает к нему влечение и стыдится этого, что вполне объяснимо. Её первый опыт оставил лишь боль печальных воспоминаний, страх, что она совершила нечто постыдное, всеми осуждаемое. Дэн не сумел, а может просто не успел, разбудить в ней женщину. Всё произошло слишком быстро – беременность, материнство, расставание. Понадобилось немало лет, чтобы она, наконец, преодолела свой страх и осознанно захотела принадлежать мужчине, которого глубоко уважает!

Слушая историю сестры, Ретт не раз погружался в глубокую задумчивость, и леди Элоиза смолкала, боясь шевельнуться, чтобы не помешать ему. Она была уверенна, что он вспоминает жену.

– Пойду-ка я принесу кофе, – прошептала она, уловив чутким ухом движение на кухне.

Мерседес вставала рано, никогда без приглашения не входила в спальню хозяйки и хорошо знала её привычки.

Вернувшись с завтраком, Лиззи застала своего друга все в том же состоянии, он даже не заметил её отсутствия, размышляя о Скарлетт. Ровно все, то же самое, что происходило с его сестрой, испытала и она: предательство возлюбленного, разочарование в любви, ранняя беременность, да еще в придачу нелюбимый муж и вдовство. Но несмотря ни на что, любовь к принцу осталась жива в её сердце!

– Вот уж кого надо было вызвать на дуэль, так это благородного мистера Уилкса! Понятия чести не помешали ему поступить подло по отношению к подруге детства. Однако он пролил кровь за неё и тем себя оправдал, в то время как ты, Батлер, стыдно признаться, оказался таким же недотепой, как Дэн, даже хуже, причинив любимой женщине физические муки, ибо по твоей вине четвертая беременность закончилась трагически.

Ретт вдруг осознал, что дети женщинам достаются ох как непросто, если его сестра до сих пор не может прийти в себя, предпочитая одиночество.

– По-моему, Лиззи, ты слишком все усложняешь, на самом деле Розмари все еще любит Дэна, – предположил он, – полковник понял это и уехал.

– Возможно, – согласилась миледи, – вы ведь Батлеры – однолюбы!

– Меня ты тоже причисляешь к однолюбам?

– Ну, да, ты же сын своего отца! Хотя в отличие от него, не сомневаюсь, женщин у тебя было много.

– Гораздо меньше, чем могло быть, – заметил Ретт.

– Разумеется, ты же не отвечал на все симпатии, которые попадались тебе на пути. Лишь изредка, по необходимости, пока не встретил ту, что не ответила тебе. Самолюбие взыграло, и ты не успокоился, пока она не стала твоей женой.

– Да, примерно так все и происходило. Но это было моей ошибкой, и пришло время ее исправить. Я начинаю бракоразводный процесс.

От неожиданности леди Элоиза чуть не уронила кофейник.

– Ну, уж это вовсе ни к чему. Я понимаю, у вас сейчас сложные отношения с женой, но все уладится. Прошло еще слишком мало времени после несчастья, постигшего вас. Вы оба нуждаетесь в поддержке друг друга.

– Только не Скарлетт! В твердости характера она не уступит тебе, но у неё нет твоей мудрости, такта, вкуса, знаний, наконец.

– Зато есть молодость и красота, и что-то еще особенное, необычайно редкое, что поразило твое воображение. Ведь ты уже многое к тому времени повидал!

– Ты права, Лиззи, то ошеломляющее впечатление, которое она произвела на меня, сродни наваждению, и я не могу избавиться от него вот уже двенадцать лет.

Он широко улыбнулся, и Элоиза увидела, как преобразилось, вдруг помолодело его лицо.

– Представь себе яркий весенний день, пленительно женственную фигурку, утопающую в двенадцати ярдах муслина, торжество юности, уверенность в своей неотразимости в лукавых зеленых глазах, выразительных, наивных, кокетливых и мятежных. Сочетание несочетаемого, так бы я назвал особенность её очарования. Девственная чистота и в то же время первая невинная страсть во взоре, увы, не мне предназначенная. Ей было всего шестнадцать лет, но я опоздал. Уже два года, как её сердце принадлежало другому.

Она, конечно, была невинна и потом верна мне, но только потому, что белокурый принц, чей бестелесный образ она лелеет и хранит в своей душе, как святыню, – истинный джентльмен, для которого честь превыше всего. Да, Лиззи, Скарлетт всегда любила другого человека. Она была честна со мной и не скрывала этого. Я женился, самоуверенно считая, что эта детская любовь закончится в моих объятиях. Но этого не произошло. Теперь принц овдовел…

– И ты бежал, испугавшись, что предпочтут соперника.

Ретт невесело засмеялся. В глазах его застыла холодная пустота. Ей захотелось растопить этот холод, снова увидеть в них жажду жизни, огонь желаний.

– Мальчик мой, не надо претендовать на эту малую частицу её души, наверняка, связанную с юностью, ушедшими родителями, друзьями, он все, что осталось у неё от прежней жизни. Наберись терпения, предоставь им возможность побыть вместе. Неизведанное манит, а на деле может сильно разочаровать. И тогда она будет принадлежать тебе всецело.

– Мне это уже не нужно. Видишь ли, дорогая, прекрасное видение, о котором я тебе рассказал, скорее всего, придумано мною. Оно идеально совпало с моими представлениями о принцессе, мечту о которой я любил столько лет, и останется навсегда где-то в укромном уголке мозга сладкой грезой, согревающей душу. Но это ничего не значит. Тот пленительный образ и женщина, на которой я женился, совсем не одно и то же.

– Так и её принц вблизи окажется совсем не тем, о ком она мечтает.

Брови Ретта удивленно поползли вверх, и Элоиза коротко пояснила:

– Когда встречи редки, легко каждую сделать праздником. В повседневной жизни это невозможно, неизбежно наступает охлаждение.

– Вот мы и охладели друг к другу. Собственно, она никогда и не пылала. Да и я не увлекался неопытными девушками, справедливо считая, что ласки, которые могут доставить мне удовольствие, может подарить только женщина, знающая в этом толк.

– Трудно поверить, что найдется хоть одна женщина, которая не захотела бы разделить вашу страсть, сэр.

– Если честно, Лиззи, я даже не знаю, испытывал ли я к ней страсть, она была слишком юной и хрупкой для меня настолько, что мне приходилось постоянно сдерживать себя. Многие годы я находился в этом состоянии ожидания, предвкушения, и оно нравилось мне более, чем само свершение. Я не думал, что способен на столь утонченную чувственность, и был благодарен ей, что она внушала мне такое нежное чувство. Но в браке все изменилось, и нас больше ничего не связывает. Ну, и хватит об этом. Не пойму, почему ты ратуешь за сохранение моего брака, из женской солидарности что ли?

– Нет, я эгоистично думаю о себе. Скарлетт не ограничивает твою свободу, и когда-нибудь усталый путник снова заглянет ко мне на огонек, а при молодой тихой женушке, типа мисс Хейуорт, вряд ли это случится.

Ретт восхитился её проницательностью, когда только успела заметить.

– Ну а если говорить серьезно, то никто не заменит тебе Скарлетт, так же как ей никакой принц не заменит тебя. Ты, пожалуй, помучаешь себя какое-то время страданием, что не смог победить женской души, а она проникнется сознанием, что упустила свое счастье. Так что не спеши с разводом. К тому же она католичка, даже если тебе удастся получить развод, в четвертый раз её не обвенчают, ни одна религия этого не позволяет. Она окажется вне общества, причем под пристальным вниманием мужчин. Ты же не можешь этого допустить?

– Могу, мне все равно, что с нею будет, – бесстрастно ответил Батлер.

– Даже если вы расстанетесь, торжество столкновения ваших страстей еще впереди.

– Мне пора, Лиззи, – вдруг заторопился Ретт.

Она не стала его удерживать и не спросила, увидятся ли они еще.

Приближалось Рождество. Океан бушевал, залив был тоже не спокоен. Ветер и волны напоминали Батлеру годы войны, когда он в видавшей виды непромокаемой куртке и морских сапогах с отворотами, стоял на командном мостике своей шхуны, не выпуская из рук подзорную трубу, свою верную помощницу. Капитан должен вовремя заметить грозящую опасность. Здесь все решала отвага, воля, чутье. Он знал каждую милю великого простора, будто сливаясь с ним, обретал недюжинную силу. И людей на свои суда он подбирал под стать себе: крепких, надежных, беспрекословно исполнявших его приказы, ибо личная твердость капитана внушала им уверенность в успехе самого опасного дела…

Ретт, как обычно, бродил по берегу, приводя в порядок свои мысли. Все что он узнал о себе, своих родственниках, о женщине, которая без сомнения существенно повлияла на него в юности, как ни странно, заставило его по-новому осмыслить отношения со Скарлетт. Прошло совсем немного времени, и куда-то ушла боль от неудачного брака, как будто его и вовсе не было, стерлась из памяти вздорная жена. Он уже не испытывал к ней ни любви, ни ненависти, ни даже жалости, ибо она в ней не нуждалась. Во всех несчастьях, постигших их, она проявила куда больше мужества, чем он – лучший лоцман побережья, бесстрашно бороздивший под пулями океан, но не сумевший провести семейную лодочку по безопасному фарватеру!

– Но теперь поздно сетовать, и не потому, что образцовый джентльмен свободен, и они, наконец, смогут соединить свои судьбы. А потому что он, Ретт Батлер, не собирается больше строить замки на песке.

Лицо его приняло жесткое выражение. Есть женщина, которая его бесконечно любит, умеет доставить ему удовольствие, как ни одна другая. Наверное, не случайно он вернулся к истокам, возможно, для того, чтобы проститься с ушедшей порой жизни и начать все сначала именно с ней – своей первой женщиной. Леди Элоиза – единственная из всех, кто ему сейчас нужен. Кто как не она сумела вернуть его к жизни. С нею он обретет желаемую респектабельность, достоинство, благородство не только внешнее, но и внутреннее. Ретт нагнулся, поднял плоскую гальку и ловко запустил её в волны, с удовлетворением отмечая, как долго она перепрыгивала с гребня на гребень…

– У меня будет дружная семья: мать, сестра, Диего и Лиззи. Она стала мальчику матерью, а мне придется стать ему отцом.

Неожиданно он вспомнил худенькие плечики Уэйда, простенькое личико Эллы, которая всегда звала его папой. Ретт почувствовал уколы совести, ведь оставляя Скарлетт, он оставил и детей. Сможет ли мистер Уилкс заменить им отца? Батлер, как ни старался, не смог отыскать в своей памяти хоть какого-то проявления со стороны Эшли любви и умения занять ребенка, не только чужого, но и своего собственного. Он представил, как дети живут в Таре. Уилл, конечно, добрый человек, но не отец и не отчим.

Вслед за мыслями о детях всплыли слова, сказанные жене в туманную ночь, когда умерла Мелани. Тогда он обещал поддерживать для окружающих видимость семьи. Ретт стал спрашивать себя, готов ли он поехать в Атланту, которая, как ему казалось, была оставлена им навсегда. Общение со старыми друзьями и близкими пошатнуло его уверенность в необходимости немедленного развода, хоть и не изменило его отношения к браку. Значит, появляться в ненавистной Атланте все-таки придется. И сейчас, похоже, был самый подходящий момент нанести визит. Переживания уже не причиняли сильной боли, появилась надежда на будущее, а вместе с ней и уверенность в своих силах. К тому же, в скором времени ждала поездка на прииски, которая могла затянуться на неопределенное время.

Леди Чайзвик расчесывала волосы на ночь, стоя перед зеркалом, когда услышала осторожный стук в окно спальни. Схватив свечу, она бросилась в холл. Предчувствие не обмануло её, на пороге стоял Батлер с дорожным саквояжем.

– Я не смог уехать, не попрощавшись с тобой, Лиззи, – прошептал Ретт, целуя её в губы.

Она задохнулась от неожиданности, несмотря на примирение, он еще ни разу не коснулся её губ. Что-то изменилось в его отношении к ней, или это благодарность за сестру?

– Ах, не все ли равно, главное, что он здесь! – исступленно припала она к его груди со страстью женщины, любящей в последний раз…

Через два дня обласканный, изнеженный её любовью и заботой, в отличном расположении духа, Батлер отбыл в Атланту.

XIV

Получив приглашение свояченицы встретить Рождество у неё, Уилл посчитал, что это обычная вежливость, и ехать не собирался, но Мамушка настояла, выпроводив их задолго до праздников.

– Младшую дома оставьте, чтобы ты был свободнее. Разузнай все, как следует, глаз с них не спускай, а то ведь капитан Батлер стреляет без промаха, доведёт она его до греха, – напутствовала старушка.

Уилл знал, чего она боится. Он и сам догадывался, что теперь, когда мисс Мелани не стало, Эшли и мисс О’Хара не смогут противиться своим чувствам. Но в отличие от Мамушки был готов оказать им любую поддержку. По крайней мере, его присутствие в доме оградит их от сплетен. Мистер Бентин не сомневался, что общество неодобрительно воспримет визиты вдовца к подруге детства.

Приехав в Атланту, он сразу понял, что Мамушка волновалась зря. Хозяина дома не было, мистер Уилкс стал приходить лишь с появлением сестер Тарлтон и никогда не пытался остаться с избранницей наедине.

– Ничего, со временем все уладится, – не унывал мистер Бентин. – Ей сейчас не до того, со строительством затеялась, все заботы опять лежат на её хрупких плечах.

Он чувствовал, что нужен свояченице, и вовсе не потому, что работящие руки фермера оказались и здесь не лишними. Она нуждалась в поддержке близких людей, а Уилл давно стал для неё братом и советчиком во всех делах. Только на этот раз мисс Скарлетт хранила молчание и все больше пугала его сходством с Кэррин: та же тихая грусть, отрешенность, такой же необычный блеск в глазах.

– Но почему теперь, когда стало возможным осуществить свою надежду? – удивлялся Бентин. – Может быть, мистер Уилкс с его понятиями о чести не хочет жениться на разводке? Ох, уж эти сестры О’Хара! Такие разные, и такие похожие в своей приверженности первому чувству.

У каждой была заветная, роковым образом не состоявшаяся, любовь. Младшая, мисс Кэррин, самая последовательная из сестер, не смогла жить в мире, где не стало её возлюбленного, и нашла свое утешение в молитвах. Средняя – самая земная – предпочла создать семью с другим человеком и была вполне довольна своей жизнью. Тем не менее, мисс Сьюлин помнила о своей первой любви и переписывалась с сестрой Фрэнка, для которой потеря брата стала невосполнима. Старшая сестра, самая красивая, самая успешная в делах, в семейной жизни не преуспела. Порой Уиллу казалось, что мужчины вообще для нее ничего не значат, а вся её любовь принадлежит Таре. Он уважал её за это, однако от всей души желал, чтобы она нашла свое женское счастье, и никак не мог понять, что же теперь мешает этому. Все объяснила, как ни странно, его супруга.

Мисс Сьюлин была совершенно счастлива в Атланте. Здесь никто не знал о происхождении мистера Бентина, а ранение ставило его в ряды героев Конфедерации. Она с гордостью прогуливалась под руку с мужем по Персиковой улице в новом платье, новой шляпке и меховой накидке, подаренной сестрой. Ещё больше ей нравилось наносить визиты вместе с Индией её приятельницам. Вот уж где она могла, наконец, продемонстрировать свои манеры и воспитание. Быстро сообразив, что быть бедной в глазах местной знати гораздо почетнее, она не представлялась владелицей Тары, но в душе тешила свое самолюбие. Пусть усадьба и не такая богатая, как прежде, у других и этого нет. Уилл лишь добродушно посмеивался, глядя на нее.

Вернувшись как-то с очередных посиделок, Сьюлин сообщила сногсшибательную для них новость о безответной любви Скарлетт к мужу!

– Вообрази только, что ни любовь, то без ответа! – радостно щебетала она.

Такого поворота событий мистер Бентин никак не ожидал. Допросив Сьюлин и выяснив, что соперницей считают мисс Уилкс, он успокоился.

– Я уверен, ничего предосудительного в их любви не было, даже смешно обвинять мистера Батлера!

– Его никто и не обвиняет, наоборот возвеличивают, мисс Мелани не могла любить недостойного человека. А вот нашей Скарлетт мало, кто сочувствует, осуждают же многие. Им поменяться бы мужьями, и все были бы счастливы, – рассудила Сьюлин.

– Легко сказать, – вздохнул Уилл.

Он видел Батлера лишь раз при самых печальных обстоятельствах, на похоронах Бонни, когда тот был не в себе, а вот слышал о нем много и отнюдь не лестного. У Порка же было другое мнение.

– По правде сказать, так мэм сама виновата во всем, нравом она не в мисс Эллин угодила. Хозяин – человек неплохой, только нельзя женщине такую волю давать, да и малышке тоже. Потому и запил, а теперь и вовсе куда-то сгинул.

– Это к лучшему, его отсутствие может послужить поводом для развода, – погрузившись в глубокую задумчивость, размышлял Уилл, хотя уже сомневался, что мисс О’Хара хочет этого.

Уилл не из пустого любопытства расспрашивал Порка о Батлере – хотел понять, каков этот человек, и чего ждать от него, согласится ли он на развод, на каких условиях, и что достанется мисс О’Хара после раздела имущества. Она больше не говорила о разводе, но за внешним спокойствием Уилл угадывал смятение души и боль разбитого сердца.

Уже темнело, когда Батлер подъехал к дому, окна в двух нижних этажах были ярко освещены, через неплотно прикрытую дверь слышались голоса в холле.

– Стоит ли мне там появляться?

Ретт в нерешительности остановился, полагая, что Скарлетт созвала свой сброд, так он называл ее новых друзей-янки, с которыми ему встречаться не хотелось. Со вздохом он все-таки покинул карету, взял саквояж с подарками и постучал новой красиво изогнутой ручкой в дверь. Ему открыл незнакомый человек и, вглядевшись в его лицо, улыбнулся.

– Мистер Батлер? Вы так похожи на свою сестру. Мы разминулись с вами в Чарльстоне, и я не имел удовольствия быть вам представленным. Полковник Телфорд, – протянул он руку для приветствия. – Мы тут без вас немного похозяйничали: миссис Батлер сдала мне дом.

– А сами где они разместились?

– Вход с торца, но можно пройти через кухню, я провожу.

– Благодарю, не беспокойтесь, я пройду по улице.

Ретт, не спеша, обогнул фасад своего бывшего дома и задержался у входа в пристройку, размышляя, чем же вызвано столь поспешное переселение. Здесь было тихо, лишь ветер гудел в ветвях деревьев в саду. Две маленькие елочки стояли по обе стороны лестницы. Четыре ступени вели на террасу к двери, украшенной гирляндой. Он поднялся, позвонил в колокольчик, и едва вошел, как на нем с криками восторга повисли дети, не дав даже снять пальто.

– Дядя Ретт приехал! – кричали громко мальчики: Бо, Уэйд, Бен – молочный брат Бо, сын Порка и Дилси.

Когда же он, наконец, разделся и огляделся вокруг, то увидел гостей, которых даже не мог предположить, что встретит здесь: мистер Бентин с супругой, мистер Уилкс с сестрой, две миловидные девушки и дети. Скарлетт среди них не было.

– Мама скоро придет, перед праздником много покупателей в лавке, – пояснил Уэйд, а Эшли представил девушек.

– Это подруги детства мисс Скарлетт – Камилла и Рэнда Тарлтон. Вы их когда-то видели на барбекю в Двенадцати Дубах, но они с тех пор сильно изменились.

Забыв про стеснение, сестры с восхищением смотрели на Ретта одинаково круглыми карими глазами – им не часто приходилось видеть столь элегантных джентльменов.

– Время все лечит, – подумал Ретт, взглянув на улыбающегося Эшли, того забавляла простодушная непосредственность девушек.

Мальчики не отходили от дяди Ретта, Элла и Сьюзи – тихо стояли в сторонке.

– Не пора ли нам заняться подарками? – предложил он, взял девчушек за ручки, и они гурьбой побежали вверх по лестнице в детскую.

– Папочка, ты опять охотился на зайчика? – спросила Элла, обнимая его за шею, когда он склонился, доставая игрушки.

– Да, малышка, я же еще не сшил тебе шубку.

– А мне шубку? – попросила Сьюзи.

– Тебе пусть твой папа добудет зайчика, – оттолкнула кузину Элла.

– Не жадничай, дочка, – приговаривал Ретт, усаживая обеих на колени.

Девочки тут же помирились и пошли смотреть, как Бо из кресла делает корабль, а Уэйд вызвался показать отчиму новое жилье.

– В этой комнате будем жить мы вместе с Бо, в той – девочки, тетя Камилла будет их учить. Её комната дальше по коридору. Оленя и бульдога с заднего двора переставили в сад. Пойдемте, посмотрим из маминой спальни. Вот отсюда хорошо видно, – суетился Уэйд. – Садитесь в мамино кресло, а я рядышком, мы с ней так часто сидим.

– Вот уж кто рад моему приезду, – подумал Батлер и погладил мальчика по голове.

– Дядя Ретт, почему вы так долго не приезжали?

– Я был в Нью-Йорке, это очень далеко.

– И опять уедете?

– Да, сынок, дела. А разве вам плохо без меня? Тебя кто-нибудь обижает?

– Никто не обижает, но без вас как-то невесело.

– Поедем со мной, будешь учиться в Чарльстоне.

– Как же я оставлю маму? Я старший и помогаю ей в лавке, мы с нею очень подружились в Таре.

– Ну, народу здесь хватает, возьми, хоть дядю Эшли. Наверное, он занимался строительством? – Ретт окинул комнату придирчивым взглядом. Все было выдержано в спокойных серо-голубых тонах, белая мебель подчеркивала чистоту прелестной комнаты с выходом на галерею в сад.

– Мистер Уилкс у нас бывает редко, он все больше в салуне время проводит, тетя Индия уже не знает, что с ним делать, и сама торгует лесом.

Мальчик говорил об Эшли, как о постороннем для него человеке, и это успокоило ревнивца.

– Все делал мистер Телфорд: и людей нанимал, и с подрядчиками ругался, и следил за всем. Дилси сказала, нам его Бог послал.

– Не знаю, кто его послал, но вкус у него отменный, – решил Батлер.

Индия с нетерпением ждала Скарлетт, поглядывая на часы, и едва раздался звонок, бросилась открывать, многозначительно кивнув в сторону вешалки. Скарлетт взглянула на знакомый саквояж, и у нее подкосились ноги. Индия заметила, как заполыхало ее лицо, как взгляд устремился на лестницу.

– Да, Эшли прав, она действительно любит своего мужа и, кажется, страдает, – позлорадствовала мисс Уилкс, но устыдившись, почувствовала искреннее желание поддержать ее.

– Надень что-нибудь понаряднее, – дружески шепнула она.

Скарлетт с трудом взяла себя в руки, чтобы не спеша, спокойно подняться в свою комнату. Уже в коридоре она почувствовала знакомый запах его сигары. Сердце её забилось, она поспешила в спальню, где её ждал еще больший сюрприз: в кресле перед балконом сидел он, ее муж, которого она уже не чаяла когда-либо увидеть. Она так и осталась стоять у двери, пока сын не заметил её, вскочил, взял за руку и подвел к отчиму:

– Смотри, кто приехал!

Ретт поднялся ей навстречу, извинился, что они без разрешения вторглись в ее владения.

– Мама позволяет мне здесь играть, – успокоил его Уэйд.

– Вас уже разместил Порк? – наконец, нашла, что спросить Скарлетт, не поднимая глаз, наполнившихся слезами.

– Я сбегаю сейчас, узнаю, – старался угодить Уэйд.

– В вашей старой комнате все осталось так, как было при вас, – говорила она, все так же, не глядя на него.

Ретт истолковал это по-своему: есть, что скрывать. Неужели образцовый джентльменчик решился, наконец, удовлетворить свое многолетнее желание? Или потому и пьет, что не может ни на что решиться?

– Вы не одобряете моих действий? – спросила Скарлетт.

– Напротив, восхищен, как много вы успели сделать за такой короткий период времени, чтобы уничтожить все следы моего пребывания здесь, и даже пожертвовали домом своей мечты! – нарочито беспечно произнес он.

– Мне он теперь не по средствам.

– Разве я отказался содержать дом?

– Ну, это пока, а когда появится новая жена, вряд ли она захочет, чтобы вы оплачивали чужие счета.

– Собственно, я поэтому и приехал, – начал Ретт.

Скарлетт горько улыбнулась – уже нашел другую, будто и не было их брака.

– Ну что ж, завтра с утра поедем к дяде Генри, или у вас другой адвокат?

«Крылышки бабочки» взметнулись, и она в упор взглянула на мужа. Это были все те же зеленые чуть раскосые глаза, невзначай однажды покорившие его, но в них не было ни прежнего лукавства, ни тени кокетства, ни дерзости, лишь бесконечная усталость, боль и тоска.

Сердце его дрогнуло, и приготовленные слова о разводе так и не были сказаны.

– Нет, – замялся он, – адвокат пока не нужен… я как раз хотел сказать… в этом году, вероятно, с разводом ничего не получится. Простите, слишком занят. Надеюсь, я не очень нарушаю ваши планы?

Не ответив, Скарлетт прошла в кабинет, чтобы скрыть волнение.

– Можно остановиться здесь или в комнате мальчиков, – предложила она.

Ему понравился небольшой уютный кабинет, где все располагало к работе. Кожаный диван у стены вполне мог заменить кровать.

– Лучше здесь, если позволите.

– Я сейчас уберу свои бумаги, – почти прошептала она.

– Оставьте, не стоит из-за нескольких дней менять заведенный порядок, я вам не помешаю.

– Батюшки, мистер Ретт! Что ж вы мимо старого Порка? – запричитал слуга, вбегая в комнату, и тут же опомнился, сообразив, что не следует напоминать, да еще в присутствии мисс Скарлетт, как он укладывал спать пьяного хозяина. – Пойдемте, проведу в вашу комнату.

– Не надо, я здесь поживу.

Порк понимающе посмотрел на него. Кабинет дверь в дверь располагался со спальней хозяйки.

– Ну, так и быть тому, пойду, обрадую Дилси. Сейчас обедать будем, мы сегодня припозднились, будто знали, что вы прибудете.

К обеду все собрались в недавно отстроенной столовой. Ретт еще не успел осмотреться, но отметил отсутствие помпезности в убранстве, как и в самой хозяйке. Она переоделась в другое платье, тоже темное, и вряд ли оно пришлось бы ему по душе в прежние времена, но теперь пусть об этом думает тот, ради которого она изменила свой облик. Тем не менее он вышел ей навстречу, предложил руку, как истинный джентльмен, и проводил к столу.

Когда перешли в гостиную после обеда, Уэйд забыл свои намерения вести себя, как подобает взрослому, и затеял с отчимом тихую возню, кто сильнее. Бо и Бен не остались в стороне, и вскоре вокруг кресла, куда усадили Батлера, образовалась всеобщая свалка. Скарлетт было сделала попытку пресечь буйство и отправить всех в игровую комнату, но Уилл остановил её. Ему хотелось понаблюдать за Батлером. Мисс Уилкс горячо его поддержала, по-видимому, по той же причине. Вскоре в гостиной поднялся такой гвалт, что Порк, неодобрительно покачав головой, ушел на кухню. Девочки визжали, «болея» за папочку, а мальчики, издавая воинственные крики, махали саблями, целились из ружей, доставленных из детской. Закончилось веселье тем, что поверженный Ретт был связан по рукам и ногам как Гулливер. Элла обвила его шею тонкими ручками, жалея и приговаривая, что непременно спасет его.

Мистер Уилкс бросал ревнивые взгляды на соперника, понимая, что тот покорил не только сердца детей. Какая женщина сможет устоять перед его обаянием? Скарлетт почему-то было приятно, что Эшли не умеет так играть с детьми. В глазах Индии стояли слезы, вроде бы от смеха. На самом деле, Батлер, такой же высокий как Стюарт, напомнил ей погибшего жениха. Когда-нибудь он вот так же играл бы с их детьми, а она, замирая от счастья, любовалась бы ими. Сьюлин снова начала завидовать сестре, а Уилл, внимательно наблюдавший за всеми, не находил подтверждения словам мисс О’Хара, когда-то назвавшей Батлера мерзавцем, каких свет не видывал. Зато убедился в правоте старого камердинера: доброта мистера Ретта к детям и снисходительность к их шалостям были безграничны. С одного взгляда на Батлера становилось ясно, что только такой мужчина и мог заставить страдать неукротимую мисс О’Хара: умный, ироничный, независимый. Но как бы там ни было, зла он ей не причинит.

– Вот уж кому светского лоска не занимать, да и породы тоже! – слегка позавидовал мистер Бентин. – Сдается мне, за него она вышла совсем не из-за денег.

Батлер за один вечер очаровал всех, ничего для этого специально не предпринимая.

Ретт долго не мог заснуть в эту ночь, пытаясь разобраться в своих очень противоречивых впечатлениях от первого дня в Атланте. Его удивили изменения во внешности и поведении жены. Все, что угодно можно было ожидать от нее: любовников, ярких нарядов, пьянства, скандалов, злобы на него и на всех, но только не кротости. Между тем присутствующие не замечали в ней ничего необычного, значит, для них новый образ строгой, можно сказать, скорбной Скарлетт, стал привычным. Ничто не ускользнуло от его внимательного взгляда: ни нежность в глазах соперника, ни расположение Индии к женщине, которую она всегда ненавидела и презирала, ни явная любовь Бо. Время от времени мальчик подходил к мисс Скарлетт, садился рядом и, уткнувшись ей в плечо, ждал, когда она его поцелует или погладит по головке.

– Это как раз объяснимо, ребенок скучает по матери, и ближе всех ему самая молодая из женщин, которую так искренне любила Мелани. Что ж, все устраивается как нельзя лучше, родственники не прочь назвать Скарлетт своей невесткой! Только сдается мне, что женщина, обретшая, наконец, счастье в любви, должна выглядеть иначе.

Ее лицо было спокойно, казалось, она смирилась со всеми утратами, печально холодные глаза теплели лишь при обращении к сыну. Батлера несколько задело, что она не пытается преследовать его как Эшли.

– Скоро же прошла ее любовь… Да и была ли? Так, почудилось что-то на мгновение… Вон уже и новое гнездышко обустроила, и с каким вкусом! Всё постаралась подобрать под цвет его глаз, – ревниво заключил Ретт, приходя в ярость.

Закурив сигару, он постарался придать легкость и беззаботность своим размышлениям.

– Какого дьявола, сэр, остыньте! Разве вам не наплевать, кто взойдет на это ложе? Или Лиззи слишком переусердствовала, вернув уверенность в вашей неотразимости, хочется подтверждения? Ну так нет проблем, после праздников закатитесь, как в былые времена, в Новый Орлеан, там и убедитесь в своих силах с какой-нибудь квартероночкой!

Но что-то помимо его воли вторгалось в сердце, бередило душу, ломало его намерения, и он никак не мог понять что.

XV

На следующий день он отправился с визитами, посетил свой банк, проверил счета, и уж совсем было собрался к Красотке, чтобы узнать все новости, как встретил мистера Гамильтона и счел необходимым пригласить его на обед. Всегда сдержанный на язык дядя Генри после нескольких рюмочек коньяка вдруг разговорился.

– Заранее прошу простить старика, что вмешиваюсь, это не в моих правилах, но мы как-то сроднились в последние годы, и мне совсем не безразлично, как сложится ваша семейная жизнь. Надеюсь, вы не поверили в сплетню о мисс Скарлетт?

– Ни в коем случае, я хорошо знаю, на что способна моя жена, – с иронией ответил Ретт. – Неужели о них все еще говорят?

– Да, но более говорят о вас, – начал адвокат и остановился, заметив предостерегающий жест Батлера, нежелающего ничего слушать.

– Вам все равно расскажут, – мягко настаивал мистер Гамильтон, – но я, смею надеяться, точнее изложу некоторые недавно открывшиеся для всех факты, хотя, возможно, вам они известны давно.

– Не хватало еще, чтобы он поведал мне историю любви моей жены к мистеру Уилксу, – подумал Ретт.

– Начать надо с того, что мисс Индия признала свою вину, она оговорила вашу супругу, хотя и не злонамеренно, а поэтому постаралась не только сдружиться с нею, но и повлиять на мнение своих сторонниц.

– Еще бы ей не стараться ратовать за честь будущей невестки, – нисколько не удивился Ретт, а вслух сухо заметил, – ее раскаяние заслуживает уважения, но она не сможет заменить мисс Мелани. Никто не сможет заменить Мелли.

Неподдельная скорбь появилась на его всегда невозмутимом лице. Дядя Генри понял, что Индия докопалась до истины.

– Я вижу, вам была дорога эта святая женщина. По всему выходит, что наши почтенные матроны правы, утверждая, что вы любили её, и на Скарлетт женились, чтобы быть ближе к Мелани. Когда её не стало, вы покинули жену. Это и есть главная новость, которая занимает всех – легенда о высокой, очищающей любви, превратившей грешника в праведника. Боюсь, что она надолго останется в нашем городе в назидание потомкам.

– Силы небесные! – Ретт в изумлении приподнялся со стула. – Я действительно любил миссис Уилкс, но совсем не так, как полагают. И уж никак не могу претендовать, хотя бы отдаленно, на некоторую идеализацию своей персоны, ибо моя прежняя репутация намного ближе к истине. Боюсь, что все будут сильно разочарованы.

Батлер даже не пытался скрыть удрученности своего состояния.

– Вы встречались с Мелани наедине? – поинтересовался дядюшка.

– Конечно, и не раз, нас связывали очень теплые доверительные отношения.

– Вот и прекрасно, этого вполне достаточно. У вас есть все основания не лишать наших дам веры, что вы способны на чистое светлое чувство, тем более, что это правда. Видите, как много любопытного вы узнали о себе, а еще не хотели слушать, – пошутил мистер Генри.

– Кто же это все выдумал?

– Полагаю, коллективное творчество: Индия нашла какие-то старые письма, что-то услышал доктор Мид во время прощания Мелани со Скарлетт и шепнул своей наседке. Естественно, весь курятник кудахчет об этом до сих пор. Теперь вы представляете, каково положение вашей жены? Многие сочувствуют ей, обвиняя вас в равнодушии, неверности, пренебрежении супружескими обязанностями, ведь всем известно, что вы были частым гостем мисс Уотлинг, если не сказать больше. Но вам даже это прощают.

– Да, мисс О’Хара не повезло, муж из меня не получился, но она еще молода и может найти более достойного претендента.

– Именно так я посоветовал ей поступить. Беда в том, что кроме вас ей никто не нужен, а потому настоятельно рекомендую – забудьте Красотку и объедините ваши спальни, – неожиданно резко ответил мистер Гамильтон.

Ретт опешил и решил подурачить адвоката.

– В отдельных спальнях есть определенный смысл, мистер Генри. – Когда супруги спят вместе, теряется новизна ощущений, ведь недаром монархи лишь изредка остаются в покоях жен.

Дядя Генри усмехнулся и, окинув взглядом крепкую фигуру Батлера, отбросил дипломатию.

– Послушай, мальчик, я, конечно, в ощущениях не сильно разбираюсь, но хорошо знаю, в Атланте королевские забавы не в почете. И если для твоих достоинств одной женщины мало, постарайся, чтобы жена ни о чем даже не догадывалась. Она мне не чужая.

– Ишь, разошелся, старый козел, – думал Ретт, направляясь к дому пешком. – Знай правду, по-другому бы заговорил. А ведь не дурно придумано: любящая жена, беспутный муж, пренебрегающий ею. Кто же здесь такой хитроумный нашелся? Скарлетт слишком прямолинейна для интриг, неужели мисс Уилкс?

Захотелось послать всех к черту и залечь до утра у Красотки, все равно при разводе всю вину придется брать на себя, одним грехом больше, одним меньше…

Мисс Уотлинг еще вчера узнала о его приезде из первых рук: пьяный Эшли, едва держась на ногах, сообщил, что прибыл Батлер. Она постаралась выдворить незадачливого любовника, но не тут-то было. Тот жаждал любви и начал грубить:

– Что засуетилась, хозяин приехал? Думаешь, прямо к тебе сорвется? Как же! Видела бы ты, как он на неё смотрел! Ну, что мне его убить что ли?

– Вы – то здесь причем?

– Может, и не причем, – безропотно согласился Эшли, – а мог бы оказаться и причем.

Лицо его было таким несчастным, что Красотка смилостивилась и принялась его раздевать.

– Получит свое, скорее уберется.

Он ушел только утром, и она не стала отбирать у него ключ. Призвав Хлою, Бель приказала приготовить ванну и благовония, а горничную заставила вычистить спальню так, чтобы все сверкало и благоухало.

Весь день она бегала от окна к окну в ожидании Батлера. Он появился, когда уже смеркалось, трезвый, помолодевший и очень чем-то озабоченный, что не сулило ничего приятного. Поэтому она сразу начала разговор о деньгах, заведение процветало, и прибыль была немалая. Но он взял лишь ту сумму, которую когда-то ей ссудил.

– Возьми хотя бы проценты.

– Оставь себе, пригодятся, я уже не смогу помочь в случае чего.

– Не иначе, как миссис Батлер запретила?

– Разве мне можно что-нибудь запретить? – ответил он вопросом на вопрос, не проявляя никаких эмоций. Однако упоминание жены оказалось неприятным Ретту. Не потому, что он не хотел о ней слышать, не потому, что это делало ему больно, а просто это показалось совершенно неуместным и к этой обстановке, и к его настроению.

– Похоже, что была особа, которой ты ни в чем не отказывал, – вздохнула Красотка, разливая вино в бокалы. – Ловко же ты скрывал свою любовь. Наверно, и вправду была дорога? Любой я бы глаза выцарапала, но не миссис Уилкс.

– Легенда действительно известна всем, – отметил про себя Ретт, но вслух ничего не сказал.

– Давай хоть выпьем вместе! – предложила она.

– Сегодня я хочу быть трезвым.

– У-у-у, какие мы стали недоступные, – пыталась кокетничать мисс Уотлинг, что выглядело довольно смешно в ее возрасте.

Она осушила свой бокал, наполнила его снова, выпила второй и захохотала, сотрясаясь всем телом.

– Значит, с нею ты был душой, со мной – телом, а твоей дурочке жене не досталось ничего! Мне даже жаль её! – говорила она, все сильнее напирая на него грудью.

Ретт отодвинулся. Он вдруг почувствовал, что ему неприятно общение с этой женщиной. В свое время она была красива и любила его, пусть и не бескорыстно. Сейчас перед ним стояла совершенно чужая женщина. Как он мог хотеть прийти сюда? Время ушло безвозвратно, и многое изменилось, а она, кажется, этого не понимает.

Бель, конечно, понимала, что все кончено, ей не удержать его. Но смириться с этим было тяжело. Все ее действия казались ей совершенно идиотскими, но остановиться она уже не могла. По лицу и шее пошли красные пятна, глаза заметали молнии.

– Да плевать мне на тебя! – прошипела Красотка, – захочу и завтра же стану второй миссис Уилкс.

– Каким образом? Разве мистер Уилкс бывает здесь?

– Бывает, ха-ха-ха! – смеялась она. – Он живет здесь! Утром только ушел.

Она подскочила к шифоньеру, открыла дверцу и начала выкидывать мужские рубашки.

– А это ты видел?

– Значит, со Скарлетт его ничего не связывает – почему-то обрадовался Ретт и тут же огорчился, – не в том ли и сокрыта истинная причина ее печали?

– Присядь, Бель, успокойся! Я рад за тебя, он хороший человек, не чета мне. – Голос Батлера звучал спокойно и отчужденно. Ему совсем не хотелось поддерживать скандальный настрой Красотки. В конце концов она была не виновата в том, что он изменился. И он добавил уже более миролюбиво, – Надеюсь, вы будете счастливы.

– Чепуха, он сущий ребенок! – Белль вдруг резко остыла и добавила устало, – И никогда не сможет заменить мне тебя.

– Я уезжаю далеко и надолго, – Ретт как будто не слышал ее последней фразы, – давай все-таки выпьем на прощание.

Он налил ей вина и поднял свой бокал. В ушах еще стоял легкий звон хрусталя от соприкосновения их бокалов, когда он, положив ключ на стол, молча удалился.

– Прощай, – махнула она рукой, не глядя ему вслед.

Батлер явился домой лишь к концу ужина, сообщил, что их обед с мистером Гамильтоном затянулся, он только что из-за стола, а потому просит извинить его, и ушел к себе. Гости приуныли, хозяйка явно занервничала, но сумела взять себя в руки. После ужина они, как и в предыдущие вечера, занялись костюмами к Рождественскому балу, до которого оставалась одна неделя. Дядя Генри обещал, что все её гости получат приглашения, поэтому миссис Батлер принимала самое деятельное участие в подготовке к балу.

Ретт, конечно, понимал, что поступил неучтиво, но ему просто необходимо было побыть одному, чтобы прийти в себя, настолько его сбили с толку неожиданные перемены в доме, гости, слухи…

Утром хозяин попросил Порка проводить его через старую кухню, принадлежащую отелю, к мистеру Телфорду. Тот расположился в бывшей спальне Скарлетт и хотел показать хозяину проведенные преобразования, но Ретт, дойдя до порога своей бывшей комнаты, остановился, находиться здесь ему было невыносимо.

– Я уже никогда не смогу бывать в этой комнате. Так что, если у вас нет предубеждений, занимайте её под свой кабинет, а детскую оставьте, как есть.

Там будто сохранились голоса детей, приятные воспоминания о них обступили его, слились со вчерашними играми.

– Правильно она сделала, что сдала дом, – одобрил Ретт действия жены, – значит ей тоже тяжело, только в отличие от меня ехать некуда.

Они вместе позавтракали с англичанином, почти не разговаривая. Мистер Уильям понимал, что хозяину дома сейчас не до любезностей, он собирался съездить на кладбище.

День выдался пасмурный, так же было и на душе. Смотритель вызвался проводить его, сразу определив, что джентльмен пришел впервые.

– Вот, как всё обернулось, мисс Мелли, вы мечтали о дочке, и теперь она у вас есть. Никому я не смог бы доверить свое дитя, только вам, – думал Батлер, стоя перед их ухоженными могилками.

Он подошел ближе, зажег свечу в лампадке, положил цветы рядом с маленькой елочкой, наряженной детскими игрушками. Кто-то позаботился о его девочке.

– Вы часто здесь бываете? – спросил Ретт пожилую негритянку, сидевшую на скамеечке невдалеке.

– Почитай, каждый день, масса.

– Может, знаете, кто следит за этими могилками?

– Много народу приходит, но чаще других мама этой девочки, когда одна, а то вот с мальчиками была, они елочку поставили. Мэм приходится сестрой миссис Уилкс. Тяжело ей было потерять сразу двоих, по себе знаю.

Батлер дал бедной женщине серебряную монетку и не спеша отправился восвояси, думая о жене. Он до сих пор считал, что ей все нипочем, что у неё нет сердца, что она равнодушна к своим детям. Между тем Скарлетт, ни на кого не полагаясь, в одиночестве несла свою скорбь, в то время, как он, неравнодушный и любящий, уехал, оставив на ее попечение и детей, и эти могилы. А ведь клялся на кресте: и в радости, и в горе…

Вечером он опять не вышел к ужину: не хотелось никого видеть, разговаривать, быть любезным. Он поднялся с дивана, откупорил бутылку коньяку, прихваченную с собой из Чарльстона, и, глотнув прямо из горлышка, вдруг смутился. Вспомнились чистые, как у ребенка, глаза Мелани.

– Может, я и вправду любил её, – озадачился Ретт, – или чересчур проникся собственным светлым образом, придуманным матронами? Как бы то ни было, в любом случае мое поведение должно быть достойно её памяти, раз уж наши имена соединили.

Он снова лег на диван, накрылся с головой пледом и не услышал легкого стука в дверь. То был Порк с ужином. Не дождавшись ответа, он пошел обратно на кухню и в коридоре встретил Уилла.

– Капитан Батлер ездил сегодня на кладбище, как бы опять не запил, – высказал он ему свои опасения.

– Оставь поднос, старина, пусть мисс Скарлетт отнесет, – посоветовал Бентин и пошел за свояченицей.

– Возможно, ему неприятно мое присутствие, – колебалась она, но все-таки отправилась в кабинет, молча поставила на столик поднос, на котором аппетитно дымилось жаркое с овощами, а в хрустальном графинчике искрилось вино, и откинула плед.

– Простите, – как хозяйка, не могу допустить, чтобы кто-то умер с голоду в моем доме.

Оказалось, что он действительно проголодался.

– Выпьете со мной? – спросил Ретт, вставая с дивана, чтобы принести второй бокал.

Скарлетт жестом остановила его. Когда же он, отпив немного, поставил бокал, она тоже сделала несколько глотков, он допил остатки.

– Я сегодня ездил к ним.

Она осторожно коснулась его руки. Он не заметил, погруженный в свои мысли.

– Я думал никогда не смогу произнести вслух имя дочери, никогда не смогу разговаривать с вами, с другими детьми, пить вино, ухаживать за женщинами. Но оказывается можно жить, потеряв все. Вас это не удивляет?

– Нет, со мною ведь это происходит не в первый раз.

Он посмотрел в ее печальные глаза, и ему нестерпимо захотелось прижать эту темноволосую головку, так похожую на Бонни, к своей груди. Почему-то раньше он не замечал их сходства, может потому, что взгляд жены редко был обращен к нему, а может быть тоска по дочери, желание увидеть родные черты заставили по-иному посмотреть на Скарлетт. Ведь если девочка вышла из ее плоти, значит и в ней должно сохраниться что-то от дочери. Он вдруг впервые почувствовал, что она единственная женщина на свете, которая может и не всецело, но чем-то очень важным принадлежит только ему. И никуда от этого не уйти. Да и нужно ли уходить?

Ему казалось, что, расставшись, будет легче, но легче было сейчас, рядом с нею, погрузившись в тяжкие воспоминания. Они тонули, растворялись в то ли растущей волне нежности, то ли жалости к этой тонкой шейке, которую еще недавно ему так хотелось свернуть своими руками. Поднятые вверх пряди волос делали ее юной, беззащитной, трогательной. Тихий голос успокаивал, маленькая ручка нежно гладила его руку.

– Я подумал, что надо быть очень осторожными со словами. Помните, как вы возмущались, что беременны, а я посоветовал отдать ребенка мисс Мелли… И вот теперь они там вместе… А уж с последним … я сам… сам погубил своих детей.

Ретт говорил сбивчиво, сначала медленно, потом все быстрее, словно опасаясь, что не сможет сказать всего, или, что она не захочет слушать.

– Это был первый ребенок, которого я действительно очень хотела, – со слезами на глазах промолвила Скарлетт.

– Я столько причинил вам горя, простите ли вы меня когда-нибудь? – спросил он.

– Будет вам… будет… я ни в чем не виню вас… и тогда сказала страшные слова в запальчивости, а совсем не потому, что так думала… Так уж получилось… такая наша с вами доля… может наказание божье за то, что весело жили, думая только о себе. Хотя ведь вы много отдали сил и денег этой Конфедерации, а я, как вы говорите, белому слону в графстве Клейтон. Но видно, что-то не так делали, если Бог покарал нас…

Общее горе изменило их обоих, сблизило, заставило забыть гордость и покаяться друг другу. У себя в спальне она еще долго сидела с глазами, полными слез, пытаясь сохранить очарование только что испытанного сопереживания, душевного единения. И с кем? С Реттом, который в жизни не сознался бы, что нуждается в её участии.

– Вдруг он завтра пожалеет об этой минуте откровенности и возненавидит меня, свидетеля свой слабости? – испугалась Скарлетт и с утра ушла в лавку.

Однако вечер прошел на редкость мило. Супруг не уделял ей особенного внимания, но когда их взгляды встречались, не делал вида, что забыл вчерашний разговор. За ужином посторонних не было, мистера Телфорда в доме считали своим человеком. От того всё было просто, по-домашнему: дети сидели за столом вместе со взрослыми, и даже Сьюлин перестала подчеркивать свою благовоспитанность. Девушки Тарлтон поначалу смущались присутствия мистера Батлера, прыскали от смеха по самому незначительному поводу, стесняясь смеяться громко. Но уже после ужина, наравне с детьми, старались привлечь его внимание. Им очень хотелось знать, понравятся ли присутствующим джентльменам их карнавальные костюмы.

Предполагалось, что бал будет костюмированным. На самом деле, солидные мужчины, как и в прошлые годы, будут во фраках и в лучшем случае лишь закроют лица масками, что ни есть, самыми дурацкими, или чудовищно пугающими; матроны же, напротив, все как одна, выберут маски прекрасных дам. И только молодежь даст волю своей фантазии, представ в самых невероятных костюмах.

Девушки, не сговариваясь, выбрали по журналу одинаковые наряды лесных фей. Это были очень красивые бальные платья из легкой ткани с необычными украшениями из блесток, гирлянд, зелени и цветов, доставившими всем немало хлопот. Они очень долго подбирали тон материи, который подходил бы к их ярким волосам. В конце концов, остановились на бледном сиреневом для Камиллы и бирюзовом – для Рэнды.

– Вы будете самыми красивыми феями на этом бале! – заверил их Ретт и тут же дал несколько ценных советов, как добиться этого.

– А какой у вас будет костюм, миссис Батлер? – спросил полковник, желая втянуть ее в общий разговор.

– Что-то вроде ночи, я еще не совсем придумала, – ответила Скарлетт.

– Ваша жена даже в своей печали – прелестнейшая из женщин, – тихо прошептал мистер Телфорд, наклонившись к плечу Батлера, – впрочем, у такого мужчины другой и не могло быть.

– Да уж, – подумал про себя Ретт, – принцесса и орангутанг, что может быть лучше?

Ему всегда приходило в голову это сравнение, когда в первый год их брака он видел в зеркале ее бело-розовое личико на фоне своей волосатой груди. Правда, Лиззи говорила, что мужчин украшает такая растительность и возбуждает в женщинах особые ощущения. Очевидно, не во всех женщинах…

XVI

Жизнь в особнячке, так они называли новый дом, текла своим чередом.

Днем Скарлетт старалась быть в лавке, а вечерами всеобщее внимание привлекали сестры Тарлтон с их непревзойденной способностью веселиться от души. Девочки тихо играли в куклы в уголке за диваном, мальчики уходили шуметь в детскую.

Когда приходил мистер Телфорд, Камилла садилась за фортепиано, и они пели вдвоем, либо он, сам себе аккомпанируя, напевал приятным голосом старинные английские и шотландские баллады. Мистер Уильям принадлежал к тому счастливому типу джентльменов, которые умеют поухаживать за женщиной, но при этом никто не возомнит, что он волочится за нею.

– Пожалуй, от такого зятя отказываться не стоит, – с интересом наблюдал за ним Ретт. – Надо написать Элоизе, чтобы поторопила Розмари с решением.

Скарлетт вспоминались другие вечера, в доме тети Питипэт, когда на фортепиано играла она, Ретт подпевал ей, а потом маленький Уэйд засыпал у него на руках.

Батлер и сейчас охотно занимался детьми: посещал с ними детские праздники, катал в коляске по Атланте, при этом кланялся знакомым матронам, которые останавливались и одобрительно смотрели им вслед. Забота об Уилксе-младшем не оставила сомнений в его любви к Мелани даже у самых недоверчивых из них, а изменения в поведении Скарлетт многие стали принимать за ее желание быть похожей на подругу с тем, чтобы завоевать сердце своего мужа.

Мисс Уилкс распирало чувство гордости от того, как она сумела разгадать тайну взаимоотношений Батлеров и Уилксов. Эшли больше не появлялся в доме, Бо приводила Индия, иногда с ночевкой, мальчик уходить не хотел. Мистер Батлер против этого не возражал – нельзя лишать ребенка семьи, в которой ему нравится пребывать. Осенью они с Уэйдом вместе пойдут в школу, пусть привыкают друг к другу.

Ретт с облегчением видел, что Скарлетт занимается детьми, они привыкли жить здесь, и ни в чем не нуждаются, разве что в присутствии отца.

– Стало быть, надо приезжать чаще, но на правах кого, если мы разведемся? Потерпит ли мистер Уилкс, чтобы дети почитали отцом предыдущего мужа?

– Па, ты останешься до моего дня рождения? – как-то спросил Уэйд и замолчал, вопрошающе глядя ему в глаза.

Про себя и с друзьями он уже давно так называл отчима, но вслух произнес впервые, и теперь хотел понять, не против ли этого Батлер. Ретт был тронут до глубины души, но постарался не смущать мальчика излишними восторгами.

– Непременно, сынок, останусь, я для того и приехал. Тебе исполнится двенадцать лет, и нам надо всерьез подумать о твоем обучении.

В те годы отсутствовала единая система образования не только на Юге, по всей стране. Городские школы не работали, а учреждение частных школ, колледжей и университетов осуществлялось по инициативе общественных организаций – городского совета или совета графства, конгресса, сената штата. Школьная программа обычно включала арифметику, чистописание и письмо, древнюю историю, географию, рисование, природоведение, литературу. Строгая дисциплина отчасти поддерживалась с помощью розог, а хорошие знания полностью зависели от образованности самого учителя.

Проконсультировавшись с миссис Мид по поводу частных школ, он наведался в городской совет, где ему порекомендовали школу миссис Харпер, имеющую прекрасную репутацию. Директриса, она же учительница, являлась дипломированным педагогом. Батлер счел необходимым встретиться и с ней.

Миссис Харпер оказалась высокой властной дамой лет сорока, довольно приятной наружности. Она не стала скрывать, что окончив престижную женскую семинарию, вспомнила о своем образовании, лишь, когда осталась вдовой. Надо было на что-то жить, и ей удалось открыть школу на первом этаже своего двухэтажного дома.

– Класс у нас один, комната – большая, детей немного – не более двух десятков. Мальчики и девочки, в возрасте от восьми до шестнадцати лет, занимаются вместе, – рассказывала директриса, с интересом наблюдая за собеседником. – Безусловно, к поступлению в университет нужно готовиться отдельно, но развитию грамотности я уделяю достаточное внимание. Мы пишем много диктантов, много читаем, хотя не выходим за рамки списка писателей, рекомендованных попечительским советом штата, много бываем на природе. Весной, осенью и летом ходим на экскурсии в поле и леса, собираем гербарии, изучаем повадки зверей и птиц. С младшими детьми мне помогает миссис Мид, она тоже любит природу. Вы не поверите, но об этих походах иные питомцы помнят всю жизнь.

– Ну почему же? Верю. Я тоже учился в школе, потому и решил с вами познакомиться, зная какое влияние может оказать на ученика его наставник. Не обязательно обладать незаурядным педагогическим талантом, достаточно быть добрым человеком, чтобы ученики сохранили самые теплые воспоминания о своем первом учителе.

– Я с вами согласна, не обязательно учителю хорошо рисовать, чтобы способствовать развитию художественных способностей учеников.

Они произвели друг на друга благоприятное впечатление: она своей обходительностью, а он тем, что никогда не оставляло женщин равнодушными – своей мужественностью. Разумеется, она слышала о нем, но не показала виду, он отнюдь не разочаровал её. Мистер Батлер поцеловал ей руку на прощание, пообещал, что Уэйд Гамильтон и Борегар Уилкс приступят к занятиям с осени, и пожелал, чтобы её питомцы стали уважаемыми членами общества: учителями, врачами, судьями…

В былые времена такое пожелание из его уст было бы принято за насмешку, прежде всего им самим. Но миссис Харпер отнеслась к нему вполне серьезно, да и Ретт не заметил в себе фальши. Все изменилось – дом, жена, город, и он сам.

Накануне бала, когда шли последние приготовления, Уилл, наблюдая женскую суету, как бы случайно, присел возле Батлера на диван и попытался навести разговор на свояченицу.

– Однажды в Таре женщины шили платье из бархатных портьер, больше не из чего было, а волновались вот как сейчас, словно собирались на бал, и мисс Мелли, и Мамушка. – Мы полагали, что мисс О’Хара едет к вам, а она возьми да выйди замуж за мистера Кеннеди. А все-таки, от судьбы не уйдешь, вы вместе!

– Да, – согласился мистер Батлер, и по его тону Уилл не понял, рад ли он этому, и каковы его намерения в будущем.

Ретт хорошо помнил то платье, их свидание в тюрьме, и ее руки в мозолях. Каким чудовищем надо быть, чтобы посмеяться над девочкой, доведенной до крайности? Конечно, он был оскорблен ее обманом, тем, что не сочувствие, а деньги заставили Скарлетт прийти к нему, и действительно ничего не мог сделать в той ситуации. Страшно подумать, что могло произойти, не окажись старина Фрэнк на её пути…

– Так ли уж не было выхода? – задумался Батлер. – Был, и очень простой, всего лишь заставить Красотку выплатить часть его прибыли, вряд ли прежняя Скарлетт отказалась бы принять деньги из её рук. А вот теперешняя Скарлетт неизвестно как бы поступила. Это уже не та девочка, которую можно было читать как книгу.

Его настороженно-внимательный взгляд против воли все чаще обращался к жене. Темное платье придавало ей совсем юный и в то же время строгий вид. Небольшой трапецеидальный вырез на платье открывал стройную шею, подчеркивал округло нежную линию подбородка, горделивую посадку головки, красиво обрамленной мягкими волнами темных прекрасных волос, курчавившихся на висках.

Он всегда видел только ее глаза, поражавшие, как выразился тогда Эшли, неуемной жаждой жизни, и почему-то не обращал внимания на брови, роскошные, удивительно красивого очертания. От переносицы волоски направлялись вертикально вверх, потом собравшись вместе, ровной длинной линией с едва заметным изломом книзу где-то на уровне внешнего уголка глаза, почти не утончаясь, убегали к вискам.

– А ведь именно брови более всего отражают её характер, или скорее, мои представления о нем, – заключил Ретт. – Начало говорит об упрямстве, решимости идти напролом, середина – об умении собраться в нужный момент, излом, – о способности круто изменить свою судьбу, а окончание – предсказывает успех. Только что считать успехом? Если количество денег, то она преуспела. Тогда что же её мучает? Опять безответная любовь? Не помню, чтобы раньше это мешало ей наслаждаться жизнью. И он с ещё большим вниманием вглядывался в лицо жены, будто видел его впервые.

Скарлетт чувствовала его взгляд, густые темные ресницы трепетали от смущения и… затаенной страсти. К ней вернулось то волнение, которое она испытывала в его присутствии до брака. Теперь она знала, что оно означает, но в его взгляде не было и намека на страстное желание, лишь теплота и участие. Да и эти чувства относились не к ней, а к памяти об их общей потере. Она очень хорошо понимала – это единственное, что их связывает. И если она хочет сохранить, хотя бы то малое, что осталось, не надо напоминать ему ни об их браке, ни уж тем более о своей любви.

Он стал другим, судя по их беседам с полковником, снова безупречно одет, подтянут и совсем ничего не пьет. Манеры тоже изменились: исчезла нарочитая вежливость поклонов, язвительность слов, и даже его поганая ухмылочка. Он нисколько не уступает мистеру Телфорду, а уж тот истинный английский джентльмен. Должно быть, и женщины ему нравятся теперь тоже другие.

– Как он тогда сказал про Атланту – слишком неотёсанна, слишком молода? Так же, наверное, он думает и обо мне.

Скарлетт почувствовала себя серой мышкой: ростом она для него мала, да не так уж и красива. Это молодых ребят привлекали ее бойкость и задор. А что может покорить Ретта? Красота, ум, благородство – то, что было в её матери и чего совсем нет в ней. Может, все это он уже нашел в какой-нибудь знатной даме? Леди Чайзвик, к примеру, о которой они так часто упоминают с мистером Уильямом.

Когда-то, очень давно, она уже слышала это имя, кажется, у тети Полин на плантации. Якобы отец англичанки приходился по материнской линии кузеном самому Джону Леонарду Батлеру, хотя наверняка этого никто не знал. Тетушке не очень нравилось, что на правах родственницы, она близко сошлась с семейством Батлеров. В голосе мужа Скарлетт уловила нотки, заронившие в ней сомнение, что его связывают с этой женщиной только родственные отношения.

– Да ведь она должно быть не так уж молода, зато настоящая леди и, возможно, сумела стать для него тем бальзамом, который вернул ему душевное спокойствие.

Чтобы не выдать своих мыслей, она прятала глаза и от Ретта, и от всех вообще, чем немало озадачивала его.

– Что же она скрывает? Эта печаль, эта трепетность – не тонкая ли игра опытной кокетки? – гадал он, как и в первый вечер приезда, и тут же гнал прочь сомнения, не желая нарушать гармонию, которая установилась в его душе.

Мысленно он уже расстался с нею, как с женой; годы брака будто выпали из его памяти, растворились в пьяном угаре, и он мог позволить себе спокойно созерцать своеобразие этого обворожительно-нежного создания, вызывающего в нем щемящее чувство жалости, нежности и умиления. Что-то подобное он испытывал к Бонни, но не только это. В тонких чертах лица Скарлетт появилась особая прелесть, печальная одухотворенность… хотелось укрыть ее от всех бед.

– Может быть, Мелли специально оставила какие-то записи, чтобы защитить любимую подругу? – неожиданно подумал Ретт. – Не понадеялась на меня, решила и после смерти прикрыть её крыльями своей безупречной репутации. Все правильно, какую защиту мог обеспечить человек, решивший выпить все виски на свете и находившийся почти в бессознательном состоянии? Но теперь, дорогая миссис Уилкс, в память о вашем милосердии, я готов заботиться даже о вашем супруге, не то, что о своей бывшей жене. Я поддержу любую её игру, если это поможет ей занять достойное место в обществе.

XVII

Наконец наступил заветный вечер рождественского бала, которого все так ждали. По тому как Скарлетт долго наряжала девушек, особенно Камиллу, Уилл понял, насколько ей хочется устроить их судьбу. И его не удивило, зато мисс Сьюлин привело в крайнее изумление.

– Не припомню, чтобы сестра в ком-нибудь принимала такое участие, тем более в привлекательных девушках моложе себя, – отметила она.

По летам девицы Тарлтон были не на много моложе, но жизненный опыт, который Скарлетт приобрела на своем нелегком пути, заставлял её чувствовать себя бабушкой Фонтейн рядом со своими сверстницами. Она уже никогда не сможет вот так волноваться, собираясь на бал в ожидании чуда. Но, оказывается, помогать другим испытывать такие чувства – тоже приятно!

– Скарлетт пришлось нелегко с нашими украшениями, – сообщила Рэнда, когда девушки спустились в холл, где их ждал Уилл, – но вроде все держится крепко.

Камилла для убедительности тряхнула головой, и не одна блестка не отвалилась.

Сама хозяйка очень быстро облачилась в костюм ночи – черное платье из тонкой ткани с серебряными прожилками, воланы из легкой дымки всех оттенков серого цвета, переходящего в белый, легким облачком окружали ее гибкий стан. При движении они напоминали клубящийся туман. Из украшений она позволила себе лишь старинный серебряный медальон в виде сердечка, первый подарок Ретта после свадьбы. Она никогда не надевала его, считая слишком дешевым украшением, теперь же подивилась тонкости работы и заметила на тыльной стороне медальона слова на непонятном языке, выгравированные затейливой вязью.

– А ведь это талисман, хорошо бы узнать, что там написано! – подумала Скарлетт, завершая свой наряд черной с серебром полумаской, отороченной по нижнему краю кружевной оборкой.

Пока девушки размещались в карете, к воротам подъехала коляска мисс Питтипэт. Сьюлин, опасаясь, что неуемные сестры Тарлтон помнут её платье, изъявила желание поехать с Индией.

– Дольше усаживаются, чем ехать, – посетовал дядюшка Питер, всегда все знавший.

Действительно, ехать было недалеко, бал проходил в доме губернатора, располагавшемся по – соседству. В наступающем году предстояли выборы, и глава штата, надеясь на переизбрание, устроил небольшой прием перед вечером для самых активных своих сторонников, немало сделавших для прихода к власти демократов. Здесь были не только «старая гвардия», но и северяне – выходцы из богатых семей, привлеченные деловой жизнью Атланты, и даже некоторые бывшие офицеры-янки, которые после отставки решили стать южанами.

Ретт тоже присутствовал. Губернатор слышал о несчастье, постигшем Батлера, и уже не надеялся, как и другие, увидеть его прежним – энергичным, рассудительным и самым осведомленным из своих советчиков. Когда же ему доложили, что Батлер в городе, он поспешил отправить приглашение, с нетерпением ожидая встречи. И не зря – тот, как никто более, был в курсе событий, вызванных кризисом. Всем собравшимся было интересно послушать его мнение. Власть по всему Югу установилась демократическая, но жизнь не стала легче. Толпы белой и черной рвани со всего мира стекались в Джорджию. Батлер подтвердил, что в Нью-Йорке то же самое, да наверняка и по всей стране.

– Население США выросло за эти годы в четырнадцать раз за счет мигрантов. Может, мы и стоим на пороге экономического скачка в своем развитии, но и проблем будет немало с толпами голодных людей, – заметил он. – Тем не менее, не будем вечером огорчать наших дам грустными разговорами о кризисе.

Джентльмены согласились. Некоторым не терпелось обрядиться, хотя бы на время танцев, в атласные домино, чтобы сохранить интригу маскарада, предоставляющего большую свободу поведения, где можно не только развлекать своих жен и их вдовых подруг, но и не оставить без внимания понравившуюся незнакомую маску. Теперь, правда, молодым женщинам, и замужним и вдовам, разрешалось и без маски танцевать с друзьями семьи, и не только, если получится. В послевоенные годы традиции стали не столь крепки. Нельзя постоянно жить в трауре, его и так было слишком много. Толика радости на бале никому не помешает – это стали признавать даже матроны, особенно те, чьи дочери остались вдовами. Терпимее относились и к бракам с янки: все чаще, южанки, боясь остаться в старых девах, заключали ненавистные союзы, рождались дети, и противоречия сглаживались.

К прибытию дам мужчины, возглавляемые губернатором, уже толпились у входа в бальную залу, встречая приглашенных, оценивая их наряды и намеренно делая вид, что незнакомы, даже если кого-то узнали сразу. У кавалеров глаза разбегались от обилия цветов, лент, кружев, загадочных масок, чье внимание им особенно хотелось привлечь.

Женское общество как обычно разделилось: девушки и молодые замужние дамы, которых еще волновала музыка и веселье, держались на виду с тем, чтобы не остаться без приглашений на танцы. Пожилые дамы, которых в своей жизни уже ничего не волновало, и они питали себя сплетнями о чужих жизнях, восседали в беседках, устроенных в нишах между колоннами, поддерживающими галерею верхнего этажа. Здесь были почтенные матроны, представительницы разных комитетов, дамы-попечительницы.

В правом от елки углу располагалась самая большая беседка, в которую Индия и препроводила тетю Питти, где уже собрались её приятельницы. Они тут же принялись расспрашивать мисс Уилкс о Батлерах, это было их первое появление на людях после всех печальных событий уходящего года. Все отметили, как помолодел Батлер после своей поездки, никто не знал куда.

– Он был в Нью-Йорке, а потом заехал к матери, – сообщила Индия. – Очевидно, сейчас мужчины расспрашивают его о последствиях кризиса.

– Мне писали из Чарльстона, там все от него без ума, – похвасталась своей осведомленностью миссис Мерриуэзер.

– Мистер Батлер – замечательный человек, не любить его невозможно, – грустно произнесла Индия, – достаточно хотя бы раз увидеть, как он играет с детьми.

– Смотри сама не влюбись, – всполошилась тетя Питти.

– Завоевать его любовь даже Скарлетт не просто, куда уж мне-то, тетушка, опомнитесь.

Дамы задумались, а затем начали обсуждать все изменения в Скарлетт, не ускользнувшие от их жадного внимания, хотя видели они ее редко, неизменно в темном одеянии, почти как в трауре.

– Неужели она так любила Мелани или грехи замаливает? – обратилась миссис Мерриуэзер к Индии.

– Я часто бываю у них и убедилась, какой преданной и бескорыстной подругой может быть Скарлетт. У нее сейчас гостят девушки, которые могли бы стать моими золовками. Она заботится о них в память о дружбе семейств О’Хара и Тарлтонов. Как старательно она собирала их на бал! Впрочем, сами увидите.

Миссис Боннэл приложила платочек к глазам, вспомнив Эллин Робийяр, дамы стали ее успокаивать, а Индия постаралась незаметно выскользнуть из беседки. Её очень беспокоил брат. После приема у губернатора он уже был хорошо навеселе и, забыв свои благие намерения не компрометировать миссис Батлер, не отходил от неё ни на шаг. Хью Элсинг, всегда боявшийся, что его выбор не понравится матери, глядя на друга, тоже осмелел и пригласил Рэнду сразу на все танцы. Она больше, чем сестра, подходила ему по росту.

– Большая кадриль много значит, потому не обещайте ничего первому, кто подойдет, – наставляла Скарлетт, – ну, да ладно, Рэнда, не огорчайся, мистер Элсинг – подходящий кавалер.

– А если вообще никто не пригласит? – заволновалась Камилла.

– В крайнем случае, у нас есть мистер Батлер.

– С кем же ты будешь танцевать?

– Я свое оттанцевала, лучше полюбуюсь вами.

Впервые в жизни она отказывалась от танцев, несмотря на вполне праздничное настроение. Уж очень хотелось выдать подруг замуж. Хотя она была уверена, что в браке мало бывает хорошего, но все же лучше, чем остаться одинокой, как бедная Индия, или уйти в монастырь, как Кэррин.

Мистер Телфорд, принимавший участие в оформлении зала, каким-то образом догадался, что мисс Скарлетт не захочет присоединиться ни к одному из составившихся кружков, и позаботился оставить места для Батлеров в ближайшей к выходу самой уютной беседке. Отсюда весь зал, украшенный сосновыми ветками, гирляндами и флажками, был как на ладони. Возле окон сверкала огнями рождественская елка. Слева от неё соорудили небольшую сцену, где приглашенные актеры развлекали публику, постепенно заполнявшую зал, смешными сценками, играми, песнями и фольклорными танцами. Им потихоньку подыгрывал оркестр, разместившийся на хорах.

Распорядителем бала уже не первый год был актер местного театра. Его хорошо знали и любили – красивый, еще не старый добродушный холостяк, мгновенно влюблявшийся в каждую хорошенькую женщину. Скарлетт еще у двери была замечена героем-любовником и приняла его приглашение на большую кадриль, надеясь, что к началу бала он про неё забудет. Она старалась не смотреть в сторону важных персон, среди которых находился ее муж, но не думать о нем было трудно, тем более, когда за её спиной женский голос довольно кокетливо произнес:

– Какой все-таки интересный мужчина этот мистер Батлер!

После церемонии встречи едва они с губернатором на несколько минут уединились у окна, как их тут же обступили сторонники-демократы, оживленно о чем-то беседуя. Некоторых из них Скарлетт хорошо знала, многих видела впервые.

Пары уже начали собираться в центре зала, готовясь к большой кадрили, а Батлер все еще не мог отделаться от любителей поговорить. Вопросы не только не прекращались, но начали перерастать в дебаты.

– Друзья, наши дамы не простят мне, что я оставил их без кавалеров на рождественском балу, – отшутился он, и молодые служащие его горячо поддержали.

Они уже давно с нетерпением ожидали удобного случая, чтобы отправиться приглашать девушек. Но один из них остался возле Батлера. Это был новый секретарь губернатора – Джеймс Дормонд из Бостона.

– Я прибыл недавно и никого еще здесь не знаю. Боюсь, что танцевать мне будет не с кем.

– Идемте, я представлю вас одной фее.

– Идите, юноша, Батлеру можно доверять и в этом вопросе, – посоветовал губернатор, который решил лично пройтись в большой кадрили, открывая бал.

Камилла все еще ждала приглашения, когда перед ней предстал мистер Батлер, а рядом с ним высокий темноволосый юноша. Безмятежно-правильные черты лица его казались невыразительными, но в улыбке пряталась ирония, а при взгляде на девушку затеплился огонек.

– Мисс Тарлтон, позвольте представить вам моего протеже – мистер Дормонд. Не найдется ли у вас свободного танца для него?

– Большая кадриль – ваша! – пообещала девушка, восхитившись про себя предусмотрительностью подруги, та словно знала, что появится кто-то особенный!

Нескольких минут рядом с Батлером оказалось достаточно, чтобы Камиллу заметили и оценили её красоту. Высокая девушка с золотисто-рыжими волосами была ему под стать. Вырез платья открывал белоснежную крепкую шею, а в улыбке сквозили теплота и радость. Приглашения последовали одно за другим, и она распределяла их по порядку – вальс, короткая кадриль, полька, третья кадриль, мазурка…

Скарлетт не слышала, что Ретт говорил Камилле, лишь отметила, как она подходит ему, но ревность не шевельнулась в ее душе. Что ревновать того, кто тебе уже не принадлежит. Вопреки ожиданиям распорядитель не забыл о ней, и они первой парой повели большую кадриль. Он успел объясниться за время танца, предложить руку и сердце и, узнав, что она замужем, больше не приглашал. Не обнаружив Батлера среди танцующих, Скарлетт удалилась в беседку, где без помех могла наблюдать за танцующими. Сами собой в памяти предательски всплывали картины благотворительного бала во время войны.

– Ваши глаза – как два драгоценных сосуда, наполненных до краев прозрачнейшей зеленоватой влагой, – будто услышала она голос Ретта.

– Вы танцуете божественно. Мне еще не доводилось танцевать с такой великолепной партнершей.

– Не прижимайте меня к себе так крепко, капитан Батлер. Все на нас смотрят.

– А если бы никто не смотрел, тогда бы вы не стали возражать?

– Вы забываетесь, капитан Батлер.

– Вот уж нет. Разве это возможно, когда я держу вас в объятиях?..

Память возвращала ей слова, когда-то сказанные им…

Батлер не собирался сегодня быть обходительным кавалером и развлекать дам. Он отправился в соседнюю комнату, где были приготовлены столы для покера, но, заметив там мистера Гамильтона, вернулся в зал.

– Ради соблюдения приличий, придется, наверное, пройтись с супругой в туре вальса. О-о-о, да она, кажется, заполучила свою луну!

Мистер Уилкс, рискуя разрушить удобную легенду, занял место рядом с его женой. Не обращая внимания на Уилла, он принялся убеждать Скарлетт, что они взрослые люди, что все равно будут вместе, так зачем ждать окончания траура? Ответа он не получил. Погруженная в свои мысли, Скарлетт не услышала его слов, как не заметила и того, что Ретт давно наблюдает за нею.

– Почему-то надела мой медальон, впервые и именно сегодня, – удивился он.

Ретт купил его ещё в блокаду на Кубе, у старой испанки. Как сейчас слышался ее глухой голос:

«… вещичка не простая… с наговором, сила любви в нем, смотри не дари случайной женщине, не отвяжешься… подари той, что будет тебе дороже жизни…».

Он уже знал тогда, кому его подарить.

– Возьми мое сердце, дорогая! – пафосно произнес он после первой брачной ночи, со своей обычной саркастической улыбкой, которой прикрывал ожидание и надежду на ответное чувство.

Любимая даже не сочла нужным скрывать своего разочарования от такого подарка, приняв его за очередную насмешку над ее вкусом. Ей было невдомек, что на самом деле подразумевал супруг под этим кусочком серебра, возведя его в символ неистового желания принадлежать ей одной. Он хотел отдать ей свое сердце, свою любовь, свою жизнь. Сколько женщин добивалось этого, а ей оказалось ненужным. Тогда он посчитал, что блеск золота ей дороже, и сейчас давняя обида вроде шевельнулась в сердце, но разум заглушил ее. Откуда девочке было знать о его фантазиях? Разве он признавался ей в чем-либо или, шутя и насмешничая, хотел, чтобы она воспринимала его слова и поступки серьезно, с полной ответственностью? Так не бывает.

Ретту вспомнилась прежняя неукротимая, бесшабашно сражающаяся с ним, искренняя, забавная зеленоглазая девчонка, не побоявшаяся выйти замуж за человека сомнительной репутации. Ему захотелось хоть на миг вернуться к тому балу, с которого начались первые ухаживания за миссис Гамильтон, и не было ещё горестных лет их брака, а только легкий флирт, улыбки, взгляды, касание руки и ожидание чего-то большего. Он поднялся на хоры и попросил сыграть старый вальс «В час победы нашей».

При первых звуках незабываемого вальса слезы навернулись на глаза Скарлетт, а губы сами прошептали слова:

Милый, помнишь нашу встречу?

Ты у ног моих

Мне в своей любви признался…

Помнишь этот миг?

– Прекрасная Незнакомка, окажите мне честь, потанцуйте со мной! – словно по волшебству раздался чарующий голос, и Ретт склонился перед ней, приглашая на вальс.

Его рука уверенно легла на талию, сердце её замерло, и она как бы случайно чуть ближе и чуть крепче, чем положено, прижалась к нему.

– Все бы отдала, чтобы остаться с ним наедине сейчас, – думала Скарлетт.

– Вы танцуете божественно, но не прижимайтесь ко мне так крепко, прекрасная маска. Все на нас смотрят, – притворно испуганно произнес Ретт.

Скарлетт залилась краской и отпрянула от него, но не продвинулась ни на дюйм. Он держал её так плотно, что она чувствовала тепло его мускулистого тела. Подняв на него глаза, она поняла, что он поддразнивает её, как прежде, раззадоривает, ждет от неё ответных дерзостей.

– А если бы никто не смотрел, тогда бы вы не стали возражать? – ответила она с вызовом.

– Это легко проверить, – и он коснулся губами ее виска.

Одна мелодия сменяла другую, а они не расставались, и туман ее платья клубился вокруг них. Эшли видел, как их тела слились в танце, физически ощущая их тягу друг к другу. Как ему хотелось быть на месте Батлера! Глаза Ретта недобро сверкнули, перехватив ревнивый взгляд соперника.

– Идемте, – повелительно сказал он, едва оркестр смолк.

– Куда он её повел? – вскочил мистер Уилкс, но Уилл крепко ухватил его за локоть.

– Не мешайте им, она его жена, не так ли?

Они пришли в зимний сад, где за пальмами стояли укромные скамеечки, и на многих из них восседали парочки. Ретт взял ее руку, он чувствовал, как трепещут ее пальцы, но лицо оставалось невозмутимым.

– Вы уроженка северных широт, – спросил он, – там, где бывают белые ночи?

Она решила поддержать его игру в только что познакомившихся людей.

– Это не белая ночь, туманная. Мне часто снился один сон, что я кого-то ищу в тумане, а потом поняла, туман – это моя любовь, я искала ее, но не нашла. Кажется, вот она, рядом, протяни только руку, а туман проскользнул, рассеялся и нет ничего.

– Ваш медальон утверждает другое: «Сильна как смерть – любовь!»

Он повернул медальон тыльной стороной и погладил надпись большим пальцем, коснувшись при этом её груди.

– Поцелуйте меня! – прошептала она уже не в силах сопротивляться охватившему её желанию.

Он молча встал, взял её за руку и быстро повел к выходу.

– Я же знала, что не надо говорить о своих чувствах, я все испортила, – чуть не плакала Скарлетт.

Также быстро они прошли каким-то коридором и остановились перед дверью. Ретт достал из кармана ключ, открыл дверь и увлек ее в комнату, освещенную лишь уличным фонарем. Отбросив в нетерпении маску, Скарлетт надолго приникла к его губам, руки сами обвились вокруг его шеи… Она подумала, что грезит наяву, почувствовав в его объятиях такое же нетерпение.

– Вы хотите прямо здесь… сейчас? – растерялась она.

– Не все ли равно, где и когда, – ответил он, легко поднимая ее.

Все случилось так неожиданно. Еще вчера не было и намека на страсть, они не испытывали друг к другу ничего, кроме желания разделить общую боль, преодолеть её, найти что-то в жизни, за что зацепиться, чтобы идти дальше, причем каждый своим путем. Легкого прикосновения оказалось достаточно, чтобы вспыхнуло пламя…

Когда во время кадрили Джеймс сообщил, что он из Бостона, сердце Камиллы оборвалось – «саквояжник», мать убьет ее, если узнает, с кем она танцевала. Но юноша настолько смутил её покой, что оба свободных танца – первый и последний вальсы, были отданы ему.

– Если бы не предусмотрительность Скарлетт, не осталось бы и этих, – пожалела Камилла, что так щедро раздала все танцы.

Она уходила с очередным кавалером, а симпатичный юноша коротал время с Уиллом в беседке. Как только музыка смолкала, Камилла поспешно возвращалась, пока мистер Бентин не предложил им погулять в зимнем саду.

– Как же быть с приглашениями?

– Мисс Сьюлин заменит вас.

Наконец, молодые люди смогли поговорить без помех. Он немного рассказал ей о себе. В английских аристократических семьях издавна существовала традиция посылать молодых людей в колонии, дабы пройти жизненную школу, необходимую для представителей правящего класса. А поскольку его мать была англичанкой, Джеймс был послан в Южную Африку, где были открыты алмазные россыпи. Ему пришлось побывать среди негритянских племен, познакомиться с их обычаями, прежде чем он оказался секретарем губернатора в Атланте.

Она, в свою очередь сообщила, что работает в сельской школе, но возможно переедет в Атланту.

– Миссис Батлер приглашает меня к себе гувернанткой.

– Вы в родстве с ними?

– Нет, мы – соседи: Уилксы, Тарлтоны, О’Хара. Нас всех связывает многолетняя дружба еще наших родителей, отцов-плантаторов. До войны у нас было огромное поместье, сотня негров, конезавод.

– Вам удалось что-нибудь сохранить?

– Нет, землю отобрали, рабов освободили, работать некому, дом сожгли янки, братья погибли, мы с Рэндой учительствуем, сестры – старшая и младшая с мужем – пытаются растить хлопок, едва справляемся с налогами. Так и живем.

Джеймсу понравилось, что девушка откровенна, искренна, не пытается скрыть свое бедственное положение и не унывает. Немного смущаясь, он позволил себе взять её за руку. Руку она не отняла, но предложила вернуться в зал. Очередной кавалер понял, что выбор девушка уже сделала, и уступил свой танец Дормонду.

Поначалу немногочисленная группа гостей, собиравшихся у беседки, все более разрасталась – кто-то поджидал мистера Батлера, кому-то надо было поговорить с мистером Телфордом, а некоторым хотелось лучше рассмотреть ослепительные наряды двух девушек. Сьюлин тоже не отставала от них, матроны даже приняли её за миссис Батлер из-за пышности наряда и опять призвали мисс Уилкс, чтобы она рассказала все обстоятельнее. Дамы были разочарованы скромным одеянием Скарлетт и отсутствием драгоценностей.

– Чем же она собирается покорять мужа?

Дамы загалдели, обсуждая, что надо предпринять Скарлетт, в итоге мисс Уилкс увела в свой кружок Пикаров и Фэнни, которым надоело слушать старух. Миссис Элсинг в душе одобрила дочь, которая все еще оставалась вдовой, а там были очень завидные женихи – Уилкс и Телфорд. Индии тоже куда приятнее было их общество.

После отъезда официальных лиц бутылки на столиках быстро опустели, разговоры стали оживленнее, игры веселее, шарады откровеннее. Пары уже определились, и когда возле елки появился настоящий индеец, с копьем и томагавком, с перьями в длинных черных волосах, нарочно придававший свирепость своему разрисованному лицу, дамы, дрожа от ужаса и восторга, поспешили прижаться к груди своих избранников, наполняя их гордостью и мужеством. Фэнни стояла рядом с Эшли, но он видел лишь одну женщину, прильнувшую, словно гибкая лиана, к могучему стволу. Батлер смотрел на него в упор, задиристо, с прищуром, на лице его после прогулки с женой появилось какое-то особенно молодцеватое выражение торжества, которого не было на приеме у губернатора.

– Дерзкий малый, – подумал про себя Эшли, – годы и несчастья не изменили его, не согнули, да и выглядит он так же молодо и уверенно, как двенадцать лет назад.

– Пригласи Фэнни на вальс, – шепнула Индия брату, понимая горечь его состояния, – тебя никто не осудит, доставь радость тому, кто в ней нуждается.

Мисс Уилкс еще никогда не была так довольна вечером, как сегодня, её тоже приглашали, чаще кто-нибудь из «старой гвардии», но два раза она танцевала с мистером Телфордом. Однако больше всего её обрадовало замечание дяди Генри, долго наблюдавшего за Батлерами:

– А ведь ты оказалась глазастее всех, племянница.

Зато для миссис Мерриуэзер бал был испорчен окончательно – свекор вел себя возмутительно. Нацепив маску страшного рогатого животного, он скакал по залу, как козел, хватал женщин за что придется, пока Рене Пикар и мистер Гамильтон не увели его в заднюю комнату, выпили с ним еще пару рюмок бренди, и только после этого дедушка мирно заснул. Его невестка долго не могла прийти в себя от такого позора, грудь её вздымалась, как кузнечные меха, а на глазах блестели слезы.

– Чего доброго еще и женится!

Подруги её успокаивали, радуясь, что у них в доме нет такого дедушки.

Одним словом, маскарад удался. Все горести жизни каждый постарался запрятать глубоко в сердце и быть счастливым хотя бы ненадолго.

XVIII

После бала ничего не изменилось в отношениях Скарлетт с мужем. В спальню он не заходил, днем занимался детьми, вечерами беседовал с мистером Телфордом или с мистером Дормондом, который стал часто бывать в гостиной Батлеров, как и Хью Элсинг. Наедине с секретарем они говорили о чем-то серьезном, Ретт часто рисовал на листе бумаги какие-то непонятные знаки, что-то объяснял молодому человеку. Иногда всей компанией ходили гулять. Ретт держал жену под руку, и она чувствовала, что влечения к ней он не испытывает.

– То, что произошло на балу, очевидно, случайность, всего лишь привычный флирт с незнакомкой, которая не отказала ему. Не будь моё лицо скрыто маской, скорее всего, ничего бы и не было. Ненадолго же хватило моей решимости закрыть сердце для Ретта Батлера! Хоть бы скорее уехал что ли, – его присутствие становилось слишком мучительным для неё.

– Что-то тетя Питти не заходит к нам? – как-то спросил Ретт и не преминул навестить её вместе с женой.

Они подарили ей новую «обморочную» бутылочку и коробку конфет. Гостиная опять наполнилась воспоминаниями о приятных прежних застольях. Под болтовню тетушки, которую не смущало их молчание, Батлеры ласкали взглядами друг друга. Индия поняла, что им просто хочется побыть в этом доме, где зарождались их чувства, не случайно они пришли одни, без Бентинов. К счастью Эшли еще утром предупредил, что ночевать не придет.

– Нам прислали новые книги, не хотите взглянуть? – предложила она.

– С удовольствием, – согласился Ретт.

– А мы с тетушкой пока посмотрим, что делается на кухне, – попридержала Индия тетю Питти, последовавшую было за гостями, давая понять им, что они могут задержаться в библиотеке.

Скарлетт подошла к стеллажу и провела рукой по книжным корешкам. Ретт поймал её руку, приложил к своей щеке, губам, взволновал, лаская, и в лучших традициях прежних времен вдруг спокойно взял какую-то книгу и уселся на диван. Скарлетт, задыхаясь, прошептала:

– Почему вы не делаете этого дома?

– Дома я тоже читаю, – невозмутимо ответил Ретт.

– Я не об этом, вы знаете, о чем я говорю, почему вы не приходите ко мне в спальню?

– Разве наши супружеские отношения не исчерпали себя? – удивился он, мы же с вами обо всем договорились или вы, миссис Гамильтон, теперь согласны стать моей любовницей? Вы правы, дорогая, это гораздо интереснее – ни один мужчина свою жену не ласкает так, как любовницу. Вот посмотрите.

Он показал ей иллюстрацию, на которой были изображены мужчина и женщина, причем рука джентльмена терялась где– то под юбками дамы.

– Как же можно такое печатать в книге? – глаза Скарлетт округлились.

Уголок его рта пополз вниз – он наслаждался её изумлением.

– Бывают и более откровенные картины, многим нравится их рассматривать, чтобы потом доставить кому-то незабываемое удовольствие. Я, правда, не предполагал, что мистер Уилкс развлекается подобным образом. Наверное, рано или поздно, образцовые джентльмены тоже вынуждены прибегнуть к опыту авантюриста Казановы, признанного во всем мире величайшим любовником.

Имя Красотки чуть не сорвалось с его губ, но он успел вовремя остановиться. Пусть узнает об их связи от кого угодно, только не от него.

– Вы тоже учились у Казановы… брать женщин на абордаж? – съехидничала миссис Батлер.

– Вам понравилось? – осклабился Ретт. – Я польщен.

Скарлетт пришла в ярость, глаза заполыхали зеленым огнем. Батлер был доволен – перед ним стояла та, которую он любил много лет, в полной готовности запустить в него самую увесистую книгу. Поостыв, она начала анализировать поведение мужа. Он вернулся в разговорах с нею к тону легкого подтрунивания и поддразнивания, который доставлял ему прямо-таки мальчишеское удовольствие еще на их первом бале. Да и танцевали они под старые мелодии, звучавшие на том вечере! И, наверное, неслучайно он назвал ее миссис Гамильтон. Создавалось впечатление, что он хочет вернуться в то время, зачем? Неужели посмотреть, как могли бы сложиться их отношения, начни они сначала.

– Что ж и мне любопытно узнать, чем все закончится.

После дня рождения Уэйда Бентины забрали детей и уехали домой. Уилл понимал, что Скарлетт надо побыть с мужем наедине, что-то у них не ладится. Тарлтоны тоже решили уехать, хотя Скарлетт предложила им остаться пожить в Атланте. Но они были так переполнены впечатлениями, им так хотелось рассказать матери обо всем увиденном, что собрав вещи и пообещав вернуться, уехали вслед за Уиллом.

Когда все собрались – и Хэтти, и Джинси, и даже мистер Тарлтон, Камилла с Рэндой начали рассказывать, перебивая друг друга.

– Ах, мама, какая Скарлетт счастливая! Муж – красавец, сама – красавица, двое детей. Дом – шикарный, большой, четырехэтажный, с цветными стеклами. Какие там ковры, какая лестница, а кресла такие гладкие, что можно упасть. Непонятно только, зачем она его сдала?

– Время тяжелое, много денег надо, чтобы его содержать.

– Это точно. А сколько она на нас потратила, чтобы собрать на бал!

– Не зря хотя бы? Танцевать – то приглашали?

– Ну, да, ни одного танца не пропустили. Рэнда присмотрела себе жениха, приятеля Эшли Уилкса, не отходил от нее весь вечер.

– А ты что же растерялась? – золотисто-карие глаза миссис Тарлтон насмешливо округлились.

– Много очень кавалеров было, не смогла выбрать, – ответила Камилла, не глядя на мать.

– Ничего она не растерялась, боится говорить, – выдала сестру Рэнда, – Джинси, хоть бы ты погадала нам, чем дело закончится.

– Известно, чем у всех кончается, то и вас ждет, – приговаривала Джинси, раскладывая карты. – Молодой король падает, с дальней стороны прибыл, уж не янки ли, мисс Камилла?

– Там есть янки, которые не воевали.

– Ты что говоришь – то?! – рассердилась Беатриса, – за янки не отдадим, лучше в старых девах остаться.

– Как же, послушает она вас, откажется от такого красавчика, почти как мистер Батлер, – бормотала Рэнда.

– Хорошо, ма, тебе так говорить, когда с тобой рядом папа и дочери, – неожиданно поддержала сестру Хэтти, – лучше подумайте о том, чтобы он от нее не отказался. На что ему не очень юная и небогатая невеста?

Мисс Беатриса помолчала и перевела разговор на платья.

– Ой, у Скарлетт столько платьев. Она нам целый сундук отдала.

И девушки начали примерять наряды, рассказывать, как были одеты на балу.

Уж этого старый Тарлтон выдержать не мог и ушел спать.

Едва гости разъехались, как Ретт не пришел домой ночевать. Скарлетт не знала, что и думать.

– Уехал, даже не попрощавшись со мной!

Она прошла в кабинет. Саквояж был на месте, в шкафу висел парадный костюм, под ним стояли лакированные ботинки. Халат лежал на диване, она уткнулась в него лицом. До боли, до крика захотелось, чтобы муж был рядом. Уже уходя, она заметила на столе лист бумаги, прижатый папье-маше. На нем было написано: «Вернусь через пару дней» без подписи и объяснений. Теперь было все ясно.

– Паршивый лицемер! Изображал джентльмена, любящего жену, детей. Только они за дверь, как он за старое! Не иначе как отправился к Красотке!

Она нашла его бутылку с коньяком, выпила две рюмки, но не почувствовав желанного тепла, завернулась в его халат и провела ночь на диване.

Батлер отсутствовал два дня и три ночи. Утром она услышала его шаги и негромкое приказание Порку приготовить ванну. Скарлетт посмотрела в зеркало, ужаснулась своему виду, быстро собралась и ушла в лавку, надеясь, что когда она вернется, он уже уедет.

Порк ухаживал за хозяином, ничего не спрашивая и не рассказывая, тот проспал до полудня, потом пообедал и удивился, что в доме никого нет.

– Все уехали в Тару, еще при вас.

– Ну, да, я забыл, а что мисс Скарлетт?

– Была дома, только что-то нехорошо с ней, масса.

– Что ты имеешь в виду?

– Не ела ничего без вас, плакала. Дилси подумала, уж не затяжелела ли она, ведь вы уже здесь целый месяц.

– Так, слуги воссоединили нас, для них оказалось достаточно того, что я иногда курил на галерее её спальни. Теперь надо что-то предпринять, чтобы слухи об общей спальне дошли до мистера Гамильтона. Ему понравится, что его рекомендации выполнены, и этот год траура обойдется без пристального внимания к её особе. Потом пусть сама решает, что делать: прикрываться и дальше моей фамилией, оставаясь в Атланте, или уехать в другой штат, где разводы не являются проблемой. А вот о детях все-таки поговорить надо.

Ретт быстро встал и пошел в спальню. Она была пуста. Он оделся, зашел к Телфорду, но тот сообщил, что уже три дня не видел её.

– Ваша жена – затворница и, не в укор вам будет сказано, виноваты в этом вы. Она скучает без вас и находит утешение в работе.

– Да, таковы мужчины, всегда придумывают себе более важные дела. На этот раз я не смог отказаться от поручения губернатора. Кстати, о вас тоже скучают в Чарльстоне. Теперь я знаю все, леди Чайзвик сочла возможным, наконец, поведать мне правду. Я очень благодарен вам за сестру. И если вас интересует, как она к вам относится, готов выдать тайну.

– Выдавайте, – коротко разрешил полковник.

– Она сказала: или мистер Уильям или никто!

– Значит, как только отель заработает должным образом, поеду за ней.

Они распрощались, и Ретт поспешил в лавку.

– Как я сразу не догадался, что она там?

Но дверь была заперта, жалюзи опущены. Ретт подергал колокольчик, вышел приказчик и на ломаном креольском сказал, что мадам наводит порядок и никого не принимает.

– Меня примет, – уверенно отодвинул его с дороги Батлер.

Это уже была не та лавка, что прежде. Настоящий магазин, в котором был небольшой, с витринами, торговый зал, отделенный тонкой перегородкой от склада, где хранились товары, строго распределенные по отделам. В дни, когда шла бойкая торговля, все должно быть под рукой, чтобы приказчики успевали доставить вещи покупателям, развернуть во всей красе на большом новом прилавке.

Креол проводил его до дверцы в служебное помещение, а сам продолжил что-то разбирать на полках.

Скарлетт сидела за столом, уронив голову на руки. Она была пьяна. Батлер тронул её за плечо.

– Что тебе, я же все объяснила, – устало произнесла она, подняла голову и застыла в недоумении.

– Не ждали? – спросил Ретт.

– Я никогда не жду вас.

– Конечно, я же не Эшли, что меня ждать.

Скарлетт криво улыбнулась.

– Вы же всегда куда-то уезжали. У вас была своя жизнь, и я ничего о ней не знала. И если бы мы не ссорились с вами каждый раз навсегда при расставании, разве можно было бы выдержать все эти разлуки?

– Вы замечали мое отсутствие или с нетерпением ждали очередную коробку конфет? – попытался шутить Батлер.

– Ну, конфеты лишними никогда не бывают, да еще в то время, так что разлука казалась невыносимой, – отвечала она заплетающимся языком.

– Вы ели что-нибудь сегодня?

Она неуверенно пожала плечами. Ретт вышел к приказчику, велел ему все закрыть и отпустил домой. Тот уже понял, кем является грозный господин.

– А завтра приходить?

– Конечно, если работа нужна. Придите с утра, как обычно, открывайте и торгуйте. Мадам должна отдохнуть, вместо нее к вечеру приду я и все проверю.

Порк испугался, когда увидел хозяйку, едва стоявшую на ногах.

– Что с ней? Послать за доктором?

– Пошли и принеси куриный бульон в кабинет.

Ретт заставил жену выпить бульон, уложил ее на своем диване и отправился в спальню.

Доктора Мида Батлер встретил на пороге спальни в бархатном халате, накинутом на тонкую белую рубашку. Врач послушал Ретта, посчитал пульс, пощупал живот, заметив рубец, спросил:

– Пришлось сразиться врукопашную?

– Да, было дело, проявил беспечность. Это еще в блокаду.

– Судьба оказалась милостива к вам, пойди лезвие не в длину, а чуть в глубину, и нам не пришлось бы встретиться. Что сейчас беспокоит?

– Голова закружилась.

– Не мудрено, – мистер Мид кивнул на кружевную рубашку, лежащую поверх атласного покрывала, – переусердствовали, наверно? Ничего страшного, крепкий кофе пока не пейте, можно граммов 50 коньячку, больше гуляйте, особенно перед сном. Ничем не злоупотребляйте, в том числе и этим.

Доктор кивнул теперь в сторону кресла, куда Батлер сбросил свой халат, его рукава лежали так, будто обнимали, прикрывали собой нечто прозрачное, воздушное, в оборочках и воланчиках. Батлер довольно заулыбался, глаза заблестели, белки отливали синевой.

– Как будто и не пил никогда, – подумал доктор, разглядывая комнату, – будет что рассказать Кэролайн.

Пациент его не торопил, нарочито медленно убирая с подушки что-то розовое, кружевное. Множество милых мелочей в комнате говорило о присутствии молодой женщины. Все дышало свежестью, негой, манило погрузиться в нее. Мистер Мид был посрамлен, поддавшись очарованию этой неги, созданной руками хозяйки, прелестнейшей из женщин, к которой он, тем не менее, по-прежнему, испытывал неприязнь.

– Пожалуй, наши дамы правы, что только о нем и говорят, редчайший экземпляр мужской породы, – восхищался невысокий сухощавый мистер Мид, делясь с женой своими впечатлениями от визита. – Силен во всем, и никому не рассказывал про свое ранение.

На этот раз любопытство супруги было удовлетворено: доктор заметил и резную кровать с тончайшим пологом, и такой же ткани занавеси с бархатными серо-голубыми портьерами и удобное кресло атласной обивки, и небольшой секретер, изящную шифоньерку, и еще много чего-то нового, мягкого, кружевного, приятно пахнущего, чему он не знал названия. Ему хватило одного посещения алькова, чтобы найти множество подтверждений разошедшейся версии о любви миссис Батлер к неверному мужу.

– Только сдается мне его неверность осталась в прошлом. Ей удалось крепко привязать его к своему уютному гнездышку. Достаточно увидеть, с какой нежностью он прикасается к вещам жены, чтобы понять это.

Миссис Мид была очень удивлена, увидев на лице доктора давно забытое выражение, когда он подступил к ней с игривой улыбкой и произнес:

– Ну и штучка, признаться, эта Скарлетт!..

Проводив доктора, Ретт наведался к жене, она еще спала. Он сел рядом в кресло, взял её руку, сердце защемило от чувства вины перед ней. Ведь если бы он не поощрял ее своеволие, не заставлял пренебрегать приличиями и не говорил так часто, что она не леди, может она и не потянулась бы к спиртному.

– Да с чего я взял, что она пьет? По её виду этого не скажешь.

Одухотворенность ее бледного лица говорила о душевных страданиях, но никак не о пристрастии к коньяку, хотя опустевшая чарльстонская бутылка валялась возле дивана. Ретт убрал её и призвал Порка. Расспрашивать слугу не хотелось, но кого же еще?

– Скажи, друг, не употребляла ли без меня миссис Батлер крепких напитков?

– Нет, масса, даже от домашней наливки отказывалась, не до того ей было. Что это вам в голову пришло?

– Её знобит немного, хотел дать рому, чтобы согрелась, да побоялся – с непривычки может навредить. Распорядись лучше насчет ванны и доставь нам ужин в спальню.

Скарлетт так часто представляла себе ту незабываемую ночь, когда Ретт нес ее на руках вверх по лестнице, что, почувствовав его сильные руки, не удивилась, только крепче прижалась к его плечу, не понимая, во сне это происходит или наяву. Утром она не поверила своим глазам – подле неё крепко спал Ретт. Его белая, прямо королевская, рубашка с широкими рукавами, кружевами на манжетах, была распахнута, словно специально, чтобы она могла напоследок полюбоваться им и до конца своих дней сожалеть о том, кого потеряла.

Захотелось вовсе сбросить эту рубашку, она еще не видела своего мужа обнаженным. Работая в госпитале, Скарлетт до того нагляделась на немытые, волосатые, искалеченные тела, что долго не могла избавиться от стойкого отвращения к человеческой плоти. Но сейчас она испытывала совсем иные чувства, то вспоминала сон, привидевшийся в Таре, то рождественский бал.

– До чего хорош! – не могла не признать миссис Батлер, вглядываясь в лицо супруга, принявшее снова четкие очертания. – Кто же прошлой ночью созерцал этот профиль, напоминавший если и не молодого языческого вождя, то уж никак не старого опустившегося Цезаря? От Красотки он вроде не таким возвращался.

Ощущение недюжинной силы, исходившее от Ретта, как всегда, взволновало Скарлетт. Она не могла отвести глаз от его рук, его крепких плеч, груди, покрытой черными завитками приятно пахнувших волос. Как красиво они расположены, не скрывая рельефности мышц. Даже длинный рубец, пересекавший грудь и спускавшийся вниз на мускулистый живот, не портил красоту его тела.

– Как же он выжил с такой раной! – ужаснулась она и, уже не отдавая себе отчета в том, что делает, коснулась шрама губами, потом ниже, еще ниже, ещё…

Ретт глухо застонал и рывком притянул её к себе.

– Кто вас этому научил? – гневно воскликнул он.

– Чему? – испугалась Скарлетт, устремив на него непонимающий взгляд, исполненный отчаяния и тоски. – Разве этому надо учить? Разве это не естественное желание женщины – покрыть поцелуями каждый дюйм тела возлюбленного, которого она так долго ждала?

– Вы никогда не говорили, что вам это нужно, – пробормотал он в растерянности, то ли от неожиданной ласки, то ли от того, что она назвала его возлюбленным.

– Что я могла сказать, когда вы были так холодны со мной, так далеки, и всегда рядом Красотка… – горько упрекнула Скарлетт, пытаясь нащупать рукой пеньюар, но его не оказалось на привычном месте. – Потом это вообще стало невозможным. Ну да ладно, что теперь об этом говорить. Простите, больше этого не повторится.

– Да отчего же не повторится? – горячо зашептал Ретт, снова привлекая ее к себе. – Это вы меня простите, дорогая, я подумал… ах, не важно, что я подумал…

Не дождавшись господ в столовой, Дилси начала собирать поднос.

– Видно и завтрак сегодня придется подать в спальню, – многозначительно сказала она Порку.

– Неужели это не сон, – думала Скарлетт, боясь открыть глаза.

– Не слишком ли ретиво я принялся исполнять рекомендации мистера Гамильтона, – думал Ретт, гладя ее шелковистые волосы, разметавшиеся на его груди.

Оба были смущены происшедшим, так не соответствующим их душевному состоянию. Тела жили своей жизнью, нежили и ласкали друг друга, не желая расставаться, а души стыдились слабости человеческой, не способной устоять перед соблазном чувственного земного наслаждения даже в минуты глубокой скорби…

XIX

Не зная, как преодолеть затянувшееся молчание, Скарлетт снова предприняла безуспешные поиски своего пеньюара. Под руку все время попадались вещи, которые никак не должны были здесь находиться. Пообещав сегодня же задать трепку нерадивой Лу, она, наконец, заметила, что Батлер давится от смеха, как нашкодивший мальчишка, который успешно разыграл кого-то.

– Простите, дорогая, ваша горничная ни в чем не виновата. Это я без вашего разрешения воспользовался некоторыми вещами, чтобы создать интимную обстановку в нашей спальне для доктора Мида. Кажется, мне это удалось.

– Зачем вам это? – удивилась Скарлетт.

– Скорее это нужно вам, чем мне.

– Вы полагаете, мне нужно, чтобы мои панталоны обсуждала вся Атланта? – полюбопытствовала она, приподняв очередную вещичку из своего комода.

Ретт от души рассмеялся.

– Прелесть моя, не бойтесь. Он не понял, что это, ведь миссис Мид не носит такие. Доктор расскажет, какая красивая у нас спальня, в каких очаровательных рубашечках спит моя жена, и что ей удалось вырвать заблудшего мужа из цепких рук Красотки.

– Ну что вы, таких смелых целей я перед собой никогда не ставила, куда мне до неё, – насмешливо и в то же время грустно заметила Скарлетт.

– Не скромничайте, вам по силам и более сложные задачи. Не станете же вы утверждать, что не принимали участия в создании этой ловкой выдумки будущих родственников для восстановления вашего положения в обществе; что она не основана на ваших доверительных признаниях, заставивших многих женщин сочувствовать вам?

– О чем вы? Я не делала никаких признаний, не слушаю сплетен и не нуждаюсь в сочувствии.

– Мои уроки не прошли даром, вы действительно стали независимой женщиной, достойной восхищения, и я снимаю перед вами шляпу. Остается только сожалеть, что легенда, полюбившаяся горожанам, не основывается на реальных фактах, а они весьма лестны для меня.

– Перестаньте говорить загадками, если действительно есть что сказать, – решительно оборвала она его.

– Похоже, я был не последним, кто не знал о легенде, – подумал Ретт и пересказал ей все, что услышал от дяди Генри.

– Я думаю, это не выдумка, – помолчав, произнесла Скарлетт, – скорее, догадка умного, наблюдательного человека, проникшего в сущность наших отношений, чего нельзя сказать о нас с вами. Мы не смогли понять, что нам было подарено судьбой, не смогли ценить этого, ни вы с вашим хваленым умением все читать по моему лицу, ни тем более я, никогда не разбиравшаяся не только в чужих душах, но и в своей собственной.

– Но ведь еще не поздно все изменить? – неуверенно спросил он.

– Вряд ли стоит рисковать нашим спокойствием, капитан Батлер.

Она не называла его мистер Батлер, так звали злополучного пони, унесшего жизнь их дочери, хотя Ретт уже перестал вздрагивать, когда к нему так обращались посторонние.

– Может и не стоит, – согласился он, – а все же почему не стоит?

– Ну, хотя бы потому, что вы легко можете исчезнуть, когда вам вздумается. Где вы провели эти ночи?

– В одной известной вам комнате.

– С кем на этот раз?

– С мистером Дормондом.

Стук в дверь прервал их объяснение, Порк доставил завтрак.

– Теперь пока не уничтожим все, что нам приготовили, не скажу ни слова, – заявил Ретт в ответ на её изумленный взгляд.

Она опять стала для него маленькой девочкой, он кормил её чуть ли не с ложечки, в то время как она испытывала к нему совсем другие чувства. Покончив с едой, он произнес страшным голосом сказочного духа:

– Открою вам государственную тайну, и не сносить мне головы, если вы проговоритесь.

– Вас опять арестуют?

– Нет, моя дорогая, пока нет. Скажите, вы играли в детстве в игру, где надо было угадывать слова, один пишет несколько букв, а другой отгадывает все слово? Вот примерно этим мы и занимались с Джеймсом в специально отведенной для этого комнате. В Европе в ХVIII веке такие комнаты называли «черными кабинетами». Туда привозили почту, вскрывали письма, читали, наиболее важные копировали, потом конверт опечатывали поддельной печатью и отправляли адресату.

– Разве хорошо читать чужие письма? – спросила Скарлетт и покраснела, вспомнив, как сама тайком читала письма Эшли.

– Нехорошо для обычных людей, а для государственных деятелей это не считается зазорным, поскольку они действуют якобы в интересах государства, которые, правда, частенько совпадают с их собственными интересами. Чтобы никто не узнал об их планах, всю важную переписку зашифровывают. Открываешь конверт, а там криптограмма – странные символы, цифры и никакого смысла. Но некоторые люди умеют читать и такие послания. В них бывает много полезной информации, это, как все равно, вовремя подслушать что-то важное о себе. – Увидев замешательство жены, Ретт продолжил, – вот вам исторический пример: во время Войны за независимость Джордж Вашингтон – наш великий президент – сумел заполучить зашифрованные депеши о планах англичан. Их удалось прочитать и доставить французскому адмиралу графу де Грассу, выступающему на стороне повстанцев. Полученная информация помогла ему заставить английский флот отступить и тем самым приблизить окончательную победу американцев.

– Но сейчас нет войны!

– К сожалению, дорогая, война есть всегда. Если не между народами, то между некоторыми людьми, борьба за власть, богатство, влияние, борьба добра и зла. Возьмем пример ближе к нашему времени, из истории незабвенной Конфедерации, к тому же свидетельствующий о слабой подготовке южан к войне. Им не удалось прочесть ни одного шифрованного сообщения северян, порой даже свои собственные сообщения они не могли правильно расшифровать. А вот трое молодых способных шифровальщиков президента Линкольна смогли прочитать перехваченное сообщение, из которого они узнали, что в Нью-Йорке изготовлены формы для печатания денег южан. Полиция совершила налет, «захватила печатные станки и матрицы, а также уже отпечатанные деньги на сумму в несколько миллионов долларов. Конфедерация лишилась оборудования для изготовления бумажных денег, в которых она остро нуждалась».

– Откуда вы это все знаете?

– Из газет, конфедераты опубликовали несколько шифрованных сообщений с просьбой их дешифровать, расписавшись в своем бессилии. С тех пор, конечно, южане кое-чему научились, оценили важность криптоанализа не только в военном деле, но и политике, опутывающей своими хитросплетениями весь мир.

В распоряжение нашего губернатора тоже периодически поступают криптограммы. Он полагает, что среди них есть такие, которые могут свидетельствовать о покупке республиканцами голосов выборщиков, что имеет существенное значение при очередных выборах. Поэтому он попросил меня помочь мистеру Дормонду – единственному пока у нас шифровальщику – разобраться с почтой.

– Вы тоже умеете читать секретные сообщения?

– Я же говорил вам, что у меня много талантов. Я хорошо знаю язык – правильный английский, не тот, на котором говорят наши сограждане, латынь, французский язык, военное дело, инженерные фортификации и многое другое, что можно использовать при дешифровании. Обычно тема переписки известна, а каждой теме соответствует определенный набор слов.

Скарлетт слушала его и думала, как же такой мужчина мог увлечься совсем необразованной деревенской девчонкой, если не сказать больше. Может его забавляло мое невежество?

– Когда вы успели все это узнать?

– Задолго до знакомства с вами, прелесть моя. В Вест-Пойнте я входил в десятку лучших курсантов.

– Почему же вас выгнали? Из-за женщин?

– Ну, не без этого, конечно, как без них нарушить режим? Карты, вино, девочки – обычный арсенал для молодых людей хоть в университете, хоть в военной школе. Проблема была в другом. Вы ведь знаете мое свободолюбие, а выпускник Военной академии себе не принадлежит. По окончании он получает степень бакалавра, производится в младшие лейтенанты (Second Lieutenant) и обязуется прослужить в армии пять лет. Уже было понятно, что военная карьера меня не привлекает, поэтому я предпринял все, чтобы меня отчислили с последнего курса. Несколько нарушений дисциплины, и я с позором был изгнан. Зато получил свободу и смог стать коммерсантом средней руки или, как говорят, спекулянтом, но не самым алчным из них. А мог бы стать генералом и стрелять в южан.

– Ах, как бы я хотела увидеть вас в генеральской форме! – мечтательно вздохнула Скарлетт.

– Почему женщины так неравнодушны к военной форме, забывая, что стоит за нею? – усмехнулся Ретт. – Давайте, лучше вернемся к шифрам и поговорим о любви.

В глазах миссис Батлер промелькнула заинтересованность, которую Ретт, конечно, заметил и спрятал улыбку, предвкушая её разочарование.

– Эта тема всем хорошо известна и не надо особой проницательности, чтобы предположить, какие слова могут содержаться в любовном послании. Скажите, дорогая, какие слова, прежде всего, вспоминаются вам?

– А это смотря кому писать.

– Гм, я как – то этого не учел, вы всегда мыслите оригинально. Тогда сами назовите объект вашей любви, и что к нему испытываете. Так мы узнаем все ваши тайны.

– Уэйд – жалость, теплота, нежность. Если мама – то восхищение, Мелани – стыд, раскаяние.

– Эшли Уилкс? – спросил Ретт.

– Юность, Тара, Двенадцать Дубов.

– Что же для вас Ретт Батлер?

– Все для меня – экстаз, страсть, огонь, пламя, жестокость, сила, нежность, ласка, близость, поцелуй…

Она подошла к нему, положила руки на плечи, потом провела пальчиком по его губам, потом коснулась их губами.

– Мне трудно оставаться спокойной рядом с вами, да еще говорить о любви, – призналась она.

– В самом деле, дорогая? Даже после довольно бурного утра? – глаза его застыли в ожидании ответа.

– Боже мой, – подумала Скарлетт, – неужели самоуверенный Ретт, который, наверняка, слышал сотни признаний женщин о его неотразимости, как мальчишка, добивается того же и от меня? Неужели все так просто, или он хочет посмеяться надо мной? Не буду думать об этом сейчас.

– Я слишком долго ждала вас, – произнесла она тихо и очень серьезно.

– Нельзя голодному сразу давать много еды, – мягко улыбнулся Ретт. – Я боюсь вас утомить.

– Разве можно утомить любовью? – усмехнулась Скарлетт и отошла от него к окну:

– Так вы и ночью читали телеграммы?

– Ночью было особенно приятно, вы же оставили мне незабываемые воспоминания! Знал бы губернатор, чем занималось его доверенное лицо в секретном кабинете! Там можно находиться несколько дней, никуда не отлучаясь. Все есть и для отдыха, и для питания. Это обычная практика, процесс чтения идет медленно, требует чрезмерного умственного напряжения, необходима полная сосредоточенность и усердие, ничто не должно отвлекать.

– Я всегда чувствовала, что вы человек не простой и уже давно хотела спросить. Скажите, мой дорогой, на кого вы работали во время войны? Не из-за моих же прекрасных глаз или прелестей Красотки вы сидели в Атланте до самого последнего момента?

Ретт внимательно посмотрел на жену.

– Я в любой ситуации работаю на империю – Ретт Батлер.

– Как много я о вас не знаю.

– Могу предоставить вам возможность узнать меня лучше.

– Каким образом?

– Я еду в Новый Орлеан, едем со мной? – внезапно предложил Ретт, сам того не ожидая от себя, напряженно вглядываясь в ее лицо.

– Почему бы и нет! – услышала она свой голос как будто со стороны.

Сделав необходимые распоряжения, они уехали в тот же день.

XX

Оба понимали, что не надо возвращаться в прошлое, и старались не вспоминать о совместной жизни, боясь спугнуть вновь вспыхнувшее желание, которое считали угасшим навсегда. Она засыпала на его руках, не думая жалеет ли он ее, презирает ли, любит ли, только испытывая блаженство от мысли, что утром снова увидит его.

Предположение Дилси о беременности Скарлетт не подтвердилось. Нельзя сказать, что это обрадовало Батлера, он уже не был так категорично настроен против детей, как полгода назад, не желая рисковать своим сердцем. Теперь его сердцу угрожала другая опасность: ласки жены были так горячи, так неистовы, будто она вкладывала в них всю свою неуемную жажду жизни. У неё не было опыта Элоизы, но какое умение может заменить природную чувственность молодого тела, естественный интерес и любопытство к тому, что может быть между мужчиной и женщиной.

Скарлетт не замечала взглядов мужчин, оказывающих ей внимание, а видела только взгляды женщин, засматривающихся на ее супруга, и гордилась этим. Она хотела все знать о нем, чувствовать то, что чувствует он, уметь то, что умеет он. Ретт научил ее играть в покер, стрелять из пистолета.

– Пистолет должен стать продолжением руки, – учил он, – сделайте вдох, задержите дыхание и плавно нажимайте на курок.

Он ставил ей руку, показывал, как надо совмещать мишень с мушкой, правильно держать корпус, а она млела от его прикосновений. Ретт осыпал ее украшениями, и она, кажется, начала понимать их изысканность. Если он покупал платье, которое ей казалось чересчур блеклым, она не спорила, ему виднее. И все-таки она знала, что прежних чувств к ней он не испытывает, лишь позволяет себя любить. И она любила его, как только могла.

Гуляя по набережной, он с тоской смотрел в море.

– Эх, пройтись бы сейчас на яхте, – как-то заметил он, – только в море можно почувствовать себя по-настоящему свободным, ощутить силу стихии, опасности, желание испытать себя.

Сердце Скарлетт сжалось от страха – она ему надоела.

– Я пойду с вами.

– Там не просто. Ветер унесет ваше платье и вас вместе с ним.

– Никаких проблем, – заявила решительно Скарлетт, – надену мужской костюм.

Сначала это рассмешило его, а потом понравилось. Они приобрели креольскую охотничью куртку из сурового полотна; брюки из великолепной голубой хлопчатобумажной материи, заканчивающиеся у щиколоток разрезом, украшенным длинным рядом пуговиц, жилет, светло-коричневые башмаки на шнуровке и шляпу с широкими полями, чтобы лицо не обгорело. Когда она все это надела, перед Батлером предстал хорошенький молодой человек.

– Люди подумают, отец и сын вышли в море.

– Для моего отца вы слишком молоды.

Ну, почему, если бы мой первый опыт закончился ребенком, то он мог родиться в тот же год, что и вы.

– Сколько же вам было лет?

– Пятнадцать. Но при моем росте и физическом развитии все могло произойти гораздо раньше. Просто меня это совсем не интересовало.

Скарлетт очень хотелось выведать подробности, но она сдержала себя, потому что был один вопрос, который мучил её гораздо больше, чем его первая женщина.

– Скажите, а тот мальчик, которого вы часто навещали в Новом Орлеане – ваш сын?

Несколько замявшись, Ретт все-таки ответил:

– Нет, но в нем течет кровь Батлеров.

– Я могу его увидеть?

– Он уже окончил школу и живет в Чарльстоне, с матерью.

– Его мать была вашей любовницей?

Лицо Ретта стало жестким, и она поняла, что зря задала этот вопрос.

– Скарлетт, вы любите Бо и заботитесь о нем, значит ли это, что мистер Уилкс был вашим любовником?

– Вы же знаете, что нет, – растерянно прошептала она.

– Не уверен, что знаю. Вы так долго жили с ним под одной крышей. Его жена была больна, а рядом молодая темпераментная женщина…

– И еще Мамушка, Уилл, Сьюлин, дети, куча ртов, ждущих от темпераментной женщины всего лишь еды. Вы помните мои руки? Так вот добавьте к ним рваные туфли, застиранное ситцевое платье, холод, голод – все это как-то не располагало к романтическим отношениям.

– Простите, дорогая, я не хотел напоминать вам о тех лишениях, – склонился Ретт, целуя ее руки.

Яхта была небольшая, очень подвижная, все время уходила из-под ног. Ретт усадил жену на скамейку, поднял паруса, отвязал канат, и ветер сразу подхватил их суденышко. Где-то дальше двигались шлюпы, еще дальше шел пароход. Они, то взлетали на гребень волны, то опускались, казалось, под волну. Соленые брызги обдавали лицо, над головой летали чайки, ветер гудел в парусах.

Давно капитан Батлер не чувствовал себя таким счастливым. Он был в море и рядом та, что дороже жизни. Он снова видел дерзкую юную Скарлетт, и ямочки играли на ее щеках. С растрепанными волосами, в шляпе, в толстом вязаном пуловере и мужской куртке она выглядела смешной, но никогда не была такой привлекательной, как теперь. Лицо разрумянилось от ветра и солнца, глаза светились радостью. Еще бы, она была влюблена в этого сильного, непокорного мужчину!

– Никто не может сравниться с ним, он так же неукротим как эти волны, – думала Скарлетт, не отводя от него восхищенного взгляда.

– Для первого раза достаточно, мой капитан, идем обратно, – сказал Ретт, и впервые за последние годы в его глазах мелькнули отблески былого пламени любви.

Восторг охватил ее душу – она сумела вернуть его любовь! На мгновение вспыхнул победный блеск в ее глазах, но лишь на мгновение, большего подруга капитана Батлера не должна себе позволять. Она теперь знала, какой он хочет ее видеть.

Почти каждый день они ходили в море. Дни стояли ясные, дул прохладный бриз, море ласкало, побережье дремало в легкой дымке. Ей понравилось на яхте, как нравилось когда-то лазать по деревьям, скакать на лошади. Он с восхищением смотрел, как этот бесенок ловко спускается по трапу, держит румпель, или сидит рядом, прижавшись к его плечу. Ретт чувствовал ее тепло, ее доверие и понимал, что уже не ниточка связывает их сердца, а крепкий морской узел. Не одной женщине он не позволял так близко вторгнуться в его жизнь.

В последний день перед отъездом, когда они уже шли к берегу, Ретт вдруг завел яхту в маленькую бухточку, и, оглядевшись, зацепил канат за острый выступ прибрежного камня.

– Что вы задумали? – спросила Скарлетт.

– Сейчас узнаете, – ответил он, привлекая её к себе. – Я ввязался в одну авантюру, сулящую большие деньги.

В ее глазах появилось любопытство.

– Когда-нибудь я все расскажу вам, пока еще не время, наберитесь терпения, дорогая. Там, конечно, не война, но риск не сносить головы тоже есть. Перед лицом грядущих опасностей хочу получить то, в чем вы когда-то отказали воину, идущему на смерть.

– Тогда вы меня оставили одну на дороге, а теперь, видимо, хотите бросить здесь среди пустынных вод? – она все еще не понимала, куда он клонит.

– Ну что вы, радость моя, если мы уж и сведем счеты с жизнью на дне этой бухты, то вместе, в миг наивысшего наслаждения, достигнув таким образом вечного блаженства.

– Я бы, конечно, предпочла оставаться вместе с вами на земле, но если это невозможно, то хотя бы в Вечности.

Казалось, время остановилось, и только волны чуть покачивали яхту в такт их движениям. То ли опасность придала остроту, то ли надежда на будущее, ведь он сказал «когда-нибудь все расскажет», значит, не собирается расставаться с нею, только ощущения действительно показались ей особенными.

С легким сердцем Скарлетт собиралась домой, но уже в поезде стало ясно, что торжествовать ей рано. Чем ближе к Атланте, тем более сдержанным и задумчивым становился Ретт.

– Слишком поздно, – думал он, – мне уже нечем ответить на ее любовь. Да и любовь ли это? Скорее всего, она выдумала очередной костюм, который пришелся впору теперь ему. Пусть всего лишь костюм, но как приятно в нем пребывать и совсем не хочется покидать его.

XXI

В Атланте все разговоры вертелись вокруг Батлеров.

– Опять переживают медовый месяц – говорили одни.

– Они что разорились? – интересовались другие, когда появилась вывеска на их доме: Отель «Switzerland».

Никто ничего не знал, а то, что рассказывала Индия, никого не устраивало – ничего скандального. И все с нетерпением ждали их возвращения.

Счастливый вид Скарлетт в сногсшибательных нарядах развеял сомнения относительно их финансов и убедил всех, что супруги Батлер воссоединились. За ними тихо наблюдали, но никто не мешал их уединению. Каждый вечер они гуляли в саду, и огонек его сигары весело светился в темноте. Казалось, так будет всегда, однако Скарлетт не покидало предчувствие, что её счастье не продлится долго. Ретт давно все решил для себя и лишь смягчает боль расставания.

На самом деле это было не так. Чарльстонские планы рухнули, и Батлер готов был отказаться от этих чертовых рудников, только бы не оставлять ее одну. Беда была в том, что вместе с любовью вернулась ревность, и он все чаще заводил разговоры об Эшли.

– Даже не стал утруждаться в поисках нового повода для размолвки, – решила Скарлетт, – значит день отъезда близок.

Это было похоже на его старый испытанный способ добиться, чтобы взыграл ее ирландский нрав, и она выгнала бы его, как бывало прежде. Но теперь ее почему-то не раздражали его уловки, и она терпеливо, старательно подбирая не обидные для него слова, в который раз рассказывала о своем детстве, о том, как влюбилась в белокурого принца, как он часто навещал их, сопровождал ее на все праздники, как они ездили верхом…

Упомянув как-то про тропинки, известные только им, Скарлетт испугалась, как бы Ретт не подумал, что у них что-то было с Эшли. Но то, что он произнес, совсем сбило ее с толку.

– Не волнуйтесь дорогая, я знаю, в то время ваше тело сохранило девственную чистоту, чего нельзя сказать о ваших мыслях и намерениях. Вот тогда образцовому джентльмену надо было думать о чести и не компрометировать вас своими визитами в течение двух лет, если родовая спесь не позволяла ему жениться на девушке не своего круга.

– Почему, Ретт, не своего круга? Моего отца все уважали, никто не отказался бы от родства с нами. – Но тут она вспомнила, как в Чарльстоне тетушки стеснялись ее, считая брак своей сестры мезальянсом.

– Никто, кроме Уилксов, – продолжал Ретт, – поэтому они и женились на кузинах.

– Да и бог с ними, мой отец тоже не горел желанием получить Эшли в зятья, он считал, что я не буду с ним счастлива. А вот вами отец гордился бы, – и она прижалась к плечу мужа.

Ретт слегка отодвинулся и поспешно произнес:

– Не придавайте, Скарлетт, слишком большого значения этой поездке, она у меня не первая, женщины только разные. Страсть проходит быстро.

– В отличие от вас для меня все было впервые. Не старайтесь, дорогой капитан Батлер, вам не удастся разочаровать меня теперь, когда я знаю, какой вы настоящий. Там, на яхте, вы не лгали мне – вы любили. Это останется со мной навсегда, чтобы вы сейчас ни говорили, – шептала Скарлетт, нежно касаясь губами его щек, губ, рук.

А Ретт представлял, как она вот так же нежно будет ласкать Эшли, когда он уедет, и готов был убить обоих. Признания, которых он от нее требовал, нисколько не успокоили его, а лишь разбередили старые раны, разожгли муки ревности. Уилкс всегда будет стоять между ними, и вслед за этим сладким мигом страсти неизбежно последуют боль, подозрения, страх потерять ее, опять страдания, скандалы. Это невыносимо!

– Разве этот месяц вдвоем не показал, что она любит тебя, а не его? – спрашивал он и тут же возражал себе.

– Нет, я всего лишь вовремя оказался рядом. Она, наконец, почувствовала себя женщиной, а как южанка и католичка не могла в силу своего воспитания принадлежать никому, кроме того, с кем обвенчана. И что значит месяц по сравнению с годами ее любви к Эшли? Конечно, он уже не тот вальяжный аристократ, каким был прежде, но все еще хорош собой: строен, благороден, загадочен и притягателен для неё своей недоступностью, пока траур не закончится… А тогда воспитание ей все позволит? Возможно, ведь не зря же она так поспешно сменила дом, наладила отношения с родственниками, прикинула на себя образ искренней, доброй, кроткой, сердечной женщины, похожей на Мелани.

Скарлетт не прерывала его размышлений и не стала удерживать, когда он сообщил о своем отъезде. Бессмысленно было надеяться, что они смогут переступить через все пережитое и начать все сначала.

– Я должен работать, дорогая, – уклончиво пояснил Ретт. – Сейчас такое время, что можно все потерять, а у меня, кроме вас с детьми, еще мать, сестра и Диего. Я составил завещание, все документы у мистера Гамильтона. Если вам или детям что-нибудь будет нужно, обратитесь к мистеру Телфорду. Он поможет.

– Не беспокойтесь, я знаю, как мне жить без вас. Развод, так развод, я не должна ни на кого надеяться. Приезжать тоже больше не надо.

– Вы сожалеете о времени, проведенном со мной?

– Ну, что вы, будучи моим мужем, вы так боялись проявить любовь и нежность, дабы не ущемить свою гордость, что я и не предполагала, какое это счастье быть любимой вами, – с подчеркнутой признательностью ответила Скарлетт.

Он не понял, смеется она над ним или действительно так думает. Она сильно изменилась и все чаще озадачивала его своими замечаниями, настолько, что он не всегда мог быстро найтись с ответом.

– Возможно, тогда я был не прав, – осторожно признался Ретт, – но изменить уже ничего нельзя в нашей жизни. Я хочу быть свободным, такую же свободу предлагаю вам. Сепарация – раздельное проживание супругов – очень распространено в Европе и поощряется церковью. Вы восхитительно чувственная женщина и можете выбрать того, кого захотите.

– Вот как раз этого-то я и не могу, – усмехнулась про себя Скарлетт, а вслух ехидно спросила:

– Оставаясь при этом миссис Батлер?

– Ну, да, – ответил Ретт.

– Благодарю за великодушие, то есть вы живете где-то, с кем-то, я тоже, а для всех мы семья, – продолжала Скарлетт. Может кому-то удобно такое лицемерие, но у меня другие представления о семье: душа в душу, и все пополам – и радости, и горести. А если этого нет, то и фамилия ваша мне не нужна.

– Я не смогу вам дать то, что вы хотите, если вы действительно этого хотите: семью, детей, любовь, постоянство. Однажды я попытался, но у нас ничего не получилось. Мне уже не вернуть вас в свое старое сердце и очень трудно верить в вашу любовь, ведь вы еще себя не знаете…

– Довольно, капитан Батлер, вы сейчас меня уговариваете или себя? Я согласна на развод. Похоже, единственным храбрецом, встретившимся мне в жизни, был Чарльз Гамильтон. А вы мало чем отличаетесь от незабвенного мистера Уилкса и так же боитесь моей любви. Прощайте, Ретт, надеюсь, вы встретите ту, с которой будете счастливы.

– Как легко она согласилась на развод! – возмутился Батлер и внимательно посмотрел на нее.

Совсем недавно она была так нежна с ним, а сейчас это совсем другая женщина, решительная, гордая и независимая, как та в черном костюме с букетом желтых цветов, которая тоже навсегда осталась в его памяти. Но было и еще что-то в ее лице, новое, чего он не мог понять. То была боль поражения, несостоявшегося счастья, придававшая особую роковую прелесть ее глазам.

Он поцеловал ее руку и растворился в тумане, окутавшем, казалось, весь город. Он добился того, чего хотел – она сама отказалась от него, но… почему же так ноет сердце? Никогда еще разлука не казалась ему столь тягостной, разве что в ту страшную ночь, когда пала Атланта.

Мучительно прошел первый день без Ретта, невыносимо тяжело было не слышать его голоса, смеха, не чувствовать его прикосновений, но еще ужаснее тянулась бессонная ночь. Постель без его объятий казалось жесткой и холодной. Она с трудом сдерживала слезы, пытаясь вернуться в то состояние равновесия, в котором находилась до приезда мужа.

– Лучше бы он совсем не приезжал! – сердито подумала она, – Несносный Змей-искуситель! Разбередил душу и бросил на произвол судьбы.

Расстаться с ним сейчас было еще труднее, чем четыре месяца назад. Теперь, когда она, наконец, узнала, что может испытывать женщина в руках сильного мужчины, умело ведущего ее через лабиринты страсти к наивысшему наслаждению. Как приятно покоряться его воле, быть в его полной власти, снова и снова испытывать ни с чем не сравнимое ощущение…

Совершенно измученная она встала, пошла в гардеробную – парадный костюм Ретта висел на месте, в петличке записка: «Там, куда я еду, танцевать не придется».

– Значит ли это, что возвращаться он собирался сюда? Вряд ли, купит другой костюм, если понадобится, – решила Скарлетт, закуталась в шаль и пошла в кабинет в поисках испытанного средства.

В секретере лежала почти пустая бутылка из-под коньяка, а рядом записка: «Это не выход, дорогая, поверьте моему опыту».

– Как хорошо он ее изучил, предвидел каждый ее шаг, знал паршивец, что буду мучиться. Может хотел, чтобы мучилась, чтобы испытала ту боль, которую причинила ему когда-то, лишив супружеского ложа? Только помнится, он быстро утешился с Красоткой. Наверняка, и во мне не сомневается, уверен, что его место займет Эшли, недаром всю неделю перед отъездом твердил о нем. Может так оно и будет?..

Скарлетт попыталась представить свою жизнь с Эшли, но почему-то ничего не получалось и не потому, что все матроны Атланты ополчились бы против нее. Сразу вспоминался ее брак с Фрэнком Кеннеди, беспричинные вспышки гнева, нежеланная беременность и слова отца: «чтобы брак был счастливым, муж и жена должны быть из одного теста».

– Что отец имел в виду? Только ли непонятные разглагольствования мистера Уилкса или еще что-то, чего не мог открыть своей юной дочери, и о чем она узнала лишь теперь.

Мысли ее снова обратились к Батлеру. Черные глаза смеялись над ней, а губы обжигали поцелуями и сейчас.

– Заманил мерзавец в сладкую ловушку, знал ведь, что не будем вместе! – негодовала Скарлетт, в глубине души понимая, что никто не заставлял ее принимать приглашение. Она просто не могла не поехать с ним. Более того, вернись он сейчас и позови ее, она опять последует за ним.

Опрокинув бутылку, она набрала полрюмки зелья, выпила, и уже не думая ни о чем, заснула в кресле. Сквозь сон слышала, будто Порк зовет её, но не смогла открыть тяжелые веки. Проснулась она от стука в дверь. Камердинер стоял на пороге.

– Мэм, обед сюда подавать?

– Да, принеси сюда, у меня много работы. Почта уже была?

– Сейчас Бен все доставит.

Она просмотрела почту, отложила в сторону письмо тети Элалии, остальное бросила в ящик стола, раскрыла книгу расходов и принялась за дела, которые были сильно запущены. Но и это не отвлекло её от грустных мыслей.

– А вдруг в письме есть что-нибудь о Ретте? – подумала миссис Батлер и вскрыла конверт.

Тетушка спрашивала, не сможет ли она приехать в Саванну, дед хочет ее увидеть. Скарлетт задумалась, а хорошо бы сейчас уехать. Находиться в Атланте не было сил, но на кого оставить все дела? Ей не хотелось идти к дяде Генри, хотя он всегда относился к ней лучше, чем к другим женщинам. Чтобы избежать объяснений с родственниками, она решила обратиться к мистеру Телфорду, на всякий случай написав письмо мистеру Гамильтону.

Дорогой дядя Генри!

Меня срочно вызвали в Саванну к дедушке Робийяру. Я попросила мистера Телфорда помочь мне с делами, учитывая вашу большую занятость. Но если вы найдете возможность оказывать ему содействие, буду бесконечно вам благодарна. Дядя Генри, я открыла счет на имя Индии Уилкс, этих денег должно хватить на хозяйство и для покупки лошади, Эшли знает, о чем идет речь. Мне пишите, если будет необходимость, в Саванну.

С уважением, ваша Скарлетт

Мистер Телфорд удивился ее грустному виду, еще вчера не было женщины счастливее и красивее. Он решил, что она расстроена из-за деда.

– Сколько же ему лет?

– За 90, точно не знаю.

– Крепкий старик. А мистер Батлер уже отбыл?

– Да, к сожалению, он не знал, что мне тоже придется уехать.

– Вот и я, как Ретт, еду искать свои корни, – подумала Скарлетт, поднимаясь по ступенькам вагона.

Все произошло так быстро, что в Атланте даже не заметили, что они уехали не вместе.

Часть вторая

I

Достигнув преклонного возраста, Пьер Робийяр начал жалеть, что у него нет сына. Полин и Элалия не имели детей, и теперь он все чаще вспоминал о младшей любимой дочери Эллин. Дети были только у нее, вышедшей замуж за этого безродного ирландца, который погубил ее. Он знал от дочерей о смерти Эллин и винил во всем не войну, а Джералда. Впервые ему захотелось увидеть свою внучку, которая жила в Атланте.

– Бог не простит мне гордыни, – размышлял старый Пьер.

И он написал Элалии, чтобы они с Полин непременно привезли Скарлетт.

– Тьфу ты, имечко-то, какое, не произнесешь! – подумал дед, дописывая письмо.

Когда Пьер увидел Скарлетт, ему показалось, что Соланж входит в комнату, та же волнующая походка, только ростом чуть меньше и худее.

– Ваша внучка, отец! – робко представили ее тетушки.

– Слава богу, не похожа на ирландца, – обрадовался дед, а Скарлетт вскипела. Как смеет этот злобный старик оскорблять ее любимого отца?

– Вы правы, внешнего сходства нет, зато мне удалось унаследовать его нрав, чем очень горжусь. Мистер О’Хара был истинным джентльменом, любил детей, боготворил жену, и его все уважали. Если бы не война, мы и сейчас были бы счастливы.

Она старалась говорить спокойно, с достоинством, но глаза ее сверкали, как лезвия ножей. Тетушки, сраженные смелостью племянницы, притихли, они никогда не возражали отцу. Старик тоже молчал, любуясь внучкой.

– Моя кровь, – заключил он и пригласил ее в свою комнату перед ужином.

– Сколько тебе лет, Скарлетт? – спросил Пьер скрипучим голосом, когда они остались одни.

– 28, дедушка, – ответила задумчиво Скарлетт.

–У тебя есть дети? Ах да, мальчик, – вспомнил дед, – ты же приезжала с ним.

– Есть и девочка от второго брака.

– Твой второй муж из Чарльстона?

– Нет, он был из Атланты и тоже погиб. Из Чарльстона – мой третий муж, Ретт Батлер.

– Трижды замужем, даже в этом сходство с бабушкой, – оживился дед. – Помнится, я был знаком с какими-то Батлерами, давненько, правда. А почему муж не приехал с тобой?

– Вы его не приглашали.

– Такой гордый, что он богат, образован, из хорошей семьи?

– Да, все так, – коротко ответила Скарлетт, ей не хотелось говорить о Ретте.

– От него у тебя нет детей?

– Теперь уже нет. Прошлой весной наша с ним дочь погибла, а с нею – и наш брак, – призналась Скарлетт, чтобы предотвратить дальнейшие расспросы.

– Вы развелись?

– Пока нет.

– Значит, в Атланте тебя ничего не держит? – продолжал Пьер. – Элалия писала, что у тебя магазин, что ты сама им управляешь.

– Есть еще салун. Были лесопилки, муж заставил продать.

– Скарлетт, я уже не в силах вести свои дела, а передать мне их некому. Я бы хотел, чтобы ими занималась ты. Переезжай в Саванну, и Чарльстон будет ближе к тебе.

Дед действительно нуждался в помощи. Дом был большой и очень красивый, таких и в Новом Орлеане немного найдешь. Жили здесь когда-то богато, и это чувствовалось в солидной обстановке в стиле французского ампира, в сверкании люстр и хрусталя. Но на всем лежала, несмотря на чистоту, печать запустения, отсутствия жизни. Если бы Скарлетт не пережила недавно одиночества в своем богатом доме, она не поняла бы деда, но теперь знала, чего ему не хватает. Ей стало жалко его – живет одинокий старик, никому не нужный; слуги, наверное, обкрадывают его, вон как злобно смотрит на нее камердинер.

– Я подумаю, дедушка, но не будет ли вам в тягость мое присутствие? Вы привыкли жить один, я тоже. Моя самостоятельность может не соответствовать вашим представлениям о поведении женщины.

– У тебя, что, куча любовников?

– Матерь божия! Как вы могли такое подумать? – удивилась Скарлетт. – Конечно, нет.

– В наше время так было принято, – пояснил дед. – Неприлично было не иметь любовников и любить своего мужа.

– Надеюсь, бабушка любила вас?

– Всякое бывало. – Она любила жизнь. А ты что любишь?

– Деньги. После войны мне пришлось работать в поле до кровавых мозолей наравне со слугами, чтобы не умереть с голоду самой и всей семье. Я вышла замуж во второй раз, чтобы получить триста долларов и заплатить налог за Тару. В третий раз мне удалось выйти за самого богатого человека в Атланте. Не испугает ли вас, старого аристократа, все это?

– Я не из пугливых, – ответил дед.

– Дети будут бегать по дому, хотя они у меня тихие и послушные.

– Дети – это всегда хорошо, – призадумался старый Пьер. – Жаль только, что они не носят фамилию Робийяров, ну да это можно исправить.

Скарлетт не очень поняла, что он имел в виду, но уточнять не стала.

На день рождения деда приехали его родственники из Нового Орлеана. Среди них выделялся молодой человек лет двадцати, высокого роста, с длинными темными волосами, благородными чертами лица, удлиненным носом, таким же, как у Пьера, очевидно фамильным. Он напомнил Скарлетт Чарльза Гамильтона восторженными взглядами больших выпуклых карих глаз под темными полукружиями четких бровей, робкими манерами, смущением. Он краснел всякий раз, когда обращался к ней.

Анри Робийяр, так звали молодого человека, родился в Париже в преуспевающей образованной семье. Его отец, Огюст, управлял французским отделением крупного банка, основанного в Италии дедом Рене, братом Пьера Робийяра. Мать Анри была родом из французской семьи, обосновавшейся в Новом Орлеане. Она умерла, когда мальчику было тринадцать лет.

Он с успехом окончил школу, однако, больше всего на свете любил рисовать. Отец не противился занятиям сына живописью, и Анри много времени проводил в Лувре, копируя там работы старых художников. Побывали они и в Италии, где юноша познакомился с работами великих мастеров эпохи Ренессанса. Тихая, спокойная жизнь его была прервана разразившейся в 1870 году Франко–Прусской войной, и отец отправил юного художника к американским родственникам. Потом была Парижская коммуна – Анри пришлось еще задержаться в Новом Орлеане. Теперь, наконец, он возвращался домой, заодно посетив Саванну, чтобы познакомиться с братом своего деда.

Когда тетушки собрались ехать домой, Скарлетт сообщила им, что остается в Саванне. Она уже начала разбираться в делах так, что управляющий не раз вылетал в бешенстве из ее кабинета. Дед только смеялся и поощрял внучку во всех ее начинаниях.

Старого Робийяра раздражали старшие дочери своей покорностью и бесцветностью – никто из них не унаследовал характер и темперамент Соланж, которая навсегда осталась для него идеалом женщины. И вот теперь все его надежды были связаны с внучкой.

– Хотя и она вряд ли в бабушку, – сомневался он. – Почти месяц рядом с нею неотлучно находится красивый молодой человек, и они все еще не любовники.

Анри помогал Скарлетт учить язык, его молодость заставила помолодеть и ее, и даже деда, все в доме оживилось. Дни текли весело и беззаботно, как в Таре, как будто она вернулась в свою юность, и смех ее снова звенел, как серебряные колокольчики. Давно она не чувствовала себя такой живой и свободной. Оказывается, она, по-прежнему, может нравиться и радоваться жизни. Анри рисовал ее, особенно хороши были несколько рисунков Скарлетт в национальных ирландских костюмах – ярких юбках и полосатых чулках. Они вместе ходили к ее ирландским родственникам, и она очаровывала всех подряд как в былые времена.

– Я смотрю, молодые люди, вы слишком увлеклись Ирландией, и забыли, что род Робийяров обязан своим происхождением Франции, – напомнил дед. – Попытайся, внученька, сегодня вечером побыть французской аристократкой.

Он позвал свою любимую служанку – мулатку Джаннину, которая давно жила в доме и помнила еще бабушку Соланж.

– Нина, наряди девочку к ужину в платье бабушки, сделай ей высокую прическу по той моде, украшения, а мне приготовь мой мундир.

Скарлетт слегка побаивалась этой служанки, которая вела себя как хозяйка, но надев платье, все-таки взмолилась:

– Не могу же я выйти к столу совсем голая.

Мулатка засмеялась.

– Ваша бабушка выходила и не только к ужину, на бал, так еще и рубашку увлажняла, чтобы лучше прилипала к телу. Вам не надо стесняться, я подобрала рубашку совсем не прозрачную, а грудь прикроем косынкой.

– Как простолюдинка нарядилась, – воскликнул дед, увидев косынку, и сам надел вместо нее тяжелое ожерелье из старинных изумрудов.

– Вот… теперь хоть на бал ко двору, – удовлетворенно крякнул Пьер. – Танцевать умеешь?

– Еще как! – засмеялась Скарлетт и закружилась на узорчатом паркете, – жаль, нет музыки. У кузена О’Хара – музыка есть, и живут они весело.

– Так пригласи их к нам, я думаю, они не только рил пляшут.

С этого вечера дед много говорил о Франции, рассказывал о своем роде, восходившем к средневековым всадникам. Как многие дворяне, они сохранили лишь воспоминания о замках и землях предков, обходясь жалованием от службы королю. Преданность королю, отвага, верность слову – вот, чему учили Робийяры своих сыновей с детства, как и фехтовать, ездить верхом, разбираться во всех видах оружия. Трудно проследить, кто первый в семейной родословной воспользовался благородной статью, чтобы соединить дворянское происхождение с богатством, но уже давно их род служил королям не только шпагой, но и финансами.

К началу революции 1789 года братья Робийяры, Пьер и Жан, оба роялисты и католики, были очень состоятельными. Приверженность королю стоила жизни Жану, а Пьеру пришлось вместе со своей молодой женой и детьми перебраться в Италию. У него было три сына и дочь, старшего по традиции звали, как и отца, Пьером. Он помнил, как толпы людей стекались со всех улиц Парижа и двигались куда-то с криком «Версаль», а мать уводила его от окна и прятала под кроватью от шальной пули.

Это было очень страшное время не только для Франции. Все столетие Европа сотрясалась от грохота орудий, войн, революций, погромов и разгульного веселья между этими событиями. Но именно Французское королевство изменило лицо мира, Людовик XVI, старавшийся быть «просвещенным» монархом и присоединившийся с частью аристократов к революции, закончил свою жизнь на гильотине. Впрочем, как и те, кто пришел к власти вслед за ним.

После падения Бастилии 14 июля королевство было мгновенно охвачено огнем революции. Крестьяне захватывали замки своих сеньоров, жгли долговые расписки, отказывались выполнять старинные повинности – «третье сословие» брало власть в свои руки, требуя заставить дворян и священников платить налоги. Именно они – крестьяне, предприниматели, ремесленники, работники мануфактур несли непосильное бремя налогов, за счет которых содержались королевская семья, двор, органы власти, армия и флот.

26 августа 1789 г. Учредительное собрание приняло «Декларацию прав человека и гражданина», первая статья которой гласила: «Люди рождаются и остаются свободными и равными в правах». Декретом от 19 июня 1790 г. было отменено наследственное дворянство, титулы и гербы.

Часть «дворянства шпаги», «дворянства мантии» и крупных предпринимателей, именовавших себя «гражданами», были удовлетворены произошедшими изменениями. Наиболее энергичные из них сумели обогатиться, несмотря на кризис, обесценивание денег, голод, конфискацию земельных владений и хотели только одного – прекращения дальнейшего нарастания революции. Но остановить события не смогли ни якобинская диктатура, ни «великий террор», и взоры политиков все чаще обращались к армии в поисках нового диктатора – «сильной шпаги», который смог бы предотвратить и реставрацию монархии, и возвращение к власти сторонников Робеспьера. Такой фигурой стал дивизионный генерал Бонапарт, рожденный не только воевать, но и властвовать, а потому возложивший на себя уже в 1804 году корону императора французов, спустя всего лишь десяток лет после кровопролитных битв за свободу и равенство.

Вспоминая то одно, то другое, дед рассказывал о сражениях, знаменитых полководцах, правителях, странах. Сначала Скарлетт просто слушала, но имен и названий было так много, что она стала записывать, чтобы, в свою очередь, все пересказать сыну. Никогда раньше она не утруждала себя такими разговорами, но сейчас ловила каждое слово, то ли присутствие Анри помогало, то ли события были похожи на те, которые совсем недавно вершились на ее глазах, в ее стране. А может быть почувствовала себя причастной к древнему роду, той, которая должна сохранить память о нем и передать своим детям.

– Вы ведь были совсем молоды, когда поступили на службу к императору? – решила уточнить внучка.

– Молод и глуп, наверное, но не жалею ни о чем. Это произошло за четыре года до коронации. Придя к власти, Наполеон решил вернуть свои завоевания в Италии, которые снова перешли к Австрии. 14 июня 1800 г. произошло сражение при Маренго, закончившееся блистательной победой. Пьемонт, Генуя, Тоскана, Венеция и Рим стали французскими владениями, на остальной территории были образованы Итальянское и Неаполитанское королевства. Народ ликовал, а я вступил добровольцем в революционную армию.

– Он убил твоего дядю, – пытался остановить меня отец, ведь Наполеон подавил мятеж роялистов в Париже, расстреляв их из пушек.

– Но я был в восторге от этого человека, как и многие другие, которые тысячами гибли, чтобы бросить растерзанную Европу под ноги своему кумиру. Двенадцать лет я участвовал во всех сражениях, в том числе при Аустерлице, когда против Франции выступили армии крупнейших государств того времени – Австрии и России. Я быстро получил офицерский чин. Не знаю, как бы сложилась моя судьба, не попадись я в Испании на глаза королю храбрецов, лучшему кавалеристу Европы – Иоахиму Мюрату. Старые раны чуть не свели его в могилу, и я не отходил от него ни на шаг. Посадив на испанский престол брата Жозефа, Наполеон не забыл и про своего любимого полководца. Император вообще не скупился на титулы для своих родственников и преданных ему друзей, а Мюрат был не только другом, но и мужем его сестры. Так красавец кавалерист стал королем Неаполя, а я получил титул графа.

– Как же вы оказались в Америке, дедушка?

– В поход против России Мюрат собирался с большой неохотой, он сердцем чувствовал, что эта компания не будет успешной, и отослал меня в Америку со словами: «Как не жаль мне с тобой расставаться, Пьер, а придется. Может быть там наше спасение».

Маршалу не удалось укрыться в Новом Свете, он был расстрелян по приговору австрийского военно-полевого суда в 1815 году. Впоследствии в Неаполе ему поставили памятник, как одному из самых популярных королей.

– Возможно, я разделил бы его участь или участь своих соотечественников, оставшихся в снегах России. Но мне суждено было воевать на другом континенте. В то самое время, в июне 1812 года, когда 600–тысячная Великая Армия Наполеона, набранная со всей Европы, вторглась в Россию, началась война между Англией и США, которую американцы назвали второй Войной за независимость.

Военные действия шли в районах американо-канадской границы, Чесапикского и Мексиканского заливов в течение двух лет с переменным успехом. В войне с обеих сторон участвовали индейцы. Английская эскадра из 5 кораблей блокировала американские берега; со своей стороны, штаты выпустили множество каперов, которыми было захвачено более 200 английских купеческих судов.

Несмотря на неподготовленность американцев к войне 10 сентября 1813 года американская эскадра нанесла поражение противнику на озере Эри; в результате США удалось взять под контроль приграничные районы на Западе. Но после победы над Наполеоном в Европе Великобритания направила большие силы на борьбу с американцами, и США вновь угрожало полное поражение.

В августе 1814 трехтысячный отряд соединенных сил английского адмирала Джорджа Коберна и генерала Роберта Росса высадился на побережье и взял Вашингтон, ставший с 1800 года столицей страны. Англичане захватили более 200 орудий, разграбили город, предали пламени лучшие правительственные здания, в том числе построенный перед войной Капитолий, варварски уничтожив библиотеку конгресса. В этот же поход была уничтожена американская флотилия из 17 канонерских лодок, захваченных врасплох.

Наступления англичан на Балтимор, а также от Галифакса в Мэн, к Нью-Йорку закончились неудачами, 8 января 1815 года была проиграна битва за Новый Орлеан. Мирный договор был подписан 24 декабря 1815 года, но новости из Европы доходили медленно, и боевые действия завершились только в феврале.

– Значит вы, дедушка, воевали на стороне янки?

– На стороне молодого американского государства, внучка, ведь еще и полвека не прошло, как из тринадцати английских колоний образовалось новое государство. Я француз и аристократ, и в наших традициях воевать с Англией.

Немало дворян во главе с королем Людовиком XVI и маркизом Лафайетом поддерживали восставших, когда началась война между Великобританией и ее североамериканскими колониями. Знаменитый Бомарше активно организовывал помощь американцам.

– Да будет тебе известно, девочка моя, в первую Войну за независимость решающая победа в битве при Йорктауне была одержана при участии французской армии. Франко-американские войска под командованием Вашингтона окружили и заставили сдаться англичан во главе с лордом Корнуоллисом. В плен тогда было взято свыше 8 тысяч человек, что составляло четверть всех английских войск Северной Америки.

– Корнуоллис? Подожди, дедушка, где-то я уже слышала эту фамилию.

– Ну, как же, заместитель английского главнокомандующего в Америке Чарльз Корнуоллис планировал подчинить себе Вирджинию, затем Каролину, чтобы покончить с восстанием в Америке.

– Дожидаясь подкрепления от генерала Генри Клинтона, он отошел к Йорктауну, – медленно вспоминала Скарлетт. – Их секретная переписка попала к мистеру Джорджу Вашингтону, тот отправил депешу французскому адмиралу де Грассу, корабли которого сумели воспрепятствовать попытке оказания помощи Корнуоллису.

Дед с удивлением посмотрел на внучку.

– Откуда ты это знаешь?

– В какой-нибудь газете, наверное, прочитала, – улыбнулась Скарлетт с гордостью за своего, как ей казалось, теперь уже бывшего, мужа. – Какой все-таки Ретт умный!

Дед воодушевленно продолжал перечислять заслуги соотечественников.

– Французы поставляли американской армии оружие, одежду.

– Угу, – ехидно заметила Скарлетт – сине-желтые мундиры, которые сожгли и разорили наш край.

– Именно тогда была введена эта форма, ведь победители были одеты в обычные кожаные куртки и штаны с индейской отделкой. Мундиры – это всего лишь форма – важно, кто в нее одет и с какой целью. Цели, конечно, были разные. Кто-то сражался за свободу, а кто-то – чтобы ослабить могущественного соперника Франции в тех же колониях. В то время я об этом не думал, как и о том, что Вашингтон не поддержал революционную Францию, когда французское правительство направило к нему молодого дипломата Эдмона Жене за помощью. Как это можно было расценивать – как неблагодарность или верность свергнутой монархии? А с 1798 года бывшие союзники США и Франция и вовсе в течение двух с половиной лет находились в состоянии морской войны. Но в войне 1812 – 1815 годов опять немало французов выступило на стороне американцев, особенно после крушения наполеоновской Империи. И в последующие годы сюда приехали на поселение девять тысяч французов.

II

Скарлетт никогда не любила смотреть на дело так и эдак. А теперь слушая деда, поняла, почему: начинаешь оправдывать и ту, и другую сторону. Так ведь недолго понять и янки.

– Вот, скажите дедушка, про нашу войну. Ну, хотели янки освободить негров, пусть. Зачем же было убивать столько белых, чтобы черным жилось хорошо? Мы заботились о своих рабах, мама их лечила, приучала к работе. Сейчас они болтаются, ничего не делают, а то и хуже – грабят, убивают. Да и белым тяжело живется. Кому стало от этого лучше?

– Ты, конечно, права внучка, но отчасти. Это в вашем графстве так сложилось, подобрались умные добрые люди. В других местах раб был хуже скотины, а ведь они люди, у каждого должен быть свой дом, семья, дети, работа, отдых. Пройдет, наверное, еще немало лет, пока мы поймем, как сделать так, чтобы всем жилось хорошо, а, может, и никогда не поймем.

– Ладно, расскажите лучше про себя, что дальше было.

– Войну я закончил в чине полковника, вышел в отставку, получил в награду 500 акров земли в Джорджии, уже очищенной от индейцев. Это еще Вашингтон придумал, в целях борьбы с дезертирством жаловать прослужившим до конца войны свободные земли: полковникам – 500 акров, подполковникам – 450, майорам – 400, капитанам – 300, лейтенантам – 200, мичманам – 150, поручикам, унтер-офицерам и солдатам – 100, благо земли хватало.

100 тысяч тори – аристократов–землевладельцев и их сторонников – были изгнаны из страны, их земли конфискованы и пущены в продажу большими участками в 640 акров по 2 доллара за акр. Западные земли были объявлены общегосударственной собственностью. Большинство плантаторов Юга сохранили свои владения.

– Где же вы познакомились с бабушкой?

– На балу. В отпуск с сослуживцами мы отправились в Чарльстон узнать, что там известно об Эдмоне Жене. Когда-то он высадился на побережье и организовал отряд для набегов на английские владения. Сезон балов еще не закончился, и нас, как завидных женихов, приглашали во все дома.

Дед, улыбаясь, долго молчал, наверное, вспоминал что-то очень ему приятное.

…На одном из балов, войдя в залу, вновь прибывшие офицеры сразу обратили внимание на стройную, экстравагантную женщину в прозрачном платье телесного цвета, складки которого не скрывали победоносной красоты ее тела; темные миндалевидные глаза сверкали так, что казались огромными. Она стояла, небрежно помахивая веером, в толпе молодых франтов, жаждущих, чтобы их заметили. Друзья решили, что с такой сиреной справиться по силам только полковнику, и вскоре ему доложили все, что о ней было известно местным завистницам.

– Она из Саванны, уже дважды овдовела и не слишком оплакивает своих мужей. Кажется, был ребенок, который умер вскоре после рождения. Да, говорят, малютке повезло, ведь неизвестно, кто был его отцом.

Такие сведения лишь еще больше заинтриговали Робийяра, хорошо знавшего, что дамы военного времени не могли быть примером женской стойкости и недоступности, отдаваясь первому чувственному капризу. Да он и не любил женщин скучных, без огня, и совсем не считал кокетство и некоторую фривольность поведения недостатком женщины, тем более такой женщины, словно специально созданной для обольщения…

– Она жила в Чарльстоне? – спросила Скарлетт, чтобы напомнить о себе.

Дед спохватился и, наконец, заговорил, правда больше о революции на Гаити, чем об их встрече с бабушкой.

– Ее родители покинули Францию в 1791 году, решив обосноваться в сахарном королевстве твоего прадедушки Прюдома, созданном им на Гаити, но, как говорится, попали из огня, да в полымя. Революция началась и здесь, причем оказалась единственной в истории успешной для восставших рабов. Многие пытались им подражать, в том числе в США, но ни одному восстанию не удалось добиться таких успехов.

К 1789 году французская колония Сан-Доминго была одной из самых важных европейских колоний, производящей 40 % сахара в мире. Привилегированное положение в обществе имели, конечно, 40 000 французских белых колонистов, занимавших все административные должности. Кроме того, на острове было 28 000 свободных «цветных», многие из которых разбогатели, владели плантациями и требовали уравнивания в правах белого и цветного населения Гаити.

Богатый плантатор – мулат Венсан Оже, побывав в Париже, познакомился с законами, принятыми Учредительным собранием Франции, и потребовал предоставить мулатам избирательное право. Когда губернатор Сан-Доминго отказался удовлетворить эти требования, Оже в начале 1791 года поднял восстание, но был схвачен колониальными властями и казнён.

Но его восстание вызвало более масштабные выступления рабов. Условия жизни 500 тысяч чернокожих рабов были очень тяжёлыми, численность их ежегодно сокращалась на 2 – 5%. В первые два месяца восставшими рабами было убито 2000 белых и разрушено 280 плантаций. В июле 1801 года колониальное собрание приняло конституцию, согласно которой Сан-Доминго оставалось владением Франции, но получало автономию, а Франсуа Доминик Туссен – Лувертюр стал пожизненным губернатором. Рабство было окончательно отменено.

Наполеон Бонапарт отказался признать конституцию и направил на остров для восстановления власти Франции армию под командованием своего родственника Шарля Леклерка. На сторону правительственных войск перешли многие союзники Туссена, в том числе Жан-Жак Дессалин. Туссен был арестован и доставлен во Францию, где вскоре умер в тюрьме. Попытка французов восстановить рабство вновь привела к восстанию. Эпидемия желтой лихорадки унесла значительную часть армии Леклерка и его самого. Новым командующим стал виконт де Рошамбо, но и его армия оказалась в очень тяжёлом положении, лишившись подкреплений благодаря британской блокаде. И 1 января 1804 года было провозглашено создание нового государства – республики Гаити; восточная часть острова вернулась под испанский контроль.

Дессалин стал главой государства, провозгласив себя императором Жаком I. По его распоряжению было уничтожено практически всё белое население Гаити, земли перешли к мулатам–плантаторам и частично к бывшим рабам. Тем не менее, уровень жизни среди чернокожего населения остался крайне низким, в новой элите общества возник новый конфликт, теперь уже между мулатами и чернокожими. Дессалин не избежал печальной участи других лидеров революции, произошедшей в Сан-Доминго в 1791 – 1803 годах. Он был убит заговорщиками 17 октября 1806, не пощадили даже кучера и камердинера. Конституция 1805 года подтвердила отмену рабства.

Гаитянское восстание нанесло серьёзный удар по Французской колониальной империи в целом и разрушило личные планы Бонапарта. Ему не удалось создать крупную американскую империю. Потеряв богатый густонаселенный остров Гаити, который он хотел использовать в качестве базы для завоеваний на американском континенте, Наполеон был вынужден в 1803 году продать США за 20 миллионов долларов Луизиану, огромную территорию к западу от Миссисипи. Так, завоевывая новые территории, император терял старые. Между тем эти поражения не помешали его возвеличиванию, их как будто никто и не заметил.

США напротив, используя вражду между Англией и Францией в своих интересах, увеличили территорию вдвое и завладели всей речной системой – главным транспортом страны.

Старый Прюдом решил осесть на Кубе, где можно было продолжить торговлю сахаром. Там он выдал замуж обеих дочерей и похоронил свою жену. Старшая дочь уехала с мужем во Францию, а младшая – Соланж – в течение нескольких лет успела овдоветь дважды.

Ее первый муж, французский лейтенант, пал в боях с восставшими на Гаити. Второй муж, богатый колонист, был убит на дуэли испанским офицером, пленившимся прекрасной француженкой. Соланж не очень горевала, она получила хорошее наследство от мужа, была еще достаточно молода и красива. Поклонники толпами осаждали дом Прюдома, очарованные грациозностью фигуры молодой вдовы и переменчивостью ее настроения, переходящей в милую капризность и приводящей их иногда к желанной цели. Достаточно было одного взгляда ее греховных глаз, чтобы превратить их в покорных рабов. Отец пригрозил дочери, что лишит ее наследства, если она не образумится, и во избежание ненужных пересудов перебрался в Саванну.

В 1825 году республика Гаити согласилась выплатить компенсацию в 150 миллионов франков бывшим рабовладельцам, в обмен на это Франция впоследствии признала ее независимость. Мсье Прюдом сумел не только получить компенсацию, но и обосновать банк в Саванне с помощью этих денег.

Теперь надо было подумать о зяте. Разумеется, искателей руки богатой наследницы было много, но не было человека, достойного почетного имени Прюдомов. Нельзя сказать, что Соланж это сильно беспокоило – она всегда могла найти с кем развлечься. С этой целью время от времени она прерывала замкнутый образ жизни в Саванне поездками в Чарльстон. Только все реже она желала этого, то ли возраст давал о себе знать, то ли перевелись мужчины, способные внушить ей сильную страсть, иначе никакие дуэньи и замки ее не удержали бы.

…На этот раз они вместе с отцом отправились в Чарльстон, где было больше возможностей сделать хорошую партию.

– Может и вправду пора последовать примеру старшей сестры? – думала Соланж. – Будут дети, семья, чего так хочет ее престарелый отец.

Жизнь в курортном городе манила прежними соблазнами, но отец был начеку, окружив ее строжайшим надзором.

– На распутницах джентльмены не женятся, – заявил он. – Надень скромное платье и будь сдержаннее.

Дочь, молча выслушала его наставления, собираясь на бал, только искоса посмотрела на него из-под своих иссиня-черных ресниц. Она всегда так смотрела, когда хотела показать свое презрение. Когда же она увидела полковника де Робийяра, блестящего наполеоновского офицера, отпрыска старинной аристократической фамилии, сердце ее дрогнуло. Не то, чтобы он был красив, как ее испанский гранд, но столько обаяния и достоинства было в его манерах, что она подумала:

– Пожалуй, отец прав, такой на распутнице не женится. Вон как засуетились местные матроны со своими дочками – невестами.

Однако наставления отца о скромности и сдержанности были скоро забыты. Лишь губы полковника коснулись ее маленького чувственного ротика, как он тут же получил и все остальное. Но и сам Робийяр, далеко не новичок в амурных делах, легко сводивший женщин с ума, навсегда был покорен очаровательной Соланж – воплощением грациозности и женской изворотливости. Она была старше его, как и жена его кумира – Бонапарта, но это только придавало ей особую прелесть в его глазах. Она не была красавицей, но умела быть неотразимой, и он гордился, что стал ее избранником, пусть хоть и третьим по счету.

Хорошо зная темперамент своей жены, Пьер старался не оставлять молодую супругу одну, и они вместе уехали в Филадельфию, где ему предложили место при французской миссии. К счастью, мода изменилась, и формы ее прекрасного тела были надежно скрыты платьем. Да и мадам Соланж теперь тоже была осторожна, зная храбрость и безрассудство своего мужа. Пьер готов был драться на дуэли по любому поводу или без повода. Обязанности жены Соланж выполняла легко и с наслаждением, а вот материнство давалось тяжело. Одна за другой родились две девочки, Робийяр отказался от службы, и они вернулись в Саванну, осчастливив последние годы жизни Прюдома, с радостью передавшего все дела любимому зятю. Спустя несколько лет, уже после смерти деда, у них родилась третья дочь – Эллин. Здоровье мадам де Робийяр было подорвано трудными родами, и она оставила своего горячо любимого мужа безутешным вдовцом с богатым наследством и детьми на руках.

Скарлетт долго не решалась спросить, как деду удалось сохранить свое состояние в годы войны.

– Среди янки тоже есть аристократы, внучка, но главное – надо уметь делать что-либо лучше других. Учись управлять банком, раз любишь деньги.

И Скарлетт училась, и секретам банкиров, которые ей раскрывал дед, оценив по достоинству ее деловые способности, и французскому языку. У бабушки Соланж не было таких способностей, но оказалось, что были у их дочери Эллин. Молча, Пьер слушал полные восхищения рассказы внучки о своей матери: как она справлялась с хозяйством, детьми, мужем; управляла плантацией и рабами, оставаясь всегда безупречной леди. Не раз в его глазах блестели слезы, он любил свою младшую дочь за ее сходство с матерью. Опасаясь, что любовь к кузену принесет ей лишь страдания, отец обрек ее прожить жизнь вовсе без любви, повинуясь только долгу.

Растревоженный воспоминаниями, дед молчал несколько дней, сосредоточенно что-то обдумывая, а потом неожиданно объявил:

– Вот что, внучка, хватит тебе сидеть в лавке, да в земле копаться – надо ехать во Францию.

– Так далеко, дедушка! Зачем? – испугалась Скарлетт, – а дети? Да и вы опять останетесь один!

– Ничего, обойдемся, ты должна увидеть родину своих предков, узнать свет, унаследовать графский титул, пожалованный мне Наполеоном. Ты де Робийяр! И помни об этом. И дети твои должны носить эту фамилию. Так что собирайся, поедешь вместе с Анри. Джаннина присмотрит за вами.

– Что за нами смотреть, мы не маленькие? – возмутилась Скарлетт.

Но дед только улыбнулся, как будто знал больше, чем говорил.

– Ладно, без горничной все равно не обойтись, – согласилась Скарлетт и не пожалела. Эта неулыбчивая женщина оказалась незаменимой, незаметно выполняя для них множество услуг и не надоедая нравоучениями.

Скарлетт написала подробное письмо Уэйду, письмо Уиллу с просьбой присмотреть за детьми, мистеру Телфорду с извинениями, и отбыла в Европу.

III

Эшли, как и обещал Скарлетт, в феврале отправился в Виргинию. Он был рад этой поездке – хотелось побыть в одиночестве, привести в порядок свои мысли, вырваться из одурманивающего тумана.

Долгие годы рядом были две женщины, которых он любил. Одна была его совестью, светочем, мечтой, ставшей реальностью. Его душа стремилась к ней, но сердце принадлежало другой. С одной можно было говорить обо всем, они одинаково мыслили, читали одни и те же книги, любили те же картины. Другая – не понимала ничего из того, что он говорил, но влекла его красотой, живостью, очаровательной изменчивостью. Они были слишком разными, и, все-таки, он любил ее и желал. Он знал, что поступает не по-джентльменски, приезжая в дом без намерения жениться, но ничего не мог с собой поделать.

У Джона Уилкса не было сомнений, кто должен стать женой сына – одна из кузин. Он остановился на сироте Мелани Гамильтон, не предполагая, что Эшли может полюбить другую. Да собственно, и сам Эшли не предполагал, что можно ослушаться отца, и может быть как-то по-другому. Уилкс-младший согласился и тем обрек себя на долгий выбор между чувственной красотой и красотой духовной, между честью и любовью. Всякий раз, закрывая двери своей спальни с женой, он оставался мыслями с той, которую желал; а наедине с ней, видел чистые любящие глаза Мелани. Так Эшли всю жизнь казнил себя и мучил двух женщин, надеясь, что они счастливы.

Одна стоически переносила все невзгоды, бедность и бесконечно верила ему. К счастью она не понимала, что страстно любящий мужчина не смог бы столько лет не прикасаться к ней. Но ее духовная чистота не позволяла ему прикоснуться и к другой. А та работала, как мужчина, содержала всю его семью и всю родню, купалась в роскоши и веселье, меняла мужей, но он хотел верить, что она любит только его.

После смерти жены все изменилась: когда не стало одной, другая тоже почему-то покинула его. Как все парадоксально в этом мире! Теперь он свободен, и они могли бы быть вместе, но оказывается, она успела безумно полюбить своего мужа. И не мудрено: умен, образован, знает жизнь и умеет выжить. Природа щедро одарила Батлера множеством достоинств, и соперничать с ним было бесполезно.

Однако разум отказывался воспринимать очевидное. Поворот чудной головки, прическа, открывающая высокий лоб и шею; печаль, придающая ей такое очарование, и даже холодность – все неудержимо тянуло к ней, не спасал даже виски. Эшли просто сходил с ума, когда видел молодцевато – задорную улыбку на лице Батлера, потому что случайно узнал, что за нею кроется.

…Однажды на собрании демократов речь зашла о Батлере.

– Хорошо бы с ним обсудить всю выборную программу, – предложил секретарь, – надо узнать, не вернулись ли Батлеры из Нового Орлеана, и отвезти ему приглашение на следующее заседание. Мистер Уилкс, возьметесь за это поручение?

Разумеется, он взялся и в тот же вечер, хотя время было позднее, уже стоял у них под дверью.

– Господа должно быть спят, – сказала горничная, – подождите, я узнаю.

Дверь в библиотеку была приоткрыта, там ярко светила лампа, не иначе хозяин засиделся за делами. Эшли направился туда, решившись войти без доклада, как вдруг услышал голос Скарлетт.

– Вас к утру ждать, сэр, или вовсе не придете?

Мистер Уилкс подумал, что она шутит над его медлительностью и ускорил шаги.

– Как будет угодно миледи! – остановил его бас Ретта, в котором звучали особо чарующие нотки.

Заглянув внутрь, гость понял, обращались не к нему. Скарлетт в прозрачном белом пеньюаре, спускалась по внутренней лестнице, а супруг, оторвавшись от бумаг, поджидал ее внизу.

– Миледи угодно сейчас, – нетерпеливо распахнула она его бархатный халат и прильнула к мужу всем телом. Белые пальчики замелькали вокруг его лица, шеи, груди, покрытой темными волосами, подчеркивающими его и без того необычайно мужественный вид. Лицо Батлера разглаживалось, молодело, становилось все более дерзким, задорным.

– Что ему не выглядеть разудалым молодцем, когда его любит и ласкает женщина с такой неуемной жаждой жизни! – позавидовал Эшли.

Мелани любила его, но была слишком стыдлива для интимной ласки, да и он был не сведущ в этом. Теперь благодаря Красотке он знал, какое удовольствие могут доставить мужчине нежные женские ручки, но он не знал, что женщина может испытывать при этом блаженство, которое сейчас видел на лице Скарлетт. Он попытался представить себя на месте Батлера и, устыдившись своей исхудалой фигуры, которая и в молодые годы не отличалась атлетизмом, признал, что вряд ли Скарлетт чувствовала бы то же самое, прикасаясь к нему.

Между тем волны страсти накатывали на супругов все сильнее, ласки становились более откровенными, поцелуи более продолжительными. Наконец, Ретт поднял жену на руки, не отрываясь от ее губ, водопад темных волос заструился под его рукой, пеньюар скользнул, обнажая самые восхитительные ножки на свете. Эшли бросило в жар, присущая ему деликатность не позволяла оставаться дольше, но ноги словно приросли к полу. Он даже не предполагал, что физическое влечение может быть настолько сильным! Мистер Уилкс забыл, зачем он пришел, глядя, как удаляются эти двое, чувственные флюиды которых затронули и его бесстрастную натуру.

Покидая дом Батлеров, он вдруг особенно остро осознал свое одиночество. Утром он снова заехал к ним. Его встретил Ретт, которому никак не удавалось, несмотря на умение владеть собой, скрыть молодцевато – торжествующую победную улыбку разделенной страсти!..

За окном потянулись поля Виргинии и отвлекли Эшли от мыслей о Скарлетт. Сколько тягостных воспоминаний было связано с этой землей. Здесь они голодные, оборванные, казалось, сражались с целым миром, вместо помощи от Европы они получили толпы наемников. Война унесла 600 тысяч человек. Но жизнь продолжается, не прошло и десятка лет, а как будто не стреляли пушки и не были покрыты поля Виргинии телами убитых.

На ярмарке его внимание привлек коневод с совершенно белыми волосами, что-то в нем было знакомое.

– Бой, приведи вон ту каурую! – окликнули его, и мистер Уилкс все понял. Это был Бойд Тарлтон. Он подошел к нему.

– Друг, ты меня не узнаешь?

– Вы меня знаете? – ответил тот вопросом на вопрос.

– Еще бы я тебя не знал, Бойд Тарлтон, – обнял его Эшли. – Мы же выросли вместе. Так ты жив? Тебя все похоронили.

Бойд и сам считал себя похороненным. Он ничего не помнил из прошлого: кто он, есть ли у него семья, где он был ранен. Он помнил только немолодую женщину, которая кормила его с ложечки, а он ходил за ней как жеребенок за лошадью. Это была вдова Фелисия Крафт, муж ее работал объездчиком лошадей и погиб еще до войны под копытами необъезженного скакуна. Детей у нее не было. К счастью война пощадила ее маленький домик, и даже огород, бои прошли стороной. Вдова, как и многие другие уцелевшие местные жители, ходила на поле брани в поисках съестного или какой-нибудь одежды. В сумках убитых можно было найти чай, сухари, табак, несколько монет. Однажды, когда она попыталась стащить сапоги с убитого, тот вдруг зашевелился, изрядно ее напугав. Так она нашла Бойда – он был совершенно беспомощен. Каким-то чудом ей удалось выходить его, с нею он и остался.

В конце войны она родила ему сына Томми. А прошлой зимой Фелисия простудилась и умерла. Они остались с сыном вдвоем. Мальчик все делал по дому, а Бойд работал на конезаводе.

Хозяин – южанин Джо Долтон, потерявший руку в боях, до войны имел небольшую ферму и несколько рабов. Они подружились с Бойдом и помогали друг другу. Когда дела у Долтона пошли успешно, он женился на бойкой девице из Ричмонда.

Пока Бойд разговаривал с Эшли, появился рыжеволосый мальчик, похожий на Беатрису:

– Мой сын Томми.

– Как ты похож на бабушку, хочешь поехать к ней? – спросил Эшли. – Я ведь для нее покупаю лошадь.

– Не знаю, как папа.

Джо не хотелось отпускать хорошего работника, хотя и обрадовался, что у друга нашлась семья. Он от души подобрал пару породистых лошадок, и они распрощались, договорившись не терять друг друга из виду. Добравшись до Атланты, Эшли остался там, а Бойда вызвалась сопровождать Индия. Она давно хотела съездить в Прекрасные Холмы.

Беатриса, увидев сына, всплеснула руками:

– Ну, и где тебя носило столько лет?

Сын не улыбнулся ее шутке, не бросился в ее объятия.

– Миссис Тарлтон он ничего не помнит. Он не знает, кто он, – пояснила Индия.

– Матерь божья, что же мне с ним делать, словно маленький жеребчик?

– Он все понимает, только ему надо привыкать ко всему заново.

Индия рассказала, как Эшли случайно встретил Бойда. Когда первые восторги улеглись, Беатриса спросила о Скарлетт, которую теперь любила, как родную дочь.

– Как она живет? Мы перед ней в неоплатном долгу!

– У нее все хорошо – такая любовь с мужем, что она и работу забыла. Вся Атланта удивляется, ведь столько лет женаты.

Индия, конечно, не сказала, как тяжело переживает их отношения Эшли. Он так надеялся, что Скарлетт будет с ним. А Беатриса умолчала о том, как еще совсем недавно Скарлетт убивалась по своему мужу.

– Слава богу, что все наладилось. Вот тебя бы еще с моими девчонками отдать замуж, и больше нечего желать.

Индия стояла у могилы Стюарта, когда Бойд подошел к ней.

– Твой брат был моим женихом, – сказала она, глядя в его настороженные карие глаза.

– Ты вышла за другого?

– Нет, у меня нет ни мужа, ни детей. Только племянник, сын Эшли, ты его видел.

– Меня здесь все знают, а я ничего не могу вспомнить, – грустно сказал Бойд.

– Ну и не надо вспоминать, живи сегодняшним днем – все тебе рады. Нашу усадьбу, Двенадцать Дубов, сожгли янки. Хочешь, съездим вместе, посмотрим, что там осталось?

– Хорошо, поедем, – согласился Бойд.

Они долго бродили по заросшей усадьбе, постояли на вершине холма, где раньше возвышался дом с белыми колоннами, потом сидели на упавшей колонне и смотрели на другую сторону реки. Бойд вдруг четко выговорил: «Тара».

– Какое счастье, что ты жив, – тихо произнесла Индия и прижалась к его плечу.

Прошло еще немало времени прежде, чем Бойд вспомнил братьев Фонтейнов. Это случилось осенью, когда приехал Тони Фонтейн, лихой ковбой из Техаса, и привез с собой молоденькую жену. Он пришел к Тарлтонам, приглашать их в гости, а мисс Беатриса принялась ругать его.

– Свои невесты засиделись в девках, а лучший жених привез янки.

– Она не янки, сирота из Северной Каролины, отец и братья погибли в войну. Им с матерью удалось добраться до своего родственника в Техасе, преодолев больше мили в пути. Там мы и познакомились.

– Что ж, придется мне вас благословить, больше ведь некому. Живите дружно и счастливо, родите здоровых детей.

На обед у Фонтейнов собрались Уилл Бентин с женой, да Тарлтоны. Тони рассказал, как его спасли Эшли Уилкс и Скарлетт с Фрэнком. Помянули Фрэнка и Мелани и всех других, кого уже не было с ними. Вспомнили, какими веселыми и многолюдными были праздники до войны.

– Эх, не знал я, что Скарлетт вдова, – сокрушался Тони так, что Сьюлин не выдержала:

– Куда тебе из Техаса-то, будь ближе и то не успел бы, как она уж за третьего выскочила.

– Да, малышка Скарлетт не засидится, – засмеялся Тони. Значит Эшли и Бойд у нас вдовцы – все невесты теперь ваши. Не теряйся, друг, – хлопнул он Тарлтона по плечу.

– Ты, брат, лучше скажи, надолго домой или опять сбежишь, – спросил Алекс.

– Как дело пойдет, у меня теперь семья.

О проблемах с хозяйством говорить не хотелось, работников не было: прежние разбежались, новые – не умели работать. Ходили слухи, что надо будет оформлять документы на свои усадьбы и землю. Кто не оформит, земля отойдет государству. Толком никто ничего не знал.

– Вот, кто нам мог бы все объяснить, так это муж Скарлетт. Жалко, что они уехали в Саванну.

Сьюлин поджала губы, ведь она тоже внучка Робийяра, а позвали опять Скарлетт. Уилл обнял ее:

– А как я без тебя тут остался бы?

Миссис Бентин заулыбалась, все-таки ей повезло с мужем – всегда сумеет ее утешить. Женщины стали расспрашивать, как они встретили Рождество в Атланте, и она с воодушевлением во всех подробностях принялась рассказывать.

Мужчины собрались вокруг Тони – послушать бывалого ковбоя.

– Разведение скота в Техасе оказалось делом выгодным и переселенцев становится все больше, хотя работа тяжелая и требует изрядной выносливости. Чем я только не занимался: клеймением коров и быков, их отловом, отбраковкой, выпасом, перегоном огромных стад на большие расстояния. Места дикие, пустынные, городов нет, небольшие населенные пункты и те далеко. Ковбои не имеют собственного пристанища, кочуют по равнинам со стадами, спят под открытым небом. Весной еще ничего, красиво: бескрайние просторы цветущих трав и кустарников, воздух и ветры, насыщенные пряными ароматами, огромные кактусы, утесы, нависающие над дорогой. Но очень скоро солнце безжалостно высушивает землю, травы жухнут и все становится бурого цвета. Вот мы с Мэгги и решили попытать счастья здесь.

– Правильно сделал, что вернулся, – одобрил Уилл. – Теперь нас четверо, не считая старого Джима и мужа Бетси, да еще Большой Сэм и несколько преданных негров. Надо держаться вместе.

– «Десперадос» и здесь хватает? – спросил Тони.

– Да, после войны преступников развелось немало, – вздохнул Джим Тарлтон.

– В Техасе, кто только не занимался грабежами – белые и мексиканцы, индейцы – апачи и команчи, пока жители не научились защищать себя сами. Нас, конечно, маловато, но небольшой отряд рейнджеров собрать можно, опыт в этом деле у меня есть, входил в подразделение Ли Холла. Героический командир: сильный, великодушный, отважный, талантливый.

Со временем Ли Холл превратится в настоящую легенду – опору законности и порядка, в безупречный символ храбрости и неподкупности. Смельчак ростом шесть футов два дюйма прославился своим мужеством и честностью, исполнял обязанности шерифа графства Ла Саль.

Бойд ходил по окрестностям, пас лошадей, сидел на берегу и смотрел на реку, иногда один, чаще вместе с сыном, но рассказать ничего не мог. Ему казалось, что он уже видел эту лениво текущую желтую реку, илистые берега, эту красную землю, белые от хлопка поля. Да и что могло ему напомнить довоенную жизнь: усадьбы были сожжены, строить новые – денег не было, старики умерли, друзья погибли, невесту завести не успел.

Однажды мать застала его на конюшне: он уткнулся в гриву гнедого жеребца и плакал.

– Что с тобой, Бойд?

– Такой конь был у Стюарта.

– Ты вспомнил братьев, сынок?

– Нет, помню всадников, гончих и мальчишку чернокожего. Расскажи, ма, какими они были, мои братья?

– Высоченные, рыжие, веселые, отчаянные драчуны, из четырех университетов выгнали. Разве стала бы я сейчас заставлять их учиться? Такие были неразлучные, что за компанию оба влюбились в Скарлетт. Лошадей просили, рвались на эту проклятую войну. Джимс с ними ушел, гончие разбежались.

– Мама, а что стало с невестами братьев?

– Невеста Брента, Кэррин О’Хара, ушла в монастырь, красавица не хуже сестры, а Индию ты видел, живет в Атланте.

– Ма, Алекс Фонтейн женился на вдове своего брата, может и мне жениться на невесте брата? Как думаешь, пойдет она за меня?

– Почему нет, сынок? Ты с руками, с ногами. Вот, купим тебе костюм, как у джентльмена, и посватаемся.

IV

Скарлетт стояла на палубе лайнера, который оставил далеко позади ее прошлое, а впереди – неизвестность. Зачем она согласилась на эту поездку? Что ее ждет во Франции? Прошло немногим более месяца с тех пор, как она вот так же, придерживая шляпу, вглядывалась в линию горизонта, где сливались воедино синева неба и моря. Только нет уже рядом с нею ее отважного капитана! Трудно сказать, как бы она пережила это, если бы не присутствие доброго, без сомнения влюбленного в нее, молодого человека.

Днем они, обычно, гуляли на верхней палубе, любовались океаном, Анри рисовал, а она наблюдала, как из непонятных штрихов вдруг появлялось чье-то лицо, или парус, или птица. По вечерам в кают-компании играла музыка, и пары кружились на паркете, но юноша не умел танцевать, и очень огорчался, если ее приглашали другие. Тогда Скарлетт брала его под руку, и они шли на палубу разглядывать бесконечный звездный купол, раскинувшийся над головой. Анри показывал созвездия, рассказывал легенды о них, а она, запрокинув голову и прижавшись к его плечу, слушала. Почему-то ей было приятно вот так стоять рядом, ничего не желая, ни о чем не думая.

Но однажды все изменилось. В тот вечер накрапывал дождь, на палубе стало сыро и неуютно, и они пошли в ее каюту – довольно просторное помещение с широкой кроватью, трельяжем и небольшим круглым столиком. Джаннина, заварив чай, ушла к себе. Они пили чай с печеньем, потом Анри читал сонеты Шекспира, а она, удивляясь, что предпочитает танцам этот тихий нежный голос, разглядывала его юное лицо, мягкий изгиб губ, и вдруг ей неудержимо захотелось поцеловать эти пухлые, почти детские губы.

– Я безумно люблю вас, – растерянно прошептал юноша, полагая, что эти слова должны быть произнесены в сложившейся ситуации…

Утром ей было стыдно взглянуть на себя в зеркало. Еще вчера она даже не предполагала, что способна на такое – соблазнить невинного мальчика, который ни на чем и не настаивал… Ретт как всегда прав, она еще не знает себя.

– Вы меня осуждаете? – спросила Скарлетт Джаннину, заметив, как та внимательно ее рассматривает.

– Нет, природа берет свое. Я только хочу напомнить, мэм, что у вас одна фамилия с мсье Анри, и вам совсем не обязательно рассказывать всем, что вы не муж и жена. Да и каюта у вас – семейная.

– Дед это имел в виду, когда просил вас присмотреть за нами? Он знал, что так будет?

– Да, он все предусмотрел. Мсье Пьер хорошо знал свою жену, а вы так на нее похожи. Он никогда не оставлял мадам Соланж одну дольше, чем на месяц. Иначе в доме не оставалось ни одной целой вазы, и мог появиться не всегда удобный любовник.

– Насчет ваз это нам понятно, – подумала Скарлетт, – а что значит не всегда удобный любовник?

Джаннина и сама уже начала разъяснять.

– Неудобные – это те, которые начинают вытягивать деньги у женщины, распускать о ней всякие слухи, с кем приходится драться на дуэли, одним словом, бесчестные люди.

– Нина, я подолгу жила одна, без мужа и без любовников.

– Вы были молоды, а сейчас пришел тот возраст, когда вам нужен мужчина. И мсье Анри – тот, кто вам нужен, не то, что эти щеголи.

Два холеных джентльмена преследовали миссис Батлер своими призывными взглядами с первого дня путешествия.

– Я веду себя не подобающим образом? – спрашивала она служанку, заметив их навязчивость. – Как смеют они на меня так смотреть?

– Не переживайте, мэм, они на всех так смотрят – что еще делать на пароходе?

– Есть бильярд, карты, виски, молодые девушки, наконец, пусть ухаживают за ними.

– Девушки им не нужны, с ними хлопот не оберешься, а из женщин средних лет – вы самая молодая и красивая. Да не волнуйтесь – найдутся им перезрелые красотки, которые не позволят облизываться на вас.

– Нина, откуда вы это все знаете?

– Так, жизненные наблюдения, в дороге не раз бывала с хозяевами, и на поездах, и на речных пароходах.

Как это было не похоже на то, что Скарлетт внушалось о мужчинах с детства: она должна мириться в браке с мужскими причудами. А причуды оказывается не только мужские, но и женские – она снова испытывала лихорадочный жар, томивший ее когда-то в юности, только теперь знала его причину. Каждую ночь ей снился Ретт, и она часто просыпалась в тоске по его ласкам. Бог знает, куда может завести ее эта тоска.

– Правду говорят, что первый муж от бога, второй – от людей, а третий – от дьявола.

Скарлетт раздражало ее новое состояние. Она винила во всем Батлера. Это он разбудил в ней неведомый до того вкус к плотским наслаждениям. Как удобно было раньше получать удовольствие от кокетства и ощущения власти над мужчинами, видеть их замешательство, растерянность, восторг от легкой улыбки или взгляда, благосклонно подаренных им. Всеми видами женского оружия зеленоглазая сердцеедка владела в совершенстве, их нужно было лишь расчетливо пустить в ход.

Теперь же у нее не получалось действовать хладнокровно. Собственные желания и потребности заставили забыть привычные уловки с мужчинами. Ни война, ни борьба за выживание после нее, ни три замужества и жизнь в роскоши не заставили молодую женщину изменить свой взгляд на мужчин и свою власть над ними. Потеря дочери, Мелани и, наконец, Ретта стерли остатки мыслей о своем могуществе и науке, как подобает вести себя девушке с кавалерами, освободив место для нового…

Неожиданное приключение с Реттом, в которое Скарлетт нырнула с головой и без оглядки, перевернуло все, что она знала об отношениях мужа и жены и о своих собственных удовольствиях. Тогда ей казалось, что это останется там, в Новом Орлеане, вместе с ее чудесным капитаном. Но оказалось, что ее тело совершенно не учитывает, есть ли рядом муж, и может испытывать потребность в ласке.

– Как он посмел вовлечь меня в эту ловушку? Мерзавец! Он же знал, что они не будут вместе!.. Боже, наверное, это его месть! – негодовала Скарлетт. Где-то в глубине души она помнила, что ее никто не заставлял принимать приглашение Батлера, что она просто не смогла не поехать с ним. Но она же не знала, чем все может обернуться!

Скарлетт стало обидно до слез и страшно. Она совсем не была уверена, что не оказалась бы, в конце концов, в объятиях первого встречного, не будь рядом Анри.

– Кстати, где же он? – За своими размышлениями она забыла, что не видела его с утра. – Может я ему не понравилась или испугала своей пылкостью? Или он презирает меня за мое поведение? как думаете, Нина?

Джанина как будто прочитала ее мысли.

– Не волнуйтесь насчет Анри, мэм, пусть побудет один, – успокоила ее служанка.

Анри действительно надо было побыть одному. Он был смущен, и даже несколько разочарован – неужели именно такая любовь вдохновляла художников воспевать красоту обнаженного тела? Он не раз рисовал и женское, и мужское тело, изучал его строение, но не знал разницы между картиной и живыми ощущениями. Все для него было внове и таким далеким от его поэтического чувства к ней. Она была его первой женщиной, и он стыдился всего: наготы, своей неловкости, запахов. Он боялся, что некрасив, неприятен ей, боялся обидеть ее, потерять ее дружбу. Но за ужином страхи отступили, едва он увидел участливый взгляд прозрачных глаз, услышал нежный голос, произносящий его имя.

Робийяр привыкал к ней медленно и как-то осторожно. Тем не менее, ей было хорошо с ним. Скарлетт постаралась быть терпеливой и не торопить юношу, ведь она и сама очень долго не испытывала удовольствия от чувственных наслаждений.

– Раз уж без мужчины мне не прожить, пусть отныне им будет этот милый юноша, а прошлое останется в прошлом, – решила Скарлетт, имея в виду и Ретта, и Эшли…

Огюсту было достаточно одного взгляда на счастливое лицо сына, чтобы понять, насколько дорога ему эта женщина, опытная и красивая, – идеальная любовница для молодого человека из приличной семьи. Когда Скарлетт завела речь о гостинице, он тут же остановил ее.

– Ни в коем случае! Мы не отпустим свою единственную родственницу! У нас вам будет лучше, чем в отеле, во всех отношениях.

Ее поселили на втором этаже, конечно, рядом со спальней Анри. Отец постарался создать им уютное гнездышко, на страже которого всегда стояла неутомимая Джаннина.

– Ну, вот видишь, любимая, как все хорошо устроилось, – ликовал Анри.

Он взрослел на глазах, по-юношески узкое тело наливалось силой, раздавалось в плечах. Он не отходил от любимой ни на шаг, а когда они вместе принимали ванну, восторгам не было конца, пока Джаннина не начинала грозить, что сейчас придет и отстегает их мокрым полотенцем. Даже старый камердинер Морис улыбался: мать-то жаль не видит, как счастлив мальчик.

Кроме старой кухарки, все слуги в доме были приходящими. Одному Огюсту достаточно было и Мориса, который выполнял все обязанности по дому. Когда-то по понедельникам Робийяр устраивал шумные многолюдные приемы, тогда нанимались официанты и повара. Меню составлялось заранее, причем включало несколько фамильных изысканных блюд. Гостям рассылались приглашения, сервировка была безупречна. Хозяин неплохо разбирался в винах, раньше имел и свой погребок. Но в последние годы что-то дела не клеились, Огюст был на грани банкротства и не знал, как сказать об этом сыну.

Он помог Скарлетт выправить документы на наследование титула графини де Робийяр, а заодно и сыну, как внучатому племяннику Пьера. Это не доставило большого труда, казне нужны были деньги. Франция после поражения в войне с Пруссией, потеряв Эльзас и Лотарингию, выплатила пять миллиардов франков контрибуции. Для увеличения государственных доходов повышались налоги, вводились новые пошлины – на спички, бумагу, железнодорожные билеты, клубы, бильярды и т. д.

Людям нравилось именоваться графами, даже духовный вождь Французской революции Мирабо, который поддерживал Учредительное собрание, приветствовал падение Бастилии, ненавидел Людовика XVI, когда отменили титулы, продолжал подписываться «граф де Мирабо». Он не мог забыть, как бывал при дворе, охотился с королем, дорожил своим титулом, как вероятно и другие потомки знатных родов. А потому титулы во Франции периодически восстанавливались по возвращению монархии и отменялись при провозглашении Республики.

Дворянство утратило свою роль в обществе и свои привилегии, но привлекало «новую аристократию» – разбогатевших буржуа – благородными именами и титулами. Брачный рынок щепетильностью не отличался: отпрыски разорившихся аристократов с радостью шли в зятья к фабрикантам мясных консервов, а вчерашние гимназистки «вылавливали» скрюченных подагрой миллионеров. Отставные генералы, поступившись прирожденным антисемитизмом, сватали сыновей за дочек еврейских банкиров.

Скарлетт обладала и титулом, и деньгами, партия выгодная во всех отношениях. Огюсту нравилось даже то, что она старше. Мальчик рано потерял мать, и в ней наверняка находит не только возлюбленную. Это упрочит их отношения.

– Конечно, жениться ему еще не время, – рассуждал отец, отлично понимая, что не богатство и знатность привлекают его сына к американке.

Убежденный в совершенно необыкновенной любви Анри, Огюст решил выяснить его намерения.

– К сожалению, отец, она замужем. Я уже предлагал ей развестись, она отказалась, но, может быть, сейчас изменит свое решение, – просиял сын, не в силах сдержать радости, – ведь у нас будет ребенок.

Огюст медленно опустился на диван – как-то не хотелось, чтобы его первый внук родился вне брака.

Скарлетт тоже была в смятении: всегда, как только налаживалась ее жизнь, она оказывалась беременной.

– Что делать, Нина, ведь я даже не знаю, кто отец?

– Время покажет, только сдается мне, в Саванну вы приехали уже в положении.

– Может, вернемся домой?

– Какой смысл, мэм? У дедушки вам все нравилось, потому что рядом был влюбленный Анри. Оставайтесь с ним, ведь и в Атланте вас никто не ждет.

– Как-то нехорошо, двое неженатых мужчин, и я тут с ребенком. Что люди скажут? Ведь у них есть свой круг знакомых, общество.

– Вы правы, давайте снимем дом где-нибудь в деревне, подальше от разговоров.

Скарлетт не любила чужие дома, и обратилась к Огюсту с просьбой помочь ей приобрести поместье в пригороде Парижа.

– У нас есть небольшой дом на берегу Сены, но он заложен, а я сейчас в затруднительном положении, чтобы оплатить закладные.

– Я бы хотела посмотреть, – очень по-деловому предложила Скарлетт, удивив своего дядю.

Еще большее изумление вызвал у него ее разговор с управляющим.

– Да эта красавица не лишена здравого смысла, – подумал Огюст, еще не зная радоваться этому или огорчаться.

Скарлетт понравилось поместье, красивое, недалеко от города, можно добраться на пароходе. Она оплатила закладные, а Огюст, несмотря на возражения, оформил виллу на ее имя. И хотя он решил не вмешиваться в их дела, все-таки, не удержался и спросил, почему она не хочет выйти замуж за Анри.

– Вы не любите его?

– Не то, чтобы не люблю, но я на девять лет старше и знаю, любовь проходит быстро. Тогда я уеду домой, ведь кроме этого ребенка, у меня еще двое детей.

– Насколько я знаю своего сына и его отношение к вам, вы надолго останетесь в Париже, – задумчиво покачал головой Робийяр.

V

Ретт вернулся в Чарльстон только осенью. Дома его ожидало приятное известие: мистер Телфорд письменно сделал предложение Розмари, и она ответила согласием.

– Но пока он не сможет приехать, кажется и ваши дела все на нем, – сообщила мать. – Скарлетт ведь все еще в Саванне. Элалия рассказывала, что она произвела на деда такое впечатление, что он не отпустил ее.

На приисках Батлеру удавалось не думать о жене: работа была тяжелая, опасная, почти, как в войне, условия жизни – дрянные. Как человек, привыкший ценить, прежде всего, свои удобства, Ретт сердился на себя:

– Зачем вляпался в это дело? Вместо старых городов оказался в диких местах.

Скоро он понял, что такая смена занятий, пожалуй, то, что ему нужно сейчас. Все отвлекало от последних событий его жизни, усталость валила с ног, и даже сны ему не снились. Слова матери всколыхнули память, и он затосковал по Скарлетт.

Мисс Элеонора старалась не нарушать покоя сына. Она привыкла, что мужчины не очень-то расположены посвящать близких в свои проблемы, тем более, Ретт. Его жизнь уже давно шла вдали от родного дома. Мать просто радовалась тому, что он рядом, ее взрослый красавец-сын, лучший в мире. Но сейчас у нее появились сомнения, хорошо ли ему здесь без жены, и сама предложила поехать в Саванну. Ретт словно только этого и ждал.

Изысканный дом старых аристократов внушал почтение к его обитателям. Вышколенный лакей в ливрее внимательно посмотрел на него, прежде чем доложить. Таким же надменным был и хозяин, хотя встретил Батлера радушно, насколько это позволял ему желчный характер. Мсье Пьер оценил безупречную внешность зятя, благородные манеры, бабушка была бы им довольна. Статная фигура Батлера в темно-синем английском костюме напомнила деду самого себя, и если раньше он корил внучку, что не сумела удержать мужа, то теперь было понятно – такого и не удержишь.

Ретт не заметил в доме признаков присутствия Скарлетт и спросил, где она. Пьер ответил с насмешкой:

– Мужу лучше знать, где его жена.

– Я был в отъезде по делам, на Севере, только что приехал, – миролюбиво ответил Ретт.

– Вы на государственной службе?

– Нет, приобрел по случаю рудники, пока еще не знаю, что из этого получится.

Они поговорили о делах, о перспективе бумажных денег, о хождении золотой и серебряной монеты и остались довольны друг другом. Батлеру понравилось, что человек в таком возрасте был в курсе происходящих событий и мог очень трезво судить о них.

– Не только безукоризненный джентльмен, но и деловой человек, – отметил Пьер про себя, – вряд ли стоит с ним расставаться!

– Вы приехали по поводу развода?

Ретт и сам не знал, зачем он приехал, ведь все решено, и все-таки дерзко ответил деду:

– С чего вы взяли? Вы бы развелись с такой женщиной?

Пьер засмеялся:

– Вы не знали бабушку Соланж, Скарлетт – ангел по сравнению с нею, хотя и похожа. Как видите, я не развелся, и даже мысли не возникало никогда, а вот желание застрелить ее, чтобы не мучиться, появлялось частенько. Когда же она умерла, жизнь потеряла всякий смысл, – старик с любовью посмотрел на портрет жены. – Женские капризы так очаровательны, без них жизнь, как еда без соли. Так если вы не хотите разводиться, почему оставили ее, ведь может произойти что-то непредвиденное и непоправимое, когда уже ничего не вернешь?

– Долго рассказывать, пусть поживет одна, узнает себя, поймет, чего она хочет, что может, и что должна делать. Молодость ее была нелегкой: война, лишения, замужества, дети в столь раннем возрасте. Ну а если чего-то нельзя будет вернуть, значит и возвращать не стоит.

– Я вижу, вам пришлось многое испытать на своем пути, сынок. Вы устали, но это пройдет!

Ретт был тронут тем, что Робийяр, несмотря на свой высокомерный вид, назвал его сыном; понял, как нелегко ему было в браке, очевидно, и сам натерпелся достаточно от сумасбродки жены; все выдержал, потому и верит в его силы. Он почувствовал расположение к мудрому старцу, и чтобы сделать ему приятное, подошел к портрету Соланж. Внимательно рассмотрев его, а заодно и рисунки, развешанные по всей стене, Батлер вернулся к хозяину.

– Возьмите, если что-то понравилось, – предложил Пьер.

Ретт выбрал рисунок, на котором была изображена Скарлетт в ирландских цветных юбках, веселая и беззаботная, как в юности.

– Не сказать, что предстоящий развод ее сильно огорчает, – задумался Батлер. Еще совсем недавно на яхте такими же влюбленными глазами она смотрела на него.

– Это рисовал внук моего брата Рене, – пояснил Робийяр, заметив, что гость явно погрустнел. – Они очень подружились, и Анри пригласил Скарлетт к ним в гости.

– Так она в Париже?

– Да, – с гордостью отвечал дед. – Джим? Где мальчик оставил свой парижский адрес?

Камердинер принес визитку на серебряном блюде, Пьер взял ее и передал зятю. На этом они расстались, довольные знакомством, хотя Робийяр приглашал Батлера остаться погостить.

Покидая Саванну, Ретт задумался, может, стоит поехать в Париж?

– Что мне делать там? Она влюблена и счастлива!

И он вернулся в Чарльстон.

Мать удивилась его быстрому возвращению, но расспрашивать, как обычно, поостереглась. Вечерами он запирался в своей спальне, ставил на комод рисунок, смотрел на любимое лицо и перебирал драгоценные четки своих воспоминаний: Атланта, Рождественский бал, Новый Орлеан, ее ласки, каждое ее слово, каждый жест.

Днем они с Майклом занимались подготовкой к строительству школы – проект уже был одобрен городским советом, искали подрядчика. Подолгу Ретт беседовал и со старым Стивенсом.

– Рудники – тяжелая работа и опасная, хоть нашел золото, хоть не нашел. Когда-то я составлял карту открытых месторождений в обеих Каролинах, Пенсильвании, Мичигане. Это, конечно, не Калифорния, но кое-что наскрести можно. Если найду карту, я тебе ее отдам. Мичиган хорош своими озерами и тем, что Канада близко, где всегда бродят старатели – одиночки. Границы там практически нет. Опять нам с тобой породниться не удалось, – без окольных подходов посетовал старик.

– Да, мистер Джозеф, не получилось. Как Майкл к этому относится?

– Привыкает, кажется. Да тут еще леди Элоиза решила вдруг показать Диего родину предков. Майкл скучает без него. У супруги твоей нет в Атланте подруг подходящих?

– Есть, только ведь, он ни на кого не смотрит!

– Слушай, Ретт, тут они вечеринку затевают, приглядись к дамам, заслуживающим внимания, и я начну действовать.

– Я и так могу сказать, мисс Элис Хейуорт, чем не невеста?

– Слишком молода.

– Она девушка умная и серьезная, возраст не помешает ей быть хорошей женой.

– Ладно, я подумаю, а ты чаще хвались, как хорошо быть женатым.

– По правде сказать, я так не считаю, но ради друга готов покривить душой, – засмеялся Батлер.

Говорить ничего не пришлось. Майкл понял все по его лицу, когда попросил рассказать о прошлом Рождестве, ведь они с тех пор не виделись. Ощущение счастья, которое переполняло Ретта тогда, проявилось и теперь.

– Опять поедешь?

Ретт молча кивнул и в свою очередь спросил, по какой причине леди Чайзвик решила уехать в Европу, ведь она ничего не делает просто так.

– Причина аналогична прежней, Диего влюбился, но об этом пока никто не знает, ни Розмари, ни мистер Телфорд, как и Дэвид Локарт.

– Меня тоже не посвятишь?

– Как без тебя, возможно нужна будет твоя помощь. Итак, если ты помнишь, леди Чайзвик пригласила мистера Телфорда в Чарльстон с тем, чтобы дети подружились. И они подружились… очень близко, только несколько поздновато. Насколько Диана поспешно вышла замуж, настолько же быстро и разочаровалась в своем муже. К счастью, детей у них нет.

– Ты думаешь, развод неизбежен? – спросил Ретт.

– Ради Диего, она, конечно, разводиться не собирается, просто от скуки подурачилась с мальчиком, а он все принял всерьез. Первая женщина, и какая! Он хочет жениться на ней.

– Ты бы объяснил ему – у всех бывает все в первый раз, и чаще всего не в браке.

– Бесполезно, он не может притворяться, не может скрывать своих желаний, ждать удобного момента. Слишком молод, чтобы быть любовником, хотя никто и не подозревает его в этом, думают детская влюбленность. А она так гордиться этим, называет его мой паж. В общем, Элоиза устала удерживать их в рамках приличий, сумела заинтересовать его судьбой адмирала Нельсона, и он согласился уехать в Англию, взяв с Дианы обещание, что она будет ждать его.

– Я думаю, ничего страшного не случилось, когда-то надо было через это пройти. Хотя конечно, Майкл, было бы гораздо приятнее услышать подобную историю о тебе.

– Ну это вряд ли, – вздохнул Стивенс, – скоро отбываю в Нью-Йорк, приходи на вечеринку.

– Слушай, друг, в прошлом году случай свел меня в этом городе с хорошей девушкой. Не мог бы ты её навестить? – Ретт подробно рассказал, где находится театр.

– Везет же некоторым: жена красавица, так еще и актрисы любят, – уныло позавидовал Майкл. – Кто на меня посмотрит после тебя?

– Да у нас почти ничего не было. Ей нужны серьезные отношения. Возможно, она уже уехала или вышла замуж, но чем черт не шутит? Ты её сразу узнаешь – глаза такие грустные.

– Ладно, все исполню, капитан, приходи вечером, погуляем.

Ретт не принимал участия в общем веселье, но гостей разглядывал, особенно миссис Локарт. Когда начались танцы, он хотел было отправиться, как всегда к мистеру Джозефу, но дорогу ему преградила юная красавица.

– Сегодня вам не удастся никуда сбежать, – произнесла она низким грудным голосом, – Вы не хотите меня пригласить на вальс?

– Извольте, – ответил Батлер, едва справившись с вдруг охватившим его волнением.

Чувственная дрожь прошлась по телу, когда он обнял ее за талию. Они подходили друг другу: по росту, телосложению, да, наверное, и по темпераменту. Как любая крупная женщина, Диана выглядела старше своих лет. Этому способствовали и ее безапелляционные высказывания многоопытной дамы.

– Когда мы встретимся? – не смущаясь, поинтересовалась она и сильнее прижалась к его бедрам. – Дом леди Чайзвик к нашим услугам, у меня есть ключи.

– Вы с ума сошли? – не нашелся что сказать Ретт.

– Да, от желания к вам, Батлер. Разве вы не того же хотите? Бросьте притворяться, я уже год замужем, и могу представить, что испытывает мужчина, прикасаясь ко мне, – говорила она волнующим голосом.

Ретт твердо вознамерился больше не приглашать миссис Локарт. Навязчивые женщины, даже очень красивые, его никогда не привлекали, хотя ее откровенность и возбуждала, влекла преступить запретную черту.

Прошла неделя, другая, Диана поняла, что Батлер не тот мужчина, который потеряет голову от её красоты, хотя сомнений нет – она нравится ему. Он действительно испытывал к ней сильнейшее влечение, не меньшее, чем к Лиззи. К тому же несколько месяцев воздержания давали о себе знать. Не будь она дочерью мистера Телфорда, Ретт не отказался бы от интрижки с ней…

Обе подружки Розмари зачастили к ним с очень красноречивыми визитами, мисс Элеонора почувствовала неладное. Со страхом она ждала, что ее сын не устоит перед соблазном и опять окажется в центре скандала, как вдруг он собрал вещи и уехал неизвестно куда. Даже если бы миссис Батлер знала, где он, то уж никак не проговорилась бы Диане, и та перестала к ним ходить.

VI

Дети, как их называл Морис, перебрались в поместье, и дом опустел. Раз в неделю он доставлял им все необходимое и долго улыбался, вспоминая, как воркуют голубки. Огюст, сознавая, что финансы уже не спасти, от нечего делать занялся изучением порядка разводов. Его очень удивило, что единого законодательства в общем-то нет. Несмотря на то, кривая разводов с каждым годом неуклонно росла, как и число внебрачных детей. Процессы затягивались на несколько лет, пагубно отражаясь как на репутации, так и на карьере разводящихся.

Брачно – семейное право на протяжении столетий являлось объектом притязания как королевской власти, так и церкви. В дореволюционной Франции брак был христианский. Церковные соборы придали церемонии бракосочетания торжественность и публичность, лишив статуса «законности» браки, не освященные церковным ритуалом. Церковь допускала сепарацию – раздельное проживание супругов и раздел их собственности на определенный срок, который назначал священник. По истечении его супруги должны были воссоединиться или окончательно расстаться.[3]

Дело еще осложнялось и тем, что Скарлетт – католичка. Католичество вообще не признает разводов, а добиться разрешения папы – почти невероятно. Но существование 360 местных кодексов приободрило Робийяра. Чтобы среди такого количества правил, да не найти исключения! Пожалуй, формально её американский брак во Франции можно будет признать недействительным.

Прежде чем обратиться к адвокату, он поехал посоветоваться с будущей невесткой. Большой дом был мало приспособлен к постоянному проживанию. Молодых, кажется, это не смущало. Они очень мило обустроили спальню и гостиную, где и проводили все свое время. Здесь было много цветущих растений, к потолку вдоль окон тянулись ветки вьюна и плюща. На большом столе лежало дамское рукоделие, книги, новые кисти, в углу стоял мольберт. Все дышало миром и согласием, лицо сына было воплощением счастья. Однако отца обеспокоило их уединение, и он расспросил Джаннину, почему они редко приезжают в город.

– Мадам не хочет сплетен. Она вообще не знает, как себя вести в такой ситуации. У нас ведь даже при муже женщина в положении не должна появляться в обществе. А она любовница!

– Для нее это непривычно? Неужели Анри ее первый любовник?

– Так уж получилось, кроме мужа у нее никого не было.

– Еще и добродетельна при такой красоте, как же мальчишке удалось ее покорить? Да, ведь, и он недурен, – тут же с гордостью подумал Огюст.

За чаем он обстоятельно изложил все, что узнал.

– Вы сможете заключить брак здесь, не разводясь там.

Анри обрадовался, а Скарлетт задумалась.

– Это всего лишь решение людей, а перед Богом я все равно замужем. Наш брак с мужем не сложился, и мы живем отдельно, но разводиться – это значит запятнать семейную честь. Я уже никогда не смогу вернуться домой, никто не станет там со мной общаться.

– Вы должны подумать о ребенке! – привел Огюст последний аргумент.

– У него в любом случае будет фамилия де Робийяр, – уклончиво ответила собеседница.

Может, вам стоит поехать в Италию к тете Мерайе? – предложил Огюст. – Она поможет вам лучше, чем я, к тому же у нее большой опыт по выхаживанию детей. Посмотрите мир, привыкните друг к другу, своему положению, а я тем временем приведу в порядок дом.

Влюбленные согласились и отправились в путешествие. Первым городом на их пути был Милан. Дедушку Рене они уже не застали, миланским банком управлял его сын от второго брака – Фридрих. Мать Огюста умерла рано, и Рене женился на баронессе Карлотте фон Готвальд, дочери швейцарского банкира. Фридрих держался несколько свысока, и Анри представил Скарлетт как графиню де Робийяр, чем удивил немца. Они не стали задерживаться в этом чванливом доме и перебрались к Антуанетте, старшей дочери тетушки Мерайи.

Сеньора Анетта встретила их очень радушно. Ее муж преподавал в университете, в доме было много книг, и скоро они уже хорошо знали историю Милана, главного города северной части Италии – Ломбардии.[4]

Символами города стали кафедральный собор (Duomo di Milano), расположенный на главной городской площади рядом с королевским дворцом, и замок Сфорца.[5]

По вечерам они слушали рассказы родственников, а днем осматривали достопримечательности: фрагменты амфитеатра, сохранившиеся от античных времён; великие базилики – Амвросианскую и Лаврентианскую; монастырь Санта-Мария-делле-Грацие с фреской Леонардо да Винчи «Тайная вечеря».

С почтением взирала американка на дорогую сердцу каждого жителя города золотую статую покровительницы Милана («La Madonnina»), установленную внутри собора; на гвоздь над алтарем собора, который, как говорят, был привезён с распятья Христа; мавзолей Джан Джакомо Медичи, деревянные хоры, крестильную купель – порфировую египетскую ванну IV века.

Но ничто так её не потрясло как архитектура беломраморного Дуомо. Она не могла отвести глаз от его шпилей и скульптур, мраморных остроконечных башенок и колонн, соединённых большим количеством парящих опор. Скарлетт вспомнила слова Ретта о старых городах, понимая теперь, что он имел в виду. В Америке не было таких городов, оставшихся от древних цивилизаций, величавых, неспешных, хранящих мудрость веков.

– Собор вмещает 40 000 человек – целый город, сынок – с восторгом писала она Уэйду. – Одних только статуй – 3400. Я посылаю тебе открытку, где указаны точные размеры собора, но вблизи все грандиознее. Когда ты вырастешь, обязательно приедешь сюда, и все увидишь сам.

Скарлетт старалась запоминать подробности – Анри был моложе, но знал гораздо больше.

– Может, я и не глупа, но уж точно необразованна. Представляю, какой очаровательной дурочкой считал меня Эшли, – думала Скарлетт, чувствуя стыд. – А Ретт полюбил, зная все обо мне! Полюбил, да разлюбил. Я не могу допустить такого же с Анри.

И она была внимательна к нему, как ни к одному мужчине в своей жизни, следила, чтобы крепкое словцо не сорвалось с губ, старалась быть ему приятной не только в постели. Она подолгу рассматривала картины, которые нравились ему, равно, как и начала читать книги, удивив юношу тем, что попросила найти жизнеописание семейства Борджиа.

– Зачем тебе эти злодеи? – засмеялся Анри.

– Когда-то при мне так назвали одного человека, это было давно, но мне все-таки хотелось бы узнать, почему?

– Этот человек много значил для тебя? – ревниво спросил Анри, но книгу принес.

Прочитав историю знаменитого семейства, Скарлетт не нашла ничего общего между Батлером и Родриго Борджиа с сыновьями.

– Насколько я поняла, главное для них – власть. Ретт никогда не стремился к тому, – размышляла она. – Что имел в виду Эшли, дерзость? Так она то же разная. Одно дело дерзость человека, облаченного властью, перед которым никто рта не раскроет, другое, когда ты один говоришь правду подвыпившим джентльменам. Скорее это было желание образумить их, заставить увидеть истинное положение вещей. Красота, гордость, безрассудная смелость, сила – да, это похоже на Ретта, только он все равно совсем другой.

Старый Рене оставил драгоценности, которые поделил поровну между своими внуками. Сеньора Анетта вручила Анри хранившуюся для него часть наследства, и он тут же все отдал любимой.

– Это целое состояние, я не могу его принять, – отказалась Скарлетт, взглянув на горку розового и черного жемчуга, аметистов, гранатов и еще много всего, чему она не знала названия.

– Перестань, дороже тебя для меня нет никого на свете. Давай лучше примерим.

Тут же у него складывались замыслы рисунков, и он делал наброски. Их скопилось уже немало. Особенно ему нравился один из них, навеянный оперой Верди «Травиата», которую они недавно слушали в знаменитом на весь мир Миланском оперном театре Ла Скала. Он все время возвращался к этому рисунку и просил Скарлетт позировать. Она надевала бабушкино ожерелье из старинных изумрудов, особо подчеркивающих цвет ее глаз, доставала свое обручальное кольцо, но никак не решалась надеть его и не только из-за размеров камня.

– Кто это тебе подарил такое кольцо? Не иначе, как Борджиа, – пошутил Анри.

– Ты угадал, – грустно призналась Скарлетт.

– Я думаю, из него надо сделать подвеску к ожерелью, вот так – он быстро изобразил на бумаге украшение, получилось очень красиво. Отнесем ювелиру, и ты сможешь носить дорогую для тебя вещь.

– Какой ты милый и добрый, Анри!

К отъезду ожерелье было готово, как и наброски портрета, который впоследствии обратил внимание публики на художника Робийяра.

– Приезжайте теперь непременно 7 декабря, на открытие сезона в Ла Скала и праздник города, – пригласила их сеньора Анетта. – А вот традиционным рождественским сладким пирогом я вас все-таки угощу, испекли специально для вас.

Во Флоренции родственников не было, и не было необходимости представляться братом и сестрой. Они поселились в одном большом номере и не скрывали своих чувств. Скарлетт обо всем забыла, поддавшись власти его любви. Далеко остались дети, ее страна, непростые отношения с мужем: пусть разводится, пусть женится, пусть делает, что хочет. Но в глубине души она знала, никто ей Ретта не заменит, и никогда ей не забыть последнего месяца их совместной жизни, как бы, ни старалась она вычеркнуть его из своей памяти. Но сейчас она об этом думать не будет. А для Анри таким же незабываемым станет этот месяц в его любимом городе рядом с любимой женщиной.

Цветок Тосканы, соперница славного города Рима, столица герцогов Медичи и Итальянского королевства, расположенная вокруг живописных холмов на берегах реки Арно, дала миру величайших мыслителей, положивших начало эпохе Возрождения: Данте Алигьери, Джованни Боккаччо, Леонардо да Винчи и Галилей, Савонарола, Макиавелли, Микеланджело.

К своему стыду большинство этих имен Скарлетт даже не слышала. Но Анри и не спрашивал, просто рассказывал понятно и увлекательно, не как Эшли. Иногда что-то напоминало ей истории, которыми смешил ее Ретт, только тот никогда не говорил, что прочитал их у Боккаччо.

Лето стояло весьма жаркое и душное, они часто гуляли по берегу реки, и, если находили пустынное местечко, играли в вопросы.

– А ты знаешь, что флорентийский мореплаватель дал свое имя вашему континенту? – громко спрашивал Анри.

– Нет, не знаю, – весело кричала Скарлетт, убегая вперед.

– Значит, ты целуешь меня, – Анри догонял ее, обнимал и снова спрашивал:

– А ты знаешь, на чем они плавали?

Чаще всего она не знала ответ, но однажды она поставила его в тупик своим вопросом:

– А ты знаешь, что я сама ставила парус и управляла яхтой?

Анри остановился:

– Одна, на яхте?

– Нет, конечно, я была с мужем, – беззаботно ответила она, но тень воспоминания проскользнула по ее лицу, и чувствительный юноша уловил ее.

– Так ты любила его? – удивился он.

– Какое это теперь имеет значение?

Больше они не играли в вопросы, да и пора было ехать дальше.

– Жаль, что мы с тобой не увидели Давида, – посетовал Анри.

– Кто это, тоже наш родственник?

Анри засмеялся, смутив возлюбленную, она поняла, что попала впросак.

– Давид – статуя Микеланджело, вершина ренессансного искусства.

Они пошли на то место, где была изначально установлена скульптура три с половиной столетия назад – в центре Флоренции, возле Палаццо Веккьо на Пьяцца делла Синьория. Здесь они купили маленькую копию, а продавец рассказал им, что на открытом воздухе шедевру грозило разрушение, и год назад его перевезли на платформе по специально проложенным рельсам в Галерею Академии. Строительство нового помещения еще не завершено, поэтому статую публике пока не показывают.

Скарлетт внимательно разглядела статуэтку и пришла к выводу, что Анри не хуже.

– Ты что, как можно сравнивать? Это же совершенство!

– Ты тоже совершенство, – упрямо повторила Скарлетт, – а руки у тебя так еще красивее.

Ей не понравилась у Давида кисть правой руки.

– Ты, правда, так считаешь? – переспросил польщенный юноша.

– Я всегда говорю правду – женщины будут сходить с ума по тебе, и ты забудешь свою старушку Скарлетт.

– Не будет этого никогда! – серьезно ответил юноша, прижав ее руку к сердцу.

С этого дня у них появилась новая игра: «Расскажи, какой я красивый!».

Скарлетт открыла ему все пять чувств, которыми обладает человек. Раньше он обходился одним: зрение воспринимало всю красоту мира, и он старался перенести ее на бумагу. Потом оказалось, что гладить нежную женскую кожу, касаться ее губ, волос, вдыхать их запах – это ни с чем несравнимое удовольствие, как и вкус ее губ. Простое яблоко становилось необыкновенно сладким и ароматным из рук любящей женщины. А теперь он понял, как ласкают слух ее слова, произнесенные даже шепотом.

Говорили они и о серьезных вещах, никогда еще Скарлетт так много ни о чем не размышляла, и никогда еще не чувствовала себя такой неуверенной, глупой и невежественной. При посещении Галереи Академии Анри заметил:

– Вот если бы Козимо Медичи не покровительствовал первой в Европе Академии художеств в 1563 году, может никто и не вспомнил бы, что он создал великое герцогство Тоскана и вернул господство во Флоренции династии Медичи, изгнанной народом, провозгласившим Флорентийскую республику.

У Скарлетт было свое отношение к республиканцам, но она пока не могла связать воедино все эти сведения и решила, что подумает об этом когда-нибудь потом, сейчас надо постараться понять мысль Анри.

– Обычно великими считаются мыслители, художники, музыканты, а величие правителей проявляется в их отношении к ним. Величие флорентийского князя Козимо Медичи в его словах: «Художник – существо небесное, а не вьючный осел». Далеко не каждый правитель согласится с этим.

Прежняя Скарлетт сказала бы, какое мне дело до людей, правивших три века назад. Но с недавних пор она поняла, что страны могут быть разными и время другое, а события похожи и поступки людей тоже. Если хорошо знать прошлое, то наверно можно угадать будущее, а это уже ей было интересно.

Анри хотел проехать по тем местам, где когда-то жил и творил его кумир, «художник мадонн» – Рафаэль. Он вызывал у него особое восхищение. Никто не знал такого скорого взлета и успеха в столь раннем возрасте, как Рафаэль Санти. Он был при жизни гордостью Италии и остался ею для потомков, ему были оказаны высшие почести: прах художника погребен в Пантеоне.

– Представляешь, уже в семнадцать лет он начал создавать свою сюиту мадонн, – восторгался Анри. – Пусть это была тоска по рано ушедшей матери, но он нашел свой стиль, отличный от всех других художников. Четыре года он прожил здесь, во Флоренции, вот так же смотрел, как мы с тобой сейчас, на эти холмы, живописные равнины. Отсюда он выехал в Рим, где девять лет работал над фресками, прославившими его в веках. Мне уже 20, а я еще ничего не сделал.

– Ну, как же милый! Ты столько рисуешь и так красиво, – постаралась утешить его Скарлетт.

– Рисую, но не пишу, – улыбнулся Анри. – Ты поймешь разницу, когда увидишь фрески Рафаэля в Ватикане. Я хочу написать его самого таким, каким Рафаэль появился в Риме среди толпы придворных: стройный молодой человек, одетый во все черное. Только тонкая золотая цепочка украшает его грудь. Он скромен, но в каждом жесте – скрытое величие, ведь всего через пять лет он станет главой римской школы.

– Анри, но ведь это твой портрет!

Юноша громко рассмеялся:

– Неужели я тебя так очаровал, что ты видишь во мне и Давида, и Рафаэля? Спасибо, дорогая, ты вселяешь в меня уверенность. Так что, вперед? Рим ждет нас!

VII

Они поселились в предместье Рима у тети Мерайи, младшей сестры братьев Робийяров. Она была замужем за троюродным братом Жаном Робийяром. Их дети разбрелись по всей Италии: старшая дочь Антуанетта жила в Милане, вторая дочь Розалина – в Болонье, сын Шарль – в Турине. С родителями осталась младшая дочь Жанна, вышедшая замуж за архитектора из Рима Джузеппе Грасини, аристократа по происхождению. У них было три сына: Поль, Никколо и Раймон. Даже Анри было трудно запомнить имена всех родственников.

Лет пять назад сеньора Мерайя овдовела, сама ведала хозяйством, хотя ей было уже за 70. Высокая, с приятным лицом, с выцветшими, когда-то темно-карими глазами, добрая и приветливая, она всегда была рада гостям. Места в доме хватало, ведь в свое время здесь обитала большая семья, не было нужды искать ни няню, ни горничную. Так же как Мамушка, няня Беттина вырастила и Жанну, и внуков. При старушках жил дальний родственник Робийяров – Луиджи с семьей. Он не знал, кем доводится тетушке, но нашел в ней родного человека.

Потому, как их встретили и разместили, Скарлетт поняла, что тете все известно о них. Вскоре та пояснила, что уже давно получила письмо от племянника. Он просит им помочь.

Лучшей невестки я не желаю, – писал Огюст. – Но она права, пусть пройдет время, пусть проверят свои чувства.

– Как мне вас представлять родственникам – как супругов?

– Нет, – ответила Скарлетт, – как брата и сестру.

– Мальчик влюблен и не сможет скрыть своих чувств.

– Мы постараемся быть незаметнее.

В тот же день для Анри приготовили отдельную небольшую комнату рядом с ее большой спальней для двоих.

– Как Пьер к этому относится? – спросила тетя Мерайя Джаннину.

– Хозяин хочет, чтобы они поженились.

– Все не против, похоже, только одна она этого не хочет, – недовольно заметила сеньора Мерайя.

– Я думаю, она любит мужа, а отношения как-то не заладились, – высказала предположение Джаннина.

Пока Скарлетт еще было нетрудно, они поспешили осмотреть Рим и фрески в залах Папского дворца. Но не станцы поразили ее воображение, а величайшее творение гения – «Сикстинская мадонна». Грустная женщина, прижимающая к груди дитя, перевернула ее душу. Мадонна пришла на землю, зная, что впереди Голгофа, потому такой скорбью осенена ее юная краса. Скарлетт со слезами взирала на широко открытые глаза Марии, чуть приподнятые тонкие брови, босые ноги.

– Что же ты плачешь, любимая? Мария благословила нас, наше дитя, наш с тобою брак. Она понимает, что мы всего лишь люди, обитатели земли, вечно просящие небеса простить нам наши грехи.

После этого Анри решил не утомлять возлюбленную музеями – невозможно за короткое время понять и запомнить то, что собиралось веками, тем более в ее положении. Он начал писать портреты родственников и так преуспел в этом, что на протяжении нескольких лет потом этот жанр оставался одним из сильных его увлечений.

Но больше всего он любил рисовать Скарлетт. Множество этюдов отображали ее в костюмах разных эпох и сюжетов. Он рисовал с нее даже Джульетту, ему очень нравилось, когда ее волосы были убраны под сеточку из мелких жемчужин.

– Тебя не смущает, что юной Джульетте скоро родить? – смеялась Скарлетт.

– Почему бы и нет? – отвечал Анри. – Кто знает, может, и она ждала ребенка.

Не раз он изображал ее Саломеей, но никогда обнаженной, как писали Саломею другие художники. Библейский образ коварной женщины, в котором сплелись красота и смерть, привлекал многих мастеров. Анри убирал коварство на своих рисунках, оставляя темперамент и соблазнительность, прозрачность ткани не скрывала красоту ее тела. Скарлетт нравилось, что в этих одеяниях она похожа на портрет своей бабушки.

– Попробуем отвлечь мальчика от нее, – решила тетушка, и предложила Анри поехать в Венецию со своим внуком Раймоном, они были ровесниками.

– Что тебе скучать здесь? Поезжай, увидишь великолепный город! За сестру не беспокойся, нас тут много, есть кому за ней приглядеть.

Скарлетт тоже считала, что ему лучше уехать.

Славная Венеция действительно подарила Робийяру незабываемые впечатления в эту прекрасную пору осени. Его карие глаза сияли, вбирая в себя великолепие и аристократизм древнего города. Французская революция, приведшая к падению Венецианскую республику, господствующую на Адриатике многие столетия, не сумела уничтожить следы галантного ХVIII века с площадей и улиц города. Дамы сохранили в улыбке и музыкальном произношении очарование прекрасных венецианок былых времен, а горожане – привычку гулять по площади, с которой открывалась изумительная панорама острова Сан-Джорджо. Первые легкие заморозки раскрасили в буйные цвета парки, мягкий утренний туман придавал им таинственность. Много дней Анри любовался этим городом, вновь и вновь пленяясь им, не замечая, что и сам привлекает взгляды красавиц.

– Как жаль, что Скарлетт не видит всего этого! – думал Анри, делая зарисовки для нее. Счастливый и полный надежд он ждал встречи с любимой.

Она скучала о нем. Анри заменил ей всех: мужа, детей, родную страну. И она уже не представляла своей жизни без него. Джаннина, видя ее мучения, решила больше их не разлучать. Тетя Мерайя согласилась с ней, она успела полюбить этих бедолаг – своих внучатых племянников – как и все обитатели дома.

– Графиня, оказывается, любит и умеет работать в саду! – удивлялась няня Беттина.

Скарлетт соскучилась по земле. Как приятно встать рано утром, пробежать босиком по росе, пока солнышко ее не осушило, сорвать травинку, понюхать распустившийся цветок. Песок под ногами был мягок, как ковер, в кустах щебетали крошечные малиновки. Горох поднимался гирляндами вверх по натянутым веревкам, образуя беседку. Спаржа блестела росой, американские тыквы важно восседали на широких темных листьях. Шпалеры, увитые виноградными листьями, отделяли огород от фруктового сада, где росли мандариновые и персиковые деревья, напоминавшие Скарлетт родину. Благодаря Луиджи, все было в идеальном порядке, семья обеспечивала себя всем необходимым.

В отсутствие Анри Скарлетт подружилась с Люсьеной, женой Луиджи, и узнала их историю. У тети Мерайи, кроме Пьера и Рене, был еще младший брат Антуан. Как и Пьер, он служил в войсках Наполеона и погиб молодым при взятии Неаполя. Его невеста, кузина Клотильда Робийяр, вышла замуж уже в немолодом возрасте за римского купца Антонио Таллиони, родила сына Луиджи и вскоре умерла. Таллиони снова женился, а мальчик стал часто гостить у тети Мерайи, да так у нее и остался. Когда началась война Франции с Пруссией, Луиджи ушел во французскую армию добровольцем, хотя тетя Мерайя этого не одобрила. На войне он нашел свою судьбу – сироту Люсьену.

…Однажды Луиджи послали с поручением в штаб. Возвращаясь в свой полк, он решил сократить дорогу и свернул на тропу, по которой ему еще не случалось ездить. Уже темнело, поднялся туман, под копытами коня захлюпала вода, и он понял, что окончательно заблудился. Он остановился, стал высматривать, не выглянет ли откуда путник, и не блеснет ли вдали огонек, но не нашел ничего, что могло бы ему помочь, как вдруг услышал лай собаки. Он повернул в ту сторону, дорога была ухабиста, а водомоины глубоки. Наконец, лошадь его уперлась в живую изгородь из кустов боярышника. Пока он искал ворота, объезжая изгородь, собака залаяла сильнее, и появился старичок с фонарем. Он посветил ему в лицо, посмотрел, что он один, и пустил его в дом.

В доме было чисто, но очень бедно. Возле печки сидела девушка лет девятнадцати, одетая как крестьянка, и ощипывала куропатку. Она ловко управилась с печью, что-то весело напевая:

– Право же, ты, наверное, никогда не унываешь? – спросил итальянец.

– Нет, никогда. Чего ради мне унывать!

– Не всегда ведь жизнь балует.

– Это, верно, нелегко нам пришлось с матушкой, пока мсье Жюль нас не приютил, только мы никогда не падали духом.

Немного Луиджи встречал таких, кто в нищете не падал духом. Он не был богат, но нужды не знал. Когда куропатка пожарилась, Люсьена, так звали девушку, пригласила его ужинать. Она отнесла кусочек в комнату матери, а старичок с ним сел за стол.

– А ты разве не проголодалась, Люсьена? – спросил Луиджи, заметив, что она обошлась несколькими каштанами, уступив свой ужин ему.

– Я? Нисколько. Мне так часто приходилось ложиться спать без ужина, что одним разом больше, ничего не значит. А вы бы не прочь и винца выпить, не правда ли? – воскликнула она, развеселившись, и достала почти полную бутылку вина, да, еще какого вина!

– Маленькая Люсьена, а ведь не дурак будет тот, кто на тебе женится.

– Да уж, дурака-то я не полюблю. Ешьте же вашу куропатку, она совсем готова, а вместо хлеба – каштаны.

– Хочу выпить за твое здоровье и пожелать тебе хорошего мужа. Вот скажи, какого мужа ты бы хотела?

– Не знаю, что и сказать, я ведь совсем об этом не думала, – ответила хозяйка.

– А ведь пора уже! – удивился Луиджи, подвигая ей кусочек получше.

– Может, оно и так, – ответила она, – но я слишком бедна. Пока накоплю деньги на приданое, буду уже старая, и никто на мне не женится.

– У тебя доброе сердце, милая девушка.

– И руки золотые, – добавил старичок.

Девушка заснула, а Луиджи в эту ночь уснуть не удалось. Около полуночи туман рассеялся, луна заглянула в окно, и он смог рассмотреть лицо спящей девушки – такая хорошенькая, к тому же веселая, умная, работящая и презабавная.

– Лучше и желать нечего! – думал влюбленный итальянец. – Вся семья решит, что я сошел с ума.

На рассвете он собрался уезжать, стволы дубов еще оставались погруженными в темноту. Девушка встала его проводить.

– Ты мне нравишься, Люсьена. Подожди меня, после войны я приеду за тобой; никто не сможет мне помешать на тебе жениться, если только ты не против пойти за меня.

И он приехал, статный молодой красавец Луиджи Таллиони. Матушка уже умерла, Люсьена хотела забрать с собой старика Жюля с собакой, но тот отказался ехать в чужие края. Она надела свое единственное платье из тонкого сукна, повязала на груди белую косынку, сквозь которую просвечивала нежная шейка, и пошла за Луиджи, не спрашивая куда…

Во всем облике девушки была такая чистота и строгость, что тетя Мерайя не стала возражать. Они обвенчались, через год родилась дочка, Мария Таллиони, черноволосая и черноглазая, как отец.

Луиджи напоминал Скарлетт мужа, такой же высокий и сильный, на него также заглядывались женщины, только он не нуждался ни в ком, кроме жены. Добрый малый не имел того блеска, с которым американец умел носить английские костюмы, вести беседу, очаровывать, танцевать, проехать верхом.

Люсьена же стала для нее сестрой, всегда готовой прийти на помощь, как Мелани когда-то. Находя в ней участие и поддержку, Скарлетт рассказала ей об отношениях с Анри, понимая, что она не одобрит их связь, но и осуждать не станет тех, кого однажды полюбила всей душой.

– Раз так получилось, что поделаешь, не всем везет, как нам с Луиджи, – посочувствовала Люсьена.

Через пару дней после возвращения Анри из Венеции, как будто его и ждала, Скарлетт родила девочку. Увидев ее смуглое личико, она сразу поняла, что это дочь Ретта, и сообщила Анри, но его ничто не могло разочаровать. Сколько доктор не уверял, что девочка вполне доношена, Анри считал ее своей дочерью, родившейся раньше времени, и радовался, как собственному ребенку.

– Скарлетт, тебе надо развестись! Мы должны пожениться! – упрашивал он любимую.

Она же думала о том, как воспринял бы Ретт рождение дочери. Он не хотел детей и не поверит, что это его дочь. Пути назад не было. Далеко осталась ее Джорджия, и новорожденную Скарлетт назвала в честь своей родной земли – Кэтрин Джорджиана Батлер де Робийяр.

Скарлетт решила кормить дочку сама. Джаннина напомнила, что это может испортить ей грудь.

– Мне все равно. Зачем красота, когда от нее одни неприятности?

– Ну, приятного, положим, тоже было не мало, если вспомнить! – засмеялась мулатка. – Не зарекайтесь – все еще впереди.

Анри старался делать наброски, как она кормит, как держит ребенка, теперь она для него была мадонна, а не возлюбленная. Он не испытывал к ней страсти, и если бы не глубокая взаимная привязанность, можно было подумать, что любовь прошла. Но она не прошла, она стала другой, нежной и бережной. Удивительно, что такой молодой человек оказался способным на столь тонкое понимание женщины, для которой сейчас дитя было важнее всего. Он не ревновал, не требовал внимания, просто был рядом, окружая обеих теплом и заботой.

Тетушка, видела, что ни разлука, ни ребенок не остудили чувств Анри, и принялась уговаривать Скарлетт.

– Вы оба мне родные, и я хочу вам добра. Почему бы вам не пожениться? Он любит тебя, сомнений нет.

– Я замужем, и у меня еще двое детей. Анри так молод, талантлив, его ждет большое будущее! Зачем ему себя связывать моей семьей? – ответила Скарлетт, хотя в душе она уже решилась на развод.

– Может, ты и права, – вздохнула сеньора Мерайя.

Перед Рождеством пришло письмо от деда, Огюст переслал его уже из Парижа. Джаннина видела, как улыбалась мадам, читая письмо, потом внезапно побледнела, и рука с письмом бессильно упала.

– Ну, как его понять, Нина? – обратилась она к служанке. – Ведь он бросил меня и уехал, а теперь разыскивает. Прочтите, что пишет дед.

Мсье Пьер обстоятельно описывал, как идут дела в его банке, в хозяйстве, что управляющий теперь совсем «шелковый».

…А еще, дорогая внученька, должен тебе сообщить, что приезжал твой муж. Он отсутствовал по делам государственной важности, и ты не должна на него сердиться. Разводиться он не собирается, и, кажется, ты ему очень дорога. Я был рад с ним познакомиться, вот уж не ожидал, что он такой достойный человек. Ты меня порадовала своим выбором, я дал ему ваш парижский адрес…

Джаннина не питала добрых чувств к неведомому Батлеру, хоть очевидно, полному достоинств, иначе он не понравился бы мсье Пьеру, да и мадам забыть его не может, вон как расстроилась. Мулатка стала для Скарлетт не просто другом, наперсницей. Временами они беседовали, как близкие подруги, забыв разницу и в возрасте, и в положении. Однажды Нина рассказала молодой хозяйке о своей беззаветной любви…

– Почему вы не поженились? Мой отец всегда старался выкупить всю семью, если супруги были с разных плантаций.

– Таких хозяев немного нашлось бы в то время. Но и у вас вряд ли служанки выходили замуж за джентльменов.

– Так он джентльмен?

– Да, богатый, женатый и боготворил свою жену. У меня не было никакой надежды, он и не знал о моей любви.

– Вы даже не целовались?

– Не-ет, кое-что произошло, когда его супруга умерла. Он был в таком отчаянии, тут я и попалась ему на глаза. Утешила, как сумела.

– И все?

– Все. Мне и так повезло, ведь могло и этого не быть.

– Даже ребенка не осталось?

– Нет.

– А другого вы не смогли полюбить?

– Разве можно было кого-нибудь с ним сравнить?!

– Я тоже думала, что моего мужа ни с кем не сравнить, а живу с Анри и совсем неплохо.

– Мадам, таких, как мсье Робийяр, вообще на свете не бывает, разве что ангелы на небе.

Обе рассмеялись, хотя на душе было совсем не весело…

– Прошу вас, Нина, не пишите дедушке про дочь! А то вдруг он сообщит о ней мужу, и тот отберет ее у меня.

– Не беспокойтесь, мадам. Так вы не вернетесь к нему?

Скарлетт молчала. Она знала, что забудет свои обиды, слезы, спрячет гордость, если вдруг Ретт окажется рядом.

VIII

Ретт хотел поехать в Англию, к Лиззи, но вспомнил холодный грязный Лондон и неожиданно для себя, как это бывало уже не раз, оказался в другом месте. Он уехал в Рим, на карнавал, послав телеграмму приятелю, чтобы тот заказал ему отель или снял комнату. В период карнавала это было не просто.

Происхождение карнавала с давних пор окружено тайной. Одна из версий связана с римской родословной: «каррус новаллис» – корабль – повозка, на которой восседал Вакх, путешествующий во главе праздничных шествий «золотого века» изобилия, благоденствия и свободы. Корабль странствий поднимал свои невидимые паруса и мчался по волнам развлечений. Время отправлялось к весне, а человек – к счастью.

Всеобщее равенство стирало социальные барьеры, власть отдавалась королю дураков. С мясом прощались на сорок дней поста перед Пасхой. С началом поста запрещались также любые, самые невинные представления. Поэтому карнавал – это вакханалия, разгул и чревоугодия, и зрелищ. Обязательным атрибутом карнавала являются сражения: от боев силачей до всевозможных состязаний и конкурсов. Карнавальная война – это война старого с новым, война шутовская, но оружие нешуточное. Конфетти представляло собой засахаренные орехи вперемежку с гипсовыми шариками, и поранить могли изрядно. Вот в это безудержное веселье захотел окунуться Ретт и все забыть.

В первый день карнавала Джакомо Алерба, его подельник еще по контрабанде, с утра подъехал в коляске, полной конфетти и букетов. Они заняли свое место в веренице экипажей карнавального шествия и медленно продвигались от Пьяцца дель Пополо по Виа дель Корсо. Проезжающих осыпали с балконов и окон дождем конфетти. Маски толпами стекались отовсюду: пьеро, арлекины, рыцари и селяне, чужестранцы со всех концов света. Женщины были все красавицы, смех звенел вокруг, влюбленности возникали быстро и редко задерживались на все время карнавала.

Мало-помалу они заразились общим весельем, погрузившись в этот шум и сутолоку. Ретту уже не раз оказывались знаки внимания и из окон, и из экипажей. Но он и раньше не увлекался случайными связями, а теперь и в мыслях этого не было. Просто хотелось отвлечься от всего, как вдруг он заметил коляску, в которой сидели две весьма кокетливо одетые селянки.

На одной из них была черно–золотистая маска оперы, она закрывала все лицо и изображала девушку необыкновенной красоты, с точеным носиком, красивым изгибом губ. Надо лбом золотой тесьмой скреплялись остроконечные кусочки материи с бубенчиками на конце, исписанные нотами. Это несоответствие маски и костюма показалось ему забавным. Зеленоватые блики играли в лучах солнца на гладкой поверхности маски, отчего ее глаза казались темно-зелеными, как у Скарлетт.

Он схватил охапку оставшихся цветов и кинул их в коляску. Это был знак ожидания знакомства. Она выбрала белую камелию и бросила ему в знак согласия. Он прижал цветок к губам и вернул ей. Маска засмеялась, закрепила цветок у себя на груди, и тут поток экипажей пришел в движение. Они начали разъезжаться в разные стороны. Батлер моментально оставил свой экипаж, несмотря на возмущение Джакомо, догнал коляску и, вскочив на подножку, взял женщину за руку. Она ее не отняла.

Когда они проезжали мимо дома, где друг сумел заказать ему комнату с окнами на главную улицу карнавала, Ретт спросил незнакомку на английском языке, не устала ли она и не захочет ли занять место у его окна?

Она промолчала. Но когда он повторил вопрос по-французски, маска ответила согласием и что-то по-итальянски сказала своему вознице. Американец радостно засмеялся, выпрыгнул из коляски, взял ее на руки, крепко прижал к себе и медленно опустил на землю. При этом его охватило безумное желание обладать ею. Он обнял ее за плечи и повел к себе. На карнавале это было сплошь и рядом. Бубенчики нежно позванивали при каждом ее шаге, словно смех Скарлетт.

Войдя в комнату, она сняла маску, но тут же закрыла лицо и волосы тончайшим цветным платком, сквозь который трудно было рассмотреть ее черты; потом подошла к окну, молча наблюдая за шумящим, непрерывно меняющимся потоком людей. Ретт, обнял ее так, как любил обнимать жену, стоя за ее спиной, опустив подбородок на ее плечо и сомкнув руки на ее талии. Ему уже было не до карнавала. Он чувствовал, что она боится быть узнанной, и не делал попыток увидеть ее лицо, но тело было в его распоряжении: мягкие округлые плечи, гибкая талия, полная упругая грудь, к которой, очевидно, не раз прикасались губы младенца. Батлер опустил шторы и увлек ее на резную кровать под голубым прозрачным балдахином.

Ах, как ему было хорошо с ней! Она напомнила ему Скарлетт, но не ту шестнадцатилетнюю девочку, и даже не ту, которая была с ним в Новом Орлеане, а ту, которая родила ему дочь. Она еще не оправилась тогда после родов, была ему такой близкой, домашней, родной, от нее вот так же пахло молоком, а он был полон надежд на счастливую семейную жизнь. Ретту нестерпимо захотелось обрести, наконец, свой дом, семью, детей, такую вот нежную теплую жену.

– Уедем вместе в Америку, – предложил он.

– Это невозможно.

– Почему, у вас есть муж, дети?

– Да, и муж, и дети. Я должна идти.

– Так скоро? Останьтесь, – умолял Ретт.

Он чувствовал, что нравится ей, не просто нравится, она наслаждается его ласками, его телом, и совсем не похожа на искательниц приключений. Разговаривала она мало, что тоже не было странным. Обычно так вели себя аристократки, наряжаясь поселянками и боясь быть разоблаченными в своих пристрастиях.

– Меня ждут, – коротко ответила она, закутываясь в большую кашемировую шаль.

Он хотел проводить ее, но она решительно отвергла его попытки.

– Когда мы встретимся? – спросил он на прощание.

Этот естественный вопрос, который ему обычно задавали все женщины при расставании, привел ее в замешательство. Он понял – она не собиралась с ним больше встречаться.

– Возможно, я смогу прийти завтра вечером, очень поздно вечером, – неуверенно ответила она. – Но вы меня не ждите.

Где там не ждать – с утра он заказал ужин, цветы и весь день не отходил от окна, торопя время. Она пришла почти ночью и осталась до утра, ни о чем его не спрашивала и ничего не рассказывала о себе. Голос ее был глуховатым, говорила она на плохом итальянском с французским акцентом. Руки были нежными, как у Скарлетт, он не мог от них оторваться, гладил и целовал, как нечто очень близкое, родное. Наклоняясь к ее рукам, он чувствовал, что она целует его волосы. Так обычно делает любящая женщина, и он тешил себя этой иллюзией. Погасив свечу, она сняла полумаску, и он мог наслаждаться ее губами, гладить ее волосы.

На рассвете она ушла, разрешив проводить до угла дома.

– Как вас зовут, красавица? – спросил он при расставании.

– Зовите, как нравится, хоть Камелией, как тот цветок, который познакомил нас.

Она приподнялась на носочках и обняла его за шею.

– Я приду во вторник, в последний день карнавала, – если конечно вы не забудете меня к этому времени, – шепнула она.

Карнавал его больше не интересовал, он с нетерпением ждал его окончания.

– Слушай, друг, я тебя совсем не узнаю, – обижался Джакомо.

– Я и сам себя не узнаю, – признался Батлер. Влюбился с первого взгляда в женщину, даже не увидев ее лица. Что со мной происходит? То Скарлетт не мог забыть, теперь Камелию, может еще кого-нибудь найти, чтобы ни о ком не страдать?

Они вышли на улицу, желающих было достаточно, только позови, но он не позвал. Вечером друзья пошли в театр. Музыка тоже мало трогала его – началась хандра.

– Приехал гулять, так гуляй, – уговаривал Джакомо.

В один вечерок они все-таки напились. Посмотрев на себя в зеркало утром, Ретт решил больше так не гулять – вряд ли Камелии понравится его опухшая физиономия.

Ко вторнику Ретт оживился, приготовил угощение, украсил цветами комнату, сверкающую чистотой.

– Вдруг она не придет? – волновался он, я этого не вынесу. – Как мальчишка влюбился в прекрасную незнакомку, а если она совсем не прекрасна?

Он стоял у окна, когда к углу дома подъехала карета, и из нее вышла дама в тяжелом старинном платье Лукреции Борджиа. Малиновый бархат украшала вставка из золотой сетки, такая же сетка покрывала белокурые волосы, рассыпавшиеся по плечам; полумаска с вуалью; туфельки из золотой парчи выглядывали из-под платья. Она сделала несколько шагов, и Ретт замер – так покачивать бедрами умела только Скарлетт. Он выскочил на улицу, как был, в голубой гарибальдийской рубашке с широким малиновым поясом. Красавица стояла в окружении молодых людей, громко требующих выбрать себе пару: «Amorе, amorе, Duce». Ретт растолкал всех и оказался перед ней лицом к лицу. Она словно ждала его, протянула красную камелию и взяла под руку. Толпа одобрительно загудела, загомонила, двинулась дальше, увлекая всех за собой.

Они остались вдвоем: незнакомка была прехорошенькая, мягкий овал лица, белая кожа, милая улыбка обнажала жемчужные зубки, но его не тянуло к ней. Это была не Скарлетт. Заметив его замешательство, Лукреция спросила приятным звонким голоском на хорошем итальянском языке:

– Вы не хотите пригласить меня к себе? Или у вас уже есть пара до конца карнавала?

– Простите сеньора, боюсь, что не только карнавала, а до конца моих дней, но я могу познакомить вас со своим приятелем.

– Нет, уж лучше проводите меня до кареты, чтобы я опять не сделала неудачный выбор.

– Кажется, дама не расстроена, – с радостью отметил Ретт, ему не хотелось никого огорчать. А вдруг это была Камелия?

Ретт уже не знал, что и думать. Он остановился в нерешительности, оглядываясь по сторонам, как вдруг его кто-то взял под руку. Дама в серебристо-лиловатом капюшоне прошептала:

– Еще не поздно догнать Лукрецию.

Он погладил ее пальчики и от первого прикосновения почувствовал неутолимое желание быть с нею.

– Моя Камелия, я подумал, что она – это вы, мне показалось знакомой ее походка, но ждал я только вас.

Он наклонился и поцеловал ее в губы. Это были губы Скарлетт.

Обнявшись, они долго бродили по улицам, останавливаясь возле понравившихся масок или зрелищ, что-то ели на ходу. Их приветствовали как красивую пару, и они тоже радостно отвечали. Он не выпускал ее руку из своих рук, хотя сегодня она не спешила уйти. Теперь Ретту нравилось все, казалось, сам воздух пьянил ощущением весны, запахом цветов, предвкушением счастья, и хотелось только одного, чтобы этот день никогда не закончился.

– У вас много было таких карнавалов? – поинтересовался Ретт.

– Если я скажу, что впервые в жизни, вы не поверите. А вот вы бывали здесь и раньше.

– Бывал, но без вас все было совсем не так. Боюсь, что не смогу теперь жить без вас, – пошутил Ретт, хотя на самом деле именно такое предчувствие не покидало его.

– Вы же меня совсем не знаете, я вовсе не красавица и не так уж молода – пыталась она его урезонить.

– Вы прелестны, и мне кажется, что мы давно знакомы.

По ее ответам, главное по ее тону, было ясно, что эта женщина знает себе цену, ее не увлечь карнавальным романом. Тогда что же привлекло ее к нему? Загадок было много, но у него еще будет время разгадывать их, а сейчас хотелось только чувствовать ее рядом.

Стало прохладнее, и они пошли к нему. Она была в дорогом платье светло-лилового кружева, плотно облегавшем ее несколько полноватую фигуру уже не юной девушки, так манившую его. Он предложил ей ужин, она не отказалась, даже выпила немного вина, но сидела к свету так, что разглядеть ее было невозможно, да он и не пытался, боясь разочарования. Он понял, что во всех женщинах видит только одну Скарлетт, и сегодня она будет с ним. Пусть это иллюзия, но она так согревает его сердце.

С наступлением сумерек начался праздник огней: огни появлялись на окнах, подмостках, экипажах, в руках у каждого из толпы. Карнавал закончился.

Тогда он задул свечи. Ее тихие нежные ласки не напоминали бурную Скарлетт, но доводили его до исступления. Она дотрагивалась до него так, как будто боялась неосторожным движением причинить ему боль.

– Вы хоть немного меня любили, прекрасная Камелия?

– Разве вы этого не почувствовали?

– Значит, мы можем встречаться чаще, чем происходят карнавалы?

– Частые встречи наскучат, повседневность разрушит очарование этого праздника, пусть он останется единственным, незабываемым и прекрасным в нашей памяти.

Ретт насторожился – что-то подобное он когда-то говорил Скарлетт.

– Вы не хотите открыть мне свое имя? Ведь я вас даже не узнаю, если мы встретимся случайно. Обещайте, что подойдете ко мне сами, если это произойдет. Позвольте хотя бы что-нибудь подарить вам на память обо мне.

– Я вас и так никогда не забуду.

Но он уже надевал ей на шею очень дорогое колье из белого золота, одна сторона его асимметрично спускалась к груди красивым завитком, в центре которого был вставлен темный изумруд. В комплекте к нему были серьги в виде изящных завитков с изумрудами.

– Я думаю, они подойдут к вашим глазам, – с улыбкой заметил Ретт.

Она приняла подарок и наградила его таким знакомым поцелуем, что он уже не сомневался, кто перед ним, но не подал и вида, что догадывается. Желает остаться неузнанной, пусть будет так, значит, с открытым лицом она не хочет быть с ним.

– Оставьте мне хоть какую-нибудь надежду на новую встречу, – все также с улыбкой попросил он.

Камелия держала в руках кружевные перчатки, собираясь их надеть.

– Возьмите одну, если судьбе будет угодно, то мы встретимся и тогда соединим их и наши руки.

– Судьбе будет угодно, – уверенно пообещал он.

IX

Рождество в доме тети Питтипэт встречали Уилксы и дядя Генри, старательно не смотревший на сестру. Все собрались у камина, пахло сосновыми ветками и рождественскими пирогами, сверкали блестки и мишура в трепетном свете елочных свечей. Всё как обычно, только Индия была непривычно оживленная – ведь скоро должен прийти Бойд! Он приехал в Атланту накануне и остановился у сестры, которая жила в доме Батлеров и приглядывала за мальчиками. Уэйд, Бо и Томми учились в частной школе миссис Харпер. Туда же устроилась и Камилла вести занятия с младшими детьми. Дядюшка Питер и Порк по очереди возили ребят в школу. Элла жила в Таре.

Бо скучал в ожидании друзей, они теперь редко разлучались. С приходом Тарлтонов стало веселее. Камилла села за фортепьяно – зазвучала музыка, смех. Мальчики танцевали под руководством Бойда, тот не потерял своих навыков профессионального танцора, которыми всегда отличался.

И только Эшли не принимал участия в общем веселье, погрузившись в воспоминания не прошлого Рождества, о котором все говорили, а далекого военного Рождества, когда его отпустили с полей сражений в отпуск. Он помнил все до мельчайших подробностей: блеск ее глаз, улыбку, движение бровей, каждую линию ее тела, коричневую юбку и белую блузку с милым воротничком. Он слышал ее взволнованный голос: «Я люблю вас, я всегда любила только вас…» Эшли подошел к столу, налил в стакан виски и выпил, ни на кого не глядя.

Индия хорошо понимала его состояние. Ей самой сейчас, как никогда, нужна была Скарлетт, только с нею она могла бы посоветоваться, как ей быть. Бойд робко пытался ухаживать, но стеснялся сделать предложение, а Индии не хватало бойкости, чтобы подтолкнуть его к этому. С тетушкой вообще нельзя было говорить на эту тему, и так после каждого визита Бойда начинались причитания:

– Вот и ты хочешь меня бросить, с кем я буду жить? Скарлетт вы все укоряли, а ведь она-то замуж пять лет не выходила, а уж как капитан Батлер ухаживал за ней и часто к нам приходил. Мелани любила его. Как хорошо мы жили тогда!

Так надолго Батлеры еще не уезжали. Даже те, кто в свое время желал выставить их из города, забеспокоились, уж не лишились ли они главной достопримечательности, и вздохнули с облегчением, когда в конце марта в Атланту прибыл неустрашимый капитан. Отъезды и приезды чарльстонца всегда были неожиданными, но где Скарлетт? Общественность всколыхнулась, в кружках зашептались, что бы это значило? Матроны снова почувствовали интерес к жизни.

Ретт как никогда спешил в Атланту. Ему казалось, что Скарлетт там и ждет его. Он представлял себе, как они будут вспоминать встречу в Риме, помирившую их. Но дома его встретил только Порк и с виноватым видом доложил, что в отсутствие хозяев поселил мисс Тарлтон с племянником. Хозяин безразлично кивнул, попросил приготовить ванну и отправился в спальню.

– Подождите, мистер Ретт, возьму ключи, ваши комнаты все время были заперты, туда никто не заходил. Дилси вытирала пыль и проветривала, вещи все в порядке, – услужливо докладывал камердинер, как вдруг заметил халат мисс Скарлетт, оставленный на спинке кресла. – Неужели он лежал здесь все это время, куда Дилси-то смотрела?

Порк хотел было убрать халат на место, но хозяин остановил его.

– Не надо, пусть все будет так, как есть.

Ничего не поняв, слуга удалился, а Ретт мысленно поблагодарил Дилси, которая сохранила в спальне следы поспешного отъезда хозяйки. Что заставило ее уехать? Как неожиданно она поступила, совсем не так, как он себе нафантазировал. Он погладил халат, шёлк под его рукой был такой же нежный и теплый, как плечи Камелии. Хотелось думать, что она где-то рядом, всего лишь на минутку вышла куда-то и сейчас вернется. Он открыл окно, выходящее в сад. Свежий прохладный воздух напомнил последнюю ночь карнавала. Конечно, в Риме не могла быть Скарлетт. Она слишком горда, чтобы забыть, как они расстались, к тому же влюблена в другого. Ретт достал рисунок Скарлетт, подаренный дедом, и долго вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, кто же ему более желанен: она или загадочная Камелия.

Ретт проспал до вечера, потом оделся и спустился в столовую ужинать. Там его поджидала Камилла.

– Простите, я без разрешения поселилась у вас, но Скарлетт, то есть миссис Батлер, приглашала нас еще в прошлом году, – засмущалась девушка.

– Вы мне не мешаете, живите, сколько хотите.

– Со мною ведь еще племянник, попробую завтра перебраться к сестре, – неуверенно произнесла мисс Тарлтон, – вы знаете, что она вышла замуж за мистера Элсинга?

– Не знал, но очень рад за нее.

Рэнда и Хью так подходили друг другу, что миссис Элсинг не возражала, хотя ей было неприятно, что невесткой она обязана Батлерам. Познакомившись с энергичной сватьей, она стала лучше понимать Скарлетт, детство которой прошло среди таких уверенных в себе женщин, владеющих плантациями. Теперь, когда Долли Мэрриуэзер радовалась, что Скарлетт уехала, она ее не поддерживала.

– Думаю, вам все-таки лучше остаться здесь. Или вы опасаетесь за свою репутацию? Можно снять номер у мистера Телфорда, – предложил хозяин дома.

– Вы и так для нас столько сделали, мы вам очень благодарны за прошлое Рождество, – вдруг расплакалась она.

– Благодарны аж до слез, – пошутил Батлер. – Что же случилось?

Девушка с присущей Тарлтонам откровенностью выложила, что влюбилась, а он уехал, и она ничего о нем не знает.

– Мужчинам часто приходится уезжать, даже если очень не хочется оставлять любимую женщину. Так кто он, мисс Камилла?

– Мистер Дормонд. Ма, сказала, лучше в старых девах будешь сидеть, чем пойдешь за янки.

– Не отчаивайтесь, вытрите слезы и улыбнитесь. Сначала надо узнать, куда он уехал и по каким делам.

На другой день с утра Ретт зашел к дяде Генри, вручил бутылку итальянского вина, и расспросил, как обстоят дела, каковы намерения властей.

– Скоро узнаем, губернатор уехал со своим секретарем в Вашингтон. Выборы прошли успешно, он остался на второй срок, поскольку всех устраивает.

Мистер Гамильтон пожурил Батлера за долгое отсутствие, ни о чем не расспрашивал, только поинтересовался, куда писать, если надо будет что-то срочно сообщить. По его высказываниям Ретт понял, в Атланте считают, что они уехали со Скарлетт вместе.

– Пишите в Саванну, Скарлетт пока сюда не сможет вернуться из-за деда, а мне предстоит еще одно нелегкое путешествие.

Вечером Ретт отправился к тете Питтипэт, вызвав там давно забытое волнение. Тетушка щебетала непрерывно, выкладывая новости: кто на ком женился, кто с кем дружит, и кто не дружит, и почему. Когда Индия вышла на кухню, она сообщила про чудесное возвращение Бойда Тарлтона, что он ухаживает за Индией, что Фэнни Элсинг имеет виды на Эшли, а прошел всего лишь год после смерти Мелани… Конечно, зашел разговор и о Скарлетт.

– Она пока осталась в Риме, мы были там на карнавале.

Батлер подробно принялся расписывать, какое это великолепное празднество, какие у них были костюмы, какие маски. Тетя Питти всплескивала ручками, хихикала и жеманилась.

– Скарлетт придется задержаться в Европе, родственников там оказалось намного больше, чем здесь. К тому же наследство деда требует ее присутствия в Париже. – Ретт говорил, как всегда убедительно. Никому и в голову не пришло, что он не знает, где Скарлетт.

– Мистер Батлер, а вы надолго к нам?

– Скорее всего, побуду до лета, дети соскучились.

Не только дети удерживали его на этот раз в Атланте. Мистер Телфорд попросил подменить его хотя бы на месяц. Он больше не намерен был откладывать бракосочетание.

– Думаю, шестнадцати лет знакомства вполне достаточно, тем более, что Розмари не хочет пышной свадьбы. Как вы на это смотрите?

– Положительно. Мы с женой так и поступили: обвенчались и уехали на две недели в Новый Орлеан. Жаль, что я не увижу, как состоится это замечательное событие.

Мистер Дормонд появился в Атланте недели через две после разговора Батлера с Камиллой. Джеймс был не просто секретарем губернатора, а его доверенным лицом и помощником. От него в Вашингтоне ждали обстоятельного доклада о ситуации в штате.

Реконструкция Юга затягивалась. Неудачи республиканских властей усугубил экономический кризис 1873 года. Участие армии в государственном управлении на Юге было почти прекращено. На территории монолитного Юга установилась монополия демократической власти. Демократические правительства южных штатов не восстановили рабовладение, но приняли дискриминационные законы, по которым афроамериканцы считались гражданами второго сорта. Чтобы держать негров в повиновении белые южане формировали тайные организации, которые терроризировали цветное население. Казнены были сотни людей.

Превосходство белых господствовало в общественном мнении, хотя негры избирались в местные органы власти, но нередко их избранными представителями были грамотные белые. В Джорджии белое население составляло 54 %, а в конституционных собраниях было 80% белых делегатов. Четверть населения на Юге было неграмотным. Для негров открывались церковно – приходские школы.

По решению президента Джонсона плантаторам вернули земли, конфискованные во время войны. Негры добились от нанимателей семейного подряда и оплаты труда на основе испольщины, но попали в жесткую экономическую зависимость от землевладельцев. Их положение усугублялось еще и послевоенным спадом производства, падением мировых цен на хлопок, а также финансовой задолженностью и бедностью самих плантаторов, в которую они впали в результате войны и Реконструкции.

Памятуя о дельных советах Батлера, Дормонд явился к нему с визитом сразу по приезде. Ретт предложил поехать в Тару и посмотреть самому, в каком состоянии находятся эти некогда богатые плантации.

– Как только закончатся занятия в школе, так и отправимся, заодно отвезем мальчиков домой. Мисс Тарлтон тоже должна отдохнуть, она очень выручила нас с супругой, взяв на себя все заботы о детях, иначе мы не смогли бы поехать в Европу. Но по воскресеньям она свободна, так что приходите к нам, если заскучаете.

Молодой человек не замедлил принять приглашение, и явился в ближайшее воскресенье. Ретт видел, как вспыхнуло лицо Камиллы, как загорелись глаза Джеймса. Убедившись в том, что чувства их были взаимны, Батлер больше не обращал внимания на влюбленных, занимаясь мальчиками.

Вечером пришли гости: молодые Элсинги, Фэнни с сыном, Индия с Бойдом, Эшли с тетушкой. Хозяин был очень приветлив, шутил, улыбка не сходила с его лица. Все единодушно сошлись на том, что он производит впечатление абсолютно счастливого человека. Бойд смотрел – смотрел на Батлера и неожиданно признался:

– Я помню вас. Вы сказали тогда, что они нас разобьют, и оказались правы. Как давно это было! Значит, теперь вы муж Скарлетт.

Тетушка начала жалеть, что с ними нет ее бывшей невестки, и Ретт принес рисунок, показав так, чтобы Эшли его увидел.

– Позвольте, – попросил он рисунок и долго не выпускал его из рук.

Ретт видел, что Эшли страдает, и злорадствовал. В этот момент он думал лишь о том, что Скарлетт изменила его вечному сопернику.

Занятия в школе закончились, когда Телфорды вернулись из свадебного путешествия. Розмари еще не успела почувствовать себя замужней дамой, и брат не стал смущать ее расспросами. Зато с удовольствием побеседовал с зятем, выказал восхищение его деловыми способностями, попросил и дальше управлять хозяйством жены и отбыл с большой компанией в Тару.

Уилл, увидев всех, сошедших с поезда в Джонсборо, даже растерялся: четверо мужчин, трое мальчиков и две женщины. Как он всех увезет? Пока он размышлял, подъехала миссис Тарлтон, в новой амазонке и шляпке. Она радостно обняла сына, внука, а уж потом дочь. Камилла представила ей мужчин:

– Мистер Батлер когда-то, очень давно, бывал в наших краях, а мистер Дормонд, – девушка покраснела, – здесь впервые.

Мисс Беатриса снизу вверх посмотрела на джентльменов, они были почти одинакового роста, только брюнет постарше и шире в плечах.

– Ждем вас завтра к обеду, – пригласила она и увезла Индию со своими детьми.

Оставшиеся гости, с трудом разместившись в повозке, молча отправились в путь: Эшли всю дорогу вспоминал свою жизнь в Таре, мальчики были счастливы присутствием отцов, Джеймс думал о Камилле.

Постаревшая Мамушка уже не чаяла когда-либо увидеть Батлера. Он обнял её, испытывая подлинно родственные чувства.

– Где ж моя овечка, мистер Ретт? – с тревогой спросила она его. – Дети без нее растут.

– Все хорошо, Мамушка, не переживай, набирается уму – разуму в Европе. Дети под твоим присмотром, лучшего и не надо, – успокоил ее Ретт и представил гостя. – Мистер Джеймс – помощник губернатора.

В тот же день они осмотрели усадьбу, хозяйство, проехали по полям.

– Тара – земля моей жены, до войны была одной из богатейших плантаций хлопка в графстве, равно, как и усадьбы Тарлтонов, Уилксов и других землевладельцев. Сотни рабов трудились на полях. А сейчас разве могут они нанять такое количество людей? Как не бьется мой свояк, поля зарастают, работать некому. Одни не умеют, другие не хотят, труд тяжелый, а плата мала.

На другой день они поехали в Прекрасные Холмы.

– Я должен предупредить вас, здесь принято все говорить напрямик, не удивляйтесь, если поинтересуются вашими намерениями. Люди они простые, хотя и аристократы по происхождению, в прежние времена это была одна из лучших партий. Теперь они бедны, ваши родители могут воспротивиться браку.

– Мы и сами не богачи.

Обед прошел вполне непринужденно. О земле пока говорить не стали, молодые пары пошли погулять, посмотреть окрестности, а миссис Тарлтон повела Батлера на конюшню. У нее уже был небольшой табунчик.

– Это ваши лошади, забирайте любую.

– Только на время пребывания здесь.

– Все ведь ваша жена сделала: и сына вернула, и дочь пристроила, а то она так бы и сидела в девках.

Ретту нравилось, что мисс Беатриса разговаривала с ним, как с родным человеком.

– Это и есть тот янки, в которого Камилла влюбилась?

– Да, вашей дочери повезло. Он хороший человек и хочет помочь нашему штату.

– Вряд ли он на ней женится – мы бедны, а он может найти богатую, жеребец-то отменный, не хуже вас.

Ретт громко рассмеялся.

– Ох, простите меня, мистер Ретт, старую. Ваша теща никогда бы так не забылась. Какая она была красавица, настоящая леди, всеми уважаемая.

– Не смущайтесь миссис Тарлтон, лучшего комплимента в жизни не слышал, я вас понимаю.

– Теперь вижу, недаром плакала о вас Скарлетт.

– Когда же это было?

– После смерти Мелани она сюда приезжала. Я не сразу признала ее, так она стала похожа на мать! Величавость появилась, строгость, озорства, как не бывало. Все просила кухарку мою погадать на одного брюнета, любит ли он ее? – хитро посмотрела на гостя мисс Беатриса. – А вот сейчас узнаем, пойдемте-ка, молодой человек, погадаем.

Джинси сначала стеснялась, но увидев, что гость серьезно относится к ее словам, почувствовала к нему расположение и рассказала, как гадала девчонкам в детстве.

– Скарлетт была невеста завидная, вот я и придумала ей жениха, не похожего на ее друзей, чтобы никому не было обидно. А, вот поди ж ты, сбылось предсказание всем на удивление.

– Придумайте что-нибудь теперь для меня, – попросил Ретт.

Гадалка взяла его руку и стала разглядывать линии.

– Вам придумывать ничего не надо, все ясно: будете жить долго и счастливо. Любовь у вас одна в жизни, зато детей много: пятеро, то ли шестеро.

– Она полюбит меня?

Джинси внимательно посмотрела ему в глаза, в которых за смешинками проглядывало напряженное ожидание, и будто прочла все, что не было сказано.

– Уже любит, – таинственно прошептала она, – давно любит, только еще не скоро будете вместе.

– Спасибо, добрая гадалка, – поблагодарил довольный Ретт и дал ей десятидолларовый золотой.

В последующие дни они с мистером Дормондом объехали всю округу, посетили негров, обитающих в доме Калвертов, пытаясь найти желающих работать на плантации. Одни сразу соглашались, другие торговались, спрашивали, какая будет плата. Побывали и в Двенадцати Дубах. Эшли не мог смотреть на разрушенную усадьбу, Ретт, напротив, рассматривал все очень внимательно, прикидывая, во что обойдется ее восстановление.

После этого мистер Батлер пригласил всех в Тару, в том числе и братьев Фонтейнов для серьезного разговора. Тони горячился, грозился перестрелять всех янки и негров и успокоился лишь, когда мистер Дормонд сообщил, что никаких железных клятв подписывать не надо. Для освоения возвращенных земель будут не только льготы по налогам, но обещают кредиты и субсидии. Сейчас местные власти должны подготовить документы в Вашингтон по реальному состоянию дел. Предполагается, что в течение года будут приняты соответствующие правительственные решения.

Мистер Уилкс не принимал участия в обсуждении хозяйственных проблем и ничего не смог сказать, когда Батлер спросил о его планах относительно усадьбы.

– Не знаю, я не думал об этом. Для восстановления дома денег у меня нет, и вряд ли появятся, да и старых документов на владение не сохранилось. Даже продать землю будет проблематично, но рано или поздно придется что-то делать. Бо потребуются деньги для дальнейшего обучения.

– Вы не против, если я куплю эту землю?

– Вам я ее и так отдам, ведь вы не оставите Бо в любом случае, а я в любом случае не сумею распорядиться деньгами. Так что, если удастся, оформляйте все надлежащие документы, – вяло согласился Уилкс и отправился во фруктовый сад.

Ретт обратил внимание, как подолгу он стоит у ограды, всегда на одном и том же месте. Очевидно, оно связано как-то со Скарлетт. Ретт уже не злорадствовал, она оставила их обоих.

Через неделю Батлер отвез Дормонда и Уилксов в Джонсборо, а сам вернулся в Тару. Теперь все свое время он проводил с детьми. Элла звала его папой, не слезала с его колен, пока Мамушка не прогоняла ее. Ретт старался больше разговаривать с девочкой, она нуждалась во внимании, ей трудно было сосредоточиться на чем-нибудь конкретном, ее мысли всегда витали в облаках, не в мать пошла. Как-то рассказав ей сказку, он попросил, чтобы она её повторила. Элла пересказала почти без запинки, нараспев тоненьким чистым голоском.

– Джо Фонтейну нравится, когда я пою. Он говорит, что я словно птичка. – И она показала, как поет пересмешник, как малиновка, как выхухоль.

– Надо учить тебя музыке, – решил отчим.

Вместе с Уэйдом Ретт помогал Уиллу по хозяйству. В отличие от Эшли, он умел все. Уилл удивлялся ему, а Сьюлин опять завидовала сестре. Мамушка же была довольна так, что не раз принималась заглаживать свою вину за то, что возражала против их свадьбы.

– Виновата перед вами мистер Ретт! – горестно качала она головой, вспоминая, как плохо о нем говорила. – Ведь она меня чуть в Тару не отослала тогда: «Выйду за него и все, за того, за кого хочу!» И вышла – никого не послушала.

– Так и сказала, Мамушка, за кого хочу?

– Да, мистер Ретт, только счастья вам это не принесло. И сейчас зря вы ее оставили у деда, что она там еще надумает? Забрали бы вы ее домой.

– Не печалься Мамушка, ничего плохого она не надумает. Скажи-ка, дорогая, на кого больше Скарлетт похожа по характеру: на свою мать или бабушку?

– Не знаю, что и сказать, как-то все смешалось: в детстве, да и потом, с вами, своенравна была, как мадам Соланж, но в последний раз приезжала, словно моя голубка Эллин вернулась, тихая такая, и все про мать спрашивала.

Стало понятно, чей образ приняла его некогда дерзкая жена. В тяжелую минуту, когда не на кого было опереться, она вернулась мыслями к самому близкому и родному человеку, – к матери. И хотя той давно не было в живых, образ ее, казавшийся идеальным с самого детства, навсегда сохранился в душе дочери. Она вспомнила наставления матери, все получилось само собой, а вовсе не для того, чтобы завоевать Эшли. Батлер успокоился и почувствовал себя счастливым. Теперь на прогулках верхом весеннее разноцветье будоражило его воображение. Он представлял себе, как они будут ехать однажды весной со Скарлетт среди этих диких роз, оплетающих гранитные валуны, а повсюду поляны нежно–лиловых фиалок, россыпи жимолости всех оттенков алого цвета, кизиловые леса и яблони на холмах, как снегом осыпанные белыми цветами. Ретт удивлялся, почему они раньше не делали этого. Он уже не помнил, что после замужества жена не слишком обожала его общество, но хорошо помнил поездки на лесопилку с миссис Кеннеди.

Уэйд, когда они гуляли вместе, вспоминал, какая мама была добрая с ним, как они вдвоем ездили на одной лошади и очень огорчался, что она так долго не приезжает.

– Как вы думаете, отец, она скучает о нас? – спрашивал он.

– Конечно, сынок, но дедушка старый, без нее не может. Жаль, что мне тоже скоро придется уехать, будешь писать мне письма, а в случае чего – посылай телеграмму.

– Куда вы едете, отец?

– На прииски, где добывают золото. Только ты пока никому не рассказывай.

– Это будет наш с вами секрет, мама не знает?

– Нет, сынок, она не знает.

– А на Рождество приедете? Я по вам тоже скучаю.

– Сам не знаю, где буду, но постараюсь приехать.

X

Перед отъездом Батлер посетил Тарлтонов и попросил Камиллу жить у них в Атланте – девочек тоже пора учить. Он назначил ей приличную плату, при которой можно было оставить работу в школе.

Вскоре поезд уже уносил его на север – опять прииски, тяжелая работа, грязь, опасность. Трудности пока не тревожили его. Он еще находился во власти приятных впечатлений от Тары, детей, соседей, которые с почтением приняли его в свою среду.

Горнодобывающий район состоял из нескольких населенных пунктов. Раньше здесь были поселения индейцев, потом эксплуатацию приисков продолжили испанские поселенцы, позднее индейцев сменили негры. Район должен был стать одним из крупных центров добычи золота на северо-западе. Земля в этом районе была мало плодородной, растительность небогатая, продуктов не производилось, вследствие занятости населения рудокопным делом. На одном из уступов горы находились помещения для старателей, там и обитал Батлер. Плавильни и прочие мастерские отстояли от приисков довольно далеко, почти на равнине.

Мало, что изменилось в золотодобыче с тех времен, когда Ретт сам с лопатой в руках копал землю, из которой потом промывались частицы золота. С морозами работы прекращались, после разлива рек все начиналось сначала. Ручьи, текущие в ущельях, смывали золото с горных отвесов, и оно оставалось на поверхности в виде крупных зерен, бывали зерна размером с апельсин. Иногда можно было найти россыпи золота в наносных отложениях, просто переворачивая глыбы, лежащие на берегах рек. При добыче золота в горах приходилось ждать, когда высохнет трава, ее сжигали, и, если повезет, находили самородки такой красивой формы, что жалко было переплавлять их в слитки.[6]

Работы шли неплохо, не нравилось лишь одно: использование детского труда. Ретт был против этого, но так было принято на многих рудниках, правда в четырех штатах запрещалось использовать женский труд на шахтах, в девяти – нанимать на производство детей от 10 до 13 лет. На фабриках Род-Айленда 5-8 – летние дети работали по 64 –74 часа в неделю, получая мизерную зарплату. Бороться с этим было невозможно, родители сами упрашивали взять детей на работу. Одна женщина говорила: «детей у меня вон сколько, а муж – один».

И Батлер старался делать все, что было в его силах. Он лично проверял клети для детей, в которых их спускали в шахту, ограничил им рабочий день до шести часов, при этом платил, как взрослым, с выработки. Это вызвало неудовольствие владельцев других рудников, поскольку желающих работать у него было, хоть отбавляй. Работали не менее 12 часов, и уходить не хотели, до холодов надо было добыть как можно больше.

Прошлый сезон показал, сколько можно добыть золота, сколько денег надо на оборудование, сколько на зарплату рудокопам, мастерам по обработке, сколько рабочим на жизнь до следующего сезона. Подсчитав все, Батлер собрал всех и объявил, сколько они должны добывать золота, чтобы жить в нормальных условиях, и чтобы государство не отказалось от их услуг. Большинство рабочих ничего не поняли, но сразу выделились несколько человек, которые оценили доводы хозяина и стали его сторонниками. Для себя он тоже посчитал, стоит ли та прибыль, которую он получит, этого адского труда, и на сколько лет его хватит. Лично ему ничего не нужно, но у него семья, большая и разбросанная. Он не может не заботиться о ней, даже если они не рядом.

С приисков Ретт поехал в Нью-Йорк, где они договорились встретиться с Редфордом, нужно было многое обсудить. Брайан хорошо знал ситуацию с деньгами.[7]

Батлер числился владельцем приисков, но прибыль он должен был разделить с Редфордом пополам. Поэтому он представил свои расчеты и оговорил реально возможный объем добычи с тем, чтобы можно было обеспечить людей прожиточным минимумом на межсезонье, иначе будут много воровать и бастовать. Редфорд согласился с этим, предоставив ему полную свободу действий.

К Рождеству Ретт вернулся в Атланту, как и обещал детям. Камилла опять встретила его слезами, еще более горькими, чем прежде.

– Что на этот раз случилось, опять уехал?

– Все гораздо хуже! Кажется, я беременна, никто из моих подруг такого не натворил, мать убьет меня.

– Не убьет, я купил таких лошадок, что ей будет не до вас. Кто-нибудь знает о вашем состоянии, вы были у доктора?

– Что вы, конечно, нет.

– Надеюсь, мистер Дормонд не отказывается на вас жениться?

– Нет, но скоро приезжает его мать, вдруг я ей не понравлюсь?

– Такая зареванная уж точно не понравитесь. Так что, больше гуляйте, чтобы румянец был, и ребенку полезно.

Через неделю прибыла миссис Дормонд, и неизвестно, как бы она повлияла на свадьбу, не будь в Атланте мистера Телфорда. Сын привез ее с вокзала прямо в гостиницу Телфорда, который лично встретил их и разместил в очень удобном номере, да и Джеймс тоже перебрался сюда, чтобы быть ближе к любимой.

Миссис Дормонд была рада встретить соотечественника, они долго вспоминали Лондон, свою молодость, рассказывали друг другу о себе. Телфорд поведал о замужестве своей дочери, и это положительно сказалось на решении о свадьбе. Ей, конечно, понравилась красивая южанка, и даже то, что она не была юной девушкой, мисс Изабелла и сама выходила замуж не молоденькой. Но когда сын сказал, что свадьба состоится уже через две недели, мать стала возражать, так быстро невозможно все подготовить. Тут вступился Батлер и признался, что это из-за него такая спешка, ему хочется побывать на свадьбе, а он должен ехать в Европу. Мисс Изабелла видела, с каким уважением все относятся к мистеру Батлеру и согласилась к всеобщему удовольствию. Она боялась только, что Камилла не захочет ехать в Вашингтон, раз у нее здесь вся семья. Но Ретт убедил, что девушка настолько любит своего жениха, что последует за ним, куда угодно.

– Вот и еще одна свадьба у Тарлтонов состоялась, и, кажется, намечается третья. – Он заметил, как смущается Индия в присутствии Бойда.

В этот приезд мистер Батлер оформил купчую на Двенадцать Дубов. Эшли не жалел об этой сделке, считая, что пристроил усадьбу в хорошие руки, не понимая, правда, зачем чарльстонцу усадьба, когда он все время в поездках. Уилкс не мог не видеть достоинств соперника, как не мог и не завидовать ему: его легкости перемещения по миру, энергии, отсутствию физической и душевной лености, желанию и умению работать, наконец, мальчишескому задору на его лице.

– Еще бы, съездил к жене, и не может скрыть радости, все молодеет, – негодовал Эшли, не догадываясь, что тот только предвкушает радость от будущей поездки в Рим.

Ретт тем временем снова и снова решал для себя загадку: Скарлетт была на карнавале или нет. Чем больше проходило времени, тем меньше оставалось у него уверенности, что то была она. А тут еще Уэйд показал ему открытки, которые прислала мама. Открытки были из Парижа, Милана, Флоренции, Рима…

– На месте разберемся, – приободрил себя Батлер, отправляясь в Рим. Но надежды его не оправдались: все попытки найти незнакомку оказались безуспешными. Напрасно он бродил по улицам, вглядываясь в маски проезжающих женщин. Камелия встречи с ним не искала…

Джакомо долго смеялся, хлопая себя по толстым ляжкам, любуясь расстроенной физиономией Батлера.

– Как тебя девчонка провела! Стареешь, брат, с одной не справился! Ну, так я тебя утешу, видел я ее в Риме.

– Как ты смог узнать, что это она?

– Я смотрю, ты совсем голову потерял! Чего проще? Я узнал их коляску и возницу, проследил, где они остановились.

– Так где? Расскажи все подробно, – оживился Ретт.

– Эко зацепила тебя, бестия, были ведь и получше неё. Ну, слушай, встретил я их на набережной, где всегда художники толпятся. Они подъехали в той же коляске, две женщины, которые были тогда, подошли к одному из них и стали смотреть, что он рисует. Третья – осталась с детьми. Она мне больше всех понравилась, мулатка, как богиня индейская, очень красивая, хоть и пожилая. Потом они сели вместе с художником в коляску, а я поехал за ними. Они вошли в дом архитектора Джузеппе Грасини, говорят, он женат на француженке из семейства Робийяров.

– Все? – спросил Ретт.

– Все, а что тебе еще? Надо было, спросить, помнит ли она свое приключение на карнавале? Обе дамы благородного вида, лица не разглядывал.

– Спасибо, Джакомо, давно ты их видел?

– Давно, прошлой весной, еще до жары. На лето здесь мало кто остается.

– Джакомо, а ты женат?

– Нет, кто за меня пойдет, старого толстого контрабандиста. Ты вот у нас красавец.

– Такой красавец, что жена сбежала, и я ищу ее по всему миру, – с горечью признался Ретт.

– Так ты думаешь, это была твоя жена? – теперь Джакомо уже валялся от хохота и долго не мог утихомириться.

– Уверен – это была она, и знаю, где ее искать.

– Да плюнь ты на нее, за тобой любая побежит.

– Да мне не нужна любая!

– Что, так бывает? – удивился старый друг. – А мне все на одно лицо, если бы только вот такая, как эта мулатка!

– Слушай, Джакомо, если тебя ничто не держит здесь, не поработаешь ли ты со мной на приисках? Надо верных человек пять, кто-нибудь из наших ребят остался в Риме?

– Карло Челлини, плюхает тут на посудине, возит фрукты и овощи с островов. Джоакино, как ушел с Гарибальди, еще до взятия Рима, так я его больше не видел. Франсуа в Париже, Гарри – в Ливерпуле. Когда ехать надо?

– В конце марта надо там быть. И оружие должно быть надежное.

– Ну, за это не беспокойся, порох будет сухим.

– Я тебе напишу письмо к управляющему и план, как доехать.

– А ты что, не поедешь?

– Я приеду позже, мне надо наведаться в Париж.

– Думаешь, она там, сидит, тебя дожидается? Нашла уже кого-нибудь, год прошел.

– Какой год? 15 лет за ней бегаю!

Джакомо даже присвистнул.

– Друг, хочешь, я с тобой поеду?

– Нет, ты меня лучше замени на приисках, – Ретт взял себя в руки, – я это дело сейчас не могу бросить, приеду все расскажу, вечера там долгие, делать нечего.

– Так я тебе дам адрес Франсуа, – успокоился Джакомо.

– Хорошо, а еще мне покажи, где находится дом архитектора Грасини.

– Зачем тебе, ведь ее там нет?

– Мне нужен хороший архитектор, хочу построить дом, особенный дом…

Джузеппе Грасини отказался ехать в Америку, и здесь работы хватает, но увидев огорченное лицо посетителя, предложил поговорить с сыном.

– Опыт работы у него есть, с детства мне помогает, и любит путешествовать.

Поль Грасини обрадовался возможности увидеть Новый Свет.

– У нас недавно гостила моя троюродная сестра из Америки, но я ее не застал, работал в Неаполе. Когда вернулся, они уже уехали в Париж.

Оговорив все условия, Ретт оставил задаток и рекомендательное письмо для Эшли с просьбой показать усадьбу и описать, каким был дом. После этого Батлер отправился в Париж.

Часть третья

I

Все столетие Францию потрясали величайшие революции, войны, взлеты и падения. Тем не менее, Париж к середине ХIХ века стал центром всей современной европейской культуры. Сюда в надежде на признание и славу съезжались как известные, так и начинающие писатели и поэты, скульпторы и художники, композиторы и музыканты. Прославленный город притягивал как магнит и легкомысленных любителей наслаждений, и ценителей искусства.

Париж – король Европы. Восставать против его законов было небезопасно. Избалованная, пресыщенная удовольствиями публика могла вознести в одночасье на вершину славы, а могла и жестоко покарать. Величайшим скандалом в истории театра стал провал оперы Вагнера «Тангейзер» в марте 1861 года, освистанной членами аристократического «Жокей – клуба». Париж диктовал моду не только на искусство, но и на платье, духи, стиль жизни и манеры поведения.

Ретт не первый раз находился в Париже. Как обычно, разместившись в отеле, он начал просматривать газеты, и прежде всего заметки Фервака в «Фигаро» о жизни светского общества. Буржуазный Париж, отражающийся в витринах казино, кафешантанов и дорогих магазинов сбивался с ног в поисках удовольствий, он искал их на Елисейских полях и Больших бульварах, в изысканных салонах мадам де Ноай и мадам Мульфельд, срывал «Гран–при» на ипподромах, прогуливался в шикарных экипажах по Булонскому лесу. Возбужденная публика ежевечерне заполняла танцевальные залы Табарин и Булье. Кафешантаны сотрясались от звуков канкана, декольтированные актрисы представляли «живые картины», усатые красавцы – борцы сводили с ума экзальтированных дам.

Любое приключение не могло обойтись без легкого флирта, участия обольстительной доступной женщины. Оперные примадонны, звезды кордебалета, аристократки сомнительного происхождения образовывали особый, замкнутый мир продажных кокоток, который с легкой руки Александра Дюма – сына назывался «демимонд» (полусвет). Батлер не понаслышке знал о нем. Все дамы полусвета находились на содержании у богатых покровителей, бесконечно интриговали друг против друга. Жен, конечно, никто никогда не воспринимал всерьез. Они сидели дома, вынашивая и рожая детей, время от времени появлялись на светских приемах и балах, как того требовал этикет, но в остальном не было никакой причины беспокоиться на их счет.

Внимание Батлера привлекло сообщение об открытии ежегодного Салона. Среди художников, чьи работы были отобраны для участия в этом году, значилась фамилия де Робийяр. Интуиция подсказывала, увидев его картины, он непременно узнает что-нибудь о Скарлетт.

После обеда Ретт вышел прогуляться и неожиданно задержался на Вандомской площади. Как-то раньше он не замечал, насколько несоразмерно мала и от того смешна фигурка императора на вершине колонны– апофеозе его славы.

Вандомская колонна была отлита из австрийских и русских пушек по желанию Наполеона в 1807 году и установлена на месте бронзовой статуи Людовика XIV, простоявшей там ровно сто лет с 12 августа 1692 года по 12 августа 1792.

Батлер никогда не понимал, почему один памятник, если он не развалился, надо менять на другой. Не понимал он и стремления правителей к самовозвеличиванию. Выглядит это комично, и Вандомская колонна была красноречивым символом этой слабости сильных мира сего.

Сооружение памятника со статуей императора и 76 спирально расположенными барельефами с изображением боевых эпизодов стоило 2 миллиона франков. 18 мая 1871 года символ наполеоновского империализма был повален на землю при огромном стечении народа. После поражения Коммуны новое правительство подняло колонну и восстановило в очередной раз снятую статую Наполеона I.[8]

Кто бы мог подумать, что эта великая личность спустя годы сыграет определенную роль и в его жизни – не награди император своего офицера титулом графа, и не оказалась бы его внучка в Париже. Батлер еще долго бродил по улицам, порой наскоро перекусывая в маленьких бистро, где столики были вынесены прямо на тротуар.

Вечером с приятелем Роальдом Бертье они пошли в Оперу. Давали «Гугенотов» Мейербера – композитора, пользовавшегося в Париже особой популярностью. На таких спектаклях бывало все светское общество Парижа, те, кто задавал тон, диктовал моду, влиял на жизнь города. Дамы в роскошных туалетах, мужчины во фраках и сверкающих орденами военных мундирах представляли собой особое зрелище, не менее, а может быть более важное, чем действие на сцене.

Во всяком случае для Батлера получилось именно так, как только в одной из лож появилась особа в великолепном фиолетово-черном с серебром платье, подчеркивающем белизну плеч и бледность лица. Крупные аметисты украшали ее шею. Неприступность, сквозившая в ее красоте и манерах, останавливала слишком восторженные взгляды. Он не сразу понял, что это Скарлетт. Рядом находился не менее красивый юноша.

– Вот и графиня де Робийяр пожаловали с кузеном, – сообщил Роальд, заметив явный интерес Батлера к появившейся паре. – Тоже впечатлила? По ней тут все с ума сходят, самая загадочная женщина Парижа!

– А что он собою представляет? – с напускным равнодушием кивнул Ретт в сторону молодого человека.

– Анри – художник, долго жил в Америке. Я был знаком с его отцом. Огюст управлял французским отделением миланского банка Рене Робийяра, открытым в Париже уже после Коммуны. Но если Рене – финансист, то Огюст – человек искусства, бесхитростный, доверчивый, выдавал кредиты сомнительным людям, деньги не возвращали, взыскивать с неплательщиков у него не получалось. Недавно он умер и оставил после себя огромные долги. Сын решил продать собранную отцом коллекцию картин старых мастеров и впервые задумался над продажей своих собственных работ. Он участвует в нынешнем Салоне. Возможно, помогли друзья отца, или он действительно талантлив, но так или иначе картины были приняты. Выставка, говорят, обещает быть интересной.

– Я собственно за этим и приехал, – пояснил Батлер.

Ретт обычно начинал свои прогулки с Вандомской площади, через переулки выходил на площадь Согласия, с которой хорошо просматривался величественный ансамбль Луврского дворца, перспектива Елисейских полей, замыкающаяся Триумфальной аркой. Он старался посещать излюбленные парижанами места, надеясь встретить ту, ради которой сюда приехал. Но тщетно– ни в саду Тюильри, ни в Опере, ни возле дома Робийяров увидеть Скарлетт ему не удалось, и он с нетерпением ждал открытия Салона.

В день открытия уже с девяти часов утра экипажи двинулись к Дворцу промышленности.

– Как в Риме на карнавале. Не думал, что открытие выставки такое значимое событие для парижан, – посетовал он Роальду.

– Еще бы! Мир изящных искусств открыл свои двери для светского Парижа, и каждый хочет показать свою причастность к нему. Адель правильно решила приехать позже, хотя толкотня и до вечера не закончится. Здесь найдется не только, чем перекусить, но и плотно пообедать.

Бертье махнул рукой в сторону круглой галереи ресторана, под которой уже завтракало множество людей.

– Начнем с квадратного зала? – спросил он. – Развесить картины в нем особая честь для художника.

Зал, наполненный посетителями, гудел как улей. Среди них можно было увидеть и живописцев в пиджаках или странных костюмах с фуляровыми платками вместо галстука. Картины слепили яркостью тонов, сверканием рам, резкостью красок.

– Вряд ли молодой художник будет удостоен чести выставить свою работу здесь, – подумал Ретт. Он не хотел посвящать друга в то, что его интересует только Робийяр.

Оглядевшись, он заметил внутреннюю лестницу, ведущую к галерее, где висели акварели и рисунки. Бертье не понял, что он хочет найти, но последовал за ним. В небольшом зале тоже было довольно тесно, но не шумно. Ретт еще издали увидел давно знакомые ему пейзажи: вид на новоорлеанскую бухту с набережной и сама набережная со зданием хлопковой биржи. Он не сомневался, что это картины Анри, и направился прямо к ним.

Зрители равнодушно проходили мимо пейзажей и толпились возле портрета, удивительного портрета, написанного в манере гризайли. На первый взгляд он казался подражанием знаменитому англичанину Фредерику Лейтону, может быть в сюжете – молодая красивая женщина в черном платье с глубоким вырезом. Но только на первый взгляд. Композиция, средства исполнения, эмоциональность были ни с чем несравнимы. Художник хотел изобразить не просто экзотически красивое лицо, поразившее его когда-то, а оставить в памяти зрителей свое отношение к оригиналу, то восхищение и преклонение, которые он испытал. И это ему удалось – публика надолго застывала перед образом прекрасной дамы, поддавшись магии тайны, незримо её окружающей.

Экзотика черт усиливалась гирляндой белых камелий, спускающейся с высокой прически к левому плечу. Одну камелию она прижимала к груди маленькой изящной ручкой, очень похожей на ту, которую Ретт не раз целовал. Ее глаза цвета темного изумруда влекли к себе таинственностью, грустью, ожиданием, и вместе с тем в их глубине, в изломе правой брови чувствовалась сила и скрытая страсть.

– «Дама с камелиями» и мадонна в одном лице! – произнес Бертье, но Батлер его не услышал.

Шею незнакомки украшало старинное ожерелье из прямоугольных изумрудов, в центре которого располагалась подвеска с крупным бриллиантом, окаймленным мелкими изумрудами. Ретт не мог не узнать бриллиант из обручального кольца, которое он когда-то привез Скарлетт из Лондона.

– Вот значит, как она им распорядилась!

Роальд должен был встретиться в Салоне со своей невестой и вскоре покинул Батлера, а тот еще долго стоял перед портретом не в силах сдержать восхищения художником. В отличие от многоцветных холстов портрет приковывал к себе внешней неброскостью, тонкостью линий, необычной манерой исполнения. Всего двумя красками, белой и черной, художнику удалось создать тончайшую колористическую гамму, которую лишь оттеняли пятна зеленоватых тонов в глазах и ожерелье незнакомки. Платье казалось бархатным, а белоснежные камелии такими свежими, как будто их только что срезали с куста. Потом он прочел в газете отзывы критиков: оказывается, «гризайлью портреты не пишут, но кисть художника трепетна и точна… виртуозно использован тон в холсте».

Ретт решил купить все картины француза, сколько бы они не стоили, и подошел к служащему справиться о цене.

– Вам придется поговорить с автором, мсье, на «Портрет незнакомки» уже поступали заявки, возможно, будет аукцион.

Батлер снова вернулся к портрету и вскоре услышал приятный голос:

– Это вы хотели видеть меня?

Перед ним стоял Анри Робийяр. Вблизи он выглядел еще моложе. Темные волнистые волосы обрамляли нежное, как у девушки, лицо, карие глаза были чисты и невинны, а весь облик благороден настолько, что Ретт чуть не застонал – так больно было сознавать, что Скарлетт предпочла ему столь достойного человека, молодого и талантливого.

– Я хочу купить все ваши картины. Сколько это будет стоить?

Когда юноша назвал цену, Ретт подивился скромности его запросов и выписал чек на сумму, втрое большую.

– Ваши картины стоят дороже!

Но Робийяра, кажется, больше, чем деньги, заинтересовала фамилия покупателя.

– Ретт Батлер? – спросил он.

– Да, мы встречались раньше?

– Нет, но… ваше лицо необычайно привлекательно для художника, – нашелся Анри. – Вы позволите сделать мне несколько набросков?

– Хорошо, – согласился Ретт.

– Тогда жду вас завтра в моей мастерской на рю Мадам, лучше после обеда.

Анри долго размышлял сообщить Скарлетт, что Батлер в Париже, или не стоит. Он не привык что-либо скрывать от нее и, придя домой, сразу все выложил.

– Удобный случай поговорить о разводе. Завтра он придет ко мне в мастерскую.

– Нет, Анри, он отберет у меня дочь. Оставим все как есть.

– Ты любишь его и не хочешь разводиться!

Она не раз говорила, что любит мужа, а он не хотел верить этому. Теперь он увидел его собственными глазами, глазами художника – такого мужчину забыть невозможно. Конечно он не молод, но красив редкой мужественной красотой, умен, силен, к тому же богат. Признать это было нелегко.

– Наверное, Скарлетт тоскует по нему. Ну что ж, напишу его портрет и подарю ей, пусть любуется, – смирился Анри.

На следующий день Ретт встретился с Бертье.

– Скажи, банк Огюста Робийяра еще может что-то спасти?

Роальд был сведущ в банковских делах, на этой почве они когда-то и познакомились с Баттлером.

– Если выплатить долги, взыскать недоимки и найти хорошего управляющего, можно побороться! К сожалению, Анри не лучше отца разбирается в финансах.

– Есть еще сестра, – подсказал Ретт.

– Ее имя и красота, конечно, привлекут и акционеров, и клиентов, и богатых покровителей.

– Покровители исключаются. Не мог бы ты на правах старого друга поддерживать с ними знакомство и незаметно оказывать помощь в делах?

– Я, смотрю, ты не на шутку заинтересовался… живописью, – засмеялся Бертье. – Кстати, как тебе выставка? Что-нибудь приобрел?

– Все картины молодого художника.

– Ну и размах у тебя! И портрет купил?

Ретт кивнул.

– Да-а, старина, ты времени зря не теряешь! Пришел, увидел, победил! – одобрительно улыбнулся Роальд.

– До победы еще далеко, но хочу быть ей полезным.

– Неужели успел познакомиться с нею? Говорят, она замужем, правда, мужа никто не видел.

– Я давно ее знаю. Муж – американец действительно существует и очень богат. Слушай, идеальный вариант, если бы вы стали компаньонами, – предложил Батлер.

Роальд сам сделал свое состояние, и его кредитная контора имела достойную репутацию. Он хорошо знал предприимчивость своего приятеля. Если уж тот предлагает сотрудничество, то не зря. Банк все-таки более солидное дело.

– Я подумаю, – ответил Бертье.

Мастерская Анри была просторной, строгой, очень светлой и вместе с тем яркие тона дня были смягчены портьерами. Дурманящий запах красок и даже невнятный гул Парижа за окном располагали к размышлениям, к творчеству. Ретт был поражен числом рисунков с изображением Скарлетт. Особенно ему понравились два рисунка: Саломея и мать с ребенком на руках.

Саломея стояла в полуоборот к зрителю, ее поза выражала гордость, неприступность, даже высокомерие. Может, такое впечатление создавалось безупречным профилем или высоким головным убором, отделанным голубой и зеленой бирюзой, из-под которого густые темные волосы спускались на спину. Легкая прозрачная ткань кремового цвета с геометрическими бирюзовыми и синими вставками струилась вокруг нее, спускалась складками, не скрывая точеной фигуры. Миниатюрная босая стопа в браслетах упиралась кончиками пальцев в пол, по которому были разбросаны цветы. Широкий пояс с орнаментом из полудрагоценных камней охватывал бедра. Таким же орнаментом были украшены браслеты на руках и ожерелье на шее. Наряд был очень сложным, многоцветным, просто сказочным, но из него выступала реальная Скарлет, упрямая, безудержная капризница, какой она была в далекой юности.

– Как он смог угадать ее, если никогда не знал прежде?! – восхитился Ретт.

На втором рисунке лицо Скарлетт светилось любовью, нежностью, кротостью, которую он уже видел однажды в Атланте. Это была Мадонна с младенцем на руках. Как все молодые художники, Анри не избежал подражания Рафаэлю, но талант его не вызывал сомнений. Ретт поинтересовался, нельзя ли купить эти рисунки.

– Нет, они не продаются, – твердо ответил художник, продолжая работать. – Если позволите, я сделаю несколько этюдов, а с них напишу ваш портрет. Вы еще долго будете в Париже?

– Уеду на этой неделе, за портрет могу заплатить вперед.

– Не надо, это будет мой подарок вам.

– Мне сказали, что вы продаете коллекцию старых мастеров? – спросил Ретт. – Я бы хотел ее посмотреть.

– Это можно, – согласился юноша.

Накануне отъезда, уже в сумерках, в номер Батлера тихо постучали. Он открыл дверь, и в комнату вошла женщина в сером костюме, в шляпке с густой вуалью. Она откинула вуаль, и перед ним предстало самое для него дорогое на свете лицо.

– Здравствуй Ретт! Вот не удержалась, – смущенно улыбаясь, развела она руками.

– Вonjour, графиня, какой приятный сюрприз! – слегка ерничая, поклонился Ретт.

Он смотрел на нее и не узнавал. Она была по-прежнему красива, может быть даже лучше прежнего. Но это была не та женщина, которую он любил, другая, спокойная и равнодушная, не было чертовщинки в ее глазах, беспечности, желания нравиться, не было энергии в ее движениях. Скарлетт видела, что он удивлен и растерян, но она все равно не сможет ничего ему объяснить.

– Сколько же мы не виделись? – обратился он к ней по-приятельски.

– Больше двух лет, – неуверенно ответила она.

– Как быстро бежит время… проходи, садись, – он подвинул ей кресло.

– Я слышала, ты был на выставке. Как тебе понравились работы Анри? – спросила она так, словно только за тем и пришла, чтобы узнать его мнение.

– Замечательные, не зря же я постарался их приобрести. Он станет большим художником.

Они давно не виделись, а говорить было не о чем, поскольку никто не осмеливался задать главный вопрос. Наконец, Ретт не выдержал.

– Ты не собираешься вернуться в Америку?

– Не знаю, я не могу сейчас оставить Анри, он в трудном положении, ничего не смыслит в деньгах, и у него никого нет ближе меня.

– Нашла очередную ношу на свои плечи, его величество Эшли Второй? – спросил он.

Скарлетт засмеялась:

– Нет, скорее Чарльз Гамильтон, – с грустью и нежностью ответила она.

Ретт почувствовал, как все это сейчас далеко от нее, далеко в прошлом: Эшли, Атланта и даже он, ее муж. Ретт не мог этого вынести. Он взял ее руки, они были холодными, и приложил к своим горящим щекам, потом уткнулся головой в ее колени.

– Я скучал по тебе…

Ответного признания не последовало. Взгляд Батлера стал настороженно – выжидающим и умолял не говорить правды.

– Ты его любишь?

– Он мой любовник, ведь ты это хочешь знать?

Ретт вскочил, забегал по комнате, ему никак не удавалось взять себя в руки, хотелось ударить ее, закричать, обозвать последними словами, причинить ей такую же боль.

– Что теперь не так? – спросила Скарлетт слабым голосом. – Мы живем с тобой отдельно, у меня другой мужчина, между нами океан, и мы видимся раз в два года – все как ты хотел. Разве ты не так представлял себе нашу жизнь?

– Кажется, я опять угодил в свою ловушку, – подумал Ретт.

– Я не оставлю тебя здесь, поедем домой, – произнес он тихо внезапно охрипшим голосом.

– Ретт, я не знаю, где теперь мой дом, где мои дети, где моя страна. Я чувствую себя веточкой, унесенной ветром далеко-далеко от своих корней. Не могу сейчас думать об этом, пусть пройдет какое-то время.

– Скарлетт, жизнь проходит, а мы все не можем решить, любим ли мы друг друга!

– Насколько я помню, сомнения мучили не меня.

– Так что же тогда тебя держит в Париже?

– Ты многого не знаешь, Ретт, – грустно покачала головой Скарлетт.

– Ты кого-нибудь убила за графский титул?

– Ну, что ты, дорогой, с твоими деньгами этого не потребовалось, – улыбнулась она.

Только сейчас он заметил, как она бледна и утомлена, даже ее поза выражала бесконечную усталость. Между тем грудь ее была налитой, она даже выглядела полнее, чем обычно.

– Боже мой, да она беременна! И, наверное, пришла просить развод! Что ж, она его получит, – грозно решил Ретт и тут же опомнился, – получит, обрадуется, выйдет замуж за Робийяра, и я ее уже никогда не увижу.

Пока он размышлял, глаза ее закрылись, и она откинулась на спинку кресла. Он поспешил принести воды, но ей уже стало лучше.

– Сейчас пройдет, – с виноватой улыбкой произнесла Скарлетт.

– Ты обращалась к врачу? – спросил Ретт.

– Нет.

Батлер понял, если бы ей не было так плохо, она никогда не пришла бы к нему. Ведь у нее никого нет, кроме него, на кого можно было бы опереться. Она умрет, но не признается, что ребенок от любовника.

– Ты хотела мне что-то сказать?

– Ретт, если со мной что… позаботься о моих детях. – Слезы застыли в ее глазах.

– Ну, что ты такое говоришь? Ничего не случится, завтра же пойдем к врачу.

– Тебе надо ехать.

– Поменяю билет. Когда поправишься, тогда и поеду, – приободрился Ретт, целуя ее руки.

Если она до сих пор не потребовала развода, значит, замуж за Анри не собирается.

II

Доктор Вернер, лучший специалист Парижа, подтвердил предположение и о беременности, и об угрозе выкидыша. Месяц Ретт не отходил от жены, пока, наконец, щеки ее чуть порозовели. Теперь он мог выспаться и разобраться с их банком. Как и полагал Бертье, после выплаты долгов дело пошло на лад.

Анри был бледен, почти как Скарлетт, когда благодарил Ретта. А тот не мог понять, почему он не сидит с любимой. Откуда ему было знать, что юноша спешит к дочке, которая очень любит мать и скучает без нее. Скарлетт категорически запретила говорить о дочери, да Анри и сам не испытывал такого желания:

– Это моя дочь, – твердил он себе, вопреки ее очевидному сходству с Батлером.

Вскоре врач заверил, что опасность миновала, и Ретт начал вывозить жену на прогулки. Он подхватывал ее на руки, усаживал в коляску, нянчился, как с маленькой.

– Ради этого стоило и заболеть, – пошутила Скарлетт. – вовремя ты оказался в Париже. Расскажи, дорогой, где ты был все это время?

– Где я только не был: на севере, в Чарльстоне, Саванне, Атланте, и еще кое-где, ни за что не догадаешься.

– В Новом Орлеане?

– Нет, прошлую весну я встретил в Таре, с детьми.

– В Таре? Что тебя привело туда?

– Гадалка там известная живет, – чертики заплясали в его глазах.

– Ну и что она тебе предсказала?

– Оказывается, мне на роду написано любить всего одну женщину!

– По-моему, Джинси несколько запоздала с таким пророчеством, – засмеялась Скарлетт. – Но все-таки интересно, кто же эта счастливица? Не иначе, как Красотка. Насколько мне известно, ты был удивительно постоянен в своей привязанности.

– Тебе же я был не нужен, – притворно вздохнул Ретт, заметив, как она жадным взглядом окинула его фигуру.

– Кому нужен покровитель Красотки, выставлявший свою связь с ней напоказ? Лицемер паршивый приходил, ухаживал, манил любовью, без стеснения компрометировал меня, а она разъезжала по городу в твоей коляске, – в ее голосе зазвучала давняя обида.

– Проехать в коляске ничего не означает, ты ведь тоже ездила.

– А платок, в котором она принесла деньги на госпиталь, тоже ничего не значит? Запомнила бы она у меня свою благотворительность, не будь Мелли рядом, – Скарлетт все больше распалялась.

– Тебя расстроило, что деньги, заработанные мисс Уотлинг, не были достойны Правого дела? – позволил он себе легкое подтрунивание.

– Меня расстроили твои инициалы на платке. Ах, как ярко он вспыхнул в камине, как твоя любовь, наверное.

Перед ним была прежняя Скарлетт, правда, на яростные взгляды сил еще не хватало, и он попытался ее успокоить.

– Тебе не приходило в голову, что платок мог быть отдан для стирки, как и все белье?

– А тебе не приходило в голову жить где-нибудь в более приличном месте или хотя бы не демонстрировать собственный ключ от ее заведения? – уже не так запальчиво парировала она.

– Мой прелестный ангел, куда как с большим удовольствием я бы поселился тогда с одной молоденькой вдовушкой в каком-нибудь укромном уголке, да хоть здесь в Париже, но она почему-то не соглашалась жить со мной, – вкрадчиво заметил Ретт. – Зато молодой француз сумел быстро уговорить. Так его любишь?

– Люблю, но не как тебя.

– В чем же разница?

– Анри – хороший мальчик, мы ни разу с ним не поссорились, но ему нужна другая– чистая милая девушка. Я старше него на целую жизнь.

– Бабушка твоя тоже была старше мужа, а он ее до сих пор любит. Это не такая уж и большая редкость, когда жена старше. Вот у главы английского правительства жена старше на 12 лет. И они счастливы, брак оказался удачным. Знаешь, как она говорит? «Диззи женился на мне из-за денег, но если бы он имел шанс сделать это снова, он бы женился по любви». И кстати, у кумира твоего дедушки, Наполеона, первая жена, Жозефина была старше на шесть лет, имела двоих детей, сына и дочь. Но ни одну женщину он так не любил, как эту синеглазую креолку.

– Ты уговариваешь меня выйти замуж за Анри? Нашел свою единственную и хочешь от меня избавиться? Что ж, ради твоего счастья я на все согласна.

– Ты еще не рассказала, как меня любишь.

– Какой смысл об этом говорить, если есть другая? Впрочем, другие были всегда, – нахмурилась Скарлетт и снова вернулась в свое грустно –плаксивое состояние, в котором она чаще всего находилась.

– Это от слабости, – предупредил его доктор, – больше гуляйте с нею, и все пройдет.

Ретт и так уходил в отель лишь ночевать. Анри чувствовал себя покинутым и уехал на виллу вслед за Таллиони, детьми и няней, предоставив Скарлетт возможность быть вдвоем с мужем. Она нуждалась в нем. Пришлось послать телеграмму Джакомо с просьбой заменить его на этот сезон – больна жена.

– Значит, Батлер все-таки убил жену, – не на шутку испугался сеньор Алерба и тут же отослал ответную телеграмму: «Все в порядке, оставайся в Париже, сколько надо».

Ретт решил остаться до родов. Скарлетт призналась, как ей было страшно родить ребенка от любовника, казалось, что все догадываются об этом.

– Если бы не догадывались, тебе не было бы страшно?

Она жалко улыбнулась: ничего не осталось в ней от той гордой женщины, которую он оставил два года назад, и от той неприступной красавицы, которую видел в театре. Это была робкая женщина, со смятенной душой, приковывающая его к себе своей беззащитностью.

– Дорогая, поедем домой, еще успеем до родов.

– Чтобы над нами все смеялись? Ты никогда не простишь мне этого. Ничего не говори, – она прикрыла ему рот рукой, увидев, что он хочет возразить. – С Эшли ничего не было, ты вспоминаешь о нем до сих пор.

– Я бы предпочел, чтобы было, чтобы вы отдались, наконец, своей страсти и забыли друг друга.

– Тебе еще от Эшли ребенка не хватает? – горько усмехнулась Скарлетт.

– Одним больше, одним меньше – какая разница. Я даже предполагаю, где вы с Эшли встречались в Таре.

– Ну и где же?

– Во фруктовом саду, у забора.

– Это было лишь однажды. Я так устала тогда работать, добывать для всех еду, да еще непомерные налоги. В общем, я предложила ему все бросить и убежать. Конечно, он отказался. Не скрою, там он поцеловал меня, собственно в первый и последний раз.

– Жизнь еще не закончилась, всякое может быть. Эшли любит тебя и ждет.

– Ретт, зачем ты снова говоришь о нем? После Нового Орлеана ни с кем никогда не может быть того, что было с тобой! – обиделась Скарлетт.

– Как же Анри?

– Он знает, что я люблю только тебя.

– Бедный мальчик! Скарлетт неисправима, по-прежнему, жестока с теми, кто ее любит, – подумал Ретт, но не стал мучить жену нравоучениями.

Как можно, когда она так слаба. Скарлетт с удовольствием слушала рассказы об Атланте, обедах и вечерах, сплетнях, обо всех новостях, в которые посвятила Батлера тетя Питти; стала чаще улыбаться, хотя иногда и сквозь слезы, особенно если речь заходила о детях. Когда же он сообщил, что у Индии появился поклонник, Скарлетт и вовсе оживилась.

– Кто же это?

– Бойд Тарлтон.

– Ты что Ретт?! Он погиб в первый год войны.

– Нет, дорогая, он оказался жив. Не послала бы ты Эшли на ярмарку, Бойд так и остался бы в Виргинии, не зная, кто он и откуда, а теперь уже кое-что начал вспоминать о прошлом. Так что семья Тарлтонов ждет, не дождется свою благодетельницу, чтобы задушить в любящих объятиях. К тому же дочери вышли замуж: Рэнда – за Хью Элсинга, Камилла – за мистера Дормонда. С ним мы и ездили в Тару. Теперь я знаю, почему ты так любишь эту землю. Я жил в твоей спальне, спал на твоей кровати.

– Как ты там уместился?

– Очень даже неплохо, вставал вместе с солнцем, подходил к окну и любовался усадьбой. Представлял, что когда-то здесь стояла ты и вот так же вдыхала аромат цветов, молодой листвы; слушала гомон птиц, гнездящихся на магнолии под окном.

– Так и было. Проснувшись, я первым делом бежала к окну. Ты изменился, Ретт.

– Постарел?

– Не знаю, мы оба постарели, может поумнели, одним словом, стали другими.

Ей не хватало его насмешек, а ему – ее вздорного упрямства и своеволия. Они боялись вспоминать минувшие подробности их страстной любви и говорили обо всем, но только не о главном: останутся ли они вместе, смогут ли пережить все это. Он называл ее любимая, но она не чувствовала его любви: только забота, доброта, сочувствие, желание помочь ей. Может это и есть любовь? Да и как можно любить женщину, которая ждет ребенка от другого мужчины?

Однажды вечером, когда он уже был в прихожей, к нему подошла Джаннина:

– Не мое дело указывать господам, но прошу вас, останьтесь. В ваших руках жизнь троих людей. Даже если вы никогда не простите ей измены, подождите, пока родится ребенок, а то она опять доведет себя до такого состояния, которое вы уже видели. Она внушила себе, что должна умереть за все свои грехи, плачет по ночам, не спит, утром ничего не ест. Перевезите сюда свои вещи, и будьте ей настоящим мужем, а не нянькой.

– Что вы имеете в виду? – Ретт даже растерялся, так с ним никто не разговаривал.

– Вы знаете, что ей нужно, как никто другой.

Изумленный Ретт вернулся в будуар. Скарлетт лежала на кровати в голубом халатике с белой опушкой и горько плакала.

– Дорогая, я так не могу уйти, тебе плохо?

– Да мне плохо, плохо без тебя, без нашего дома, – слова тонули в рыданиях. – Ты знал, что так будет, и все-таки уехал.

– Я не мог не уехать, работа.

Но она, не слышала слов, билась в истерике. Ретт взял ее на руки, посадил на колени, и приник надолго к ее губам…

Ночью она проснулась.

– Я хочу есть.

Ретт засмеялся:

– Знакомое желание. Где я могу что-нибудь раздобыть для тебя?

Они спустились на кухню, съели холодную курицу, Ретт выпил вина, она – воды, и он отнес ее на руках в спальню. Ей так хотелось сказать, что здесь на этой кровати они спят с дочкой, его дочкой. Но вместо этого сама свернулась калачиком, словно маленькая девочка, и крепко заснула, чувствуя, как он нежно гладит ее волосы.

Ретт перевез вещи и отказался от номера в отеле. День ото дня Скарлетт становилась крепче, спокойнее, щеки ее покрылись загаром, хотя она и раскрывала зонтик на прогулках. По утрам после завтрака они ездили гулять в Булонский лес. Ретт иногда сопровождал ее верхом, но она больше любила, чтобы он сидел рядом и держал ее за руку.

Какое это все-таки счастье быть рядом со своим любимым законным мужем, делить с ним постель, гордиться им! Не надо ничего скрывать, не надо сдерживать свои взгляды, улыбки, слова, она так устала от этого. Те немногие парижане, которые знали графиню, с любопытством рассматривали ее нового спутника. Очень скоро распространился слух, что это ее муж, и публика потеряла всякий интерес к ним, хотя дамы поглядывали на статного американца. Заметив это, Скарлетт спросила:

– Ретт, почему ты обратил внимание на меня, глупую, деревенскую девчонку, когда на тебя все заглядывались?

– Наверное, потому что все заглядывались, а ты нет.

– Ты мог бы выбрать знатную даму из высшего света.

– Я и выбрал графиню.

– Ну не смейся, я серьезно спрашиваю.

– Не знаю, Скарлетт, судьба. В Атланте мы встретились случайно, но я приехал совсем не случайно – искал тебя.

– Надо было в первый день нашего знакомства не насмешничать, а признаться, что я твоя судьба, взять за руку и увести с собой, как Луиджи увел Люсьену.

Ретт явно смутился и как-то странно посмотрел на нее, словно ждал чего-то, но не дождавшись, махнул рукой.

– Что ж теперь, дорогая? Случилось так, как случилось, трудно угадать, как могло быть. Встретила бы ты Анри тогда, и было бы все, как с Чарльзом, встретила бы Чарльза сейчас, и были бы счастливы… Всему свое время.

III

Париж!.. Ни один город на свете не выслушал столько признаний в любви, как этот. Его очарование непреодолимо: трепещущая листва, пронизанная летним солнцем, песенка, доносящаяся из окна, кольцо прославленных бульваров, где театров и театриков – словно грибов после теплого дождя…

Здесь вечно кипят страсти, притом самые пылкие, и Батлеры не стали исключением. Ретт никак не ожидал, что женщина в таком состоянии может испытывать столь сильное желание. Но Скарлетт всегда была не такой, как все.

– Похоже, жажду денег сменила жажда любовных наслаждений, – думал Ретт.

Скарлетт торопилась – скоро ее фигура расплывется, Ретт уедет, а у нее останутся только эти незабываемые воспоминания. Кто знает, встретятся ли они еще когда-нибудь. Теперь предстоящие роды пугали ее только отсутствием этих сладостных ночей. Спустя месяц Скарлетт утихомирилась, ощущая надежную защиту для себя и своего ребенка. Она даже могла теперь читать в присутствии мужа или что-нибудь шить, бросая на него нежные взгляды, но сразу сникала, если он говорил об Америке или детях. Все было хорошо, но она, по-прежнему, не решалась сказать о дочери, опасаясь, что Ретт простил только из жалости к ее положению.

Они совершали долгие прогулки вдвоем, изучая знаменитый город, уютно расположившийся в излучине реки. С набережных Сены, от острова Сите до острова Сен Луи, они и начали знакомство с Парижем. Ретт удивился, что она практически нигде не была. Ее объяснение еще более удивило его:

– Я не хотела привлекать к себе внимание, зато теперь смогу все увидеть вместе с тобой.

И это Скарлетт, которая всегда и везде хотела быть в центре внимания, чье уже первое появление в театре заставило завсегдатаев расспрашивать Огюста, где же его очаровательная родственница!

Познавая город, они познавали и себя. Все, что раньше было скрыто для них, теперь проявилось в особой атмосфере столицы Европы, куда случайно, а может неслучайно, занесла их судьба. Они влюбились в его бульвары, его сады – Монсо, Монсури, Бют-Шомон, Тюильри, Марсово поле, Ботанический сад, Булонский и Венсенский леса; его древнейшие, чуть ли не тысячелетние памятники – шедевр готики собор Нотр-Дам или великолепные четыре павильона с крытыми галереями на площади Вогезов, бывшей Королевской, мечта Генриха IV.

Не менее нравились им и современные, недавно построенные здания: театр Гранд Опера Шарля Гарнье, занявший почетное место среди лучших оперных театров мира, и цирк Фернандо, ставший одним из самых любимых развлечений парижан.

– Однако давненько я не был в Париже, – заметил Ретт, разглядывая новое здание Оперы.

– С тех пор, когда привез мне шляпку?

– Нет, я был здесь и позже, сразу после нашей войны, но начало работ я застал именно в ту поездку. Империя процветала, барон Осман, префект Парижа при Наполеоне III, затеял расчистку самых старых и самых очаровательных кварталов города – Сите, Мон-Сент-Женевьев, Латинский квартал и предместье Сент-Антуан. Ему столица обязана Большими бульварами и зданием Оперы. Тогда еще только закладывали фундамент, и я в толпе зевак наблюдал, как паровые насосы откачивали воду круглые сутки.

– Разве не опасно было строить на месте, где может появиться вода?

– Все рассчитано, основание сделано прочным, водонепроницаемым, ведь подвалы театра сразу предназначались для хранения декораций и реквизита.

Ретт вспоминал, каким Париж был прежде, а Скарлетт представлялось, как он мечтал о ней в ту пору.

– Здесь раньше был дворец Тюильри, – показывал Ретт, – резиденция королевы Екатерины Медичи.

– Во Франции тоже правили Медичи? – удивилась Скарлетт.

– А где еще?

– Во Флоренции, – поспешила похвастаться она своими познаниями, но замерла на полуслове. Не хотелось, чтобы муж знал о ее пребывании в Италии.

Он ни о чем не спросил, но уголки его губ опустились вниз в добродушной усмешке, и они пошли любоваться фонтанами на площади Согласия.

– Без дворца тоже красиво, смотри, создался новый ансамбль: Триумфальная арка на площади Звезды с аркой на площади Карузель, Елисейские поля, площадь Согласия и Тюильри.

Они бродили по богатым кварталам и узким улочкам Монпарнаса, карабкающимся вверх, где среди виноградников стояли нескладные домишки с раскрашенными ставнями, крутились крылья мельниц.[9]

Не остались Батлеры в стороне и от знаменательного события – 16 июня 1875 года был заложен первый камень базилики Сакрё-Кёр. 10 миллионов человек из всех уголков Франции жертвовали средства на этот храм. Внесли свою лепту и они.[10]

Скарлетт заметила, что Ретт очень внимательно рассматривает дома в богатых кварталах Сен-Жерменского предместья, кварталах Сент-Оноре, Мадлен, Опера, ставшие средоточием роскоши и «элегантной» жизни.

– Скажи, дорогая, в каком доме ты бы хотела жить?

– С тобой, хоть на Монмартре, – пошутила Скарлетт, но потом показала на роскошный особняк в районе парка Монсо, стоящий среди красивейшего английского парка.

– Я бы тоже не отказался от такого дома, – Ретт был доволен, – кажется, мы идем навстречу друг другу в наших вкусах.

Ей вовсе не потребовались годы, как он предсказывал, чтобы научиться воспринимать красоту.

– Достаточно оказалось умного мальчика рядом, – вынужден был признать Ретт.

Теперь он уже не улыбался скептически, когда слышал от нее такие слова, как пламенеющая готика, великолепные розетки, портал, аркбутаны, кровля. Она видела все это и знала, о чем говорила.

Они часто фотографировались, по вечерам ходили в кафе танцевать, посещали театры или цирк. Одной из звезд выступавшей труппы была мадемуазель Лала – акробатка, покорившая Париж. Она бесстрашно выполняла сложные трюки под красно – коричневым куполом с орнаментом над центральной аркой. Все сверкало и блестело вокруг: ее костюм, декоративные капители на верху колонн, изогнутые кронштейны с позолотой, вызывая восторг публики. Артисты своей отвагой и мастерством покоряли зрителей, восхищали художников и вдохновляли их на не менее мастерские картины.

Бывали и на Вандомской площади, где располагалось множество дорогих ювелирных магазинов. И опять Скарлетт удивила Ретта. Она с восторгом рассматривала великолепие ювелирного искусства, но не спешила что-либо приобретать.

– Самой впору заняться продажей украшений, – пояснила она мужу, и в один из вечеров выгрузила все свои драгоценности на стол.

– Анри отказался их использовать, чтобы заплатить долг, предпочел продать коллекцию и заложить дом. Как думаешь, сколько можно за них выручить?

– Это фамильные, робийяровские? – спросил Батлер.

– Да, его деда, Анри все подарил мне, а вот это ожерелье моей бабушки.

– Понятно, в моих подарках ты теперь не нуждаешься, – Ретт внимательно разглядывал подвеску из обручального кольца, – а бриллиант хорош, чистой воды, как говорят, ни пузырьков, ни трещин, ни мутных областей. Пусть хоть так напоминает тебе обо мне.

– Не обижайся, ведь я не думала, что мы снова встретимся.

Пересмотрев все, Батлер решил, что драгоценности продавать не надо.

– У тебя достаточно денег.

– Это твои деньги, я не могу их тратить на Анри.

– К чему церемонии? Если банк заработает, вернешь все с лихвой, неси свои тетради, – Ретт заметил, что она достала расходные книги.

Бертье согласился стать компаньоном Робийяров к обоюдному удовольствию. Роальд был хорошим финансистом, на него можно было положиться и Батлер предоставил ему полную свободу. Они частенько встречались, пока оба вникали в состояние дел. При этом француз не забывал справляться о здоровье графини.

– Ты говорил, что давно ее знаешь, откуда?

– Открою тебе одну небольшую тайну, графиня – моя жена.

– Да ты что! Как же ты ее отпустил одну.

– Ну не одну, с братом, – и оба засмеялись, – у меня были дела в Италии.

Ретт не поддерживал и не отвергал возможности любовной связи между ними. Бертье оценил это.

– Оказывается, ты силен не только в делах. Как я раньше не догадался!

– Тогда еще рано было говорить, мы не собирались задерживаться в Париже, а теперь невозможно скрыть, – пояснил Батлер.

– Кстати, где мой компаньон? – поинтересовался банкир, – не придется ли на тебя оформлять бумаги?

– Он живет на вилле, от барышень отбою нет после выставки, завалили заказами. Когда все подготовим, я его вызову.

IV

Вилла Робийяров располагалась в одном из местечек, тянувшихся вдоль Сены, где селились художники, которым было суждено прославить Францию: Огюст Ренуар, Клод Моне, Эдуар Мане, Альфред Сислей, Камиль Писсарро и другие. Этот район впоследствии назвали «колыбелью импрессионизама». Их привлекала первозданная природа вокруг этих маленьких городков и деревушек: Севр, Аньер, Аржентёй, Буживаль, Лувесьен, Пор-Марли, Ветёй, Венё.

Там и познакомился Анри, еще до поездки в Италию, с известным художником Жераром Бонэ, который стал для него наставником. Они все лето проработали рука об руку в Аржентёе на пленэре, что явилось хорошей школой для юноши и сильно пригодилось в дальнейшем. Мсье Бонэ нравился благородный молодой человек, их дружба продолжалась всю жизнь, вплоть до смерти Жерара. Он и сам происходил из респектабельной буржуазной семьи, но не кичился этим и помогал своим бедным собратьям. Узнав, что Робийяр нигде не учился живописи, лишь подростком брал уроки у Ламота, ученика Энгра, сначала удивился, а потом заявил:

– Это к лучшему. Различные академии и художественные училища насаждают условную живопись по канонам, установленным раз и навсегда.

После смерти отца, оставшись без средств, Анри решил попытаться зарабатывать на жизнь ремеслом художника и обратился за советом к другу. Тот посмотрел его работы и порекомендовал их послать в Салон.

– В них мало ценного, но они так же милы, как вы сами, и это то, что нужно публике и Салону. Вы знаете их кредо – подальше от реальности: сюжеты из мифологии, мелкий жанр, портрет. Некоторым авторам такие произведения приносили ленточку Почетного легиона и избрание в члены Академии, а вам они помогут сделать имя и получить заказы.

Молодой человек хоть и не был амбициозен, но все-таки расстроился.

– Не смущайтесь, – принялся его утешать Бонэ, – ваши лучшие работы еще впереди, хотя портрет хорош, сделан новаторски и заслуживает самых высоких похвал. В нашей выставке вы тоже успеете принять участие, я просто не хочу вас подвергать на первых шагах тем издевкам, которыми встретили первую выставку два года назад. Известный художественный критик Леруа написал: «Эта выставка – покушение на добрые художественные нравы, на уважение к мастерам, на культ формы». Несмотря на улюлюканье, мы продолжаем работать, и если вы будете отвергнуты Салоном, возьмем все ваши работы.

К удивлению молодого живописца жюри отобрало портрет и еще две работы из его американских зарисовок для выставки в Парижском Салоне. Он не был отмечен премиями и медалями, но критика отнеслась благосклонно к молодому дарованию, признав в нем первоклассного портретиста, и Анри в одночасье стал знаменитостью в Париже.

Высший свет, конечно, тоже привлек «Портрет незнакомки». На художника посыпались десятки надушенных писем от парижанок с предложением запечатлеть их черты. Напрасно он говорил, что столько заказов не выполнить и за год, это только поднимало предлагаемую плату. Дворянское происхождение открывало ему двери всех аристократических гостиных, приглашения на обеды, ужины, музыкальные вечера сыпались, как из рога изобилия. Но светская жизнь не увлекала его. Одни объясняли это молодостью, другие – присутствием сестры.

Первый успех не вскружил голову юноше, он скрылся в глухой деревушке, ему было гораздо интереснее общение с мсье Бонэ. Луиджи время от времени наведывался в город и рассказывал Джаннине об их житье – бытье.

– Анри хоть и скучает, но вполне доволен своей жизнью, возится с Катрин, много рисует. К тому же рядом живет его друг.

Оказалось, что оба художника влюблены в итальянцев кватроченто, которые не пренебрегали пейзажем. Фоном библейских сцен были зеленые холмы Тосканы. Жерар познакомил его с работами старых японских мастеров Хиросиге и Хокусаи, хорошо знавших взаимоотношения между цветом и светом, показал он и достижения своих единомышленников.

Изучая природу, они открыли многое: тени не были погасанием цвета, а рождали новый цвет; цвета на холстах импрессионистов – это не смешение красок, а полные тона, положенные рядом. На их холстах нет тщательно обрисованных как у итальянцев листьев, по рисунку которых можно установить, какое дерево изображено. «Но, глядя на весь пейзаж, видишь– это ольха, это платан, а это олива: у дерева есть своя форма, свой цвет». Изучая работы своих предшественников, они искали новый живописный язык, который позволил бы по-новому изображать изменившийся мир. Нельзя же написать современную парижскую деревушку так, как писал Рафаэль своих мадонн. С этим Анри был согласен.

– Муж моей сестры пригласил меня съездить в Нормандию, возможно, я что-нибудь напишу там, – сообщил он другу, получив через Луиджи послание американца.

– Это именно тот край, где только и можно писать нашими средствами, нашей техникой, – напутствовал мсье Бонэ.

Батлер решил посетить конный завод в Нормандии по совету своего старого приятеля Франсуа Легрэ. Он разыскал его и даже приобрел племенную лошадку с его конезавода. Ретт теперь отовсюду привозил лошадей для миссис Тарлтон, надеясь, что такое вложение денег окажется прибыльным. Легрэ процветал, у него была семья, пятеро детей, ехать на прииски он отказался, но попросил купить для него акции рудников, что тоже было совсем неплохо.

Поездка в Нормандию очень сблизила соперников, им совсем нетрудно было общаться и даже дружить. Они побывали везде, куда обычно ездят путешественники, но чаще останавливались в мало посещаемых местах.

Страна моря, портов и приключений, Нормандия не могла не нравиться Батлеру. Неодолимый зов моря исходит здесь как от больших портов Гавра, Шербура, Руана, так и от рыбацких поселений. Когда-то воинственные викинги высадились на берег и основали новый род крепких, светлоглазых, рыжеватых людей, которые и сегодня не редко встречаются здесь. С одним из них познакомился Ретт и не замедлил прогуляться на его небольшой пузатой посудине, на которых потомки викингов, не боясь бурь и туманов, выходят в открытое море.

– Не думал я, что американец сможет управлять нашей лодкой! Много плавал? – спросил Винланд.

– Много, на разных судах, в разных океанах, но давно. А что означает твое имя? – в свою очередь спросил Батлер.

– Так назвал вашу страну Лейф Счастливый, который на 500 лет раньше Колумба открыл Америку. В память об этом у нас осталось имя, не так уж редко встречающееся.

– На чем же они туда добрались?

– На драккарах – древних судах скандинавов. Киль делался из одного целого дерева, нос украшался головой дракона, отсюда и название – драккар. Корабль был очень устойчив, легок в управлении, вмещал до 150 человек и часто заменял викингам родной дом.

– Не хотел бы ты поработать в Америке, но не в море?

– А где?

– На золотодобыче.

– Всегда держался подальше от золота и богатства.

– Жаль, мне кажется, мы бы сработались. До весны еще долго, надумаешь – пришли телеграмму, встречу в Нью-Йорке.

Анри не расставался с мольбертом, делая наброски: тихие нормандские гавани с белыми парящими парусами, гранитные утесы и песчаные равнины Котантена, скала Легюий, похожая на башню с острым шпилем. Тяжелые волны бьют в основание скалы, на вершине гнездятся чайки и альбатросы.

– Анри, вы гений! – говорил Батлер, наблюдая за его работой.

Перед ним простиралась Нормандия, где они только что проезжали, ее дороги, реки, рыбацкие поселки, парусники и рыбачки; зеленые холмы, которыми они любовались совсем недавно в долине Сены от Вексена до Ко и Гавра, фахверковые дома за живыми изгородями; тучные коровы, пасущиеся в сочной траве; табуны великолепных скакунов; ажурные колокольни Руана, церковь Сент-Уан с восьмидесяти двухметровой башней в стиле пламенеющей готики.

Юноша писал, что видел, и то, что придумал. Крепость Шато-Гайяр была его фантазией, не те руины, возвышающиеся на холме Андели, оставленные Генрихом IV, а сооружение, закрывающее дорогу из Парижа в Руан, построенное в XII веке Ричардом Львиное Сердце, с башнями, донжонами, галереями, укреплениями, подземными лабиринтами.

Сюжеты были незамысловаты, но техника исполнения завораживала, его рисунки были полны света, искренности и любви.

– Вам правда нравится? – застенчиво улыбался юноша, – эти приемы мне показал мой друг, я собираюсь принять участие в следующей выставке импрессионистов.

– Ваши картины будут во всех знаменитых музеях мира, а я буду гордиться тем, что у меня самая полная коллекция ваших ранних работ, поздние мне вряд ли доведется увидеть.

– Почему? Еще как увидите, я не брошу писать.

– Не забывайте, что я старик.

– Что-то я не заметил, чтобы так думали дамы на пляже, когда мы идем с вами купаться.

– Так это они на вас смотрят, – сверкал белозубой улыбкой довольный Ретт.

– В вашем присутствии другие мужчины просто не видны.

– К сожалению, не для всех… есть женщина, которая много лет меня не замечала, – горько усмехнулся Батлер.

– Значит, вы тоже любите ее… Тогда почему оставили?

– Я не оставил – предоставил ей свободу. Когда-то она вышла за меня замуж из-за денег, теперь она достаточно состоятельная женщина и может выбрать того, кого полюбит. Я оформлю развод по первому ее требованию.

– Вы так великодушны! Но Скарлетт этим не воспользуется – она не хочет с вами разводиться, сколько не умолял я ее об этом. Она всегда любила только вас, несмотря на наши отношения.

– В самом деле?

– Да, как ни тяжело это признавать, но это так. Порою мне кажется, что если бы она так сильно не любила вас, то и со мной ничего бы не было. Со мной она всего лишь хотела забыть вас.

– И вы продолжаете ее любить, зная все это?

– Какое это имеет значение, – нежно улыбнулся Анри, – ведь я люблю и счастлив тем, что мне удалось испытать это чувство. Я бесконечно могу смотреть на нее, мне все интересно в ней: поворот головы, взлет ресниц, игра страстей, сильные чувства, преображение лица… и пусть она думает о вас.

– Боже мой, такая мудрость в его годы, я просто старый идиот по сравнению с ним, – думал про себя Ретт, проникаясь все большим уважением к этому мальчику.

– Анри, я перееду в отель, когда вернемся в Париж.

– Не надо, я ведь не потому живу на вилле, что вы в доме. У меня много замыслов, и мой друг помогает мне их осуществить, он ввел меня в круг своих друзей. А ей сейчас нужнее вы, если же она захочет видеть меня, я приеду. Только…– Анри поднял на него доверчивые чистые глаза, – не увозите ее в Америку, я ведь могу жить и в своей мастерской.

– В вашей жизни ничего не изменится, по крайней мере, в этом году. Она отказалась ехать, и если когда-нибудь вернется домой, то не ради меня и даже не ради детей, а только из-за своей земли, которая, вы не представляете, как много для нее значит. Так что отдыхайте и ни о чем не думайте.

Они посетили знаменитые благоустроенные пляжи Довиля, Трувиля и Кабура. Сезон был в разгаре, везде полно отдыхающих, звонкий смех купающихся детей, окрики нянь, присматривающих за ними. Красивые шляпки женщин, затеняющие их лица, так и призывали мужчин, жаждавших любовных приключений, остановиться, полюбезничать с кокетками. Но красавцев – парижан не привлекали ни соблазнительные позы, ни затянутые талии, ни воркующие голоса.

Батлера не удивляли эти привычные игры, одинаковые на балу, на пляже или на скачках. Одни хотели нравиться, вводить в соблазн, обольщать всех мужчин, исключая мужа. Другие – охотились за всеми женщинами, кроме жены. Анри же обычный рынок любви, где одни стремятся продать себя подороже, другие расточают ласки даром, а третьи только обещают их, был незнаком и смущал его. Поэтому Ретт старался выбирать безлюдные места.

Почему-то он не испытывал к юноше ревности, даже сочувствовал, понимая, каково это жить с женщиной, которая любит другого, хотя Ретт, по-прежнему, не верил в ее любовь. Скорее всего у нее опять мечта и действительность не совпадают. Когда рядом был Ретт – она любила Эшли, вернее ей казалось, что это так. Эшли был мягким, деликатным, противоположностью мужу. Теперь, когда рядом с нею молодой, впечатлительный Анри, ей не хватает Ретта – деятельного, порою грубого, колючего, несгибаемого.

– Если же Скарлетт останется со мной, – задумался Ретт, – не будет ли она все время вспоминать, как мил Анри? Я не смогу соперничать с молодостью и талантом, опять буду ревновать и мучиться. Нет, пусть лучше остается с ним и думает обо мне.

И он решил уехать при первой же возможности.

V

Роды были тяжелыми, как никогда. Ретт слышал ее душераздирающие крики и думал о том, как несправедливо, что женщинам приходится расплачиваться такими муками за минуты страсти. Может поэтому она не хотела детей после рождения Бонни? Ему бы подождать тогда, проявить участие и снисходительность, расположить ее к себе…

Наконец раздался громкий плач ребенка, а ее стоны прекратились. Ретт рванулся к дверям, жива ли она? Но тут вышел доктор и поздравил его с рождением сына.

– Сейчас обработают, и вы сможете посетить ее.

В раскрытую дверь Ретт успел увидеть ее мокрое истомленное лицо, прилипшие ко лбу пряди волос:

– Любовь моя, как же нелегко тебе дался этот ребенок.

Когда его пригласили к жене, она уже была умыта, причесана, в чистой льняной с кружевами рубашке. Завернутый в пеленки ребенок лежал рядом, личико его было еще красным, и от этого сходство с Джералдом, отцом Скарлетт, казалось невероятным. Она едва смогла приподнять бледную руку, так была слаба и измучена, но глаза сияли счастьем. Он подхватил ее руку, нежно поцеловал, надеясь, что немного причастен к этому счастью. Это действительно было так. Когда-то, очень давно, она вот так же была больна, и ей хотелось, чтобы Ретт сидел рядом, помогал ей сражаться со смертью, пока силы не вернуться к ней. Тогда она не решилась попросить, чтобы он пришел, а он не решился прийти без приглашения. Теперь он был здесь, и она могла уткнуться лицом в его руку. Он почувствовал, что она плачет. Они не заметили, сколько прошло времени. Как вдруг Ретт спохватился, что она голодная. Он сам покормил ее, и она заснула, не выпуская его руки. Так их и застал Анри, отчего его лицо, и без того невеселое, стало совсем унылым.

– Что вас печалит, друг мой? – спросил Батлер, когда они спустились в холл, – ведь опасность миновала.

– Мой сын никогда не назовет меня папой!

– Что-нибудь придумаем, давайте подождем, когда она поправится.

Новорожденного нарекли Пьер Рене Джералд Батлер де Робийяр, а отцом в акте гражданского состояния записали Ретта Батлера. Голубоглазый мальчик напоминал не только Джералда, но и Бонни. Взяв его на руки, Ретт снова ощутил прилив нежности, какую испытывал когда-то к маленькой дочери. Мать была все еще слаба, и малютку окрестили без нее.

«В шестой день октября в году 1876 от Рождества Христова крещен П.Р. Дж. Батлер де Робийяр, рожденный 26 августа того же года от Скарлетт и Ретта Батлер. Крестные родители Анри де Робийяр и Адель де Велен» – гласила запись в церковной книге.

Крестный отец проявил удивительные навыки ловкого обращения с младенцем, он сам пеленал ребенка, баюкал, мог и накормить.

– Вот не думал, что вы умеете обращаться с детьми, будто этим всю жизнь занимались! – восхитился Ретт.

– Да, мне приходилось, – покраснел Анри. Ему было стыдно скрывать от уважаемого им человека, что он научился всему, ухаживая за его дочкой. Но Скарлетт была неумолима, и юноша снова уехал на виллу, чтобы не оставлять Катрин одну.

Ретт с удовольствием гулял с женой и ребенком. После родов пылкость ее исчезла и дружелюбие тоже. Он все чаще замечал признаки непонятного беспокойства в ее поведении и решил, что она скучает без Анри.

Почувствовав себя лишним, Батлер начал собираться в Америку. Скарлетт ни единым словом не пыталась его удержать.

– Значит, все правильно. Пусть живет своей жизнью, а я своей.

Еще на территории Франции он написал ей первое письмо – открытку.

Дорогая моя!

Не успел уехать, уже скучаю. Если будешь писать мне, то посылай письма в Атланту, мистер Телфорд их сохранит до моего приезда. Как наш малыш, хорошо ли кушает, хорошо ли спит?

Твой Ретт

Затем были открытки из Лондона, телеграммы из Америки, чаще шутливые, иногда грустные, иногда злые. Чем дальше он уезжал, тем официальнее становились его послания. Первое письмо из Атланты привело ее в ярость: он снова обращался к ней на «вы», не выказывая ни любви, ни нежности.

9 ноября, Атланта

Досточтимая графиня!

Не имея счастья видеть Вас, принимаюсь за чернила. Я, наконец, прибыл в дорогую нашему сердцу Атланту. Дети, слава Богу, здоровы. Уэйд сильно вырос, настоящий мужчина, очень привязан к Уиллу и вашему покорному слуге. Вместе с Уэйдом и Бо учится Томми Тарлтон, сын Бойда. Он ровесник Бо. Девочки, Сьюзи и Элла, по-прежнему, неразлучны, как две сестры, с ними занимается Рэнда Элсинг. Камилла, как вы помните, вышла замуж за янки. Он оказался настоящим джентльменом, подружился со всеми родственниками, и они довольны их браком. Мистера Дормонда по службе перевели в Вашингтон, и теперь они живут там. С вашей легкой ручки обе девушки удачно вышли замуж, и миссис Тарлтон не знает, как молиться на Вас. Вот пока и все новости.

Родственники и друзья поздравляют нас с рождением сына и с нетерпением ждут, когда вы оправитесь от родов и вернетесь домой. Надеюсь, вы не слишком долго будете испытывать их терпение.

Скучающий по вам Батлер.

P. S.: Низкий поклон вашему милейшему брату.

– Зачем же было оповещать всех о ребенке? Вот паршивый болтун! – прошептала Скарлетт, дочитав письмо.

Она представила злорадствующие физиономии обитателей Атланты, которым Ретт, как бы нехотя, с благообразным видом преданного мужа и отца, сообщает столь пикантную новость, выставляя ее неверной женой и плохой матерью. Он умеет выглядеть самым очаровательным и самым снисходительным мужем на свете. И она быстро написала короткое холодное письмо.

…Кто вас просил рассказывать всем о ребенке? Может, стоило для начала узнать, хочу ли я этого? Впрочем, вы и раньше никогда не считались со мною, не интересовались моим мнением, моими чувствами. О чем теперь говорить? Можно было уважать Мелани, выставляться перед ней джентльменом. А со мной зачем? И так сойдет. Любая шлюха вам всегда была дороже меня. Собственно, что еще я могу ждать от человека, который женился на мне, чтобы держать вместо кошки. Думаю, вам нетрудно будет найти ей замену, а с меня довольно! Прощайте!

P. S.: Вы слишком много потратили денег на мое семейство, постараюсь все возместить.

Ретт и сам всю дорогу размышлял, сообщать ли в Атланте о ребенке, пытаясь вспомнить, где находился в ноябре прошлого года, когда, очевидно, свершилось зарождение новой жизни. Все складывалось удачно, он был в Нью-Йорке и не встречался ни с кем из общих знакомых. Да и в Париже появился вслед за ней, даже Бертье будет трудно заподозрить что-то, хотя Анри уже числился в ее любовниках.

– Роальд был явно обескуражен, увидев нас с ним вместе на прогулке, – вспомнил Ретт.

В конце концов, он решил действовать по обстоятельствам. Но когда в Атланте все стали опять удивляться, почему не приехала Скарлетт, он выпалил новость о сыне. Ему не надо было притворяться счастливым отцом, он действительно испытывал к этому ребенку, да и к его отцу очень теплые чувства. Видно, Бог послал их ему вместо двух потерянных детей.

Он настолько утвердился в этом, что даже письмо жены не повлияло на его душевный настрой, но перечеркнуло его добрые чувства к ней. Он представил себе лицо разъяренной Скарлетт, ее глаза, полные ненависти, когда она произносила самые жестокие для него слова, что ни одна женщина не захочет иметь от него детей… Его лицо, как и тогда, задергалось от гнева, и он отправил в ответ письмо, которое напомнило ей, каким жестким может быть ее муж.

Моя дорогая лицемерка!

Вы, по-прежнему, хотите грешить и не быть наказанной. Но я не Бог, и не мне вас судить! Возможно, вы не так истолковали мои слова. Как мне помнится, отцом ребенка является Ретт Батлер, и я не вижу причин, по которым это нужно скрывать. И чем еще объяснить старшим детям отсутствие их матери? Может тем, что она не желает заботиться о них? Или вы считаете, что и мне не следует приезжать к ним и поддерживать иллюзию, что у них есть семья? Прощайте, и не бойтесь, моя дорогая, вашу очередную тайну я унесу с собой в могилу.

– Боже мой, как он прав: я плохая жена и плохая мать!

Скарлетт горько зарыдала, от обиды на себя и от бессилия, от того, что Ретт далеко, от того, что совсем запуталась в своей жизни. У нее четверо детей от разных мужчин, и она лишила их покровительства сильного и преданного человека, не совладав со своим возмущением. Сколько раз она зарекалась не действовать по первому побуждению, не давать волю своему гневу. Несколькими фразами она опять уничтожила хрупкий мостик, с таким трудом проложенный, соединивший было их души. И тут она снова вышла из себя.

– Одному подбирай слова, чтобы не обиделся! Другому – всех должна понимать, утешать, угождать! Мне-то кто посочувствует? Ничего больше не хочу! Продам все драгоценности, рассчитаюсь с ним, на следующий год заберу сюда детей, и прошлое, наконец, канет в Лету. – И тут же опомнилась, – но ведь есть еще Бо Уилкс. В ее ли силах будет заботиться обо всех? И кто еще, кроме Батлера, захочет разделить эту ношу?

– Что случилось? – поинтересовался Анри, заметив, что она ходит сама не своя.

– Случилось то, что должно было произойти уже давно – мы, кажется, расстались с Батлером. И я не знаю, как мне жить без него, как растить детей, – ответила Скарлетт бесцветным обессилевшим голосом.

– Он начал дело о разводе?

– Не знаю, может быть. Я сама написала ему, что больше ничего не хочу о нем знать.

Робийяр не выказал радости, не стал расспрашивать, и так понятно. Она обиделась на мужа, наверное, нагрубила, а теперь жалеет об этом, нуждается в утешении и даже не замечает, что Анри ждет того же от нее.

– Что же с нею будет, если они действительно расстанутся? – подумал юноша и привлек ее к себе.

– Успокойся, не надо плакать, ничего страшного не произошло, детей мы сможем вырастить и без него, у нас хорошая семья. Только я уверен, что он не сможет без нас, заскучает и обязательно напишет тебе, подожди немного. Ну, а если чувствуешь вину за собой, отправь свои извинения.

– Нет, я не могу, он не простит меня.

VI

Батлер больше не ждал вестей из Парижа.

– Для чего мне дом, усадьба, чужие дети? Что я делаю в этом городе? – спрашивал он себя.

Все ему надоело, все раздражало, все утомляло, и его потянуло выпить и забыться. Он понимал, что не надо этого делать, он знал, к чему это может привести, и все-таки, бесцельно побродив по дому, направился к выходу. Но на пороге его остановил мистер Телфорд:

– Для вас принесли письмо, я подумал, что оно от миссис Батлер.

Ретт нехотя взял необычно большой жесткий конверт, не сомневаясь, что это документы о разводе, и бросил его на столик в холле.

– Что-нибудь не так? – забеспокоился Телфорд, прерывая молчание Батлера.

– Нет, все нормально, – очнулся Ретт.

– Если это несрочное дело, – полковник заметил, что Батлер не спешит вскрывать конверт, – может, не откажитесь присоединиться к нам? В баре ждут мистер Уилкс и мистер Грасини. Вы ведь останетесь на Рождество здесь?

– Не знаю, я давно не видел мать и сестру.

– Давайте пригласим их сюда, а то Розмари что-то там загостилась. Мы и собрались для того, чтобы обсудить предстоящие праздники.

Батлеру понравилось его предложение, и они пошли в бар, где часто коротали вечера вчетвером.

Бар был небольшой, уютный, собственно клуб завсегдатаев на английский манер: доброе вино, бильярд, изысканная публика. Дела у Телфорда шли хорошо, хотя в городе были и более комфортабельные гостиницы. Но люди интеллигентные, семейные, предпочитали жить у него.

Грасини оказался толковым малым и, не теряя времени зря, приступил к работе, как только прибыл в Атланту. Он многое успел сделать, пока Батлер находился в Европе. Первым делом, расспросив Эшли, он нарисовал дом таким, каким он выглядел раньше, поскольку заказчик хотел восстановить в прежнем виде фасад дома, площадку перед входом, а также холл, лестницу и библиотеку. Затем вместе с мистером Уилксом они предприняли поездку на местность. Это уже было в апреле, самом красивом времени года в этих местах, и для Эшли связанном с очень дорогими воспоминаниями.

…Уилл, как всегда, встретил их в Джонсборо, привез в Тару, показал комнаты и после обеда они отправились в Двенадцать Дубов. Гостю выбрали самую спокойную лошадку, по всему было видно, ему не часто приходилось ездить верхом. Они поднялись по прямой узкой дороге на вершину холма, и перед ними открылся изумительный ландшафт. Небо было таким ярким, чистым, лишь кое-где плыли легкие перистые облачка, а солнце – таким горячим, что напомнило Полю Италию, недаром это было лучшее место для выращивания хлопка. Только если раньше до горизонта простирались вспаханные уже к этому времени поля, то теперь они поросли кустарником и редкими сосенками, лишь краснели небольшие участки распаханной земли. Склоны холмов переливались яркими красками цветущих растений. Внизу Флинт лениво катил свои воды. Тишина была такой, что казалось слышно, как звенит зной, наполненный едва различимым жужжанием. Да, тот, кто пришел сюда первым, понимал красоту!

Архитектор все время что-то рисовал, записывал, из его карманов торчали связки бумаг.

– Колонны можно восстановить, – наконец, решил он, после тщательного осмотра, – да и фундамент тоже, камни оказались крепкими, только покрыты черной гарью.

В последующие дни он подсчитал, во что обойдется восстановление усадьбы, и перешел к осмотру дома в Таре. Уилл соглашался только на минимальные расходы, и Поль, по просьбе своего заказчика, составил другой вариант ремонта. В письме к Эшли Батлер просил пока держать в тайне постройку в Двенадцати Дубах, равно, как и продажу усадьбы, под предлогом ремонта Тары.

– Я не говорю обычно никому о своих делах, пока они не завершены, – писал Ретт.

Кроме того, в Атланте Грасини должен был подыскать подходящее помещение или построить заново галерею для коллекции картин. Когда все проекты были вчерне готовы, Грасини послал телеграмму Батлеру в Париж с указанием очень немалой суммы расходов. Тот ответил согласием. Как только денежные вопросы были улажены, началось строительство. В ходе работ Поль подружился с Эшли и Телфордом, который очень существенно помогал при найме рабочих. Не забыли они и про Сэнди Хитера, теперь уже мужа Присси…

К приезду хозяина галерея была готова. К тому же Грасини добавил некоторые детали к дому, и архитектурный кошмар превратился в очень приятное здание, размещенное на красивом участке. Батлер был в восторге от проделанной работы, вместе они разместили в галерее собрание картин голландской, фламандской, испанской и итальянской школ. Эшли никак не ожидал, что Батлер такой знаток живописи – коллекция была великолепна.

«Портрет незнакомки» Ретт поместил в гостиной над камином. Мистер Уилкс изменился в лице, когда его увидел. Теперь при каждом удобном случае он заходил к Батлеру и смотрел на портрет.

– Она не хочет сюда возвращаться? – спросил он однажды.

– От вас, мистер Уилкс, ничего не скроешь, – с улыбкой ответил Ретт, он решил не врать ему, – но не надо об этом говорить всем.

– Я понимаю… не ожидал, что она бросит свою землю, ведь она так ее любила. Вы поэтому купили Двенадцать Дубов?

Ретт кивнул в ответ. Немного помолчав, Уилкс спросил:

– Вы тоже несчастливы?

– Как сказал один человек, я счастлив уже тем, что она была в моей жизни.

– В этом мы с вами похожи, и оба можем гордиться, что в нашей жизни были эти две замечательные женщины. Обе любили нас, каждая по-своему, и только они знали, какие мы на самом деле, – рассуждал Эшли.

– Да, ваша супруга понимала меня, как, наверное, всех людей.

– Нет, к вам она питала особое доверие, несмотря на ваш сарказм и внешнюю холодность, а теперь и я с нетерпением жду, когда вы появитесь в очередной раз в городе.

– Конечно, – подумал Ретт, – от кого же еще ты сможешь узнать что-либо о ней?

– Мистер Батлер, простите за не подобающий для постороннего человека вопрос, почему вы не остались с нею на Рождество?

– О, ей там скучно не будет, а здесь я нужен детям.

– Такого отца, как вы, я еще не встречал. Мой отец был очень неплох, но для своих детей. Вы же растите чужих.

– Они мне уже давно не чужие, так же как и Бо.

– Вы правы, без вас, может, и не было бы моего сына. Я никогда об этом не забываю, потому вы и стали для меня самым близким человеком, даже если вам это не по душе. Теперь я вижу, как много хорошего сделали вы и для меня, и для многих людей, для Атланты, наконец. Те, кто оставил вам деньги Конфедерации, были не глупы, вы распорядились ими наилучшим образом, и вряд ли, кто поступил бы правильнее на вашем месте. Я жалею, что оказался трусом и не поддержал вас в то время, хотя во многом был с вами согласен.

– Благодарю вас, Эшли, за столь лестное мнение обо мне, но, честно говоря, не вижу ничего особенного в своих деяниях. Любой на моем месте поступил бы так же, возможно тише, умнее, не бросая вызов обществу, не загоняя себя в оппозицию общепринятому, даже если оно и не всегда было достойным.

– Но что-то заставило вас отойти от бунтарства?

– Дети. И, наверное, возраст.

Они пожали друг другу руки и действительно почувствовали, что их связывает очень многое, а главное – воспоминание об одной женщине и горячая любовь к другой, которая покинула их обоих. Они не произносили вслух ее имени, но понимали друг друга с полуслова.

– Да, Уилкс прав, настолько все переменилось, что я стал приятелем человека, который разрушил мою семью. Интересно, что он скажет, узнав о нашем разводе? – думал Ретт, возвращаясь домой далеко за полночь.

Он испытывал странное спокойствие – все уже свершилось, все рухнуло, ничего изменить нельзя. Никому еще ничего неизвестно, а он уже вроде как и свыкся с мыслью о своей потере. Он лег, не раздеваясь, на кровать и тут же встал, вернулся в холл, быстро вскрыл пакет и увидел в неверном свете свечи рисунок, который поразил его еще больше, чем «Портрет незнакомки».

Скарлетт сидела у раскрытого окна, вполоборота к зрителю, чуть наклонив голову к левой руке, покоящейся на низкой спинке диванчика, бессильно уронив правую руку на колени. Обивка на диванчике пестрела белыми с розовинкой разных оттенков пионами, хризантемами, и еще какими-то диковинными цветами, за окном на белом фоне зеленела листва. Среди этого великолепия красок выделялось ее прекрасное, чуть загорелое лицо; однотонное платье серовато-зеленоватого цвета с рукавами до локтя, отделанное более светлыми кружевами, не привлекало внимания, лишь оттеняло ее красоту. Собственно, видна была только правая сторона лица, обрамленная пышными черными волосами, уложенными венцом над головой в косу, перевитую атласной лентой. Ретт никогда не видел, чтобы она так причесывалась. Глаза были почти темными, четко очерченная бровь подчеркивала выразительность взгляда. Рисунок назывался «Раздумье». Какое это было прекрасное грустное раздумье! Женщина лишь отдаленно напоминала ему жену, но такой могла быть Камелия. Кажется, он обрел ее лицо!

Рисунок сопровождало небольшое пояснение Анри.

… посылаю вам этюд картины для выставки, чтобы узнать ваше мнение, – писал художник, – привык за лето с вами советоваться. Осмелюсь надеяться, что несколько тысяч миль, разделяющих нас, окажутся ничтожным расстоянием для поддержки на долгое время наших добрых отношений.

С уважением, Робийяр

– Что-то очень много желающих дружить со мной, к чему бы это? – скептически ухмыльнулся Батлер, чтобы не признаться себе, как ему приятно это послание и тотчас же написал ответ.

Дорогой Анри!

И Вы, и ваша сестра, можете не сомневаться в моей искренней и преданной дружбе, как бы ни сложились наши официальные отношения. Мне очень понравился ваш новый портрет, да это даже и не портрет, пейзаж на фоне красивой женщины, располагающий к размышлениям, или само размышление в образе прекрасной незнакомки. Вы совершенно правильно назвали картину. Советую сделать полотно большего формата и выставить в Салоне, оно будет иметь успех.

Ваш друг Ретт Батлер

Мысленно расставшись с мужем навсегда, Скарлетт не ждала от него писем, но когда увидела знакомый почерк, так заволновалась, что никак не могла открыть конверт. Быстро пробежав по строчкам, она убедилась, что о разводе ни слова, и медленно снова и снова перечитывала короткое письмо, пока не заметила Анри.

– Прости меня, ты такой замечательный…

– Не хвали так часто, а то я поверю, – пошутил юноша, не показав виду, что ему совсем не до шуток. – Теперь можешь написать ответ, сославшись на то, что брат очень занят, хотя дружба – это вряд ли то, что тебе нужно от Батлера.

Скарлетт прикусила губку, удивляясь, когда этот мальчик успел так хорошо изучить ее, но не стала долго размышлять, а поспешила к письменному столу.

Разбирая почту, Ретт нашел письмо из Парижа и узнал почерк.

– Посмотрим, чем на этот раз я не угодил нашей графине? – равнодушно подумал он, открывая конверт.

Но уже первая фраза заставила его встрепенуться – он услышал голос Камелии.

Друг мой!

Хотелось бы называть вас так всегда, а может и сохранить нечто большее, что когда-то связывало нас, но вряд ли я могу в теперешних обстоятельствах на это рассчитывать. Мне довольно знать, что вы есть где-то, чтобы не чувствовать одиночества, и даже напротив, я люблю остаться одна, чтобы вспоминать те немногие моменты, когда мы были вместе. Я бесконечно благодарна вам за вашу заботу о детях, желаю вам долгого благоденствия и процветания. Преклоняю пред вами колени и не жду прощения.

С уважением, Скарлетт

Он перечитал письмо несколько раз.

– Какая покорная непокоренность! Ничего не просит, ни в чем не упрекает и ничего не обещает. Попробуй, поверь в это смирение, и тут же почувствуешь, как ее коготки терзают твою душу, – пытался он настроить себя воинственно.

Но письмо дышало искренностью, грустью, нежностью, источая тончайший аромат. Оно влекло его, манило, так могла бы написать женщина с картины. Ах, как она интересна ему, очень интересна, но он не будет спешить. В то же время надо как-то завязать общение. Его ответ был очень кратким.

Любезная графиня!

Если вас не затруднит, то сообщайте иногда о сыне, как он развивается, кто с ним гуляет, во что он любит играть. Прошу вас, пришлите, если возможно, его фото. Заранее благодарю, ваш Батлер.

Вскоре он получил письмо, которое и удивило, и разозлило, и тронуло его сердце.

Здравствуйте, Ретт!

Анри последовал вашему совету и теперь пропадает целыми днями в мастерской, чтобы успеть закончить картину к Салону.

Для меня же сейчас нет ничего более увлекательного, как наблюдать за этим крошечным, но уже человечком, а потому вряд ли кто исполнит вашу просьбу с большей охотой, чем я. Могу часами смотреть на него, даже когда он спит. Сижу рядом и жду, когда он проснется и в каком настроении. Если в хорошем – то он сначала потянется, улыбаясь, потом откроет свои веселые синие глазки и запросится на руки. Как это невероятно приятно держать у груди малыша – ни с чем несравнимое ощущение! И это вы предоставили мне такую возможность. Помните, как в первый месяц жизни он смешно заводил кулачок куда-то за головку, когда просыпался, поджимал губки, морщил носик? Теперь он уже так не делает, но зато появилось много новых движений, еле успеваю очищать его кулачки от пушинок, которые он собирает с одеяльца и своих кофточек. Вообще он чистюля, его всегда можно понять, если он хочет намочить пеленки: взгляд становится сосредоточенным, серьезным. Он уже кушает с ложечки. Нагруднички приходится менять после каждого кормления, а вот в кофточке он может проходить и два дня. Мягкие родовые волосики вытираются, появляются новые; на нижней десенке обозначилась тоненькая прорезочка – намечается первый зуб. У него такие длинные реснички, нежные щечки, он так мелодично гукает, так мило улыбается. Когда ему исполнится полгода, мы обязательно сделаем фото и вышлем вам. Сейчас еще рано, боюсь испугать его.

Конечно, он для меня самый необыкновенный ребенок на свете, да простят меня старшие дети за мою столь неумеренную любовь к младшим! Только вы можете понять это, поскольку сами в свое время пережили такие же нежные чувства. К сожалению, я не способна была в то время сопереживать вместе с вами, надеюсь, что это не помешает вам прочесть эти строки. Позвольте мне и в будущем делиться своими впечатлениями о крошке, которому вы помогли появиться на свет.

Как жаль, что вы уехали, ведь зиму мы могли провести вместе…

С уважением, Скарлетт

Батлер бросил письмо на стол. Он все еще был сердит на нее.

– Кажется, теперь я виноват, что уехал, и ей не с кем разделить свои восторги. Мало ей что ли разговоров с Анри?

Ретт был удивлен ее столь горячим желанием обсуждать именно с ним все, что касается малыша. Правда, он сам просил писать, как можно, подробнее, но не думал, что она вообще способна так тщательно следить за ребенком, подмечать всякие тонкости, да еще с таким умилением. Но почему она написала младшим во множественном числе? Ошиблась?

– Пишет: «может проходить», как будто он большой ребенок, – заулыбался Ретт. – Вот когда проснулось в ней материнство! Ну, что же, придется поддержать молодую маму.

В тот же день он отправил письмо на ее имя.

Мой очень необычный друг!

Я бы не отказался провести зиму с вами, но, как мне помнится, никто не настаивал на моем дальнейшем пребывании в Париже.

Тем не менее, я счастлив разделить ваши чувства к сыну. Могу поклясться, хотя в этом и нет необходимости, что с того самого момента, когда я понял, что вы нуждаетесь в моем присутствии, и вплоть до того, как смог приложить его еще мягкую головку с мокренькими, взъерошенными волосенками к своей груди, я уже знал, что детей у меня прибавилось. Пишите, мне все интересно, в моем лице вы найдете самого благодарного читателя.

Ваш Батлер

Потому как сияло лицо Скарлетт, Анри понял, она получила письмо и именно такое, какого ожидала.

VII

Вернувшись из Италии, Анри оказался разоренным. Ему нелегко было бы занять в обществе подобающее место, если бы не помощь Батлеров. После Салона интерес парижан к Анри Робийяру возрастал день ото дня. В среде художников его стали называть «везунчиком», не признавая его талант.

– Посмотрим, какова будет его следующая картина! – говорили знатоки.

Это его не обижало, он и сам не считал себя талантливым. Каждая его картина являлась результатом обдумывания и изучения старых мастеров. Несмотря на молодость, он понимал, что его работы всего лишь импонируют публике и соответствуют требованиям Салона. Анри еще выбирал свой путь в живописи и его не трогали ни критика, ни похвала.

По-настоящему, его беспокоили только отношения со Скарлетт. Она видела в нем брата и друга, и он смирился с этим, не настаивая больше на разводе, понимая, что она никогда не разлюбит Батлера. Но она и тогда любила мужа, но ведь любила и его! Она так же была холодна после рождения Катрин, а потом было восхитительное превращение. И он ждал, вернее, много работал, готовил свои картины к выставке.

Морис время от времени принимался нашептывать Анри, что чужие заняли весь дом, эта черная командует тут всем, а дитё (он имел в виду своего молодого хозяина) без разгибу должен рисовать картинки.

– Это, какие деньжищи надо, чтобы кормить такую прорву. Тот бугай все лето здесь прожил и картины увез хозяйские.

– Ты, наверное, Морис забыл, что бугай и выплатил все наши долги. Кто спас от разорения банк отца? Без них мы с тобой жили бы сейчас в деревне или в какой каморке на те деньги, что я зарабатываю своими рисунками. Не мы их кормим, а они нас. Так что слушайся Джаннину и не ворчи. Они наша семья, у нас есть дом, у меня работа, что еще нужно?

Они действительно все стали большой, дружной семьей. Главной была, конечно, Джаннина – все беспрекословно ее слушались. Луиджи исполнял обязанности и управляющего, и возницы, и охраны, а Люсьена еще в Италии проявила замечательные способности – она придумывала одежды для героев картин. Потом стала шить Скарлетт совершенно необыкновенные наряды и очень полюбила это занятие. Их всех связывали крепкие трепетные отношения, девочки росли как сестры под присмотром няни. Малыша Рене помогала нянчить племянница Мориса, которую тот привез из деревни – пятнадцатилетняя Адриена, рослая девочка с длинными светлыми, такими же как у Люсьены, волосами.

Иногда по понедельникам для близких друзей отца они устраивали приемы, как было заведено у Огюста. Это были певцы, музыканты, писатели, актеры. Им нравился этот дом, по которому бегали дети, нравилось, что Анри не один, что у него большая семья. Никого не удивляло, что его сестра работает в банке, никто не интересовался, где ее муж. Скарлетт мало что понимала в их спорах об искусстве, да и не вникала в них. Она обычно садилась в кресло у окна с маленьким Рене на руках. Вот бы в Атланте удивились ее скромности. На столике перед ними раскладывались игрушки, но малютка без устали двигал костяшки ее счетов.

– Будущий финансист, – говорили гости.

Зато ее маленькая дочурка Катрин с нетерпением ждала, когда ее приведут в гостиную, и, потряхивая кудряшками, рассказывала стихи, пела милые песенки, вызывая всеобщий восторг.

Однажды Анри предупредил сестру:

– Сегодня будут особые гости – знаменитые писатели и великие мыслители.

Это было содружество пяти знаменитых писателей, впервые они встретились на литературных обедах у ресторатора Маньи: Гюстав Флобер, Иван Тургенев, братья Гонкуры, в начале 70-х годов умер младший из Гонкуров, а участниками «обедов пяти» стали Альфонс Доде и Эмиль Золя. Обеды устраивались ежемесячно в кафе «Риш» или в парижской квартире Флобера на улице Мурильо, и обычно совпадали с выходом очередной книги у кого-нибудь из них. В этот раз они решили провести обед у Робийяров в память об Огюсте, с которым дружили при жизни.

– Я не буду выходить, – испугалась Скарлетт.

– Ну что ты? Сможешь потом гордиться, что видела и слышала их. Скорее всего они тебя не заметят, хотя их очень занимают женские характеры и судьбы. Если ты им расскажешь свою жизнь, кто-нибудь точно опишет ее в своем романе.

– Нет, Анри, ни за что. Чем же нам их угощать? – волновалась Скарлетт.

– Мы их ничем не удивим, они часто меняют рестораны: то у Адольфа и Пеле за оперой, то на площади Комической оперы, то у Вуазена… У них разные вкусы: Флобер любит тушеных руанских уток, Золя – устриц, Тургенев – черную икру, Гонкур – имбирное варенье. Кое-что из меню прежних застолий Морис заказал, Джаннина сейчас разбирается с этим, повара и официанта нанял, а тебе надо подумать о туалете.

– Надеть вечернее платье?

– Да, обед в семь вечера.

Она остановилась на самом скромном из своих нарядов: шелковом коричневом платье с лифом, отделанным кремовыми кружевами.

– Если их не удивить едой, то уж тем более не добиться этого женскими туалетами, – справедливо рассудила Скарлетт.

Встретив гостей, она по обыкновению постаралась быть незаметной, но сама внимательно их разглядывала. Больше всех своей внешностью поражал господин Тургенев – великан с большой красивой беловолосой головой, добродушными голубыми глазами, с тонкой деликатной манерой общения, которая подчеркивалась напевностью его речи.

Мсье Доде, напротив, был маленького роста, но голова тоже была большая, которую увеличивала длинная до плеч густая шевелюра. Темная борода и прекрасные бархатные глаза делали его моложе мсье Золя, хотя они были ровесники.

Эмиль Золя был внешне неприметен: плотен, круглолиц, с густой короткой черной бородой, умными добрыми глазами в пенсне. Он переживет всех своих друзей, дождется нового ХХ века и оставит самое большое литературное наследие.

Сразу было видно, что особенно сердечные отношения существуют между Флобером и Тургеневым. Оба высокие, добродушные, но Тургенев красив какой-то почтенной красотой, а Флобер простоват, с зычным голосом, длинными усами галльского воина. Усы были у всех и совершенно разного вида, а у троих – Доде, Золя и Тургенева – еще и бороды.

После вкусных яств и вина настроение у всех было благодушное. Пятеро друзей делились своими планами, читали отрывки из своих еще неопубликованных произведений, размышляли о времени, любви, смерти, трагизме одиночества, мимолетности бытия, о положении женщины в обществе.

Скарлетт узнала, что существует женский вопрос, что женщины требуют избирательных прав, наравне с мужчинами, что есть женские движения за эмансипацию. Ее эти вопросы мало интересовали, и уж совсем она не сознавала, что сама – по своему поведению и характеру – ближе стоит к феминисткам, чем все ее знакомые. Оказывается, есть женщины, которые борются не только за равноправие, но и за приоритет перед мужчинами и не где-нибудь, а в Америке. Элиза Фарнгейм, основательница «школы неповиновения женщин», провозглашала: «Мы требуем не равенства, а владычества. Мы лучше, умнее, сильнее мужчин; вот евангелие, которое должно спасти мир».

Но похоже знаменитости не разделяли этого мнения. Им больше импонировала скромность присутствующей прекрасной сестры хозяина, которая вступала в разговор лишь, когда к ней обращались. Выяснилось, что их дом на берегу Сены находится не так уж далеко от виллы мадам Виардо, и Тургенев пригласил посетить их летом, а мсье Флобер похвалил музыкальные вечера знаменитой певицы. После ухода миссис Батлер писатели еще долго говорили о любви.

Мсье Золя утверждал, что любовь «не захватывает человека столь сильно, как об этом принято думать, что все проявления любви встречаются и в дружбе, и в патриотизме… и что большую напряженность этому чувству придает только надежда на плотскую близость». Тургенев же уверял, что «любовь – чувство совершенно особой окраски, заполняющее сердце совершенно необыкновенным ощущением».

Анри было ближе мнение русского писателя, и он пересказал его утром любимой.

– Вдруг они догадались о наших с тобой отношениях? – спросила Скарлетт.

– Еще бы им не догадаться, у каждого своя история любви. Мсье Золя женился на бедной девушке, искренней и преданной, и не регистрировал свой брак несколько лет, попирая нормы буржуазной семейной морали. Господин Тургенев никогда не был женат, всю жизнь прожил в семье своей любовницы, известной певицы Полины Виардо.

– И все знают об этом?

– Мне еще отец о них рассказывал.

– В Атланте такое было бы невозможно.

– В его стране тоже. Он русский дворянин, довольно богат, его внебрачная дочь воспитывается в семье Виардо. В Европе проще смотрят на все.

– Если все русские такие великаны, не мудрено, что непобедимый Наполеон был разбит ими. Хотя очень трудно представить мсье Тургенева сражающимся, он так добродушен. Помнишь, дед рассказывал нам, сколько французов полегло в белых снегах России? Зачем же Наполеону были нужны эти снега?

– Россия – очень богатая страна, огромная территория, есть и золото, и леса, и меха. Многие французы нанимаются туда на работу в надежде разбогатеть.

– Анри, как ты думаешь, есть на свете место, где не было войн?

– Если только в раю.

Анри было приятно, что она расспрашивает его как маленькая девочка, многого не знающая. Это придавало ему взрослости и уверенности в себе. Скарлетт же начала понимать, какой необыкновенный человек рядом с нею, обладающий, наряду с чувствительностью, сильной волей и большими знаниями. Каково же будет его разочарование, когда он повзрослеет и поймет, что она всего лишь обычная женщина, и каково ей будет пережить его разочарование? Но пока он любит ее, она не допустит этого!

– Милый, у нас есть произведения мсье Тургенева? – спросила она как бы невзначай, – хотелось бы перечитать вместе с тобой.

– Нет, дорогая, мне сейчас не до романов, читай сама, потом расскажешь, – заспешил Анри, оставив ей несколько книг.

– «Первая любовь», – прочла она название и улыбнулась, – что же еще мог посоветовать Анри!

Она хотела, как обычно, быстренько пролистать книгу, заглянуть на последнюю страницу, но начала читать и не смогла оторваться. Уж очень знакома была ей эта ситуация! Вот так же, как русская княжна, она сама мечтала когда-то в окружении ненужных кавалеров о единственном, увы, принадлежащем другой. Княжна оказалась счастливее – избранник любил ее. Скарлетт попыталась вспомнить лицо Эшли, но образ прекрасного принца тускнел, распадался под насмешливым взором дерзких черных глаз, часто снившихся ей. И она с удовольствием принялась описывать мужу в письме своих вчерашних гостей.

…Вы знаете, что я небольшая поклонница романов, всегда считала их пустым вымыслом. Но это не так – чаще всего многих писателей вдохновляют на творчество реальные события.

Недавно я прочла «Первую любовь» мсье Тургенева. Это не выдуманная история, он описывает своего отца, отношения своих родителей, своих родственников, как рассказал мне о них Анри. Реальные люди – прототипы заинтересовали меня более всего. Оказывается, судьбы людей одного поколения, живущих в разных странах, могут быть похожи. Его отец, как и мой дед, герой войны, только сражался он против Наполеона. Красавец покорил немало сердец, но не нашел счастья в браке, женившись на женщине старше себя, богатой и некрасивой.

Я никак не могу забыть о судьбе этой женщины, внешне благополучной, но, мне кажется, глубоко несчастной. Она любила мужа, а он любил ее состояние, часто изменял ей, и она это знала. Сыновья тоже не оправдали ее надежд: старший – бросил военную карьеру и женился на немке, камеристке матери; средний – Иван – оставил министерство и карьеру чиновника, стал писателем, да еще увлекся певицей Полиной Виардо. Гневу матери не было предела. Характер ее стал дурным, вспыльчивость часто доходила до ярости, она беспощадно наказывала своих крепостных – это как наши рабы, только белые.

Иван Сергеевич правдиво описал ее неприглядные поступки, но мне грустно было читать про это. Отчего все его истории заканчиваются так печально? Не от того ли, что и в жизни никто не бывает счастлив?

Анри уверен, что я могла бы стать героиней романа. Как вы думаете, Ретт, может, и надо в назидание молодым девушкам рассказать нашу с вами историю любви? Непременно напишите мне об этом.

Ваша Скарлетт

– Кажется, графиня решила удивлять меня каждым посланием, – подумал Батлер, отправляясь в библиотеку.

Покопавшись, Ретт нашел все, что нужно. Ему очень понравилась повесть: ведь юная княжна полюбила самого старого из своих претендентов, презрела все условности света ради него, жаль, что все так печально закончилось.

– Что ж рано или поздно все кончается, не пылать же, в самом деле, до седых волос. К счастью, наша история не столь трагична, мы живы, у нас есть дети.

Вечером, встретившись с мистером Уилксом, он расспросил его о Тургеневе, удивив приятеля в очередной раз широтой своих познаний.

– Вы тоже заинтересовались знаменитостью? В Америке «интерес к Тургеневу фактически вырос до размеров настоящего культа». Этим он обязан своему самому горячему поклоннику и самому значительному из его последователей – американскому писателю Генри Джеймсу. Тот настолько был покорен его талантом, что последние два года провел в Париже, часто встречался с ним, опубликовал ряд статей, я вам дам просмотреть эти статьи. Говорят, русский писатель удивительно хорошо владеет английским языком, много читает по-английски и привлекает всех своей внешностью, простотой в сочетании с самой утонченной культурой. Кстати, вы тоже находились в это время в Париже.

– Тогда нам было не до книг, учитывая ее состояние. Однако мы успели многое посмотреть. А вот сейчас она, кажется, пристрастилась к чтению.

– Как странно, не представляю ее с книгой, – оживился Эшли, – а ведь это вы сделали её такой, мистер Батлер.

– К сожалению, далеко не я, – думал Ретт, – мы с тобой, кроме ее личика и белой кожи, ничего не видели, вот и получили по заслугам.

– Если начинать читать, – продолжал Уилкс, – то действительно лучше с Тургенева. У него такой легкий язык, по сравнению с Теккереем или Жорж Санд. Француженка хоть и пишет о любви, но так много мыслей, философии, оттенков чувств, что читать утомительно. Да наш язык и не позволяет уловить все эти тонкости. Должен заметить, что Россия богата талантами, есть просто гиганты мысли. Вы читали графа Толстого?

– Пока еще не успел, он требует вдумчивого прочтения, в следующую поездку возьму что-нибудь с собой в дорогу.

У себя в кабинете Батлер посмеялся над собой:

– Кажется, подготовился к тому, чтобы достойно ответить своей жене, осталось только выбрать нужный тон, – и он позволил себе некоторую долю иронии:

…Итак, дорогая графиня, вы вращаетесь в высшем свете, встречаетесь с интересными людьми, редко, кто из наших соотечественников может похвастаться такими знакомствами. Однако, не увлекайтесь, дорогая, не предавайтесь излишествам. Я имею в виду не чтение. Наверное, слишком сильное впечатление на вас произвел сам автор.

Я, конечно, не знаю, почему мистер Тургенев сочиняет грустные истории, возможно, они больше сочетаются с его характером или душевным состоянием; могу также предполагать, что писателя вряд ли заинтересуют счастливые судьбы, в них мало событий, коллизий, интриг, нечего описывать. Да и что такое счастье? Это мгновения, память о которых согревает душу всю последующую жизнь. Читателю будет скучно проследить ее, писатель не должен забывать об увлекательности своей книги. Но бывает жизнь, короткая, как мгновение, и яркая, как молния. И если описать ее в романе, то конец все равно печален, читателю будет жаль ушедшего героя. Вот видите, вы и меня заставили заговорить о чем-то возвышенном.

Ваша жизнь может вдохновить кого-то на роман хотя бы уже потому, что с вами рядом Анри. Его имя займет достойное место в истории живописи Франции.

Ваш ничем непримечательный заокеанский супруг

Ее ответ оказался бальзамом для его тщеславия.

Мой очень примечательный супруг!

Вы отлично знаете, что это так. И нарочно, скромничаете, наверное, для того, чтобы я убеждала вас в обратном. Я не буду говорить о том, как примечательны вы для женщин, вам это известно не хуже меня. Я только замечу, что говорите вы не менее умно и красиво, чем эти знаменитые господа, только всегда насмешничаете над всем и всеми, а они нет. Они искренни и серьезны, потому и значительны, хотя могут рассказывать и что-то смешное. А знаете и умеете вы всего намного больше них. Передавайте сердечный привет от меня всем нашим родственникам и знакомым.

Ваша действительно малообразованная супруга

VIII

К Рождеству Скарлетт послала в Тару много подарков: девочкам и Сьюлин красивые платья, Мамушке – шаль, Уиллу – куртку. Она долго размышляла, что подарить Уэйду. Она не знала, каким стал ее сын, что его интересует, и твердо решила уехать в Америку, как только подрастет Рене, хотя совсем еще недавно хотела забрать детей сюда. Потом она купила книгу о путешественниках и написала мальчику длинное письмо.

Еще сложнее было определиться с подарком деду. Но тут пришла на помощь Джаннина и сообщила, что у деда есть небольшая коллекция старинных ружей, и он всегда хотел почитать историю огнестрельного оружия. Они походили вместе с Анри по магазинам и нашли подходящую книгу. В витрине одной антикварной лавки был выставлены старинные дуэльные пистолеты знаменитых мастеров: итальянцев Коминаццо, французов Буте и Лепажа. Скарлетт очень понравилась особая роскошь отделки оружия, и она приобрела старинный пистолет с серебряными украшениями на рукояти. Хозяин предупредил покупателей, что это действующий образец, и надо обращаться с ним осторожно.

– Тот, кому он предназначен, умеет обращаться с оружием, – с гордостью ответила дама.

Это был подарок Ретту, и он не преминул съехидничать в очередном письме.

… Благодарю, графиня, я понял ваш намек, мне будет особенно приятно воспользоваться этим образчиком совершенства, полученным из не менее совершенных ручек, чтобы окончить свое существование, если оно окажется бессмысленным.

Весьма благодарный вам Батлер

В ответ он получил новую загадку.

Мой дорогой супруг!

Ваша жизнь никогда не потеряет смысла и, возможно, я открою вам тайну почему, если вы не будете подозревать меня в дурных намеках.

– Деньги, надо понимать, исключаются, на другие догадки моей фантазии не хватит, – решил Ретт и стал читать письмо дальше.

…Неожиданно у меня появилась подруга – невеста Бертье Адель, крестная мать нашего сына, – писала Скарлетт. Ее отец – Шарль де Велен, красивый молодой аристократ, устав от своей бедности, женился в свое время на дочери очень богатого ювелира – еврея. Оба остались довольны этим браком – сделкой: одна находила свое счастье в дворянском имени, а другой – в беззаботной жизни, освобождающей его от необходимости трудиться. Это выражение не мое, так рассказывала мне Адель, и ты можешь судить по этой фразе, насколько она умна. Она очень любит детей, и мы часто гуляем вместе. Она порекомендовала нам свою гувернантку, мисс Элизабет Гроувер. Эта строгая пожилая англичанка с хорошими манерами сразу внушила нам доверие, и Джаннина согласилась с ее присутствием.

Теперь в театр и на музыкальные вечера мы ходим втроем: Адель, Люсьена и я, а мужчины, Роальд и Луиджи, сопровождают нас по очереди. Анри слишком занят и редко бывает с нами, что очень радует его поклонниц. Самое трудное – это заставить Луиджи надеть черный сюртук, белую рубашку с тугим накрахмаленным воротничком и галстук. Он чертыхается, но ради жены высиживает весь спектакль, спрятавшись в глубине ложи. Люсьена очень полюбила театр, музыка трогает ее до слез. Как-то пригласили с собой и Джаннину, но она отказалась: «Нехорошо служанке сидеть с господами».

Совсем недавно я узнала, что Роальд происходит из старинного рода Бертье, один из них был маршалом Наполеона. Возможно, мой дед был знаком с ним, обязательно напишу ему о нем. Вдохновленный идеей свободы, как и Лафайет, он сражался за независимость Америки. Спустя двадцать лет он встретился с Бонапартом, и с тех пор судьба не разлучала их. Он был бессменным начальником его штаба. Император щедро награждал его за преданность и исполнительность миллионными доходами и очень высокими титулами. Бертье заплатил за это семейным счастьем и жизнью. Он не пожелал видеть поражения своего кумира и предпочел покончить с собой.

Как странны бывают поступки людей! Ехать за тысячу миль воевать за свободу, а потом воевать с тем, чтобы отнять у кого-то свободу, ведь Бонапарт, покоряя страны, лишал их свободы. Или я не так все понимаю? Но одно знаю точно, нет таких сокровищ, ради которых стоило бы жертвовать семьей и детьми.

Рискуя вызвать ваше неудовольствие, я все-таки осмелюсь спросить, что известно Роальду обо мне. Мы теперь коротко общаемся, и мне не хотелось бы казаться скрытной, но и посвящать их в подробности своей жизни я тоже не хочу. Они полагают, что вы мой единственный муж и все дети ваши. Порою я и сама забываю, что это не совсем так, настолько вы вошли в мою жизнь, и настолько дороги мне.

Ваша Скарлетт

– Сколько стало в ней тонкости, кротости, и, в то же время, осталась та же несгибаемость, – улыбался Ретт, читая ее письмо. – Намекнула, что с Анри ничего нет, невзначай напомнила про свои чувства ко мне, посмотрим, как дальше будет осуществляться завоевание меня.

И он опять отправил короткое, ничего не значащее письмо.

Друг мой!

Бертье знает только, что вы моя жена, единственная, и это соответствует истине, остальное можете представлять, как вам будет угодно, как вам подскажет ваша фантазия. Я рад, дорогая графиня, что меня вы не стыдитесь признавать своим мужем.

С почтением, Батлер

Дружба с Бертье началась с тех пор, как графиня де Робийяр зашла к нему в кабинет и заявила, что хочет ознакомиться с состоянием дел в банке.

– Вы мне не доверяете?

– Нет, что вы! Просто хочу чему-нибудь научиться, ведь у меня еще есть банк в Саванне.

Бертье мучило жгучее любопытство, ему хотелось узнать причину этого странного явления: молодая, красивая, умная женщина по своей воле живет в одиночестве. Почему муж мирится с этим? Может она испытала страстную любовь?

Прошлое графини оставалось непроницаемой тайной, как для светских людей, так и для немногих друзей, бывавших у них в доме. О ней заговорили сразу, как только она появилась в Париже, и особенно после выставки в Салоне. Но это не изменило ни ее любви к независимости и уединенности, ни строгости ее манер. Она научилась уклоняться от вопросов о ее жизни, пропускать их мимо ушей, избавляясь от необходимости отвечать. Либо говорила, что в ее жизни не было ничего интересного, что заслуживало бы внимания.

Как-то Бертье заметил:

– Графиня, с точки зрения света вы производите впечатление странной дамы – вместо того, чтобы блистать, покорять, очаровывать, вы всерьез принялись за изучение банковского дела и настолько основательно, что высший свет счел бы это просто неприличным, если бы вы вращались в этих кругах.

– К счастью, я не принадлежу к высшему свету, а там, где я родилась, женщины справлялись и с более серьезными делами. Моя мать вышла замуж в пятнадцать лет, и на ней были заботы по дому и плантации, она воспитывала детей, управляла сотней негров – рабов и еще лечила всех бедных в округе. Конечно, во главе всего хозяйства стоял отец, но без мамы ничего не решалось.

– Кто же сейчас занимается плантацией?

– Никто, негров освободили, работать теперь некому, родители умерли. Война разорила наш край.

Чтобы отвлечь ее от грустных воспоминаний, Роальд спросил:

– А сколько лет было вам, когда вы вышли замуж?

– Шестнадцать, у нас рано выходят замуж.

Она не знала, что говорил Ретт о ее замужестве, и перевела разговор на другую тему. Но, вспомнив Тару, уже не могла включиться в работу.

Роальду тоже не работалось, он пытался представить ее шестнадцатилетней девочкой:

– Повезло же Батлеру встретить такую красавицу.

И в сердце Роальда стала закрадываться вместе с любопытством если не любовь, то очень глубокая симпатия.

Невеста Бертье не отличалась красотой, но была умна и богата, тем не менее, он не решался на брак, несмотря на свой возраст. Адель ни на чем не настаивала, их не связывали нежные чувства, лишь голос разума. Ей уже под тридцать, а он неплохая партия, не слишком богат, но и не беден, не мот, не ловелас. Невысокий, плечистый, его лицо с широким белым лбом, усталыми добрыми глазами было не лишено приятности, хотя уже наметилась лысина, и появилось брюшко. Единственное, что заставляло ее думать о браке – это желание иметь детей.

Заметив интерес жениха к графине, Адель решила познакомиться с нею. Как ни странно, они понравились друг другу. Адель ни о чем не расспрашивала ее, не ревновала, не боялась сравнения не в свою пользу. Образованная, незаурядная по своим душевным качествам, презирающая великосветских болтунов и рабов этикета, она давно жила в Париже и знала высший свет: умная, красивая графиня вряд ли там придется кому по душе. Скарлетт же видела в ней настоящую аристократку и испытывала желание ей подражать.

Адель не стремилась оградить жениха от общества графини, наоборот, предложила взять абонемент в Гранд – Опера, и они вчетвером, а чаще втроем, без Анри, отправлялись в театр. Бертье испытывал подлинное удовольствие от их общества, оживлялся, сыпал шутками, подавал графине руку. Адель только улыбалась, как будто не замечая его влюбленности.

Она заказала Анри два портрета: свой и отца. Анри теперь уже знал, что портрет не обязательно должен быть произведением искусства, но обязательно должен понравиться заказчику, а для этого надо найти в человеке его лучшие черты. Он умел проникнуть в людскую сущность и отобразить ее на холсте. Адель была в восторге от своего портрета, художник нашел нужное освещение и позу, которые не выделяли непривлекательные черты ее лица. Оно было как бы в тени, свет лишь подчеркивал ореол пышных волос, блеск лучистых глаз.

– Ну, уж, если вас, милочка, Робийяр сумел изобразить интересной дамой, то он и впрямь талантлив, – заключила маркиза Эжени Дю Зуэ, славившаяся умением говорить неприятные вещи.

Мадемуазель де Велен пропустила мимо ушей ее грубость, зная, что больше всего Эжени хочет казаться оригиналкой, доказать всем, что ее салон самый знаменитый. Она опять будет, теперь еще более настойчиво, просить Адель посодействовать, чтобы Робийяры, наконец, приняли приглашение к ней на вечер. И опять ее попытки останутся безуспешными.

Как-то на спектакле в Итальянской опере Скарлетт вспомнила, как была счастлива во Флоренции, Риме, и предложила своим друзьям:

– Почему бы вам не поехать в Италию, там так замечательно?

– Если втроем, то я согласен, хоть сейчас, – ответил Роальд, и сам смутился от своей смелости.

– Это невозможно, кто-то должен следить за работой банка, – возразила графиня.

– Мы подумаем, – рассудительно заметила Адель.

Ей понравилась эта мысль, и в феврале в свете узнали, что мадам де Велен отбыла на воды с дочерью, а мсье Бертье уехал в Швейцарию по делам. На самом деле Адель увезла его в Венецию, на карнавал. Он предполагал, чем может закончиться для него эта поездка, но не стал сопротивляться.

После их отъезда Скарлетт поняла, как прочно вошла в ее жизнь Адель. Ни Джаннина, ни Люсьена не могли ее заменить, особенно, когда в банк стали обращаться клиенты из высшего света, прослышавшие, что Бертье сменила на его посту загадочная графиня. Ей казалось, что они приходят потому, что считают ее менее сведущей в делах, чем ее компаньон, и надеются получить более выгодные условия кредитования и размещения вкладов. Она постаралась не отступать ни на шаг от порядка, установленного Роальдом, требуя того же и от служащих. Однако число клиентов, желающих встретиться именно с ней, не уменьшалось, причем среди них были и женщины. Секрет раскрыла, конечно же, Эжени:

– Милочка, весь свет сбился с ног, чтобы увидеть вас вблизи!

– Неужели это такое занимательное зрелище? – искренне удивилась Скарлетт.

– Конечно, это так необычно, когда богатая красивая женщина служит, словно фабричная работница или гувернантка.

– И здесь нельзя работать без того, чтобы, не попасть кому-то на язык, – огорчилась графиня.

Ей захотелось обо всем написать мужу, почувствовать его поддержку, чтобы опять стало все легко и просто, как бывает всегда, когда он рядом.

Супруги регулярно обменивались вежливыми посланиями. Он очень сухо и сдержанно сообщал о новостях в Атланте, о предстоящей поездке в Тару, о ремонте дома, о детях, о том, как приятно проводит время в обществе Эшли, Поля Грасини и Телфорда. Она же отвечала открыто и сердечно, стараясь не замечать его недовольства и отчужденности.

Постепенно поток ее писем смягчил его. И он стал позволять себе иногда шутить, иногда ворчать, иногда укорять, а иногда и провоцировать ее на высказывание каких-либо чувств к нему. Ему все больше нравилась эта игра слов, обмен любезностями, колкостями и комплиментами, за которыми было трудно понять, чего же они ждут друг от друга.

Она не ждала ничего, даже ответов, просто стала писать всякий раз, когда хотела с ним поговорить, пространно описывая все происшедшее за день, не задумываясь, интересно ли это ему. Но последнее его письмо заставило её насторожиться.

Милая графиня!

Зиму я провел в Атланте, – писал Батлер, – холод на улице, холод в сердце, и даже воспоминание о вас не согревает его, хотя праздники были милыми в обществе четырех красивых женщин: моей матери, сестры и ее подруги, а также Дианы Телфорд. Они скрасили пребывание в одиночестве нашего мужского квартета, о котором я писал раньше. Элис часами играла нам Шопена, Моцарта и Бетховена… Я попросил ее заниматься с девочками, думаю, вы не будете против этого. Я ем и сплю, то есть веду скучную трезвую, добродетельную жизнь, и решил назло всем женщинам, которые восхищались моей стройностью, отрастить брюшко. Ваш портрет висит в гостиной, мы часто смотрим на него и говорим о вас, ваши уши не горят, дорогая?

Скучающий Батлер

– Интересно, что же они обо мне говорят? Кто такая Элис, и какие у них отношения? Он хочет разбудить мое любопытство, заставить меня страдать, или за этим что-то кроется, что потом все равно станет мне известно? Как вызвать его на откровенность, чтобы он яснее высказался о своих пристрастиях? Спрошу прямо, – решила Скарлетт. – А если он прямо и ответит – встретил хорошую девушку, хочу на ней жениться? Ну и пусть женится!

Ответа пришлось ждать долго…

IX

Элеонора Батлер приехала в Атланту большой компанией, как в добрые старые времена: с дочерью и своей любимицей, молодой учительницей Элис Хейуорт, Дианой Локарт, ее мужем Дэвидом и его другом Чарльзом Трентоном. Молодые люди, служившие в войсках федерального правительства, оказались без работы.

Благодаря подтасовке на президентских выборах 1876 года в трех южных штатах (Луизиана, Южная Каролина, Флорида), где еще сохранялась Реконструкция, победу одержал республиканец Р. Хейс. В награду за президентскую должность было решено отозвать войска из этих штатов и передать контроль за распределением федеральных должностей на Юге демократам, выделить субсидии на развитие там экономики, в частности на строительство железных дорог. Полновластный хозяин страны– крупный промышленный капитал подчинил своим интересам обе главные партии.

Мистер Телфорд решил посоветоваться с Батлером, куда пристроить зятя – оставаться в Чарльстоне не имело смысла, хотя и в Атланте хорошее место найти было нелегко. Сюда теперь часто прибывали другие янки, не солдаты и не саквояжники, а те, кто искал работу. Последствия финансовой паники 1873 года продолжали сказываться.

Батлеру не очень хотелось, чтобы Диана перебралась в Атланту, да и в глазах матери он заметил тревогу, но нельзя не помочь зятю, и он порекомендовал бывших офицеров в управление железными дорогами. Как раз начинались работы по их восстановлению, рассчитанные на десять лет: предполагалось заменить чугунные рельсы стальными и увеличить скорость движения с 25 до 65 миль в час.

– Мама, тебе не о чем тревожиться, я мало бываю дома, к тому же на видном месте висит портрет любимой жены, вряд ли кому-то захочется с ней соперничать.

– Такую женщину, как Диана, портрет не остановит, – подумала про себя мисс Элеонора.

Поначалу молодые дамы, пока не узнали, кто изображен на портрете, восхищались незнакомкой. Розмари, прежде не встречавшаяся с невесткой, даже спросила брата, кто она?

– Моя несбывшаяся мечта, – пошутил он и вышел из комнаты.

– Почему несбывшаяся, разве это не Скарлетт? – недоумевала мать.

Розмари тоже засомневалась и решила расспросить мужа, застав его как-то с дочерью в гостиной за беседой о хозяйке дома.

– Она действительно такова, как на портрете, или художник сильно польстил оригиналу? – спросила она мистера Уильяма.

– И да, и нет. Когда я увидел ее впервые, она действительно была такой же вот печально-прекрасной, но я знал ее и совсем другой – счастливой, влюбленной, вся – огонь и фейерверк. Трудно сказать, когда она лучше, но всегда неотразима. Вы что ее никогда не видели?

– Нет, не приходилось.

–Такие женщины рождаются раз в сто лет, – сказал Телфорд, не обращая внимания, как презрительно хмыкнула его дочь. – Удивительно, что при столь женственной внешности совершенно мужской склад ума, очаровательная кокетка и хваткий делец.

– Вы меня заинтриговали моей невесткой. Так она еще и умна?

– Весьма и весьма. Счастье ее в том, что нашелся не менее замечательный мужчина, такой же силы характера.

Отзывы полковника не понравились ни его дочери, ни его жене. Розмари он еще мог понять – она явно ревновала брата и предвзято относилась к его жене. Но чем недовольна Диана?..

– Вы, думаете, мисс Скарлетт любит брата?

– Без сомнения. Кого же еще можно любить, если рядом мистер Батлер?

Вот с этим его дочь была согласна, но никак ни с последующими выводами отца.

– Они созданы друг для друга, к сожалению, обстоятельства часто разлучают нас с любимыми. Этот год они прожили вместе, и видите, как он счастлив. По-моему, он и живописью увлекся из-за нее, и домом.

– Она часто ему пишет?

– Почти каждый день. Очевидно, скучает.

Розмари неслучайно интересовалась подробностями жизни брата. До нее еще в Чарльстоне доходили нелестные отзывы о невестке, были общие знакомые, которые переписывались с матронами, не любившими Скарлетт. Заметив симпатию своей подруги мисс Хейуорт к брату, она решилась поощрять ее, возлагая большие надежды на эту поездку.

Элис не была красавицей, но когда она улыбалась, ее лицо становилось привлекательным. У нее был очень приятный голос, и вечера с ней были милыми, тихими и спокойными. Ретт, избегая Диану, все больше времени проводил с Элис. Она казалась ему чрезвычайно умной и доброй девушкой, и он опять подумывал о женитьбе на ней: она будет хорошей женой, доброй матерью семейства, превосходной хозяйкой. Что еще нужно старому человеку? Ретт сам не понимал, что к ней испытывает, какое чувство она ему внушает. Он не был влюблен, просто в ее присутствии чувствовал себя двадцатилетним юношей и смеялся над собой:

– Последняя вспышка любви, в которой уже нет чувственности, только тонкость восприятия молодой влюбленной девушки. Может то же самое испытывает Скарлетт в присутствии Анри?

– На что я надеюсь? – думала Элис, стоя перед портретом красавицы. – Батлер никогда не разлюбит жену, и никогда не будет испытывать ко мне таких же чувств, но… может она его не любит? Иначе не уезжала бы так надолго.

Когда же она увидела, как нетерпеливо он разбирает почту, с какой нежностью разглядывает фотографии, то поняла, что не имеет никакого значения, любит его жена или нет. Их взаимная симпатия так и осталась бы в ее сердце лишь поэтическим воспоминанием об этой поездке, как вдруг Батлер предложил ей остаться в Атланте и заняться образованием Эллы и Сьюзи. Элис, конечно, с радостью согласилась, об этом она не могла и мечтать– жить с ним под одной крышей!

Огорчало только, что и миссис Локарт остается в Атланте. Учительница давно заметила, какие жаркие взгляды бросает та на Батлера. Соперничать с ней Элис не могла. А Диана просто с ума сходила. За все время ей ни разу не удалось поговорить с ним, не то, что танцевать, он даже не смотрел в ее сторону.

– Ну, ты еще пожалеешь об этом, мерзавец, – грозила она про себя.

Перед отъездом мисс Элеонора попросила Ретта поговорить с зятем, ей не нравилось, что дочь больше интересуется семейной жизнью брата, чем своей собственной.

– Года не прошло, как она вернулась домой, и сейчас намеревается уехать со мной, – пожаловалась она сыну.

Батлер, погруженный в свои проблемы, не стал бы вмешиваться в отношения супругов. Но как-то вечером мистер Уильям сам заговорил о них.

– Мне кажется, она все еще не может забыть свою первую любовь, – произнес он, и тень разочарования пробежала по лицу.

– Пройдет, не надо придавать этому значения. По своему опыту знаю – женщины то стесняются, то хворают, то детей не хотят, часто придумывают что-то, от чего сами потом страдают. Как надо их любить, чтобы выдержать все это?

– Поэтому вы часто уезжаете? Она спохватывается и забрасывает вас посланиями.

Ретт засмеялся.

– Как сказал дед моей жены, жизнь без женских капризов, что еда без соли. Приходится находить способы, как-то мириться с ними. Не уверен, что я сейчас во всем понимаю свою жену, но то, что стал терпимее – это точно. И у вас все наладится со временем. Розмари достаточно умна, чтобы ценить ваши чувства, просто она привыкла жить одна, не слишком утруждая себя заботами о других, и мы, близкие ей люди, в какой-то степени, поощряли это. Хотите, я поговорю с ней?

– Нет, не надо, буду сам искать путь к её сердцу.

Мистер Телфорд отпустил в Чарльстон не только жену, но и дочь. Продолговатое, бледное лицо Розмари с черными, как у брата глазами, было более оживленным, чем обычно.

Проводив чарльстонских дам, Батлер вместе с Грасини уехал в Тару. Здесь решено было сказать, что соседнюю усадьбу купил итальянец, который прибудет по окончании работ. Архитектор спешил показать, что уже было сделано в Двенадцати Дубах до холодов: выложены стены из кирпича, сооружены лестница и крыша, восстановлены колонны. Получив одобрение заказчика, он уже решил не уезжать отсюда, чтобы продолжить строительство. Батлер попросил Уилла не скромничать при ремонте Тары.

– Вы фактически взяли на себя заботу о моих детях. Без вас я не смог бы отсутствовать подолгу и зарабатывать деньги.

Уилл, в конце концов, согласился с его доводами, Сьюлин была просто счастлива, Мамушка тоже была рада. Она уже ничего не спрашивала о своей любимице, терпеливо дожидаясь, когда Батлер сам что-нибудь расскажет. Но вместо этого он показал ей фото, сделанное в Париже, где заметно, что Скарлетт беременна. Она долго вглядывалась, потом взглянула на него и заплакала:

– Боюсь, и предположить, что-то сильно поправилась голубка, неужто…

Ретт обнял старую няню за плечи:

– Не плачь, Мамушка, теперь уже все хорошо, Скарлетт счастлива, она родила мальчика.

– Батюшки, радость-то какая! Кто же за ней ухаживает? – приговаривала она.

– При ней твоя подруга детства – Джаннина, мистер Пьер отправил ее вместе с внучкой. Я тоже не оставлял ее ни на минуту весь год, роды были тяжелые.

– А я ведь, грешным делом, думала, бросили вы ее. Дорогой вы мой, капитан Батлер, буду молиться за вас. Когда же она приедет?

– Наверно, на следующий год. Я вот выбрался только потому, что обещал Уэйду.

Батлер не преминул навестить и Прекрасные Холмы. Там стоял радостный гомон, собирались в Атланту на свадьбу Бойда и Индии. Ретт посетил конюшню и остался очень доволен: лошади были в хорошем состоянии. Весной трехлеток собирались выставить на скачки, пока в Атланте, хотя Бойда приглашал его бывший хозяин в Виргинию. Мисс Беатриса была все также подвижна, без устали занималась лошадьми. Им удалось продать выгодно несколько лошадей, и они начали строить новый дом. На свадьбу в Атланту поехали все друзья Бойда: Уилл с женой, Алекс и Тони Фонтейны.

Дома Батлера ждали письма из Парижа. Предвкушая удовольствие, он не спеша принял ванну, выпил вина, закурил сигару и только после этого принялся читать. Особенно ему понравился ответ на его последнее письмо. Оно напомнило ему, как Скарлетт когда-то уверяла Чарльза, что он разбил ее бедное сердечко, а на самом деле оно давно принадлежало другому.

Ах, мой дорогой друг!

Очевидно, вы влюбились, неужели без взаимности, если вам жизнь не мила, и вы не хотите больше покорять женщин своей статностью? Так, кто же она, пленившая вас? Не сомневаюсь, что она интересна вам не только молодостью и красотой! Надеюсь, вы не оставите меня в неведении о достоинствах вашей невесты, как и о своем новом положении. Об одном прошу: не лишайте бедную отвергнутую удовольствия и в будущем читать ваши, столь драгоценные для нее, послания. Это единственное утешение для моего сердца. Высылаю вам рисунки и фото, возможно, они отвлекут вас от грустных мыслей.

Покинутая вами Скарлетт

Ретт долго разглядывал присланные карточки, где Рене один, и где он сидит у мамы на руках. Мальчик удивительно был похож на Бонни, только волосы у него светлее. Скарлетт с улыбкой мадонны смотрела на сына. Никогда еще он не видел в ее лице столько мягкости и нежности.

– Любит отца, любит и ребенка, – думал Ретт с горечью и сожалением.

Он не винил ни ее, ни Анри, только себя. Сам отказался от своего счастья. Она хотела ребенка, и он у нее теперь есть. Обнять бы ее сейчас, взять малютку на руки, погладить пухленькую ручку, прижать милую головку к груди, почувствовать их рядом. Зря он попросил фото – нет ему теперь покоя. Она ведь ни разу не написала, что приедет, и ни разу не позвала его к себе. Батлер взял чистый лист бумаги и быстро написал ответ.

Самая жестокосердная женщина Джорджии!

Только что приехал из Тары и нашел ваше письмо. Очень рад ему, хотя вы и дразните меня, что отвергнуты, делаете вид, что ревнуете к придуманной вами невесте. Но если все это лишь для того, чтобы я напомнил, какие чувства испытываю к вам, то я готов поощрять ваше кокетство, выслушивать самые невероятные выдумки и заверять каждый раз, что никогда не женюсь.

Но свадьба в Атланте скоро состоится: Индия Уилкс выходит замуж за Бойда Тарлтона, и уже съезжаются гости, а я опять буду один, и все опять будут спрашивать, когда же вернется моя супруга.

Милая графиня, вас не гонит из Парижа тоска по родине? Хотя бы на месяц, а, может, на лето? Трудно допустить, чтобы вы не хотели повидать тех, кто вас так любит и ждет. Ну, не везти же мне, в самом деле, всех во Францию.

Сердечно благодарю вас за фото. Рисунки вашего брата – это честь, какой я не ожидал. Он хороший человек, настоящий, умный, думающий, разве что молод и наивен, но это со временем пройдет.

Будьте здоровы, счастливы и довольны. Целую вам обе ручки, Анри нижайший поклон.

Все еще ваш супруг

P. S.: Сюда больше не пишите, скоро я уеду. Пришлю телеграмму с адресом, когда прибуду на место. Обещаю отвечать на письма аккуратно.

Несмотря на доброжелательный тон письма, Скарлетт почувствовала боль, которую испытывал Ретт, представила, что ему приходится терпеть, если он действительно ее любит.

– Почему я всегда сомневаюсь в его любви? Может потому, что он мне неподвластен или потому, что самой все труднее хранить ему верность?

X

Ей опять стали снится волнующие сны. Недавно Анри, взяв ее за руку, пригласил на спектакль «Фарандола» Дюбуа и предупредил, что пойдут они только вдвоем.

– Прошу тебя, доставь мне это удовольствие, сегодня исполнилось три года, как мы познакомились!

Они сидели рядом в ложе, музыка сближала их. Какая это была опасная близость! После отъезда Ретта, они ни разу не оставались наедине, даже её портрет он писал в присутствии Люсьены. К тому же в мастерской все время вертелась племянница старого Мориса, Адриена.

Скарлетт чувствовала, как тяжело ему сдерживать страсть, как дрожат его руки, когда он мимолетно касается ее, даже слышен был стук его сердца. Они посмотрели вдвоем еще два спектакля «Дон Жуан» Моцарта и «Король Лагорский» Массне. И опять не надо было слов, их неудержимо влекло друг к другу. Анри больше никогда в своей жизни не ходил на эти спектакли, оставив в глубине сердца память о музыке своей любви.

Из театра они ехали в закрытом экипаже, и он, наконец, обнял ее и поцеловал в губы.

– Я приду к тебе ночью, больше не могу без тебя, – шептал Анри.

Как хотелось забыть обо всем и только чувствовать эти нежные губы.

– Это невозможно! – услышала она свой строгий глуховатый голос, который не позволял ей ответить на горячие поцелуи. – Ты же знаешь Анри – еще один ребенок погубит меня, моя лучшая подруга умерла именно так.

– Почему обязательно сразу ребенок? Люсьена с Луиджи живут много лет без детей.

– А у меня уже двое за это время.

– Тебя только это останавливает?

– Да, мне хотелось бы думать о себе лучше, и сказать, что меня удерживает любовь к мужу, но это не так. Прошу тебя, не искушай, мне и так нелегко бороться с собой. Я стараюсь больше работать, быть с детьми. А тебе надо жениться или хотя бы найти другую женщину.

– Вот, это уж точно невозможно, дорогая, я буду ждать тебя.

– Милый, за первой любовью приходит другая любовь, настоящая, единственная… в твоей жизни будет еще много красивых женщин.

– Ты так ничего и не поняла. Да, наверное, будут другие женщины, и может много, но единственная – это ты, во второй раз такого восторга любви мне уже не испытать никогда.

– Откуда ты можешь это знать? Тебе всего двадцать три года.

– Я знаю.

После этого объяснения Анри и сам стал избегать ее общества. Знакомство с импрессионистами оказало на него сильное влияние, и он погрузился в работу, перебравшись в мастерскую. К нему часто заходил Луиджи, и они вместе шли гулять или в трактирчик поблизости, или в турецкую баню. Дядя обычно ни о чем не расспрашивал, но в этот раз заявил с порога:

– Ты что глаз не кажешь, Катрин скучает.

– Приводи их с Мари сюда, там я никому не нужен.

– Я бы так не сказал, – Луиджи с улыбкой смотрел на юношу, – посты конечно, неизбежны, но если любишь женщину, то они не в тягость. Я тебя научу кое-чему, и дело пойдет на лад. Бертье приехал и освободил мадам от работы на все лето, собираемся в деревню.

– А я думал в Америку, – бодро заметил Анри и продолжил уже совсем, упавшим, голосом, – не переживу, если она уедет, я себя уже и не помню без нее.

– Чего переживать, кто нам – то мешает поехать с нею? Уедем всей семьей. Если уж мы из Италии уехали… Тетушка сказала: «Поезжай, Луиджи, мальчик один остался». И вот мы с тобой.

Анри заметно повеселел от таких слов и показал портрет Батлера.

– Надо бы лучше, да некуда. Что ж ты его таким красавцем – то написал? Не захочешь, да влюбишься. Женщины с ума сойдут на выставке.

– Что есть, то есть, никуда не деться. Странно, что до сих пор никто не завладел им настолько, чтобы заставить его развестись.

– Мальчик мой, мы все, конечно, хотим, чтобы вы были счастливы, но развод вам не поможет. Католикам нельзя разводиться и нельзя, если развелись, второй раз сочетаться браком при живых супругах. В Риме я знал несколько историй, очень неприглядных и трагичных: муж обвинил жену в измене, и суд запретил ей второе замужество. А то еще хуже – нанимают людей убить мешающего супруга. Как можно после этого жить на свете? Родственники, общество очень плохо относятся к разведенным женщинам. Слава богу, у вас есть защита – наша семья. Да и Батлер разумен! У них не складываются отношения, и он не мешает вам, другой уже пострелял бы нас всех. Я не знаю, как объединить две семьи, но уверен со временем все уладится. Графиня – не моя Люсьена, справится с вами обоими, дай срок. Так что не кисни, лучше пригласи ее сюда посмотреть портрет.

Она пришла вместе с дочкой. Он взял девочку на руки, нежно поцеловал щечку, глядя на мать. Та не отрывала глаз от портрета, не скрывая слез. Она так давно не видела этого знакомого прищура уверенного в своей неотразимости мужчины, он словно смеялся над нею.

Портрет был прост по композиции: черноволосый мужчина средних лет в темном костюме, подчеркивающем широкий разворот плеч, стоял перед зрителем, небрежно положив правую руку на резную спинку стула черного дерева. Однако в тонких переходах излюбленных художником серых, черных и белых тонов ощущалась торжественность и одухотворенность. Это был гимн джентльмену из Нового Света. Аристократически породистое лицо, с правильными чертами, чувственными губами, которые не скрывала узкая полоска усов, могло быть и европейским. Но смуглость кожи, крупная сильная кисть руки, оттененная белоснежным ободком манжеты, а главное – ленивая грация и непринужденность позы выражала горделивое спокойствие индейских вождей древних цивилизаций, не раз смотревших в лицо опасности. Тем не менее, это был современник, отдающий должное чувственным радостям жизни. Взгляд чуть в сторону, внимательный, слегка усталый и надменный, в котором читались ум и проницательность. На всем облике лежала печать изысканного вкуса, благородства и уверенности, совпадения идеала мужчины и личности изображенного, наделенного высоким чувством собственного достоинства, сознанием своей значимости. Батлер был великолепен.

– Кто это, мама, почему ты плачешь? – спросила Катрин.

– Это твой папа, – ответил Анри.

– Почему он только на картине и совсем не играет со мной?

– Потому что он далеко, но когда приедет, обязательно покатает тебя на лошадке.

– Нет, – воскликнула Скарлетт, – только не это.

– Ну, на такой можно, они у нас смирные, – Анри выставил перед малышкой несколько фигурок лошадок, которых сделал сам из дерева для своей картины «Скачки».

Модели помогали ему уловить движения настоящих лошадей при нужном освещении. Он был очарован этими грациозными животными еще в Нормандии и не раз посвящал им свои полотна.

– Ой, какие лошадки, – девочка с восхищением заигралась ими, – и жеребеночек такой маленький, я буду звать его Шарлем.

Теперь Анри мог подойти к любимой и успокоить её, но Скарлетт встретила его сердито:

– Написал портрет, чтобы мне больнее было сознавать, кого я потеряла?

– Вообще-то говоря, его ты не теряла, и можешь вернуть хоть сейчас. Он никогда не бросал тебя, всего лишь хотел, чтобы ты жила с ним потому, что любишь, а не потому, что обвенчана.

– Откуда ты знаешь?

– Он сам мне все рассказал. Он считает, что заставил тебя выйти за него замуж, и теперь решил предоставить свободу.

– Зачем мне свобода без него? Её глаза снова наполнились слезами. – Глупый Ретт, теперь мы еще и тебя втянули в наши отношения, вторглись в твою жизнь, прости меня, мой милый мальчик.

– За что, Скарлетт? Ты подарила мне блаженство, которое я не испытал бы ни с кем.

Он обнял её за плечи, и она покорно склонила голову к его плечу. Он ужаснулся, что так надолго оставил ее и детей, взял Катрин на руки, и они пошли домой, где их все ждали и не сомневались, что они придут вместе.

Отъезд на виллу неожиданно был отложен по весьма приятной причине. Они получили приглашение на торжественный обед по поводу бракосочетания мсье Бертье с девицей де Велен. Свадьба была очень тихой, в мэрии, церковной церемонии не было. Бертье похудел, загорел, помолодел, признался, что скучал по работе. Адель будто сошла с портрета и воспринимала Анри, как человека, подарившего ей счастье.

– Все удалось, я беременна, – шепнула она подруге.

– Как все-таки женщину красит любовь и материнство, – подумала Скарлетт, от души поздравляя новую чету.

– Молодой художник напророчил вам счастье! – не преминула отметить маркиза Дю Зуэ.

Ее замечание вызвало новую волну заказов на портрет его кисти. Плата предлагалась фантастическая, уже в тысячи франков, и он согласился на несколько заказов с условием, что его не будут торопить. Анри выработал свою технику создания портрета. Первые сеансы позирования обычно позволяли ему подметить главное в человеке, его эго, как бы искусно оно не прикрывалось, без этого портрет «не пойдет». Он не мог изменить своему внутреннему долгу честного художника правдиво отобразить человека. Процесс поиска проходил мучительно, отнимал у него много сил.

Бонэ предупредил Робийяра о кабале, в которой может оказаться яркий талант, идя на поводу себялюбивой публики, слетающейся, как воронье, на модного художника.

– Но, у вас, кажется, крепкая дружная семья и вы можете позволить себе не кидаться за богатыми заказчиками.

– Да, сестра сильно помогает мне, – смутился Анри, – не знаю, как бы я смог преодолеть финансовые трудности после смерти отца.

Жерар помнил ее портрет, но никак не мог связать с романтическим образом деловые качества, хотя за примерами далеко ходить не надо было: подругам его друзей, пишущих о суровой правде жизни и часто скатывающихся потому в нищету, приходилось проявлять чудеса житейской изворотливости. Но они не были столь прекрасны.

– Удивительная женщина, – пришел он к такому мнению, после некоторых размышлений.

Анри и сам так считал, вспоминая, как уверенно и бесстрашно взялась она рассчитываться за долги отца. Но ему не нравилась деловая Скарлетт, она становилась чужой, отстраненной, он робел перед ней, чувствовал себя слабым, никчемным. Он готов был писать портреты хоть всех дур Парижа, лишь бы любимая с восхищением встречала его вечером, а лучше ночью.

Когда он сказал ей об этом, она только посмеялась:

– Почему мужчинам так не нравится, когда женщина работает, страшно потерять свое превосходство над нами? Не бойтесь, есть одно дело, где без вас не обойтись, – многозначительно намекнула Скарлетт.

– Что-то я уже сомневаюсь в этом, – в тон ей ответил Анри, желая продолжить разговор на интересную тему, как она тут же заговорила о предстоящей выставке в Лондоне.

– Я не очень поняла, кто отвечает за организацию и можно ли ему доверять? Не хотелось бы, чтобы наши портреты исчезли бесследно, да и остальные картины тоже, столько труда затрачено.

– Это один меценат – англичанин, которому нравится творчество Бонэ и его собратьев, несмотря на оголтелую критику прессы. Он был на их выставке в прошлом году, кое-что приобрел, в том числе пару моих рисунков. Собственно, мне еще и нечего было выставлять тогда, просто хотел поддержать друга своим участием.

…Вы испортите себе блестящее начало карьеры, нам нечего рассчитывать на успех, – предупредил его Жерар и оказался прав.

Парижская публика валом валила на открытие, но лишь, чтобы посмеяться, стать свидетелями освистывания скандальных полотен.

«После пожара оперы на улице Лепелетье обрушилось новое бедствие… У Дюран – Рюэля открылась выставка так называемой живописи», – написал Альбер Вольф в «Фигаро» …

Участие Робийяра осталось незамеченным, а ему самому прошлое лето было не до выставки, в этом же году он специально готовил для нее работы. Их было немало, пейзажи Нормандии, лошади, бытовые сценки с детьми, которые особенно хорошо у него получались. В Салон он послал только одну картину «Раздумье». Анри послушался Батлера, написал полотно большого формата, и оно было принято жюри. Успех превзошел все ожидания, нашлись и покупатели, но он не стал ее продавать. Это послужило поводом для знакомства с молодым коллекционером из Англии, который был не на много старше самого художника.

Сэр Оливер Бартон специально приехал во Францию, чтобы увидеть следующую выставку импрессионистов и пополнить личную коллекцию шедеврами. Именно так расценивал он полотна этих непризнанных официальным Салоном художников, продающих свои картины по очень скромным ценам. Время подтвердило его правоту. К сожалению, многие из этой блестящей плеяды угасли в нищете, не дожив до дней своей славы и богатства. Не прошло и десятка лет, как их холсты стали продавать и перепродавать за баснословные деньги, богатели торговцы картинами, распродавались миллионы репродукций. Наступали годы признания, торжественных речей, памятников, просторных, светлых музеев.

А пока Бартон хотел показать своей туманной родине сверкающий сотнями оттенков прекрасный мир открытого воздуха – пленэр. Так Бонэ и его друзья получили приглашение на выставку в Лондоне. Когда они обедали втроем, англичанин снова вернулся к статье Вольфа.

– Там есть прекрасные слова в ваш адрес, я их процитирую своим соотечественникам, выбросив все остальное: «…это очаровательные, глубоко убежденные молодые люди, которые всерьез воображают, что нашли свой путь». Да, до вас были отдельные художники – итальянец Веронезе, француз Коро, англичанин Констебл – которые решали проблему цвета в пленэре. Но вы все-таки, первооткрыватели пути, нового, может быть и опасного, на котором неизбежны потери.

Мистер Бартон приобрел с десяток картин и уехал домой, взяв обещание с Робийяра, что тот приедет на выставку лично и привезет понравившийся ему портрет.

– Если уговорите приехать оригинал, обеспечу прием на самом высоком уровне.

XI

Закончив выставочные дела и сделав необходимые наброски для портретов, Анри отправился на виллу к семье вместе с Адель и ее горничной. Бертье с удовольствием проводил их на вокзал Сен-Лазар. Привыкший к холостяцкой жизни он был ошеломлен всеми происшедшими с ним событиями, устал от общения с тещей и хотел побыть в тишине. Адель почувствовала это и предоставила ему такую возможность, но не поехала в родовое поместье де Веленов, которое располагалось далековато, и это могло послужить поводом для молодого и несколько ленивого супруга не навещать ее. А ей хотелось проверить, будет ли он скучать по ней.

Роальд приехал спустя две недели, и первый его взгляд с некоторой загадочностью был устремлен на жену, а не на присутствующих при встрече красивых дам. Она поняла, что ей удалось заронить некоторое теплое чувство в его сердце. Супругам Бертье отвели лучшую спальню, хотя Адель возражала, поскольку у всех остальных комнатки были небольшие, кроме детской. Роальд так разнежился, что не хотел возвращаться в понедельник в город. Скарлетт предложила поехать вместо него, но он отказался.

После его отъезда на вилле снова закипела работа. Самая большая и самая светлая комната была превращена в студию, и вся семья помогала художнику.

– Мы не дадим им загубить вашу молодость и здоровье, – решительно заявила мадам Бертье, имея в виду заказчиков.

Она хорошо их знала, быстро выделила наброски тех, кто мог заинтересовать художника своей личностью и заслуживал мастерства и таланта. Таких оказалось немного.

– Остальных мы будем вам помогать подмалевывать. Глупо же отказываться от денег, если их навязывают. Вот смотрите, Скарлетт, эта дама хочет, чтобы на портрете ее изобразили сидящей, положив одну ногу на другую, и чтобы непременно были видны ее туфельки. Другая хочет видеть во всей красе свою огромную шляпу, третья – манто из соболя. Им плевать на художественные достоинства портрета, важно отобразить сногсшибательные туалеты, драгоценности, необыкновенных собачек, позолоченные интерьеры особняков, фешенебельных раутов.

– Даже Рафаэлю помогали ученики, – поддержала ее графиня.

Так возникло содружество по изготовлению портретов: Луиджи готовил холсты, натягивал на подрамники, разводил краски льняным маслом, и где возможно создавал фактуру. Анри составлял композицию, наносил контуры рисунка, делал черновой набросок, намечал цвета разведенными красками, Адель раскрашивала фон, детали, интерьеры, а потом художник доводил портрет до готовности, добавляя блики и переходы тона, добиваясь сходства с моделью.

– Мадам Бертье, вы могли бы стать художницей, – оценила ее способности подруга к большому удовольствию мисс Гроувер, которая гордилась своей воспитанницей.

Адель всегда любила рисовать и училась этому, а сейчас ей доставляло особое удовольствие то, что она не бездельничает, как обычно, а может принести пользу этим симпатичным людям, так искренне к ней расположенным.

– Мастер! – обратилась она к Анри, – надеюсь, в будущем не откажетесь от способного маляра?

– Ни от кого и не от чего не откажусь никогда, только сами не бросайте меня.

Все, конечно, понимали, о чем идет речь, жизнь на вилле еще более сблизила их. Любовь Анри не была ни для кого секретом, как и влюбленность Адриены в художника. И это делало совершенно особой атмосферу в доме: влюбленная молодежь, молодые супруги, маленькие дети. Даже мисс Элизабет как будто оттаяла, стала мягче, чаще улыбалась и надела светлое платье. Никогда еще Адель не было так хорошо и уютно не то, что в чужом, но и в своем родном доме.

Однако хозяйка дома была явно чем-то озабочена, и Адель тихонько расспросила Люсьену, чтобы это значило.

– Не знаю, может, скучает по мужу, а может опять расстались, у них очень сложные отношения. Он достойный человек, вы видели его, но что-то не получается, гордые оба. Стыдно сказать, но мы с Луиджи хотим, чтобы они развелись.

– И соединились с Анри, – задумчиво отметила про себя мадам Бертье. – Пожалуй, и мне это по душе.

Во время вечерних прогулок она постаралась вызвать подругу на откровенный разговор.

– Что за тайна угнетает вас, моя дорогая?

– Простите, Адель, мне не хочется ничего обсуждать, не потому что я пытаюсь что-то утаить, просто, никто за меня все равно не решит моих проблем.

– А вдруг, что и надумаем? Вы же сумели мне помочь, неизвестно, сколько бы еще мой супруг готовился к судьбоносному шагу.

– Вы правы, что скрывать? – решилась Скарлетт на признание. Я люблю его, а ему это не нужно. Когда-то любил он, а я была молода и глупа и не ответила на его чувство. Как говорит мой муж, «периоды нашей любви не совпали». Какое адское терпение надо иметь, чтобы дождаться объяснений его вечных тайн или хотя бы узнать, где он и что с ним. Пожалуй, вы на моем месте смогли бы вынести все, – продолжала графиня, – а вот я все больше склоняюсь к разводу. Останавливает одно: как это отразится на будущем детей? У себя на родине я стану изгоем, придется уехать навсегда. А куда?

– Неужели некуда? Чем не подходит Париж? Разве мало вас здесь любят? – улыбнулась Адель.

Скарлетт покраснела и опустила глаза.

– Вряд ли я могу рассчитывать на такое же отношение, будучи разведенной.

– Разве развод лишит вас вашего обаяния? Только прибавит вам поклонников. Вы всегда можете рассчитывать на нашу верную дружбу, что бы не случилось, но давайте не будем спешить и во всем разберемся. Когда я встречалась с вашим мужем прошлым летом, он не произвел на меня впечатления человека, легко меняющего свои привязанности. Возможно, конечно, грешки какие-то водятся, женщины наверно сами прыгают к нему в кровать, напрасно ты его оставляешь одного, – перешли они на более задушевные интонации.

– Ты, думаешь, мое присутствие кого-то удержит? Лучше уж ничего не видеть.

– Моя мать тоже так считает, отец меняет женщин, как перчатки, уж тебя – то он заметил бы, несмотря на свой возраст. Я правильно поняла, что сейчас тебя беспокоит даже ни с кем он, а где?

– Именно. Он всегда там, где опасно, как будто это прибавляет ему силы. Одно слово – капитан Батлер, как его звали в войну. Почему мы не можем жить, как все? Нет, ему нужна свобода.

– Он и тебя не ограничивает ни в чем. Так пользуйся этим! И развод не нужен. Вы столько лет вместе и все еще испытываете влечение друг к другу. Может, в вашем образе жизни и кроется секрет столь долгой страсти? Тогда он поступает мудро, зная особенности своей натуры.

– Может быть и мудро, но я хочу жить по-другому, – упрямилась Скарлетт.

– Ладно, давай дождемся от него письма, а пока я тебе расскажу об одной очень известной женщине, великой женщине, которой я всегда восхищалась, она умерла прошлым летом. Ты что-нибудь слышала о писательнице Жорж Санд?

– Очень мало, даже не знаю, почему у нее мужское имя. Читала в юности роман «Индиана», мечтала о таком муже, как сэр Ральф.

– Тогда слушай. Одна очень умная, красивая женщина, Аврора Дюдеван, в роду которой были короли и танцовщицы, могла всю жизнь прожить без забот за счет мужа, прибравшего, правда, к рукам ее имущество. Однако добилась развода и стала сама зарабатывать на жизнь, сочиняя романы. Тебе это никого не напоминает? Тоже все пишешь что-то.

– Ну, что ты, это я так для сына записываю, чтобы не забыть ничего. Она любила мужа?

– По началу – да, как все, но недолго. Он пил, охотился, развлекался на стороне. Она тоже. Говорят, что и дочь не его. В двадцать шесть лет она влюбилась в девятнадцатилетнего юношу Жюля Сандо, уехала вслед за ним в Париж, работала в газете «Фигаро», начала писать. Ни мать, ни свекровь не хотели видеть свою фамилию на обложках ее книг. Сначала появилась подпись Ж. Сандо, на ее первом романе, написанном совместно с возлюбленным, ему она обязана своим псевдонимом. Потом она превратилась в Жорж Санд и стала известна всему миру.

Она не только выбрала мужское имя, но и часто носила мужской костюм, признавая его более удобным, особенно в дождливую погоду. Мужской костюм стал для нее пропуском в театр: дорогие ложи были не по карману, а на дешевые места в партере пускали только мужчин.

– И она не боялась, что о ней будут говорить?

– Про нее слишком много говорили, она привыкла к этому и жила так, как нравилось ей. Она считала, что женщины, как и мужчины, должны иметь право жить, с кем хотят. Романы у мадам Дюдеван были не только на бумаге, но и в ее довольно бурной личной жизни. Самыми длительными были отношения с польским композитором и пианистом Фредериком Шопеном, почти до самой его смерти. Она была старше на семь лет, не похожа на изысканных белокурых полек, но оказалась именно той женщиной, которая была ему нужна. «Я был бы так рад, если бы нашелся кто-то, кто захотел бы мною командовать!» – писал он. Шопен отличался слабым здоровьем и благодаря её заботе прожил на несколько лет дольше.

Скарлетт обратила внимание на то, что Адель все время подчеркивает – любовники писательницы были намного лет ее моложе. Случайно ли это, или она намекает на Анри?

– Прототипом романа «Консуэло» стала ее подруга Полина Гарсиа. Она часто гостила у нее в Ноане. Жорж Санд сыграла решающую роль в ее замужестве. Она поддержала ее решение отказать писателю Альфреду де Мюссе, с которым у Авроры в свое время был яркий роман, и одобрила брак с Луи Виардо. Он был хорошей партией, элегантный брюнет высокого роста, из состоятельной семьи, порядочный, мягкий по характеру, наверное, поэтому они так сошлись с Тургеневым, и даже вместе переводили на французский язык произведения русского писателя Гоголя.

– Откуда ты это все знаешь?

– В свете много болтают, да и бульварная пресса не отстает, надо же чем-то на хлеб зарабатывать.

– Что же было с нею потом, новые романы?

– Пожалуй, кто знает, может это были не настолько известные мужчины. По крайней мере, отношения с дочерью не сложились, скорее всего, из-за частой смены возлюбленных.

– Вот видишь, я не хочу, чтобы у моих детей был повод в чем-то меня упрекнуть.

– А ты что собралась любовников менять? Тогда заведи хотя бы одного для начала, а то на некоторых уже жалко смотреть, – засмеялась Адель. – Не переживай, старость писательницы была счастливой, среди детей и внуков, страсти улеглись, любовные и политические. Она еще и в политике была сильна. А с какими личностями общалась: Ференц Лист и Берлиоз, Сент–Бёв, Проспер Мериме, Гюстав Флобер, Тургенев, кстати. В своем дневнике она написала: «Тургенев любит шум и веселье. Он такой же ребенок, как и мы. Танцует, вальсирует, какой он добрый и славный – этот гениальный человек!»

– Не понятно, – смущенно заметила Скарлетт, – как она при таком количестве мужчин имела только двоих детей.

– Так вот в чем дело – вот почему графиня так холодна с красивым юношей, – задумалась Адель.

– Мы с тобой почти ровесницы, а у меня уже могло быть шестеро детей, двоих мы потеряли, – грустно говорила Скарлетт.

– Мы что-нибудь придумаем, – пообещала Адель. – Нельзя такой женщине, как ты, жить без любви и ласки.

Она теперь точно знала, Анри – не любовник Скарлетт, хотя питает к ней очень горячие чувства.

– Да кто их к ней не питает, – дерзко ответил Роальд своей жене, когда она сообщила ему об этом.

– И ты, Брут? – Адель слегка шлепнула его по лбу.

– Как тебе известно, я тоже мужчина.

Бертье теперь нравилось изображать лихого кавалера, Адель всячески поддерживала его в этом заблуждении, и ему было приятно ее общество.

К середине лета они успешно справились с интерьерными заказами и активно принялись отдыхать. С утра гуляли с детьми, ловили рыбу, ездили на прогулки в лес, после обеда читали вслух, по вечерам катались на лодках: в одной – Таллиони с детьми, в другой – Робийяры, Адель и Адриена. Рене сидел на берегу с гувернанткой и горничной Селестой. В ясные дни отправлялись смотреть состязания пловцов на Сене или на ярмарку в ближайший городок, угощались мороженым и пирожными.

Анри занимался греблей, плаванием, посещал яхт-клуб в Аржентёе, девушки не спускали с него глаз, а он, возвращаясь с реки, или из «Les Frenes», где часто оставался играть в крокет, бежал к любимой со всех ног. Бертье, увидев его в майке, загорелого, с крепкими мышцами, шепнул жене:

– Как тебе этот красавец, можно ли перед ним устоять?

– Я бы не смогла, – честно ответила Адель.

– Да кто тебя оставит наедине с ним?

– Он даже не смотрит на меня.

– Достаточно того, что ты смотришь – соблазнишь любого. Проведешь ночь с такой вот чертовочкой, – ласково гладил ее по плечу Роальд, – и неизвестно, захочется ли потом общаться с холодной графиней. Даже жаль мальчишку, что же она не видит его чувств?

– Не хочет видеть, письма пишет мужу.

Скарлетт писала письма в свой дневник, гадая, почему прервалась их переписка. Только они обменялись намеками на какие-то чувства, как он уехал и до сих пор не сообщил куда.

– М-м-да, графине не позавидуешь – выбор нелегкий, один достойнее другого. Такому мужу не то, что писать, ноги надо мыть и воду пить. Разве я взялся бы за банк Робийяров, если бы не он? Редко на кого можно так положиться, как на Батлера.

– Может, ты знаешь, где он сейчас?

– Точно не знаю, но наверняка где-нибудь добывает деньги, богатство легко не дается.

XII

Ретт не сразу телеграфировал о приезде, занятый организацией работ на прииске в новом сезоне. Да и Джакомо его беспокоил, какой-то странный стал: все время молчит, не смеется, не пьет.

– Может, он недоволен, что я привез Винланда, или тем, что я бросил его в незнакомой обстановке на все лето? Без виски, конечно, наладить отношения будет затруднительно, но делать нечего.

Выставив как-то вечером бутылку французского коньяка, Батлер спросил своего подельника:

– Что с тобой, друг, происходит, обиделся на меня? Нормандец хороший человек, он тебе понравится. Сначала он не хотел ехать, но жена уговорила, они уже давно собирались построить в поселке церковь.

– Да, нет, я не обиделся. Тут до твоего приезда такое случилось, – помявшись, признался Алерба, – бабу одну встретил, до сих пор опомниться не могу.

– Ты же хотел необычную женщину!

– Ну… эта уж слишком необычная, в момент прихлопнет и пикнуть не успеешь, да еще и сожрет, – и он рассказал все, что с ним произошло.

– А что пил накануне и сколько?

– Да, как всегда, виски. Еще в бутылке оставалось, когда заснул. А утром, ты знаешь, я не пью. Фляжку, правда, с собой брал, может разок – другой глотнул. Ну этим меня с ног не свалишь. Теперь не поверишь, как бокал ко рту подношу, так вижу эту образину, редкую ночь не снится и все улыбается…

– Понравился ты ей наверно, – Ретт начал было смеяться, но заметив, что другу не до смеха, принялся утешать:

– Ладно, не думай ни о чем, в обиду тебя не дадим. Что пить бросил – это хорошо. А чтобы великанша не снилась, я покажу тебе свою женщину.

Он достал альбом с рисунками и фотографиями, который сделал еще в Атланте, и все сомневался, надо ли его брать с собой. Что душу зря рвать, ведь ничего не исправить?

Но сейчас с удовольствием принялся разглядывать любимые лица. Джакомо долго смотрел на фото Скарлетт с ребенком на руках.

– Совсем маленький. Твой? Когда ж ты успел?

– Зря, что ли ты меня отпускал в Париж. Сделать – то – много времени не надо, а вот потом вынашивать и дожидаться было тяжело, она ведь не молоденькая.

Даже своему другу, даже себе Ретт не признавался, что Рене не его сын. Без него мальчик скорее всего не родился бы, потому он от всего сердца считал его своим маленьким ангелочком, который доставил ему столько волнений и радости, соединив хоть на время с любимой.

– Сколько же ей лет?

– 32 года, а мне – страшно сказать сколько, хоть бы успеть вырастить всех.

Он снова почувствовал себя отцом, любимым мужем, главой большой семьи.

– Счастливый ты Батлер! А меня отцом никто не назовет. Что же ты ее опять одну оставил?

– Теперь можно, ей сейчас не до любовников.

– Хитер же ты, однако!

– Сам себя обхитрил, – подумал Ретт, отправляя телеграмму с адресом.

В ответ он получил обстоятельное письмо, в котором она сообщала, что они живут на вилле.

…Здесь очень красиво, Луиджи как-то ухитрился все привести в порядок. Какой это замечательный человек, такой молчаливый и такой работящий! Он наш дальний родственник, его мать была из Робийяров, мы с Анри приходимся ему, кажется, внучатыми племянниками.

Дом стоит на холме среди виноградников, спускающихся по отлогому склону. С площадки перед ним открывается живописный вид на Сену и далекий горизонт. По берегу тянутся бесконечной цепью аккуратные домики под сенью лип и тополей. По ту сторону реки в праздники собираются целые флотилии разноцветных лодок с парижанами, выезжающими отдохнуть на свежем воздухе. Под высокими арками железнодорожных мостов плавает пароходик. К его прибытию на широкой набережной собирается толпа встречающих.

Адель Бертье, я не оговорилась, они недавно поженились, гостит у нас на вилле, и мы всей семьей выходим встречать Роальда, который наведывается сюда по выходным. У нас здесь сложилась очень хорошая компания, и мы совсем недурно проводим время. Анри, правда, чаще встречается с друзьями – художниками, актерами, любителями гребли в ресторане Фурнеза в Шату или в Асньере. В Ла Гренуйер часто проходят оживленные «балы –канотье», публика самая разная, как в кафешантане, где бывали мы с вами: парижане со своими подружками, деревенские девушки в пестрых нарядах, их кавалеры с близлежащих маленьких фабрик.

Мы воспользовались любезным приглашением мсье Тургенева и посетили виллу Виардо «Les Frenes» («Ясени») в Буживале. Это совсем рядом, от набережной их парк отделяет лишь высокая решетка. К дому, белеющему в густой зелени, где-то на середине холма ведут две расходящиеся в разные стороны дорожки, по мере подъема переходящие в аллеи из лип и каштанов. Парк конечно существенно больше нашего сада, статуи среди кустов, есть невысокий фонтан в круглом бассейне. Больше всего мне понравилось, что в траве и каменных желобках вдоль тропинок с журчанием текут струйки ключевой воды; они выбиваются из-под мшистых стволов, растекаются меж искусно сгруппированных камней и ручьем сбегают к подножию холма. Так после дождя бежали ручьи у нас в Таре. Здание старое, отделано в стиле классицизма, а вот домик Тургенева выполнен в стиле шале: двухэтажный, деревянный, украшенный резьбой, «изящный как игрушка». И никто не считает его архитектурным кошмаром.

Клоди Виардо, средняя дочь Полины, интересуется живописью, и очень обрадовалась присутствию Анри и его советам.

Бертье на все лето освободил меня от работы, так что я, пожалуй, надоем вам своими письмами.

Ваша Скарлетт.

Ретт не написал еще ответ, как получил следующие три письма.

– Видать и вправду только о тебе думает, строчит письма, как газету, – теперь уже и Джакомо с нетерпением ждал почту, ее доставляли раз в неделю.

Батлер каждый раз волновался, будет ли ему письмо, а когда получал весточку, радовался, как желторотый юнец. Улыбка долго не сходила с его лица, приводя итальянца в восторг. Такой дурацкой улыбки на лице друга раньше он не замечал.

По вечерам Ретт писал письма – он тоже решил не ждать ответов, а Джакомо разглядывал рисунки, они отвлекали его от воспоминаний о страшной встрече, но заставляли испытывать одиночество.

– Не переживай, – говорил Батлер, – еще побудешь в моей шкуре. Поедем к нам, она найдет тебе невесту – всех подруг уже замуж выдала.

– Почитал бы, что она пишет.

– Тебе будет неинтересно.

– Где уж нам графские письма понять.

– Она пишет, в основном про детей: что они говорят, во что играют, к кому ходят в гости, письма о прошедшем дне.

– Сколько же у нее детей?

Джакомо натолкнул его на мысль, о чьих детях она пишет, но потом он решил, что это, наверное, дети Луиджи, и успокоился. Он разложил письма по датам, читал их вслух каждый вечер и, наконец, сочинил ответ на первое письмо. Оно заставило его поразмышлять – вроде все хорошо, но за каждой строкой он почему-то видел печальное лицо жены.

– С чего бы это, разлюбил Анри? – он вспомнил честные глаза юноши, – маловероятно, ближайшие лет десять это ей не грозит. Спортом же он занимается ясно почему – графиня неумолима. Недаром намекает так часто, что он проводит время без нее. Неужели скучает обо мне?

Наконец, он все понял – тоскует по дому, по родной земле, вилла писателя напомнила ей Тару.

– Значит, я правильно все рассчитал, – обрадовался Ретт, имея ввиду Двенадцать Дубов, и отправил письмо.

Дорогая графиня!

Вы опять решили подразнить меня, точно не знаете, какая скука здесь: идти некуда, на горах снег, тянет холодом. До ближайшего городка, в котором можно найти какой-нибудь театрик с хорошенькими актрисочками, сотня миль. А потому приходится, как стемнеет, ложиться спать, с сознанием, что завтра будет таким же, как вчера. Я бы ничего не имел против, будь это в вашем будуаре. Но, увы, вы дальше, чем луна над моей головой, её я хоть вижу, так что надоедайте мне своими письмами. Клянусь вам, Скарлетт, что без вас мне скучно. Правда, по приезде с моим товарищем произошел один курьезный случай, нельзя сказать, что смешной, но, по крайней мере, он нарушил однообразие нашей жизни.

Однажды Джакомо бродил с ружьем целый день и забрел в незнакомую местность, вроде все так же: горы, озеро, трава уже начала зеленеть, сквозь прошлогодние засохшие высокие стебли, а все какое-то странное, неподвижное, как будто все замерло. Что-то зловещее было в этих синих холмах, покрытых серой дымкой, застывшей поверхности озера, в тишине, не нарушаемой ни единым звуком. Присел он на валун, чтобы отдохнуть и оглядеться, как вдруг кто-то тронул его за плечо. Обернулся, а перед ним женщина, волосатая как обезьяна, ростом метра два, лапищи до земли, и улыбается. А он сидит и с места сдвинуться не может, сковало всего, в голове застучало, и сонливость какая-то напала. Как до дома добрался – не помнит.

Долго он в себя приходил, но все обошлось, а местные жители говорят, что не всегда такие встречи хорошо заканчиваются для людей. Скорее всего, это была сасквач, так индейцы называют таинственных великанов.

Одни рассказывают, что они устраивают драки между собой, едят человеческое мясо, ходят голые, строят стоянки из огромных камней. Другие наоборот отмечают их дружелюбие к человеку. Старый индеец рассказывал такой случай: он встретил бигфута у озера и отдал ему связку наловленной рыбы, тот схватил ее и убежал в чащу. А потом сасквачи приносили ему ягоды, фрукты, сучья для обогрева жилища.

Как бы там ни было, но теперь Джакомо один никуда не ходит, да и меня не отпускает. Зато будет, что рассказать осенью Уэйду. Надеюсь, и вас развлечет этот случай. Поклон всем вашим друзьям и родственникам.

Очень скучающий Батлер

Вопреки его ожиданиям Скарлетт случай с итальянцем не развеселил, а встревожил и обеспокоил.

Мой дорогой!

Возможно, я не вправе требовать от вас открытости и доверия, – писала она, – но все – таки спрошу, какая необходимость вам работать, да еще в таком диком месте? Что вам делать на Севере, зачем подвергать себя опасности? Разве нельзя работать в Париже, Атланте, Чарльстоне, наконец?

Вам слишком много приходится тратить денег на меня и мое семейство? Я постараюсь сократить расходы. Конечно, без вашей помощи нам пришлось бы очень тяжело, но сейчас у Анри много заказов на портреты, и ему хорошо платят. Однако его друг не советует растрачивать на это свой талант. Я согласна с мсье Бонэ. Мы отвлекаем Анри от живописи и своим присутствием и тем, что ему приходится писать не то, что хочется, а то, что приносит деньги. Хотя сам он так не думает и сильно обижается, когда я говорю, что семья мешает творчеству. Вы тоже считаете, что я не права? Для меня важно ваше мнение и не только в этом вопросе. Поклон вам от супругов Бертье.

Ваша Скарлетт

Ласковое обращение «дорогой мой» заставило Джакомо расплыться в довольной улыбке, а Батлера задуматься.

– А не возомнил ли я слишком много? Похоже, завоевывать меня никто и не собирался. Зачем? У нее есть всё, о чем она мечтала: любимый мужчина, дети, круг близких людей. Ее тревога за мою жизнь вполне понятна – она испытывает ко мне родственные чувства, возможно благодарность. Но так же беспокоилась бы она и за отца, и за Уилла … Почему же она все – таки пишет мне, когда мысли заняты другим? Для чего ей знать мое мнение, ведь советчиков хватает и далеко неглупых? Не потому ли, что об Анри она может поговорить только со мной? Или потому что никто не знает ее лучше, чем я? Хотя сам я уже в этом сомневаюсь. Несомненно одно – она пытается осмыслить свою жизнь и хочет, чтобы я ей в этом помог.

Скарлетт снова почувствовала отчужденность в его тоне, хотя письмо было достаточно открытым и даже не без намека на чувства.

Дорогая графиня!

Ваше беспокойство за мою непутевую жизнь настолько растрогало меня, что даже неловко. Простите, что я невольно смутил ваш покой. Здесь не просто, но не так уж и опасно, бывало и хуже. Мне удалось привлечь к работе моих друзей, благодаря чему я смог прожить незабываемые месяцы в Париже. Охотнее всего я бы сейчас сидел в кресле в нашей спальне, все равно где, в Париже или Атланте.

Мое отношение к вам не изменилось, и ни с кем я не был более открытым, чем с вами. Однако есть некоторые вещи, о которых говорить преждевременно. Поначалу я согласился работать на Севере, потому что не мог отказать человеку, которому был обязан жизнью. Сейчас мои дела не блестящи: я приобрел рудники и вложил в них все свои средства. Пока трудно сказать, что из этого получится, поэтому надо все держать в своих руках.

Мое финансовое положение ни в коей мере не касается семьи, вы можете не ограничиваться в расходах. На содержание домов в Атланте и Чарльстоне хватает процентов, которые я получаю с банка. В Тару поступают средства от аренды дома мистером Телфордом.

Анри тоже может пока не думать о деньгах. Насколько мне известно, дела ваши в банке хороши. Но вам не надо запрещать ему зарабатывать, он должен чувствовать себя мужчиной, обеспечивающим свою семью. Это прибавит ему гордости и уважения к самому себе, что для мужчины очень важно.

Осмелюсь предположить, что вам, по-прежнему, трудно оставить Анри. Кроме вас никто не должен решать этот вопрос, а тем более я. Но позволю себе несколько замечаний, которые возможно помогут вам.

Вы опасаетесь, что мешаете его работе. Конечно, семья отвлекает, но и заставляет работать больше. Не помешало ведь ваше присутствие создать ему шедевр портретной живописи, а напротив, вдохновило его. Он достигнет выдающихся результатов, если только не утомится, не охладеет, не обленится. Вы должны следить за этим, стать его не только вдохновительницей, любимой моделью, но и помощницей, сподвижницей, если хотите. Так что живопись – это не причина, по которой вы могли бы покинуть своего брата.

Дорогая моя, если я вас правильно понял, вы хотите решить какую-то серьезную проблему, может даже что-то изменить в своей жизни, и побуждаете меня принять в этом самое активное участие, между тем, не посвящая в подробности. А потому я могу только посоветовать вам собраться с мыслями, привести в порядок свои воспоминания, не было ли там подобных положений, и не закончились ли они некоторыми упреками к себе.

Ваш старый друг

На этот раз она не стала спешить с ответом.

Заметив, что письмо мужа не слишком обрадовало подругу, в ближайший выходной Адель увезла всех на другой берег, на бал, но оказалось, что все трое кавалеров не умеют танцевать.

Вечер был в разгаре: приятная музыка, разноцветные фонарики, влюбленные пары создавали приподнятое настроение. Глаза графини заблестели, она оживилась и не отказала подскочившему кавалеру пройтись с нею в туре вальса. Наблюдательный Анри заметил, как изменилось выражение лица мужчины, когда его руки коснулись стана партнерши.

– Научи меня вальсировать, – попросил он Скарлетт, – хочу почувствовать, что испытывает мужчина, танцуя с тобой, – и увлек ее в круг. У него не очень получалось, зато ее больше не приглашали.

Теперь по вечерам они не только пели, женщины настойчиво пытались обучать своих мужчин танцам. Но если Анри с удовольствием подчинялся, то Роальд отбивался, как мог:

– Мне танцы не нужны, я уже женился.

Луиджи не сопротивлялся, и мог сносно пройтись в кадрили, но вальс танцевал, как медведь. Зато они с Люсьеной исполнили такой зажигательный танец, что учиться стала уже графиня. Анри не спускал с нее влюбленных глаз. Скарлетт была сама страсть, огонь, порыв.

– Какая она все-таки переменчивая, как вот эта река – думал Анри, – делая утром зарисовки живописных берегов. Течет себе по равнине тихо, спокойно, плавно, но вдруг попала на каменистый склон, забурлила, закипела, любой камень подхватит и унесет в пучину. Никогда не узнаешь, какой она будет завтра. Да, ведь мне все равно, какой она будет, лишь бы была рядом.

XIII

Так неспешно проходило лето. Люсьена водила Мари и Катрин на уроки к мадам Виардо. У нее занимались девочки постарше, но мадам любезно согласилась обучать прелестных малышек и без церемоний вручила им ключ от садовой калитки с тем, чтобы они могли приходить к ней в любое время дня. Мари делала успехи, а Катрин была еще слишком мала, но Скарлетт решила, пусть привыкает к хорошей музыке. Уроки шли при открытых окнах, в жаркие дни занятия проходили в прохладной гостиной в нижнем этаже шале Тургенева.

По воскресеньям Робийяров частенько приглашали на музыкальные вечера. Великая артистка садилась за рояль, играла ноктюрны, этюды Шопена, а однажды – «Лунную сонату» Бетховена; пела романсы собственного сочинения на стихи Гейне, Поля и совсем новые на стихи Пушкина, Гете. Бывали здесь и ученицы госпожи Виардо. Как-то Скарлетт услышала, как господин Тургенев сказал одной из них:

– Жаль, что вы не слышали m–me Виардо на сцене, вы много потеряли: то чем она была в артистическом мире, того нет и не будет…

Сколько гордости было в его голосе за любимую женщину! В отличие от него она была резковата, а некоторые считали ее просто грубой и жалели Тургенева. Но миссис Батлер, вспомнив свою жизнь в Атланте, сразу поняла, что фактически главой этой необычной по составу семьи является Полина, и ей нелегко справляться с такими обязанностями, а мужчины могут позволить себе быть мягкими и деликатными.

Впервые увидев её, Скарлетт была крайне удивлена:

– И эту женщину красавец Тургенев любит более 30 лет? – спросила она Анри, когда они вечером возвращались домой.

– Они были молоды, встретились, когда нас с тобой еще на свете не было. Он полюбил ее с первого взгляда, а вернее с первой ноты, которую она спела. Говорят, она становится прекрасной, когда поет. И с тех пор он следует за ней, то ли подчиняясь ее сильной воле, то ли зову сердца.

– А как же муж Полины?

– О, они с Тургеневым большие друзья, оба страстные охотники и любители собак. Оба имеют возвышенный ум и благородный характер. Но Луи старше нее на двадцать лет, а Тургенев – только на три года, в этом, наверно, все и дело, – Анри с лукавой улыбкой посмотрел на Скарлетт.

– Ты думаешь, в их возрасте это еще имеет какое-то значение?

– Доживем до их лет – узнаем, и может быть, пожалеем, что так мало любили в молодости.

– Не мало, мальчик мой, – она остановилась и провела рукой по его щеке, пригладила волосы, – просто любить можно по-разному.

– Ну да, без страсти, без ответа, – невесело посмеялся Анри. – Кажется, так же был влюблен и мой отец. И знаешь в кого? Не поверишь – в старшую сестру Полины, Марию Фелиситу Малибран, знаменитую певицу. Однажды он принес миниатюру с изображением очень красивой молодой женщины и попросил сделать копию, я уже начал неплохо рисовать тогда. Потом он часто и подолгу смотрел на рисунок, и только теперь я понимаю почему. Судьба ее трагична, она упала с лошади и разбилась через год после официального брака с любимым человеком. Ей было всего 28 лет. В предместье Брюсселя улица, на которой они жили, названа ее именем.

– Моей дочке было четыре года, когда ее постигла такая же участь. И мой отец умер так же, упав с лошади.

– Прости, Скарлетт, я не знал.

Он нежно обнял ее, а она продолжала рассказывать с окаменевшим лицом:

– Что было с Реттом, трудно представить. Я думала, он сошел с ума. Он так ее любил! Он и меня любил так же… но я все разрушила… Я никогда его сама не оставлю, если уж только он сильно будет настаивать. Нас связывает общее горе, хотя потом мы были очень счастливы почти два месяца. Казалось, любовь вернулась к нам. И вдруг он уехал от меня навсегда… Я думала, жизнь закончилась, но встретила тебя и влюбилась, жизнь снова стала прекрасной.

– Так что же нам мешает наслаждаться ею? – спросил Анри, обнимая ее уже крепче.

– Ах, нет, милый, не теперь.

Дальнейшее пребывание их вместе становилось опасным, и Скарлетт поспешила домой.

Однако с той поры они стали частенько гулять вдвоем перед сном, правда, приглашая всех. Люсьена и Адель обычно быстро возвращались в дом, уводя с собой недовольную Адриену. Луиджи иногда тоже выходил с ними, садился на скамеечку у ворот и дремал, а они могли бродить до утра, взявшись за руки. Сад наполнялся прохладой, шелестели деревья, горизонт заволакивало легкой, прозрачной дымкой. Звездное небо напоминало о палубе парохода, и тогда он целовал ее, она не отталкивала, но и не отвечала. И он опять понимал, что еще не время, и не хотел думать, что это время может не наступить никогда. Прогулки остались его единственным утешением в эти чудные вечера.

– О чем молчим? – спрашивал он.

– Так, о жизни, … зря мы сказали Катрин, кто ее отец.

– Зря мы ему ничего не рассказали раньше. И чем дольше будем тянуть, тем хуже. Он не заслуживает такого отношения. Давай пошлем фотографию, и появится, наконец, какая-то определенность.

– Если он заберет Катрин, тебе самому будет тяжело, ведь ты ее любишь больше, чем Рене.

– Да, действительно, я готов отдать родного сына, лишь бы вы с Катрин были со мной.

– По-моему, ты впервые в жизни придумал несусветную глупость, дети должны быть вместе, более того их надо познакомить и подружить с моими старшими детьми. Ты готов принять еще двоих? Сын уже, наверное, ростом с тебя. Я, правда, не уверена, что они поедут сюда, скорее всего, останутся в Таре.

– Ты решишься на развод?

– Не знаю. В любом случае надо ехать в Америку, привести в порядок все свои дела, к тому же в мае будет пять лет, как не стало моей дочери.

– Конечно, любимая. Ты поедешь одна?

– Я бы хотела взять детей, должны же они увидеть свою родину.

– Дорогая, для них родина – Париж.

– Анри, если я разведусь, мы не сможем жить здесь.

– Уедем в Италию.

– А что ты думаешь о Саванне? У нас там дом, родственники, банк, еще жив дед.

– Мне все равно, где скажешь, там и будем жить.

– Окончательно я еще ничего не решила. Ты молод, талантлив, женщины будут любить тебя, а тут старая жена с кучей детей, – Скарлетт решила высказать все свои сомнения. Адель рассказывала мне о жизни Жорж Санд. Ты знал ее?

– Нет, ребенком слышал какие-то разговоры в гостиной, но мне было неинтересно. Романы тоже не читал, поскольку все они о любви.

– Так вот, мужчины любили ее, но почему-то быстро охладевали к этой талантливой, красивой женщине.

– Я думаю, что как раз ум и талант мешали ее женскому счастью.

– Но мадам Виардо тоже обладает этими качествами! Поет, рисует, свободно говорит на четырех языках с детства: испанском, итальянском, французском и английском, да еще овладела русским и немецким. Однако, столько лет любима замечательным мужчиной. В чем секрет ее обаяния?

– Вот видишь, есть же на свете люди, постоянные в любви! Чем мы хуже?

– Анри, кто она, а кто я! На что может рассчитывать обычная женщина? Немного играю, немного пою, а вот танцую я хорошо, но тебе это не нравится.

– Мне всё в тебе нравится, не надо свою жизнь сравнивать с чужой. И запомни – мужчины не любят чересчур умных, много рассуждающих женщин! Лучше поцелуй меня.

– Ну, перестань! Мы должны серьезно подумать, – говорила Скарлетт, пытаясь вырваться из его объятий, вполне сознавая, что не сможет долго противиться ни его, ни своему желанию. Ты должен знать, что я необразованная деревенская женщина. Может быть, Батлер поэтому и уезжает от меня все время. За что меня любить?

– Придется последовать его примеру и уехать, чтобы ты помучилась и начала, наконец, отдавать должное моей любви и привязанности.

– Куда это ты собрался ехать? – встревожилась она так, что друг с интересом посмотрел на нее.

– В Лондон. Мистер Бартон прислал приглашение на открытие сезона, выставка тоже приурочена к этому событию.

Анри хотел еще немного поинтриговать, но увидев, как она огорчилась, с радостью выложил, что приглашение на двоих, что они будут присутствовать на приеме у королевы, что ей надо срочно заняться нарядами.

– Поедешь со мной? Детей оставим в Париже, только вдвоем – ты и я.

– Чтобы я еще и там отвлекала тебя, мешала твоему творчеству, – притворно ворчала Скарлетт, а в глазах засверкали изумрудные искорки.

– Творчество – удел одиночек. Когда ты уедешь, мне ничего не останется другого, как заняться творчеством. А сейчас я не хочу время, которое могу провести с тобой, тратить даже на картины.

– Значит, Анри свыкся с мыслью, что я уеду, – думала Скарлетт у себя в спальне.

Это и радовало, и огорчало. Радовало, что он не будет переживать, огорчало – что не удерживает, ей было хорошо с ним. Читая же письма Ретта, она чувствовала, как скучает по нему. Она страстно любила двух мужчин, и от каждого у нее был ребенок, но… ни одного из них дети не звали папой. Это ее вина, и она не знала, как выйти из этого положения. Конечно, Ретт должен узнать о дочери, но она рискует при этом остаться и без мужа, и без Катрин. И все-таки Скарлетт отправила в письме рисунок с изображением детей, в надежде, что муж догадается обо всем сам.

Друг мой!

Вы как всегда правы, я должна решить очень сложную проблему – возвращение домой. В Атланте, и даже в Таре, меня никто не ждет. Прошлое так далеко. Да и вспоминать ничего не хочется. Все в моей жизни получилось не так, как я представляла. За все, чего я добивалась, мне пришлось заплатить, может быть, самым важным для женщины.

Сейчас рядом со мной человек, который любит впервые, и я не могу позволить себе разрушить его жизнь. Я не знаю, чего больше в моем чувстве – любви, жалости или беспокойства, желания защитить его. Почти то же самое я испытываю к своему сыну – Уэйду. Если это жалость, то это очень сильное чувство, сильнее любви. Не знаю, почему раньше тот, кого я жалела, вызывал во мне презрение. Теперь это не так. Когда-то Эшли выбрал Мелани, жалея ее. Меня же, считая сильной, потом всегда просил заботиться о ней. Так и я сейчас, оставаясь с Анри, нуждаюсь в вашем покровительстве, хотя и сознаю, как это жестоко по отношению к вам.

Вы должны знать, что не только Анри меня здесь удерживает, но и страна, город, другой образ жизни, свобода. Я не вращаюсь в свете и не встречаюсь с неприятными для меня людьми, а потому свободна от их мнения о себе. Меня окружают лишь те, кто меня любит. Не буду кривить душой, мне здесь хорошо, мне интересно. Не хватает только Вас и детей.

Мне опять приснился туман, я опять бежала. Но мне не было холодно и не было страшно, как тогда. Я придумала новую разгадку: туман – это мои сомнения. И только вы в силах его рассеять.

Ваша запутавшаяся жена.

– Если бы так, – подумал Ретт, прочитав письмо. Оно многое объясняло, но и загадок было не мало.

Ни одна женщина не заставляла Батлера столько размышлять об их отношениях. Но ему нравились эти размышления, нравилось угадывать, что она хочет услышать от него, нравилось получать подтверждения своим догадкам в ее последующих письмах.

Иногда ему казалось, что и встреч уже не надо, каждый раз у них что-то не получалось в личном общении. А ему так всегда не доставало душевной близости с ней. Теперь ее душа принадлежала ему, он это чувствовал. А разве раньше было не так? Ведь она ничего не скрывала от него. Вопрос в том, что было в ее душе? Да и что такое душа?

– Кажется, скептик Батлер докатился до вопросов, на которые человечество веками ищет ответа, – издевался он над собой. – Джакомо, как ты думаешь, что такое душа?

Друг испуганно посмотрел на него.

– Ты что в монастырь собрался?

– С чего ты взял?

– Там о душе думают.

– Рад бы в рай, да грехи не пустят. Нет, хочу кое в чем разобраться. Душа – это наши помыслы, желания, чувства, наше сознание, наше тайное я, так?

– Не знаю, может и так, спроси лучше Винланда.

– Да ведь меня интересует не просто душа, а ее душа! Огромный мир, в котором я порой с трудом нахожу место для себя, – думал Ретт. – Раньше было все ясно – Тара и Эшли. Теперь в ней появилось много нового: любовь к детям, к Анри, я бы сказал, что и ко мне; а еще желание узнать что-то, не обязательно имеющее смысл. Что есть счастье, любовь, ненависть, красота, добро, жалость, душа? Самое главное появилась ответственность за свои поступки, человечность. По силам ли мне владеть такой душой, заслуживаю ли я столь высокой чести?

Уголки его губ опустились в саркастической усмешке, и он принялся рассматривать рисунок, долго и внимательно. Это был этюд картины «У рояля», которую Анри написал специально для Лондона. В уютной комнате трое детей у рояля: старшая девочка играет, повернувшись лицом вправо к младшей девочке в нарядном розовом платье, а из-под рояля выглядывает кудрявый хорошенький мальчик. Но не музыка занимает его, – он тащит за лапку пушистого рыжего котенка, и так доволен, что ему удается удержать его. Сценка была настолько задушевной и теплой, что хотелось обнять детей, погладить котенка, просто посидеть рядом с ними.

Что-то знакомое почудилось в облике маленькой принцессы – волна темных волос, перехваченных, наверное, атласным бантом, сложенные аккуратно на крышке рояля одна на другую точеные ручки, не по-детски стройные ножки в красивых туфельках, прикрытые до колен пышным платьицем. Девочке было года три – четыре, лица почти не видно, лишь чудный нежный профиль, до боли кого-то напоминающий. Ретт знал, кто так складывает свои нежные ручки.

– Ах, Скарлетт! Без сомнения, это ее ребенок! Так вот в чем ее тайна – у них уже двое детей. Теперь понятно, почему в Риме я не узнал ее фигуру. Понятно, куда спешил Анри, оставляя любимую на меня, а ее это совсем не обижало. Интересно, чью фамилию носит девочка?

Вечер за вечером он рисовал себе картины тихого семейного счастья, не состоявшегося для него: молодой красивый муж возвращается домой, на пороге его встречает любящая жена и двое прелестных детей. Он берет их на руки, жена склоняет голову к его плечу. После таких видений Ретт становился мрачнее тучи, выпивал стакан виски и ложился спать.

Батлер перестал пить так же внезапно, как начал. Каждый вечер он садился за стол, клал перед собой последнее ее письмо и молчал. Джакомо не мог понять, в чем дело. Он на всякий случай припрятал оружие, потом все спиртное, и решил, что умрет холостяком.

– На какие мысли она хотела меня навести, послав этот рисунок? Почему сразу не призналась, что детей двое, боялась меня потерять? Потому и любила как в последний раз! – напряженно соображал Ретт. – Так в чем ее сомнения? Развода она не просит и сейчас, а может, как раз намекает, чтобы я сделал решительный шаг? Она выйдет замуж за Анри, я женюсь на Элис, – все будут счастливы… Помнится, капитан Батлер, четыре года назад вы уже принимали непоколебимое решение жить с другой женщиной – леди Элоизой, а сегодня даже не знаете, где она.

Ретт снова и снова спрашивал себя, действительно ли он хочет, чтобы Скарлетт вернулась. Он уже привык жить один, но в его сознании – она рядом. Их связывает очень многое: молодость, общее горе, война, память об ушедших временах, дети. Теперь ему дороги даже те страдания, которые она причиняла и причиняет ему до сих пор. Но зато, когда она любит… дрожь побежала по его телу, он вспомнил лето в Париже.

– Будучи все время вместе, так любить нельзя, и я предпочту эти редкие встречи. Разве не заметит их Элис? Ни одна, даже очень добрая женщина, не потерпит, чтобы муж мечтал о другой. Значит, я должен быть свободен и при малейшем намеке на желанную встречу лететь к любимой, как на крыльях. Итак, свою участь я решил. И нечего больше к этому возвращаться! Чтобы ни случилось, она навсегда останется моей единственной женой перед Богом и людьми.

Ретт оживился, и Джакомо понял: кризис миновал, жизнь продолжается.

XIV

Как никогда Скарлетт с нетерпением ждала ответа. Ей так хотелось, чтобы он написал, что любит её, что ждет их с дочкой домой, что больше они никогда не расстанутся. Но ничего подобного в письме мужа не было. Он по-прежнему держал ее на расстоянии, не допуская в свою душу.

Друг мой!

Вы задаете такие задачи, что старый Батлер с трудом собирается с мыслями, чтобы решить их. К сожалению, я не всесилен, но попытаюсь, если не рассеять ваши сомнения, то хотя бы помочь вам сделать это самой, обсуждая и опровергая некоторые ваши высказывания. Прежде всего, о том, что вас никто не ждет. Вам надо приехать и убедиться, что это не так. Перед отъездом вы успели окружить себя не менее приятными, чем в Париже, людьми, и я уже писал, что все они ждут вас, не говоря уже о детях.

Теперь о свободе. Вы правильно заметили, в большом городе среди толпы незнакомых людей чувствуешь себя свободным. Но это призрачная свобода ровно до той поры, пока вы ни на что не претендуете. Как только вам захочется занять какое-то достойное место в обществе, вы сразу почувствуете его сопротивление. И тогда потребуется сильный покровитель. Кстати, вы сможете найти его в лице супругов Бертье.

Ну и самое главное – вы жалуетесь, что все в вашей жизни получилось не так, как вам хотелось бы. Если вас это утешит, то осмелюсь утверждать, что редко у кого жизнь складывается так, как представлялось в юности. Мы часто выхватываем какой-нибудь поступок или событие из прошлого и думаем, что если бы его не было, то все пошло бы по-другому. Нет, моя дорогая, никакое «бы» не может прервать цепь событий, начертанных нам судьбой. И уверяю вас, это не худшее, что могло бы случиться с нами.

Попытаюсь убедить вас в этом. Самое большое ваше сожаление о прошлом в том, что вы не стали женой мистера Уилкса. Давайте пофантазируем и допустим, что ваше желание исполнилось, и мистер Уилкс выбрал вас. Это было вполне возможно, будь вы чуть опытнее. Во-первых, маленькая девочка могла проявить больше смелости, чем просто признаться в любви. Молодой человек мог не устоять перед ее прелестями, и как джентльмен вынужден был бы жениться, сгорая от стыда перед невинной мисс Гамильтон. Во-вторых, не будь вы так самоуверенны, то постарались бы лучше узнать соперницу, подружиться с ней и ненароком признаться в близких отношениях с ее женихом. Уверяю вас, Мелани сама отказалась бы от этого брака.

Итак, представьте, вы миссис Уилкс и живете в Двенадцати Дубах: война, отменить которую невозможно, Эшли в армии, а рядом две ненавистные золовки. Первые роды, нежеланное материнство, отсутствие веселья и развлечений – все приводит вас в то угрюмо – злобное состояние, в котором вы находились накануне нашей встречи в Атланте. Вы согласны уехать из надоевшей усадьбы, куда угодно, и тут судьба сводит вас с Мелани. Она не остается равнодушной к самочувствию жены любимого человека и приглашает вас к себе. Вы принимаете ее приглашение, но оказывается музыка, танцы, ухаживания – все это теперь не для вас, и виноват во всем муж.

– Ах, зачем я только вышла за него замуж? – впервые мелькнет крамольная мысль.

Вы были не готовы нести бремя замужней женщины и не важно, с каким мужчиной, с мистером Гамильтоном или мистером Уилксом. Его отпуск ненадолго оживит ваше существование, но вряд ли Эшли успеет разбудить в вас чувственность, если он вообще способен на это, учитывая его воспитание и темперамент. Вторая беременность окажется также нежеланной. Вы будете рожать во время осады Атланты, а Мелани – спасать вас. Она искренне полюбит вас и ваших детей.

Предположим, война благополучно закончилась, то есть, все остались живы, и началась Реконструкция. Усадьбы уже нет, вы остаетесь жить в доме тети Питти, Мелани и вы мужественно пытаетесь сводить концы с концами. Вы убеждаетесь в никчемности своего мужа, поскольку он даже лавку не может открыть, подобно Фрэнку. Очертя голову, вы кидаетесь сами добывать средства к существованию, игнорируя сопротивление родственников, мешающих вам на пути к достижению желанной цели – богатству. Найдутся влиятельные покровители, и у вас все получится.

Но однажды вы обнаружите, что при вашем появлении в доме веселые голоса смолкают, дети льнут к Мелани, супруг охотнее проводит вечера подле нее, да и в спальню заглядывает не часто. Конечно, он свято хранит супружескую верность, но душа его неудержимо стремится к родственной душе. Разочаровавшись в прекрасном принце, вы все-таки будете его ревновать и закатывать время от времени скандалы, недовольная своей участью, хотя все соответствовало бы вашим представлениям.

Мистер Уилкс все больше бы убеждался, что совершил ужасную ошибку, женившись на вас. Хотя, по моему мнению, ошибку он совершил, отказавшись от вас. Мелани была гораздо сильнее и не нуждалась в жалости, она нашла бы свое счастье при любом его выборе. И возможно, эта женщина с тонкой трепетной душой, была бы и сейчас его живым утешением. Так, роковым образом он лишился всего, когда мог сохранить и то, и другое.

Теперь вы в положении Эшли – вам надо выбрать одного из двух мужчин. А может быть из трех? Трудно найти в таком деле советчиков.

Так которого из нас вы жалеете, дорогая? И не напоминает ли вам Анри стойкую Мелани? Меня восхищает ваше отношение к его чувству. Оставайтесь с ним столько, сколько находите нужным.

Ваш Батлер

– Спасибо за разрешение, – зло прошептала Скарлетт. Письмо возмутило ее до глубины души:

– Вот каково его отношение ко мне! Я всего лишь легкомысленная дурочка для него, не способная ни на какие благие поступки, даже на любовь к своему ребенку! Да с Эшли все было бы по-другому! – запальчиво воскликнула Скарлетт и лихорадочно принялась писать гневное письмо, не стесняясь в выражениях.

Но учитывая прошлый опыт, она теперь не запечатывала письма сразу, а перечитывала на другой день и только тогда отправляла. Поостыв немного, она все больше начала склоняться к тому, что Ретт нафантазировал правильно. Без сомнения, она повторила бы свой жизненный путь даже рядом с Эшли. Но, боже мой, какой унылой была бы ее жизнь без Батлера! Она вспомнила его беззастенчивые ухаживания, его насмешки, горячие взгляды, а ведь было и дружеское участие, и поцелуи, приводящие ее в трепет. Но сейчас она не хотела думать о чувствах, важнее было духовное общение.

Письма позволили ей узнать мужа лучше, она не раз убеждалась в правильности его суждений. Он не просто разбирался во всем: живописи, музыке, промышленности, моде, а излагал теми словами, которые ей были понятны, и которые она хотела от него услышать. Но если образованность Анри пугала ее, то знания мужа внушали гордость и уважение. Очевидно, что таким он уже был до их знакомства, просто она не могла оценить это. Неслучайно он видел ее насквозь. Что же тогда привлекало его в ней? Ей уже недостаточно было игры слов, она жаждала откровения мыслей.

Она быстро переписала письмо заново красивым почерком с завитушками, соответствующим ее теперешнему элегическому настроению. Её больше не раздражал менторский тон стороннего наблюдателя, какого придерживался Батлер в своих посланиях, не выказывая ни ревности к соперникам, ни любви к ней.

Дорогой мой!

Не уверена, что все было бы так, как вы нафантазировали о возможном замужестве с Эшли. Но не могу отрицать, что в ваших словах есть доля правды, хоть вы легко лишили меня даже иллюзии на возможное былое счастье, а заодно и вашего присутствия в моей жизни.

Мы могли бы жить не в доме тети Питти, а в Таре. И это не Мелани приютила бы нас, а мы ее, и еще в придачу сестер Эшли. Но на плантации пришлось бы работать так же, и так же нечем было бы заплатить налоги. Мне пришлось бы искать способ добыть деньги. Тогда в моей жизни могли бы появиться вы?..

Ваша Скарлетт

P.S. Почему вы думаете, что Анри сильнее вас?

Ретт восхитился выдержкой своей супруги. Он хорошо представлял, какое бурление ирландской крови могло вызвать его предыдущее послание и отослал новое, более приятное, по его мнению.

Любезнейшая графиня!

Мне приятно, что вы не захотели исключить меня из своей жизни, даже будучи миссис Уилкс. Не будь того знаменательного барбекю, рано или поздно мы все равно бы встретились. ВАС НЕ МОГЛО НЕ БЫТЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ!

Вы правы, я лишил вас иллюзии, но не реальности – вряд ли кто-то мог составить ваше счастье в то время. Вы должны были пройти через многие испытания, чтобы ценить его крупицы, выпавшие на вашу долю. Со временем мистер Уилкс понял бы это, но тут уже близким другом семьи стал бы ваш покорный слуга, ухаживая за Индией, а может за тетей Питти. Дождавшись, когда семейная жизнь наскучит вам, я, не смущаясь, соблазнил бы вас. Наши встречи где-нибудь в Новом Орлеане, Париже или Риме были бы восхитительны!

Но судьба распорядилась иначе – я сам угодил на место мистера Уилкса. Только плакаться мне некому, разве что тому же Эшли, – мы теперь с ним приятели.

Что касается мсье Робийяра, не сомневайтесь, дорогая графиня, Анри обладает стальной волей, и в будущем вы убедитесь в этом, в то время как ваш супруг не раз терял самообладание и человеческий облик. Я не потому обращаю ваше внимание на силу его характера, чтобы вы предпочли пожалеть меня. Нет, я только хочу, чтобы вы правильно все понимали.

Ему удалось сделать то, на что никто и не замахивался – ОН СОЗДАЛ НОВУЮ СКАРЛЕТТ, легко и незаметно, ни на чём не настаивая, во всем следуя лишь вашим желаниям. Вот почему я думаю, что Анри сильнее меня. Возможно, ему помогло стечение обстоятельств, возможно, вы сами пожелали стать другой. Тем не менее, это так. Вы настолько стали другой, что я сомневаюсь, моя ли это жена, и сможем ли мы жить когда-нибудь вместе.

Я хочу предостеречь вас, письма тоже таят в себе определенную опасность, забываешь образ реального человека и выдумываешь того, кому пишешь. Скарлетт, вы наделяете меня теми качествами, которых во мне нет. Вы придумали меня, дорогая! А потому предлагаю вам, прежде чем принять окончательное решение, прожить хотя бы эту зиму вместе со всеми детьми в Атланте. Они должны узнать друг друга.

Ваш супруг

Ретт был очень удивлен, когда вместо ответа пришла телеграмма:

Вы лучше, чем я придумала.

Позже она сообщила, что этой зимой не собирается в Америку, они приглашены в Лондон на открытие сезона.

…Все равно я не решилась бы на путешествие с детьми зимой, хотя и весной не знаю, как все это организовать, если мы поедем все, – писала Скарлетт. – Гораздо проще приехать вам, скучаю и надеюсь на встречу.

Ваша супруга

В ответ она получила телеграмму, что он скоро уедет, и писать на этот адрес больше не надо. Не было ни слова ни о том, куда он едет, ни о дочери.

Приближалась осень. Прохладный туман, поднимавшийся по утрам от реки, уже начинал раскрашивать листья деревьев во все оттенки желтого и багряного цветов. Анри теперь много рисовал, стараясь схватить и удержать в памяти эти прекрасные мгновения ранней осени.

Скарлетт снова отдалилась от него: то придумывала наряды, то писала что-то, мечтательно улыбаясь, в своем дневнике, то в ярости рвала в клочья ни в чем неповинную бумагу.

– Роман в письмах продолжается! – вздыхал Анри. – О чем можно столько писать?

Перед отъездом в Париж Робийяры посетили виллу «Les Frenes», чьи обитатели не спешили в город.

Господин Тургенев был как всегда любезен:

– Надеюсь, на следующее лето увидеть вас здесь.

– Следующее лето хотелось бы провести дома, в Америке.

Тогда писатель предположил:

– Может, еще встретимся и в Америке, у меня там есть почитатели. Вам известен такой писатель Генри Джеймс?

Скарлетт, покраснев, отрицательно покачала головой.

– Не смущайтесь, графиня, меня на Родине, возможно, тоже знают меньше, чем во Франции.

Джаннина, все лето воевавшая с Морисом, радостно вздохнула, встретив своих любимцев.

– Рене, как ты вырос! Можно уже ехать домой! Прадедушка хочет тебя увидеть, – шептала она, целуя кудряшки ребенка.

– Вы серьезно считаете, Нина, что нам надо ехать? – спросила ее Скарлетт, оставшись наедине. – Я все лето ломаю голову, как быть, а вы так легко и просто все рассудили.

– Разве вы думаете иначе?

– Не знаю.

– Там ваш дом. Да и мистер Батлер не стал бы писать, если бы не желал вашего возвращения.

– Пожалуй, вы правы. Но мне надо готовиться к поездке в Лондон, я не могу сейчас оставить Анри.

Накануне отъезда графине де Робийяр доставили огромную коробку. Открыв ее, она увидела бальное платье цвета розового жемчуга и великолепную накидку из черно – серебристой лисы. Записка была очень краткой.

Дорогая!

Надеюсь, этот наряд не окажется лишним в Лондоне. Возможно, мне удастся увидеть вас в нем.

Ретт

Она поняла, что он в Париже и не пожелал их навестить. Это не предвещало ничего хорошего.

30 октября 1877 года в Париже состоялась премьера оперетты «Летучая мышь» Иоганна Штрауса – сына. Ретт был уверен, что Робийяры будут на премьере. Он сразу увидел Скарлетт, рядом с нею сидел Бертье и молодая симпатичная блондинка в скромном платье, за ними – Анри и Луиджи. Скарлетт уже оправилась от родов, бледно – зеленое платье из тонкого бархата, отделанное золотым шнуром, мягко облегало ее изящную, хотя и слегка пополневшую фигуру. Поднятые вверх волосы, уложенные красивыми завитками, поддерживал золотой обруч. Такое же колье украшало шею.

Музыка была так прекрасна, а Скарлетт с таким восторгом следила за происходящим на сцене, что Ретт тоже заинтересовался сюжетом: муж не узнал своей жены и снова влюбился в нее. Это было так похоже на их встречу в Риме! Ретту захотелось почувствовать тепло ее руки, но он сдержался и не подошел к ним в антракте…

На другой день он отправился к Бертье. Они дружески приветствовали друг друга, и Роальд, боясь его огорчить, сообщил:

– К сожалению, графиня сегодня не придет.

– Она часто сюда ходит?

– Почти каждый день и достаточно вникла в дела банка. У нее талант к коммерции. Ведь она одна работала здесь, пока я был в Риме.

– Сколько хлопот мне доставил этот талант! Лучше бы его не было. Она мне пишет, но я все-таки хотел переговорить с тобой о состоянии дел.

– За банк можешь не волноваться, пока все хорошо, а вот со мной – катастрофа. Адель при участии твоей супруги проявила решительность, и старый холостяк не устоял. Меня женили, и скоро должен появиться наследник.

– Так это прекрасно, прими мои поздравления! Узнаю свою жену, у нее еще один талант – выдавать замуж своих подруг.

– Графиня не знает, что ты приехал?

– Не стал создавать им излишнюю суету.

– Какие у вас все-таки необычные отношения! Так принято у американцев?

– Нет, конечно, у всех все по-разному, – засмеялся Батлер, – я сегодня же еду в Лондон, там и увидимся.

– Ну да, они тоже собираются в Лондон. Анри отослал свою работу на выставку Королевской Академии. Картина имела огромный успех и была приобретена королевой Викторией. Не знаю, важно это для тебя или не очень: Анри любит ее, но он ей не любовник, это точно. Мы провели лето вместе, и должен сказать ничего приятнее в моей жизни не было.

– Спасибо, Роальд, – Ретт услышал то, что хотел услышать. – Но, как ни хорошо вам с нею, я, думаю, ее пребывание в Европе слишком затянулось, а то вернется домой, когда старшего сына надо будет женить, он уже заканчивает среднюю школу.

– Потрясающая женщина!

– Надеюсь ты обойдешься без помощи графини?

– Как сказать? Присутствие такой женщины все-таки очень вдохновляет!

Ретт еще раз поблагодарил Бертье, заверил его, что он может всегда рассчитывать на его поддержку, и отправился в Лондон восстанавливать былые связи.

XV

Анри де Робийяр стал известен в Лондоне благодаря рекомендациям и показам сэра Бартона – мецената, любителя живописи, увлекшегося творчеством французских импрессионистов. Английская критика в отличие от отечественной благосклонно отнеслась ко всем представленным картинам, отметив особо талант самого молодого участника. Когда же светские дамы увидели, как он хорош собой, его моментально вознесли на пьедестал модного художника, и в этом качестве для него открылись все аристократические гостиные. Желанный гость любезно посещал их со своим другом Жераром, либо с мистером Бартоном, нигде надолго не задерживаясь и никого не выделяя, а на прогулках и в театре рядом всегда была его красавица – сестра. Получив приглашение на прием в Букингемский дворец, французы смутились, не ожидая подобной чести.

– Я же обещал прием на самом высоком уровне, – говорил довольный сэр Бартон, – о таком мечтает вся Европа! Королевские приемы для представителей иностранных держав потрясают роскошью мир, хотя сама королева чрезвычайно скромна в своих потребностях.

– Мы никогда не были при дворе, – испугалась графиня де Робийяр, – не представляю, как надо вести себя.

– Придворная жизнь – набор условностей, поддерживаемых этикетом, – смеялся сэр Оливер. – Не скажу, что он строго соблюдается на должном уровне всеми, но все-таки отделяет правителей от поданных, защищая и тех, и других от навязчивого внимания друг друга. При этом позволяет всем сохранить свое достоинство, как заметил однажды великий Дидро о герцоге Орлеанском: «Этот вельможа хочет стать со мной на одну ногу, но я отстраняю его почтительностью». Пожалуй, так же остроумно поступает мсье Анри с нашими дамами, почтительно удерживая их на безопасном расстоянии.

От Скарлетт не укрылась горделивая усмешка, притаившаяся в уголках губ юноши. Несмотря на молодость, острый язык и достаточно общительный характер, ему удавалось сохранять недосягаемость для чересчур рьяных поклонниц.

– Мальчик превратился в желанного мужчину, и англичанки, кажется, этого не скрывают, – с неприязнью к ним подумала она.

Ей совсем не хотелось, чтобы какая-нибудь хрупкая лицемерка покорила Анри. Поскольку в обществе считалось неделикатным обладать отменным здоровьем, викторианские женщины научились мастерски скрывать это, как и свои желания. Обычно за образом чувствительной ранимой души, нуждающейся в защите и заботе, прятались упрямство, своенравие, начитанность и осведомленность обо всем.

Может быть, напомнила о себе ирландская кровь, но Скарлетт не нравилась холодная чопорная Англия, другое дело – гостеприимная Италия или милый сердцу Париж. К тому же она заранее была настроена против королевы, которая не оказала в свое время такую необходимую помощь Конфедерации. Если раньше Правое Дело её лишь раздражало, то в этом случае она испытывала искреннюю обиду за свою родину.

– Я еще должна понравиться этой толстой немке? – вспомнила она слова Ретта об английской королеве.

Если бы не общество любезного Бартона, она ни минуты не осталась бы здесь. Но что не сделаешь для любимого кузена? Ради него она будет думать, что надо сказать, как улыбнуться, насколько склониться в реверансе, чтобы не допустить какой-либо оплошности. Возможно, от этого приема зависит его будущее! И она принялась штудировать правила, которым должна следовать идеальная леди. Многое было знакомо с детства: «Всегда оставляйте на тарелке немного еды; никогда не пейте с набитым ртом… со слугами надо обращаться особенно вежливо…». Но было кое-что новое: «никогда не бойтесь наклеить лишнюю марку на конверт, надевайте чистое белье перед поездкой по железной дороге на случай катастрофы…»

Когда же она предложила Анри изучить последовательность приветствий и обращений к высокопоставленным особам, он только засмеялся.

– Дорогая, ты слишком большое значение придаешь этому приему. Приглашенных бывает так много, в том числе иностранцев, что никто и не заметит ни наши огрехи, ни безукоризненные манеры. Лично я гораздо охотнее провел бы время в усадьбе Бартона, подальше от этих кукол, разряженных в бархат, кисею и кружева, от этого моря любопытных глаз, цветов, драгоценностей.

Скарлетт растерялась. Она так старается, а ему это совсем не нужно! Не нравился ей и его тон утонченной вежливости и учтивости, который он, очевидно, принял теперь в разговорах со своими поклонницами.

– Тогда что мы здесь делаем? – удрученно спросила она.

– Мне хотелось побыть с тобой вдвоем, только ты и я, – сказал он уже иначе, тепло и искренне, как всегда. – Я еще не перестал надеяться, что родственные отношения перерастут в нечто более пылкое.

– Да я тебя почти не вижу!

Она произнесла эти слова так, будто дело было только в этом. Он поспешно обнял её, она же быстро отстранилась. Усилием воли юноша подавил охватившее его волнение, и Скарлетт впервые почувствовала, что он раздражен. Она попыталась смягчить свой отказ, развеять его недовольство и погладила его по щеке. Анри отбросил её руку – в жалости он не нуждался.

– Что же мне остается? – со злостью ответил он. – Познаю мир, новые лица, новые впечатления, ищу свою тему. Я знаю, как хочу писать, но не знаю что.

– Я тебя правильно поняла, ты не считаешь хорошими выставленные здесь картины?

– Именно так. Это прелестные зарисовки, не более. Потому Виктория приобрела их не для музея, а для себя. Они отвечают её настроению. В «Раздумье» она видит одиночество женщины, стоящей перед нелегким выбором, а это её ежедневное состояние. На детях у рояля отдыхают её глаза, она вспоминает свою счастливую семейную жизнь с несравненным Альбертом.

Накануне бала сэр Бартон прислал парикмахера и сведущую горничную.

– Не волнуйтесь и ничего не бойтесь! Я встречу вас и постараюсь быть рядом, – напутствовал он.

Увидев графиню в бальном платье, англичанин даже прищелкнул пальцами от удовольствия, до того она была хороша.

– Не зря я пригласил фотографа!

Они снялись все вместе, потом она одна во весь рост в накидке и без нее. Мистер Оливер не доверил драгоценный мех лакею, сам помог ей снять накидку и отнес её в особую гардеробную. Анри оценил предусмотрительность Батлера, приславшего столь великолепный наряд. Очевидно, тот бывал при дворе. Юноше было невдомек, что он и сейчас здесь.

Когда объявили графа и графиню де Робийяр, народу собралось уже достаточно, и Батлер смог остаться незамеченным. Он видел, как они подъехали; как она вышла из кареты, придерживая шлейф; как они поднимались по лестнице, украшенной цветами; как фотографировались.

Среди толпы придворных, блистательных вельмож, их не всегда прекрасных дам в нарядах, усыпанных драгоценностями, вошедшая пара отличалась изяществом и безупречным вкусом. Стройный молодой человек с открытыми приятными чертами лица в белоснежной рубашке и строгом черном костюме сопровождал даму в изысканнейшем платье цвета розового жемчуга. Лиф, расшитый старинными кружевами ручного плетения, жемчугом и стеклярусом, плотно облегал тонкую талию, поблескивая перламутром и разноцветными огоньками в свете тысяч свечей. Она словно выступала из пены воздушных воланов, окантованных белой атласной тесьмой, переходящих в шлейф. В правой руке она держала веер, на левой руке висела бальная сумочка. Знакомое Ретту колье из белого золота завитком спускалось к манящей ложбинке груди. Тонкие, как спицы, сверкающие заколки с розовыми и белыми жемчужинами на концах, окружали ореолом прелестную головку, словно перья диковинной птицы, придавая ей вид загадочной принцессы с экзотических островов.

Экзотика была модна в крупнейшей колониальной державе мира. Из Индии, Америки, Китая, арабских стран англичане везли товары, многочисленные произведения искусства, украшали интерьеры диковинными предметами. Поэтому редко для кого осталась незамеченной особенная красота и грация графини де Робийяр.

Неудивительно и то, что, когда началось представление гостей королеве, она и сопровождавшие её джентльмены – мсье Анри, мсье Бонэ и сэр Оливер – дольше других задержались у трона с величественно восседающей на нем пожилой женщиной в черном платье с голубой лентой Ордена Подвязки через плечо. Конечно, они не избежали ошибок в исполнении церемониала, но иностранное происхождение, благородство и грация движений искупили это. Правительница Соединенного Королевства Великобритании и Ирландии, императрица Индии была настроена благосклонно, ей уже сообщили, что юноша сирота, и его опекает старшая сестра. Молодой художник привлекательным лицом и необыкновенно приятной манерой говорить напомнил ей русского цесаревича, ради которого она когда-то пошла на неслыханное для английской аристократии нарушение этикета: пригласила будущего Александра II навестить её наедине, потом была прогулка на лошадях по парку, потом бал, где они танцевали и первый, и последний танец. Ах, как она была влюблена в него! Но правительство рекомендовало ей «держаться подальше от России». 29 мая 1839 года они простились навсегда, станцевав последний вальс. Каким незабываемым для неё остался этот май!

– Теперь я вижу, кто вдохновлял вас при написании понравившегося мне портрета. В жизни вы намного моложе, – заметила Виктория. – Неужели и у вас, графиня, могут быть какие-то проблемы?

– Мои проблемы ограничиваются семьей и не идут ни в какое сравнение с теми заботами, которые лежат на плечах Вашего величества, – поклонилась Скарлетт.

Лесть француженки пришлась по душе старой даме, и она похвалила её платье.

– Его подарил мне супруг, – ответила молодая женщина, не зная уместны ли такие признания королеве.

Её величество получало удовольствие от самых простых вещей: вкусной еды, красивого вида, удачной шутки, а сейчас от созерцания смущения собеседницы. Виктория спросила, есть ли у них дети.

– Четверо – два мальчика и две девочки, младшему годик, – заулыбалась графиня.

– Желаю вам на этом не останавливаться! – напутствовала королева.

Беседа была окончена.

Оркестр заиграл «Боже, храни королеву», потом торжественный полонез, а потом наступила очередь вальсов Штрауса и начался бал. Виктория категорически не желала, чтобы при ее дворе жизнь была «тоскливой, как в монастыре».

Батлер решил не подходить к Робийярам и не нарушать их спокойствия, но не смог отказать себе в удовольствии наблюдать за ними издали. Скарлетт, конечно, была возбуждена пышным приемом, музыкой, вниманием мужчин. Кто же мог не заметить её точеную фигуру, белизну атласной кожи.

Зато её брат явно скучал, оставаясь равнодушным к блеску золотой посуды и бриллиантовых диадем. Лакеи в напудренных париках сновали туда-сюда. Бравые офицеры, вернувшиеся из дальних колоний, развлекали дам фантастическими историями. Чаще всего Анри прогуливался с другом вдоль стен галереи Ватерлоо, увешанных портретами великих людей. К ним присоединялась и графиня после очередного танца, находившаяся под надежной защитой сэра Бартона. Кавалеры сначала подходили к нему, просили их представить и только потом приглашали её на следующий танец.

Батлеру понравилась такая церемония, но стоило англичанину лишь на минуту отлучиться, как коренастый широкоплечий брюнет, по-видимому, давно поджидавший удобного случая, чуть не силой увлек её на танец. В его напряженной улыбке, жестах чувствовалась страстность, если не хуже, звериное чувство самца. Его намерения не вызывали сомнений: он не отрывал жадного взгляда от её лица, губ, груди. Протанцевав с ней один танец, он остался стоять рядом, не отводя горящих черных глаз сластолюбца.

– Ну, уж это слишком! – решил Ретт. – Опытный ловелас и физически силен, хоть и невелик. Пожалуй, мальчику с ним не справиться.

Действительно, оба художника растерялись, не зная, как следует поступать в таких случаях. Одно дело на берегу Сены – в ход пошли бы кулаки. Но во дворце?.. Вернувшийся Бартон тоже был в замешательстве – в любом скандале пострадает честь дамы.

– Сэр Оливер, – неожиданно вполне по-светски обратился незнакомец, – вы меня не помните? Мы с вами когда-то встречались у леди Хэвишэм, я граф Кавос. Представьте меня, пожалуйста, вашей протеже!

– Вам лучше начать с извинений за свое бесцеремонное поведение, – вежливо заметил меценат.

Неизвестно, чем бы закончился их диалог, как вдруг кто-то высокий бесшумно, как индеец, приблизился к ним, небрежно отодвинул плечом злополучного кавалера, и увел Скарлетт в круг танцующих.

– Ретт! – выдохнула она, – как вовремя ты появился!

Шеки ее вспыхнули, глаза засверкали – теперь она может смело смотреть в лицо каждому.

– Я уже неделю в Лондоне и, конечно, не мог пропустить столь знаменательное событие – бал, на котором присутствует графиня де Робийяр.

Они легко и красиво кружились в вальсе, забыв обо всех. Анри не спускал с них грустных глаз, понимая, что все в прошлом. И это лето, которое внушало ему столько надежд, и вечерние прогулки, когда сердце замирало от прикосновения к её губам.

– Разве можно сравниться с Батлером? Никогда она не встречала меня так, как его: ни этой радости до испуга, ни трепещущего взгляда, полного ни от кого не скрываемого желания.

Юноша и предположить не мог, что всего несколько минут назад, Ретт так же с горечью любовался ими.

– Мисс Скарлетт сама по себе очаровательна, – заметил Жерар, – но рядом с этим кавалером – это что-то особенное. Магия любви! Так и хочется взяться за кисть.

– Еще один нетерпеливый претендент на сердце графини? – спросил сэр Бартон.

– Нет, это тот, кому уже давно принадлежит не только сердце, но и рука – её муж, – улыбнулся Анри. – Несмотря на занятость, он обещал быть на балу. Надеюсь, вы простите его за неучтивость, которую он проявил специально, она относилась только к графу Кавосу, никак не к нам.

Граф Кавос был не из тех, кто прощает подобное обращение. Завзятый ловелас, он сразу обратил внимание на красавицу – француженку. Он не сомневался, что она любовница Анри. В высшем свете такие связи не только не осуждались, но и придавали необходимую пикантность даме, если все оставалось в рамках приличий. Граф не воспринимал Анри как серьезного соперника – слишком молод и неопытен. Но теперешний партнер графини мог нарушить его планы, без сомнения она отличает его из всех. Он решил выяснить, что представляет собой этот кавалер. Распорядитель знал только, что он пришел со служащим из кабинета премьер-министра.

– Значит из новых, – определил Кавос.

В свете уже давно различали старую аристократию – крови и новую – денег или таланта.

– Тем более надо присмотреться к этой дамочке, выяснить, что их связывает.

Граф не привык, чтобы ему отказывали, и не сомневался в своих чарах, а по сему, снова направился туда, где явно не желали его присутствия.

– Ваша сестра забыла приличия, проявляя непозволительную чувственность к своему кавалеру, и даже не находит нужным скрывать это, – прошипел он на ухо Робийяру.

– Он того заслуживает, – холодно ответил Анри.

Викторианство, пришедшее на смену вакханалии прошлых веков, стало символом самодовольного, чопорного ханжества, почти на целое столетие определившего моральный облик буржуа. Женщины не имели права потерять голову даже от ласк собственного мужа. Общество сквозь пальцы смотрело на многочисленные нарушения морали мужчиной, жестоко карая за те же самые проступки женщин.

По окончании танца, когда Ретт подвел Скарлетт к брату, тот нарочито вежливо обратился к забияке:

– Граф Кавос, позвольте вам представить – американский промышленник Ретт Батлер, супруг моей сестры.

Ретт склонился в преувеличенно вежливом поклоне, хотя фамилия его прозвучала оглушительно и грозно, как выстрел.

– Простите, граф, я слишком спешил к своей жене и, кажется, нечаянно задел вас! Так я к вашим услугам.

Жесткий взгляд американца, фигура атлета не сулили ничего хорошего, и граф поспешно ретировался. Одно дело затеять ссору с мальчишкой, позлить его, другое дело – оспаривать право законного мужа. Неизвестно, как отнесутся к этому в свете!

Батлер принес свои извинения также и стоящим рядом джентльменам.

– Пустое! Это нам впору извиняться, что не уследили, – заметил сэр Бартон и, обрадованный благополучным завершением неприятного инцидента, пригласил всю компанию на ужин.

Граф Кавос, глядя им вслед, процедил сквозь зубы:

– Дрянь! Пришла с одним, уходит с другим!

Ему так было досадно упустить женщину, с которой он планировал провести сезон.

– Куда едем, графиня, ко мне? – спросил Батлер, сверкая белозубой улыбкой в темноте кареты.

– Как скажете, дорогой! Сегодня ваша ночь.

– У вас ночи как танцы расписаны? Так чья ночь была вчера?

Она промолчала. Ретт остановился в самом шикарном отеле Лондона.

– Я без вуали, – прошептала Скарлетт, перехватив несколько любопытных взглядов, пока они шли по вестибюлю.

– Пусть все видят, какая у меня молодая красивая любовница! – поддразнил её Ретт и громко обратился к портье. – Если будут спрашивать мою супругу, проводите их в наш номер.

– Хорошо, сэр, – ответил невозмутимый портье.

В номере ей и вовсе стало не по себе от того, что неизбежно должно было произойти. Она боялась близости, боялась опять забеременеть, но еще больше боялась потерять Ретта.

На столе стояла хрустальная ваза с красными и белыми камелиями. Погладив атласные лепестки, она задумалась, случайно ли, что именно эти цветы украшают комнату. Она чувствовала, что он наблюдает за ней, как и тогда, стоя у неё за спиной. Потом его руки сомкнулись на ее талии, она чуть приклонила голову к его плечу, и он коснулся своей щекой её лица.

– Камелия, судьба свела нас снова, может пора соединить наши руки?

– О чем вы, Ретт? – улыбнулась она, сделав вид, что ничего не понимает.

Он снял с нее меховую накидку, расстегнул колье и показал выгравированную надпись: Рим, 1875.

Никогда еще так не блестели глаза Ретта, Скарлетт почувствовала ревность к Камелии.

Она достала из блестящей бальной сумочки тончайшую кружевную перчатку и протянула ему. Он не ожидал, что залог их любви окажется при ней. Ведь она не знала, что встретит его в Лондоне. Она тоже была удивлена, когда он извлек из нагрудного кармана вторую перчатку.

– Я не расстаюсь с нею никогда.

– Хорошо, пусть будут вместе, хотя бы сегодня, – согласилась Скарлетт.

– Вы не уверены, что они всегда будут вместе?

– Не пожалеете потом? – спросила она. – Вы же не из тех, кто терпеливо собирает обломки.

– Как вы помните, я был и не из тех, кто женится, – улыбнулся Ретт.

Он обнял ее и поцеловал. Губы, как всегда, опалило жаром, в глазах потемнело – как бы ни было страшно, но ей не устоять перед его ласками. Он единственный мужчина на свете, который может склонить ее к близости, по крайней мере ей так казалось…

Анри, придя вечером в свой отель, зашел к Джаннине и протянул записку с адресом.

– Что случилось? – не поняла она.

– Приехал муж, отвези ей все необходимое, не будет же она утром возвращаться сюда в бальном платье.

– А ты куда собрался?

– Я принял приглашение своего друга, сэра Бартона, посетить его усадьбу. Оставаться здесь выше моих сил. Вернусь дня через три, может через неделю. Она вряд ли сейчас вспомнит о моем существовании, совсем голову потеряла, как его увидела, – злился Анри.

Джаннина впервые видела его таким, ей было и смешно, что он сердится, и грустно. Такой добрый славный мальчик, она полюбила его, как и Скарлетт, они оба стали для нее родными детьми.

– Анри, когда-то ведь она все равно уедет к мужу, надо смириться с этим, – взывала она не раз к его разуму, но юноша ничего не хотел слышать.

Не зная, как утешить беднягу, она специально приблизила к дому Адриену. Деревенская девочка, конечно, не заменит графиню, но хоть ему будет не так одиноко. В том, что Скарлетт уедет, Джаннина не сомневалась с тех пор, как увидела Батлера.

XVI

Викторианская эпоха – золотой век Англии, ее превосходства и в колониальных захватах, и в развитии промышленности. В этот период не было крупных войн, страна покрылась сетью железных дорог. Неторопливый цокот лошадиных копыт сменился монотонным перестуком стальных колес. Железная дорога стала любимым транспортом королевы, позволив ей преодолевать расстояние между Лондоном и Виндзором менее чем за час, в то время как раньше уходило несколько часов по пыльной дороге. Открытие золотых приисков в колониях Австралии и Северной Америки еще более укрепило положение Англии. Именно вопросы добычи золота заставили Батлера задержаться в столице.

Правительство Великобритании уже второй раз с 1874 возглавлял Бенджамин Дизраэли, который никогда не был щепетилен в выборе средств для достижения своих целей. Пытаясь быстро разбогатеть, он занимался спекуляциями на бирже, пускался в авантюры, плачевные итоги которых давали о себе знать на протяжении всей его последующей жизни. Однако это не помешало ему выгодно жениться на Мэри Энн Эванс, которая владела большим состоянием, стать премьер-министром, не принадлежа к знатным аристократическим фамилиям Англии, и остаться в ее истории одной из наиболее выдающихся политических фигур. В отличие от своего предшественника Гладстона, который сомневался в склонности женщин к делам государственным и позволял себе разговаривать с королевой несколько свысока, Дизраэли сумел установить с ней очень дружеские отношения. Настоящий поэт, романтик уважал в ней женщину, льстил ей, флиртовал с нею, делился слухами и умел рассмешить. При этом он мог использовать их дружбу в политических целях, но был предан ей, не меньше, чем Джон Браун, простой шотландец, посвятивший свою жизнь служению госпоже.

– Он ваш, мадам, – галантно сообщил премьер-министр монархине о приобретении в 1875 году акций Суэцкого канала, имевшего огромное значение для Великобритании, ибо большая часть грузов, следовавших по нему, была английского производства. В казне не было денег, и покупка акций была его личной заслугой, далеко не единственной. Он все делал для усиления позиций страны по всему миру.

Виктория ценила его выдающиеся способности, эрудицию, ораторское искусство, одаривала подарками, пожаловала титул лорда Биконсфилда; многочисленные портреты правительницы украшали его апартаменты.

Батлер был знаком с Дизраэли со времен Гражданской войны, считал его талантливым политическим деятелем и разделял его идеи демократического консерватизма, особенно то, что к аристократии Дизраэли относил не только крупных землевладельцев, но и крупную буржуазию, и талантливых людей среднего класса, к числу которых он причислял и самого себя.

Несмотря на столь прогрессивные идеи правительства, ни одна из европейских столиц не имела таких кварталов бедности, как Лондон, в то время как аристократический Вест-Энд был застроен великолепными особняками. Здесь обитали лорды, государственные сановники, послы великих держав и прочие сильные мира сего. Столица огромной самой могущественной в мире колониальной империи поражала внешним блеском.

Трущобы же располагались в Восточной части Лондона, за Темзой. На фабриках работали женщины и дети. Рабочий день продолжался 17–18 часов и трудящиеся уже в 30 лет выглядели 60-летними. Население страны жестко делилось на бедных и богатых, а улицы Лондона были полны нищих. Люди жили на хлебе и воде, но были весьма добродушны: никто не обвинял в своем бедственном положении королеву.

Виктория была искренне любима всеми своими подданными, может быть потому, что обладала врожденным достоинством без высокомерия, спокойствием, величественными манерами, терпением и стойкостью в трудных ситуациях, поистине королевскими чертами, которым невозможно научить. А может быть потому, что образцовая семья Виктории и Альберта, их верный, заключенный по любви брак поставил семейные ценности на первый план после многих печальных лет правления пьяниц и развратников, не имевших законных наследников. Или потому, что всегда оставалась открытой и добросердечной по отношению ко всем людям, встречавшимся на ее пути, независимо от их классовой принадлежности. Отдыхая в Шотландии, она водила дочерей в гости к соседкам, которые жили невдалеке от них в бедных хижинах. Благородные дамы дарили что-нибудь из одежды и беседовали с женщинами о жизни. Так или иначе, народ любил свою королеву без памяти.

Англичане уделяли немало времени спорту, занимались охотой, скачками, верховой ездой, плаванием, рыбной ловлей, игрой в мяч, боксом, но только те, кому это было по карману. По части зрелищ туманный Альбион, как и Париж, тоже старался не ударить в грязь лицом: сады «Аполло», «Уоксхолл», «Пантеон» прославились как центры развлечений. Балы начинались после полуночи и продолжались до четырех – пяти утра. Леди и джентльмены являлись на них в вечерних туалетах, предварительно просмотрев программу в варьете или отужинав в фешенебельном ресторане.

Мелкие торговцы и служащие, высокооплачиваемые рабочие отдыхали по воскресеньям, как правило, на природе, в парке. Как утверждал великий английский писатель Диккенс: «…вид у этих людей опрятный, довольный, настроены они благодушно и охотно общаются между собой». Для простых людей единственным развлечением были мюзик-холлы. И как ни бедно жили тамошние актеры, но все богаче своих зрителей.

В ожидании приема у премьер-министра и других деловых встреч Батлер показывал жене город. Сам он хорошо знал Лондон, особенно торговые биржи и злачные места. Но сейчас ему не хотелось даже вспоминать об их существовании. Старый Тауэр, Вестминстерское аббатство, здание парламента, набережная Темзы – вся панорама города в присутствии жены виделась ему обновленной, торжественной, словно освещенной лучами солнца, прорвавшимися сквозь туман. Днем Батлеры предпочитали побродить по улицам, вечерами посещали знаменитый «Ковент Гарден», где он когда-то услышал впервые совсем еще юную итальянку Аделину Патти, в самом начале ее пути к всемирной славе.

Не раз они встречали в различных увеселительных заведениях злобный взгляд графа Кавоса, но больше он не делал попыток продолжить знакомство. Он не собирался волочиться за женой человека, имеющего дела с правительством.

Одевшись попроще, Батлеры посетили также бедные кварталы. Ретт хотел выяснить, каково положение ткачей, да и всей текстильной отрасли в целом, прежде чем решить, стоит ли вкладывать деньги в возрождение хлопковых плантаций. Англия долгое время была основным потребителем сырья из Джорджии. Война разрушила сложившиеся торговые связи, и ткацкое производство оказалось в состоянии банкротства и безнадежной нищеты. Некогда процветавшие, по-настоящему искусные ткачи – рукодельники почти все были лишены работы и влачили нищенское существование на благотворительные подачки. Трущобы Блумсбери произвели на Скарлетт гнетущее впечатление.

– У нас рабы жили чище, чем эти свободные люди в благословенной стране.

Миссис Батлер знала, что её муж умеет делать деньги и объясняла это его хваткой, ловкостью, хитростью, наконец, но никак не трудолюбием. Теперь она убедилась, что за его дальновидностью стоит тщательное, скрупулезное изучение дела, осведомленность по всем вопросам, связанным с ним. Только добивается всего он не со скрипом, а легко, как бы играючи, незаметно для окружающих. Собранный, деловой, он отнюдь не терялся в большом городе, наоборот, чувствовал простор для своей кипучей энергии, как там, в океане – есть, где размахнуться, приложить свою силу. Наверняка и Бертье неслучайно появился в их банке. Когда она спросила мужа об этом, он рассмеялся.

– Мы с Роальдом старые друзья.

Любимым местом прогулок для них стал Гайд-парк, как и для многих горожан.

– Летом сотни людей отдыхают прямо на газонах, – рассказывал Ретт, – на лужайках пасутся овцы; всадники гарцуют на Роттен-роу; на Круглом пруду в западной части Гайд-парка (Кенсингтон – гарденз) маленькие лондонцы устраивают состязания игрушечных яхт, а на широкой аллее бегают наперегонки.

Но и сейчас в парке было довольно оживленно и возле Эпсли-хауса – резиденции герцогов Веллингтонов, и возле триумфальной арки, известной как «Арка Веллингтона» с установленной на ней конной статуей военачальника. Но более всего собиралось народу у памятника принцу Альберту – мужу королевы Виктории. Пятиметровая бронзовая, золочёная фигура принца была установлена на высоком цоколе, к которому вели ступени со всех четырёх сторон. Над ней, опираясь на гранитные колонны, возвышался каменный балдахин, украшенный мозаиками и увенчанный готическим шпилем.

– Это как надо любить мужа, чтобы столько денег потратить на такой гигантский памятник! – сказала Скарлетт, обходя мемориал.

– Для этого надо быть всего лишь королевой. Ни одна бедная женщина, даже очень любящая, не сможет позволить себе так увековечить память об ушедшем супруге. Смерть Альберта в 1861 году повергла Викторию в глубокую депрессию. Под угрозой оказалась британская монархия: не исполняя королевских обязанностей, венценосная вдова не передавала их и своим наследникам. Конечно, ей было не до забот о Конфедерации в бывшей колонии. Южане могли еще долго ждать помощи от Англии, в то время как вся страна должна была разделять горе королевы и прославлять ушедшего принца. Но, говорят, через пару лет ее слуга и помощник, двухметровый шотландец, сумел вернуть Викторию к жизни.

– Новая любовь?

– Почему нет? Ведь ей было всего сорок два года, когда она осталась одна – натура пылкая, горячая, темперамент взрывной. Ей просто необходим был мужчина, с её – то энергией.

– Она же королева! – удивилась Скарлетт.

– Прежде всего женщина, и ей не чужды страстные порывы. Тем более, что она познала их прелесть и не могла не желать поддаться им снова.

– Если ты настолько хорошо понимаешь женщин, зачем же оставил меня, зная, как я нуждаюсь в твоей… заботе? – упрекнула миссис Батлер, покраснев. Она хотела сказать «ласке».

– Я не собирался отказываться от забот о тебе и детях. Я только хотел, чтобы ты, наконец, была счастлива со своим принцем, как Виктория.

– Ты же был уверен, что ничего не получилось бы.

– Я, кажется, заблуждался, Скарлетт, когда фантазировал в письме о твоей возможной жизни с Эшли. Вы с ним противоположности, а они, как известно, притягиваются. Пожалуй, как раз он и мог стать твоим идеальным супругом. Он бы мечтал, ты работала…

– Не надо ворошить старое! Продолжай уж лучше о королеве, легче обсуждать её жизнь, чем нашу.

– Я нахожу много сходного в ваших характерах. История их любви с Альбертом поколебала мое убеждение в том, что супруги должны быть похожи. Они были совершенно разными и внешне, и внутренне. Виктория – миниатюрная и полноватая, любила поесть, обожала балы и готова была танцевать до утра. Он страдал отсутствием аппетита, не выносил шумных сборищ и ложился спать в девять вечера. Вспыльчивая эмоциональная жена в первые месяцы брака в приступах необузданного гнева закатывала мужу бурные сцены. Но она любила и нашла в себе силы принять его правила.

– Ах, Ретт, я не понимаю, чего ты хочешь, каким еще правилам я должна подчиниться? – снова перевела разговор на себя Скарлетт. – Раньше тебя привлекало наше сходство, теперь тебе нужны противоположности. Они, видите ли, притягиваются! Ты, словно, убеждаешь меня и себя в том, что наш брак в принципе невозможен. Вообще у нас все гораздо лучше получается, когда мы молчим!

В последующие дни они совершали прогулки верхом и почти не разговаривали. Проехались по Роттен-роу – аллее со специальным мягким грунтом, ещё в XVII столетии отведённой для верховой езды. По ней передвигался через парк в Кенсингтонский дворец королевский кортеж.

– Это первая в мире дорога, которая освещалась, – сообщил Батлер.

– Сколько же потребовалось для этого ламп?

– Три сотни масляных ламп.

Пришпорив коня, он вырвался вперед. И его спутница, преодолев давний страх к быстрой езде, пустила лошадь в галоп вслед за ним.

В конце аллеи они остановились у ворот с геральдическим изображением держателей герба Соединенного Королевства – единорога и льва.

– В этом дворце родилась и провела детство будущая королева, – указал он на довольно мрачное строение. – Веселый смешливый ребенок воспитывался в строгости. Поиграть с куклами и любимым спаниелем девочке разрешалось только в отведенное для этого время. День Виктории подчинялся строгому распорядку, уроки прерывались лишь на обед, а вечером она должна была описать прошедший день в дневнике, который тщательно проверялся наставницей. Привычка вести дневник сохранилась на всю жизнь, и теперь она даже кое-что из него опубликовала.

– Надо непременно почитать! – оживилась Скарлетт. – Писать дневник очень интересно. Как письма. Жаль, что меня этому никто не учил.

– Ты достаточно преуспела, дорогая, в этом деле. Уверен, твой дневник так же аккуратно описывает каждый минувший день, как бухгалтерская книга – расходы в твоей лавке.

– Я думаю, нам следует подробнее познакомиться с методами воспитания принцессы, чему еще её обучали?

– Искусству переписки, рисованию, музыке, танцам, языкам, верховой езде, – запнулся Ретт, вряд ли он когда-нибудь посадит своего ребенка на лошадь. – Виктория стала отличной наездницей, и с удовольствием выезжала в парк в редкие свободные минуты. Безусловно, она была талантлива: превосходно танцевала, рисовала, обладала приятным музыкальным голосом. И все-таки немалую роль в становлении королевы сыграла материнская муштра. Должен признать, хотя нашим детям трон не угрожает, ты правильнее подходишь к их воспитанию, чем я.

Скарлетт ждала, что теперь он уж точно заговорит о дочери, но он молчал. Она тоже молчала, любуясь белочками. Их здесь было великое множество, некоторые уже сменили рыжую летнюю шубку на серую зимнюю. Они часто выбегали на пешеходные тропы. Гуляя пешком, Скарлетт брала с собой корм для белочек и угощала их прямо из рук. Они убегали так быстро, что не удавалось погладить их шерстку.

Однажды Батлеры забрели в Speakers Corner – место, где любому желающему предоставлялась свобода публичного выступления на самые различные темы, от серьёзных, политических, до таких, как ведение домашнего хозяйства или обучение певчих птиц. Именно поэтому широкие парковые поляны стали традиционным местом политических митингов, празднеств и гуляний. Толпы народа на поляне напомнили им карнавал в Риме.

– Почему ты тогда не признался, что узнал меня? – спросила Скарлетт.

– Так было интереснее, но если честно я сомневался вплоть до прощания, да и потом тоже. Фигура другая, голос, сдержанность, еще Лукреция с толку сбила. Я был уверен, что она это ты – твоя волнующая походка.

– Это была Люсьена. Мы с ней долго репетировали, специально, чтобы ввести тебя в заблуждение. По крайней мере, теперь я знаю, как безоглядно ты можешь броситься за первой встречной женщиной, поманившей тебя, как можешь быть горяч и безрассуден.

– Ты ведь тоже пошла с первым встречным.

– Ретт, неужели ты думаешь, что тебя можно не узнать? Я увидела вас еще издалека. Мы долго кружили, пытаясь пробиться ближе к вашему экипажу, пока, наконец, удалось встать рядом. По дороге пришлось купить маску, полностью закрывающую лицо. Торговец пообещал, что она принесет мне счастье и не обманул – статный брюнет заметил красивую маску.

– Которая оказалась его женой, прямо, как в понравившейся тебе оперетте.

– Откуда ты знаешь? Был в театре, – догадалась она, – и не подошел к нам?

– Я и здесь не собирался подходить, если бы не этот чертов граф.

– Почему, Ретт? – поникла графиня.

– Не хочу вам мешать. У вас семья, дети, дочка уже большая, сколько ей?

– О Господи! – ужаснулась Скарлетт, – теперь понятно, почему он не спрашивал о девочке! Он считает её дочерью Анри. И сколько бы я не говорила, что это не так, он мне не поверит.

– 28 октября ей исполнилось три года.

Она специально назвала точную дату, но Батлер не кинулся подсчитывать сроки, у него не было сомнений, кто отец ребенка. Не обращая внимания на его молчание, она поспешно начала рассказывать, как проходили роды, как она была счастлива, увидев смугленькое личико малютки, что она родилась крепкая, с хорошим аппетитом.

– Кто же записан отцом?

– У всех моих детей один отец – Ретт Батлер, если он, конечно, не возражает.

– Скарлетт, а ведь вы могли и в Италии, и во Франции зарегистрировать свой брак, признав недействительным наш с тобою союз.

– Дядя Огюст предлагал такой вариант, но я отказалась.

– Почему?

– Люблю своего мужа и не мыслю своей жизни без него.

– В самом деле? – настороженно глядя ей в глаза, спросил Ретт.

– Разве Камелия не доказательство тому? Женщина, едва оправившись от родов, бросив дитя, бежит к мужу, чтобы хоть еще одну ночь провести в его крепких нежных объятиях.

– Покинув не менее нежные объятия? – насмешливые огоньки появились в его глазах.

Скарлетт опустила голову.

– У тебя есть все основания не верить мне, но наши отношения с Анри возобновились много позже, осенью, когда умер его отец. Мальчик остался совсем один, я не могла его оттолкнуть.

– Сейчас ваши отношения продолжаются?

– Ты же знаешь, что нет. После того, как я пришла к тебе в отель, разве могло что-то быть? К тому же после родов, как тебе известно, у меня пропадают всякие потребности.

– Дорогая, как бы ни был мужчина терпелив, ведь это пытка, быть рядом с тобой! Тебе его не жалко? Или уезжай, или выходи за него замуж.

– Я так и поступлю, – согласилась она, начиная терять терпение.

– Как именно? – попытался уточнить Ретт.

– Или уеду…или выйду за него замуж, – невозмутимо ответила она, а на щеках заиграли дерзкие ямочки.

Скарлетт уже почти забыла, как он изводил её, выпытывая подробности отношений с Эшли. Но теперь она не потерпит ничего подобного и сотрет с его лица ехидную усмешечку. Только усмешка эта относилась не к ней, к нему самому. Ретт понял, она еще не решила, где будет жить и с кем, и не от него зависит это решение.

– Не могли бы вы, капитан Батлер, удовлетворить мое любопытство по очень интересующему меня вопросу, – заговорила Скарлетт, заметив, как он помрачнел. – Что испытывает мужчина, знающий толк в женской красоте, обнимая толстушку – селянку с далеко неидеальной фигурой, довольно вялыми эмоциями, источающую не такой уж приятный аромат грудного молока? И почему мимолетные случайные романы привлекают вас куда больше, чем супружеские отношения, настолько, что вы готовы везти свою спутницу домой, даже не узнав, кого скрывает маска чудо – красавицы? А если бы Камелия согласилась?

– Я джентльмен! Если дама не желает, чтобы раскрыли ее инкогнито, значит, у нее на то есть причины, зачем настаивать! – мягко сказал Ретт. – Она подарила мне то, от чего я опрометчиво отказался – чувство дома. Как примерный семьянин я хранил верность Камелии и на следующий год снова приехал в Рим, но напрасно. Потом вдруг в Париже закрутился роман, о ужас, с беременной женщиной. Не пойму сам, как это случилось, наверное, у меня окончательно испортился вкус. Её я тоже хотел увезти домой.

– Сколько времени ты пробудешь в Европе? – улыбнулась Скарлетт.

– Могу остаться до весны и сопроводить вас в Америку. Я по-прежнему считаю, что нам надо пожить хотя бы немного всем вместе.

– А что нам мешает быть вместе уже сейчас? – решительно заявила миссис Батлер. – Как только твои дела здесь будут окончены, едем в Париж. Пора тебе узнать все мои тайны.

XVII

Перед отъездом графиня пошла в свой отель, надо же было как-то объясниться с Анри. Из его планов о поездке вдвоем ничего не вышло. Она еще не придумала, чем его утешить, как неожиданно столкнулась с Анри в холле. Он только что вернулся от друзей и был довольно оживлен. Это неприятно поразило ее.

– Откуда это ты такой веселый? – спросила Скарлетт, удивившись своему раздражению. Уж не ревнует ли она?

– Далеко был… в усадьбе, на лисьей охоте, – безмятежно отвечал Анри.

– С кем ты ездил?

– С Оливером и Жераром.

– И женщины были?

– Конечно, три нимфы из кордебалета. Для чего же мы поехали? – улыбаясь, говорил Анри. Она ревновала, и это вызывало у него восторг.

Нимфы правда были, только его они не интересовали. Он все время, скучая о Катрин, играл с детьми управляющего.

– Я уезжаю в Париж, – сказала Скарлетт, когда они вошли в ее номер, – ты остаешься?

– Да, я еще побуду в Лондоне, поцелуй меня на прощание, дорогая.

– Пусть нимфы тебя целуют!

Все же она подошла к нему, чтобы привычно чмокнуть в щеку, но более низкие бархатные нотки в его голосе заставили ее внимательнее посмотреть на него. Он изменился: загорелое лицо уже не было юношески нежным; над верхней губой обозначилась полоска усов; в прищуренных глазах, в упор смотревших на нее, светились ирония и дерзость мужчины, нравящегося женщинам. Лето на вилле, плавание и гимнастические занятия сделали его фигуру настолько мускулистой, хоть лепи с него Давида.

Скарлетт взглянула на изгиб красивых губ, которые всегда сводили ее с ума, и привычное желание начало подниматься откуда-то из глубин тела. Она замерла, но он мгновенно почувствовал ее замешательство и свою власть над нею…

– Как я посмотрю ему в глаза? – прошептала Скарлетт, ужаснувшись случившемуся.

Больше года ей удавалось сдерживать и его, и свои желания, куда в более соблазнительных ситуациях, но стоило приехать Ретту, как она забыла все на свете, и опять все кувырком. Зато Анри ликовал, она впервые отдалась ему, ради него самого, а не потому, что Батлера нет рядом.

– Останься со мной, ведь ты любишь меня!

– Ах, не будем сейчас об этом, – и она снова неистово бросилась в его объятия, словно наверстывая упущенное.

Ретт все понял, когда вечером приехал к ней.

– Прощание было слишком долгим и глубоким, – процедил он сквозь зубы.

Батлер был в ярости и с трудом сдержался, чтобы не ударить ее. Что-то порочное, жалкое виделось ему в изгибе ее губ, в ее позе, бессильно опущенных руках.

–Ты просто шлюха, Скарлетт! Шлюха по призванию, некоторые ведь занимаются этим не только из-за денег.

– Ну, тебе лучше знать, ты же так много с ними общался, – съехидничала она по привычке и посмотрела ему в лицо.

Ретт оторопел: золотые рыбки плескались, искрились счастьем в зеленоватых озерах ее глаз. Да она любит Анри и, кажется, опять этого не понимает! Боже, какое наказание эта женщина! Муж пробудил ее чувственность, и она обрушила ее на любовника. Ну как можно с нею жить, строить какие-то планы, когда она сама не знает, куда завтра заведут ее чувства?

– Так мы не поедем в Париж? – осторожно произнесла Скарлетт. – Ты еще не все знаешь.

– Достаточно, чтобы никогда с тобой больше не встречаться, – горько усмехнулся Ретт.

Батлер вернулся в отель, влил в себя полбутылки виски и свалился в кровать. Разбудил его Джакомо:

– Две недели ни слуху, ни духу, ошалел от любви, что ли? – он был рад его видеть, хотя лицо друга не предвещало ничего хорошего.

– Чем недоволен? Мало погулял, или графиня не приняла?

– Не говори мне больше про эту шлюху, все кончено.

– Чего так? Тем более надо обсудить! Пойдем-ка, дружок, обедать.

После третьей рюмки бренди, Ретт понемногу рассказал все.

Алерба еле сдерживался от смеха: Батлер, которого боятся даже очень сомнительные личности, так страдает из-за какой-то бабенки.

– Показал бы ее фотографию, что ли?

– Я же тебе показывал.

– Не помню, какая она.

После обеда они вернулись в номер, и Ретт достал альбом, в который уже успел разместить последние снимки, сделанные в Лондоне. Увидев фото миссис Батлер в бальном платье со шлейфом, итальянец присвистнул:

– Да она, как королева, а ты все шлюха, да шлюха, – у него были свои представления о таких женщинах. – Правда, хороша – брови вразлет, фигура…

– А танцует как, ты бы видел! – тяжело вздохнул американец.

– Знаешь, брат, мне вот со стороны видится все по-другому: фактически ее муж – этот художник, он все время рядом с нею, а ты – любовник, приедешь, сделаешь ей ребенка и был таков. Это с тобой она ему изменяет, а он ей все прощает, хороший парень. Дети, наверное, тоже его любят, он их рисует, играет с ними, дождешься, что они его папой начнут звать.

– Ты что мелешь, Алерба? – рассердился Батлер.

– Сам подумай, и поймешь, что я прав. Она привыкла к нему.

– Ладно, хватит о ней, – хмуро прервал его Батлер, – расскажи лучше, почему домой не поехал.

– Идея одна возникла, давай в Канаду метнемся.

– Зачем?

– Скупим золото у местных.

– И сядем в тюрьму за контрабанду.

– Не сядем! Рэй, племянник Гарри, слюбился с местной девушкой, в ее племени знают все тропы. Тебя можем и не брать, очень уж ты приметный.

– Нет, Джакомо, не годится твоя идея. У меня детей много, и заботиться о них некому. Тебя тоже не пущу, слишком ты мне дорог.

– Так и быть, уговорил, зимой не пойдем, а летом они нам сами все принесут.

Всю неделю друзья кутили, пьяный Ретт рассказывал про Париж, как хорошо было прошлым летом, как она его любила, как они ждали ребенка. А теперь его жизнь бессмысленна.

– Тебе ли жаловаться? Куда не придем, дамы глаз не спускают, а ты и не смотришь. Хоть бы ради меня какой разговор затеял.

Джакомо подмечал всё и время от времени подливал масла в огонь:

– Правда, графиню твою ни с кем не сравнить.

– Если бы мою, – возражал Ретт.

– Что ж ты хочешь, чтобы у такой крали и один мужчина был? Ты вот уехал, а ей как быть молодой, красивой женщине? Жить без любви, без ласки, вот как я живу один-одинешенек, ты вся моя родня.

– Так оно и есть, она все время одна. Не было бы Анри, был бы Эшли или кто еще, – согласился с другом Ретт, помолчав.

– Сам виноват, взял бы ее с собой, может она на руднике по доброте душевной и на меня глянула.

– Что бы я делал без тебя, Алерба, – обнял друга Батлер.

Итальянец старался не зря, острота обиды начала сглаживаться. Они перестали пить, однако на трезвую голову сильнее мучила боль теперь уже не измены, а утраты почти состоявшейся мечты.

Все эти годы Ретт по крупицам выстраивал их отношения. Сколько изворотливости ума ему это стоило, тончайшей игры переживаний, размышлений. И вот уже показались очертания прекрасного замка их чувств, такого, о котором он мечтал, чистого как горный хрусталь, и, увы, такого же хрупкого, разлетевшегося в одночасье на множество осколков, ярких, умопомрачительных, врезавшихся в его сердце.

– Может пора вспомнить об её подарке? – размышлял Батлер. Несчастный случай – сработало старинное оружие и никаких кривотолков. Но получит ли она разрешение на венчание в четвертый раз? Так ей и надо, пусть остается вечной любовницей! А дети, а притязания графов Кавосов? Нет, я не могу с нею так поступить. Тогда… может быть, сможешь поменять свое отношение к происшедшему?

Ему уже не раз приходилось менять свое отношение ко всему, что с ними бывало. Видно с этой женщиной по-другому существовать нельзя! Пожалуй, стоит прислушаться к словам Джакомо. Забыть, что ты обманутый муж, что у тебя есть на неё особые права. У Анри прав не меньше. Значит они оба должны согласиться на жизнь втроем. Ретт уже не видел в этом ничего ужасного. Если бы существовала Камелия – реальная замужняя женщина, он бы радовался каждому свиданию, даже не задумываясь, что она спит со своим мужем. Любил бы и её, и детей. Так ведь уже было с миссис Кеннеди!

Забудь, что теперь ты обманутый муж, что у тебя есть на неё особые права. У Анри прав не меньше.

В одно из воскресений Джакомо удалось вытащить друга в Гайд-парк. Он не хотел никуда выходить, испытывая отвращение к этому городу, еще недавно казавшемуся ему величественным, а теперь мрачным, вечно одетым в густой желтый туман; к грохочущим по звучной мостовой каретам, обдающим грязью прохожих; скользким тротуарам, мерзкой погоде. Как только они вышли на улицу, Ретта охватил резкий холод, который за одну ночь уничтожил последние остатки красивой осени. Мертвая листва, сплошь покрывшая землю, уже не шуршала под ногами, прибитая мелким частым дождем, и не срывалась при порывах ветра. Приближалась зима, природа умирала, чтобы на следующий год возродиться снова.

– Если бы человек, как природа, воспринимал печаль умирания, как сладость возрождающейся жизни!

– Хорошо бы, – подхватил Джакомо, – только хотелось бы в следующей жизни быть высоким, красивым, чтоб женщины любили.

– Посмотри на меня, разве внешность ограждает нас от страданий?

– Это твоя гордость страдает. Я бы не стал так терзаться, поставил бы ей условие: при мне – ни-ни, уеду на рудник – живи, как хочешь, и спрашивать не стану.

– Видно мне суждено все время делить её с кем-нибудь, – усмехнулся Ретт.

– Слушай, Батлер, – заволновался итальянец, – навстречу нам идут две дамы, давай познакомимся, вдруг это моя судьба. Дождь перестал, и ветер затих – хороший знак. Расстарайся для друга, будь с ними любезнее.

– С одной из них я точно буду любезен, – ответил Ретт, узнав царственную осанку своей давней подруги. – Леди Элоиза! Вот так встреча! Вы в Лондоне, рад видеть вас.

– Мистер Батлер, брат мисс Розмари, – представила она его своей спутнице. – Моя добрая подруга, мисс Марта.

– Мой приятель – сеньор Алерба.

Джакомо расплылся в улыбке. Обе женщины были на голову выше него. Он уже обожал обеих, хотя общение с настоящими английскими леди его немного смущало, но недолго. Буквально через несколько минут стало ясно, как им легко вместе. Искренняя радость от встречи двоих, заставляла радоваться и их приятелей, от которых у них, по-видимому, не было тайн. День уже не казался таким хмурым, небо сквозь голые ветки – не таким серым, а неприятные доселе крики ворон стали даже забавлять. Ретт пригласил всех обедать в ресторан. Вечером они отправились в третьеразрядный театр, там было свободнее и веселее.

– Ты мне нужна, Лиззи, – шепнул Ретт, прощаясь, – придешь ко мне в отель?

Они встретились утром и после ланча поднялись к нему в номер. Он припал лицом к её руке и замер.

– Кажется, мою жизнь снова озарит закатный лучик страсти, – с иронией подумала леди Чайзвик и погладила его черные, как смоль, волосы. – Мальчик мой!..

– Ни с кем мне не бывает так хорошо, как с тобой, – удовлетворенно откинулся Ретт.

– Поэтому мы так часто видимся? – засмеялась Элоиза. – Не обманывай себя! Лучше расскажи, что на этот раз привело тебя ко мне.

– Ах, Лиззи, я затеял какую-то чудовищную игру, и теперь не знаю, как из неё выпутаться и вернуть всё на свои места. Ты права, я безумно люблю Скарлетт. Вся моя жизнь пройдет, скорее всего, в безуспешных попытках уйти от нее.

– От судьбы не уйдешь. Видно ты правильно угадал ее в своей принцессе.

– Завидная прозорливость! – невесело заметил Ретт. – Каждый раз я нахожу в ней совершенно другую женщину, влюбляюсь без памяти, и не выдерживаю такого накала чувств, как ты говоришь, столкновения страстей. Сейчас я опять в таком же положении, как и четыре года назад. Тогда тебе удалось вернуть меня к жизни.

– Ну, не совсем в таком, она же ответила на твою страсть!

Ретт попытался придать своему лицу обычную непроницаемость, но не смог скрыть, что изведал счастье разделенной любви.

– И ты снова бежал, оставив прекрасный плод своей любви, – задумчиво произнесла леди Элоиза.

– Какой плод? – не понял Батлер.

– Свою прелестную дочку, – указала она на рисунок, лежащий на столе. – Твоя копия.

– Как узнала? Лица ведь почти не видно.

– Мне ли не знать твой профиль, бровки, ножки стройные, позу, стоит так же как ты. Не забывай, что я помню тебя еще ребенком. Не хотелось, конечно, чтобы она унаследовала твой рост. Сама всю жизнь мучаюсь, для девочки все-таки средний рост лучше – женихов больше.

– А что скажешь о мальчике?

– Очень похож на Бонни. Значит, детей у вас стало вдвое больше, только не вижу радости у счастливого отца. Сомневаешься, твои ли дети?

– Сам виноват, предоставил свободу выбора, предложил ей жить отдельно.

– Она воспользовалась этим?

– Ну, да, – нехотя признался Ретт.

– Кто же он? Постой, сама угадаю, кто-то третий, она послала вас обоих: и тебя, и своего принца. Правильно сделала, я бы поступила так же. Какие вы мужчины все одинаковые: ревнивые собственники, сами часто лукавите, поэтому не доверяете женам.

Удрученный вид друга заставил её замолчать. Она обняла его.

– Дорогой, чего проще проверить? Ты же знаешь дату рождения, посчитай. Где она тогда была и с кем?

– Про сына все известно, мы весь год были вместе, – не поднимая глаз произнес он. А вот дочь…

Ретт несколько раз, загибая пальцы, прошелся по ним туда-сюда, будто не верил себе. Потом поморщился.

– Посчитай ты. Девочка, как и я, родилась 28 октября.

– Январь, самое позднее – первая неделя февраля.

– Лиззи, я полный идиот! В это время она была в Новом Орлеане… со мной. Я должен немедленно ехать в Париж!

– Сначала неплохо бы одеться, – хотела пошутить Элоиза, но заметив, как взволнован Ретт, начала, молча, укладывать его вещи.

XVIII

Робийяры вернулись в Париж, и жизнь потекла так же размеренно, как и до поездки. После завтрака они ехали с Люсьеной и детьми гулять, после обеда Скарлетт шла работать в банк, а Анри – в мастерскую писать портреты. Пока творческих замыслов не складывалось, он решил заработать денег, хотя с долгами они полностью рассчитались. Вечерами собирались все вместе в гостиной: дети играли между собой, Люсьена шила, Скарлетт читала вслух или разбирала счета, приучая к этому и Адриену.

– Нина права, когда я уеду, она останется с ним, – думала Скарлетт, – пусть научится вести хозяйство. Еще неизвестно, на ком и когда он женится.

То, что девушка была влюблена в Анри, ни для кого не было секретом. Она старалась чаще попадаться ему на пути, тщательно причесывала свои густые русые волосы, завязывала их синей ленточкой под цвет глаз. Старый Морис не одобрял этого, норовя выдворить племянницу из гостиной, несмотря на то, что графиня запретила ему прогонять ее. Ей нравилась эта довольно высокая синеглазая девушка, хорошенькая и смышленая, крепкая и здоровая, с милыми веснушками на чуть вздернутом носике.

Иногда они ходили в театр, часто представления делали дети, этому они научились на вилле мадам Виардо. Мари уже сносно играла на рояле, Катрин пела и читала стихи, и даже Рене пытался что-то рассказывать, переминаясь с ножки на ножку. Скарлетт учила Адриену и Люсьену танцевать вальс, а они ее научили народному танцу, то ли французскому, то ли испанскому, то ли цыганскому.

В декабре Адель родила девочку, ее назвали Лаурой. Бертье умилялся, глядя на свое произведение, и никак не мог постичь эту тайну жизни – откуда же взялось это существо. Жил-жил сам по себе, а теперь жена и дочь. Брак по уму оказался счастливым. Супруга окружила его такой заботой, создала столько вокруг него приятных мелочей и удобств, что он уже не мыслил и дня прожить без нее.

Все было хорошо, и Джаннина как-то сказала Скарлетт:

– Может вам, и вправду, развестись с мужем? Не складывается у вас что-то, а с Анри вы даже ни разу не поругались, он так мил.

– Думаю, развода нам осталось ждать недолго, и она рассказала о драматических событиях, развернувшихся в Лондоне.

– О, мадонна, когда же вы успели? Только я ушла, никого не было, – развела мулатка руками. – Ну, это и к лучшему.

– Нина, вы забыли, на чьи деньги мы живем? И он ни разу не упрекнул меня ни в чем.

– Что говорить, Батлер – мужчина достойный. Но ведь и Анри хорош, сколько вы его мучаете. Пора уже и наградить.

– Нет, нехорошо это, дети здесь, гувернантка, Адриена, – слабо возражала Скарлетт.

За ужином Джаннина сказала:

– Мадам, что-то камин в вашем будуаре дымить стал, перешли бы вы в дальнюю спальню наверху.

Никто не обратил на эти слова внимания, кроме Анри. Он дождался своего часа. Луиджи помог навести порядок в дальней спальне, затопил камин, положил новый ковер на пол. Кое-что он, конечно, смекнул, ведь и сам мужчина. В свете снова поползли слухи о связи молодого художника с кузиной. Бертье и тот засомневался, уж больно полыхали огнем глаза Анри, и подозрительно сдержанна была Скарлетт, да и Батлер не появлялся в Париже.

На этот раз Ретт остановился у Франсуа, немало удивив приятеля тем, что нарядившись блузником, целыми днями бродил по Парижу. Надвинув кепку на лоб и вспомнив походку человека, привыкшего к шаткой корабельной палубе, он наблюдал за домом Робийяров и увидел именно ту картину счастливой семьи, которую рисовало его воображение. Девочка явно была любимицей художника. Он всегда нес её на руках, а она обнимала его за шею, прижималась к его щеке. Скарлетт нежным взглядом окидывала обоих.

– Почему все-таки она прятала её от меня? – думал Ретт.

У него не осталось сомнений, что это его дочь, но заявлять теперь о своих правах было бессмысленно. Как и мать, малышка успела полюбить Анри. К тому же Ретт не почувствовал к собственной дочери теплых чувств, зова крови. Гораздо больше его тянуло к шаловливому мальчонке, который весело улыбаясь, переваливался на толстеньких кривоватых ножках с мамой или няней за ручку.

– Как будто мы с французом поменялись детьми, наверное, отец не тот, кто зачал, а тот, кто был рядом с нею, пока она вынашивала ребенка.

Батлер нашел фотоателье, где снимались дети, и на витрине увидел их большое фото. Он попросил фотографа продать его, но тот отказался.

– Если бы вы получили разрешение матери, я мог бы вам напечатать и другие снимки.

– Печатайте, она не будет возражать, поскольку вы избавите её от хлопот с пересылкой, – уговаривал настойчивый клиент и показал ему уже имеющееся фото.

Это возымело действие, как и щедрая оплата, и Батлер, получив объемистый конверт, отбыл восвояси.

Лиззи не ждала его – уезжает он не в первый раз и обычно не скоро возвращается. Она жила в маленьком домике, который унаследовала в свое время жена мистера Телфорда. Дом состоял из двух квартир с разными входами, меньшая из них предназначалась для прислуги. Удобное расположение, сад, большая лужайка, кусты сирени делали его очень уютным, и мало похожим на городское жилище, особенно летом, когда все окутывалось зеленью и цветами.

Сам мистер Уильям бывал здесь редко, круглый год семья жила в родовом имении Телфордов, расположенном в живописном месте, недалеко от столицы. Красивый дом из красного кирпича в позднегеоргианском стиле обеспечивал своим обитателям уединение и в то же время не отрывал от светского общества. Будучи в Лондоне, они останавливались у сестры главы семейства. Поместье дарило прекрасные виды, возможность охотиться и никаких доходов. Содержание же всей недвижимости требовало немалых средств, но продавать хозяину пока ничего не хотелось.

Ретт предстал перед гуляющей по луговине возле дома леди Чайзвик так неожиданно, что она даже вздрогнула. Лицо его было спокойно, но не радостно, без обычной энергии, и в глазах – лишь усталость.

– Что она сказала? – спросила Элоиза, проявив непривычное для себя любопытство.

– Я не встречался с ними.

– Зачем же ты ездил?

– Забрал карточки. Забыл указать адрес в фотоателье, – пришлось ехать. Пойдем, посмотрим.

Он разложил на столе снимки, в основном, детские, но было одно большое фото всей семьи, где Люсьена и Скарлетт сидели с детьми, а за ними стояли Луиджи и Анри.

– Который из них?

– Неужели не ясно? – удивился Ретт. – Тот, что моложе. У них такая же разница в возрасте, как у нас с тобой. И любит она его, наверное, так же, как ты меня.

– Не забывай, что со мной рядом не было такого мужа, как ты.

– Проблема в том, что ближайшее время я не смогу быть рядом, как бы этого не хотел, придется выдать тебе наш с Уэйдом секрет. Я купил рудники, и если не буду там присутствовать с весны до осени, то все потеряю.

– Ничего, ты и за зиму успеешь наделать ей кучу детей.

– Ты, правда, так считаешь? – недоверчиво спросил Батлер.

– По-другому и быть не может, у вас с нею семья, четверо детей, а ты ведешь себя, как мальчишка. Что же ей делать, если ты все время сбегаешь? При этом верность не входит в число твоих добродетелей.

– Согласен с тобой, – засмеялся он.

– Так позволь и ей некоторые шалости.

– Если бы шалости! У неё все как-то серьезно и навсегда. Анри так благороден и талантлив, что его невозможно не любить.

– Тебе же моя любовь не помешала жениться на своей принцессе, и ему когда-нибудь захочется иметь свою семью. Ретт, откуда вдруг взялась такая неуверенность в себе, уныние, сомнения? Когда любят, действуют.

– Однажды я уже пытался вмешиваться в её чувства, и это ни к чему не привело. Потеряв надежду, я уехал, и она вдруг полюбила меня. Она не предсказуема, и лучше полагаться на волю провидения.

– Мне, кажется, что без твоего влияния все-таки не обошлось. Будучи рядом, ты добивался, чтобы она забыла принца, и это мешало ей очаровываться твоими достоинствами. А когда ты уехал, ей стало не хватать твоего присутствия, приятные воспоминания начали мучить по ночам и подготовили её к твоему триумфу.

– Сейчас дело даже не столько в нем, сколько в атмосфере вокруг неё. Скарлетт стала своей среди чужих людей, в чужой стране, в то время, как среди своих она всегда чувствовала себя чужой. Весной она собиралась ехать домой. Меня беспокоит, как она доберется с маленькими детьми. Я хотел сопровождать её, но как я узнаю, каким пароходом они отправятся, и не переменит ли она своих планов?

– Уговори друга пожить в Париже, только прежде надо склонить к этому Марту. Сеньор, кажется, души в ней не чает.

– Расскажи подробнее, она не замужем?

– Нет, до сих пор она следовала обету безбрачия. Это соответствует её религиозным убеждениям, она ирландка – католичка, воспитывалась в монастыре. Уже там приобрела навыки сиделки, ухаживала за больными, училась у сведущих монахинь. Мать – настоятельница порекомендовала её мистеру Телфорду для ухода за женой. Приглядывала она и за Розмари, за Диего. Когда мисс Найтингейл учредила Школу медсестер, она успешно окончила её и стала работать в госпитале, куда доставляли раненых из Индии на специальном корабле. От болезней погибали в пять раз больше людей, чем от пулевых ранений. Большое значение имела гигиеническая обстановка, а людей всегда не хватало. Поэтому медсестрам приходилось помимо ухода за ранеными выполнять хозяйственные работы, стирать белье. Работа очень тяжелая, но девушка, сильная и ловкая, трудилась, не покладая рук, и, кажется, надорвалась, вряд ли у неё будут дети. Теперь она уже из-за этого отвергает всякие мысли о замужестве.

– Так никого и не было, неужели среди раненых не нашлось поклонников?

– Я подозреваю, что она была сильно неравнодушна к мистеру Телфорду. Конечно, она не рассчитывала на взаимность: некрасивая, не его круга. Труд сиделки не только плохо оплачивался, но и признавался занятием мало достойным.

– У Джакомо тоже шансов нет?

– Не знаю, он забавен, ей с ним весело. Могу подсказать тропинку к её сердцу. У неё есть мечта – акушерство. Она перешла работать в лондонскую клинику по уходу за больными дамами – гувернантками и домашними учительницами из благородных семейств, истинные леди, разумеется, получают помощь на дому. Я убедилась, она многое умеет, но документа у неё нет. Вот если сеньор поспособствует её дальнейшей учебе, может что-то и получится.

– Что же о себе, Лиззи, ничего не рассказываешь? Надолго осела в Англии?

– Думаю, надолго. Мы с Уильямом договорились, что он следит за вашей и моей собственностью, а я присмотрю за его домами. Диего окончил мореходную школу и поступил в Британский флот. Когда ему удастся бывать на берегу, будет кому его здесь встретить.

– Диану не вспоминает?

– По крайней мере, мне о ней не говорит. Тебе Майкл рассказал о них? Кстати, он ведь женился! Так неожиданно для всех. Привез жену из Нью-Йорка, молодая хорошенькая итальянка, вроде актриса, но сейчас плавает с ним на шхуне.

– Значит нашел свое счастье. Рад за него. Мистер Джозеф не против?

– Нет, доволен, что невестка тихая и преданная.

– Такая как ты, Лиззи. Снова согрела меня, а ведь я этого не заслуживаю. Но как знать, может старость мы все-таки встретим вдвоем?

Ретт легко уговорил Джакомо отправиться в Париж, познакомиться с Робийярами и, если понадобится, потом сопровождать их в Америку. А уж как тот убедил Марту последовать за ним – неизвестно. Скорее всего ее привлекла клиника доктора Вернера. Она была согласна работать там даже бесплатно, лишь бы приобрести необходимые знания.

Прибыв в Париж, они сразу отправились по указанному адресу. Морис решил, что это родственник из Италии, и пригласил прибывших в гостиную. Таллиони и сеньор Алерба быстро поняли друг друга, заговорив по-итальянски. Гость объяснил, что его прислал сеньор Батлер для охраны детей на прогулке. Сам он приехать не может, а за них очень волнуется.

– Вроде у нас здесь тихий район, но лишний человек не помешает. Вы у нас остановитесь?

– Не хотелось бы вас стеснять, нет ли здесь поблизости гостиницы?

– Найдем удобную небольшую квартирку, – пообещал Луиджи.

Джакомо коротко сошелся с Таллиони, да и со всеми в особняке, и терялся лишь в присутствии Джаннины. Никто уже не представлял, что еще совсем недавно они жили без него.

Скарлетт сразу поняла, он знает, где находится Ретт и с кем. Ему известно все об ее отношениях и с мужем, и с кузеном.

– Бедная женщина, – подумал Джакомо, отдавая ей письмо мужа. – Тут и, правда, глаза растеряешь, один другого лучше.

Скарлет несколько раз перечитала короткое письмо Ретта, но так и не поняла, простил ли он ее. Вроде прощает, любит, но сожалеет, что вообще встретился с нею, к себе не зовет и не обещает приехать, хотя и о разводе не говорит, однако детей поделил.

Мисс О’Хара!

Какую бы фамилию вы не носили, какой бы титул не заполучили, вы навсегда останетесь ею, той маленькой хищницей, которую я когда-то встретил на барбекю. В быстроте ее взгляда чувствовался острый ум, в кокетстве с кавалерами – безразличие, во взглядах на чужого жениха – темперамент, который вызывал у него только страх. Я же, безумец, опрометчиво бросился завоевывать ее любовь.

Горе тому, кто осмелится полюбить вас! Но Судьбу не выбирают. Чего я боялся больше всего, то и произошло. Мою любовь вы держите как хлыст над моей же головой, а я как пудель в цирке прыгаю через обруч, который поднимается все выше и выше. И мне уже не взять эту высоту.

Я не знаю, что еще вы можете сделать, чего бы я вам не простил. Я не приеду в Париж и не буду надоедать вам своими письмами. Думаю, младшим детям не обязательно знать обо мне, с меня вполне достаточно любви старших детей.

Не отказывайтесь от помощи моего друга, он преданный человек и не хуже меня владеет оружием. С ним вы будете в безопасности на суше и на море.

Ретт Батлер

– Ах, не буду я о нем думать, хватит мне голову морочить. Еще неизвестно, кто из нас держит хлыст. – Скарлетт уже свыклась с мыслью о разводе и решительно готовилась к поездке в Америку.

Миновала зима. Робийяр грустнел день ото дня.

– Я вот, что надумал, – сказал ему Луиджи, – поедем и мы в Америку. Тогда при любых обстоятельствах, разведется графиня или нет, ты сможешь к нам приезжать. Да и она сможет уехать к тебе при удобном случае, оставив детей на нас.

Последнюю ночь перед разлукой влюбленные не сомкнули глаз.

– Не будем пока ничего загадывать и обещать, – сказала она, – это свяжет тебя и помешает найти свое счастье, а я буду мучиться тем, что разбила твою жизнь. Ты мне очень дорог!

– Но не настолько, чтобы стать твоим мужем, – печально покачал головой Анри, – не рассчитывай, что я тебя забуду.

– Я тоже никогда тебя не забуду! Ты самое светлое, самое чистое, что было в моей жизни!

Он подвел ее к окну:

– Видишь ту звезду, самую яркую? Поглядывай иногда на нее, она будет напоминать тебе обо мне, о нашей любви. Поклянись, что вернешься, если с Батлером ничего не получится, что никого другого, кроме меня, не будет. Я буду ждать, сколько бы лет не прошло.

– Клянусь, в этом можешь быть уверен, никто, кроме тебя.

Скарлетт отправила телеграммы деду и мистеру Телфорду с известием, что возвращается, и 5 апреля они отплыли из Европы: Джаннина, гувернантка, Таллиони, Скарлетт, дети и Джакомо с Мартой.

Анри сопровождал их до Гавра. Прощаясь, она нежно поцеловала его в губы на глазах у всех. Он долго стоял на молу вместе с толпой, которая всегда собиралась, когда отбывал океанский лайнер. Казалось, что он унес половину его сердца, что жизнь кончена без нее и детей, что никогда больше он не увидит их. Вспомнились слова романса, который он слышал на вилле Виардо.

Как сон, как поэта живая мечта,

Отрадно явилась она предо мною.

К ней сердце летело, к ней звуки неслись,

И в песню восторга уж стройно сливались, –

Но мимо виденье, на миг озарив

Мне душу сияньем, в край лучший умчалось

Как сон, как поэта живая мечта.

Пароход уже трудно было разглядеть, лишь легкий дымок стелился на горизонте. А он все стоял на набережной, представляя картину, которую начнет писать по приезде в Париж. Любовь Скарлетт невольно оказалась той искрой, которая осталась в нем навсегда, воспламеняя высшую жизнь творчества.

Она тоже долго стояла на палубе, сжимая в руках платок и посылая ему прощальные поцелуи, которые он уже не мог принять, но ей казалось, что он их чувствует. Неужели она больше его никогда не увидит?

– Почему Анри с нами не поехал? – спросила Катрин.

– Он должен рисовать новые картины…

Из Нью-Йорка, оставив там Джакомо с Мартой, они сначала заехали в Саванну. Дед встретил их радушно.

– Я смотрю, вы в Европе времени зря не теряли. Где же твой красавец муж? Опять в бегах? Вернется, не переживай, он любит тебя.

Их отношения были такими же непредсказуемыми, как и его с мадам Соланж в свое время, поэтому ему было особенно приятно наблюдать за внучкой. Она поправилась и еще больше напоминала бабушку. Дети сначала побаивались деда, а потом освоились.

– Где теперь намерены жить?

– Мы еще ничего не решили.

– Как там Анри, не женился? – расспрашивал дед.

Скарлетт, слегка покраснев, рассказала, что он всех покорил в Лондоне, что пользуется успехом у женщин.

– Робийяр, как могло быть иначе? – с гордостью произнес старик. – Значит, жениться пока не собирается. Жаль, что ты замужем, а то бы вернулись к нашим корням и возродили наш род, хотя ничего не имею против Батлера.

Не узнав ничего о Ретте, Скарлетт поспешила в Атланту.

– Разве вы не поедете с нами, Нина? – спросила она перед отъездом служанку.

– Нет, моя дорогая, теперь я вам не нужна и останусь со своим любимым человеком до конца его дней.

– Так вы деда любили?

– Он не всегда был дедом! Не хуже вашего супруга, такой же высокий, статный, да еще в военном мундире.

Скарлетт искренне улыбнулась:

– Что ж, прощайте, Нина! Спасибо вам за все! Думаю, еще увидимся, я вас никогда не забуду.

Когда они уехали, дед довольно потер руки и благодарно посмотрел на мулатку:

– Все получилось, Джанни?

– Все, как вы хотели, господин. Пьер-Рене – чистый Робийяр.

Часть четвертая

I

Эшли долго не мог успокоиться, когда мистер Телфорд сообщил ему о возвращении миссис Батлер. Первый год все интересовались, куда она уехала, расспрашивали мужа, а теперь даже родственники перестали ее ждать, и вдруг телеграмма. Он считал часы, с нетерпением ожидая ее приезда, договорился в школе, чтобы мальчиков отпустили, предупредил Элис, чтобы нарядила девочек, проверил, как Порк приготовил комнаты. Тетя Питти, конечно, волновалась больше всех и не раз прикладывалась к обморочной бутылочке.

Скарлетт не ожидала такой встречи и растерялась, выйдя из вагона: Индия с Бойдом, Элсинги всей семьей, мистер Телфорд, мистер Уилкс с мальчиками; пришли не только близкие, но все, кто узнал о ее приезде.

Двое юношей бросились к ней. Она поцеловала каждого в щеку, едва узнав собственного сына, он на голову был выше нее ростом. Уэйд смущенно молчал, а Бо срывающимся от восторга голосом кричал:

– Тетя Ска-а-арлетт! Красавица наша приехала!

Слезы брызнули из ее глаз, она с трудом подбирала слова на родном языке, часто переходя на французский, приветствуя всех. Когда очередь дошла до Эшли, он расцеловал ее в обе щеки и долго смотрел в глаза, не отпуская ее рук.

– Почему вас так долго не было? – спросил мистер Уилкс. Ему и в голову не приходило, что Батлеры расставались в очередной раз навсегда. Все помнили, какими счастливыми они были на балу четыре года назад.

– Пришлось заняться делами деда, а это потребовало поездки в Европу, потом дети. Я не заметила, как пролетело время, – сдержанно ответила она. Как не похожа была на прежнюю Скарлетт эта женщина, изящная, милая, но чужая, как красавица с портрета, хотя было видно, что она рада всем и тронута их вниманием.

– Тетя Скарлетт, это что за чудо? – дернул ее за рукав Бо. Она обернулась – Люсьена с мисс Элизабет выводили детей. Луиджи начал выгружать вещи, Уэйд стал помогать ему, а Бо подхватил Катрин на руки. – Каких хорошеньких куколок вы нам привезли!

– Я не чудо и не куколка, я Катрин де Робийяр, – гордо заявила девочка на французском языке, приведя Бо в еще больший восторг.

– Ах, как она разговаривает! И какая у нее шляпка, ботиночки! Настоящая маленькая модница, – заливисто хохотал Бо. – Ты самая красивая девочка на свете!

– Мама, кто он? Скажи, чтобы поставил меня на тротуар! – сердилась Катрин, а Бо кружил ее, целовал щечки, гладил ручки.

– Это твои братья, дочка.

– Такие взрослые? У меня уже есть маленький братик.

Тут Бо увидел Рене и отпустил Катрин.

– Еще и мальчик есть! Ах какой хорошенький! Иди ко мне.

Бо любил детей, ему не хватало младших братьев и сестер, старший брат Уэйд был слишком серьезен.

– Так вот кто лишил нас удовольствия видеть вас, мисс Скарлетт, – сказал мистер Телфорд, целуя ей руку, и пригласил встречающих на завтрашний обед.

Потребовалось несколько экипажей, чтобы всех доставить по домам, ведь прибывших тоже было немало. Бо ни за что не хотел расставаться с Катрин, держал ее всю дорогу на руках, целовал ее ручки, щечки, она отмахивалась. Оба шумели, барахтались с удовольствием. Уэйд вел себя сдержанно, он как джентльмен подал руку Мари и помог ей выйти из экипажа, когда подъехали к дому.

– Я тоже хочу, как взрослая барышня, – потребовала Катрин. Бо спустил ее с колен и последовал примеру Уэйда. Взрослые улыбались, глядя на детей, а Эшли думал о бесконечности любви: от отца переходит к сыну, от матери – к дочери, от сердца к сердцу.

II

Батлер прибыл на прииски еще в феврале, поскольку собирался уехать в Атланту, как только приедет Джакомо. Как ни странно, итальянец нашел общий язык с управляющим Джефом Милсопом, с которым и Ретт не всегда ладил. В отсутствие хозяина частенько возникали проблемы с рабочими, он приезжал, и все вставало на свои места. Мистер Батлер умел выслушать претензии, и, если они были обоснованы, быстро принимал меры, чтобы ликвидировать их причины. Его знали, уважали и побаивались, оружием он владел виртуозно и умел работать. До больших выступлений дело, обычно, не доходило.

Но в этот раз налицо был явный саботаж, работа не двигалась. На руднике появилось много новых людей, и среди них выделялись трое, умеющих громко выдвигать требования, размахивая пистолетами. Они и были заводилами. Ни управляющий, ни его помощник Смит, здоровенный краснолицый детина, с ними не справлялись. Поводом для недовольства послужило неожиданное существенное повышение норм выработки, оплату же повысили незначительно. Все ждали Батлера, а он повел себя как-то странно: вместо того, чтобы объяснить, в чем дело, наказать возмутителей спокойствия, сам спустился в шахту и стал работать вместе с ними. Рабочие приуныли. С корпорацией, на которую они работали, много не поговоришь: либо войска вызовут, либо всех уволят.

Весь месяц Батлер работал как раб, наравне с добытчиками, зачинщики беспорядков за это время куда-то незаметно исчезли, а к нему отрядили делегатов из их сторонников.

– Что вы можете работать не хуже нас в шахте, мы и так знаем, но никто, кроме вас, не станет защищать наши права перед корпорацией. Так что займитесь своим делом!

– Повоевать я успею, скоро уеду и надолго. Прежде чем добиться чего-то, надо знать, каковы шансы на победу. Я должен на своей шкуре почувствовать справедливость ваших требований. Нормы вряд ли снизят, а вот улучшить бытовые условия, может быть, получится. Мистер Алерба займется этим. Нам удалось заинтересовать нашими приисками англичан, но это надо еще обсудить в Вашингтоне. На вкладываемые средства каждый ведь потребует прибыли. По плечам ли нам такая ноша?

Этот же вопрос Батлер задал сенатору.

– Говоришь, Дизраэли надежен? – задумался Редфорд.

– Вполне, но что будет завтра, никто не знает.

– Деньги нам нужны сейчас, я думаю, стоит привлечь их капитал, а там мы получим госсубсидии.

– А если нет, я потеряю все, или попаду за решетку, – предположил Батлер.

– До этого дело не дойдет, только не ставь больше экспериментов на себе.

– Я должен знать предел человеческих возможностей, едва продержался месяц, а они так работают всю жизнь.

Переговоры в Вашингтоне много времени не заняли. Получив опять полную свободу действий, Батлер отправил Джакомо письмо с подробными указаниями и отбыл в Атланту с тем, чтобы успеть ко дню поминовения Бонни – прошло пять лет, как её не стало.

Купив цветы, Ретт сразу поехал на кладбище. Еще издали он заметил стройную фигуру женщины.

– Кто бы это мог быть? – По тому, как забилось его сердце, он понял, что это Скарлетт.

Это действительно была она, слезы застыли в ее глазах. Она не удивилась, увидев его; она знала, что сегодня он приедет, только не думала, что они встретятся здесь. Ретт похудел, был непривычно бледен, в глазах – пустота, неулыбчивые губы словно заржавели.

– Неужели снова запил? – первое, что пришло в голову Скарлетт.

– Надолго к нам, графиня? – спросил он безразличным голосом, поставив в вазу цветы.

– Пока не знаю… как примете, – с замирающим сердцем ответила она.

– Это ваше право выбирать, где жить. Вы одна или с семьей? – по его вежливо – отстраненному тону по-прежнему невозможно было понять ни мыслей, ни отношения.

– С детьми, разве Джакомо не рассказал вам? – Скарлетт стала немного приходить в себя.

– Вы могли их оставить в Саванне.

– Я хотела, чтобы они увидели отца, мне показалось из вашего письма, что мы нужны вам.

– О, не обращайте внимания, наверное, я был сильно пьян, когда писал.

– Что же это за упрямая черная башка? – подумала графиня, почувствовав, как закипает возмущение внутри, – никогда не признается в том, что ему дорого.

Она взяла мужа за руку, рука была грубая и черная от въевшейся руды.

– Вы работали в шахте? – плохо скрытое удивление и восхищение прозвучали в голосе.

– Приходилось.

Прикосновение к натруженным рукам как будто приоткрыло непроницаемую завесу. Внешне ничего не изменилось, только где-то в глубине глаз Скарлетт удалось уловить нечто такое, что заставило сжаться ее сердце сострадания – он был истощен и опустошен.

– Забудьте про маленькую хищницу, у ваших ног Камелия, судьба снова свела нас, – продолжала она тоном, каким разговаривают с заболевшим человеком. В его глазах что-то засветилось и тут же погасло.

– Где вы остановились?

– В нашем доме. Мистер Телфорд не забыл нас, хорошо встретил.

– Я иногда напоминаю о легендах Атланты, – с усмешкой сказал Ретт.

Она взяла его под руку, и они пошли к экипажу.

На пороге дома Батлер попросил не приводить к нему детей.

– Да и сами держитесь подальше, я нехорошо себя чувствую, – предупредил он, не глядя ей в глаза.

– Пригласить доктора?

– Не надо, пусть Порк приготовит ванну и ром.

Спустя четверть часа, Скарлетт заглянула к нему, он спал в ванне. На полу валялся пустой бокал из-под рома.

– Вот глупая, зачем оставила его одного? Вода остыла, а он, кажется, простужен.

Она подлила горячей воды и начала энергично растирать его губкой. Ретт с трудом открыл глаза.

– Что случилось? А-а, графине угодно заменить служанку? Извольте, – равнодушно согласился он и похлопал её пониже талии, – служанки, бывает, выполняют и другие обязанности.

Выпрямившись, она отвесила ему хорошую затрещину.

– Служанки, бывает, вот так отвечают на любезности господ.

Ретт окончательно проснулся и довольно загоготал, наслаждаясь не иначе как украденными у судьбы мгновениями, пока она его оттирала и отпаривала. Такого от нее он точно не ждал и не смог скрыть, насколько ему приятна ее забота. Потом она набросила на него халат и отвела в спальню, где он с удовольствием растянулся на кровати.

– Скажите Дилси, пусть принесет чего-нибудь поесть.

Скарлетт повернулась к двери, но задержалась у порога.

– Вы хотите мне что-то сообщить? – спросил Ретт.

– Да, нечто очень важное для меня и для вас тоже.

– Оставим все разговоры до вечера.

Скарлетт спустилась на кухню. Дилси резала холодное мясо.

– Мэм, хозяин проспит долго, иногда и не ужинает, обходится этим. Она показала на поднос с бутербродами и вином, добавила печенье, фрукты и накрыла все салфеткой.

– Я отнесу, Дилси.

Услышав, что жена вошла в спальню, Ретт притворился спящим, не желая никаких объяснений. Он настолько привык мечтать о ней в этой комнате, что не знал, как вести себя в ее присутствии. Самое большее, на что он надеялся – это получить письмо от нее. И вдруг она здесь. Наверное, все-таки решилась на развод.

Скарлетт поставила поднос и вышла. Он слышал ее голос, она с кем-то разговаривала. Прислушиваясь, он заснул по-настоящему.

Когда он, наконец, смог открыть глаза, за окном было темно. Ретт встал, зажег свечу, начал есть бутерброды и тут заметил, что в кресле спит Скарлетт. Она ждала, наверное, когда он проснется, да так и заснула, прямо в платье, укрывшись пледом. Наливая вино, он разбудил ее звоном бокала.

– Почему вы спите здесь, не в кровати? Вас смущает мое присутствие? Я могу перейти в кабинет.

– Не надо, останьтесь. Я должна сказать вам… – она замялась.

– Вы опять беременны, дружок? – ласково спросил он.

– С чего вы взяли? – Скарлетт была обескуражена вопросом.

Но еще больше настораживало его спокойствие и благодушие: ни обид, ни упреков, будто в Лондоне не случилось того, что разлучило их. А ведь это была измена, впервые настоящая измена, ибо Анри стал ему соперником. Она желала его не менее чем Батлера.

– Если это так, то я здесь не причем, графиня! – он обнял ее за талию, едва заметно ухмыляясь. – Ну, тогда тем более идемте в постель. Чтобы прикрыть ваши грехи, я должен сначала почувствовать себя вашим мужем. Не бойтесь, я не собираюсь святотатствовать, если вам не захочется.

Батлер помог ей раздеться, достал из комода ночную рубашку и вышел на балкон выкурить сигару. Он уже не сомневался, что речь пойдет о разводе, и хотел банально провести с нею эту ночь, возможно последнюю. Вернувшись, Ретт снял халат и лег рядом, положив руку на живот жене. Она отбросила его руку и повернулась спиной. Он потерся щекой об ее плечо, она почувствовала его горячее дыхание, почти забытый запах сигары, и незаметно оказалась в его объятиях…

Утром, Ретт, откинув одеяло, стал разглядывать ее тело.

– Да не беременна я, – рассердилась Скарлетт, – и уже не в том возрасте, чтобы смотреть на меня при дневном свете.

– Еще ничего, – ответил супруг, с наслаждением поглаживая ее бедра. – Почему он никогда не рисовал вас обнаженной? Вы божественно сложены.

– Он скромный мальчик.

Вдруг Ретт приподнялся и поцеловал ее живот, от чего ей стало совсем неловко: живот уже потерял былую упругость, кожа растянулась местами, хоть Джаннина и мазала ее каким-то снадобьем. И вот теперь Ретт видит, какая она некрасивая.

– Кто бы мог предположить, что этот животик выносит пятерых детей, – произнес он задумчиво.

– О детях я и хотела поговорить. Не знаю, как вас познакомить, чтобы слуги ничего не заметили, – ребенок ведь может сказать лишнее.

– Да, уж, о вас есть что рассказать, дорогая, – желчно произнес Ретт. – Почему вы молчали до сих пор? Не уверены, что останетесь со мной? Тогда детям действительно не стоит ко мне привыкать. К тому же я скоро уеду, могу и вовсе им не показываться.

Тон мужа не предвещал ничего хорошего. Он был чужим, холодным и жестким.

– Ты же сам хотел, чтобы мы пожили все вместе, – начала горячиться Скарлетт.

– Тогда я еще не знал, что ты любишь его, – зло заметил Ретт.

– Но тебя я тоже люблю. Разве так не может быть? Ты видишь во мне двух разных женщин, а я в двух мужчинах вижу одного. Когда я с ним, мне кажется, что это ты в юности…

– А рядом со мной чувствуешь себя юной девочкой под стать ему. Может нам втроем поселиться по примеру мсье Тургенева? Или тогда ты предпочтешь Эшли, который тоже очень давно тебя ждет? – голос Батлера звучал все более грозно.

– Ну, не сердись, – мгновенно усмирила себя Скарлетт, погасив неимоверным усилием вспыхнувшее желание дать отпор, и прижалась к его груди. Скандал сейчас ей был ни к чему. Голос её зазвучал мягко, умоляюще, пышные волосы коснулись его лица.

– Я не сержусь, просто убью тебя когда-нибудь, – все еще грозно сказал Ретт, злясь уже на себя, что совершенно растаял от её, может, и показной покорности. – Почему ты скрывала дочь?

– Ну, во-первых, кто-то не хотел детей, а во-вторых, куда бы я сообщила, разве я знала, где ты? – забытая привычка лукавить, желая добиться своего, сыграла миссис Батлер на руку.

– У меня даже мысли не возникло, что мог быть ребенок.

– Не у тебя одного, – примиряюще заметила Скарлетт, – о беременности я узнала только в Париже… и уже неясно было, кто отец ребенка.

– Ах, графиня, как сильна была ваша любовь! Месяца не продержалась! – воскликнул едва начавший успокаиваться Ретт. – Правильно, что я не поверил тебе! Да и кому нужна старая обезьяна, когда рядом молодой красавец с гладкой кожей?

– Видит Бог, как я тосковала по тебе! – горячо воскликнула Скарлетт, и как будто испугавшись своей пылкости, продолжила шепотом, – готова была целовать каждый твой волосок… но ты ведь уехал навсегда, дорогой.

Оба молчали, перебирая обрывки своих воспоминаний. Где-то в кухне звякала посуда. Скарлетт решилась продолжить непростой разговор.

– Кстати, Кэт родилась в Риме. Когда мне ее показали, сразу стало ясно, чья это дочь. Кормить решила сама, потому и не могла остаться с тобой на всю ночь. Луиджи ждал меня. Пока доехали до дома, шаль промокла от молока, – голос звучал глухо, а фразы были такими короткими, как будто застревали в горле.

Ретт понял теперь, почему руки Камелии были такими нежными и осторожными. Они привыкли держать маленького ребенка. А все-таки жаль, что он ничего не знал о дочке.

– Отчего же в Риме промолчала? – с горечью упрекнул притихший Ретт.

– Ты же приехал на карнавал развлекаться, а не для того, чтобы встретить брошенную жену с ребенком, – съязвила она.

Ретт молчал… потом закурил сигару.

– Говоришь, она родилась 28 октября? Ты знаешь, что это день моего рождения? За такой подарок тебе можно многое простить. Значит, когда в Париже я сидел возле тебя, спасая его сына, Анри занимался моей дочерью. Как все переплелось.

– Они жили на вилле, уже наступали холода, надо было возвращаться в город. Анри настаивал все рассказать тебе, он не терпит обмана. Я начала нервничать, ты это заметил и уехал. В Лондоне я, наконец, решилась, но поняла, что ты не поверишь, пока не увидишь её сам. Однако что-то на тебя повлияло и заставило все-таки признать в ней свою дочь.

– Фотографии.

Он достал альбом и показал ей все снимки.

– Теперь ты знаешь все, – вздохнула Скарлетт и твердо посмотрела ему в глаза, – повод для развода есть, но дочь я тебе не отдам.

Подбородок упрямо и с вызовом вздернулся вверх.

В саду зазвенели детские голоса – Люсьена вывела детей на прогулку. Супруги поспешили к окну: две черноволосые девочки в одинаковых вельветовых платьицах, коричневых чулочках и кожаных ботиночках играли в песочнице, потом няня принесла Рене. При виде мальчика у Ретта защемило сердце, словно он увидел свою Бонни.

– Как зовут дочь?

– Кэтрин Джорджиана Батлер де Робийяр.

На следующее утро, когда дети вышли гулять, отец ждал их во дворе.

– Madame! J ai l honneur de vous presenter mes hommages! (Мадам, имею честь приветствовать вас!) – обратился Ретт к Люсьене. – Bonjour, m-lle Катрин, m-lle Мари.

– Bonjour, папа, ты уже не болеешь? Вчера мама не пустила нас к тебе. Поиграешь с нами?

Дочь говорила на французском языке. Она протянула ему ведерко и совочек, но тут же передумала:

– Ты будешь у нас лошадкой, покатай меня.

– Хорошо, мадемуазель, садитесь.

Он посадил ее на плечи и поскакал вокруг песочницы.

– Ой, как высоко, страшно! – вскрикивала девочка, крепко обняв его за шею.

Следующим желающим покататься оказался Рене, потому что Мари стеснялась. Взяв ребенка на руки, Ретт опять почувствовал такую радость и теплоту, что сам подивился.

– Mais qu,on ne fasse pas de mal a mon petit cheval (Пожалейте лошадку), – заступилась за мужа подошедшая Скарлетт.

Они присели на лавочку, а подружки стали рвать травку, чтобы лошадка подкрепилась.

Возвращаясь с прогулки, Ретт взял детей на руки.

– Какой ты сильный, папочка, – говорила дочь, гладя своими нежными ручками его лицо, – только колючий очень, как ежик.

В глазах Ретта заблестели слезы. Люсьена тихо посоветовала Скарлетт пообедать втроем.

– Я накрою вам в игровой комнате.

Игровая комната была небольшой гостиной для детей и располагалась рядом со спальней для маленьких, куда поместили Мари, Катрин и Рене. Детская была довольно большой, и няня изъявила желание спать вместе с детьми, ей так удобнее было следить за Рене, хотя ночью на его кроватку ставили сетку, чтобы он не упал. Далее шли комнаты девочек, Эллы и Сьюзи, потом мальчиков, по другую сторону коридора располагались комнаты няни, гувернантки, учительницы мисс Элис.

К обеду Ретт был уже аккуратно причесан, побрит, ботинки сверкали. Скарлетт надела нарядное шелковое платье в бирюзово – кремовых цветах, нарядила Катрин. Теперь Ретт мог без помех разглядеть дочь.

Короткое бархатное платьице, отделанное розовыми атласными ленточками, едва покрывало колени ее тонких ножек в коричневых чулочках. Серьезное, вопрошающее лицо было довольно смуглым, без румянца, с едва заметной ямочкой у уголка рта, которая усиливала ее сходство с отцом. Темные волосы были тщательно расчесаны и перехвачены такой же, как на платье, лентой. У нее были тонкие темные, великолепно изогнутые брови, безупречно прямой нос, красивая линия подбородка – это был его ребенок. Зеленые, как у матери, глаза будто распахнулись, когда Ретт улыбнулся. Он поцеловал ее ручку, и между ними мгновенно установилось глубокое доверие, чего так боялась Скарлетт.

– Можно я буду звать тебя просто Кэт? – спросил он.

– Да, только Катрин красивее. Так меня зовет Анри, мой дядя.

– Ты его любишь?

– Очень. Мы немножко поживем здесь, чтобы ты не скучал, и поедем к нему на виллу. Там так хорошо, и собачка есть, и коровки на лугу.

– Ну, собачек и коровок мы и здесь найдем, и еще лошадок, – Ретт оглянулся на Скарлетт.

Она смотрела на них с улыбкой, лицо светилось тихим счастьем. Чувство умиротворения охватило и его. Обед был легким и очень вкусным. Ретт так старательно ухаживал за дочкой, что Скарлетт засомневалась, зачем было так долго скрывать ее от отца? После обеда детей обычно укладывали спать.

– Вообще-то я не хочу спать, я же не маленькая девочка, – возражала Катрин.

– Можешь просто отдыхать, закрыв глазки, а я пока подумаю, во что мы будем играть вечером, – пообещал Ретт, отнес ее в детскую, сам раздел и уложил в кроватку.

– Как у них все запуталось, Луиджи, – рассказывала мужу Люсьена, – что теперь будет? Мне очень жалко Анри, но сеньор Батлер – отец замечательный, дети любят его. Скарлетт не сможет его оставить.

III

Первый визит Батлеры нанесли, конечно, тете Питтипэт. Скарлетт отвыкла говорить на родном языке, часто переходила на французский.

– Ещё подумают, что я это специально, – заволновалась она и смолкла совсем.

– Позвольте, графиня, бывалому моряку помочь вам, мне приходилось менять не только континенты, но и языки.

– Почему вы так странно к ней обращаетесь? – засмеялся Эшли.

– Она теперь графиня. Ее дед граф Пьер де Робийяр передал внучке титул по наследству. – Ретт явно забавлялся этим. – Правда, я не знаю, зачем он будет нужен в Таре, но на приеме в Букингемском дворце титул был не лишним.

– Скарлетт, неужели ты видела королеву Викторию? – удивилась тетя Питти. – Расскажи, какая она! В чем же она была одета, а в каком платье была ты?

Искорки засверкали в глазах Ретта, когда он увидел растерянность жены, и принялся сам расписывать бал.

– И все женщины в бриллиантах?

– Угу, – кивнула графиня, – я никогда раньше не видела столько красивых богатых нарядов, столько блеска, орденов на мужчинах.

– А как же ты? – опять поинтересовалась тетя Питти.

– Да что я? Провинциалка из далекой Америки, которая для знати, по-прежнему, колония.

– Ну, положим, эта скромная иностранка не осталась незамеченной ни в Париже, ни в Лондоне. Чуть не пришлось драться на дуэли, – откровенно потешался Ретт.

– Довольно уже насмешничать, – Скарлетт сверкнула зелеными искрами в сторону мужа.

Мисс Гамильтон замерла в восторге от рассказа мистера Батлера. А когда он преподнес ей серебряную чайницу, наполненную превосходными измельченными чайными листочками, она чуть не прослезилась.

– Чаепитие в Англии сделалось неотъемлемой частью придворной и салонной культуры, – пояснил Ретт. – Чай подают в фарфоровых чашках, а заваривают его и разливают благородные хозяйки дома в роскошно обставленной гостиной. Там же на самом видном месте в красивом зеркальном шкафу держат чайницы среди престижных предметов роскоши.

– Куда же мне её поставить? – засуетилась тетушка, и Ретт поспешил ей на помощь.

Индия, улучив минутку, зашептала со страхом:

– Скарлетт, Эшли, кажется, ходит к Красотке, к ней самой, не к девочкам. Что же делать?

– Ох, Индия, ты ведь теперь знаешь, мужчины не могут без женщин; как бы он не любил Мелани, природа берет свое, – покраснела Скарлетт. – Надо попытаться его женить.

– Боюсь даже заикнуться, – горестно вздохнула Индия, – а то женится на этой… ему ведь все равно, раз уж не быть с той, которую любит.

Эшли, погруженный в свои мысли, не отрывал меланхолического взгляда от лица новоявленной графини. Он всегда был уверен, что Скарлетт способна добиться многого, но она превзошла все возможное, и дело, конечно, не в титуле. В ней появилась мягкость, особая тонкость, изысканность, затаенная грусть в глазах, недосказанность в речах, которые манили его сильнее красоты. Ретт знал причину этой грусти и боялся ее. Эшли ничего не знал и находил ее очаровательной.

Женщины еще долго расспрашивали о Париже, моде, магазинах, театрах. Ретт отвечал, а сам думал совсем о другом.

– Отчего она так сконфузилась? Даже не смогла ничего рассказать… Уж не мистер ли Уилкс в том виноват?

Дома он не выдержал и полюбопытствовал, что послужило причиной ее внезапной застенчивости. Скарлетт осторожно присела на колени к мужу.

– Ретт, я почти ничего не видела на том балу! Сначала я нервничала от предстоящего и старалась не перепутать правила придворного этикета. Не успела я немного прийти в себя, как на меня почти напал этот несносный грубиян Кавос. Ну а дальше, – тон графини изменился, глаза стали темными изумрудами, а на губах появилась загадочная улыбка, – мой чудесный спаситель, все мои мысли были похищены тобой!.. Но, похоже, тебя это не столь захватило….

– Я не первый раз на таких балах, они мало чем отличаются друг от друга, ну разве что присутствием на последнем бале графини де Робийяр. К тому же я пришел раньше всех, чтобы издали полюбоваться вами, потому и успел все рассмотреть. А тебе теперь придется ждать другого шанса попасть ко двору.

– Вот уж о чем я меньше всего пожалею! Лишь бы ты был рядом, а где потанцевать мы с тобой найдем.

Ретт видел, что она говорит искренне, и все-таки не верил. Неужели той Скарлетт, которая за танцы, комплименты, ухаживания готова была заложить душу дьяволу, больше нет? Есть другая женщина, нежная, и кажется, любящая старого бродягу Батлера! Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. А не все ли равно? Почему бы не побыть счастливым хоть недолго.

Первое время он вообще не отходил от жены. Элис не раз видела, с каким нетерпением целовал он её по дороге в спальню.

– Столько детей, а он пылает, как влюбленный юноша, – с завистью думала она. – Хитрая бестия эта мисс Скарлетт, специально уезжает надолго, чтобы он скучал, а потом вертит им, как хочет.

Их приезд нарушил установившийся уклад повседневной жизни, и хотя миссис Батлер была достаточно приветлива с ней, мисс Элис уже не чувствовала прежней свободы и не могла занимать место друга семьи и наставницы, заменившей детям мать. Однако она надеялась, что это ненадолго, и постепенно все опять войдет в свою колею: она опять будет играть вечерами для любимого хозяина и видеть его ласковый взгляд.

С приездом родителей мисс Элис устроила небольшой экзамен, чтобы дети могли показать, чему они научились. Скарлетт осталась довольна старшей дочерью, несмотря на ее диковатость. Она видела существенные перемены в ней. Может, девочка и не отличалась большим умом, но стала гораздо внимательнее, хорошо читала, а когда пела высоким чистым голоском, совершенно не путая слова, казалась ей даже миловидной. И все это благодаря усилиям Ретта. Заслуг молодой учительницы она пока не хотела признавать, как и необходимости жить ей у них, мисс Элизабет справится со всеми детьми.

Скарлетт было неприятно присутствие этой девушки, претендующей на её место. Она сразу поняла это, заметив волнение, с которым та ждала хозяина. Он же, к счастью, пока не задумывался, насколько трепетны чувства гувернантки к нему. Ретт полностью окунулся в семейную жизнь, отправив телеграмму Джакомо:

Она приехала возможно насовсем нежелательно сейчас покидать её

Батлер

Оставайся дома здесь все уладилось использовал наши резервы

Алерба

Это были их личные средства – его и Джакомо. Но Батлер сейчас менее всего думал о деньгах.

Спасибо друг все вернем приезжай осенью

Батлер

– Поеду, – решил Джакомо, – если только они продержатся вместе до осени.

Жители Атланты опять видели счастливого Батлера, похудевшего, посвежевшего, окруженного кучей детей.

– Меньше всего я ожидала, что эта вертушка нарожает ему столько детей, – делилась своими впечатлениями миссис Мерриуэзер с миссис Элсинг, – да уж она не прогадала, прибрав Батлера к рукам.

Каждый день он гулял с младшими детьми в парке. Если старшие девочки были свободны от занятий, то гуляли с ними. Элла ни в коем случае не хотела уступать Катрин свое место рядом с отцом, только маленький Рене пользовался привилегией сидеть у него руках. Ретт привязался к нему более, чем к другим детям, может быть, желая возместить отсутствие родного отца, и ласково называл Джеральдик, Джерик, Джешка, а сам малыш говорил, что его зовут «Лэн». По воскресеньям к ним присоединялись Уэйд, Бо и Томми. Знакомые, встретив всех, расступались с улыбкой:

– Батлеры идут.

Они катались по городу в двух экипажах, покупали игрушки, сладости.

– Только, пожалуйста, не скупай весь магазин, – предупреждала Скарлетт, зная склонность мужа баловать детей огромным количеством подарков.

Её авторитет был непререкаем, но Ретт, все-таки не устоял перед очень дорогими фарфоровыми куклами в красивых нарядах и приобрел их и старшим и младшим девочкам.

– Она тебе нравится? – спросил он Катрин.

– Спасибо, нравится, такой куклы у меня не было в Париже. Её можно купать, переодевать, водить за ручку. Я назову ее Мадлен.

Он так осторожно брал в свои большие руки тоненькие пальчики дочери, так умилялся им, нежно целовал, прикладывал к своему счастливому лицу, что страх опять закрался в сердце Скарлетт.

– Он отберет у меня дочь и без развода.

Но она опасалась напрасно, Ретт не стремился вытеснить её из сердца дочери, да это ему и не удалось бы. Кэт любила маму, а еще сильнее любила Анри. Она не расставалась с деревянными лошадками, подаренными им, играла в них только сама, прятала от Рене, и даже Мари не давала в руки.

– Как далеко мы уехали от него, Шарль, – разговаривала она с жеребеночком, – ты ведь тоже о нем скучаешь?

Не было дня, чтобы Катрин не звала мать в Париж. Ретта раздражала её настойчивость. Несмотря на все его умение обращаться с детьми, к своей дочери он никак не мог найти подхода и временами терял терпение, особенно когда заставал её в кровати матери.

– Моя мама, не твоя, – сердилась дочь, прогоняя отца с его законного места.

– Анри не возражал, чтобы она спала с вами? – спросил он как-то жену.

– Ретт, ну как можно так думать? У него была своя спальня, а малышка привыкла спать со мной в том самом будуаре, где когда-то нравилось обитать и тебе.

– Где же было обустроено супружеское ложе?

Скарлетт знала его слабость выведывать подробности.

– Там, где мой супруг, который все время норовит сбежать от меня.

Губы Батлера скривились в ехидной усмешечке, но поведение дочери подтверждало, что его место мужа и отца в семье никто не занимал. Теперь он позволял Катрин с вечера забраться к матери под одеяло и хоть немного полежать с нею, потом старался завлечь девочку сказками и относил в детскую на руках, объясняя по дороге, что маму никто не отбирает, но спать рядом с нею должен папа.

– Почему?

– Так положено, чтобы ей не было страшно.

– А мне без мамы страшно.

– С вами няня. Рене совсем маленький и то не боится, и Мари не плачет от того, что ее папа спит рядом с мамой, а ты у нас что ли трусишка – зайка серенький?

Девочка задумалась.

– Когда я буду, как мама, кто будет со мной в спальне?

– Вот дотошная, – подумал Ретт, не зная, что сказать, – это еще не скоро будет, однажды появится прекрасный принц, возможно, на белом коне…

Дочь с ужасом перебила его:

– Чужой принц будет спать в моей кроватке?

– Он будет тебе уже не чужой, ты полюбишь его.

– Нет, мне не надо ни принца, ни коня, я люблю Анри, – решительно заявила Катрин.

– Этого нам еще не хватало, – подумал про себя Ретт.

У Скарлетт тоже не все ладилось с детьми. С малышами она справлялась легко, могла с ними и пошалить, и порезвиться, и проявить строгость, а вот со старшими детьми отношения складывались не просто. Они отвыкли от матери, сторонились её, особенно Элла. По сути, она её и не знала, лишь помнила, что когда-то в детской появлялась очень красивая молодая женщина, веселая и нарядная, часто в бальном платье, декольте, с голыми руками, с множеством браслетов и колец. Ей хотелось, как всякой девочке, быть такой же красивой, перебирать ее украшения, а еще лучше примерить, но мама этого не позволяла. Иногда она пыталась приласкаться к ней, но видя ее огорченный взгляд, старалась куда-нибудь спрятаться.

Теперь мама сама хотела поговорить с нею, причесать ей волосы, повязать ленточку, но Элла боялась, что опять увидит ее огорченное лицо и убегала, вспоминая, как Мамушка часто приговаривала:

– Сиротки вы мои, никому-то вы не нужны.

Уэйд пропускал мимо ушей ее бормотание, а Элла, плохо запоминая другие наставления Мамушки, эти слова не могла забыть, не понимая, почему она сиротка. У неё есть папа, высокий, сильный, самый добрый на свете, мама Сьюлин, братья Уэйд и Бо, сестра Сьюзи, а теперь появились еще двое малышей. Как на чудо она смотрела на младших брата и сестру, – откуда они взялись такие красивые, бойкие? И лишь солнышко заглядывало в детскую, как она уже бежала к ним, трогала их маленькие голые ножки, они просыпались, смеялись или были недовольны, начиналась возня, пока не появлялась мисс Элизабет.

– Comment! Vous etes de nouveau en retard pour votre lecon, Elle! (Как! Вы снова опоздали к уроку, Элла!) – гневно восклицала она.

Элла быстро убегала в классную, а малышей няня и Люсьена одевали, кормили, вели гулять. После урока старшие девочки присоединялись к ним, любуясь этими двумя красивыми черноволосыми француженками, которых невозможно было оторвать друг от друга. Элла смотрела на себя в зеркало и не находила никакого сходства с сестрой. Зато она была похожа на Сьюзи: у обеих – рыжеватые волосы, заплетенные в негустые косички, светлые брови, веснушки на носу.

– Может быть, меня им подбросили? – думала девочка, – Присси рассказывала, так бывает. А папа меня все равно любит.

Будь Элла более склонна к размышлениям, она чувствовала бы себя несчастной. Но долгие размышления ей не были свойственны. Достаточно было видеть, что солнце светит, птички поют, знать, что есть много близких людей, которые заботятся о ней, и их можно порадовать, если спеть красивую песенку или хорошо выучить урок.

Как только у мальчиков закончились занятия в школе, Батлеры, захватив семейство Таллиони, уехали в Тару на все лето.

IV

Встреча с родной землей была восторженной. В самые трудные периоды своей жизни, Скарлетт слышала ее материнский зов. С детства она впитала в себя приветливость скромного дома, тишину сельских сумерек. И сейчас ей трудно было понять, как она могла находиться так долго вдали от этих красных полей, от темных сосен на холмах. В то же время она уже не могла забыть и другую землю, где ее приняли не менее радушно.

Скарлетт приятно удивили изменения в доме. Небольшие пристройки, как и в Атланте, придавали всей усадьбе гармонию и завершенность. Чувствовалась рука одного и того же мастера, и она поинтересовалась у зятя, кто же здесь так славно поработал? Уилл махнул рукой в сторону Ретта, а тот объяснил, что случайно познакомился в Риме с архитектором Полем Грасини, который сейчас на родине, но обещал вернуться сюда.

– Грасини – мои родственники! – по-детски восторженно воскликнула Скарлетт.

– Что ты говоришь? Я и не знал.

Но по улыбке мужа миссис Батлер поняла, что выбор архитектора был неслучаен, и не успокоилась, пока Ретт не признался, что поиски Камелии привели его в их дом.

– Какие еще сюрпризы меня ждут?

– Увидишь сама.

Каждый день она находила какие-то новшества, чаще их открывал ей Уэйд. Больше всего он гордился беседкой, которую они соорудили с ребятами за поворотом аллеи на месте ее поваленного дерева.

– Здесь тебе не страшны будут ни дождь, ни ветер, если ты выйдешь, кого-нибудь встретить, – показывал он матери очень приятную беседку, увитую зеленым плющом.

Скарлетт присела на скамейку и тут же вскочила в волнении.

– Сынок, а что же там белеет на холме, на той стороне реки? Неужели Уилксы восстановили Двенадцать Дубов?

– Это не Уилксы, мам. Они продали усадьбу, оставив себе небольшой участок. Мы можем поехать посмотреть, но там еще идут работы. Хозяин прибудет только, когда отделка закончится, так говорит их управляющий.

Уэйд теперь обитал в бывшей спальне матери. Бо лишь изредка бывал у отца, а постоянно тоже жил в Таре, в комнате, которую они занимали с родителями после войны. Батлеры и Таллиони разместились в уютных комнатках новой пристройки. Каждая семья в Таре, и даже дети, имели свои владения, и могли бы встречаться только за обедом, да за вечерним чаем. Но все так давно не виделись, что все время то там, то сям собирались в кружок, многое хотелось рассказать и обсудить. Уилл первым брался за работу, к нему присоединялись Луиджи и Уэйд. Они быстро научились понимать друг друга. Бо чаще всего верховодил младшими, даже Мари перестала его стесняться.

В хорошую погоду обедали на веранде, женщины надевали нарядные светлые платья, к обеду всегда приезжал кто-нибудь в гости. Ездили и сами, миссис Тарлтон предоставила им выезженных лошадей.

Батлеры часто прогуливались верхом, как мечтал когда-то Ретт, и он страстно целовал жену на уединенных тропинках. Скарлетт всегда любила верховую езду, хорошо держалась в седле, и только гибель отца и Бонни внушили ей страх, который она долго не могла преодолеть. Теперь же рядом с мужем она боялась лишь одного, что не сможет укрыться и в Таре, если он опять вздумает бросить ее. Все будет напоминать о нем. Даже Тони Фонтейн прислушивается к его мнению. Вот в чем крылся главный сюрприз – Батлер стал здесь своим.

Семейства Фонтейнов, Тарлтонов и О’Хара связывали не просто дружеские отношения, а совместное ведение хозяйства. Уилл не обижался, ему даже нравилось, что его причисляют к знаменитой фамилии. Батлеру удалось убедить всех воспользоваться субсидиями. Это было самым трудным, ибо они считали, что идут на поклон к врагу.

В конце концов, разумные доводы победили – надо жить, поднимать хозяйство, растить детей. Бывшие владельцы плантаций устали сражаться с нищетой и, скрепя сердце, согласились принять помощь государства, разорившего их, а теперь частично возвращавшего невосполнимые потери. Вместе соседям удалось многое: хозяйства были полны домашней птицы и скотины, заброшенные поля возделывались почти на половину довоенных площадей, вернулись уцелевшие рабы, которые не забыли своих хозяев, и теперь желали работать у них в новых условиях, лучших, чем в других графствах. Наемные рабочие получали плату, на которую можно было жить семьей, а арендаторы при хорошем урожае имели даже прибыль.

Сотни тысяч черных и белых арендаторов-бедняков (кропперов) уплачивали за аренду земли, сельскохозяйственных орудий, рабочего скота и семян половину и более собранного урожая, а вчерашние негры-рабы работали только в счет долга. Их нещадно эксплуатировали крупные землевладельцы, что нередко вызывало протестные движения по всей стране. Батлер научился избегать конфликтных ситуаций. Как и на шахтах, он нашел сторонников того, что работники должны быть заинтересованы в результатах своего труда, поэтому рабочих рук хватало.

Эшли Уилкс во всем поддерживал приятеля. Фермером он не стал, но большую часть времени жил в имении, работая в бывшем своем парке или на конеферме у Тарлтонов. Он хотел продать лесопилку, которая стала ему в тягость, но Индия запретила лишать её достаточно хорошего дохода и отругала брата за проданную неизвестно кому усадьбу. Эшли по-прежнему держал в тайне имя нового владельца.

– У тебя есть деньги, чтобы восстановить усадьбу? – привел он главный довод сестре. – Ее вообще могли отобрать, документы не сохранились, да и цены на землю сильно упали. Новый дом стоит дороже, чем вся земля.

Мистер Уилкс жил в небольшом кирпичном доме, построенном Батлером на оставшемся участке их родового поместья в счет платы за усадьбу. Сюда один раз приезжала Милочка с детьми. Индия тоже останавливалась у брата, навещая мужа. Бойд с весны до осени работал с матерью и сыном на ферме, помогал строить дом, зиму проводил с женой в Атланте. Детей у них, кроме Томми, не было.

Дружба мальчиков еще больше сблизила соседей. Сначала их было трое: Уэйд Гамильтон, Бо Уилкс и Джо Фонтейн. Они нигде не были, кроме деревни и Атланты, воспитывались дома, учились по одним книгам, у одних и тех же учителей. Потом появился Томми Тарлтон и открыл им много нового. Он совсем не походил на других мальчиков: родился в Виргинии, где поля были покрыты телами убитых; жил в нужде и лишениях, но на полной воле. Он был дичок в сравнении с ними, молчалив, задумчив, часто оставлял друзей и уходил домой. Он скучал, если долго не видел отца. Ребятам, предпочитавшим товарищество, это было странно. Виргинец много чего умел, был отважен, даже неосторожен до излишества, когда работал с лошадьми. Его удаль была другой, с особым самолюбием: он вцеплялся в гриву необъезженного животного, как клещ, и, покорив его, лихо скакал на коне. Не раз норовистая лошадь сбрасывала его на землю, но он мужественно поднимался и продолжал выездку. Томми был прирожденным объездчиком и жокеем. Ему больше нравился порывистый Бо, может потому, что у него тоже не было матери, а может потому, что отец женился на его тетке.

Джо Фонтейн хорошо ладил с Уэйдом. В отличие от своих дядюшек, он не был так горяч. Добрый, кроткий, задумчивый, он хотел стать врачом, как его дед и прадед. Прошел год, мальчики начали учиться в пансионе в Атланте, и оказалось, что все четверо крепко привязались друг к другу, и эта дружба сохранилась на всю жизнь.

V

Семейство Тарлтонов скучало по внукам. У Камиллы было уже двое детей: мальчик и девочка, появившаяся этой весной. Бетси с мужем отправились в Вашингтон посмотреть племянницу, а все остальные, завидев на удивление добродушного малыша Рена, бросали дела, играли с ним, тормошили, чтобы услышать его заливистый смех. Особенно тайный инстинкт, скрытый в женском теле, притягивал к детям Индию и Хэтти, которые уже потеряли надежду на материнство. Бедная Хэтти собственно уже потеряла надежду и на личное счастье, жениха у нее не было и до войны.

– Мисс Беатриса, а почему вы не отправили старшую дочь в Вашингтон? – поинтересовалась Скарлетт у соседки, летавшей как на крыльях, на своей новой любимице, которую тоже назвала Нелли.

– А по хозяйству кто мне будет помогать? Я уже старая, за всем не услежу: конеферма, хлопок, дом. Без Хэтти не обойтись.

– Нет, так дело не пойдет, осенью на ярмарку в Виргинию пусть едет она. Кстати, что ей Джинси предсказывала?

– Ничего – Хэтти, как и Бойд, боится гадать.

– Тогда давайте погадаем на вас, миссис Тарлтон, не ждет ли вас какая-нибудь радость.

Джинси тут же раскинула карты и сообщила, что Тарлтонов ждет прибавление семейства, скорее всего внучка.

– Так уже родилась.

– Еще будет, только не знаю, у кого.

Глядя на Хэтти, миссис Бентин думала:

– Как же мне повезло, что нашелся Уилл, и Скарлетт не воспротивилась нашему браку.

Вторую дочку они назвали в честь младшей сестры Кэролайн-Айрин, Кэро. Она была лишь на год старше Мари, и они быстро подружились. Девочки боялись лошадей, а Рен любил кататься на лошадке вместе с папой.

– О, мой ангелочек, – приговаривал Ретт, прижимая кудрявую головку мальчугана к своей груди. Память об утраченной дочери благодаря малышам уже не была так тяжела, пробуждая светлые трепетные чувства.

Дети Батлеров всех приводили в восторг, особенно тем, что разговаривали на французском языке. Мамушка, впервые увидев их, заплакала от счастья, хотя Катрин никак не хотела идти к ней, пряталась у отца на груди, и прошло немало времени, пока она смогла, наконец, привыкнуть к старой няне. Их с Мари пугали чернокожие люди, которых они не видели в Париже, а здесь их было так много. Все единодушно решили, что Рен уродился в ирландского дедушку, а Катрин – копия мисс Эллин, элегантная маленькая леди.

Катрин действительно как-то мало походила на малышку, в ней не было детской пухлости, как у Рена, и держала она себя совсем по-взрослому, более всего опасаясь, чтобы с нею не обращались, как с маленьким ребенком. Она не хотела сидеть за детским столом, кушать детский обед; никогда не признавалась, если устала; не отказывалась от того, что решила, проявляя нешуточное упрямство. Все в ней было так совершенно, ручки, ножки, все безупречно красивой формы. Взгляды людей как бы спотыкались об нее.

– Ах, какая красивая девочка, – произносил кто-нибудь и замолкал надолго как перед красивой картиной, скульптурой, природой.

Только Бо не робел перед нею, таскал ее на руках, распускал ей волосы, делал прически, спорил за место возле Скарлетт. Как и раньше, он любил посидеть с любимой тетей рядом, прижавшись к ее плечу, хотя был уже с нее ростом. Уэйд не ревновал его к матери, но Катрин это не нравилось. Она тут же старалась сесть между ними или к матери на колени, начиналась борьба, пока Бо не подхватывал малышку на руки, сажал себе на шею и скакал по гостиной под неодобрительные сетования Мамушки. Тогда Ретт забирал дочь, отвлекал чем-нибудь и отправлял играть с девочками.

Катрин уже не так часто вспоминала Анри, виллу на берегу Сены, потому что играть с Бо было очень интересно: то они были кочевниками, то охотниками, то рыболовами, а то фермерами. Они скакали на деревянных лошадках, стреляли из деревянных ружей, которые им делали отцы, сидя по вечерам на террасе, охотились на мамонтов, разводили свои огороды и выращивали кукурузу, тыкву, бобы и фасоль. У каждого была своя настоящая грядка, за которой они ухаживали.

Сначала они просто играли, а потом Бо начал ставить представления. Он читал им сказку вслух, заучивал с каждым слова, и получалась маленькая пьеса. Теперь дети знали, почему у братца Опоссума голый хвост, и как братец Кролик заставил братца Лиса и братца Волка и братца Медведя ловить луну, и почему медведь ходит вперевалку. Рену так понравилось, что Медведь второпях попал правой лапой в левый мокасин, а левой лапой – в правый, что он и сам попробовал неправильно обувать свои маленькие мокасины и бегать в них вперевалку. Сказок накопилось так много, что Бо решил сделать из них настоящий спектакль.

Он позвал Уэйда на террасу, горячо нашептывая что-то ему на ухо, а потом они принесли доски, и Луиджи начал им помогать. Вскоре стало ясно, что они построили сцену, переделав под нее одну из террас. Сцена была совсем как настоящая, с кулисами, занавесью, бело-золотыми резными колоннами. Лужайка перед домом, окаймленная кустами, должна была стать зрительным залом. Потом все принялись расписывать сказочными героями декорации, а Люсьена – шить костюмы, девочки помогали ей.

Репетиции шли каждый день, но премьера состоялась только в августе. По деревьям развесили фонарики, малышей одели в костюмы разных зверюшек, участвовали и дети фермеров. Медведь и волк, черепаха и лиса кролики, опоссумы, еноты, койоты и даже Джон Яблочное Зернышко целый день бегали по саду.

Были приглашены гости из Атланты: Элсинги и мистер Телфорд. Миссис Телфорд предпочитала лето проводить в Чарльстоне. Неожиданно впервые за столько лет приехала Димити Манро, обитавшая у тетушки в Фейетвилле, так и не простившая сестру и бывшего жениха. Многое ее удивило: счастливый брак Сьюлин, замужество подруг, атмосфера дружбы и особенно перемены в Скарлетт.

– Что это с нашей красавицей, никому глазки не строит? – не выдержав, спросила она Хэтти.

– При таком-то муже глазки не построишь! Ма, в ней души не чает, сестрам помогла выйти замуж, – рассказывала Хэтти. – Все как-то устроились, одни мы с тобой остались без семьи.

Девушки погоревали о своей незадачливой доле и решили принарядиться к вечеру. Хэтти надела подаренное Скарлетт платье – зеленое муаровое, которое шло к ее рыжим волосам. Лицо сельской девушки, тронутое загаром, было свежим и не скажешь, что ей за тридцать. Скарлетт усадила Хэтти и Димити рядом с Уилксом и Телфордом, чтобы джентльмены оказывали им знаки внимания.

Куда бы ни пришел Эшли, везде он был желанным гостем, все вдовы и старые девы с надеждой встречали его, да и молодые девушки – южанки от него не отказались бы, но сердце его молчало, а женское внимание он считал оскорбительным для памяти Мелани. Миссис Тарлтон как-то пошутила, чрезвычайно смутив его:

– Уж если не женишься, хоть бы постарался для графства, чтобы детей больше родилось.

Детей действительно было маловато, но радовали они от этого не меньше.

Когда все гости собрались, в Таре стало так же многолюдно и шумно, как в прежние времена, только стариков почти не осталось. Батлер, пожалуй, был самым старшим из среднего поколения, и относились к нему, как некогда к Джону Уилксу. Зрители остались довольны спектаклем, а более всего – царившим дружелюбием, напомнившим довоенные праздники, когда собиралась вся округа. Ведь столько пережили горя вместе, так сроднились.

Бо, воодушевленный успехом спектакля, в восторге заявил отцу, что ни в какой Гарвард не поедет, а станет актером. Эшли промолчал, а миссис Батлер начала горячо убеждать мальчика не делать этого. Бо не стал спорить с обожаемой тетей Скарлетт, но это совсем не означало, что он с нею согласился.

Осенью, когда Батлеры собрались ехать домой, Хэтти уехала с ними, а потом с Бойдом и Эшли поехала дальше, в Виргинию. Новая конеферма миссис Тарлтон не только обеспечивала лошадьми всю округу, но и выставляла лошадей на скачки.

По прибытии Бойд обнаружил некогда процветающее хозяйство Долтона в запустении.

– Что здесь случилось? – недоумевал бывший помощник.

Загадку разъяснил сам хозяин, не откладывая в долгий ящик и не лукавя.

– Жена моя сбежала с коммивояжером. Торговал тут швейными машинками красавчик в клетчатом костюме. Руки у меня как-то сами собой опустились. Не для чего стараться. Так, делаю все по привычке. Да только не чувствую ни радости, ни теперь уже печали. Вот тебя рад видеть, старина!

Хэтти надела старое платье, быстро навела порядок в доме, а вечером приготовила вкусный ужин. Привыкшая к работе, она делала все ловко, а когда Джо увидел, как она разбирается в лошадях и умеет с ними обращаться, восхищению его не было границ.

– Вот на ком надо было жениться! Не знал я, Бойд, что у тебя такая хорошая сестра!

– Еще не поздно, – улыбнулся Тарлтон.

– Так ведь я женат! Толку-то, что я не знаю, где она!

– А не слыхал ты, что нынче можно развестись?

– Слыхать-то слыхал. Так кто ж знает, как это делается? Да и где найду я эту вертихвостку?

– Надо сходить к адвокату и все узнать, – посоветовал Эшли.

Хэтти не прислушивалась к их разговорам, но видела по лицам, что речь идет о ней. Вечером Джо пригласил ее погулять. От волнения и смущения она не знала, куда деть руки, и выглядела совсем молоденькой. Ей так хотелось нравиться ему. Вроде бы не было ничего особенного в этом мужчине, отличавшего его от других. Только что-то заставляло смущаться и трепетать душу, давно потерявшую надежду на женское счастье.

– Вот так бы идти с ним всю жизнь, – думала Хэтти, когда он нашел ее руку.

– Могу ли я надеяться, мисс Тарлтон, что вы дождетесь меня? Бракоразводный процесс, говорят, долог.

– Мы не будем ждать вашего развода, я приду к вам сегодня ночью.

И она пришла к единственному мужчине, который обратил на нее внимание, вселил надежду на возможное счастье. Летом Хэтти родила девочку, не открыв матери, кто отец ребенка.

– Какой позор! – переживала старая Беатриса. – Говорила, что детей можно без свадьбы делать, вот и получила – накаркала себе.

– Мир стал другим, миссис Тарлтон. В Атланте, конечно, это было бы немыслимо для порядочной женщины. Но здесь ее никто не осудит, – утешал ее Эшли, отправив телеграмму мистеру Долтону. Он помнил, как Мелани хотела ребенка, и не осуждал Хэтти.

Каково же было удивление Хэтти, когда она увидела своего Джо. Она не позволяла себе думать, приедет ли он когда-нибудь, будут ли они вместе. Считая себя старой девой, Хэтти благодарила небеса за то, что смогла познать любовь, и уж за совсем неожиданный подарок – ребенка. Мисс Беатриса гневалась недолго. Доводы, спокойный тон мистера Уилкса и появление незадачливого отца возымели действие, она смилостивилась и разрешила назвать внучку своим именем. Зиму молодые родители провели в Прекрасных Холмах, обвенчаться же смогли только через год. А еще через год уже в Виргинии у супругов Долтонов родились близнецы: Брент и Стюарт.

VI

По возвращении в Атланту Скарлетт старалась поддерживать тот образ жизни, который был в Париже, дети и гувернантка привыкли к нему. Мисс Элизабет большую часть жизни прожила во Франции, но сохранила все типичные особенности англосаксов: прямолинейность, выдержку, умение всякое дело довести до конца. Ретт не считал, что детей надо воспитывать в такой строгости, но Скарлетт успокоила его:

– Я видела результат ее работы – Адель Бертье. Конечно, она умна от природы, но и гувернантка сыграла свою роль. Я бы хотела, чтобы наши дети были также безупречно воспитаны. Но ты всегда можешь их слегка побаловать, – милостиво разрешила она.

– Адель пишет тебе?

– Да. Ты можешь читать ее письма. Вот посмотри, что она прислала.

Скарлетт показала заметку, вырезанную из газеты, где были самые восторженные отзывы о картине «Звезда» молодого художника Робийяра.

– О чем картина, ты видела её?

– Нет, когда я уезжала, не было даже замысла, – грустно заметила Скарлетт.

– Надо написать ему, поздравить.

– Зачем напоминать о себе, быть, как ты говоришь, вечным соблазном? Не хочу тревожить ни его, ни себя. Да и он не писем от меня ждет.

– Что же тогда с завидной регулярностью ты пишешь?

Ретт часто видел, что когда дети спят после обеда, она что-то считает, записывает в блокнот, потом много пишет.

– Ты будешь смеяться, но я по привычке пишу письма тебе, только в свой дневник.

– На следующее лето у тебя будет возможность посылать их мне.

– Ты опять уедешь на Север?

– Да, дорогая, это лето работали мои друзья во главе с Джакомо. Кстати я пригласил его к нам. Ты не против?

– Нет, конечно, твой друг умеет располагать к себе людей. Странно, что он до сих пор не женат.

– Ему всегда нравились женщины крупные, особенные, как твоя Джаннина. Но они не отвечали взаимностью. Так он и остался один. Да и пил изрядно, пока не встретил эту грозную женщину – сасквач. Она его так испугала, что, кажется, навсегда отбила охоту к рюмке.

Приезд сеньора Алербы обрадовал всех: и детей, и Луиджи, с которым они сдружились в Париже, и даже Порка. Камердинеру он напомнил старого хозяина, единожды продемонстрировав выносливость не только к ежевичной настойке, но и бренди. Скарлетт тоже находила в нем сходство с отцом, такой же мальчишка с нежнейшим сердцем, не понятно, как он мог быть грозным контрабандистом? Итальянец откровенно радовался, что у друга, которого он знал чаще в бурю, есть настоящая семья.

– Это юность не нуждается в домашнем очаге, а в моем возрасте ужасаешься одиночества, – признался он Батлеру.

Тот, растроганный столь благоговейным отношением к его дому, предложил Джакомо остаться жить у них.

Ретт достиг той респектабельности, которую однажды ему захотелось обрести, и если раньше он вызывал уважение безоглядной смелостью и ледяным хладнокровием, то теперь – достоинством и благородством. Этому в немалой степени способствовало поведение супруги.

– Умный мужчина сумел поставить строптивую жену на место, – говорили те, кто знал ее раньше.

Скарлетт уже давно изменилась, просто здесь ее такой не помнили. Она по-прежнему была привлекательна, но не флиртовала, гордилась своим мужем и беспрекословно его слушалась. Правда, ее послушание вызывало у него улыбку: ведь он всего лишь исполнял то, что хотела она, либо предупреждал ее желания. Но посторонним этого не было заметно.

Приемы по понедельникам у них в доме были лучшими в городе, не шумными, изысканными, для очень узкого круга друзей. Ретт не мог теперь упрекнуть ее в отсутствии вкуса. Она отлично справлялась со своими родительскими обязанностями. Дети были очаровательны, хорошо воспитаны, и не избалованы. Полюбив малышей, она старалась понять и старших детей, не выходить из себя, а добиваться их расположения и доверия. В детской бывало шумно, особенно, когда приходили гости, но не было ни окриков, ни капризного нытья. К ней обращались за советами и получали их, искренние и доброжелательные.

Ее ни в чем нельзя было упрекнуть, но двое мужчин, которые ее любили, тосковали по прежней дерзкой Скарлетт, по гневному сверканию ее глаз, крепкому острому словцу. Она утратила, по крайней мере внешне, многое из того, что придавало ей особенную прелесть в их глазах.

Ах, как хотелось Батлеру опять почувствовать ту безудержную страстную Скарлетт! Но, увы, вместе с жаждой деятельности и упрямством ушли задор и пылкость, и Ретт все чаще и чаще вспоминал безумные ночи в Париже. Он испытывал к ней страстное влечение, а она все время что-то считала и ничего не позволяла ему по нескольку дней.

– Неужели опять Эшли? – думал Батлер, получив очередной отказ, и не стал ждать, когда маленькое облачко недоговоренностей превратится в грозную тучу конфликта.

– Я начинаю думать, что надоел тебе! – предположил он, стараясь придать голосу как можно больше равнодушия.

Его тон не обманул Скарлетт, она поняла, что он взбешен, и попыталась кокетливой шуткой успокоить его.

– В романах пишут, да ты и сам говорил, как быстро мужчины привыкают к женам и любовницам и охладевают к ним. Я пытаюсь избежать этого, – мягко говорила она, игриво поглядывая на него и поглаживая его руку.

– Хорошо, конечно, иметь начитанную жену, но могу я хоть раз в жизни позволить себе привыкнуть к любимой женщине? Нет ничего лучше доброй привычки, она удерживает нас от дурных поступков, а остроту ощущений мы со временем, в любом случае, потеряем.

– А если привычка испытывать острые ощущения окажется сильнее желания сохранить брак?

– Такое бывает, но, хочу верить, что это не наш случай, а теперь жду суровой правды, – холодно отверг он её уловку.

– Всегда, когда я забываю обо всем на свете в твоих объятиях, дело заканчивается беременностью. – И она объяснила, чему научил ее доктор, чтобы избежать этого. – Учитывая, как трудны были последние роды, дорогой, я просто боюсь оставить наших детей без матери. Я не могу не думать о них.

– Предоставь эту возможность мне, от мужчины тоже кое-что зависит.

После нескольких упоительных ночей, миссис Батлер снова стала вести календарь, как научил ее доктор, тщательно скрывая это от мужа.

Ретт стал меньше искать близости жены, что теперь настораживало уже её, поскольку в Атланту вернулась Диана Локарт, преступающая все границы дозволенного: она могла подойти к Ретту до неприличия близко, могла взять его за руку и даже шутя обнять. Скарлетт понимала, что ее сдержанность толкает мужа в объятия этой нахальной блондинки со стальным блеском холодных серо-голубых глаз и великолепной фигурой. Она сильно напоминала по характеру саму Скарлетт в первые годы замужества, так же не считалась с мужем и не скрывала своих намерений относительно Батлера.

– Этот мужчина будет моим, чего бы мне это не стоило, – решила Диана, впервые увидев мужественного друга Майкла Стивенса пять лет назад.

То, что он женат, не смущало: миссис Батлер представлялась ей кудахтающей наседкой, которую он стесняется даже привезти в Чарльстон. Увидев ее портрет, она, в отличие от Элис, не расстроилась:

– Подумаешь, графиня, бледная немощь, да и только…

Приезд жены, конечно, нарушил ее планы, и даже не сама мисс Скарлетт, в ней она не чувствовала соперницу – старая жена не сравнится с молодой любовницей. Она не ожидала, что семья имеет такое значение для мистера Батлера, что он так любит детей и может столько внимания уделять бессмысленной возне с ними. Она даже несколько разочаровалась в нем: теперь наседкой она считала его.

– Как может такой незаурядный мужчина возиться с детьми, словно гувернер какой-нибудь?

И когда они уехали в Тару, Диана с легким сердцем поспешила в Чарльстон, где возрождалась былая слава города-курорта, города развлечений. Уж там она не должна была остаться без внимания мужчин.

Мисс Элеонора почему-то избегала ее общества, зато с Розмари молодая миссис Локарт стала неразлучна. Два человека объединяли их, отец одной и брат другой, и они могли бесконечно говорить о них. К тому же внешне они представляли прекрасную пару: высокомерная блондинка с серо-голубыми глазами и черноглазая брюнетка, с продолговатым бледным лицом, чаще спокойным, чем оживленным. Обе – крупные, яркие, своей красотой они оттеняли друг друга, усиливая впечатление. Когда они шли по набережной в белых платьях, с кружевными зонтиками, мужчины останавливались, глядя им вслед. От такого успеха кружились прелестные головки, смех звучал громче, чем было допустимо для леди, поощряя поклонников на более смелые ухаживания.

Старую миссис Батлер вовсе не радовала их дружба. Независимая грубая Диана никогда не вела себя, как леди, и ей это всеми прощалось. Семейная жизнь ее не сложилась, и мать опасалась, что она дурно повлияет на Розмари, счастье которой было еще таким хрупким. Идя на поводу у падчерицы, она вела себя неподобающим для замужней женщины образом: часто уезжала от мужа, когда в том не было никакой необходимости; принимала участие в развлечениях, до которых прежде совсем не была охоча; слишком много общалась с подругами и не выказывала желания иметь ребенка.

– Неужели она, как и я, не выносит брачных отношений? Но Уильям, кажется, совсем не Фицджеральд.

Когда же дело дошло до вечеринок в доме леди Элоизы, все еще пребывающей в Лондоне, старая миссис Батлер, не зная, что предпринять, постаралась отправить молодых женщин в Атланту к мужьям, и сама поехала с ними, опасаясь, что Диана не оставит в покое Ретта.

Мисс Элеонора ещё в прошлую поездку поняла, как сын любит свою жену, и старалась смотреть на Скарлетт его глазами, стерев из памяти все сплетни и слухи, слышанные раньше.

Она души не чаяла в своей невестке, внуках и желала только одного, чтобы ничто не нарушило их счастья. Поведение же собственной дочери и её подруг, которых она притащила в дом брата, не вызывало у матери ничего, кроме досады.

Скарлетт отвечала старой леди истинно дочерней привязанностью, что немало удивляло Ретта, отношения же с золовкой не заладились с самого начала, не улучшились они и позже. Скарлетт чувствовала, что она ей завидует. Это было действительно так. Подсознательно Розмари видела в невестке свою противоположность – женщину, у которой состоялось все, о чем мечтает каждая: страстная любовь, муж – красавец, умница, богач, чудные дети. Её раздражала даже не столько красота графини, сколько ее кротость по отношению к мужу, которую она считала показной, и которую мать не раз ставила ей в пример. Не отдавая себе отчета, она завидовала даже тому, что племянница так похожа на любимого брата. Но главной причиной неприязни было непростительное восхищение мистера Телфорда, которого он не скрывал от жены, считая брак Батлеров идеальным. Розмари явно ревновала его, впрочем, как и брата. Она никогда не смирится с его женой. Чтобы не вызывать ревность сестры, Ретт в ее присутствии старался не любезничать со Скарлетт, не понимая, что тем обижает свою супругу.

Молодую миссис Батлер не приводила в восторг не только сестра мужа, но и все ее подруги. Время от времени горячая ирландская кровь закипала: не будь миссис Локарт дочерью мистера Телфорда, ноги её не было бы в их доме, как и мисс Элис, её подруженьки-соперницы. Но графиня де Робийяр не могла позволить себе опуститься до банального скандала. Достаточно она развлекала своим поведением общество Атланты в прошлом. На самом деле она и сейчас не очень переживала о том, что о ней подумают. Но ей было важно ее собственное мнение о себе. И вот тут ей совсем не хотелось терять собственное достоинство. К тому же она уже неоднократно убеждалась, что результат получался лучше, если ей удавалось сдерживать первый порыв и обдумывать ситуацию.

– Если я откажусь принимать их, не захочет ли он встречаться с ними на стороне? – думала она и оставляла все, как есть, так поступала бы Адель. – Пока у меня нет причин сомневаться в верности мужа, но стоит понаблюдать, что в них его привлекает. Хотя и так ясно: одна влечет красотой и темпераментом, другая – спокойствием и беззаветной преданностью, и обе моложе на десяток лет. Однако все эти годы они были рядом с ним, и все что могло произойти, уже произошло бы, но он не оставил меня, так стоит ли волноваться?

И все-таки после очередного бесцеремонного визита Дианы она упрекнула мужа:

– А я думаю, с чего бы это мой супруг так полюбил Атланту?

Голос Скарлетт был спокойным, но каждое слово было произнесено предельно четко, не оставив и намека на дружеское подтрунивание.

– Что же оставалось брошенному бедолаге? – начал притворно прибедняться Ретт. – Жене было не до меня!

– Твое намерение понятно – захотелось начать все сначала без ссор, без измен. Неясно только с которой из них? Или с обеими сразу? Или с той, что осталась в Лондоне? – голос миссис Батлер срывался с привычного спокойного тона.

– Могу ли я позволить себе возомнить, что вы ревнуете, графиня? – насмешливо спросил Ретт, приподнимаясь из уютного кресла.

Перед ним стояла прежняя, давно забытая ею самой Скарлетт, готовая пустить в ход свои коготки, чтобы расцарапать нахальное смеющееся лицо. Как будто и не было всех этих лет.

И вдруг совершенно непрошено и предательски в изумрудных глазах блеснули слезы – соперницы были в расцвете молодости, сил и красоты! Ретт сразу стал серьезен.

– Ну, зачем они мне, дружок? – примиряюще произнес он, нежно обнимая её, – через месяц мне стукнет пятьдесят, и ни с кем мне не будет лучше, чем с тобой.

Теперь он не боялся признаваться ей в любви. В эту ночь календарь был забыт, а на следующий день Батлер с задорно-молодцеватой улыбкой не отходил от жены и был мягче воска в её ручках. Друзья поглядывали на них с легкой завистью. Всем хотелось погреться у радушного очага Батлеров, увидеть любящие друг друга лица, поверить, что счастье возможно.

По вечерам в гостиной собиралось довольно много народу: кроме обитателей дома, частенько заглядывали Локарты с мистером Трентоном, молодые Элсинги с Фэнни и её сыном Робертом Ли Уилберном. Он был ровесником Эллы и дружил с девочками. Чарльз Трентон снимал комнату в пансионе миссис Элсинг и проявлял симпатию к её дочери. Но пример друга не вдохновлял его на предложение руки. С понурым видом тот чаще всего пребывал в одиночестве и оживлялся лишь, когда пела мисс Элис. Более уютно Дэвид чувствовал себя в обществе своего тестя, глаза которого тоже не блестели от счастья, или унылого мистера Уилкса, который обычно садился напротив портрета хозяйки дома и не сводил с него глаз.

Вскоре к ним присоединился полковник внутреннего охранения Говард Филдс, с которым Эшли воевал в Виргинии. Филдс переехал из штата Алабама, где потерял жену, она стала жертвой вольных негров. Чтобы держать негров в повиновении белые южане формировали тайные организации, чьи патрули терроризировали цветное население. Были казнены сотни людей. Еще долго после войны гибли люди и белые, и черные.

Нервный Говард, окунувшись в атмосферу мирной жизни батлеровского дома, совершенно растерялся, а Скарлетт намекнула Индии, чтобы пригласила Димити Манро. Хватит ей сидеть в одиночестве, не так уж и стара, чтобы стесняться компании, в которой есть одинокие мужчины. Поручение было исполнено, и среди множества хорошеньких женщин полковник заметил ту, которая была ближе ему по возрасту. Он рассказал ей о себе, своих детях, что старшей дочери уже восемнадцать, а она настоящий дичок.

– Я думаю, надо познакомить ваших детей с детьми, бывающими в этом доме, и все наладится. В каждой семье были потери, у одних детей нет матерей, у других отцов, но держатся вместе и забывают про свои беды.

К Рождеству Батлеры получили от Анри подарки и маленькую копию его нашумевшей картины. Она была написана также в манере гризайли. Белоснежная фигурка балерины в длинном белом легком платье, изображенная как бы в полете. Прозрачное платье таяло, терялось во множестве звезд, диковинных цветов и завитков, взметнувшихся к небу Млечным путем. Серый фон сгущался, темнел вверху, словно ночь, где светилась одинокая точка. Прекрасный профиль, нежный, с бровями, летящими к вискам, поднятые вверх руки были устремлены именно к ней. Для всех это, наверное, была восходящая звезда балета. Но Скарлетт знала, что это любовь Анри, отданная далекой безымянной звезде.

Ретт долго рассматривал картину, красивую линию лба графини, высокую шею, гладко причесанные волосы, а потом послал письмо Анри с поздравлениями и приглашением приехать к ним в любое время, сообщив, что весной он уедет на прииски до глубокой осени.

– Звездное небо много значило для вас? – спросил Ретт, когда перед сном застал жену у окна.

– Да…, – как бы ни была Скарлетт прямолинейна в разговорах с Реттом, поведать, что звездное небо положило начало отношениям с Анри, показалось ей кощунственным. Затерянные в океане, они обрели друг друга под бездонным звездным куполом. Потом лето на вилле, когда, кроме прогулок под луной и звездами, ничего не было.

– Скарлетт, ты свободна, и всегда можешь поехать к нему, – услышала она голос мужа.

– Чтобы в это время мучился ты?

Ретт задумчиво помолчал, потом взял ее за руку:

– Разлука ведь не всегда мучение, это и счастье ожидания нашей новой встречи. Я не буду возражать, если Анри захочет приехать сюда, мы не можем лишить его возможности видеть детей.

– Ретт, ты просто убиваешь меня своим благородством. Но не жди, что я буду столь же великодушна и позволю этим юным нимфам виснуть на тебе.

– Нет, дорогая, это совсем не благородство, а только дальновидность. Я предпочитаю старую привязанность новой. Я буду занят работой, тебе опять будет одиноко, захочется любви и присутствия мужчины, еще чего доброго, совратишь Луиджи, так пусть уж лучше будет Анри, – отшутился Ретт, пропустив мимо ушей ее слова о девушках.

– Не слишком ли ты рискуешь, предоставляя мне такую свободу?

– Я люблю рисковать.

На самом деле он ухитрился полюбить Анри, как Мелани в свое время полюбила свою соперницу, и не мог причинить ему боль, навсегда отобрав любимую женщину и детей. Понимая, как тому тяжело после четырех лет безоблачной семейной жизни остаться одному, Ретт решил не препятствовать их встречам, надеясь, что время и расстояние сделают свое дело – отношения иссякнут сами по себе.

Вернувшись в Атланту, Диана потеряла покой. Оказалось, что Батлера трудно забыть. Будучи в Чарльстоне и не видя его, молодая хищница находила, чем себя развлекать. Но находиться с ним в одном городе и не пытаться заполучить себе, было просто невозможно. Новые кавалеры и даже юный Диего не шли ни в какое сравнение с ним. Все ее попытки остаться с кумиром наедине заканчивались неудачей. Ретт будто не замечал этого и тем сильнее разжигал огонь в ее сердце. Ее гневу не было границ, и свое раздражение она вымещала на бедном Дэвиде, обвиняя его в неумении обеспечить семью, что он не богат, не знатен, и, наконец, в том, что он не доставляет ей удовольствия. Слишком занятая собою, она не разделяла горестных размышлений мужа о том, как складывается их жизнь, не видела его подавленного состояния. Дэвид с грустью вспоминал смелую девушку, безоглядно отдавшуюся бравому офицеру, и удивлялся, как быстро она его разлюбила.

Мистер Телфорд, заметив безуспешные попытки дочери привлечь внимание Батлера, предупредил:

– Пока ты бегаешь за чужим мужем, смотри, как бы своего не потерять.

– Кому нужен этот нищий неудачник? – со злостью отмахнулась она.

– Пять лет назад ты так не думала.

– Дура была.

– Так и сейчас не слишком умна! Позоришь меня и себя, да и мужа.

Большие надежды Диана возлагала на рождественский бал, и не напрасно – ей удалось пригласить Батлера на вальс. Он традиционно прибыл на бал раньше супруги в свите губернатора.

– Зачем вы отказываетесь от меня? Разве в нашей жизни уж так много радостей? – прошептала она.

– Далеко не всё в жизни, что кажется сверкающим и манящим, является радостью. Часто истинное удовольствие доставляют вещи неприметные, – ответил он с едва заметной усмешкой. Его манеры были безупречны, но Диана чувствовала, что в этот раз ей удалось пробить броню примерного семьянина.

Элис, наблюдавшая за ними, понимала, что её скромному очарованию не сравниться с необузданной Дианой, влекущей своим роскошным телом и доступностью.

– Где же его жена, что она ему позволяет? – нервничала учительница и успокоилась лишь, когда мистер Уилкс устремился навстречу миссис Батлер.

Она словно парила в воздухе, входя вместе с Люсьеной в танцевальную залу под звуки «Сказок Венского леса». Платье цвета розового жемчуга поблескивало перламутром и разноцветными огоньками. Ретт попросил ее одеться так же, как на балу в Лондоне.

Каково же было ее изумление – супруг вальсировал с ослепительно красивой женщиной в красном кружевном платье с очень глубоким декольте. Это была Диана, похорошевшая, статная, с высокой грудью и широковатыми точеными бедрами, вся огонь и страстный призыв. Со стороны Батлер выглядел идеальным джентльменом, безупречно следующим правилам этикета. Но Скарлетт было достаточно одного взгляда, чтобы понять, как желанна мужу эта женщина.

– Скарлетт, она сама его пригласила при всех, – прошептал Эшли, – не мог же он оскорбить даму отказом?

– Разумеется, Эшли. – Скарлетт выглядела как ни в чем не бывало, ее голос звучал совершенно обыденно. Она уже не была той юной девочкой, которая пыталась скрыть свою боль за излишней веселостью или общительностью, но и показывать кому бы то ни было, что ее задело поведение супруга, тоже не собиралась. – Я не сержусь. В свете вообще не принято танцевать с женами. Это мы уж здесь не придерживаемся этикета, – съязвила она.

– Надеюсь, этикет не запрещает танцевать со старым другом?

– Не более двух танцев.

Но Эшли не успел воспользоваться правом старого друга и пригласить Скарлетт на танец. Едва увидев жену, Ретт поспешно, слишком поспешно, чтобы не подтвердить ее догадку о неравнодушном отношении к великолепной хищнице, проводил свою партнершу к ее мужу.

– На этот раз я одержала победу, но надолго ли?

Миссис Батлер была уверена, что рано или поздно Ретт не устоит перед этой красавицей. Избавиться от искушения можно, только поддавшись ему.

VII

Мистер Телфорд понял, что дальнейшее пребывание дочери в Атланте ни к чему хорошему не приведет, и не стал возражать против ее отъезда в Англию.

Батлер долго размышлял перед отъездом о Диане. Лет десять назад он поддался бы искушению без оглядки. Она была молода, красива и породиста, как сказала бы миссис Тарлтон. К тому же она была замужем, откровенно любила чувственные удовольствия и точно знала, чего хочет. Но сейчас Ретт не спешил кинуться в омут наслаждений с головой. Он не чувствовал себя слишком старым для подобного приключения, но считал себя достаточно разумным, чтобы ради минутной страсти, пусть и очень яркой, рисковать спокойствием в семье, к которому шел так долго. И все же что-то было во всей этой ситуации, что не давало откинуть мысли о возможности уступить притязаниям Дианы.

Капитан продолжал размышлять. С одной стороны, ситуация складывалась как нельзя лучше. Ему нужно было уезжать на прииски, об этом он давно сообщил жене и близким. Об отъезде Дианы почти никто не знал. С другой стороны, он не был уверен, что ему это действительно нужно. Чем больше он размышлял, тем больше приходил к выводу, что не может отвязаться от мыслей о миссис Локарт совсем не потому, что не в состоянии побороть своего желания. Безусловно, было приятно, что молодая красавица явно отдает ему свое предпочтение. Но главным было другое – почему-то ему казалось, что самым верным способом избавиться от напористой дочери уважаемого им человека будет уступить ей. Чем больше Ретт размышлял, тем больше эта идея казалась ему правильной.

Батлер был осторожен и подыскал Диане служанку для поездки, которая никого бы не знала в Атланте, дабы не испытывать соблазна болтать лишнее. Это была ирландка средних лет по имени Ханна, которую он заметил среди вновь прибывшей в город бедноты. Ее история мало чем отличалась от историй других иммигрантов. Ханна оставила семью и уехала с возлюбленным на строительство трансконтинентальной железной дороги в США. По окончании работ муж не сумел устроиться, заработанные деньги таяли, рождавшиеся дети умирали один за другим, муж запил, начал ее бить, заставлял добывать деньги проституцией. Тогда она сбежала от него, питалась подаяниями, в сезон работала на фермах, иногда удавалось временно пристроиться в служанки на черную работу. Она рассказала все без утайки, с печалью в голосе, но без слез и причитаний. Ее сдержанность понравилась Батлеру, и он нанял ее без рекомендаций, рискуя быть обворованным.

В феврале Батлер с другом отправились на Север. Джакомо разместился в мужском вагоне, а Ретта в спальном вагоне ждала миссис Локарт. Никогда еще долгий путь до Чикаго не был ему так приятен. Ему не составило большого труда уговорить ее ознакомиться с достопримечательностями этого города.

– Жаль, что нас не может видеть его противная графиня! – упивалась своей неожиданной победой Диана, лихорадочно обдумывая, как же ей заполучить навсегда этого мужчину: великолепный любовник, к тому же богат. Она уже видела себя миссис Батлер, Париж и Лондон маячили где-то не вдалеке.

– Расскажите мне о себе, мистер Ретт!

– Что именно, моя охотница?

– У вас много было женщин?

– Достаточно. И все красавицы, одна другой лучше, – он не испытывал желания говорить сейчас на такие темы, но и совсем не отвечать повода не было.

– Что же вы нашли в этой раскосой провинциалке? – Диана даже не попыталась облечь свое любопытство в более учтивую форму.

– Свою судьбу, должно быть. С первого взгляда и навсегда, – тон Батлера довольно ясно показывал нежелание обсуждать с нею достоинства своей жены.

– Но ей вы тоже изменяете!

– Иногда. Это придает остроту нашим отношениям, мужчины никогда не отказываются, если представляется случай, – сквозившей в каждом произнесенном мужчиной слове сарказм не убавил желания миссис Локарт задавать вопросы.

– Значит, я всего лишь приправа к вашему основному блюду?

– Совершенно верно, дражайшая, – слова прозвучали предельно вежливо и сухо.

– И вы не женитесь на мне, даже если будут последствия?

– Я вас предупреждал, что никогда не оставлю свою жену ни при каких обстоятельствах.

– Позвольте вам не поверить. Человек, который растит чужих детей, не способен бросить своего ребенка, – заявила, как всегда безапелляционно, Диана и осеклась, взглянув на Батлера. Что-то было в его глазах, заставившее ее закрыть рот.

– Любезнейшая, допустим, у вас появится ребенок. Как вы думаете, на чью фамилию он будет записан? – произнес он, начиная терять терпение.

– Почем я знаю? – легкомысленно отмахнулась она.

– А я знаю точно, – на ничего не подозревающего мистера Локарта. Я, конечно, заберу свое дитя и буду воспитывать, как и четверых предыдущих, и все будут восхищаться моим благородством.

– Вы хотите сказать, что дети ваши? – растерялась Диана. Она слышала, какое внимание всю войну мистер Батлер уделял мисс Скарлетт. – Она была вашей любовницей?

– Предпочитаю другое слово – возлюбленной.

– Сколько же лет вы вместе?

– Восемнадцать, на два года больше, чем ей было, когда мы встретились, и некоторые шалости нас не разлучат.

– Почему вы мне открыли то, что неизвестно никому?

– Другие не претендовали на мою руку, и вы не заблуждайтесь на этот счет, – Батлер постарался говорить бесстрастно.

– Вы уверены, что я не использую ваши секреты во вред вам?

– Не в ваших интересах, Диана, портить со мной отношения, – усмехнулся Ретт, – так чего же вы хотите, соблазнительница?

– Блестящей жизни, роскоши, любви. Я не хочу всю жизнь прожить в Атланте с нищим мужем, нарожать кучу детей.

Как это все было знакомо Батлеру: необузданность желаний, беспринципность, темперамент. Этим она напоминала молодую Скарлетт, что забавляло, но не меняло его намерений. Он согласен развлечься, коли леди это устраивает, но не более того.

– Я хочу вернуться в Англию, хочу вращаться в высшем свете, иметь собственную ложу в Опере, экипаж для прогулок, – продолжала перечислять Диана.

– Н-н-у, этого я вам обеспечить не смогу, – откровенно засмеялся Ретт.

– Почему? Вы же богаты!

– У вас устаревшие сведения, мисс ХОЧУ. В настоящее время я живу на средства своей жены.

– Так что вы мне голову морочите своей любовью?

– А разве я говорил что-нибудь о любви? – с ехидной усмешечкой заметил Батлер.

Диана дулась на него целый день и даже пару раз яростно ткнула кулачком ему в грудь, вызвав снисходительный смешок, но ночью обняла его и прошептала:

– Я не засну без вас.

В Чикаго Батлер снял для нее небольшую квартиру из трех комнат на Западной стороне, с красивым видом на парк, назвавшись хозяйке мистером Локартом и заплатив за два месяца вперед.

– Вряд ли она усидит здесь дольше, – предположил Ретт.

После завтрака они гуляли по парку, деревья уже покрывались листвой. Серые улицы оживали под весенним солнцем. Они обедали в лучших ресторанах, смотрели все спектакли, в которых играл самый модный артист Чикаго – Джо Джефферсон. Иногда к ним присоединялся Джакомо, но Диана еле терпела этого коротышку-итальянца, который явно не одобрял их роман.

– Ты что, решил расстаться с женой? – спросил он друга.

– А кто мне советовал найти женщину покрепче? По-моему, миссис Локарт вполне подходящая фигура, – попытался отшутиться Ретт.

Вскоре Алерба уехал на прииски.

Диана без устали ходила по магазинам, покупала разные безделушки, украшения, наряды. Выставки, музыкальные вечера ее мало занимали, но рестораны, театры, танцы привлекали, особенно казино, хотя Ретт не позволял ей играть. Роскошные витрины, яркие рекламы веселили ее, этот город ей был по душе, не то, что Атланта. Лет сорок назад в этих местах бродили волки, а теперь это был один из крупнейших промышленных городов мира, сражавшийся за первенство с Нью-Йорком.

Быстро пролетел месяц страсти, пора было отправляться вслед за сеньором Алербой, но Батлер медлил с расставанием. Днем Диана раздражала его, но приходила ночь, и он все забывал. С ней не надо было сдерживаться, чем он был активнее, тем ей больше нравилось. Ее тело было роскошным, а темперамент буйным, доходящим порою до разнузданности.

– Откуда это у молодой девушки благородного происхождения? – иногда задумывался Ретт.

Наконец, шквал одурманивающего наслаждения стал стихать, и капитан без особого сожаления собрался в путь.

– Я мог бы проводить вас до Нью-Йорка и заняться вашими делами по возвращении, если вы решительно не хотите остаться в Америке, – предложил он.

– Вы же не хотите ради меня уйти от жены!

– Мистер Телфорд из-за вас остался здесь, а теперь вы его покидаете. Каково ему будет без любимой дочери?

– Ничего, молодая жена не позволит скучать.

Он смотрел в ее бесстыдно сверкающие, серо-голубые слегка навыкате глаза, и думал, как у такого благородного отца могла вырасти такая бессердечная дочь. Скарлетт права, что не дает баловать детей.

Вернувшись через месяц, Ретт сначала зашел к хозяйке, чтобы заплатить за квартиру. Та встретила его очень приветливо и предупредила, что плату повысит, если брат миссис Локарт будет проживать с ними. Ретт уверил ее, что этого не случится, оставил деньги и вежливо откланялся.

Дианы дома не оказалось. Большой шкаф, встроенный в стену, ломился от ее нарядов, на столе лежала груда счетов. Он просмотрел все, расточительность была ужасающая, не по карману не только бедному Дэвиду, но и ему. Батлер никогда не скупился на женщин, но не терпел бессмысленных расходов.

Закончив со счетами, он позвал горничную. Скромно причесанная, всегда чисто одетая, аккуратная и услужливая Ханна очень старалась быть честной с хозяином, боясь снова оказаться на улице. К тому же она надеялась вернуться с миссис Локарт на родину.

Ретт быстро выяснил, что любовником ветреной красотки стал молодой актер Лесли Уэрд, красивый, мало кому известный, но подающий надежды. Диана даже месяц не смогла прожить одна. Батлер не претендовал на верность, всего лишь на осмотрительность. Даже это оказалось для нее слишком сложным.

Пришедшая с очередной покупкой Диана встретила его бурными ласками, он же был сдержан.

– Я приму ванну, а вы приготовьте мне гренки с сыром и кофе.

Для Скарлетт и более сложные блюда, как то куриные ножки с беконом или нежнейший цыпленок с томатами, не составляли труда. Диана ни разу не изъявила желания приготовить что-либо и сейчас позвала горничную.

Сидя в ванне, Ретт размышлял.

– Очевидно, наши отношения следует прекратить, – решил он. – Может, Диана когда-нибудь и поймет, что нельзя жить только ради удовольствий, но это будет без меня.

Он дождался доказательств того, что она не беременна, и съехал в гостиницу, сославшись на приезд Редфорда, очень важного человека, который может помочь карьере ее мужа.

– На черта мне его карьера, да и он сам? – возмутилась миссис Локарт.

– Простите, дражайшая, на какие средства вы собираетесь благоденствовать в Англии? – тон Ретта был привычно бесстрастным.

– На ваши, разумеется.

– Вы считаете меня идиотом? – усмехнулся Ретт.

Диана на секунду сморщила лобик, не привыкший к раздумьям.

– Вы плохо прислушиваетесь к моим советам, и все-таки я попытаюсь напомнить вам некоторые из них. Во-первых, сохраните свой брак, развестись вам все равно пока не удастся. Во-вторых, постарайтесь добыть для мужа хорошо оплачиваемую работу, сейчас у вас появится такая возможность, – отечески наставлял Ретт, не давая ей вставить ни слова. – Дэвид сможет сопровождать вас в Европу. Без него вам будет трудно даже найти очередного любовника. Только умоляю вас, не бросайтесь в постель первого попавшегося мужчины. Это может обернуться большими неприятностями, куда большими, чем ваше замужество! Постарайтесь сначала собрать сведения об избраннике, хотя бы о его состоянии.

На этот раз доводы подействовали: Батлер с ней не едет, пусть хотя бы Дэвид сопровождает ее.

Мистер Редфорд давно собирался на рудники, и они договорились с Батлером по телеграфу встретиться в Чикаго. На обед в честь его приезда приятель пришел не один, а с такой красавицей, каких мистер Брайан редко встречал на своем пути.

– Позвольте представить вам миссис Локарт, дочь моего старого друга. Я подумал, что нам не помешает присутствие прекрасной дамы. Она здесь проездом по делам мужа, а вы, как человек, сведущий в области железных дорог, пожалуй, сможете оказать ей неоценимую помощь.

Редфорд все понял, он может начать ухаживать за понравившейся ему женщиной. Когда заиграла музыка, он пригласил ее танцевать. Диана была так хороша в шикарном черном платье, расшитом стеклярусом, что он не смог скрыть своего восхищения и предложил ей переехать в Нью-Йорк.

– Он, конечно, не Батлер, – думала Диана, – но если богат, влиятелен…

В общем, он был ей не противен, и она, особо не раздумывая, согласилась. В Нью-Йорке для миссис Локарт была снята очень неплохая квартира из пяти комнат, хорошо меблированная, с ванной и камином, с красивыми пушистыми коврами в гостиной, а через месяц из Атланты сюда же был переведен ее муж.

Мистер Брайан Редфорд был действительно влиятельным человеком, близким к власти, не на много старше Батлера, но уже седой, достаточно приятный в общении, с хорошими манерами. Он никогда не упускал возможности завести роман на стороне, оставаясь для всех отличным семьянином. Жена и была тем стартом, который позволил ему занять теперешнее положение, кроме того, она родила сыновей, которых он обожал. Старший был женат, подарил отцу двоих внуков и преуспевал в железнодорожной сфере. Младший, Стэнли, как и отец, любил красивых женщин.

Мистер Брайан не мог позволить себе излишеств очень часто, ему было достаточно навещать любовницу раз в неделю, а остальное время он желал, чтобы она находилась под присмотром мужа. Диана оценила предусмотрительность Батлера относительно Дэвида. Такое прикрытие всех устраивало, значит, нужно соблюдать правила игры.[11]

Вскоре представилась возможность сопровождать пульмановские вагоны, закупленные Англией, и Локарты покинули Нью-Йорк. Мистер Редфорд не сомневался, что горячая любовница не забудет его и вернется. Она достаточно разумна, чтобы лишиться такого выгодного покровителя.

В Лондоне с вокзала Локарты сразу поехали к Маргарет Телфорд. На стук молотка входная дверь отворилась и появилась чистенькая горничная в беленьком фартучке и чепчике. Пахнуло теплом, запахом каменноугольного дыма английского дома, плотно запертого от внешнего мира, где тихо тянулись дни ее зажиточной старой тетки, высокой и сухой, наделенной всеми добродетелями старой девицы. Гостиная была по-английски уютная, всюду на креслах лежали белые накидочки, стерильно чистые и аккуратные, со стен смотрели портреты, наверное, предков. Горничная предложила чаю, чтобы гости не скучали, пока появится хозяйка.

Дэвид был невозмутим, Диана разочарована. После Чикаго и Нью-Йорка оказаться в затхлой атмосфере чопорной Англии было тяжело. Она сразу пожалела, что приехала сюда, но решила подождать открытия сезона. Утешало одно – приличная зарплата мужа, хотя Дэвид повел себя как-то странно: выдавал ей небольшие суммы на мелкие расходы, остальное решил откладывать для возвращения в Атланту.

– Интересно, кого это ты там забыл? – съехидничала Диана.

– В том-то и дело, что не забыл, потому и хочу вернуться.

Диана задумалась, ведь отец намекал ей на что-то, но тут же выбросила все из головы.

– Нарядов у тебя более чем достаточно, а за увеселительные прогулки пусть твои кавалеры рассчитываются.

Ханна, увидев, как неласково встретила родная земля ее хозяйку, решила не спешить с возвращением в Ирландию. Диана сначала объехала всех знакомых, потом стала посещать выставки и театры, на рестораны денег у нее не было, как и кавалеров. Каждый раз, раскрывая шкаф или чемоданы с нарядами, она с восторгом вспоминала Батлера:

– Вот это мужчина! Как же я ненавижу его жену!

Батлер тоже вспоминал Диану, но не хотел ее возвращения. Он писал письма домой, получал подробные послания от жены, что очень радовало Джакомо. Более того, Ретт еще сильнее полюбил свою жену, сравнивая ее с молодой любовницей. В них было много сходства, но еще больше различий.

В Диане не было изящества Скарлетт, ее грациозности, нежности. Музыка ее не трогала, танцевала, чтобы заловить очередного кавалера, детей не любила. Казалось, она не испытывает никаких чувств, кроме плотских наслаждений: ни стыда, ни раскаяния, ни сожаления. Ретт давно знал – только грубое желание ему не нужно, хотя иногда это привлекало.

Скарлетт в свое время тоже хотела купаться в роскоши. Он понимал и поддерживал ее, поскольку сам испытал лишения и ужасы бедности. Но Диана не голодала и не работала до изнеможения. Скарлетт же и в роскоши не переставала работать. В Париже она могла бы закружиться в вихре удовольствий, но этого не произошло. Она училась, приобретая достоинство и утонченность, которых ей раньше не хватало. Совершенствуя себя, она меняла и его, сама того не замечая, да и он ничего не заметил.

Он вспоминал, какую власть имели над ней трогательные мелодии; как сверкали кольца на пальчиках, когда она играла на фортепиано; и ему нестерпимо захотелось домой, почувствовать в руке эти пальчики, прижать ее голову к своему плечу, посмотреть в ее глаза…

VIII

Граф Кавос, слегка потускневший, напрасно бродил по балам, он не встретил за последние два года ни одного лица, которое бы его заинтересовало. После той американки что-то сломалось в его механизме обольщения – женщины потеряли для него свое очарование, к тому же пошатнулись и денежные дела.

Эгмонт Кавос был последним представителем рода, имевшего то ли мадьярские, то ли польские корни, и располагавшего некогда огромными владениями. Ему уже было под сорок, а создать семью не удавалось. Все еще красивый, широкоплечий брюнет среднего роста, с неукротимой гордыней, был известен в свете не столько разгульным образом жизни, сколько бурными, плохо заканчивающимися романами. За ним следовал шлейф дуэлей, разбитых женских сердец, обманутых мужей, но это его нисколько не смущало до некоторых пор. Он покидал на время Лондон, заводил знакомства в других столицах, весело проводил время, потом возвращался и был опять интересен всем, и опять женщины приходили в восторг от магического взгляда его черных глаз.

Время от времени светская жизнь вызывала у него пресыщение, и тогда он уезжал в свое имение, которым не занимался, хотя еще можно было во всем навести порядок: у него были неплохие лошади, и водилась дичь в лесу. Он с удовольствием проводил здесь недолгое время, общаясь только с лошадьми, и вскоре снова окунался в водоворот привычной лондонской жизни.

Слухи о его разорении еще не распространились, и все мог поправить выгодный брак, но отцы родовитых семейств не спешили знакомить с ним своих дочерей; дочки известных ювелиров были как на подбор непривлекательны; богатые вдовы слишком стары. Ему никак не удавалось найти достойного для своего имени и титула состояния, хотя он уже старался не выставлять напоказ компрометирующие его любовные связи. А состояние для его безумного мотовства требовалось королевское, ибо тратил он много, особенно в игорных залах, не заботясь о новых приобретениях. Привыкнув к удовольствиям, и легко их достигая, он лишь в игре обретал достаточно острые переживания, нередко ставя на один бросок игральной кости целое состояние. Переменить свой образ жизни было выше его сил.

К началу нового сезона граф вернулся в Лондон и, получив приглашение на музыкальный вечер к своей старой приятельнице леди Энн Хэвил, оделся еще более тщательно, чем всегда, рассчитывая на избранное общество. Светские разговоры и развлечения ему давно успели надоесть, его интересовали только присутствующие здесь дамы. Взгляд, дотоле лениво скользивший по собравшимся, оживился при виде высокой молоденькой блондинки, к которой подвела его хозяйка.

– Дианочка, – сладко заговорила леди Энн, – позвольте вам представить моего старого друга, графа Кавоса.

– Миссис Локарт, – протянула ему руку дама.

Мистер Эгмонт нежно приложился к ручке, не спуская с ее лица обжигающего взгляда иссиня-черных глаз.

– Почему мы раньше не встречались с вами в свете? – произнес он вкрадчиво, и она кожей ощутила горячность его взгляда.

– Последние пять лет я жила в Америке, там вышла замуж.

За ужином они сидели рядом. Женщина оказалась не только красивой, но и остроумной, и смелой. Они сразу поняли друг друга. Кавос был немного ниже ее ростом, раньше она таких не замечала, а он понравился, чем-то напоминал Батлера, тоже брюнет с черными глазами, но в нем не было батлеровской обольстительности и еще чего-то, что она никак не могла забыть. Граф понял, что муж не ограничивает ее свободы, и она с упоением предается светским развлечениям. Теперь они вместе появлялись на всех раутах.

Потому как Диана тщательно подбирала наряды, украшения, как блестели ее глаза, Локарт понял – она нашла любовника. Но что-то было не так.

– Уж не влюбилась ли она?

Диана и сама не понимала, что с ней. Стоило Кавосу пристально посмотреть ей в глаза, как она оказывалась абсолютно в его власти, и он мог делать с ней все, что хотел. Она не привыкла так подчиняться мужчине, но ничего не могла с собой поделать и бежала к нему по первому зову. Никто еще не доводил ее до такого исступления своими ласками, и она снова и снова бросалась в его объятия. Он не спешил прояснять свои намерения, и Диана решила ему помочь.

– Почему вы не женаты? – спросила она.

– Не вижу подходящего для меня состояния.

– Вы так любите деньги? Разве у вас их мало?

– Гораздо меньше, чем я привык тратить, – граф решил быть с нею честным, она ему нравилась.

– Значит, если вы встретите богатую невесту, то мы расстанемся?

– Да, наверно, я не собираюсь менять своих привычек.

– Ваши привычки вам дороже моей любви?

Она сняла серьги и кольца со своих пальцев и протянула ему:

– Возьмите, если вам это нужно.

– Дорогая, это на один вечер в казино.

– Вы игрок, – сокрушенно произнесла Диана, бессильно уронив руки.

Стало понятно, почему он ей ничего не дарил и ничего не обещал – она для него бедна. Но она не могла от него отказаться и теперь каждое свидание безропотно отдавала подарки прежних любовников.

Ханна обратила внимание, что украшений становится меньше. Испугавшись, что ее обвинят в краже, она сообщила об этом Дэвиду. Тот стал следить, в чем Диана ушла, и с чем потом вернулась. Слова Ханны подтвердились, но он не мог поверить:

– Неужели любовник ее обирает? Что же это за мужчина? И почему она молчит? Неужели так любит его?

Подслушав, что изменщица собирается на выставку французской живописи, Локарт отправился вслед за нею. Все смотрели на картины, а он – на любовника своей жены. Пожалуй, красив, аристократ с благородной осанкой, хорошие манеры, но что-то хищное, отталкивающее было во всем его облике – в черных неподвижных глазах, крупном прямом носе, плотно сжатых тонких губах, высокомерно вздернутом подбородке. Трудно было поверить, что он беден, ведь одет шикарно.

– Значит, настолько жаден, что за все удовольствия хочет рассчитываться ее деньгами, – решил обманутый муж. – Что же будет с моей глупой женой, когда она перетаскает ему все драгоценности? Нельзя безнаказанно быть любовницей бездушного человека!

Дэвид не хотел больше ни минуты оставаться рядом с Дианой. Как только закончились дела, которые требовали его присутствия, он уехал в Америку, оставив Ханне адрес мистера Телфорда, поскольку еще не знал, где будет жить сам.

Граф с некоторых пор следил за творчеством молодого художника, полюбившегося Англии. Они долго стояли перед новым шедевром Робийяра.

– Силы небесные, опять она, миссис Батлер! Вот уж не думала, что увижу ее здесь.

– Вы знакомы? – спросил Кавос.

– Еще бы! Мой отец снимает у них дом. Как было хорошо, пока она жила в Париже!

Тон Дианы не оставлял сомнений – она ненавидит графиню, теперь было просто необходимо выяснить почему.

– Я встречал Батлеров года два назад в Лондоне, были влюблены друг в друга до неприличия.

– Однако он ей не всегда верен.

– Откуда вам это известно?

– Да уж известно.

По ее победной улыбке можно было заключить, что ей удалось совратить Батлера, но, наверное, она хотела большего, потому и зла на графиню.

– Вы его любили?

– Нет. Так, развлеклись в дороге: он ехал на свои прииски, я – в Англию. Он мне нравился, пока я не узнала, что все их состояние принадлежит ей. Не пойму, чем она его приворожила, уже не молодая, четверо детей.

– Сколько детей?

– Четверо, старшему сыну уже семнадцать лет.

– Четверо детей, и такая фигура… одним словом – Звезда, – почему-то горько произнес граф.

Если бы Диана была более наблюдательна, то обратила бы внимание, с какой тоской и злобой смотрит ее возлюбленный на прекрасное лицо на картине. Единственная женщина, которую ему не удалось покорить, и в которой было все, что ему надо: богатство, титул и красота. Не заметила она и того, как часто они говорят о Батлерах, хотя что тут удивительного, ведь только они были их общими знакомыми. Она рассказала все, что знала о них до мельчайших подробностей.

Зиму Кавос решил провести в Париже. Диана продала большую часть своих дорогих нарядов, собрала оставшиеся драгоценности, прихватив кое-что ценное у тетки, и поехала с ним. Ханна отговаривала ее, как могла, но все ее усилия остановить Диану были тщетны. Она безумно любила, и власть его над ней была безгранична.

Поначалу все шло хорошо: деньги еще были, они жили в богатом отеле, Кавос каждый вечер пропадал в казино. Если он играл в карты, Диана, прогуливаясь мимо, заглядывала в карты партнеров, отвлекала своей красотой, и он выигрывал. Но скоро завсегдатаи приметили эту парочку, ее уловки не могли остаться незамеченными. Граф стал чаще проигрывать, чем выигрывать, переехали в более дешевую гостиницу, а потом он и вовсе стал жить отдельно. Он не скрывал, что она ему надоела, что у него есть другая женщина, а ей лучше вернуться к мужу.

Диана выглядела все хуже и хуже, Ханна с трудом заставляла ее ходить гулять. Однажды они встретили графа в Булонском лесу. Он сопровождал верхом элегантное ландо, в котором сидели две дамы в шикарных меховых накидках. Это были дамы полусвета, содержанки, через которых он хотел получить сведения о богатых невестах в городе. Ханна едва сумела удержать миссис Локарт, бросившуюся прямо под копыта его великолепного жеребца.

Зимой Диане стало совсем плохо: частые обмороки, бледность, тошнота. Служанка не сомневалась – хозяйка беременна. Врач подтвердил ее предположение. Диана послала Ханну с запиской к Эгмонту, в которой просила его прийти к ней, поскольку сама она не в состоянии сделать ни шагу. Когда она сообщила ему о ребенке, ни один мускул не дрогнул на его лице.

– С чего вы взяли, что это мой ребенок? – холодно спросил он. – Это просто смешно, когда замужняя женщина предполагает, что отцом ее ребенка является посторонний человек, а не ее собственный муж.

– Но у нас с мужем давно ничего не было. Это наш с вами ребенок.

– Дети графа Кавоса будут от его законной жены.

– О, дорогой, сжальтесь! Ведь вы любили меня! Я разведусь, и мы сможем пожениться, – робко умоляла Диана.

Что он мог сказать ей? Что не способен любить? Что лишь может терпеть какое-то время любовь даже такой красивой женщины, как она? Или что женская слабость не вызывает в нем сочувствия, а только презрение?

– Я никогда не женюсь на разведенной женщине, – граф был безжалостен.

Больше он не появлялся ни у них, ни на той квартире, где его нашла Ханна, и она опять стала уговаривать Диану вернуться домой, но для этого денег уже не хватало. Она заботилась о своей хозяйке, как могла, беременность протекала очень тяжело. Их положение становилось ужасным, Ханна уже не отказывалась от случайных заработков: стирки, уборки, оставляя бедную Диану. Целыми днями та сидела в кресле у окна, безучастная ко всему, прислушиваясь к шагам на лестнице. Румянец уже не алел на ее щеках, фигура расплылась, черты потеряли юную округлость, густые волосы были распущены – она не позволяла Ханне привести их в порядок. Однажды в их дверь постучали, Диана вскочила с криком:

– Он пришел!

Но это была женщина благородного вида, хорошо одетая. Ее сопровождал пожилой человек, наверное, камердинер.

– Я мадам де Велен, – представилась она, – мне нужна миссис Локарт.

– Это я, – Диана с нетерпением ждала, что скажет ей эта дама.

– Мне поручили передать вам вот это, – она протянула ей конверт.

Увидев, что там только деньги, бедняжка равнодушно положила их на стол.

– Он ничего не просил передать мне?

– Больше ничего. Как вы себя чувствуете? Кто о вас заботится?

Диана поморщилась и ничего не сказала, лицо ее было бледным, изможденным, она снова почти упала в кресло. К счастью в это время вернулась Ханна и сразу бросилась к своей хозяйке: помогла ей сесть удобнее, укрыла пледом, поставила скамеечку под ноги. Только после этого она взглянула на незнакомых посетителей.

– Я ее служанка, – представилась она, – вас прислал граф?

– Нет, графиня.

– Он что, уже женился?

Адель поняла, что они имеют в виду разных людей.

– Расскажите, – попросила дама, – что произошло с вашей госпожой?

– Влюбилась в скверного джентльмена, муж оставил ее, хотя совсем неплохой человек и собою недурен, не хуже этого графа, а тот вытянул из нее все, что она имела, и бросил.

– У вас есть родственники здесь?

– Нет, мы приехали из Америки, сейчас покажу адрес, который оставил мистер Локарт.

Адель прочла адрес Скарлетт.

– Вы знаете, кто там живет? Кем вам приходится мистер Телфорд?

– Не знаю, может отец, я ведь у них только с прошлой весны, и в этом доме никогда не была.

Адель поняла, что расспрашивать бесполезно, и указала ей на конверт. Ханна тщательно пересчитала деньги, большую часть завязала в платок.

– Это на роды, а этими продержимся сейчас, нет ли у вас какой работы для меня?

– Вам сообщит мистер Дорн, – указала дама на камердинера.

– Простите, мэм, вы не могли бы написать по этому адресу и сообщить о ее положении?

– Хорошо, я напишу, а вы следите за ее питанием. К родам, я думаю, мы сможем что-нибудь предпринять.

Адель не случайно оказалась по этому адресу. Ей сообщила его в телеграмме Скарлетт.

Однажды среди писем Ретта миссис Батлер обнаружила письмо, в котором незнакомым мужским почерком были изложены подробности интимной связи ее мужа с Дианой Локарт.

«Не обошлось и без последствий, – смаковал автор подробности, – ее положение ужасно, муж не простил ей измены и бросил ее. Она совершенно без средств. Зная вашу отзывчивую душу, надеюсь, вы не оставите ее без помощи. Вышлите ей денег хотя бы на переезд к отцу.»

Письмо настолько было неожиданным, что Скарлетт даже не разозлилась. Она села за стол и задумалась. Написано было складно, но только как-то все не вязалось в общую картину. Да, Ретт мог не устоять перед Дианой. Но он никогда не оставил бы женщину в таком состоянии. Получается вместо приисков он уехал во Францию? А почему нет, к ней же он приезжал. Тогда как Диана осталась без средств?.. Кто мог написать это письмо и с какой целью? Подписи нет, значит, есть, что скрывать. Почему мистер Телфорд ничего не знает о беременности дочери? Значит, отец ребенка – не Локарт. Она послала телеграмму Адели с просьбой оказать помощь женщине, проживающей по указанному адресу, по имени Диана Телфорд или Локарт, и сообщить о ее состоянии. Ответ пришел быстро.

– Право, бедная Диана не заслуживает такой участи, – пожалела её графиня.

Скарлетт не стала никого посвящать в это дело. Мистер Уильям ничего не знал о дочери, из письма сестры, которое пришло еще в прошлом году, он мало, что понял; речь шла о каких-то фамильных драгоценностях. И вообще все его мысли были заняты молодой женой – Розмари Батлер.

– Люсьена, я должна поехать в Париж, пока не могу тебе сказать почему, но это важно для нашей семьи. Я думаю взять с собой Уэйда, ему все равно надо ехать в Гарвард. На вас остается все: и хозяйство, и магазин, и дети.

– Не беспокойся, сестра, – Люсьена часто ее так называла, – справимся.

IX

Когда экипаж свернул на знакомую улицу, сердце забилось сильнее. Скарлетт поняла, как скучала по этому старому дому, городу, по французскому языку, который так полюбила. Атланта стала для нее чужой. Да и все, что связывало ее с детством, родителями, Эшли, осталось далеко в прошлом. Париж! Вот куда теперь стремилось ее душа. Старый Морис встретил ее словами:

– Голубушка, мадам, а ведь в вашем будуаре никто не живет, как знали, что вы приедете!

Адриена встретила её без восторга, вежливо, в ней появился городской лоск, хорошие манеры, но исчезло природное очарование сельской девушки. Ей так и не удалось завоевать сердце молодого Робийяра, и она не без оснований винила в этом графиню. Однако, увидев Уэйда, радостно заулыбалась:

– Я покажу вам Париж, мсье.

Анри был в мастерской. Немного отдохнув, Скарлетт, отправилась к нему, она хотела встретиться с ним наедине. Он не сразу ее заметил, сосредоточенно о чем-то размышляя. Шорох ее платья заставил его оглянуться.

– Я сплю и вижу сны? – спросил, улыбаясь Анри, – откуда ты?

Она не ответила, только смотрела на него, не в силах сдержать свою радость. Он быстро оттер руки от краски, снял блузу, в которой писал, и обнял ее.

– Вот видишь, не успела появиться, как уже опять мешаю тебе работать.

– Перестань, счастье мое, что привело тебя в Париж?

Он задавал вопросы, она не слышала их, наслаждаясь его близостью, запахом красок, шумом Парижа за окном. Как будто не было этих двух лет!

Он гладил ее пышные волосы, разглядывал новую прическу, летний костюм, белый с отделкой фиолетовыми лентами и кружевами, шляпку, украшенную белым и сиреневым газом, крошечный кружевной зонтик.

– Орхидея моя нежная! – говорил он в восторге, целуя ее руки, – Ты надолго приехала?

– Не знаю, я ничего не знаю, может на месяц, может на все лето. Появился повод приехать сюда, не совсем приятный, но зато я с тобой. Но об этом потом. Со мною приехал мой старший сын. Боюсь, не сумею скрыть своих чувств, потому пришла сюда, чтобы немного привыкнуть к тебе.

– Скарлетт, а чувства есть?

Он стоял перед ней молодой, красивый, манящий, как и прежде. В распахнутый ворот рубашки виднелась крепкая загорелая шея и грудь, на которой она не раз засыпала, и опять, как тогда в Лондоне, откуда-то возникло и стало нарастать властное желание приникнуть к этой шее, к этим страстным губам. Радость от того, что он не забыл ее, что хочет того же, усиливала ее чувство и передавалась ему, а от него к ней.

– Мальчик мой! А ведь я люблю тебя!

Взгляд ее был таким любящим, а смех – таким счастливым, что ему трудно стало дышать …

Когда вечером все сели за стол, Уэйд не узнал своей мамы – никогда еще она не была такой красивой и счастливой, как сегодня.

– Все хорошеешь, графиня! – встретила ее Адель комплиментами.

Восторг в глазах Бертье подтверждал ее слова.

– Так неожиданно, надолго к нам? – говорил Роальд, целуя её руки.

– Наверное, лето проведем здесь, к сентябрю сыну надо в университет.

Уэйд был смущен восторженным приемом маминых друзей.

– Может, опять на виллу поедем, когда наступит жара?

– Вот посекретничаем с Адель и все решим.

Когда они остались одни, Скарлетт рассказала подруге о письме. Адель задумалась:

– Да уж не простые у вас с мужем отношения. Так вот, иметь красивых мужей! – озабоченно заметила она. – Это, конечно, может быть правдой, но больше смахивает на шантаж. Матери моей частенько приходилось выкручиваться из таких ситуаций – отец неравнодушен был к красивым женщинам, так что мне это знакомо. Почерк, говоришь, мужской. Письмо может быть от ее мужа, ты его хорошо знаешь?

– Не очень хорошо, но вряд ли Дэвид на это способен, он человек порядочный. А что она говорит?

–Ты знаешь, она как будто не в себе, не думает ни о ком: ни о себе, ни о ребенке, только о нем, таинственном графе. Мы пытались перевезти ее в более хорошее помещение, так она царапалась, как кошка, и осталась на месте, боится, что он ее тогда не найдет.

– И служанка не знает его фамилию?

– Может и знает, но не говорит. Диане повезло с этой женщиной, она ей очень преданна. Кстати, обе думают, что о ней заботится ее любовник.

– Ну, если письмо написал он, то действительно позаботился, – засмеялась Скарлетт. – Тогда это не Ретт, и мы можем сообщить о ней отцу.

Маркиза Дю Зуэ, встретив графиню на Елисейских полях в сопровождении двух молодых людей, была очень удивлена и поспешила к мадам Бертье.

– Кажется, снова приехала графиня де Робийяр и с еще более молодым любовником.

– Стыдитесь, Эжени, это ее сын! – огорошила ее Адель.

– Красавчик, не хуже Робийяра. Сколько ему лет?

– Для вас слишком молод.

– Я не для этого спрашиваю, хочу посчитать, сколько ей лет.

– Она ни от кого не скрывает свой возраст. Ей тридцать пять лет.

– Вот когда мне было тридцать пять, я имела такой успех…– взахлеб начала вспоминать Эжени.

– Что всю оставшуюся жизнь забыть не можете, – прервала ее Адель с улыбкой.

Эжени тоже засмеялась. В отличие от других сплетниц она умела посмеяться и над собой, почему Адель не сторонилась ее.

– На этот раз ей не удастся избежать моего салона! Обещайте Адель, что приведете ее в ближайший вторник ко мне, хорошо бы вместе с братом. Никаких возражений я не принимаю!

Дом маркизы был одним из самых изысканных в Париже, здесь собирались те, кто претендовал на знатное происхождение, большое состояние, талант, известность. Маркизе было за шестьдесят, сквозь белила и румяна еще проглядывала ее былая красота. Она привыкла блистать в столице, была не столь умна, сколь умела привлечь сердца очарованием милой беседы. Этим искупалось даже ее неуемное желание рядиться в дорогостоящие наряды, которые больше подходили женщинам молодым и даже очень молодым.

И еще один секрет знала Эжени, как привлечь значительных людей в свой салон: молодые красивые женщины. Они могли не иметь титула, состояния, драгоценностей, но их красота, фигура, улыбки должны были украшать, как цветы, ее балы и званые обеды. Некрасивые женщины тоже были нужны, чтобы оттенять их красоту, и здесь как никто была на месте Адель Бертье, умная, счастливая, независтливая.

Так маркиза составляла букеты своего салона и давно охотилась за графиней де Робийяр. Ее таинственность и красота затмили бы все другие салоны в Париже. Но теперь Эжени было просто самой интересно все знать об этой женщине. Она еще не встречала никого, кто был бы так равнодушен к успеху в высшем обществе.

Скарлетт и сейчас высший свет интересовал меньше всего, ей и так приходится прятать свои чувства от чужих глаз, а теперь и от родных глаз своего сына. Уэйд помнил дагерротип Чарльза и находил, что дядя Анри похож на него, поэтому мама его так любит. Это радовало юношу, он словно увидел своих родителей вместе, молодыми и любящими друг друга, потому легко предоставлял им возможность быть вдвоем, не выказывая ревности. Уэйд быстро нашел общий язык с Адриеной, ведь оба хорошо знали и любили деревню.

Анри забросил работу, проводя все свое время с возлюбленной.

– Так что тебя привело в Париж? Как твой супруг, вернулся к жизни?

– Настолько вернулся, что, кажется, завел себе любовницу. По этому поводу я и приехала, она здесь в Париже и ждет ребенка.

– Ты думаешь от него?

– Так было изложено в анонимном письме.

– Я в это не верю, думаю, что кому-то очень хочется вас поссорить. Этот человек, очевидно, не знает, как сильна ваша любовь.

– Анри, кому как ни тебе знать, что не так уж она и сильна?

– Не уверен, что знаю, – подразнил ее Анри, желая услышать пылкие объяснения в свой адрес.

Скарлетт не посещала Диану, деньги раз в неделю относил мсье Дорн, дворецкий четы Бертье. Ханну попросили не работать, а только ухаживать за хозяйкой. Деньги она тратила экономно, сама ходила на рынок, сама готовила, кормила Диану. Та была все в таком же состоянии, но позволяла выводить себя гулять.

Театральный сезон заканчивался, и Бертье предложил посетить последние спектакли. У Скарлетт было такое чувство, что за ней все время кто-то наблюдает. Она сказала об этом подруге, Адель засмеялась.

– Не мудрено, дорогая, я женщина и то мне трудно отвести от тебя глаза.

– Неужели она здесь? – обрадовался граф Кавос, увидев их в Опере. Брат неизменно находился рядом с юношей, наверное, ее сыном.

С этого вечера он неотступно следил за ней: он знал, где она живет, когда ходит на прогулки и с кем. Мсье Эгмонт не сомневался, что Робийяр – ее любовник, и от этой мысли приходил в бешенство. Он исправно посещал салоны парижских матрон, но тщетно, маркиза Дю Зуэ оставалась его последней надеждой на встречу с графиней.

Он был вознагражден за свое терпение. Когда услышал ее имя, в горле пересохло, а жадный взгляд мгновенно охватил всю ее хорошо сложенную грациозную фигурку. На ней было роскошное платье из тафты очень редкого цвета, светло-коричневого с терракотовым оттенком. Великолепное ожерелье из узких прямоугольных пластинок темного янтаря охватывало ее шею, придавая коже теплый розоватый оттенок. Ниточка мелких бусинок такого же янтаря украшала волосы, чуть спускаясь на лоб, подчеркивая красивое обрамление лица. Длинный шлейф, как-то по-особому расходился из складки, подчеркивая царственную осанку. Пребывая постоянно в исканиях, он внимательно изучал дамские туалеты и слыл тонким знатоком и ценителем, который может дать ценный совет при случае – дамы это обожают. Такого наряда он не видел ни в одном журнале, ни на одной модной красавице.

Еще более его обрадовало, что она одна, супругов Бертье он в расчет не принимал. Анри наотрез отказался идти к маркизе:

– Опять начнет меня сватать.

Бертье его поддержал, он еще не забыл, как усиленно старались его женить.

Когда за столом Скарлетт увидела своего соседа справа, стало ясно, чей взгляд ее сопровождает в последнее время. К счастью, слева от нее сидел Роальд. Эгмонт смотрел на ее профиль, чудный, нежный, с бровями, летящими к вискам, мысли его путались, волнение было таким, словно ему сдавали карту, и он медленно открывал ее, еще не зная, что его ждет: радость или горькое разочарование.

Он не скрывал, что она нравится ему и внушает сильнейшее желание обладать ею. Собственно, других чувств он никогда и не испытывал. Его мало интересовали душевные качества женщин, его темперамент требовал обладания их телом. При первой их встрече в Лондоне ему казалось так легко завладеть ею, такой мягкой и нежной. Откуда ему было знать, что эта женщина смогла не один год противостоять Батлеру, и Кавосу не растопить зеленоватых льдинок её глаз, не зажечь ответного огня, напротив, они сковывали его холодом.

После ужина все перешли в гостиную, некоторые гости подошли к карточному столу, большинство стали слушать музыку. Маркиза всегда приглашала какую-нибудь знаменитость, модную в этом сезоне. Граф старался все время быть подле Скарлетт, но никак не мог завязать беседу, красноречие покинуло его. Адель уже заметила незадачливого поклонника, и они переглядывались с Роальдом.

Тенора сменила немолодая певица, исполнившая несколько романсов, а потом появилось трио, и зазвучали танцевальные мелодии. Лакеи выставили стулья вдоль стены, и пары закружились на паркете. Оказалось, что не одному Кавосу приглянулась графиня. Она не собиралась танцевать, но когда маркиза подвела к ней пожилого английского посланника, отказываться было очень неудобно.

– Рискнем, но будьте ко мне снисходительны, я давно не танцевала, – с искренней улыбкой обратилась она к своему кавалеру на английском языке, окончательно очаровав его.

– Теперь не избежать танца с Кавосом, – шепнула ей Адель.

Третий или четвертый танцы был с ним. Она чувствовала его горячие объятия, биение его сердца, страстные взгляды, которых успешно избегала. Он был силен и красив, но почему-то противен ей. Ему так и не удалось приложиться к ее руке тем проникновенным поцелуем, после которого женщины падали в его объятия.

Когда она рассказала Анри, кого встретила у маркизы Дю Зуэ, тот пожалел, что не пошел на вечер.

– Послушай, Скарлетт, эта женщина, которая привела тебя в Париж, высокая блондинка?

– Да, очень красивая, с таким фарфоровым личиком.

– Ты можешь мне ее показать? Надо проверить одно предположение.

Анри достаточно было увидеть Диану издали на прогулке.

– Теперь я могу тебе назвать имя таинственного графа. Это небезызвестный нам граф Кавос. Я видел их на выставке в прошлом году, очень заметная пара: яркая внешность, роскошная одежда, раскованные манеры. Они привлекали к себе внимание, но не красотой, а сильнейшей взаимной страстью, известной каждому, хоть раз испытавшему что-то подобное. Поэтому я их и запомнил.

– Кажется, и он нас не забыл.

– Странно одно, что его чувство так быстро угасло, и он даже не позаботился ни о женщине, которую так любил, ни о своем ребенке.

– Ты уверен, что это его ребенок?

– Уверен, Батлер так не поступил бы.

– Ты забыл, как было со мной?

– Он тогда ничего не знал.

– Может и сейчас ничего не знает.

– Давай не будем гадать, я сделаю рисунок графа, а Адель покажет его служанке.

– Как ты благороден, Анри! – Скарлетт с восхищением смотрела на своего любимого.

Ханна узнала Кавоса и подтвердила, что ребенок его, больше Диана ни с кем не встречалась ни в Лондоне, ни в Париже.

– Вот в Америке другое дело, – Ханна почувствовала доверие к мадам Бертье. – Джентльмены были такие видные, особенно первый, мистер Батлер, накупил ей всего. Артист тоже хорош, но бедный, а тот, который в Нью-Йорке был, малость староват.

Адель шла по бульвару в раздумье: сказать Скарлетт про мужа или нет? Мало ли к чему это может привести? Она решила ничего не говорить.

– Ребенок не ваш миссис Батлер, напрасно вы надеялись заполучить отпрыска знатнейшего рода Кавосов, – бодро оповестила она. – Удивительно, как ваш муж избежал сетей этой Мессалины.

– Думаю, что не избежал, в письме изложены такие подробности…

– Мало ли что можно написать по злобе? Про ребенка неправда, значит и все остальное – ложь.

– Этот человек знал, что Ретт не дома, и мне не просто проверить, где он находится. Я и сейчас не знаю, на прииске он или где-нибудь в Италии.

– Разве Батлер не писал тебе?

– Писал, правда, первое письмо пришло не сразу, месяца через полтора после отъезда, через пару недель – второе, а потом письма стали приходить часто. Вот это время он и был с Дианой: март, апрель. Что посоветуешь, разумница, как мне вести себя?

– Так, как будто ничего не произошло. А на следующий год поезжай с ним.

– На шахты? Где там жить?

– Ведь жила же где-то Диана, – произнесла Адель и поняла, что выдала себя.

Скарлетт сумела сделать вид, что не заметила ее оплошности, и скрыла от подруги, как горько ей слышать об измене мужа.

– Значит, Ханна подтвердила, что Диана была любовницей Ретта, – догадалась она. Несколько мгновений ей понадобилось, чтобы взять себя в руки и предложить почти спокойным голосом вызвать к родам ее отца.

В июле Диана родила мальчика. Он появился в больших муках, но был довольно крепкий. Мать даже не хотела взглянуть на ребенка:

– Запиши на свою фамилию, отец, тебе придется его растить.

Так появился Джордж Артур Телфорд – младший.

– Больше детей у нее не будет, – сказал доктор мистеру Телфорду.

Дед был очень рад внуку и ни о чем не спрашивал дочь, она была еще слишком слаба. Ханна тоже ничего не рассказывала, ни о том, как они оказались в Париже, ни о том, где собираются жить дальше, и почему с ними нет мистера Локарта. Она с удовольствием занималась ребенком и надеялась, что ей позволят быть его няней.

Отец предложил дочери переехать в Лондон в родовое гнездо, но она наотрез отказалась. Тогда он снял для нее небольшую удобную квартиру и решил остаться с нею до весны, сообщив об этом Розмари.

В начале августа Скарлетт с Уэйдом покинули Европу. Уэйд уже два года готовился с частными учителями, он изучил все необходимые дисциплины и был зачислен в Гарвардский университет.

Учиться в Гарварде означало вступить в круг избранных, в общество отпрысков влиятельных семей. Его отчим не принадлежал к тем, кто распоряжается судьбами страны, но в своем штате был достаточно заметной фигурой, и Уэйд не стал здесь чужаком.

Анри, быстренько закончив заказные работы, уехал с ними.

– Еще раз провожать твой пароход у меня нет сил, – объяснил он любимой свой поступок.

От Бостона уже вдвоем они отправились на пароходе в Саванну, где решили провести зиму вместе. Она не хотела больше отказываться от своей любви. Ненадолго посетив Атланту, Скарлет забрала младших детей с собой.

– Милая Люсьена, не хочу бередить душу ни тебе, ни себе рассказом, почему уезжаю, – сказала она на прощание. – Для всех причина одна – мой дед хочет, чтобы я жила в Саванне. На самом деле все гораздо сложнее, думаю, мы еще будем жить вместе, только не знаю где.

Таллиони остались в Атланте, Луиджи занимался магазином, а теперь, в отсутствие мистера Телфорда, и отелем вместе с его молодой женой. Мисс Хейуорт тоже осталась в доме. Как ни раздражала она миссис Батлер, но доводы рассудка победили: Элла не захотела расстаться со Сьюзи, и обе они привыкли к учительнице.

В доме старого Робийяра опять стало шумно, весело, зазвучала французская речь. Дед еще был в твердой памяти и радовался их присутствию. Если бы не Джаннина, вряд ли он прожил бы столько лет.

X

Осенью, когда Ретт вернулся домой, он не нашел ни жены, ни детей.

– Да сколько ж можно? Неужели я не заслужил спокойной жизни? – вспылил он. – Надоело чувствовать себя виноватым, пусть живет, как хочет.

Теперь он каждый вечер сидел допоздна в баре, наслаждаясь свободой. И как-то, возвращаясь сильно навеселе, наткнулся на Элис. Он недвусмысленно прижал ее сначала в коридоре, а потом уже более обстоятельно в ее комнате.

– Что я делаю? – мелькнуло в пьяной голове, – не хватало еще слез о погубленной чести.

Но слез не было, и невинности тоже. Он почувствовал лишь стосковавшуюся по мужской ласке женщину.

– Опять вляпался, старый дурак, еще хотел жениться на ней, – ругал себя Батлер утром. – Кто бы мог подумать? Сама добродетель! Чуть что, сразу и смутится. Все они такие, притворщицы, смотрят невинными глазками, а сами шлюхи, никому верить нельзя!

Элис тоже была разочарована, Батлер приходил чаще всего навеселе, был груб, никогда не оставался на ночь и не приглашал ее в свою спальню. Это так не соответствовало ее представлениям о нем, и тому, как он относился к ней прежде. Теперь он не испытывал к ней почтения, и всячески подчеркивал, что их связывают лишь некоторые физиологические потребности.

– Что ж, пусть будет хотя бы так! – решила Элис, но все-таки хотелось узнать, почему он так к ней переменился? – Неужели его расположение в течение многих лет превратилось в ничто от того, что она не сохранила девственность?

Ей было четырнадцать лет, когда приехала кузина матери с шестнадцатилетним сыном Тедом. Женщины так часто говорили, что хорошо бы детей поженить, что однажды ночью мальчишка залез через окно в ее спальню:

– Я же должен посмотреть на свою невесту, – сказал он, запуская руки к ней под рубашку, – Да у тебя тут еще мало чего есть!

– А что должно быть? – поинтересовалась девочка.

– Ну ладно, давай попробуем, – нехотя согласился Тедди.

Она еще не осознавала происходящего и не смогла ни прогнать его, ни пожаловаться матери.

Тед приходил к ней каждую ночь и оставался до утра все лето, пока они гостили. Первые неприятные ощущения быстро забылись, она уже с нетерпением ждала его, днем ходила сонная, и мать никак не могла понять, что это с нею. Грудь ее к концу лета сильно увеличилась, и Тедди, лаская ее, как-то сказал:

– Ты мне начинаешь нравиться. Вот еще подрастешь немного, может, и вправду поженимся.

Больше она никогда о нем не слышала, по ночам долго вспоминала его горячее тело, а на фортепьяно у нее лучше получались грустные мелодии. Повзрослев, она избегала юношей, которые оказывали ей какие-либо знаки внимания. Она должна была ждать Теда, либо надеяться на чудо – встретить человека, который не станет осуждать ее. Батлер показался ей именно таким, но вскоре она поняла, что он не испытывает к ней страстного влечения и никогда не полюбит ее. И тогда в ее жизни появился другой мужчина.

Это произошло прошлым летом, когда Батлеры были в Таре, а она не поехала с Дианой в Чарльстон. Элис видеть не могла свою подругу, зная, что хозяин предпочитает ее.

В городе никого из знакомых не осталось, она гуляла одна, когда случайно встретила на улице мистера Локарта, хотя они жили в одном доме. Дэвид удивился, увидев ее:

– Вы не уехали в Чарльстон, какая приятная неожиданность!

Они стали гулять вместе, потом он стал приходить к ней по вечерам: она играла ему и пела, каждый думал о своем. Но однажды их взгляды, полные желания, встретились. Дэвид был счастлив, жена так часто пренебрегала им, так унижала его, а теперь он чувствовал, что его ждут, что ему рады, что он желанный мужчина. Конечно, она не так красива, как Диана, но какое это имеет значение, когда она такая внимательная и нежная. Элис тоже была благодарна ему, он ни о чем не расспрашивал. Осенью и зимой им не удалось встречаться наедине.

– Другой мужчина придумал бы что-нибудь, – огорчалась гувернантка, подразумевая под этим другим Батлера, но и к Дэвиду теплое чувство не проходило.

Когда Диана неожиданно уехала в Англию, Локарт нашел возможности встречаться с мисс Хейуорт. Все его мысли были заняты разводом, как вдруг его перевели работать в Нью-Йорк, в солидную компанию. Расставаясь, мистер Локарт заверил Элис, что не забудет ее, и даже к лучшему, что он отсюда уезжает. Он обещал писать на адрес своего друга Трентона, чтобы не вызвать подозрений мистера Телфорда, получающего всю почту. Элис не дождалась писем, только короткие приветы, которые Чарльз передавал при встрече. Однажды он сообщил, что Локарты уехали в Англию. Это известие означало – о Дэвиде надо забыть, он помирился с Дианой.

Казалось, надежд на счастье не осталось, как вдруг ее заметил хозяин, которого снова покинула жена.

– Очевидно, моя судьба утешать брошенных мужей, – невесело пошутила над собой Элис и осмелилась укорить Батлера. – Вы перестаете уважать женщину, если спите с нею? Не потому ли так часто уезжает графиня?

– Не смейте говорить о ней, – рассвирепел хозяин, молча оделся и ушел. Больше он не заглядывал к учительнице.

Прошло несколько дней, Элис ждала его, мучилась, и, увидев как-то, что он прошел в кабинет, последовала за ним.

– Мистер Батлер, прошу вас, выслушайте меня, – она не поднимала глаз, боясь встретить его холодный взгляд. – Может быть мне уехать?

– Вас кто-нибудь гонит? Или вы нашли более подходящее место работы?

Она отрицательно покачала головой.

– Так в чем же дело? – жестом он пригласил ее сесть в кресло.

Помолчав, она, наконец, взглянула на него: перед ней был прежний вежливый Батлер с ласковым взглядом, неизменной усмешкой.

– Дело в том, что я люблю вас… уже давно… с нашей первой встречи семь лет назад, – говорила она сбивчиво. – Я так долго мечтала о вас, но то, что произошло между нами, так не соответствует тому, что я придумала…

– Чем же я могу вам помочь? Реальные люди никогда не соответствуют нашим представлениям о них.

Элис густо покраснела – она поняла, на что он намекает.

– Вы считаете, что если девушка не смогла сохранить невинность, то не заслуживает ни любви, ни дружбы, ни уважения? И никакие другие черты ее характера уже не могут восполнить этого?

– Нет, конечно, меня никогда не прельщала невинность. Невинная девушка, что кот в мешке, неизвестно чего ожидать.

Ретт никак не мог решить, как ей объяснить и, в конце концов, сказал то, чего говорить не следовало – у них не те отношения, где это имело бы значение, и пусть это заботит её жениха.

Слезы покатились у нее по щекам.

– У меня нет жениха и, наверное, уже не будет, да мне никто и не нужен. Единственное, что я хочу, даже если не вправе рассчитывать на это, почувствовать хоть на мгновение вашу любовь.

– Мне нечего сказать вам, Элис. Любить я могу только одну женщину, и вы знаете кого, но увлечь меня можно, и это тоже бывает приятно. А те отношения все еще продолжаются? – спросил Батлер, когда она уже уходила.

– Ну что вы, это было давно, так… детская игра, которая зашла слишком далеко, – остановилась она в нерешительности.

Выслушав поведанную ему историю, Ретт, конечно, не поверил, что только этот мальчик был в ее жизни, но каждая женщина имеет право на свою тайну, истинный джентльмен не должен вторгаться в нее.

Тайны этих девушек делали его жену более привлекательной для него. Она была искреннее, милее, да и умнее. Даже ее недостатки были прелестны. Ее браки казались ему невинной забавой по сравнению с прошлым этих скромниц. И он опять беспредельно любил ее со всеми мужьями, детьми и любовником!

Однако это чувство не мешало ему проводить вечера в обществе мисс Хейуорт: все-таки приятно, когда в тебя влюблены, ради тебя прихорашиваются, хотя и неуклюже. Гости теперь редко бывали в гостиной, лишь мистер Уилкс иногда приходил посидеть перед портретом Скарлетт. Он чувствовал, что у Батлеров что-то не так, не зря она уехала. Элис, как всегда, развлекала гостей. Когда она пела, лицо ее преображалось, становилось милым, именно такой она нравилась Ретту больше всего. После таких вечеров он оставался у нее на всю ночь, и она, наконец, чувствовала себя желанной женщиной, а не просто той, которая подвернулась под руку. Отношения их становились все более ровными, привычными, он даже старался скрывать, что в мыслях у него, как и прежде, только графиня. Но почему-то Элис все чаще вспоминала Дэвида, с удивлением обнаруживая, что с ним ей было лучше, проще, теплее. Где-то он теперь?

Розмари радовало сближение брата с подругой, а мисс Элеонору беспокоило. Бывшая любимица стала вызывать неприязнь. Не из-за нее ли уехала любимая невестка? И почему сына как будто это устраивает?

На самом деле отъезд жены Батлера совсем не радовал. По началу он храбрился, а потом все чаще стал искать причину, заставившую ее так поступить.

Как всегда, когда он сильно скучал по ней, он начинал перебирать наряды Скарлетт, украшения, вспоминая, когда она их надевала. Она оставила все, что он ей дарил, кроме серебряного медальона, даже римское колье.

– Она уехала навсегда, – гулко ударило его сердце. Еще недавно бодро воспринимая ее отъезд, теперь он застыл в оцепенении. – Но почему? И даже не оставила записку.

Он начал все выкидывать из стола, и тут увидел блокнот в сафьяновом переплете, украшенный серебром, в котором она часто что-то писала. Это был ее Journal, который она забыла, наверное, второпях, а под ним лежал конверт с надписью: РЕТТУ БАТЛЕРУ.

Длинное послание, начатое два года назад, как ответ на его последнее письмо, очевидно, писалось долго, с перерывами, и не было окончено, поэтому и не попало ему в руки раньше. Оно превратилось в размышления об их отношениях.

Любовь моя!

Так уж получается, что мы чаще обсуждаем наше прошлое, избегая говорить о будущем.

Долгие годы после бала в Атланте я ждала, когда ты меня полюбишь и будешь полностью в моей власти. Я предвкушала, как, наконец, смогу насладиться ею – за все твои насмешки, заставлю тебя прыгать через обруч, как тигра в цирке. Заметь тигра, а не пуделя, даже сравнения нам приходят в голову почти одинаковые. Но все получилось совсем не так, обруч нам поднимает выше сама жизнь, при нашем с тобой глупом участии, и прыгаем мы через него оба, может быть не одновременно. Каждый раз мы поднимаемся на более высокую ступеньку любви и понимания друг друга, прощая и забывая мыслимые и немыслимые наши поступки, оставляя все плохое на нижней ступени, и начиная все сначала на новой.

Возможно, при первом знакомстве мы и были интересны друг другу своей беспринципностью, колючестью, дерзостью. И разве не ты владел моей душой, разрушив все, чему меня учили с детства. Но я не виню тебя в том, зерна искушения падали в благодатную почву, твои помыслы совпадали с моими желаниями, ты лишь устранял мои сомнения. Тебя это забавляло, до поры, до времени, а потом стало раздражать. Ты, который в молодости легко попирал общепринятые устои, вдруг с такой же одержимостью стал их оберегать. Это делалось ради будущего нашей дочери, но не по собственным убеждениям. Я твоего лицемерия признать не смогла, а ты моей глупости.

Расставшись, мы поднялись на новую ступеньку. Я искренне пришла к осознанию того, что раньше отвергала, поняв, что в семейной жизни важны совсем другие качества: взаимная поддержка, понимание, терпеливость, преданность, способность простить, а для нас – еще и чувственность. Вряд ли был бы второй Новый Орлеан, останься я прежней Скарлетт. Но и ты тоже стал другим. Внезапное воссоединение принесло нежданное счастье. Тем обиднее было расставание – я не поняла, что ты опять ушел вперед, преодолев свой эгоизм и предоставив мне свободу.

Но если бы ты оставил мне хоть надежду на свою любовь, не было бы Анри! Вот, видишь, дорогой, я не доросла до тебя, в любом случае с надеждой или без нее я должна была хранить тебе верность, но я не выдержала испытания одиночеством. И ты опять поднялся выше меня, простив измену. Мое тело не принадлежало тебе, но душа была всегда с тобой.

Мы уже не молоды, а нам все никак не удается стать плотью единой – принадлежать друг другу и душой, и телом…

Ну, почему, у нас с тобою все так не просто? Не можем забыть друг друга, но и вместе ничего не получается. Я, по-прежнему, не знаю, где ты, поэтому письмо по почте отправлять не буду, отдам лично в руки при встрече.

P.S. У меня нет сил подняться на следующую ступень и простить твою измену.

Он перечитал письмо несколько раз, ее рассуждения восхитили его и заставили еще сильнее ощутить потерю, а приписка, сделанная второпях, очевидно перед самым отъездом, вообще повергла в уныние.

В этом же конверте лежало письмо с подробностями, которые были известны только Диане.

– Господи, любимая, разве это измена? – размышлял Ретт. – Всего лишь похоть, физическая потребность, переспал и забыл. Но почему Скарлетт уехала сейчас, а не в прошлом году?

Он помнил тот сентябрь – все было как обычно. Они приехали с Джакомо домой, тот сначала избегал смотреть хозяйке в глаза, чувствовал себя виноватым, особенно, когда она наливала ему чарочку. Потом ненадолго приехала Джаннина. Итальянец и вовсе забыл про угрызения совести и не напоминал другу про его грехи. Он терялся в присутствии мулатки, та смеялась и не обращала на него никакого внимания.

С ее приездом возродился целый мир счастливых и одновременно печальных воспоминаний – всем не хватало Анри. И его имя нет-нет, да и произносилось то Ниной, то Люсьеной с оглядкой на хозяина дома. Опасались они напрасно – Ретт привык считать Анри членом своей семьи, ведь была еще одна маленькая женщина, которая никогда не забывала о своем дяде.

Весной Батлер как всегда отправил письмо Робийяру с приглашением приехать и начал готовиться к отъезду. Перед разлукой жена привычно грустила и не хотела с ним расставаться. Значит, злополучное письмо пришло уже после их отъезда.

Ретт попросил Люсьену вспомнить все обстоятельства, предшествующие отъезду миссис Скарлетт.

– Кажется, она получила, какое-то письмо, была расстроена настолько, что даже мне не смогла ничего рассказать. Потом уехала с Уэйдом в Париж.

– Вы не заметили обратный адрес?

– Нет, но, может быть, Луиджи обратил внимание, ведь он принес это письмо.

Почтальон всю почту приносил в холл гостиницы, Луиджи отбирал письма Батлеров и складывал их на письменный стол в библиотеке. Луиджи запомнил то письмо без обратного адреса, написанное незнакомым почерком. По штемпелю он узнал, что оно из Парижа.

– Я подумал, от мсье Бертье, и отнес его мисс Скарлетт, – сообщил Луиджи.

– Вы знаете его почерк?

– Нет, ведь всегда пишет мадам Бертье. Потом пришла телеграмма из Парижа мистеру Телфорду, и он тоже уехал, а мне пришлось помогать мисс Розмари.

– Что это твоему супругу вздумалось так срочно уехать в Европу от молодой жены? – спросил он сестру.

– Мне, кажется, что у Локартов разлад в семье, несмотря на то, что у них родился ребенок.

– Когда он родился?

– Не знаю, Уильям не сообщил.

То, что это не его ребенок, сомнений у Ретта не было, но Скарлетт ведь этого не знает.

– Старый идиот, – корил он себя, – вместо того, чтобы все выяснить, сижу обижаюсь, обвиняя во всем взбалмошный характер жены… но я верну ее.

Он знал, как это сделать…

Мисс Хейуорт чувствовала, что Батлеру все труднее поддерживать их отношения, и за неделю до сочельника он вдруг уехал, оставив короткую записку:

Прости, Элис, у нас ничего не получится.

– Посмотрим, мистер Батлер, – упрямо прошептала она.

После его отъезда Элис долго не могла прийти в себя, она уже не пела и не наряжалась, а вскоре поняла, что беременна.

– Боже мой, что же мне делать? – вся в слезах металась девушка в своей комнате.

Розмари чувствовала себя виноватой в том, что поощряла их встречи. Судя по переживаниям подруги, дело не ограничилось музыкальными вечерами, но даже она не смогла предположить, насколько все далеко зашло. Радовало одно, что мать уехала домой и ничего не узнает о новых похождениях сына.

Люсьена, конечно, замечала особое расположение мисс Хейуорт к мистеру Батлеру, но кто из женщин относился к нему по-другому? Сама не способная не только на низкие поступки, но даже на мысли, она не предполагала их и в других. Занятая детьми и хозяйством, она не нашла времени выяснить, почему у гувернантки глаза красные от слез.

Розмари не знала, где ее брат, и Элис решилась поговорить с мистером Уилксом.

– Скорее всего, уехал к жене, в Саванну, но точно не знаю, – предположил Эшли, внимательно глядя ей в лицо. Учительница изменилась – в ней не было привычной мягкости и доброжелательности, а только злоба и досада.

– С чего бы это? Вряд ли причина в ученицах.

Так и не выяснив, куда уехал Батлер, мисс Хейуорт взяла себя в руки и спокойно обдумала свое положение. Первое, что она отбросила, это возвращение в Чарльстон, мать изведет ее своими причитаниями и слезами, хотя слухи до нее дойдут все равно. Она останется здесь, вряд ли ей откажут от дома. Позора, конечно, не избежать, но и Батлер не останется в стороне – хороший удар по его доброй славе и репутации семьянина. Он этого не допустит и что-нибудь придумает. Когда-нибудь он вернется, а до того времени она будет молчать и сколько возможно скрывать свое состояние. А вот супругу его стоит обрадовать. И она отослала письмо графине, подсмотрев адрес на конверте у Люсьены.

После Рождества Эшли уехал в усадьбу и к своему величайшему удивлению встретил там Батлера.

– Вы здесь? А вас там все ищут.

– Кто? – Ретт с нетерпением смотрел на него, надеясь услышать, что Скарлетт вернулась.

– Меня спрашивала про вас мисс Элис, она была очень взволнована, и я сказал, что вы уехали к жене.

– Правильно сказали. Я действительно уехал к ней. Она здесь со мной, и нам никто не мешает. Не бойтесь, я не сошел с ума.

– Я вас очень хорошо понимаю, – улыбнулся Эшли. Не мог же он признаться, что сам постоянно уединяется, чтобы поговорить с Мелани и помечтать о Скарлетт. Днем мужчины работали в саду, совершали прогулки верхом, вместе обедали, а вечером каждый оставался со своими мыслями об одной и той же женщине.

Успокоившись, Элис приступила к своим обязанностям, которые несколько небрежно выполняла в последнее время. Рождественские праздники закончились, и большую часть дня она проводила со своими ученицами. Однажды на прогулке кто-то окликнул ее из проезжавшей мимо коляски. Она оглянулась, коляска остановилась, и с подножки спрыгнул высокий молодой человек. Это был мистер Локарт.

– Элис, я приехал, – задохнувшись, произнес он.

Дэвид остановился в том же номере у Телфорда, где они жили с Дианой. Вечером Элис уже была у него.

– Я так скучал, так скучал по тебе, моя дорогая. Мы уедем вместе, ты согласна? Нью-Йорк большой город, нас там никто не знает, мы сможем жить вместе, пока я не получу развод. Ты согласна?

– Я согласна, Дэвид, мы уедем вместе, а всем я скажу, что мне срочно надо навестить мою мать.

Он был так искренен, так верил ей, а она чувствовала себя преступницей. Рассказать ему все – значило потерять его. Она промолчала, ругая себя, что раскрыла свою тайну миссис Батлер.

В Нью-Йорке Элис родила дочь Анну-Джейн Локарт, названную в честь матери Дэвида. Дело с разводом застопорилось, но она не роптала, и была с мужем неизменно ласкова, добра и терпелива. Он был счастлив, никогда не вспоминал Диану и не ездил в Чарльстон, когда жена навещала мать. Они жили тихо и скромно, детей у них больше не было.

XI

Получив очередное письмо о романе мужа с последствиями, теперь написанное женской рукой, Скарлетт была в бешенстве:

– Жеребец племенной! Разошелся! Каждый год по ребенку!

– Тише мисс, слуги услышат и передадут дедушке, – тихим голосом успокаивала ее Джаннина. – Хорошо, что дети ушли на прогулку с мисс Элизабет.

Анри как всегда сопровождал их.

– Прочтите, – Скарлетт протянула мулатке письмо.

– Неудобных любовников нам удалось избежать, а вот любовниц, кажется, нет. Вы ее знаете?

– Конечно! Учительница Эллы. Ведь хотела ее выгнать перед отъездом! Как сердце чувствовало! Что делать, Нина?

– Может, уезжать не надо было?

– Видеть не могу эту наглую рожу!

– Тогда, тем более, успокойтесь. Получите развод, и заживем прекрасно здесь или в Париже, забудем эту Атланту, в которой было столько страданий.

Когда пришел Анри, она уже немного успокоилась, но он сразу понял, что-то не так.

– Батлер пустился во все тяжкие. Опять любовница, опять ребенок, – сообщила Скарлетт.

– Она что-нибудь просит у тебя?

– Нет, ставит в известность.

– Тогда он сам решит все проблемы, хотя тебе надо поехать в Атланту и начать дело о разводе.

По лицу миссис Батлер было видно: в отличие от возлюбленного ее совсем не радовала возможность получить развод. Ночью она плакала, прижавшись к его плечу.

Наступила весна. Люсьена писала часто и сообщала все новости.

…В Атланте состоялась ещё одна замечательная свадьба: полковник Филдс женился на Димити Манро. Все очень сожалели, что отсутствовали Батлеры…

…Мистер Ретт уехал задолго до Рождества, он интересовался письмом, которое тебя расстроило тогда, но мы с Луиджи мало, что знаем, и ничем не смогли ему помочь. Вслед за ним уехал в имение мистер Уилкс, бедная Фэнни не смогла завоевать его расположение…

…Ненадолго приезжал мистер Локарт, один без жены, за ним, кажется в Чарльстон, уехала мисс Хейуорт. Этот год с девочками будем заниматься мы с Рэндой Элсинг, а на следующий – надо думать, что делать. Может быть, вы приедете, так скучаем без вас?..

Скарлетт не сомневалась, что Ретт уехал с новой пассией и весело проводит время. Пожалуй, пора начать дело о разводе.

– Как бы я хотела поехать в Тару вместе с тобой, Анри! Но это невозможно, там все знают и уважают Батлера.

– Ну почему же невозможно? Когда-нибудь поедем. Но прежде тебе придется вернуться в Атланту, нанять адвоката и подготовить бумаги для развода.

Робийяр принял твердое решение: либо она разведется, либо они расстанутся навсегда. Скарлетт уже собиралась в дорогу, когда пришла телеграмма от супруга:

Для оформления документов на собственность необходимо ваше присутствие Очень прошу приехать

Батлер

Анри видел, как тряслись руки любимой, пока она снимала синюю наклейку и разворачивала этот листок бумаги, возможно таивший то, что изменит ее жизнь.

– Судя по тексту, кажется, он сам все оформил, – дрожащими губами произнесла Скарлетт. – Как ты думаешь, мне взять детей с собой? Катрин соскучилась по Мари.

– Если дети поедут с тобой, то мне незачем здесь оставаться. Пожалуй, я тоже уеду, осенью встретимся в Париже.

Анри говорил уверенно, но в душе почему-то чувствовал, что они расстаются навсегда. Джаннина тоже мало надеялась на развод.

– Она любит тебя, но никогда не разведется с мужем, ведь с ним у нее так много связано: юность, родная земля, дети. Попытайся, сынок, жить своей жизнью.

Всю дорогу Скарлетт размышляла, машинально отвечая детям и няне. Внешне она выглядела спокойно и вполне обычно. Но мысли метались, как ласточки перед дождем. В который раз она стояла перед выбором, не в состоянии сделать его уже много лет. Хотя сейчас, похоже, уже ничего выбирать не приходилось. В этот раз нужно было просто принять с достоинством решение супруга. И все же смириться было невозможно.

В голове пролетали обрывки воспоминаний, то заставляя плакать душу о потерянной любви по-настоящему родного и близкого человека, то разрывая сердце на части от злости на этого же самого человека, бессовестно предающего их любовь.

Пытаясь представить свою жизнь после развода, миссис Батлер умом понимала, что сможет жить без особых лишений, хоть и не на широкую ногу, благодаря имению и банку деда, а также поддержке близких людей. Но ощущение голода и безысходности перед чем-то могущественным неподвластным ей, казалось бы, давно забытое, сковывало страхом все ее существо.

Ретт встречал жену на вокзале один. Поприветствовав мисс Элизабет, он поцеловал руку жене и помог всем разместиться в экипаже.

– Как ты подрос, сынок! – усадил он Рене на колени.

– А я, папа? – спросила дочь, повернув руками его лицо к себе.

– Ты стала совсем взрослая девочка, – улыбнулся Ретт.

– Анри тоже так говорит, он рисовал меня. Папа! Мы еще поедем к нему?

– Конечно, дочка.

Скарлетт молчала, она еще чувствовала губы мужа на своей руке. Вся ее решимость, заставлявшая держать спину прямее, а голову выше, куда-то улетучилась, освобождая место смятению.

Люсьена сердечно обняла подругу на пороге дома, и даже невозмутимый Луиджи был так рад их возвращению, что поцеловал родственницу в щечку. Дети повисли на дядюшке Таллиони, и он стал рассказывать им про новые качели и горку во дворе.

По тому, как жена медлила переступить порог спальни, Ретт заключил, что она знает не только про Диану, не догадываясь о ее мыслях о разводе. Спать он лег в кабинете.

– Так что я должна подписать, какие документы? – сухо спросила Скарлетт на другой день.

– Они не здесь, нам придется уехать на некоторое время.

– Куда?

– Увидите.

– Я должна знать, хотя бы для того, чтобы взять с собой все необходимое.

– Вам не надо ни о чем заботиться, все уже приготовлено.

В день отъезда ее ожидал темно-зеленый костюм строгого покроя, почти амазонка, а к нему шляпа, украшенная светло-зеленой газовой лентой, с вуалью, спускавшейся до плеч; тонкие коричневые кожаные перчатки и коричневые ботинки с лакированными носами.

– Нам придется ехать верхом?

– Да, – Ретт был немногословен.

Стоял теплый апрельский день, когда они двинулись в путь, стараясь, не смотреть друг на друга. Они сели в поезд, идущий на Джонсборо. Скарлетт не стала ничего спрашивать, решив, что они едут в Тару.

– Непонятно, почему он там держит свои бумаги.

На станции их ждал негр очень высокого роста с двумя великолепными лошадьми. Ретт помог ей сесть в седло, и красивая норовистая кобыла рысью понеслась вперед, кусая удила. Скарлетт была неплохой наездницей, и хоть уже давно не ездила верхом, сумела подчинить животное своей воле. Батлер ехал следом, любуясь гордой посадкой всадницы, её изящной фигурой, которую подчеркивал элегантный костюм. Так они проскакали не меньше мили, потом он догнал ее, и они поехали рядом по прямой узкой дороге, поднимающейся вверх по холму: она на белой лошади, он на сильном вороном жеребце, и тот все норовил повернуть голову в сторону породистой молодой кобылки.

– Все как у людей, – усмехнулся Ретт.

Спутница посмотрела на него, поняла, о чем он думает, и улыбнулась той своей девичьей улыбкой, которую он так любил, когда у нее появлялись ямочки на щеках, не вульгарные ямки – горошины, а продолговатые впадинки – продолжение улыбки, создающие ощущение озорства и лучезарности. Ретт резко схватил поводья и остановил разом обеих лошадей.

– Послушай, Скарлетт, давай хотя бы сегодня забудем о наших распрях, – попросил он.

Все еще улыбаясь, она кивнула головой в знак согласия. Миссис Батлер и раньше не помнила его прошлых прегрешений до тех пор, пока он не совершал новых, а уж сейчас, в их последнюю совместную поездку по дорогим для нее местам, иначе и быть не могло! Она даже не заметила, что едут они отнюдь не в Тару, наслаждаясь прекрасным апрельским днем и великолепными лошадьми. Когда подъем закончился, новая постройка предстала их глазам во всем своем великолепии.

– Ретт! Это же Двенадцать Дубов! – воскликнула она. – Зачем мы сюда?

– Волею судеб это место стало моим пристанищем.

Они остановились на полукружии широкой подъездной аллеи, все выглядело так, как было двадцать лет назад: и колонны, и дубы, и ступеньки; только не было экипажей, резвящихся ребятишек, снующих туда-сюда слуг, запаха жарящегося мяса.

– Здесь никого нет?

– Это только сегодня, слуг здесь достаточно, я просто не хотел, чтобы нам мешали.

Они спешились, и Скарлетт, быстро пройдясь по площадке перед домом, побежала по дорожке, выложенной красивыми округлыми камнями, которая привела ее к искусственному водоему. По берегу среди декоративных растений прятались забавные чугунные фигурки: цапли, улитки, черепахи, а в прозрачной воде между большими зелеными листьями плавали золотые рыбки. Она прошла по усыпанному галькой бережку к дальней стороне, где пруд был глубже и зарос водяными лилиями. Ах, как они были свежи, упруги, тысячи солнышек сверкали в капельках воды на их лепестках! Скарлетт опустила руку в прохладную воду и засмеялась от удовольствия.

– Кто хозяин этой усадьбы? – спросила она, обернувшись к молча следовавшему за ней мужу. – Ты знаком с ним?

– Немного, – улыбнулся тот, – это хозяйка… у нее глаза, такие же прозрачные, как вода, и иногда в них плещутся золотые рыбки.

– Что это значит, капитан Батлер?

– Ты же хотела когда-то стать владелицей Двенадцати Дубов?

– Да, я любила эту усадьбу даже больше Тары и собиралась прожить здесь весь остаток своих дней, по крайней мере, я так думала по дороге сюда той весной, – мечтательно произнесла Скарлетт.

– Вот я и предоставил тебе возможность осуществить давнее желание.

За годы в браке с Батлером Скарлетт, пусть не сразу, но все же привыкла к тому, что у них нет недостатка в деньгах. Однако то, что она услышала, никак не было связано с финансовым состоянием супруга. Слова Ретта не доходили до ее сознания. Она вроде бы слышала их, но истинное значение наталкивалось на какую-то стену и не могло пробиться через нее. Эта стена была такой старой и крепкой, возведенной очень давно, как будто в другой жизни. Изящная ручка все медленнее двигалась в воде, а глаза были устремлены в светящиеся счастьем и немного обеспокоенные глаза мужа. Любые слова сейчас были бы лишними. Глаза говорили с глазами. Зеленые пытались увидеть в карих что-нибудь, что помогло бы пробраться через глухую преграду в сознании. И вдруг стена рухнула. Все еще не веря ни своим ушам, ни своей догадке, Скарлетт спросила строго:

– Это шутка, капитан Батлер?

– Ни в коей мере.

Как же хотелось поверить в счастье этим двоим измученным бесконечным недоверием людям, поверить, что наконец обрели свое пристанище после стольких скитаний по свету, где они смогут быть счастливы.

– Осмотри свое хозяйство – тихо сказал Ретт.

– Да тут за день не управиться! – Скарлетт вернулась к действительности.

– Тебя никто не торопит, оставайся, сколько надо, комната приготовлена, да и обедать пора.

Они вернулись к дому. Подойдя к ступенькам, Ретт вдруг поднял ее на руки, легко взбежал на веранду, перенес через порог и, бережно поддерживая, поставил на пол.

– Все так же силен и, по-прежнему, волнует меня, – успела отметить Скарлетт.

Просторный холл не был заполнен гостями, как тогда, но расположение было таким же.

– Ты наверно захочешь переодеться с дороги, твоя спальня наверху, тебе все покажут.

Ее встретила пожилая женщина, объяснявшаяся на плохом французском языке. Потому, как она обратилась к ней, называя сеньорой, Скарлетт поняла, что она итальянка, и расспросила, как они здесь оказались.

– Сеньор Грасини пригласил нас, мы родственники его жены. Мой муж будет вашим управляющим. У нас три дочери, и мы все постараемся быть вам полезными. Я пришлю сейчас младшую, она поможет вам одеться.

Появление молоденькой красавицы со свежим смуглым личиком, в скромном синем платье, белом накрахмаленном переднике и чепчике, из-под которого сверкали блестящие черные глаза, несколько поколебало доброе расположение духа Скарлетт.

– Матерь Божья! Где же он находит таких красавиц? Ей, наверное, нет еще и двадцати. А собственно, какое мне дело до его жизни? – И она доброжелательно улыбнулась новой горничной, спросив ее имя.

– Аурелия, сеньора, – с бесхитростной улыбкой сообщила та. Сразу было видно, что она всеобщая любимица и в семье, и везде, где появится.

Скарлетт умылась, Аурелия помогла ей надеть чудное платье, похожее на то муслиновое, с зелеными цветочками, но из какой-то незнакомой ткани, тонкой и очень приятной.

– Это индийская ткань, ее хорошо надевать в жару, вот как сегодня. И турнюр не нужен, – пояснила она, ловко собрав и закрепив сзади кучу воланов.

Девушка была так мила и добра, так старалась нарядить, хорошо причесать хозяйку, что графиня от души поблагодарила ее.

– Возьмите шаль, а то вдруг ветерок в парке, – она заботливо набросила ей на плечи тончайшую шаль, обшитую венецианскими кружевами, и отступила на шаг, чтобы убедиться, хорошо ли выполнена работа.

Скарлетт вышла на галерею и залюбовалась орнаментом на ее панелях. Такого же рисунка была резьба и на перилах лестницы. Едва она появилась на верхней ступени, как Батлер, ожидающий супругу в холле, с улыбкой пошел ей навстречу, подал руку и помог спуститься вниз. Волна безотчетного счастья захлестнула ее.

Пройдя по коридору, они вошли в огромную столовую, в центре которой стоял длинный, овальный полированный стол, сервированный на двоих. Это уже была не прежняя столовая Уилксов, а скорее, зал для приемов, с великолепной мебелью, люстрами, бра. Мраморный пол, выложенный цветными квадратами, был покрыт роскошными персидскими коврами, а стены обшиты панелями со старинными гобеленами и картинами. Массивные темные стулья с резными спинками, украшенными решеточками, стояли вокруг стола. Более легкие переносные стулья выстроились вдоль стены. Позолоченная посуда, подсвечники, хрустальные вазы с орхидеями, фарфор соответствовали всей обстановке. Похоже, супруг напоследок решил поразить ее своим великолепием.

XII

После обеда они немного прошлись по парку, было еще жарко, и он увлек ее в глубину холла, к приоткрытой двери. В библиотеке царили полумрак и прохлада. Все было, как тогда, кроме ее портрета над камином: жалюзи приспущены, шкафы с книгами поднимались к потолку, чугунная решетка камина отливала синевой, кожаный диван с высокой спинкой в дальнем углу и даже ваза на столике возле кресла.

Взглянув на нее, Скарлетт засмеялась:

– Все еще лелеешь драгоценнейшее из своих воспоминаний?

– Даже не представляешь, насколько ты права, именно лелею и хочу, чтобы сегодня все было так же, как в тот незабываемый для меня день.

– Так что, начнем с вазы? – пошутила Скарлетт, но супруг не был расположен к шуткам, напряженно что-то обдумывая.

– Ты помнишь, что произошло с тобою после нашей милой беседы в этом укромном уголке?

– Ретт, ты же знаешь, я не люблю возвращаться в прошлое, да и вряд ли удастся. Прошло двадцать лет, я не помню, что было на самом деле, что я придумала, что мне приснилось, – мягко пояснила она. – Какой смысл теперь ворошить все это?

– Попробуем разобраться вместе, ведь я уже появился в тот день в твоей жизни, – настаивал Ретт. – Надеюсь, это событие не осталось незамеченным тобою?

– Где уж там, – вздохнула она, – куда бы я не обернулась, везде натыкалась на бесцеремонный взгляд незнакомца. Похоже, смущать меня – это единственное, что занимало его на барбекю.

– Верно, с того момента, как Джон Уилкс предложил руку хрупкой молоденькой девушке, я не отводил от нее глаз.

– Учитывая твою наблюдательность, тебе, наверное, есть чем меня удивить?

– Надеюсь, что так, если позволишь.

Скарлетт из вежливости кивнула, не выказывая особой заинтересованности.

– Как ты понимаешь, я не мог уйти вслед за тобой, старался быть осторожным после известной истории с кабриолетом.

– О да, мы уже были наслышаны. Я не могла не полюбопытствовать, что представляет собой незнакомец, столь недвусмысленно меня разглядывающий. Через минуту я уже знала о приключении с девицей и подумала: окажись Эшли на вашем месте, он слишком джентльмен, чтобы не жениться.

– С этой целью ты и затащила его в библиотеку?

– Но он устоял! – считая разговор оконченным, Скарлетт подошла к камину, сделав вид, что залюбовалась портретом.

Ей вовсе не хотелось перебирать надоевшие подробности отношений с Эшли. Ретт понял это, но невозмутимо продолжал, стоя у окна.

– Вот отсюда я наблюдал, как всадник примчал весть о войне. Гости начали поспешно разъезжаться, с гиканьем проскакала молодежь, возбужденная вином и предстоящими сражениями. Пора было и мне покинуть свое убежище, когда ты снова появилась в библиотеке вся в слезах и буквально повисла на ручке двери, лишившись чувств.

Бровки Скарлетт удивленно приподнялись.

– Я едва успел подхватить тебя, отнес на диван и хотел позвать кого-нибудь на помощь, не подумав, что ситуация двусмысленная, грозящая скандалом. К счастью, дверь заклинило намертво, видно сработал какой-то хитрый механизм. Ничего не оставалось, как самому приводить тебя в сознание. Ты помнишь, почему оказалась в таком плачевном состоянии?

– Я хорошо помню вечер накануне, когда меня вдруг осенило, что Эшли ничего не знает о моей любви и достаточно лишь сказать ему об этом, чтобы он навсегда забыл Мелани. С этой мыслью я и отправилась на барбекю в трепетном предвкушении счастья, которое не покидало меня все утро вплоть до объяснения с Эшли. Все остальное вспоминается сумбурно, расплывчато, как в тумане: голоса девочек, отзывавшихся обо мне очень нелестно; болтливая Милочка, сумевшая проникнуть в тайну моего чувства к ее брату; осознание, что я вела себя слишком вульгарно, совсем как плебейка; уязвленная тобою гордость, оскорбленное самолюбие.

Теперь уже брови Ретта удивленно поползли вверх: неужели его слова могли что-то значить для нее в то время.

– Мечты самонадеянной девочки оказались несбыточными, самый прекрасный день жизни обернулся самым горьким, белый дом с колоннами навсегда отверг ее притязания, – продолжала Скарлетт. – Меня словно сбросили с облаков на землю, принц был забыт, все заполнило мерзкое, липкое чувство страха, что стану посмешищем всей округи… Тщеславие проявилось сильнее любви, и предложение богатого аристократа Гамильтона показалось спасением от всех бед. Чарльз побежал к отцу просить моей руки, а я стояла под шелестящей кроной дуба и давилась от слез. Мне было очень плохо, мучила жара, дурнота подступала к горлу, я все время боялась лишиться чувств, впервые пожалев, что при мне нет нюхательных солей, в которых никогда не нуждалась. Не знаю, как я оказалась в библиотеке, но уж точно не для того, чтобы снова встретиться с тобой.

– Провидение распорядилось по-своему, – улыбнулся Ретт. – Ты уже не выглядела ослепительной кокеткой, и я не мог остаться равнодушным к слезам девочки, нуждающейся в утешении. Ведь только я знал причину этих слез. Оглядевшись, я увидел графин с водой, хотел смочить платок и второпях пролил воду на твое платье. Зато ты очнулась, но еще не осознавала, где находишься, с кем, и приняла меня за Мамушку.

– Ну что ты застыла, как изваяние, – заправски ругалась маленькая леди, – сними быстро платье, оно мокрое, и вытри мне лицо, никогда теперь не буду слушать тебя и наедаться перед балом!

Эти слова Ретт не мог выдумать, и Скарлетт отнеслась к дальнейшему уже с большим вниманием.

– Неужели ты снял с меня платье?

– А что мне оставалось делать? Ждать, когда на крик соберутся твои сородичи и продырявят меня как решето?

– Говорят, ты неплохо стреляешь.

– Да, но я был один, а их много. Давай будем говорить о нас, как о неких посторонних людях – Он и Она. Так будет удобнее.

…Он достал свой платок, осторожно обтер её личико, ловкие руки ослабили шнуровку на корсете, дышать стало легко; потом дал ей отхлебнуть глоточек из крохотной фляжки, которую всегда имел при себе, дурнота прошла…

– Она, наконец поняла, что это не её дом, а рядом человек, который смеялся над ней? – вставила Скарлетт.

– Но Он был совсем другим: сама доброта, ни тени насмешки, ей уже не хотелось запустить ноготки в его физиономию. Она нуждалась в нем: с ним не надо было притворяться веселой, он знал, как ей грустно; его не надо было покорять, он не принадлежал к числу ее поклонников; он был единственным, кто понимал ее. И так было приятно поплакать у него на груди, слушая участливый мужской голос.

– Прямо-таки, на груди, – насмешливо хмыкнула Скарлетт и тут же осеклась: сколько раз не только Элла и мальчики, но и она сама забывала свои обиды и страхи на его широкой груди! Теперь она слушала его внимательно, стараясь не упустить ни единого слова.

…Ну что вы, дружочек, так расстроились, у вас впереди вереницы таких Эшли, он не ваш мужчина, не потому, что женится на другой девушке, а потому, что не способен оценить то, чем одарила вас природа.

– Зачем же он два года ездил к нам? Я думала, нет, знала, он любит меня! – плача, возразила она.

– Еще бы ему не любить эти глазки, эти губки, эти щечки, – приговаривал чарльстонец, вытирая ей слезы своим платком и невольно снова впадая в то состояние опьянения ее юностью, которое владело им утром. – Как все в ней удивительно сочетается: прямо ангельская детскость и соблазнительная округлость прелестных форм; наивность, забавное простодушие, природная естественность и отличное владение арсеналом жеманства.

Залюбовавшись ею, Он не заметил, что девочка успокоилась и тихонько разглядывает его, как некоего диковинного зверя.

– У вас такие блестящие волосы, чисто конская грива. Скажите, вы бы пригласили меня, если бы все-таки бал состоялся? – спросила она.

– Я не привык танцевать с маленькими девочками.

– Жаль! – снова взгрустнула она. – Мне кажется, вы превосходный кавалер. Как некстати эта война! Балов теперь не будет, а я так люблю танцевать.

Ее простодушие умиляло.

– Вы очаровательны, малышка, гори все огнем, а мы будем танцевать. Ну, что же, извольте, я приглашаю вас на прощальный мирный вальс.

Они церемонно поклонились друг другу и закружились, отсчитывая такт…

В смущении Скарлетт опустилась на диван. Это уже было похоже на её сон, а ведь она его никому не рассказывала.

…Он понимал, конечно, что желание заглушить обиду, нанесенную неверным другом, толкает ее к нему – много видевшему, все понимающему мужчине с репутацией сердцееда и соблазнителя! Но ему-то это зачем? Он строго придерживался правила – не связываться с невинными девушками, с которыми обязательно попадешь в какой-нибудь переплет.

– Только сдается мне, не так уж она и невинна! – засомневался Он, разглядев в глубине прозрачных зеленоватых глаз откровенно страстное желание…

При этих словах на лице Скарлетт появилось такое возмущение, что Ретт замер в ожидании оплеухи. Но она сдержалась, тут же найдя оправдание его мыслям, ведь он собственными ушами слышал, как она требовала, чтобы Эшли женился на ней.

– Что же вы замолчали? – спросила Скарлетт, и это «вы» свидетельствовало, что она во власти тех же воспоминаний. – Продолжайте.

Скарлетт вспомнился ее сон: расстегнутый ворот его безукоризненно белой рубашки, завитки черных волос на груди. Близость крепких мускулов волновала, вызывала неведомые доселе желания – сильные, непреодолимые, всепоглощающие.

Ретт продолжил.

…Пожалуй, нам пора покинуть это милое убежище, – неуверенно предложил Он. – Молодой девушке совсем небезопасно находиться в запертой комнате наедине с мужчиной.

– Тем более, когда мужчина – не джентльмен. Но к счастью, и женщина не леди, и оказывается им очень приятно проводить время вместе, – беспечно сострила Она, приведя его в восторг своими словами.

В них было столько лихости, задора, поощрения и обещания, что все его правила мгновенно были забыты. Он подхватил ее на руки и закружил по комнате, в полумраке библиотеки рассыпались серебряные колокольчики обворожительного смеха.

– Ах, какие у нее шелковистые волосы, какая кожа атласная, упругая грудь, точеная талия, – восхищался Он, слегка дотрагиваясь губами до ее волос, лица, шейки.

Ласки становились все более смелыми. В какой-то момент Он понял, что не владеет собой, еще минута и его уже ничто не остановит, и снова предложил ей удалиться…

– Она ушла? – спросила Скарлетт.

– Как ты полагаешь? – Ретт, взяв ее руки в свои, сделал многозначительную паузу.

– Пусть сегодня все будет так, как могло быть тогда, – вдруг горячо зашептал он, – прошу тебя, здесь, сейчас, я мечтал об этом так долго… Его глаза горели таким же неистовым огнем, как и двадцать лет назад.

– Ах, нет, не начинай все сначала, – Скарлетт безуспешно старалась увернуться от его поцелуев.

Но можно ли остановить Батлера, если он чего-нибудь хочет? Она чувствовала его жаркое дыхание, огонь разгорался и в ней…

Солнце уже село, потянуло прохладой, когда они вернулись к воспоминаниям.

– Ретт, признайся, что ты выдумал эту душещипательную историю? Зачем? Я и так, наверно, не смогла бы… противостоять…

– Это не выдумка, Скарлетт, – прошептал он, благодарно целуя ее лоб.

– Почему раньше молчал?

– Вряд ли это что-нибудь изменило. Ты была слишком молода и, скорее всего, ничему не поверила бы, так же, как сейчас. Либо, что еще невыносимее, призналась бы, что на моем месте представляла Эшли. А это было не так – ты любила меня, ласкала меня, говорила такие нежные слова… Это был мой день Скарлетт, наш с тобою благословенный день, и я не уступлю его никому. Мистер Уилкс и так незаслуженно долго занимал твои мысли.

Ретт закурил сигару, было видно, что он нервничает.

– Боже мой, неужели для него это так важно? Теперь, когда мы расстаемся… какое это имеет значение? – изумилась Скарлетт, но чтобы не огорчать его, спросила, что было дальше.

Ты заснула, утомленная пережитыми впечатлениями, а я сидел рядом, не думая ни о времени, ни о грозящей опасности, когда в коридоре раздались шаги, и кто-то подергал ручку двери. Это вернуло меня к действительности. Я осторожно встал, чтобы не потревожить твой сон и не привлечь внимание к закрытой двери библиотеки.

…Ретт ругал себя последними словами, испытывая чувство вины перед нею. Если бы их тогда обнаружили, то дуэлью дело уже не обошлось, ведь он успел настроить против себя весь эскадрон, и никто не пожалел бы для него пули.

– А что собственно произошло такого непоправимого? Попрошу ее руки! – оживился он. Мысль о женитьбе уже не казалась безрассудной.

Она безмятежно спала, как спят только в детстве, подложив руку под щечку.

– Беги уже, насмотришься, когда женишься, – поиздевался он над собой…

– Ты и вправду женился бы? – удивилась Скарлетт, – на девушке, которая в твоем присутствии, можно сказать, вешалась на шею другому?

– Я подумал, что она не любит ни меня, ни своего друга детства, а желание любить, пробуждающуюся чувственность, любопытство к отношениям мужчины и женщины, принимает за любовь, что естественно в ее возрасте. Только надо было увезти тебя сразу на свою шхуну, как самую ценную контрабанду, а я отправился на поиски мистера О’Хара!

…Коснувшись напоследок нежных губ, Ретт положил рядом с нею книгу, которую читал сам перед её появлением, и пошел к двери, забыв, что она не открывается. Дверь легко подалась. Никого ни встретив, ни слуг, ни гостей, он без труда нашел мистера Джеральда в беседке, но было поздно – тот обнимал Чарльза, называя его дорогим зятьком. Не подходя к ним, он пошел на конюшню, где его уже ждал Фрэнк с оседланными лошадьми:

– Где вы были? – спросил он.

– Да там, – Ретт неопределенно махнул рукой, – заснул, перебрал, наверное.

– Я так и сказал джентльменам.

– С кем не бывает! – согласились они, это состояние всем было хорошо знакомо и примиряло с чарльстонцем…

Ретт умолчал, как радовался поначалу, что удачно избежал женитьбы. Но прошел месяц, другой, и он затосковал о ней. Восторг первой встречи проник до самой глубины его души, и как видно, остался там навсегда, повлияв на всю дальнейшую жизнь. Не было дня, а тем более ночи, чтобы он не вспоминал юное лицо, осененное густыми темными ресницами, нежные ручки с тонкими запястьями, стройные ножки. Ничто на свете не было для него так горько, как невозможность надеяться на ее любовь.

Ему уже стало казаться, что ничего и не было, а все привиделось во сне, как вдруг он обнаружил в кармане кружевной платочек, тонко пахнущий вербеной. Он спрятал реликвию в кожаный кисет, с которым никогда не расставался. Чудная юная девочка из хорошей семьи, страстная, нежная стала его сном, видением, мечтой на многие годы.

Батлер поднялся, подошел к камину, достал что-то из шкатулки и вернулся к жене. В руках он держал крошечный кружевной платочек, а по комнате поплыл тонкий аромат сухих духов лимонной вербены.

– У индейцев есть такое поверье – желая сохранить воспоминания о каком-то событии, нужно носить в кожаном кисете на груди вещь с запахом, связанным с этим событием. Стоит достать её, к примеру, перчатку, – Ретт улыбнулся, – или цветок, как в памяти моментально воскресает образ женщины, которая тебе его подарила. Душа откликается на запах воспоминанием о пережитом счастье, причем раньше, чем ты успеваешь осмыслить свои ощущения. Может быть, этот платочек, который я прихватил на память, напомнит тебе давнее происшествие!

Платочек действительно был из тех времен, когда еще была жива ее обожаемая мать, которой она никогда не смогла бы пересказать свой сон, как не могла сейчас признаться мужу, что в тот день Дилси нашла ее спящей с книгой в руке в библиотеке и увела на кухню. Вскоре в холле послышались голоса: Чарльз, наконец, сумел оторвать от стола сильно захмелевшего Джералда, и она поспешила навстречу своей судьбе.

– Ты все ещё думаешь, что это был сон? – с надеждой спросил Батлер.

– Все было как во сне: где-то идущая война, предательство Эшли, смятение чувств, замужество, вдовство, материнство – вся моя последующая жизнь вплоть до нашей встречи в Атланте. Поэтому, наверное, новые ощущения, совсем не похожие на мечты о прекрасном принце, не вытеснили прежних и не остались в памяти.

– Однако в Атланте ты не спешил признаваться в любви, а уж тем более просить моей руки.

– Ты не была той милой девочкой, которая покорила мое сердце! По-моему, положение бойкой вдовушки тебя вполне устраивало. Ни мое присутствие, ни мечты о принце не мешали тебе строить глазки и колыхать кринолином перед всеми мужчинами, способными двигаться. Я уже начал сомневаться, умна ли ты, неужели не понимаешь, что твое желание пофлиртовать военными воспринимается как доступность?

– К счастью, никто из них так не думал, а замуж звали многие, в то время как ты изводил меня насмешками и гнусными предложениями, – не выдержала Скарлетт. – Гораздо больше меня компрометировали твои ухаживания, самого одиозного человека в Атланте. Принимая их, я бросала вызов обществу.

– Тем не менее ваш дом для меня стал родным, мне нравилось возвращаться туда, представлять, что ты моя жена, что на коленях я держу нашего сына. Ты думаешь мне легко было уезжать от вас? Нравы Юга сильно упростились, и девушки стали позволять своим поклонникам, не имеющим времени на долгие ухаживания, куда большие вольности, чем до войны. А тут молоденькая вдова… Томимая жаждой ласки, ты могла оказаться, черт знает, в чьей постели, Эшберна или еще кого-нибудь.

Скарлетт очень хотелось напомнить, в чьей постели он пребывал, но желание узнать об испытываемых им в то время чувствах пересилило.

– Я просыпался ночью, пожираемый ревностью к неведомому любовнику, в существование которого не верил, но все равно мучился, и готов был убить каждого, кто к тебе прикоснется. Я ненавидел тебя за то, что ты не догадываешься о моих мучениях; презирал за кокетство; уходил, клянясь себе, что не приду, пока не позовешь, готовый тотчас же вернуться; ярость сменялась холодностью, грубость – нежностью. Временами мне надоедало страдать, я возвращался к кутежам, на время забывался и снова впадал в глубокую грусть.

– Вместо того, чтобы хоть чуть уменьшить свою скандальную популярность и не противопоставлять себя всем, – упрекнула Скарлетт. – Твоя ревность была беспочвенна. Я не знала, что можно хотеть от мужчины, кроме как восхищения и поклонения. «Великая любовь» к Эшли тоже не открыла мне глаза. А вот ты мог бы изменить мои представления в первые годы войны, но будто сдерживал мои чувства, не позволяя им вырасти до всепоглощающей страсти. А потом уже было не до желаний. Вокруг война, нехватка самого необходимого, страдания бесконечных раненых, тяжелая беременность Мелани, маленький напуганный ребенок на руках, неумолимое приближение линии фронта.

– Я не мог тогда на тебе жениться. Ты была в трауре, в голове только Эшли, а я вынужден был часто уезжать, связанный деловыми отношениями и обязательствами. Эти поездки вовсе не были радужными, как я тебе рисовал. Водить суда, тем более в военное время, не такое уж легонькое занятие, дорогая. Теперь ведь ты представляешь, что испытывает человек, когда под ногами только море, часто бурное, ревущее, шум винта, однообразный до одурения, и ничего, кроме воды и облаков. Будучи сам все время в опасности, не хотел подвергнуть тебя риску овдоветь вторично: меня могли убить и конфедераты, и янки. Но я мог увезти тебя в Европу, и ты не знала бы ужасов войны.

– Ты из-за меня оставался в Атланте?

– Нет, исключительно из-за любви к Конфедерации и обожаемому Югу. Скарлетт, подумай сама, какая необходимость была мне пребывать вдали от побережья и после войны совать голову в петлю на радость ненавидящим меня горожанам? Считая меня спекулянтом, они не понимали, что цены не я устанавливаю, а те, кто продает мне товар.

– Ретт, если ты любил меня, почему же постарался унизить и оскорбить во время встречи, которая могла оказаться последней?

– Все просто, дорогая! Если бы мне не удалось избежать виселицы, то мерзавца и потерять не жалко, не проронила бы и слезинки.

– Говоришь ни слезинки? Жаль, что ты не был той лошаденкой, в гриву которой я рыдала ночью на темной дороге в Тару, когда господин изволил уйти на войну. Как ты мог меня оставить, Ретт? А если бы тебя убили?

– Ты получила бы наследство, вписала мое имя в святцы и с каждым годом любила бы все сильнее, чего я до сей поры не могу добиться.

XIII

Проснувшись утром, Скарлетт не могла понять, где она: роскошная спальня, кровать с балдахином, тончайшие восточные ткани вокруг, ковры диковинных узоров, подсвечники с позолотой. По углам на специальных подставках, отделанных бронзой и инкрустациями, стояли лампы из венецианского стекла.

– Наверное я попала в сказку и, судя по всему, задуманную давно. Невозможно поверить, но, кажется, я действительно много значу для волшебника, сотворившего ее! А как же развод?

Ретт все больше стал ей представляться таким же мальчишкой, каким она видела своего отца. Что если он не сможет жить без нее, как не смог отец без своей красавицы Эллин?..

Скарлетт поднялась, надела приготовленный для нее белый пеньюар, погрузившись в пену тончайших кружев, и подошла к зеркалу. На столике с золочеными изогнутыми ножками лежало все необходимое для ее туалета и множество дорогих милых безделушек: старинные золотые и серебряные шкатулочки, табакерки, статуэтки из слоновой кости. Рядом со столиком стояло уютное креслице. Расположившись в нем, она с любопытством окинула взглядом эту роскошь. Ретт всегда был равнодушен к красивым бесполезным вещам, значит, хотел ей доставить удовольствие. Ему это удалось, она с восхищением осмотрела каждую вещицу, потом открыла миниатюрную пудреницу из слоновой кости, на крышечке которой была монограмма «SB» из матового серебра, и провела пуховкой по лицу: какая прелесть!

– Как спалось на новом месте, душа моя? – услышала она голос мужа, и комната заблагоухала свежим ароматом сирени. Батлер стоял в высоких дверях с охапкой цветов.

– До чего хорош! – залюбовалась она им. – Не скажешь, что ему уже за пятьдесят, – все так же строен, немногие морщины только подчеркивают его мужественность, а серебряные нити в черных, как смоль, волосах придают особый шарм и благородство всему облику. Недаром молодые женщины так обожают его!

Он поставил сирень в напольную вазу у окна и подошел к жене:

– Сейчас будем пить кофе, – сообщил он, обнимая ее.

Тотчас сеньора Принетти в белоснежном накрахмаленном чепчике внесла поднос с дымящимся кофейником, фарфоровыми чашечками и булочками.

После завтрака Скарлетт спросила мужа, что означают эти буквы, показав на щетку для волос.

– Скарлетт Батлер, что же еще? Прислать горничную, чтобы помогла тебе одеться?

– Не надо, дорогой, – она заметила в глубине его влюбленных глаз неутоленное желание, – я хочу немного побыть с тобой, если не возражаешь.

Он не возражал, они слишком долго были в разлуке.

– Кажется, молодой любовник вернул ей огонь, – подумал Ретт, испытывая блаженство от этого привычного, родного, близкого тела, едва ли меньшее, чем двадцать лет назад, когда юность и красота пленили его.

Потом он с гордостью показывал ей дом, не дом, а старинный замок-крепость, который можно встретить лишь в окрестностях Рима, да где-нибудь в старой Англии. Скарлетт сразу почувствовала, еще не осмотрев всего, что ей не справиться с этим хозяйством, так же, как она не может управлять Батлером, сотканным из крайностей и противоречий, о чем она узнала давно – еще во время медового месяца. Новый дом был под стать своему хозяину, прежним оставался только фасад усадьбы, скрывающий внутреннее убранство. Пожалуй, стоит приглядеться к новой постройке, может, через нее и Батлер станет понятнее. Супруг делал все для нее, но по своему вкусу. Хорошо уже то, что она смогла оценить размах его деяний.

После обеда они пошли гулять по парку, раскинувшемуся по всему склону холма. Местность, в которой находилось имение Двенадцать Дубов, была более живописна, чем другие плато у подножия Голубого хребта. Красноватые пологие холмы создавали волнистый пейзаж, нарушаемый местами гранитными глыбами, выступающими из окружающей зелени.

Парк, окаймленный молодыми липами и каштанами, был необычным для этих мест и, как видно, являлся предметом особых забот хозяина. Настоящий ботанический рай со множеством диковинных растений: одиннадцать видов дубов, бамбук, орхидеи, красочные заросли камелий, белых, фиолетовых, красных; благоухающие кусты жасмина, роз; вечнозеленый плющ, обвивающий специально установленные решетки. Небольшие клумбы весенних цветов пестрели среди причудливо подстриженного декоративного кустарника. Невероятный аромат цветов, кустарников, деревьев смешивался, так что дух захватывало.

– Сколько же лет ты растил это сокровище?

– Лет пять. Наверное, с тех пор, как ты мне описала виллу «Les Frenes». Удалось сохранить и старые деревья благодаря искусному садовнику, который тоже хочет, чтобы ты жила здесь.

– Где ты его нашел?

– Он сам меня нашел. Это Эшли Уилкс. Он выписывал саженцы и семена со всего света.

В центре парка размещался беломраморный небольшой фонтан, питавшийся от ключей. Струйки воды выплескивались за края чаши, с журчанием текли в траве и каменных желобках вдоль тропинок; растекались меж искусно сгруппированных камней и мшистых стволов, ручьем сбегали к отвесному краю холма, создавая искусственный водопад. С приятным шумом вода низвергалась в прозрачное озерцо, которое дарило прохладу и свежесть, хотя солнце стояло высоко в лазурном небе. Тишина, наполненная щебетанием птиц, распевающих на все лады, простор и удивительное спокойствие вокруг, а на горизонте – синеющие ряды лесистых округлых холмов. Ниже по склону парк становился гуще, непроходимее, сливался с высокими мрачными соснами, продолжением которых на том берегу была сосновая роща между Прекрасными Холмами и Тарой.

– Ты создал самое очаровательное гнездышко, о каком только можно мечтать! И все это для меня? – голос Скарлетт звенел колокольчиком, глаза сияли, да и выглядела она шестнадцатилетней восторженной девушкой, влюбленной в этот край, в это поместье.

– Не только для тебя, для наших детей и внуков тоже.

Павлины, громко хлопая крыльями, взлетели у них из-под ног и уселись на кедр, где они обыкновенно спали, а один остался на траве. Скарлетт подошла поближе посмотреть, что с ним, и рассмеялась. Он был чугунный.

От фонтана они свернули в боковую аллею, которая привела их к высокого забору. За ним находились конюшни. Запах кожи, сена и лошадей, как и запах лимонной вербены, были из ее детства.

– Крис, – позвал Ретт, подойдя к воротам, – покажи лошадей хозяйке.

Молодой чернокожий гигант величественным жестом пригласил войти. Помещения конюшни были разделены, как и лошади: одни предназначались для экипажей и фаэтона, другие – для охоты, верховых прогулок, скачек. Скарлетт еще не приходилось видеть таких дорогих, породистых, ухоженных лошадей. Особенно был хорош Мальчик, английский скакун, взявший приз на прошлогодних скачках.

Стало ясно, на что Ретт потратил свои деньги, а ведь когда-то был решительно против того, чтобы вкладывать их в недвижимость, и она напомнила ему об этом после ужина во время вечерней прогулки.

– Времена стали другими, капитан Батлер?

– И времена изменились, и я стал другим. Теперь понимаю своего деда, как и твоего отца, почему он так ценил эту землю. Они оставили свои страны и хотели что-то подобное возродить здесь. Возможно, это удастся мне.

– Тебе уже удалось не только вернуть, но и превзойти былое величие этой усадьбы.

– Но это еще не все, впереди самое трудное: воссоздать довоенный образ жизни, и это при отсутствии рабов и финансов; воспитать детей так, чтобы они полюбили традиции и устои этого края, пока еще живы те, кто их знает; молодым ведь нести их дальше в будущее.

– Ретт – это невозможно, ты же не мечтатель, вполне здравомыслящий человек и осознаешь, как изменился мир.

– Видишь ли, дорогая, наше государство, выросшее из переселенцев, существует чуть более ста лет, у него нет своих духовных традиций, своей культуры. Оно быстро богатеет – люди, не стесненные нравственными законами, нам с тобой это хорошо известно, предприимчивы, и создадут со временем мощную державу, такую же, как сами, бездушную, не гнушающуюся ничем ради наживы.

Но и у них есть слабые места – дети, которые могут оказаться добрее и нравственнее своих предков, разбогатевших на работорговле, китайском опиуме, жесточайшей эксплуатации колоний, мошенничестве. Потомки будут стыдиться их. Хотелось бы избежать подобной участи, хотя мои капиталы нажиты не столь постыдными способами. Я хочу оставить своим детям иллюзию, что они могут гордиться своими корнями, принадлежностью к лучшим семействам, которые для Штатов вполне аристократичны.

Прошло несколько дней, прежде чем они приступили к делам. Ретт опять пригласил ее в библиотеку. Она улыбнулась, заметив на диване среди подушек очень красивое вышитое покрывало и кружевной пеньюар. В дальнем углу у окна стоял большой рабочий стол, на котором лежала груда писем, бумаг, свежие газеты. Все письменные принадлежности – чернильница, ручка пресс-папье были отделаны серебром.

– Почему-то я полюбил эту прелестную комнату, и большую часть времени провожу здесь, – улыбнулся Ретт. – Вот посмотри документы, и подпиши их, если согласна. Я распределил все, что мы имеем, между нашими детьми. Думаю, мы не будем претендовать на наследство Чарльза, пусть оно остается Уилксам.

– Да, конечно, – задумалась Скарлетт, – сколько же денег надо, чтобы все это содержать? Мне не справиться с этим.

– Ну почему тебе? До сих пор всем занимался я и вроде неплохо.

Она почувствовала тонкий намек на то, что он содержит всю ее родню, да и графство многим ему обязано.

– Ретт, я никогда ни на минуту не забывала, кому я обязана своим достатком.

– Потому я и переписал все на тебя и детей, чтобы богатство не стояло между нами.

– Этим ты наоборот привязываешь меня к себе, к этой земле, к Атланте. Без тебя мне не удержать благополучие усадьбы. К тому же я собираюсь жить в Париже, кстати, не вижу документа о разводе.

Ретт помрачнел.

– С тобой не так просто развестись, дорогая, нужно разрешение папы. Не хватало нам еще с Ватиканом дело иметь? Ну, а если серьезно, Скарлетт, зачем нам разводиться? Неизвестно, как это скажется на детях.

– Ты же не думал о детях, когда заводил любовниц? И вряд ли они окажутся последними, вон уже какие красавицы ходят по дому.

Заметив его, как ей показалось, самодовольную улыбку, она возмущенно добавила:

– Только избавь меня от их писем и жалоб на свою горькую участь.

– Скарлетт, позволь мне все объяснить. Элис была моей последней попыткой уйти от тебя, дать свободу, чтобы вы могли соединиться с Анри. Кто-то из нас должен был проявить твердость, взять на себя нелегкое решение, чтобы прекратить наши мучения. Я давно к ней приглядывался, считал ее девушкой благоразумной, серьезной, не особенно красивой, с которой можно спокойно прожить остаток жизни. Но переоценил себя, оказалось, что хочу прожить всю жизнь, любя свою жену.

– Значит, ты не с нею был все это время?

– Нет, я был здесь, в Двенадцати Дубах, Эшли может подтвердить это.

– Ретт, ее надо найти, вдруг она беременна, а ты, как всегда, ничего не знаешь.

– Уверяю тебя, она не из тех женщин, которые предпочтут гордую бедность приличному обеспечению, и не оставила бы меня в неведении.

– А если ты ошибаешься, и она покончила с собой, не вынеся позора, ведь о ней никто ничего не знает?

Тут Ретт вспомнил, что Элис искала его, а он не придал этому никакого значения, может, ей было, что сказать?

– Я напишу Розмари, – пообещал он.

– Теперь расскажи, чем тебя не устроила предпоследняя попытка – миссис Локарт?

– Ну, это совсем другое, никаких планов, так… мужская природа и более ничего. Не буду скрывать, к ней я испытывал сильнейшую страсть. Она напоминала тебя в молодости – тоже ставила две цели: Батлер и деньги. Приятно было осознавать себя этаким Эшли, которого добиваются не один год. Если бы ты не была так холодна со мной!

– Разумеется, жена всегда виновата, когда муж идет на сторону, а потом приезжает, как ни в чем не бывало.

– Скарлетт, зачем мне было беспокоить тебя ненужными признаниями? Поверь, она тебе не соперница.

– Как сказать, миссис Локарт – красавица редкостная, молодая, не знаю вот только, чем она этому дьяволу не угодила?

– Надеюсь, ты не обо мне так? – опешил Ретт.

– Нет, – она сделала паузу, чтобы поинтриговать его, – я имею в виду ее любовника.

– Не хочешь ли ты сказать, что знаешь его?

– Да, и ты его тоже знаешь. Это граф Кавос!

Скарлетт добилась нужного эффекта, Ретт застыл в изумлении.

– Откуда тебе это известно?

– Я же не зря ездила в Париж. Анри видел их в Лондоне и помог установить его личность. Диана действительно его любит, несмотря на то, что он обобрал ее, но вовремя известил меня, чтобы не оставила бедняжку без помощи, а может с тем, чтобы я тоже была в курсе увлечений моего супруга.

– Значит, честной дуэли он испугался, а ужалить исподтишка не упустил случая. Представляешь, какого поклонника ты упустила! Обобрать Диану – это надо быть очень ловким мошенником, да еще воспользовался ею, чтобы вытянуть из нас деньги.

– Дорого нам обошлась твоя прихоть. Служанка говорит, что она сама ему все отдавала и вообще была какая-то странная.

– Взгляд у него, действительно, гипнотический. Что слышно в Атланте об этом? – помолчав, спросил Ретт.

– Пока ничего, но неизвестно, что Ханна рассказала мистеру Телфорду. Надеюсь, хотя бы про тебя промолчит, если не вздумает тоже нас шантажировать, как граф.

– Нет, на неё это не похоже. Ну, ладно, хватит об этом, больше романов у меня не будет, я уже и не люблю любовниц, хотя в сравнении с ними твои чары становятся более притягательными. Мне еще сильнее хочется любить тебя!

– По-моему, ты избрал неверный путь познания моих достоинств, у меня их немало. Чтобы выявить все, придется перебрать много женщин. Боюсь, мне этого не выдержать!

– Теперь все будет совсем по-другому, – пообещал Батлер, привлекая жену к своей груди.

XIV

В конце недели Ретт предупредил ее, что сегодня за ужином они будут не одни, – вся семья Принетти присоединится к ним.

– До твоего приезда так и было. Они нам не слуги, скорее друзья, это родственники жены Поля Грасини. Те решили обосноваться в Сан-Фрнциско, считают, что до Италии оттуда ближе, хотя у Поля много заказов в Нью-Йорке. Принетти остались здесь и сами вызвались помогать по хозяйству, поскольку не привыкли сидеть, сложа руки. Заодно увидишь, кому опаснее эти красавицы – тебе или мне.

– Что-то я не очень тебя поняла.

– За столом поймешь, оденься понаряднее, – он подал ей бирюзовое платье из индийской ткани с каймой, – жаль фамильные изумруды не взяла.

Первым, кого она увидела, войдя в столовую, был Эшли, который сидел рядом со старшей дочерью Принетти – Эмилией. Скарлетт уже знала, что она самая умная, самая образованная, слушала курс в университете. Все три сестры, черноволосые и черноглазые, как большинство итальянок, были в нарядных платьях, с красивыми прическами. Батлер сначала представил свою супругу:

– Графиня де Робийяр!

– Ну, зачем так официально, – засмеялась Скарлетт и весело добавила:

– Скарлетт О’Хара Батлер.

Ретт выждал паузу, дав всем возможность полюбоваться графиней и начал знакомить ее с присутствующими. Глава семейства сильно напоминал Джакомо и внешне, и по манере поведения. Его жена, сеньора Розалия, высокая и статная, не отличалась красотой. Удивительно, в кого у них были такие красивые дочери!

– Сеньорита Эмилия, сеньора Луиза и ее муж Маркос, сеньора Аурелия и ее супруг Анджело, – перечислял Ретт.

Теперь Скарлетт поняла, о какой опасности предупреждал ее муж, и с трудом отвела глаза от нового знакомого – невысокого, изящного, но не хрупкого. Он оправдывал свое имя, трудно себе представить более красивое лицо: правильные черты, длинные стрелки бровей, мечтательные, полные тайны синие глаза, окаймленные черными ресницами, густые черные волосы, волевой подбородок. Аурелия не спускала с него глаз, да и остальные часто поглядывали.

За столом прислуживал лакей и камердинер Ретта. Было шумно и весело, говорили на итальянском языке. Когда подавали новое блюдо, все замолкали ненадолго, а потом разговоры вспыхивали с новой силой.

– Где на этот раз путешествовали, графиня? – тихо спросил Эшли, когда перешли в гостиную.

– В Саванне, у деда, на следующий год ему исполнится сто лет. Вы не жалеете Эшли, что отдали усадьбу в наши руки?

– Конечно, нет! Разве я могу быть против ее возрождения? Скоро приедет наша молодежь, и в усадьбе зазвучит их смех, шутки. Жизнь продолжается Скарлетт, независимо от того, что происходит с нами.

От Эмилии не ускользнуло волнение Эшли при появлении хозяйки дома. Она сразу поняла, что их связывают давние отношения, но, наверное, дружеские, если мистер Батлер так спокоен. Эмилия подошла к белому роялю и взяла несколько аккордов. Играла она хорошо, чувствовалось, что репертуар популярных классических пьес у нее отработан, и она привыкла исполнять его для гостей.

Потом Аурелия предложила отдохнуть от серьезной музыки. Она играла известные вальсы и совсем незнакомые мелодии, тихонько подпевая несильным, чистым голоском. Анджело, стоя возле неё, переворачивал страницы нот. Ретт подошел к Скарлетт, сидевшей рядом с Эшли.

– Мистер Уилкс, позвольте похитить мою жену. Второй танец будет ваш.

Эшли пригласил Эмилию, а Луиза танцевала с мужем. Потом дамы поменяли кавалеров.

Вечер прошел очень приятно. Перед сном погуляли по парку и разошлись по своим спальням. Мистер Уилкс хотел было ехать домой, но Ретт остановил его:

– Останьтесь у нас, места хватает.

Они поднимались не спеша по лестнице. И Эшли, и Скарлетт помнили, что так уже было, только сейчас двери спальни закроются не за ним с Мелани, а за Батлерами. И ему никогда не оказаться по ту сторону дверей. Утром он уехал еще до завтрака.

У себя в спальне Ретт спросил жену:

– Ну как тебе Анджело?

– Чудо какое-то, чем он занимается? – поинтересовалась Скарлетт, усаживаясь в кресло.

– Он жокей, часто выигрывает на скачках, а в Италии работал в цирке, мастер вольтижировки. Я думаю, они здесь долго не задержатся, либо уедут в Нью-Йорк, там есть цирк, либо вернутся в Европу.

– Да, Аурелия, кажется, для тебя потеряна, но ведь есть еще сеньорина Эмилия. По-моему, очень достойная девушка и красивая, не хуже Элис. Может, предпримешь еще одну попытку, тем более, что твоя жена была сегодня самой старой из танцующих дам?

– Хватит с нас экспериментов, теперь будем жить как индейцы: я твой господин, а ты – моя скво. Чем старше, тем лучше будешь служить мне и ублажать. Или кому-то все еще хочется быть самой молодой и красивой?

Пристроившись рядом, Ретт снял с неё туфельку, и так нежно гладил ее ножку, так восхищался ею, что трудно было понять, кто он – господин или раб и к чему стремится: к обладанию или к тому, чтобы отдать самого себя без остатка.

– Ничего нет прелестней женской ножки, скрытой для всех взоров, и только для меня она не тайна, – тихо приговаривал Ретт, постепенно обнажая ее стройные ноги. Плавная линия колена переходила в голень, а потом в крошечную ступню, щиколотки ее были так же изящны, как и запястья аристократических рук с длинными пальцами.

– Ты забавляешься мной как куклой, – притворно рассердилась миссис Батлер.

– Пользуюсь случаем, когда еще выпадает счастье бедному мальчику поиграть со своей любимой куколкой, не всегда она так добра и снисходительна к нему.

Скарлетт понимала – он ждет признания окончательного примирения, но пока не могла ничего обещать. Ретт часто ловил ее изучающий взгляд. Она явно хотела понять его, а может быть себя.

– Как велика разница между нами, – думала она. – И дело не в возрасте – в знаниях. У него какое-то совершенно особое, почти мистическое понимание жизни. Напрасно он хочет смирить себя, он слишком силен, и ему необходимы опасности, либо страсти, на которые можно тратить эту силу. Для него не существует препятствий, и он добивается успеха, проявляя завидную выдержку. Пять лет строить дом, не обмолвившись и словом! Какие еще тайны он хранит?

Без сомнения, Ретт сильно изменился, даже по сравнению с тем, каким он был в Париже или Новом Орлеане. Остались в прошлом сарказм, скабрезность, безжалостность, обидные насмешки. Скарлетт не могла не заметить, как осторожен он в словах, желаниях, хотя, по-прежнему, не против доставить себе удовольствие хорошей едой, вином и красивыми женщинами, которых так и тянет к нему, как магнитом. Но его измены даже трудно считать изменами, они не затронули его сердца, прошли стороной. Вряд ли он хранит верность ей, скорее себе: не хочет признать свой выбор ошибкой и всеми силами стремится сохранить их брак.

Ей и сейчас, впрочем, как всегда, было трудно верить в его любовь. Зато любовь Анри она принимала безоговорочно, а ведь он не менее значителен, чем Батлер, и, кажется, подражает ему в манере поведения. Оба – галантные, утонченные, с тонкой интуицией, подсознательно чувствуют людей, как искренних, так и лживых; нравятся женщинам, не ревнуют друг к другу, считая соперника более достойным. Для них важны семья и дети. Время шло, а она так и не могла ничего решить, понимая, что не сможет отказаться ни от одного, ни от другого.

Ретт не торопил ее, просто делал их пребывание здесь незабываемым и преуспел в том. Когда в конце второй недели Луиджи сообщил, что дети скучают, она не бросилась собирать вещи в дорогу, а лишь спросила:

– Откуда он знает, что мы здесь?

– Эшли и Луиджи всегда знают, где я, и про этот дом тоже. Пойдем, пошлем им ответ.

– Разве здесь есть почта?

– У меня все есть. Видишь столбы, а на них провод? Он тянется до почты в Джонсборо. Там примут нашу телеграмму и перешлют в Атланту. Скоро у меня будет телефон, и ты сможешь разговаривать с Анри, не посылая ему приветы через звезду. – Ретт уже давно обратил внимание, что при появлении первой звезды в вечернем небе Скарлетт шлет ей воздушный поцелуй.

– Как ты догадался? – искренне удивилась она.

– Картина подсказала.

– Какой ты все-таки удивительный! Не пойму только, за что вы оба меня любите. Право, я не заслуживаю этого.

Глаза ее были широко распахнуты, совсем как в юности, черные ресницы трепетали, губки приоткрылись. Неприступная графиня, строгая мать, вдруг сама превратилась в очаровательного ребенка.

– Вот за это и любим, моя неотразимая, – не удержался Ретт от поцелуя.

Они зашли в маленькую комнату, рядом с комнатой Эмилии, там стоял буквопечатающий аппарат.

– Телеграфист у нас сеньорина Эмилия, но я и сам умею отправлять сообщения, – похвастался довольный Батлер. – Что писать, когда возвращаемся?

– Может через недельку? – ответила Скарлетт, опустив глаза. – Я ещё в башне не была.

Ретт спрятал радостную улыбку – она не хотела уезжать.

– Все, телеграмма принята. Хочешь, пошлем весточку в Париж?

– Лучше в Саванну.

Нина развод пока откладывается Скарлетт

– Если бы «пока», этого никогда не будет, – грустно улыбнулась Джаннина, прочитав телеграмму.

– Может быть, съездим в Тару? – предложил Ретт, увидев, как она смотрит за реку.

– Нет, мне нечего им сказать.

– Тогда пойдем в башню, оттуда ты сможешь ближе увидеть свой отчий дом.

Они поднялись в его просторный кабинет, похожий на кабинет ученого. У окна стоял большой глобус, вдоль стен – шкафы, в которых размещались очень диковинные вещи: раковины, камни, которые он называл минералами, какие-то приборы. Ретт подошел к стене, что-то нажал, и она начала разворачиваться, открывая вход в узкий темный коридор. Взяв лампу, они поднялись по ступенькам в небольшую квадратную комнату. Это был верхний этаж четырехугольного сооружения, возвышающегося над домом. Из узких окон открывался очень широкий обзор, а в подзорную трубу можно было разглядеть лица обитателей Тары.

– У меня и телескоп есть, в него я разглядываю звезды. В этой башне можно спрятаться от всего и продержаться долго, отсюда есть выход прямо в парк. Кстати, я хочу посмотреть, не разучилась ли ты стрелять. Джакомо привез тебе хорошенький дамский пистолет, кольт тяжеловат для тебя.

– Ты думаешь, возможна война?

– Стреляют не только на войне, все знают, что мы люди не бедные, и часто бываем в отъезде. Охрана надежная, но в крайнем случае, здесь ты всегда сможешь укрыться с детьми. Вообще-то я собирался, когда уеду на прииски, тебя сюда заточить, чтобы не сбежала, – пошутил Ретт, но Скарлетт шутка не показалась забавной. – Да не бойся, я тебя не одну оставлю, вместе с твоим кузеном.

Дом тоже имел несколько выходов в разные стороны. С появлением младших детей Батлер стал более осмотрительным, он уже не мог так рисковать собой, как раньше, а уж тем более семьей.

– Ретт, я не собираюсь здесь жить.

– Куда ты денешься? – весело продолжал он.

– Ничего бы я так не желала, как вернуться в тот благословенный, как ты говоришь, день и остаться с тобою навсегда, прожить долгие годы, вместе состариться и умереть в один день. Кто же не мечтает о такой любви? Но у нас ничего не получилось, мы не можем жить постоянно рядом обычной размеренной, спокойной жизнью, может, именно потому, что сильно любили.

– Почему любили? Мы и сейчас любим, – поправил он её.

– Вот, давай, и поставим точку, пока любим, пока можем сохранить в душе наши прекрасные мгновения. Их уже так много, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Пойми, я не могу обещать тебе неистовую страсть, без которой ты не можешь обойтись, но и твоих измен тоже не потерплю. Три года назад я приехала совсем спасти тебя от одиночества, и чем все закончилось? Надоела уже через год. Как только ты уверишься, что я остаюсь, появится очередная Диана. Я больше не хочу никаких бурь, только тихих ровных отношений. И есть человек, с которым можно жить именно так. Для него я истинная леди, самая красивая, самая умная. Наверное, так будет не всегда, но пока это есть, я буду с ним.

Веселость Ретта как рукой сняло.

– Разве я запрещаю вам видеться, или ему невыносимы наши довольно редкие встречи с тобой?

– Я устала от этой двойной жизни, все время надо что-то скрывать. Устала бояться потерять тебя, что неизбежно. Вечной любви не бывает.

– А любовь Анри ты не боишься потерять?

– Нисколько. Это другая любовь, не такая мучительная, как к тебе.

– Нет проблем, Скарлетт, я бы уже давно оформил документы, раз ты этого хочешь. Но развод ничего не изменит, к тому же ты плохо представляешь, что это такое. Даже мне не удастся обойтись без шумного процесса и огласки, ведь надо будет доказать факт прелюбодеяния. Столько лет потребовалось, чтобы забылась наша скандальная репутация, чтобы создать вокруг детей комфортную атмосферу, а теперь ты хочешь обрушить на них потоки грязи, сплетен, слухов. Конечно, можно на все это наплевать, ты уедешь в Париж, я – в Нью-Йорк или Рим. Но главное будет утрачено навсегда.

– Что ты имеешь в виду, Ретт?

– Мы лишим наших детей родового гнезда, уверенности в непогрешимости родителей, в незыблемости нашего мира. Где еще они научатся отличать добро от зла, ценить спокойное достоинство былых времен, пленительный покой старого дома? Куда они будут возвращаться после жизненных неурядиц, чтобы вдохнуть воздух родной земли, обрести душевное равновесие?

– Ты хочешь создать рай на земле и вырастить из своих детей Уилксов, не способных приспособиться к жизни в реальной действительности стяжательства и подлости? Оглянись, Ретт! Стоит на день снять охрану и от парка ничего не останется! Толпы голодных ринутся со всех сторон, вытопчут все и переломают, не оставив ничего ни себе, ни людям.

– Смею надеяться, что ничего подобного не случится. Я не настолько идеалист. Свидетельство тому эта башня, где ты всегда сможешь укрыться с детьми. Вне ее стен действует крепкая команда из моих сторонников, хорошо владеющих оружием. И есть Тони Фонтейн с его рейнджерами, стоящий на страже всего графства. Как видишь, опасаться нечего, все предусмотрено. Не забыт и мсье Робийяр, ему в нашей семье будет принадлежать самое почетное место. Я уезжаю часто и надолго, поэтому мне гораздо спокойнее, если он будет пребывать рядом с тобой и детьми. На него можно положиться как на Мелани Уилкс.

– Боже мой, ты действительно все продумал! Так захотелось иметь большую дружную семью? Восемь лет назад я мечтала о том же, но тогда тебе свобода была дороже. Что-то изменилось с тех пор или пройдет пара лет, семейные узы покажутся кандалами, и мы опять будем говорить об упущенных возможностях и свободе?

– Абсолютная свобода – это пустота, нежелание утруждать свое сердце, возможность холить свой эгоизм. Что может быть хуже? – вздохнул Ретт. – Разумеется есть личности, которым нужна свобода для чего-то: во имя великой идеи, ради творчества. Большинство же людей ищут свободы от чего-то: от семьи, детей, любви, дружбы, от привязанностей, забывая, как приятно осознавать, что ты всем нужен. Оказывается, Скарлетт, есть своя прелесть в том, что тебя окружают любящие люди, ждут из дальних странствий, неизменно встречают с искренней радостью, считают самым справедливым и авторитетным человеком, прислушиваются к твоему мнению. Этого не так просто добиться, но если удается, то в твоей душе наступает гармония.

– Вот видишь, тебе и без меня хорошо! – заметила миссис Батлер.

– Ты переоцениваешь меня, – обнял ее супруг, – я не столь бескорыстен. Все делалось для тебя и наших детей. Помнишь, ты говорила, что чувствуешь себя веточкой, унесенной ветром, неизвестно куда. Я тоже был такой веточкой, и носило меня по свету из одного города в другой, ни дома, ни семьи, пока не встретил тебя. Я подготовил почву для этих веточек. Теперь от тебя зависит, приживутся ли они здесь, дадут ли корни на этой земле, твоей родной земле, Скарлетт; вырастут ли в мощное дерево, такое, как вот этот дуб, чтобы стать опорой новым побегам.

– Ты уверен, что Скарлетт О’Хара – именно та женщина, которая способна вместе с тобой основать новую династию, дать жизнь новой поросли?

– Я уверен лишь в одном, дорогая: ничто в жизни не бывает случайно и человеку не подвластно разрушить то, что угодно проведению. А что, как ни проведение, вело меня все годы сюда – вглубь суши – со всех портов мира!

Темные глаза ласково взглянули на нее и устремились куда-то вдаль, будто увидели то, что скрыто за синеватой грядой на горизонте…

XV

Вернувшись в Атланту после трех недель сказочного пребывания в Двенадцати Дубах, Скарлетт пришлось долго налаживать отношения с младшей дочерью. Катрин обиделась, что мама уехала и не взяла ее с собой. Это была их первая разлука, которую она ощутила как потерю чего-то очень ей необходимого. Напрасно мать объясняла, что они с папой должны были приготовить дом к их приезду, дочь плакала и не хотела ничего слушать.

– Когда-нибудь я тоже уеду от тебя, а ты будешь плакать и скучать по мне, – в конце концов заявила она.

Скарлетт растерялась, уж очень по-взрослому угрожающе прозвучали слова дочери.

– Что ты с ней нянчишься, – рассердился Ретт. – Вон Элла выросла без тебя и ничего – добрая хорошая девочка.

– Видишь ли, дорогой, моя мама была настоящая леди, казалась мне прекрасным божеством, святой, но как часто я хотела просто поиграть с ней, поозорничать… Мне никогда не стать похожей на нее, зато до сих пор удавалось быть для Катрин самым близким человеком. Она приходила ко мне, раскрывала свои тайны, я не хочу ничего упустить из ее взросления, не хочу, чтобы она боялась меня. Тем более, что исключив мать из своих друзей, она не найдет поддержки у отца. Ты ведь так и не смог полюбить Кэтти?

Ретт виновато отвернулся. Он действительно не испытывал особой привязанности к дочери, относился к ней так же, как ко всем детям, ровно, не потакая, да и она вроде не нуждалась в большем.

– Если честно, Скарлетт, я начал сомневаться, что безмерная всепрощающая любовь родителей идет на пользу детям, убедился в этом на своем примере и на примере шурина. Не хочу, чтобы из нашей Кэт получилась вторая Диана, эгоистичная и бесчувственная! Разумеется, это совсем не означает, что я буду сторониться дочки, просто сейчас ты вытеснила всех из моего сердца, и мне ничего с этим не поделать, – обезоруживающе счастливо улыбнулся Ретт, обнимая жену.

Он вел себя так, как будто она ничего ему не говорила о своем решении расстаться, и у нее не хватило сил противиться этому. Она хотела продолжения сказки, даже когда увидела Телфорда – младшего: черные волосики, черные глазки, носик крошечный, но уже орлиный. Она никак не могла отделаться от чувства, что он похож на Ретта, хотя ведь точно знала, что муж не имеет к этому ребенку никакого отношения.

Зато мисс Элеонора нисколько не сомневалась, что это ребенок Ретта.

– Сынок, что же теперь будет? – чуть не плача, спросила она.

– О чем ты, мама?

– Я о мальчике. Что если зять узнает, кто его отец?

– Он знает и хотел вызвать его на дуэль. Каким-то чудом Ханне удалось отговорить полковника от этой затеи, хотя я уверен – граф не принял бы вызова, слишком труслив.

– Откуда тебе это известно?

– Имели счастье со Скарлетт познакомиться с ним в Лондоне. Если хочешь – поговори с ней.

– Она знает о ваших отношениях с Дианой?

– Мама, когда это было? – коротко ответил Ретт, пресекая дальнейшие расспросы.

Появление малыша у Телфордов в Атланте никого не удивило. Мистер Уильям не скрывал, что мальчик его внук. Однако, зная деликатность англичанина, знакомые посчитали, что он стесняется признаться в рождении сына. Миссис Телфорд не часто появлялась в обществе, поэтому вполне могла родить незаметно, к тому же многие находили в малютке сходство с нею, а кое-кто вообще заподозрил, что это ребенок мисс Розмари, но не от мужа. Уж очень часто и подолгу она пребывала в родном Чарльстоне. Розмари тоже с пристрастием вглядывалась в его личико – ничего от Локартов в нем не было. У нее появились мысли, что это ребенок ее мужа от неизвестной женщины.

Конечно, няня Ханна могла бы поведать истину, но никто даже не пытался ее расспрашивать, а сама она слишком дорожила своим местом. О таком хозяине, как полковник, можно было только мечтать, никогда она не причинит ему зла, распустив язык. Так она решила еще в Париже. Они сроднились с ним, всей душой привязавшись к Артуру, искренне переживая за его непутевую мать.

Миссис Телфорд в отличие от супруга относилась к няне настороженно. Она чувствовала, что ирландка знает, куда больше, чем говорит, и никак не могла понять, почему брат одобряет подобную сдержанность. Батлер уже при первом визите к Телфордам понял, что Ханны можно не опасаться, и сообщил об этом жене. Однако той не стало спокойнее, ибо на самом деле ее гораздо больше занимал другой вопрос: где мисс Хейуорт? Не дай Бог, если с нею что-то случилось.

Она попыталась вызвать на разговор свекровь, пожаловавшись, как трудно будет найти учительницу для девочек.

– Может мисс Элис еще вернется?

– Не знаю, милая, миссис Хейуорт говорила, что ей предложили очень выгодное место в Нью-Йорке.

– Значит в Чарльстоне ее нет, и мать не обеспокоена этим, – размышляла Скарлетт. – Неужели и вправду она в Нью-Йорке? Только не припомню, чтобы учительница упоминала о тамошних знакомых. Уж не Локарты ли позвали подругу к себе, хотя и о них никто ничего не знает.

Скарлетт не предполагала, насколько она близка к раскрытию тайны соперницы.

По вечерам джентльмены обычно встречались в баре, обсуждали новости, играли в карты. Полковник вроде начал приходить в себя после всех событий, как вдруг друзья снова застали его в чрезвычайно подавленном состоянии – из Чарльстона пришел иск о разводе, возбужденном мистером Локартом.

– Как я был против этого брака! Хотя Дэвид оказался лучше, чем я о нем думал. Что посоветуете, мистер Батлер?

– Скорее всего в иске ему откажут, в этом штате разводы запрещены, но супруги могут переехать в другой штат и там развестись. Придется вызвать Диану.

– Если бы я знал, где она. Весной, когда вещи уже были уложены, чтобы ехать в Атланту, Диана исчезла. В письме она сообщила, что остается в Европе и просит больше не вторгаться в ее жизнь.

– Не отчаивайтесь, попробуем узнать, где находится мистер Локарт. В суде это должно быть известно. Мисс Скарлетт собиралась навестить сестру в чарльстонском монастыре, я поеду с ней.

– Буду очень вам признателен, – поблагодарил шурина убитый горем мистер Уильям.

– Вот ведь, как все обернулось, – удрученно заметил Луиджи, когда они c Батлером возвращались домой из бара. – Я-то, глупец, считал, она из дружеских побуждений опекает мистера Дэвида.

– Кого вы имеете в виду?

– Мисс Элис. Роман у них завязался давно, еще тем летом, когда мы все были в Таре. Порк говорил мне, да я не поверил. Кажется, и мистер Телфорд что-то подозревал, но никто не придавал этому значения. Молодежь из одной компании и часто собиралась у Локартов. Номер у них был удобный с выходом не в холл, а прямо на террасу. – Луиджи показал на дверь, мимо которой они проходили.

– Между прочим, место идеально подходит для встреч любовников, – оценил Батлер. – Дама как бы прогуливается по нашей террасе, доходит до угла, проверяет, не следят ли за нею, резко сворачивает за угол и мгновенно исчезает в отворенной для нее двери. Вряд ли кто успеет заметить, куда она скрылась.

– Так все и было после отъезда мисс Дианы и потом, когда он ненадолго вернулся в Атланту. Обычно мисс Хейуорт выходила в сумерки, а возвращалась очень рано утром.

– Возможно и мои похождения не остались незамеченными, иначе, как о них узнала Скарлетт? – испытующе посмотрел на собеседника Батлер.

Взгляд честного итальянца не предвещал разоблачений.

– Вы следили за ней?

– Не за ней, конечно. Я поставил на повороте решетку, чтобы дети не забегали по террасе на территорию отеля, мало ли что, экипажи подъезжают, люди незнакомые. Потом забыл про нее и как-то второпях сам побежал этим коротким путем. Смотрю, а решетка спилена, только прислонена для видимости. Вот я и стал наблюдать, не замышляет ли кто чего-нибудь.

– Даже, если она и бывала у него, это ничего не доказывает, может они с Дэвидом письма Дианы читали.

– Письма они могли бы читать и у нас в гостиной, и не обязательно после этого подавать на развод, – задумчиво произнес Луиджи. – Похоже, за нею мистер Локарт и приезжал.

– Вы пока не рассказывайте никому, чтобы не расстраивать мистера Телфорда, я постараюсь узнать точнее. – Ретт решил встретиться с Чарльзом Трентоном.

– Не узнаю Дэвида, так быстро начал дело! Обычно он долго собирается, – удивился Чарльз.

– Женился ведь он тоже быстро? – напомнил Батлер.

– Тогда все решала мисс Диана.

– Может и сейчас какая-нибудь мисс все решает?

– Пожалуй, да, – засмеялся Чарльз.

Ретт понял, он что-то знает, и предположил:

– Мисс Хейуорт? Их видели вместе.

– Только я вам ничего не говорил.

– Не сомневайтесь, Чарльз, я умею хранить чужие тайны, хотя он оставил нас без учительницы.

Батлер поспешил домой обрадовать супругу.

XVI

Сестра Агнесс поднялась, как всегда, после трех ударов колокола, вымыла лицо холодной водой, причесала волосы. Монахини вставали рано, первую мессу служили уже в семь часов. Жизнь в монастыре была подчинена строгому порядку. Регулярный звон колоколов возвещал о необходимости приступать к выполнению религиозных или светских обязанностей. Монастырь во всем стремился обходиться своими силами. Они сами пекли хлеб, сами выращивали овощи и фрукты, содержали собственное стадо коров, заготавливали травы и можжевеловые ягоды, сосновые иглы для лекарств.

– К вам приехали, сестра Агнес, – сообщила послушница после завтрака.

Посетителей обычно встречали в большой зале с газовым освещением, где между двумя высокими окнами стояла статуя святой Девы. Войдя в залу, монахиня увидела очень красивую молодую женщину в элегантном лилово-сером костюме, очаровательной шляпке с поднятой вуалью.

– Неужели Скарлетт? Какими судьбами? Не зря мне сегодня снилась Тара, сестры, Мамушка. Все сидели не террасе и ждали мать. – Такие сны Кэррин видела редко, она не думала о мирском, не вспоминала довоенную жизнь.

Миссис Батлер тоже не сразу признала в этой сдержанной невозмутимой женщине с прозрачным неземным лицом свою милую малышку Кэррин. Со слезами на глазах она обняла ее, почувствовав что-то давнее, родное.

– Какая же ты худенькая, девочка моя.

Младшая сестра не ожидала таких откровенных проявлений чувств, слишком давно они не виделись, и слишком по-разному проходила их жизнь. Да и в той жизни сестра не отличалась нежностью.

– Пойдем в сад, – предложила Кэррин.

Они прошли через внутренний квадратный двор, вымощенный камнем, посредине которого располагался колодец, и через маленькую дверцу вышли в хорошо распланированный, тенистый сад. Аллеи акаций, лип, английских дубов перемежались зелеными лужайками и плавно спускались к морю. Монастырь располагался на побережье, рокот прибоя заглушал шум деревьев в саду. Ровные бордюры из букса окаймляли аккуратно подстриженный розмарин и лаванду. Душистые травы благоухали здесь в мягкие летние вечера. Ветви диких роз тянулись по ветвям боярышника к высокому каменному забору.

Сестры присели на деревянную скамью под ветвистыми магнолиями, раскинувшими темную листву с молочно-белыми цветами. Скарлетт взяла бледную узкую руку монахини с серебряным колечком на пальце. На кольце был выгравирован священный знак имени девы Марии. Кэррин спросила о племянниках, и Скарлетт долго рассказывала ей о детях, подругах, о своем муже, показала фотографии. Кэррин, конечно, не помнила мистера Батлера.

– Уилл пишет мне иногда, сообщает новости, только о тебе он ничего не писал. Более всего я рада за Тарлтонов. Значит в их роду были праведники, коли Бог вернул им сына, пусть хотя бы одного, – вздохнула девушка.

– Видишь, Кэррин, жизнь продолжается, меня совесть мучает, что я тебя не остановила тогда.

– Кто-то в семье должен молиться за всех, Бог избрал меня, и я счастлива своей долей.

Как близкой родственнице, Скарлетт разрешили посетить комнату сестры. Они прошли через молельню и очутились в ее келье, простой, скромно убранной. Стены и потолок были покрыты белой штукатуркой. Постель с пологом, деревянное распятие на стене, два кресла из черного дерева с подушками бордового бархата, налой со скамеечкой, стол, на котором аккуратной стопкой лежали книги, молитвенник с серебряным крестом на переплете, песочные часы, стеклянная ваза с цветами. Рядом с кроватью стояла табуретка, на которую она складывала на ночь снятое белье и накрывала вышитой шелковой салфеткой, обшитой кружевами. Так было принято в римско- католической церкви.

– Наверно зимой здесь холодно, – предположила Скарлет, – можно я подарю тебе ковер на пол и шкафчик?

Помещения в монастыре действительно плохо отапливались, но Кэррин отвергла ее предложение.

– Спасибо, сестра, я не нуждаюсь в этом.

– Скажи, а ты можешь приехать к нам? Пока еще жива Мамушка, наш дед, тетки. Посмотришь детей.

– Пожалуй, мне разрешат, дух мой крепок, мирские соблазны не внесут смуту в мою душу.

Скарлетт оставила монастырю щедрые пожертвования.

Увидев заплаканное личико жены, Ретт поспешил выяснить, что ее расстроило.

– Кэррин жалко, – прижавшись к надежной груди мужа, произнесла она сквозь слезы. – Никто вот так не обнимет мою бедную сестричку, никто не утешит, а ведь она такая хорошенькая.

– То, что необходимо тебе, дорогая, вовсе не означает, что и она нуждается в этом. Возможно, в своей любви к Богу, в своей святости, она находит не меньшее утешение.

– Наверное, ты прав. Удивительно только, какой стойкой оказалась моя маленькая сестричка. Нельзя сказать, что религиозное воспитание вошло у нее в плоть и кровь с детства. Нас одинаково заставляли стоять на коленях во время вечерней молитвы, и она не раз засыпала во время нее. И вот стала такой благочестивой, а я … ни тогда, ни теперь. В Таре работы было по горло день-деньской: доить корову, мотыжить землю, растить овощи, собирать хлопок. Работала сама, беспощадно заставляла работать других, не то, чтобы собраться с мыслями и помолиться. А когда, бывало, встану на колени перед распятием, то лишь для того, чтобы убедиться – утратила все, чему учила мать. Про жизнь в Атланте даже вспоминать не хочется. Нам не отмолить наших грехов, Ретт, и мы совсем не приучаем детей к молитве.

Почти все время пребывания в Чарльстоне Скарлетт находилась под впечатлением посещения монастыря. Какая-то смутная тревога поселилась в сердце, и даже Ретт не мог ее рассеять. Она не могла определить грядущих опасностей, только чувствовала, что нуждается в божественной помощи, жалела, что была небрежной служительницей Господа, и каждый вечер усердно повторяла привычные слова молитв Pater noster и Ave Maria.

Чтобы не вводить жену во грех, как шутил Ретт про себя, он решил съездить на плантацию к брату. Мисс Элеоноре не понравилось, что он уехал один, и что невестка была как будто даже рада его отсутствию. Каждый день она ходила в монастырь к сестре или в церковь со свекровью и тетушками. Те не могли нарадоваться на благочестие своей племянницы, а старая миссис Батлер задумалась и во время вечерней прогулки завела речь про Локартов.

– Ретт сказал, что они разводятся, это правда?

– Да, Диана полюбила другого человека и родила от него сына.

– Вы знаете, кто он?

– Мы познакомились на балу в Лондоне. Он аристократ, красив, чем-то похож на Ретта, но только внешне. Внутреннего благородства в нем нет, и нам очень жаль Диану, она вряд ли будет с ним счастлива.

– Так пусть вернется к мужу.

– Мистер Локарт не простил ее, впервые проявил характер и подал на развод.

Мисс Элеонора испугалась, что, если Скарлетт последует его примеру? Она долго молчала, прятала глаза от невестки, и все-таки не выдержала, спросила, почему Ретт уехал. Скарлетт смутилась.

– Боюсь, я потеряю ваше расположение, рассказав то, в чем не признаюсь даже на исповеди. Я грешница, мисс Элеонора, забывшая все наставления своей матушки, мое благочестие неискреннее.

– Бог с тобой, что ты говоришь такое, дочка.

– Много лет я предавалась любви с таким наслаждением, чего настоящая леди не должна себе позволять. Когда Ретт обнимает меня, я забываю все на свете. Мы не соблюдаем ни постов, ни праздников. И беременность меня не останавливает. Наверное, Бог накажет меня за это…

– С мужем ничего не грешно, ваш брак освящен церковью, Бог благословил твое чрево, дав детей. Тебе повезло, Ретт умеет любить, это дано не каждому мужчине. Бывает муж вроде и джентльмен, и красив, – Скарлетт заметила горькое разочарование на лице свекрови, – а ночи с ним такие безрадостные и холодные.

– Только вот теперь, – продолжала Скарлетт, – почему-то не получается так, как было прежде… Вот он и уехал, чтобы не смущать меня.

– Ты его разлюбила? – заволновалась мисс Элеонора, уверенная, что невестка узнала о похождениях мужа.

– О, нет, мне не разлюбить его, даже если он найдет другую.

– Значит, она все знает и простила его, – догадалась свекровь, – что же тогда ее беспокоит?

– Страх перед небесами, – словно прочитав ее мысли, ответила Скарлетт, – после молитвы вспоминаю Бонни, Мелани, родителей, всех, кого мы потеряли, и тогда любовь, наслаждение кажутся кощунством.

– Доченька, молись только в храме, во время службы, а дома я помолюсь за всех: и за тебя, и за сына, за внуков. Вот когда меня не будет, тогда будешь молиться ты. А сейчас люби, пока молодая; праздники, исповеди, посты будешь соблюдать, когда состаришься, – осенила невестку крестом старая миссис Батлер.

– Если бы только с мужем, – мучилась Скарлетт.

Но все-таки после разговора со свекровью страхи начали отступать, и она с нетерпением стала ждать возвращения супруга.

С братом у Ретта всегда были сложные отношения. Если Розмари безоговорочно поддерживала старшего брата во всем, как и мать, то младший брат скорее завидовал ему. Он не был так красив, так удачлив, во всем слушался отца, и тот любил его, насколько вообще был способен на это чувство. Когда отца не стало, Лайонелл Батлер продолжал жить его заветами, пытаясь восстановить утраченное хозяйство. Как и многие владельцы плантаций, он не смог приспособиться к новым условиям жизни: рабов не было, платить наемным рабочим было нечем.

Ретт знал о бедственном положении брата от матери и хотел бы ему помочь, но тот отказывался от его участия. Когда Лайонелл увидел загорелое доброжелательное лицо старшего брата, вдруг испытал к нему что-то вроде родственных чувств, с удовольствием обнял его и впервые подумал, что живет как-то не так. Но теперь, наверное, поздно что-либо менять. Дельные советы Ретта удивили его:

– Откуда у тебя столь обширные познания?

– У жены была огромная плантация когда-то, – небрежно сообщил тот, – кое-что нам удалось восстановить, приезжай – посмотри, может, что и пригодится.

– Так она у тебя не только красавица, еще и землевладелица?

– Да, с женой мне повезло. Поедем в Чарльстон, познакомишься с невесткой, мать будет рада.

– Боюсь, Дженнифер не захочет ехать.

Он и сам не хотел ехать с нею. Дженнифер и в молодости не отличалась красотой, а теперь стала ему просто неприятной. Он женился по указанию отца на девушке, к которой не испытывал даже симпатии, у них долго не было детей, потом одна за другой родились две девочки, и отношения с женой вовсе закончились. Супруги не докучали друг другу: он с каждым годом становился все более похожим на отца, все холоднее и суше; она толстела, не следила за собой, не вылезая целыми днями из капота.

Лайонелл видел, как меняются знакомые ему женщины в присутствии его брата, но никак не ожидал, что Дженнифер приосанится и нарядится в шелковое платье. Она сама предложила съездить в Чарльстон, уж очень хотелось увидеть миссис Ретт Батлер.

Скарлетт превзошла их ожидания. Ретт, конечно, не преминул представить супругу, как графиню де Робийяр, чем сразил невестку наповал. Дженнифер кичилась своей знатностью, как все южане. Потом она говорила мужу, что графиня не так уж и хороша, в таких нарядах любая будет красавица, хотя наряды ей тоже не понравились.

Ретт лишь посмеивался, чрезвычайно довольный визитом в Чарльстон. Он посетил вновь отстроенную школу и встретился со старым Стивенсом. Тот был совершенно счастлив удачной женитьбой сына.

– Невестка с ним в плавании, несмотря на то, что в третий раз беременна, а внуки, маленький Джозеф и Лючия – дома с нами.

Когда Скарлетт смогла, наконец, думать о чем-то, кроме сестры, Ретт объяснил ей, что законы Южной Каролины не изменились, и развод здесь невозможен, как и в Нью-Йорке, где обосновался мистер Локарт.

– Я думаю, ему уже подсказали, что надо уехать на Запад, в Индиану, например, и развестись, хотя и там вроде стало строже, то есть потребуется затратить больше денег на этот процесс. Мне не жаль денег, дорогая, так что если ты хочешь избавиться от меня, мы можем прямо из Чарльстона поехать на Север, мне все равно надо на прииски. Через месяц ты уже будешь свободна. Так как, согласна?

Скарлетт отрицательно покачала головой.

– Что-то изменилось? – с ласковой усмешкой спросил Ретт.

– Я не могу так поступить с мисс Элеонорой, это ее огорчит, – потупившись, сказала Скарлетт.

Ретт захохотал, настолько неожиданной для него и благородной показалась причина ее отказа от развода.

– Смотри, дорогая, как бы потом не пришлось пожалеть и, упаси тебя бог, снова завести речи о разводе. Я буду следовать заповеди: «Да убоится жена мужа своего!».

XVII

Ретт отложил свою поездку, его настораживало поведение жены. Они вернулись в Атланту и вместе с детьми отправились в Двенадцать Дубов. Скарлетт действительно выглядела неважно и очень плохо ела. Трогательная улыбка не сходила с ее осунувшегося лица. Он все понял: она беременна. Не спрашивая ее разрешения, Батлер привез врача.

– Возраст, конечно, имеет значение, но ребенок не первый, все обойдется, пока опасаться нечего, – обнадежил доктор.

Теперь по лестнице она ходила, только опираясь на его руку. Он сам ее кормил, дети при этом смеялись, что мама маленькая и не умеет кушать. Они много гуляли, доходили до края парка, откуда были видны пашни. К соседям свою хрустальную принцессу Батлер не возил.

Скарлетт очень боялась, что он устанет от постоянного беспокойства за нее, детей, которые все время путаются под ногами, от забот об их огромном хозяйстве, слугах, издольщиках, работниках. Ретту и, правда, иногда было тоскливо, но совсем по другому поводу.

– Ну, почему так устроена жизнь? – думал он. – Неужели любить грешно? Только она приехала к нему здоровая, красивая, только они, наконец, испытали глубочайшую сердечную радость, как она уже снова обречена на страдания, и он не в силах облегчить их.

И все-таки он все чаще задерживал руку на ее пока еще стройных бедрах, вспоминая тот взрыв безудержной страсти, который сопровождал ее предыдущую беременность. Прошел месяц, другой она начала понемногу справляться с едой, на щеках появился румянец, кровь будто быстрее побежала по жилам, начался самый приятный для него период ее состояния. Она любила как в последний раз.

– Неужели я ее потеряю? – думал Ретт. – Именно теперь, когда все хорошо? Нет, это невозможно! Я уйду вместе с нею!

И он проверил готовность своего пистолета. Скарлетт словно угадала его настроение и перед родами заставила поклясться, что он будет беречь себя ради детей.

Ретт не рискнул оставить жену рожать в имении, и они вернулись в Атланту. К Рождеству обещался приехать Джакомо. Ретт послал ему телеграмму с просьбой привезти лучшего акушера.

Акушером оказалась мисс Марта Макленан. Она закончила учение в Филадельфийской женской медицинской коллегии и получила диплом врача. Случайно или нет, работать она отправилась в Чикаго, где не раз ее услугами пользовалась супруга мистера Джефа – управляющего прииском. А ей рекомендовал женщину-врача сеньор Джакомо. У него, кажется, появилась надежда на взаимность. Высокая, сильная мисс Марта благосклонно начала принимать его ухаживания. Потому, наверное, ему удалось уговорить её ехать в такую даль, а может быть, помогли ирландские корни роженицы, или желание увидеть человека, некогда внушавшего ей весьма трепетные чувства. Но, как бы там ни было, врач находилась здесь, и Батлеру стало спокойнее, все-таки доктор Мид был уже стар.

В ночь на 20 января 1882 года, промаявшись больше суток, Скарлетт родила крупного мальчика, такого же смуглого и черноволосого, как Ретт.

– Вот это уж точно твой сын, сильный и умный, как ты, – прошептала она запекшимися губами. – Пусть будет Джон Батлер, никаких других имен и фамилий.

Обессиленная нелегкими родами, Скарлетт тут же заснула, а он сидел рядом, бледный как полотно, и держал ее слабую руку, как тогда в Париже.

– Неужели все позади?

Ретт никак не мог поверить, что все окончилось благополучно, она жива, и ребенок здоров. Она опять вынесла такие муки, искупая их общий с ним грех. Под утро он вышел на улицу и остановился в удивлении: вокруг было все бело. Прекрасное покрывало, нежное и пушистое, лежало на ступеньках террасы, серых камнях дорожек, на ветках деревьев. Воздух был свеж, как родниковая вода.

– Снег, конечно, быстро растает, но какой знак подала мне природа на рождение сына? – задумался он.

– Его жизнь будет такой же прекрасной или такой же недолгой? Тьфу, тьфу, тьфу – плюнул Ретт, – Придет же такое в голову! Не наказывай меня так, господи! Пощади! Пусть жизнь его будет редкой по красоте и чистоте помыслов, как редко бывает снег в этих краях.

Он собрал рукавом пиджака пушистый комочек и пошел в дом. Жена спала, обняв ребенка. Ретт перекрестил их, чуть касаясь снегом ручек и ножек сына, тот недовольно поморщился, но не заплакал. А вот отец заплакал, прижав его ручку, нежную как лепесток камелии, к своим губам.

Снежный покров пролежал на удивление долго.

Мальчик оказался довольно горластым, крепким и здоровым, хотя родители были уже не молоды. Говорят, что у старых родителей дети умнее, а у молодых – здоровее. Скарлетт всю зиму недомогала, силы ее восстанавливались медленно, но кормила сына сама. Такого умиления и счастья Ретт не испытывал никогда, как в тот момент, когда маленький ротик жадно припал к маминой груди, полной, набухшей, с тугим соском.

– Как изменилась ее грудь, – подумал Ретт, хотя теперь ему было все равно, красива ли она, только бы жила на этом свете.

Скарлетт, проследив за его взглядом, засмеялась:

– Теперь уж точно разлюбишь меня, грудь будет как у Мамушки, и ты захочешь найти какую-нибудь молоденькую девушку.

Ретт даже в шутку не стал отвечать на её слова. Оба знали, никогда еще они не были так близки и так дороги друг другу, как теперь. Он обнимал жену, и оба наблюдали за сыном, стараясь запомнить каждое его движение. Отца умилял процесс кормления: как ребенок кладет ручку на грудь, как чмокает губками, как сосредоточен, усердно поглощая молочко. Наверное, для него это труд, если испарина выступает на смуглом лобике. Ретт гладил мягонькие черные волосики, позволяя себе целовать только пяточки, боялся уколоть усами нежную кожу.

Сын хорошо набирал в весе, ел и гулял по часам, а остальное время спал, либо серьезно разглядывал игрушки и свои кулачки. Все в доме сосредоточилось на этом маленьком требовательном существе. Дети не отходили от него, забывая про свои игры. Рен принимался подражать ему, то просил завернуть его в одеяло и покачать на руках, то пытался засунуть свою ножку в рот, но ничего не получалось, а Джонни мог запросто пососать свой пальчик на ноге. Кэтти ревновала, конечно, мать к малышу, но успокаивалась, когда ей удавалось вместе с ним пристроиться к маме в кроватку.

К весне Скарлетт потихоньку начала ходить, ноги не слушались ее. Обычно после родов она боялась смотреть на себя в зеркало, находя, что красота поблекла. Но проходил месяц-другой, и она становилась, по-прежнему, красивой, гибкой, так же сверкали ее глаза под чистым белым лбом. В этот раз она с трудом поднималась с постели, муж помогал ей, видя страдание в ее глазах. Уже не так алели ее губы, не такой белой стала кожа, появились пигментные пятна, которые Люсьена безуспешно пыталась вывести сывороткой. Глаза стали строже, темнее и серьезнее. Она сильно изменилась, повзрослела, располнела, ушло все девическое, хрупкое, что так долго оставалось в ней.

– Все одно хороша графиня! – восхитился Джакомо, когда она впервые вышла в гостиную. Такой она ему даже больше нравилась, да и Ретту тоже.

Полнота ее была очень соблазнительной: высокая крепкая грудь, округлые бедра, даже узкие маленькие ручки стали полнее. Но двигаться ей было трудно.

– Никогда мне уже не танцевать с тобой, любимый.

– Это так важно для тебя?

– Конечно, ты будешь приглашать молодых девушек, я буду ревновать.

– Какие танцы, дорогая, ты случайно не забыла, сколько мне лет, не пора ли угомониться?

После рождения Джонни счастливый отец послал телеграммы в Саванну, Чарльстон и Париж. Джаннина в ответ напомнила о столетии деда и пригласила их в гости. Скарлетт отправила на юбилей Ретта одного.

– Тебе надо отдохнуть от нас, любимый!

Анри, конечно, не ждал, что она сможет приехать, но и к встрече с Батлером тоже не был готов, хотя привычное самообладание не покинуло его. Ретт, как всегда, удивился тому миролюбию, с которым Робийяр к нему относился, ведь он опять разрушил его счастье, отнял любимую женщину, когда уже казалось, что это невозможно. Между тем Анри не проявлял неприязни, Ретт же испытывал чувство вины и пригласил молодого человека в Атланту.

– Если ваша работа позволяет, и вам нетрудно будет находиться в нашем доме, прошу вас поедем к нам, она будет очень рада. Она так страдает, что мы сгубили вашу жизнь, совсем не имея злых намерений.

– О, я столько раз объяснял, что это не так. Почему сгубили? Откуда эта уверенность, что обрести счастье можно только женившись?

Робийяр принял приглашение Батлера, ему нестерпимо хотелось увидеть любимую и детей. В ответ на укоризненный взгляд названной матери, он пояснил:

– Жить своей жизнью вовсе не означает не видеть Скарлетт и перестать любить ее.

Джаннина только покачала головой.

В Атланте их встретил Луиджи.

– Мистер Ретт! Мистер Анри! – громко восклицал он, пожимая руки обоим сразу.

Люсьена вышла узнать, что за шум, да так и замерла на месте, увидев неожиданного гостя.

– Милая Люсьена! – заключил ее в объятия Анри и тут заметил, что она тоже ждет ребенка.

– Вот решились с Луиджи на старости лет, – смутилась сеньора Таллиони и поспешила обрадовать подругу.

Тут набежали дети, Катрин радостно визжа, повисла у дяди на шее, Рене стоял в сторонке.

– У нас еще один братик есть, такой маленький, – тихо сообщил он, – пойдем, покажу.

– Не сейчас, малыш, надо переодеться, чтобы идти к нему, и спросить разрешение у мамы. – Анри боялся, что Скарлетт не понравится его затея с приездом.

– Я бы хотел, чтобы этот дом и мы все стали для вас родными, – приободрил его Ретт, провожая наверх в маленькую гостиную рядом с детской.

Батлер видел в нем самого себя – юного, неприкаянного, нуждающегося в семье, близких людях. Он не позволит, чтобы мальчик пребывал в одиночестве.

Пока джентльмены размещались на диване, появилась Скарлетт, счастливо улыбаясь, поцеловала мужа и брата, спокойно, бесстрастно. Оба знали, что сейчас все ее мысли заняты ребенком.

– Нам так не хватало вас, мои дорогие, – говорила Скарлетт, удерживая их руки.

Речь ее, как и движения, были неспешными, без суеты, плавными и мягкими, словом, как у счастливой женщины. Отныне, а может быть и навсегда она ему только сестра. Зато теперь он может присутствовать в ее доме, дышать с ней одним воздухом и честно смотреть в глаза Батлеру. У него нет ничего на душе, что нужно было бы скрывать. Его страсть к этой женщине давно переросла в другое, более мощное чувство, которое заставляло постоянно ощущать ее присутствие в себе и сторониться других женщин. Он научился жить с этим чувством.

Ретт искренне был рад приезду Анри еще и потому, что действительно устал. И в усадьбе, и в городе к нему все время шли люди. Он пытался ограничить приемы раз в неделю, но не всегда получалось. Он терпеливо выслушивал всякие просьбы, не выказывая недовольства или скуки; помогал организовывать церковно-приходские школы для обучения негров, в том числе и взрослых; находил людям работу, понимая, что толпы безработных неграмотных людей представляют большую опасность. Доктор Мид предупреждал, что надо заниматься их бытом, иначе городу грозят болезни и беспорядки.

Губернатор не раз предлагал Батлеру возглавить его администрацию, но Ретт неизменно отказывался, ссылаясь на большую семью. Именно во имя семьи он был любезен со всеми и продолжал добровольно выполнять нелегкую миссию. Люди приезжали со всех концов света, что позволяло Батлеру получать сведения о происходящем в обществе не из официальной прессы – лживой и продажной. В стране назревал новый кризис – кризис перепроизводства – и многое надо было предусматривать, чтобы сохранить благополучие своего семейства. Не столько велика была семья, сколько велико было его разросшееся хозяйство, и число людей, нуждавшихся в нем.

При том Ретт не отказывал себе в удовольствии самому купать сына, гулял с ним и женой, вставал к нему по ночам, маленькая кроватка находилась в их спальне. Старшие же дети поневоле оставались без его внимания. Анри понял, чем может быть полезен Батлеру. Дети больше не докучали отцу, не расставаясь с любимым дядей.

Убедившись, что Робийяр доволен пребыванием в его доме, Батлер решил, что, пожалуй, сможет съездить и на прииски, хотя бы на пару месяцев. Но прежде он хотел осуществить давно задуманное: устроить барбекю в Двенадцати Дубах, как это было в тот памятный день, и пригласить всех родственников и друзей, всех, кто остался с довоенных времен.

XVIII

Скарлетт проснулась рано, но Ретта рядом уже не было, его голос доносился со двора. Он отсылал экипаж в Тару за гостями, одной повозкой Уилла там не обойтись, собиралась ведь приехать Мамушка, а ее юбки из тафты занимали много места.

Миссис Батлер подошла к кроватке взглянуть на маленького Джонни, потом – к окну. Все в усадьбе было, как тем апрельским днем: и дымок над кронами деревьев, который был виден издалека, и аппетитный запах жарящегося мяса, долетавший из дубовой рощи за домом.

Дети тоже проснулись раньше, чем обычно, и прибежали к ней в спальню. Время еще позволяло, и они немного побарахтались в кровати. Сегодня беседы с матерью не привлекали Катрин, ей не терпелось примерить новые платья. Одежда для детей была приготовлена давно, продумана заранее, ведь их придется переодеть не раз за день.

После легкого завтрака девочки занялись примерками, а Скарлетт – сыновьями. Одного надо было кормить, а другой мешал этому, пытаясь пристроиться рядом. Потом она, не спеша, облачилась в новый наряд, придуманный мужем. Луиза все исполнила в точности. Бежевое очень удобное платье, украшенное по подолу и шарфу каймой из зеленоватых и золотых бабочек, напоминало индийское сари, плотно облегало ее полную фигуру, не стесняя движений. Застежка на лифе располагалась спереди, чтобы можно было быстро покормить Джона, легкий корсет не сдавливал грудь. Ретт считал, что женщины наносят вред своему здоровью жесткими корсетами. Широкий прозрачный шарф спускался произвольно с правого плеча, прикрывая и живот, и грудь. Из украшений – только ожерелье из светлого желтого янтаря. Анри любил эти застывшие капельки смолы всевозможных оттенков.

К полудню стали съезжаться гости: не только соседи, некоторые прибыли издалека еще накануне, неожиданные и потому особенно приятные. Чета Дормондов, как и Грасини, не могли не посетить барбекю. Мистер Джеймс приехал из Вашингтона по служебным делам, а Камилла воспользовалась случаем побывать в родных местах. Сеньор Поль направлялся в Нью-Йорк из Сан-Франциско, получив выгодный заказ, и решил заодно посетить усадьбу, показать жене и дочери свое творение, навестить Батлеров и Принетти. Сюрпризом для архитектора стала встреча со знаменитым троюродным братом и красавицей сестрой, чей портрет давно покорил его.

Не было тети Питти, зато приехал дядя Генри с кузиной миссис Берр из Мейкона и ее сыном Уилли, который так до сих пор и не женился. Люсьена ехать побоялась, и Луиджи остался в отеле за главного, благодаря чему мистер Телфорд смог взять с собой жену и внука. С удовольствием приняли приглашение миссис Элсинг с Фэнни и Чарльзом Трентоном, они решили здесь объявить о помолвке. Хью был занят на лесопилке, Рэнда гостила у Хэтти, помогала ей, близнецы были еще слишком малы.

У Фонтейнов тоже была радость: Димити прибыла с полковником Филдсом, с которым недавно скромно обвенчалась без особенных торжеств. Она впервые остановилась в доме сестры, у которой было уже четверо сыновей, младший родился после того лета, когда здесь жили Батлеры. Салли пошутила, что возле них всем хочется любить и жениться, а дети берутся прямо из воздуха, и после теперешнего барбекю, наверняка, появятся еще малыши. Димити была согласна с нею, ведь они с Хэтти вышли замуж.

Индия встречала младшую сестру, ожидавшую третьего ребенка. Милочка вроде примирилась с тем, что усадьба больше им не принадлежит. Возмущало ее только то, что хозяйкой теперь здесь будет Скарлетт.

– Не удалось заловить нашего братца, так усадьбу к рукам прибрала.

– Ты ничего не знаешь, – пыталась разубедить ее Индия, – смотри, при Эшли не скажи лишнего, она ему очень дорога.

– В самом деле? – заинтересовалась Милочка. – У них что-то было?

– Нет, он ей не нужен, к сожалению.

И уж совсем, кого не предполагали увидеть, так это гостей из Чарльстона, приехавших третьего дня: мисс Элеонора, тетушки Полин и Элалия, сестра Агнесс и Кэтлин Хилтон с дочкой Кэтлин, такой же, синеглазой и белокурой, как мать. Сестрам Робийяр не терпелось увидеть Тару, хотелось узнать, как жила их младшая сестра Эллин. Они отбыли туда прямо из Джонсборо.

– Как ты оказалась в Чарльстоне? – расспрашивала Скарлетт бывшую соседку, не веря своим глазам.

Перед ней действительно стояла Кэтлин. Она постарела, но, по-прежнему, была стройная, симпатичная, незлобивая, единственная из девушек никогда не завидовавшая мисс О’Хара в юности. Хорошенькая дочь крупного плантатора имела не меньше поклонников, чем она.

– Появилось немного лишних денег, и я поехала к своей подруге погреться у моря, по субботам ходили в храм, навестили Кэррин. Она рассказала, что вы устраиваете барбекю и всех приглашаете. Нельзя же было упустить такой случай, чтобы не побывать на родине, – пошутила Кэтлин. – Ну, а если честно, сама не знаю, как осмелилась приехать. Мучает совесть, хочется покаяться за своего мужа. Хилтон, конечно, не хотел гибели мистера Джеральда, но явился невольной причиной этого.

– Его никто не обвинял даже тогда, гораздо хуже относились к Сьюлин, хотя я ее тоже не виню, просто несчастное стечение обстоятельств. Никто не мог предположить, что старого ирландца не заставят подписать Железную клятву ни сто пятьдесят тысяч долларов, ни уговоры дочери. Расскажи, как жили все это время, где?

– В Детройте. У мачехи там были родственники, приютили нас, а когда она умерла, мы так и остались в ее домишке. Хилтон работал, вырастил моих сводных сестер, меня не бьет, не пьет виски. В общем, он оказался лучше, чем мы о нем думали.

– В отличие от Мелани, я не считала твое замужество трагическим. Она не понимала, что девушке одной, без мужа, не управиться с плантацией, и посылала меня за тобой, хотела предложить жить у нас. Зря я не поехала?

– Ну, что ты? Самим есть нечего было! Да и в старых девах оставаться не хотелось, а где бы я, нищая, нашла другого жениха? Не о чем жалеть, не так уж мы и бедны. Скорее я никудышная хозяйка. Не научилась следить за собой, содержать свой гардероб и дом в порядке. Как только Хилтон терпит меня.

Приличное платье действительно сидело на Кэтлин как-то криво, неряшливо. Однако она не выглядела тем «недоумком», каким была на похоронах Джеральда, выкарабкалась, сказались, наверное, благородные предки, хотя и девушку в голубом органди с душистыми розами у пояса в ней тоже трудно было узнать.

– Нас готовили к другой жизни, – нашла ей оправдание Скарлетт. – Позволь подарить тебе что-нибудь из моего гардероба, мне все мало.

Призванная на помощь Луиза быстро отобрала несколько платьев, которые почти не пришлось подгонять по фигуре миссис Хилтон. Кэтлин пришла в восторг.

– Одного не возьму в толк, Кэтлин, ладно мой отец упрямец не захотел получить с янки за уничтоженный хлопок, но как твой Хилтон оказался так не ловок, что потерял ваше поместье?

– Не знаю, Скарлетт, будь я порасторопней, как ты, может этого бы и не случилось. Но я была раздавлена нищетой, недостойным замужеством, ничего не соображала, начала приходить в себя спустя годы. Да ладно, можно жить и на Севере, без усадьбы. Там таких, как мы, много; белой рванью не зовут тех, у кого есть работа.

– Слушай, Кэтлин, надо расспросить Ретта на счет вашей усадьбы, нельзя ли чего-нибудь предпринять? Всем вернули земли, и вам должны вернуть.

– Мы уже вряд ли поднимем хозяйство.

– У дочери приданое будет. Позже поговорим об этом.

– Кто бы мог предположить, что ты выйдешь замуж за несносного Батлера! – весело рассмеялась Кэтлин. – Сдается мне, он тебя еще тогда заприметил, красавчик, повезло тебе.

Миссис Ретт Батлер встречала гостей со свекровью, провожала женщин в гостиную, мужчины оставались на веранде. Она не хотела никого удивлять дорогим нарядом, но удивила его необычностью, строгой прической.

– Вы словно дочь махараджи, – прошептал Эшли.

Удивительна была не только хозяйка – все в усадьбе. Ничто не напоминало о войне: великолепный дом с белыми колоннами и широкими верандами так же гордо возвышался на холме; поврежденные дубы залечили свои раны, старые деревья заменили новыми; длинная аллея, ведущая к дому, была окружена тенистым благоухающим парком с удобными беседками. Из них открывался прекрасный вид на реку, протекающую вдоль высокого берега, окаймленного кустами, вдали синели леса и холмы. Даже тот, кто бывал здесь раньше, не узнавал знакомых мест.

Все вроде было так же, да не так. Деревья росли такие, каких никто не видел, и не одно-два, а сотни видов со всего мира: итальянские лимоны, марокканские мандарины, грейпфруты, киви, манго, авокадо. Да и всем известные сливы и персики источали особый аромат. По дорожкам гуляли забавные представители птичьего царства, пересмешники и те, казалось, перекликались не так жалобно, а певуче и весело. Больше всего поражал аквариум для выращивания из икринок речной форели, которую подавали прямо к столу.

Раньше здесь не было такой изысканности и порядка ни в убранстве дома, ни в саду. Величественный дом имел довольно простую архитектуру в стиле неоклассицизма, но не совсем. Холл соединялся аркой с гостиной, из которой одна дверь шла в столовую, а другая выходила в парк. Гостиная тоже отличалась не только комфортом, но и роскошью. Высокие двери из холла вели в библиотеку, которая служила кабинетом, и в длинный коридор, где располагались помещения для гостей. Это была новая пристройка, кухня и подсобные помещения с окнами на задний двор находились за столовой. Личные покои хозяев – спальня, кабинет, гардеробная, ванная, детская – были наверху.

За домом извилистая дорожка, вымощенная натуральным камнем, приводила к детской площадке. Чуть ниже пологий склон холма был выровнен и устроен теннисный корт. Еще ниже от них вдоль реки располагались домики для прислуги, утопающие в зелени и цветах, огороды, фруктовые сады. Подходы к конюшне, хозяйственные постройки имели бетонное покрытие. Все было ухожено, Батлер не испытывал недостатка в слугах. Да и слуги были особой выучки, двигались бесшумно, незаметно, без суеты и толкотни. Одни встречали гостей, распрягали и отводили лошадей на скотный двор, другие – угощали дорогими сладостями и отменными винами.

Барбекю устроили, как и при прежних хозяевах, на том же пригорке в дубовой роще, приятном и тенистом. Так же стояли деревянные столы, но на металлических штативах, которые легко складывались. Тонкие скатерти, вышитые замысловатыми узорами, создавали праздничное настроение, удобные скамейки для дам со спинками и множеством подушечек располагали к отдыху. Для слуг еда была такой же, только за отдельным столом.

С приездом старожилов возродился целый мир счастливых и одновременно глубоко печальных воспоминаний, ведь многих, кого они любили, давно не было на свете. Собственно, из старых плантаторов осталась только чета Тарлтонов. Джим даже расстроился, ему и бренди выпить не с кем.

– Найдем с кем, – успокоила его Скарлетт и отправила к мужчинам, толпившимся вокруг Батлера и Уилкса.

– Бывало-то, народу столько соберется, – вспоминала миссис Тарлтон, – что в столовой стлали солому, покрывали простынями, и все мужчины там спали вповалку.

Мамушка ей поддакивала. И она, и Джинси сидели в гостиной. Они уже были реликвией, а не слугами.

Мужчины быстро разделились на две группы: в одной во главе с хозяином дома – старые джентльмены, которые могли позволить себе хорошо выпить: сеньоры Принетти и Алерба, старый и молодой Тарлтоны, мистер Телфорд, мистер Трентон, Уилкс и Бентин, братья Фонтейны и братья Манро, мужья Бетси, Милочки и Луизы.

Другую немногочисленную группу молодых мужчин и юношей возглавил непьющий Дормонд. Здесь были Анри, Анджело, Уэйд и все его друзья, сын сестры Фрэнка Кеннеди, с которой переписывалась Сьюлин. Его тоже звали Фрэнком в честь дяди.

Женщины сидели все вместе – замужние, незамужние, молодые девушки, которых было совсем немного. Помня, как Мамушка заставляла ее есть перед барбекю, Скарлетт в приглашениях шутливо написала, чтобы маленькие леди дома не наедались, никто их не осудит в гостях за хороший аппетит.

– А ведь вечером ребятам танцевать не с кем будет, невесты еще не подросли, – заметила мисс Беатриса, – придется танцевать всем, и старым, и малым.

Малые разбегались так, что Уэйд, Бо и Анри вместе с Эмилией еле поспевали за ними. И даже строгой мисс Элизабет не удавалось их утихомирить.

Юноши и девушки вскоре отделились от взрослых, затеяли свои игры, пожилые дамы начали делиться рецептами, а довоенные невесты собрались в кружок.

– Все-таки мало у нас детей, еще и свадеб пока не намечается, и девчонок таких нет, как Скарлетт, – решили подруги.

– Да ладно, не очень-то я вас радовала тогда, – поскромничала Скарлетт.

– Сами виноваты, что не могли удержать своих ребят, – возразила Димити, – ты Салли, прости, что я так долго злилась на тебя. Горе, общие заботы сблизили вас с Алексом, а я этого не поняла.

– Если бы мы знали, что ты, Скарлетт, нас всех замуж пристроишь, мы бы по-другому к тебе относились, – пошутила Индия.

– Это не моя заслуга, как бы я пристроила, если бы они не влюбились в вас?

– Жалко Кэррин ушла в монастырь, отдали бы ее сейчас замуж за троюродного брата или за Эшли Уилкса, – раздобрилась Сьюлин.

Женщины оглянулись на беседку, в которой вдвоем сидели Кэррин и миссис Тарлтон, никого не замечая. Младшая О’Хара оказалась самой стойкой, только одна она сохранила верность своей первой любви, у других не получилось.

Подруги то плакали, то смеялись, вспоминая прежние времена бесшабашного веселья, когда джентльмены изрядно напившись, затевали драки или начинали палить из пистолетов.

– Как мама справлялась с пьяными братьями, когда они возвращались с праздников, не представляю, – удивлялась Камилла, – хорошо хоть отец не докучал.

– Наш отец очень старался во всем слушаться мать, – тихо сказала Скарлетт, – но любил лихо проехаться. Бывало, возвращается от джентльменов, так, как мальчишка, давай через все изгороди в темноте перемахивать, через реку лошадь пустит не иначе, как вплавь. Нет теперь таких удальцов, как Джеральд О’Хара или близнецы Тарлтоны. Молодежь умная и рассудительная, росли ведь в тяжелых условиях. Иногда мне кажется, что Уэйд старше меня.

– У меня тоже возникает такое чувство, будто я советуюсь не с сыном, а с моим погибшим мужем, – призналась Салли.

Джо Фонтейн – спокойный вдумчивый юноша, учился в медицинском колледже. Томми Тарлтон хоть и был лихим наездником, но его трудно было представить пьяным с пистолетом в руках.

– Кажется, и мой племянник тоже не унаследовал характер ни деда, ни отца, – посетовала Индия, и все рассмеялись, поискав глазами надежду будущих невест графства.

Борегар Уилкс уж точно был не в свою родню, он единственный из подрастающего поколения напоминал прежних лихих парней, мог выпить и не опьянеть, приволокнуться за красивой девушкой, не оплошать ни в драке, ни в седле, ни за карточным столом. Уже сейчас не одно сердце в Атланте тайно вздыхало о нем.

За разговорами время бежало незаметно, пора было отдохнуть перед вечером, но все еще слышались слова: «А помните, девочки…» Они испытывали сейчас не просто дружеские, родственные чувства, и так много было всего, что хотелось вспомнить и рассказать подругам.

– Все равно, девочки, сейчас лучше, чем было тогда, мы можем больше себе позволить, чем наши матери, – заключила Камилла, – вот и платья у нас цветные, красивые, и выглядим мы моложе, чем они тогда. Конечно, нам не приходится ведь так работать, у нас не сотня негров, и пока не восемь детей. И мужья у нас хорошие, непьющие, не драчуны, к нам прислушиваются, вон Батлер ради жены горы свернул.

Посочувствовав всей душой своим любимым мамам, леди пошли переодеваться.

Мужчины тоже что-то горячо обсуждали, конечно, это были не военные задачи, но не менее важные – как выжить в современной жизни. Все ждали новостей от Дормонда и советов Батлера.

Ретт не принадлежал к числу тех, о чьем состоянии и земельных угодьях говорили, подняв к небу глаза, но имел достаток и пользовался влиянием в своем штате. Его происхождение давало право претендовать на высший для Америки аристократизм. Связи с Европой, участие в достаточно масштабных сделках, опыт морской торговли ставили его в ряд старожилов, уверенных в себе. Он твердо знал, что власть прочно сосредоточилась в кирпичных особняках городов Северо – Востока. И хотя еще манили просторы по обе стороны Скалистых гор, и сохранялась наивная вера в землю, плуг, и добросовестного пахаря, Америка фермеров становилась Америкой железных дорог, проникнутой духом безбрежного предпринимательства.

– Надо создавать какое-то промышленное предприятие, одним хлопком мы не обойдемся, – изрек Батлер.

XIX

Бал открыли большой кадрилью, которую повели Кэтлин и Эшли. Для юных пар эта кадриль оказалась пророческой, пройдут годы, и соседи породнятся. А пока юноши и девушки стояли напротив: Элла и Джо Фонтейн, Сьюзи и Фрэнк, Кэро Бентин и Томми Тарлтон. Пришлось и маленьким девочкам, принять участие в кадрили, как на уроках танцев: Уэйд и Мари, Бо и Катрин, Лаф Манро и Кэтлин младшая.

Старшее поколение не отставало от молодежи: сеньор Джакомо пригласил мисс Беатрису, Эван Манро – миссис Бентин, замужние дамы танцевали со своими мужьями. Уилл почти не хромал, мог бы и танцевать, кабы умел – Джакомо привез ему новый, прямо волшебный, протез.

Все вроде были довольны, как вдруг появился Рен, размазывая слезы, ему не хватило партнерши для танцев. Ретт взял его на руки.

– Ах, ты мой ангелочек, сейчас мы тебе найдем самую лучшую партнершу, настоящую принцессу.

Ею оказалась четырехлетняя дочка Камиллы. Это была самая красивая пара на балу, никого не оставившая равнодушным – принц в синих бархатных штанишках и белой рубашечке с жабо и златокудрая принцесса в розовом кружевном платьице, с серыми, как у отца, глазами. Все любовались малышами, они хоть и не попадали в такт, но так радостно следовали за взрослыми, да еще успевали выполнять некоторые фигуры.

– Он всегда так мягок с Рене? – тихо спросил Анри, наклонившись к сестре.

– Да, – засмеялась Скарлетт, – только не ревнуй его к сыну, ведь он единственный из детей, кто напоминает ему Бонни.

– Ты, знаешь, я не устаю восхищаться твоим мужем, и рад, что Рене остался у вас, у него есть семья, братья и сестры. Мистер Ретт прав – семью разрушать нельзя. Надеюсь, я сумею сюда вписаться.

– Как мистер Тургенев?

– Почему бы и нет. Двенадцать Дубов – лучшее место на земле.

– Я хочу, чтобы ты женился, обрел свое счастье.

– Мое счастье сидит сейчас рядом со мной, и другого мне не надо. Вы моя единственная семья, вас я люблю больше всех на свете.

Анри нежно накрыл своей рукой ее руку, что не ускользнуло от внимательного взгляда Эшли. Художник произвел на него такое же ошеломляющее впечатление, как в свое время на Батлера. Еще по первому портрету он понял, что так писать может только влюбленный человек. И любовь эта взаимна!

– Как он умен! – думал Анри в это время о хозяине усадьбы. – Зная, что значит для нее этот дом, эта земля, эта природа, он сам стал частью всего, от чего она никогда не сможет отказаться.

– Право я не заслуживаю такого счастья, – думала Скарлетт.

В душе цвела весна, не каждой женщине удается завоевать любовь сразу трех самых замечательных на свете мужчин. Все красивы, умны, благородны – ее первая любовь, ее последняя любовь и ее самая мучительная любовь. Но кто же единственный, ее суженый?

– Еще не поздно выбрать любого из них! – закралась шальная мысль, будто она не была замужем и не имела детей. – Вот кто первый сейчас подойдет, тот и есть моя судьба. Нет, это слишком просто, пусть лучше тот, кто догадается, о чем я подумала.

– Ну что, дорогая, так и не можешь решить, кого любишь больше? – услышала она шепот мужа, подошедшего, как всегда, бесшумно, чтобы пригласить ее на вальс.

Прочь сомнения! Кто же, как не он, ее судьба? Они будут счастливы и именно здесь, где проросли их корни. Ретт был удивлен, с какой горячностью супруга приняла его приглашение. Очевидно, оно означало что-то большее для нее, чем просто танец.

Как радушный хозяин, Ретт прошелся в вальсе с каждой из пожилых дам, стараясь, всем сделать приятное. Он умел быть очаровательным. Мамушка не могла нарадоваться на свою любимицу, хотя не очень доверяла ее благонравию, уж слишком все хорошо: то с мисс Элеонорой посидит, то с тетушками, с младшей сестрой. Но она твердо верила капитану Батлеру, и если он спокоен, значит все в порядке.

Скарлетт больше не танцевала, кружилась голова. У Камиллы тоже от вальса кружилась голова, Милочка вовсе не могла танцевать. Они сидели и вспоминали, как раньше не пропускали ни одного танца. Розмари, Индия и Димити время от времени танцевали с супругами, но быстро возвращались, уж очень оживленно протекала беседа.

– Оказывается, на балу и поговорить приятно, – думала каждая, вспоминая, как их матери, которые были тогда моложе, чем они сейчас, сидели в темных платьях и вели степенные разговоры.

Одна Кэтлин, забыв невзгоды тяжелых лет, танцевала без устали с друзьями детства: Бойдом, Эшли, Тони, Эваном Манро. Подруги не завидовали ее успеху, прошли те времена, когда они могли расстраиваться из-за кавалеров, теперь другие заботы.

– Твоя дочка так похожа на тебя, такая же белокурая, такие же чудные васильковые глаза. Сколько ей лет? – спросил Кэтлин Эван Манро, брат ее жениха капитана Лафайета, погибшего на войне.

– Тринадцать.

– Давай обручим наших детей, – предложил он. Моему сыну шестнадцать, его тоже зовут Лафайет. Пусть будет новая пара Кэтлин и Лаф.

– Разве ты не знаешь, кто ее отец?

– Тем более она должна вернуться сюда.

Длинные ресницы Кэтлин стали мокрыми от слез.

И все-таки одну женщину Кэтлин огорчила, сама того не желая. Бойд не отрывал глаз от ее прелестного личика, и Индия это заметила. Она сознавала, что Бойд женился на ней не потому, что любил, а потому, что она была единственной, кто его понимал. Теперь, когда он чувствовал себя увереннее, он не мог не реагировать на красоту, как любой нормальный мужчина. Умом Индия понимала, что надо быть довольной тем, что есть, но на сердце было тяжело.

Бо знал, что красив: высокий, стройный, уже сейчас в плечах он был шире отца. Светлый цвет кожи, свежий румянец, густые русые волосы, не такие курчавые, как у Мелани; большие карие глаза, прекрасные, как у всех Гамильтонов, делали его неотразимым. Он с детства привык, что его все обожают, вот и здесь на балу и тетя Скарлетт, и ее подруги – все с одобрительной улыбкой смотрели на него. Ободренный их вниманием, он считал себя главным кавалером и очень рьяно начал ухаживать за самой красивой девушкой – Аурелией, но Анджело быстро поставил его на место. Тогда он, нисколько не смутившись, переключился на Луизу, благо, что сеньор Маркос, как и его тесть, предпочитал танцам карты.

Луиза вскоре ушла помогать матери, и Бо вдруг заметил Эмилию. То ли у неё терпения было больше, чем у сестер, то ли ей приятно было танцевать с красивым, не по годам развитым юношей, только он понял, что из трех сестер старшая ему нравится сильнее всех. В глазах засияли огоньки, и он все крепче прижимал к своей груди красивую итальянку. Когда все покинули парк после фейерверка, он уговорил ее пройтись немного по темной аллее. Эмилия не успела опомниться, как он уже умело целовал ее, да и руки его не были скромными.

– Не запирай сегодня свою комнату, – дрожащим от волнения голосом попросил Бо. Эмилия не смогла ему отказать.

Фейерверк еще никто из соседей не устраивал в своих усадьбах, дети были в восторге – все, кроме Джонни, который крепко спал. Девочки пугались хлопков, но Катрин было не страшно на руках у Анри, а Рене сидел на плечах Батлера, Скарлетт тоже прижалась к мужу. Димити поняла, о чем говорила ей Салли, она вдруг ощутила прилив нежности и любви к своему мужу. Судя по лицам подруг, они испытывали то же самое. Джентльмены, разгоряченные напитками, представляли себя такими же мужественными и гордыми, как Батлер, раз их так обожают жены. Дядя Генри впервые пожалел, что не женат.

– Пойти, что ли, к старухам потолкаться, – подумал мистер Гамильтон и отправился в беседку, где находились миссис Элсинг и миссис Берр.

Мисс Элеонора и Мамушка смотрели на фейерверк с балкона, присматривая за спящим, сладко посапывающим Джонни. Пожилым женщинам и в голову не приходило волноваться по ушедшим страстям, на смену давно пришли другие чувства: спокойствие, умиротворение, когда у детей все складывается хорошо, радость присутствия рядом с ними, с внуками.

Расстраивалась только миссис Берр, невесты для сына и здесь не предвиделось.

– Ах, какая хорошенькая сестра Агнесс, жаль, что постриглась в монахини. Ой, кажется, Уилли с кем-то разговаривает, пойду, посмотрю, – и она покинула беседку.

– Меньше бы смотрела, – думала миссис Элсинг про себя, – а то одна нехороша, другая не годится, всю жизнь сыну испортила.

Она не могла простить ей, что в свое время старая карга не поощряла ухаживания сына за Фэнни. Тут и ввалился в беседку адвокат в поисках развлечений.

– А где ж, молодки? Все разбежались. Ну, пусть потом жалеют об этом, вся любовь тебе достанется, красавица, – сгреб он в охапку миссис Элсинг.

– Да вы с ума сошли, мистер Генри, перебрали виски, что ли? – попыталась она вырваться.

Но не тут-то было, объятия оказались крепкими, а намерения – весьма серьезными.

– Хватит кудахтать, курочка, небось, четверть века никто не топтал.

– Я сейчас закричу.

– Ну, кричи, вот смеху-то будет, когда все соберутся. Успокойся, Лора, доставь старику удовольствие.

На другой день миссис Элсинг старательно не смотрела на мистера Генри, он же напротив не спускал с нее глаз, находя ее все более интересной. Вечером все пошли гулять в парк, напуганная вчерашним приключением вдова осталась дома. Каково же было ее удивление, когда старый нахал заявился к ней в комнату, уселся без приглашения, взял за руку.

– Прости, Лора, я вел себя не по-джентльменски, но в нашем возрасте то, что произошло вчера, это уже не дурной поступок, а подарок судьбы на старости лет.

– Да вам все равно было, кого хватать.

– Действительно, мужчинам в определенной ситуации, все равно кто, лишь бы женщина была покладиста. Но так было только в первый момент, пока я не почувствовал твое тело, оно все еще прекрасно. Я благодарю провидение, что в беседке оказалась ты. Конечно, такая леди заслуживает лучшего мужчину, чем старый холостяк, но выбор невелик, остался только еще дедушка Мэрриуэзер.

– Теперь уж буду осторожнее, – хмыкнула Лора. – Кто же знал, что вам до могилы все неймется?

– Мне так стало завидно, у всех любимые женщины, а у меня ее никогда не было.

– Вы не очень стремились к этому, столько вдов осталось, вполне свежих, привлекательных женщин, – сердито упрекнула его миссис Элсинг.

– Лучше тебя никого нет, давай попробуем еще раз, Лора, – шептал старый адвокат, и его розовые щечки дрожали от нетерпения. – В молодые годы я бы не осмелился и близко подойти к такой красавице.

Какой женщине не понравится восхищение мужчины? В любом возрасте это приятно.

– Что ни говори, а ума ему не занимать! – подумала миссис Элсинг и промолчала, когда Генри стал смелее гладить ее руку и не только, но запутался в одежде.

– Как я справился с твоими юбками вчера? – удивился он.

– Очень просто справился, – засмеялась, наконец, вдова.

Она достала из саквояжа, стоявшего рядом с кроватью, что-то порванное в клочья.

– Подумать только, что старые дурни вытворяют, теперь уж сама разденусь, а то домой не в чем будет ехать, – решительно заявила она…

– Ах, как хорошо, Лора, дай бог не в последний раз, – перевел дух мистер Гамильтон, – сколько лет прошло зря.

– В те годы только есть хотелось, больше ничего, это сейчас мы можем позволить себе лишнее.

– Это совсем не лишнее, и если бы ты раньше отстала от этих дур, Питти и Долли, то давно бы вышла замуж и была счастлива, – наставлял адвокат. – А теперь вот хоть за меня держись!

В Атланту они уехали вместе, никому это не показалось странным, они давно знали друг друга.

Гости разъехались по своим усадьбам, но часто собирались вместе у Батлеров, многие смогли остаться здесь на все лето, как в добрые старые времена. Мужчины занимались делами, женщины детьми, молодежь оккупировала теннисный корт, после бала появились первые симпатии.

Скарлетт была равнодушна к теннису, а Батлер любил поиграть, если находился достойный партнер. Когда приезжали Тарлтоны, они всегда проводили с Бойдом несколько сетов, жены были зрителями. Индия решилась, наконец, доверить Скарлет свои сомнения.

– Все это так, Индия, мужчины молоды в любом возрасте, и редко кто из них хранит верность. Причина тут вовсе не в твоей внешности. Я считалась у вас первой красавицей, а разве не изменил мне каждый из тех, кто любил меня? Ну, если только Чарльз, поскольку рано ушел из жизни. Стюарт вернулся к тебе, Брент – к сестре, а ведь я уже была вдовой.

– Эшли любит тебя до сих пор.

– Это потому, что мы не в браке.

– А Батлер? Ведь столько лет любит тебя.

– Всякое бывало, Индия, и неизвестно, что впереди. Легче заключить брак, чем сохранить его. Вернуть любовь невозможно, хоть и говорят, что все зависит от женщины, но я в это не верю. Все зависит от мужчины: бывает молодой хранит верность, а бывает старый не пропустит ни одной юбки. Это наши с тобой отцы были порядочные люди, а вспомни, сколько на других плантациях бегало метисов. Бойд, по крайней мере, не ходит к Красотке.

– По-моему, он просто стесняется, а от меня ему вроде как ничего и не надо.

Спокойная, уравновешенная Индия была в смятении, и Скарлетт поспешила ее утешить.

– Охлаждение в супружеской жизни, к сожалению, неизбежно, но ласки вернуть можно, ведь женщина всегда может сделать себя привлекательнее.

– Как же меня можно сделать привлекательнее?

– Краской, подруга, нарядами.

Она внимательно разглядывала лицо Индии, оказывается, ресницы у нее все-таки, есть, только очень светлые, тонкие, незаметные. Потом они пошли в дом, в ее будуар. Индия была восхищена обилием разных красивых коробочек.

– Ты не пугайся, я сейчас попробую тебя накрасить. Это большое искусство, и я не сразу найду, что тебе подойдет.

Скарлетт слегка подвела ей брови, покрасила ресницы. Эффект был поразительный! Особенно, когда она припудрила ей лицо, и незаметно помадой чуть увеличила губы.

– Но главное, кожа, тебе надо приобрести всякие кремы. Ведь и у Красотки далеко не все красавицы, но они умеют поддерживать свою привлекательность. Нам такой яркости не надо, у нас другие задачи, а вот белье можешь приобрести, как у них, перед своим мужем нечего стесняться. Вот возьми пока эту рубашку, черную с кружевами. Батлеру нравится, когда я в черном белье, хотя у аристократок это не принято. Может и твой муж соблазнится! Не забудь, что накрашена, смотри не заплачь, а то краска попадет в глаза, да и помада сотрется, когда будешь кушать.

– Скарлетт, я ведь не запомню все сразу! Как трудно оказывается любить!

– Дома надевай прозрачное платье, разгляди себя хорошо, что у тебя красивое, то и обнажай.

– Ничего во мне нет красивого.

– Это тебе так кажется. В каждом человеке можно найти что-то приятное, если любишь его. Красота недолго влечет, главное – душевная привязанность, а она у вас была. Не стесняйся сама проявлять чувства.

За обедом Скарлетт с Индией переглянулись, когда заметили, что взгляд Бойда частенько задерживается на лице жены. Ретт сразу понял, в чем дело, и в глазах появились смешинки. Но сюрпризы для Бойда на этот вечер не закончились, а утром Скарлетт по счастливой улыбке Индии поняла, что рубашка ему понравилась.

XX

Сеньора Принетти, занятая приемами гостей, не сразу заметила, как краснеет дочь под взглядами Бо, как смотрит на него влюбленными глазами.

– Дочка, ты с ума сошла, ведь он мальчишка, а тебе скоро тридцать! Разве ты не понимаешь, что его к тебе привлекает? Кровь бурлит, но ведь это опять не то, что тебе надо.

– Ну и пусть, мама, мне так хорошо с ним! Я самая глупая из твоих дочерей, сестры сразу вышли замуж, а у меня ничего не получается.

– Выбираешь не тех, ну, ладно бы сеньор Робийяр, хороший, серьезный человек. Разве теперь он подойдет к тебе?

– Он и так не подошел бы.

– А этот уедет учиться и там найдет новую забаву.

– Может, хоть ребенок останется, никто меня здесь не знает, рожу и будем тихонько жить.

– Ты, и вправду, глупая! Ребенку нужен отец, да и тебе захочется со временем мужа, – сокрушалась мать.

Бо все время пропадал в Двенадцати Дубах, они не расставались с Эмилией, и он целовал ее на каждом шагу.

– Ах, что вы мистер Уилкс, кто-нибудь увидит, это неудобно, – испуганно говорила она.

– Женщину надо целовать в любом случае, и удобном, и неудобном, – с улыбкой отвечал дерзкий юноша.

Конечно их роман не остался не замеченным, но лишь мать, сестра и хозяйка дома догадывались, насколько далеко он зашел.

…Когда прошлым летом Батлеры вернулись из имения, Скарлетт поняла, у мальчика появился опыт общения с женщинами.

– А ведь вы редкая красавица, тетя, – сказал он, окидывая ее очень мужским взглядом.

И хотя он, по-прежнему, вел себя как ребенок, клал голову ей на плечо, испытывая сыновние чувства, она забеспокоилась и попросила мужа поговорить с ним, чему-то научить, кое от чего предостеречь.

– Скарлетт, у него есть отец, я не уверен, что ему понравится наше с тобой участие в этом вопросе.

– Будто не знаешь Эшли, мне слишком дорог Бо, чтобы я могла спокойно ждать, пока его отец что-то предпримет.

– Ну, хорошо, я попробую поговорить с ним, – пообещал Ретт. – Шустрый, однако, молодой Уилкс, Уэйда вроде и не волнуют эти вопросы вовсе, хотя он старше на два года.

Уэйд влюбился сразу и навсегда, впервые увидев шестилетнюю Мари на вокзале, когда Таллиони приехали из Европы. Она стала его партнершей по танцам и на занятиях, и на детских праздниках. Он не замечал других девочек, спокойно учился, много читал и ждал, когда подрастет Мари. Бо такой влюбленности не понимал. Кузены были очень разными.

Батлер знал это, занимаясь с мальчиками. Его удивляло, насколько их характеры не соответствовали натуре родителей. Бо словно скользил по поверхности, хотя скорее от него можно было ожидать глубокомыслия, чем от Уэйда, учитывая начитанность и разумность его матери.

Бо не любил читать, предпочитая шумные игры сверстников, но всегда мог свободно говорить на любую тему, меж тем как Уэйд говорил медленно, пытаясь в точности воспроизвести прочитанное. Он читал Майн Рида, Дюма, Бульвер-Литтона, Купера, сокращенные варианты Гюго, Диккенса, Скотта.

Бо увлекали «десятицентовики»: «Лесной демон», «Трехпалый Джек», «Красный корсар», «Ужас Ямайки» и другие откровенно ремесленные поделки «про индейцев», «благородных бандитов», золотоискателей и техасских рейнджеров. Дешевые издания ценой в пять, десять и двадцать центов за книжку, рассчитанные на невзыскательного читателя, отпечатанные на плохой бумаге, но в ярких, красочных обложках, с иллюстрациями, в послевоенные годы буквально заполонили американский книжный рынок.

– Почему тебе нравятся эти книги? – как-то поинтересовался Батлер.

– Короткие, полторы сотни страниц, не больше. Как вы думаете, дядя Ретт, выгодно фирме «Бидл энд Эдамс» (Beadle and Adams) издавать их?

Но после одного случая Батлер, кажется, приблизился к пониманию воспитанника. Однажды Бо очень удивил друга, когда начал пересказывать историю, только что прочитанную Уэйдом, совсем по – иному.

– Там не так все было, – заметил юноша.

– Значит, я придумал сам, – нисколько не смутившись, ответил Бо, – ведь это гораздо интереснее, чем пересказывать написанное другими.

– Так ты всегда все выдумываешь?

– Угу, – коротко подтвердил Бо. – Поэтому я никогда не буду судьей, а ты будешь.

Ретт понял – приключенческие романы будили и развивали воображение молодого Уилкса, перемещали в мир мечтаний и смутных грез. Его фантазия не знала границ, но куда она его заведет…

Когда гости разъехались, Эшли вдруг обнаружил, что давно не видел сына ни в своем доме, ни среди его работающих товарищей.

– Хватит бездельничать, пусть помогает мне в саду, – решил отец и рано утром отправился в усадьбу.

Слуга проводил его в комнату сына, но она была пуста. Вскоре постоялец, крадучись прошмыгнул в дверь, и, не заметив отца, бросился в кровать, мгновенно заснув богатырским сном, словно наработался в поле. Почувствовав неладное, Эшли дождался, когда чадо проснется. Сладко потянувшись, Бо открыл глаза и увидел расстроенное лицо отца.

– Где ты был, сынок?

– Па, я уже взрослый, неужели тебе неясно, где я мог быть ночью.

– Я не спрашиваю, кто она, но тебе еще рано жениться.

– Я и не собираюсь!

– Ты ведешь себя не как джентльмен, компрометируя девушку, – предупредил он сына.

– Ах, отец, теперь совсем другое время – мне нужна женщина, ей нужен мужчина, нам хорошо вдвоем.

Эшли молчал. Такое было вне его понимания.

Весна незаметно перешла в лето, а там и осень оказалась недалеко, нет-нет, да и сорвется узорчатый лист и останется на мокрой траве ярким пятном, а душу шевельнет неосознанная грусть о прошедшем лете. Ребята стали собираться на учебу, девочки в пансион, Бо с Уэйдом в Гарвард.

Бо зачислили в университет, но учиться он не собирался. У него созрели свои планы. Он очень подружился с Анри, мог часами слушать его рассказы о французских театрах.

– Я приеду к вам в Париж.

– Театральный сезон совпадает с учебным, – предупредил Робийяр.

– Что-нибудь придумаю, пока не знаю что, но все равно приеду.

Первое осторожное дыхание осени окрепло, окутало яркими красками леса и сады, стало красиво, как весной. Анри спешил зафиксировать эти цвета, делая наброски каждый день, у него сложилось множество сюжетов, но один особенно занимал его мысли. Он решил посвятить картину Анджело, изобразив его на арене цирка во время исполнения номера, но чтобы обязательно были видны его глаза. Движение и крупный план лица отобразить одновременно вообще-то невозможно. Все мысли художника были заняты этим. Скарлетт старалась не мешать ему и отрывала только затем, чтобы он отдохнул. Тогда Анри отправлялся гулять с детьми.

Потом зарядили дожди, смыли всю красоту, невесело стало в мокром парке, тучи ползли так низко, что, казалось, задевали вершины столетних дубов. Голые ветки проступили на сером блеклом небе, закончились полевые работы, пеленой затянуло овраги и низины, болота разбухли, из печных труб потянуло горьковатым дымком. Батлеры двинулись в город, пока дороги не превратились в бурые грязевые потоки. Осень накрыла и город. Туман клубился вокруг стройных рядов уличных фонарей.

Эмилия грустно бродила по саду, далеко уходя от дома. Ее надежды на ребенка не оправдались. Аурелия и Анджело уехали в Нью-Йорк вместе с Грасини еще летом, звали ее с собой, она отказалась. Эшли не раз видел одинокую темную фигуру, но не решался нарушить ее уединение. Он догадался, с кем встречался Бо.

– Хорошо хоть не с замужней дамой!

Эмилия нравилась Эшли, и теперь ему было очень жаль ее. Однажды они неожиданно столкнулись лицом к лицу и не заговорить было уже неудобно. Увидев, что мистер Уилкс очень смущен, она поняла, что он все знает.

– Я не буду лукавить и делать вид, что ничего не произошло, – сказала девушка с грустной улыбкой. – Но ни жалеть меня, ни порицать – не надо, в моем возрасте дорого внимание мужчины, даже такого молодого, как ваш сын.

– Ваши отношения не соответствуют моим представлениям, но поверьте, я не стал бы противиться свадьбе.

– Не считайте, мистер Эшли, себя в чем-то виноватым. О свадьбе речи и быть не могло, у него своя дорога. Он еще не скоро женится и, конечно, не на мне.

Заметив, что Эшли не поднимает глаз, Эмилия решила, что он не хочет с ней разговаривать и поспешила избавить его от нежелательных объяснений.

– Если вам неприятно меня видеть, я не обижусь и постараюсь впредь держаться на расстоянии.

– Что вы, что вы, это совсем не так, отнюдь не так, – в волнении повторял он, с трудом подбирая слова, – мне всегда было приятно ваше общество, просто я не привык обсуждать с девушками подобные темы. Мы с вами, по-прежнему, друзья и, если позволите, вместе будем гулять, хотя старики так несносно скучны.

– Какой же вы старик? – с ласковой улыбкой говорила Эмилия, она видела в нем черты Бо, только как будто выцветшие.

С этого дня они гуляли вместе, девушка рассказала о себе то, чего не знал ее молодой друг, ему это было не нужно. Она хорошо училась в школе, хотела получить высшее образование, но денег на это не было. Тогда она решила поработать гувернанткой, чтобы скопить деньги на университет. Работа в семье богатого негоцианта закончилась неудачей, хозяин стал приставать к ней, пришлось уйти.

Вторая семья, куда ее пригласили работать, тепло приняла молодую гувернантку. Пять лет она прожила в доме русского князя Вильгорского, обучая двух его девочек итальянскому и французскому языкам, музыке и математике. Она гуляла с ними, играла в карты, шашки, шахматы. Времени на свои занятия оставалось мало. Летом, но не каждый год, они уезжали в Санкт-Петербург, зиму жили в Ницце, или на вилле в Швейцарии. У княгини Вильгорской были слабые легкие.

Однажды к ним приехал племянник Мишель, и спокойная жизнь Эмилии закончилась. Выпускник Петербургского университета предпочел адвокатской деятельности литературу и журналистику. Интеллектуальные беседы скоро привели их к пылким чувствам. Мишель был очарован красивой образованной гувернанткой, и она всей душой отдалась первой страсти, пробудившейся в ней. Хозяева сквозь пальцы смотрели на эту связь. Прошло два года, Мишелю исполнилось двадцать девять лет, он заговорил о женитьбе, но не на ней. Ее низкое происхождение не позволяло стать женой князя.

Мишель уехал, Эмилия поступила в университет, окончила математический факультет, научилась работать на телеграфном аппарате. Сестры вышли замуж, а она, разочаровавшись в мужчинах, приняла предложение кузины Джулии, жены Поля Грасини, поехать с ними в Америку. Мать поддержала ее.

– Так я оказалась здесь.

– Бо напомнил вам первую любовь? – спросил Эшли.

– Нет, Мишель внешне скорее одного типа с вами: серые глаза, светлые волосы, да и по характеру похож.

– О, тогда я ему не завидую, всю жизнь он будет ругать себя за проявленное малодушие и страдать.

– В вашей жизни было что-нибудь подобное, мистер Уилкс?

– Можно и так сказать, хотя это была любовь-мечта, без объятий и поцелуев.

Они долго шли молча.

– А ведь мы почти пришли к моему дому, – удивился Эшли. – Пойдемте, выпьем кофе, только не пугайтесь беспорядка, служанка приходит ко мне раз в неделю.

Он развел огонь в камине, стало тепло и уютно.

– Знаете, что я заметил, чем умнее женщина и образованнее, тем труднее складывается ее супружеская жизнь. Такие женщины сами способны на поступки, они знают, чего хотят, и не нуждаются в мужчинах, им не свойственны душевные сомнения, и это лишает их неуловимых черт женственности, пленительности, таинственности. Но зато в них нет притворства, капризов, непостоянства.

– Но у них тоже есть сердце, жаждущее любви. Мужчины же любят только добрых и кротких. Ваша жена была именно такой?

– Да, святая женщина.

– И все-таки вы мечтали о другой?

– Мечтал, и эта двойственность была мучительна.

– Как вы не похожи на своего сына. Бо берет то, что ему надо, не задумываясь.

– Надеюсь, он не разбил вам сердце?

– О, нет, я ему благодарна, он подарил мне чудное лето.

– Тогда о чем же вы так печалитесь?

– Жалею, что не забеременела, хотела бы такого сына, как ваш.

– Не расстраивайтесь, у вас еще будут дети, вам недостает мужа… простите, мужчины… который жил бы с вами постоянно. Ах, что я говорю молодой женщине! – Уилкс окончательно смутился и замолчал.

– Остается только ждать, когда Бо приедет на каникулы, и надеяться, что он вспомнит обо мне, – горько пошутила Эмилия.

– Вот если бы я был моложе, то осмелился бы просить вашей руки, – вдруг сказал Эшли и поцеловал ее руку.

– Будь я невинной девушкой, то с радостью согласилась бы, а теперь не посмею. Но если вам не противно…

Она легко коснулась нежной рукой его лица, задержавшись пальчиками на губах, потом приникла к ним горячим поцелуем.

– Боюсь разочаровать вас, – покраснел Эшли, – у меня так мало в этом опыта.

– Было бы желание, – прошептала Эмилия.

Мистер Уилкс впервые в жизни забыл о чести джентльмена. Домой он отвез ее на лошади, было уже темно, она сидела впереди него, чувствуя за спиной надежную опору. В эту ночь Эшли не думал о Скарлетт.

– Эмилия, ты сведешь меня с ума, где ты была? Отец уже ходил искать тебя, мало ли кто может оказаться в парке.

– Зашла далеко, а потом медленно очень плелась, что-то с ногой случилось, пришлось часто отдыхать. Пойду ванну приготовлю, – ей хотелось остаться одной.

На другой день Эмилия встала рано, разобрала скопившуюся за несколько дней почту, подежурила возле аппарата на случай, если придет какое-нибудь сообщение. После завтрака она прошлась немного, посидела в ближней беседке и вернулась домой. Ей так и не удалось сосредоточиться и осмыслить все происшедшее вчера. Она снова ушла в аппаратную, только там она могла уединиться.

– Что подумает обо мне мистер Уилкс? Сначала сын, теперь отец.

…Два года назад она приехала сюда с твердым намерением навсегда забыть прежнюю жизнь, заниматься воспитанием чужих детей и племянников, когда они со временем появятся. Ее первая любовь была не долгой, но счастливой и взаимной. Мишеля Вильгорского ей не удалось забыть, и потому никто не привлек ее внимания в университете, хотя там было всего три девушки и много мужчин. Ее не занимали разговоры сестер о семейной жизни, которые часто шушукались между собой. Она привыкла к тонкой красоте Анджело и не замечала ее, наслаждалась одиночеством, красивыми ландшафтами, музыкой, чтением.

Но когда она впервые увидела в усадьбе двух всадников на великолепных вороных жеребцах, сердце ее дрогнуло и заныло. Мужественные американцы: черноволосый богатырь Батлер и светловолосый стройный Уилкс, который сразу напомнил ей Мишеля, поразили ее воображение, пробудили мечты о любви, хотя оба были не молоды. К тому же их внимание было приковано к портрету грустной, таинственной женщины.

Постепенно Эмилия привыкла спокойно воспринимать их присутствие. Они вместе обедали, а после она им играла на фортепиано, иногда с мистером Эшли они гуляли по парку, и однажды она спросила про таинственный портрет в гостиной.

– Кто эта женщина, на которую вы так подолгу смотрите?

– Это миссис Батлер, они часто живут не вместе, и тогда он тоскует по ней. Этот дом сюрприз для нее.

И Эшли все рассказал об имении, войне, о своей жизни. Не сказал только одного, что для него значит эта женщина. Но Эмилия и так поняла по тому волнению, с каким он говорил о ней.

Эмилия смотрела в окно, когда Батлеры подъехали к дому. Прекрасная всадница на белой лошади произвела на нее не меньшее впечатление, чем ранее джентльмены. Какая фигура, какая грация, какая горделивая посадка! Она не узнавала мистера Батлера: гордый лев стал ягненком рядом с этой изящной амазонкой. Он не мог налюбоваться на нее, он гордился ею, он дышал ею. Он бесконечно любил ее, да и было за что.

Графиня поражала какой-то совершенно особой пленительностью, ее лицо было невозможно забыть, на него не надоедало смотреть. Стремительный разлет бровей, необыкновенный цвет глаз, чистый лоб прекрасной формы, и что-то еще неуловимое придавало особую прелесть ее лицу. Со временем Эмилия поняла что – мелкая неправильность, небольшая асимметрия в ее бровях и глазах. Правая бровь начиналась чуть дальше от классически идеального места, а правый зрачок располагался чуть выше левого, когда она смотрела на собеседника. И этим создавалась неопределенность, неповторимость, таинственность и ее взгляда, и всего облика. Но самое главное – это ее улыбка, юная, задорная, прячущаяся в уголках рта за ровными жемчужными зубками, в искорках глаз, в ямочках на щеках.

Не было сомнений, что и мистер Уилкс любит ее. Но, как ни странно, присутствие мисс Скарлетт поспособствовало его сближению с итальянкой, и сеньора Принетти уже строила планы относительно него, но напрасно. Осенью все уехали в город, и Эмилия с ними – заниматься с детьми. Мистер Батлер спросил, понравится ли ей быть просто гувернанткой, когда во всей Атланте не сыскать женщины с таким образованием.

– Пусть вас это не тревожит, – ответила она.

Она действительно нужна была детям. К тому же Бо готовился в университет, и она помогала ему, хотя были и другие учителя. Он уже тогда окидывал ее жаркими взглядами, но она не замечала их. А старший Уилкс не замечал ее. Потом появился сеньор Анри, Эмилия опять почувствовала, как затрепетало ее сердце, они и по возрасту подходили друг другу. Но очень скоро она поняла, что и для него существует только графиня. Какая счастливая женщина! Ее любят трое таких мужчин! И ведь Батлер знает об этом.

Эмилия оставила бесполезные мечтания. Но бал, атмосфера любви вокруг сделали свое дело, и Бо получил то, что хотел, но и ей доставил немало удовольствия. Младший Уилкс преуспел в любовных утехах гораздо больше, чем его скромный отец…

Эмилия чувствовала себя падшей женщиной, но ее это почему-то мало огорчало. Гораздо более тяготило то, что мистер Уилкс не просил ее о встрече. Прошла неделя, другая, Эшли не появлялся. Эмилия загрустила, как вдруг поняла: с ней что-то не так. Прошла еще неделя, она боялась поверить, неужели беременна? К Рождеству все определится, и девушка торопила время. Она повеселела, перестала ждать Эшли, и даже не спустилась вниз, когда услышала, что кто-то верхом подъехал к дому, а потом легким шагом прошел по галерее. Но когда дверь распахнулась, и перед ней появился помолодевший мистер Уилкс, слезы брызнули у нее из глаз.

– Ну что вы, моя дорогая, так расстроилась, неужели скучали обо мне? – шутил он, обнимая ее.

– Где же вы были, несносный человек?

– Приводил в порядок свои финансы, теперь я не могу не думать о них, я не один.

С этими словами он надел ей на пальчик скромное колечко с небольшим изумрудом.

– Это обручальное, а завтра в Джонсборо вы получите венчальное кольцо.

– Вы считаете, что это возможно?

– Почему нет? Я, конечно, слишком стар для вас, но мне показалось, что не совсем безразличен. Ведь так?

Она опустила голову.

– Очень небезразличен. Но я должна сказать вам…предупредить… правда, я еще не совсем уверенна, нужно немного подождать…

Эшли перестал улыбаться, ожидая услышать что-то ужасное.

– Кажется, я беременна, – прошептала она сквозь слезы, но счастливо улыбаясь и прижимаясь к нему.

– От меня? – удивился он.

– От кого же еще? – она стала серьезной.

– Девочка моя, дорогая, не обижайтесь, я не в этом смысле, просто у меня так давно ничего не было, и вдруг сразу все получилось. Это так неожиданно и приятно.

Он обнял ее, осыпая поцелуями, гордость распирала ему грудь.

На следующий день они обвенчались, и после обеда с родителями уехали к нему в дом.

XXI

Атланта гудела весь год. Мало того, что мистер Уилкс женился на иностранке, так еще эта старая дура, как теперь не иначе называла свою закадычную подругу миссис Мэриуэзер, опозорилась, расписавшись с мистером Гамильтоном. Мисс Питти обиженно поджимала губы, ведь она всем говорила, какой плохой у нее брат, а ей не верили.

– Вот уж поистине, старый конь борозды не портит, Питти, может, еще и ты выйдешь за кого-нибудь замуж, ну хоть за моего свекра? – предположила матрона.

Мейбелл и Фэнни хохотали до слез, слыша эти разговоры, и шушукались между собой.

– Уж очень интересно знать, неужели у них что-то бывает в постели, – спрашивала Мейбелл подругу.

– Ну, я, конечно, не могу утверждать, но часто слышу, что мать смеется, как молодая.

– Наш дедушка два раза в месяц ходит к Красотке. Говорит, ходил бы чаще, да денег нет.

Миссис Элсинг долго не решалась на брак, она знала, как отнесутся к этому в Атланте, но мистер Генри так часто стал заходить к ней, и так настойчиво уводил ее в спальню, что ей было неудобно перед сыном и невесткой. Ладно, хоть еще Фэнни с мужем жили пока у Чарльза в квартире, но ведь были еще и жильцы. Несколько раз она посещала Генри в гостинице и сгорала от стыда, хотя может никому и в голову не приходило, чем там могут заниматься эти старики.

– Все-таки придется жениться, – решил мистер Генри, – мы уже не молоды, чтобы бегать по ночам, да и ты курочка совсем не дура. Мне нравится, что ты не пытаешься взять власть надо мной.

– Генри, ты представляешь, что скажет Долли?

– Плевать нам на нее, – решил Генри и пригласил доктора Мида в свидетели.

Так появилась самая скандальная пара в Атланте, через год после происшествия на барбекю. Они жили в гостинице, как все молодожены, в ожидании, пока будет отремонтирована их часть дома. Миссис Гамильтон ждала, кто же придет к ним с визитом: Батлеры были в Саванне, Уилксы в имении. Она помнила, как в свое время они не хотели идти к Скарлетт, теперь она сама поставила себя в такое же положение. Пришли только ее дети, Телфорды и друзья Генри. Ее подруг не было, даже Индии, тетя Питти этого не смогла бы пережить. Индия потом извинилась и рассказала, как переживала старушка, предусмотрительно умолчав, что они с миссис Мэриуэзер прикладывались к обморочной бутылочке и строили планы, как выгнать паршивую овцу из города.

– Вот послушали бы меня тогда, выгнали бы Скарлетт, и не было бы этого вертепа, в котором всех переженили.

– Ах, что не говори, Долли, но мне с девочками было хорошо, Скарлетт такая смелая, а Мелани – сама ангел. Никогда мне не забыть тех лет, – всхлипывала Питти.

Индию, конечно, больше волновала женитьба брата, и как к этому отнесется Бо. Когда племянник вернулся домой на каникулы, тетка встретила его с таким скорбным видом, что Бо испугался.

– С отцом что-нибудь, тетя?

– Вот именно, женился твой отец. Поезжай к нему в имение, там все узнаешь.

Все знакомые смотрели на него с сочувствием и жалостью. Зато отец был необычайно оживлен, обнял сына и подвел к Эмилии:

– Моя жена, сынок, надеюсь, ты не против нашего брака?

– Нет, если вы нашли друг друга…

Бо похолодел, увидев беременную Эмилию.

– Неужели это мой ребенок, и отец вынужден был жениться?

Бо не знал, как вести себя, как на зло и тети Скарлетт нет. Не придумав, что предпринять, он уехал с Уэйдом в Тару.

– Уэйд, ты знаешь, сколько женщина носит ребенка? – спросил он друга.

– В каком смысле, носит?

– Ну, сколько месяцев ходит беременная? У тебя же недавно мать родила.

– Месяцев пять, когда стало видно, а видно-то не сразу, – покраснел Уэйд, – спроси лучше у Джо, он медицинский колледж окончил.

И они отправились в Мимозу.

– Девять месяцев, а вам зачем это знать? – поинтересовался Джо. – Натворили чего в Гарварде? Здесь-то невест вроде не густо.

– Мачеха у него скоро родит.

– Ну и что, у меня мать чуть не каждый год рожает, и тетка недавно родила. Такое женское дело. Открою вам секрет, джентльмены, мы с Эллой обручились, на тот год свадьба будет. Так что мы теперь все родственники станем, только я даже не могу сообразить, кто кому кем приходится! То ли я вам сводный шурин, то ли Уэйд мне шурин, а вы – двоюродные братья.

– Родители знают? – осведомился Уэйд.

– А как же, они согласны, – мы еще на Рождество объявили, когда справляли свадьбу старого итальянца.

– Что, и сеньор Алерба женился? – засмеялся Бо. – Я смотрю тут эпидемия свадеб, все старики с ума сошли. На ком же он женился?

– На докторше, мисс Марте.

– Да она его выше на целую голову.

– Он и любит высоких женщин, счастлив, как мальчишка, когда вытянув шею, смотрит на нее.

– Уэйд, сматываться надо отсюда, пока нас с тобой не женили.

– Всему свое время, Бо, женимся и мы с тобой, важно на ком. Я хочу, как мой отец, жениться на своей единственной.

– Наплодить кучу ребятишек, – продолжил со смехом Бо, – утирать им носы, какая скука. Неужели мы для этого родились?

– Если бы наши родители рассуждали так же, вряд ли мы сейчас сидели бы здесь.

– Нет, все равно, я не хочу жениться вообще, – горячился Бо, – откуда ты узнаешь, что она единственная? Я люблю всех женщин, каждая по-своему хороша, так и манит залезть к ней под юбку. Нечего краснеть Уэйд, вот Джо меня понимает.

– Понимаю, что ты никого не любишь, а просто кровь бушует, как у любого мальчишки, – заметил Джо. – Но мы с Уэйдом еще увидим, как ты влюбишься и будешь беситься от того, что не сможешь покорить ее сердце.

– Почему это не смогу? Знаешь, сколько девочек мне уже признавалось в любви? И все хотели, чтобы я целовал их.

– А ты и рад стараться!

– Ну, рад не рад, но целовал, да и не только, – заулыбался Бо от приятных воспоминаний.

– Вот такие, как ты, и нарываются на бессердечных красавиц!

– Кажется, уже нарвался, – подумал про себя Бо.

В эту ночь ему не спалось, вспоминались жаркие ласки прошлого лета. Весь год учебы он с нетерпением ждал возвращения в Атланту, встречи с Эмилией. Она была первая женщина, отношения с которой уже можно было назвать связью. Высокая, красивая, с большими черными глазами, полными алыми губками, довольно плотная с сильными руками и плечами. Она не была юной девочкой, как Аурелия, пожалуй, выглядела старше своих лет, но его это не смущало. Ее тело влекло и давало удовлетворение его желаниям. Он впервые погрузился с головой в учебу, не отвлекаясь на девочек, ведь у него есть женщина, с которой он потом наверстает упущенное. И вот ничего нет, теперь ему казалось, что он любил ее. Женитьба, конечно, не входила в его планы, но и расставаться с красивой итальянкой он тоже не собирался, а она изменила ему. И с кем! Неужели она полюбила его? Да нет, просто для женщин главное в жизни – выйти замуж, хоть за старика.

– Отец тоже хорош, отобрал у него любовницу. Мог бы и постарше кого найти, мало ли женщин в Атланте?

Юноша даже потерял уверенность в себе. Он мнил себя таким неотразимым, а ему предпочли старика, отца он уже давно считал глубоким старцем. В его-то возрасте, неужели могут быть какие-то желания? Хотя ведь он моложе Батлера, а уж того в отсутствии желаний никак не заподозришь.

– А если это все-таки мой ребенок?

Бо несколько раз пересчитал, сколько времени прошло с его отъезда, и немного успокоился. Его ребенок уже был бы рожден. Но сомнения продолжали терзать его, и утром он поехал в отчий дом.

– Когда ожидать братца-итальянца? – без обиняков спросил он отца.

Эшли внимательно посмотрел на сына. Бо понял, отцу известно о его отношениях с Эмилией.

– Сестра тебя не устраивает?

– Да мне все равно.

– Не слишком ли многое тебе все равно, сынок?

– Что ты имеешь в виду?

– Судьба женщины, например. Не стоит так легкомысленно вступать в отношения, когда не имеешь серьезных намерений.

– Ну не все же такие как ты, чтобы годами смотреть на портрет любимой женщины и не пытаться ее завоевать.

Эшли смешался.

– Малец, а заметил, вроде никогда и внимания не обращал, – подумал Эшли, а вслух наставительно сказал:

– Что ты знаешь о любви, сынок? Бывает и так, что остается только смотреть.

После этого разговора, ничего не выяснив, Бо окончательно перебрался в Тару. Он не хотел видеть ни отца, ни его молодую жену.

XXII

Старый Робийяр не дожил недели до своего сто первого дня рождения. Уже стали съезжаться гости, приехали Батлеры с детьми. Дед встретил с восторгом еще одного правнука, которому исполнился годик.

– Ах, вы мои Робийярчики…

Это были его последние слова. После похорон пришлось заняться наследством, привести в порядок дела. Банк и имущество дед оставил Скарлетт, выделив доли дочерям, внучкам, Анри и любимой домоправительнице, не забыл он внести в завещание и слуг.

Каждый день с утра Джаннина отправлялась на кладбище в сопровождении сестры Агнесс или Анри. Оставаясь с ним наедине, она пыталась образумить его.

– Теперь ты старший Робийяр, сынок, надо жениться, жить своим домом.

– Зачем, мама, мой путь выбран. Я художник и никогда не смогу заниматься хозяйством, не смогу создать дом, лучше того, что у меня уже есть. В этом доме меня любят, пожалуй, даже балуют. Я свободен: могу работать, могу отдыхать и нежить свой эгоизм, могу полностью посвятить себя семье. Я обожаю их всех, наши обеды за большим столом, вечера в болтовне с друзьями, праздники.

– Достанет ли сил всю жизнь прожить в чужом гнезде, рядом с чужим счастьем? Сама прожила так, не с любимым человеком, а возле него. Знаю, как это нелегко.

– Ну мне-то гнездо отнюдь не чужое. У меня есть сын, который носит мою фамилию, пусть он не зовет меня папой, это не мешает мне испытывать отцовские чувства и не только к нему, к Джонни, Катрин, ко всем детям. Нигде мне не будет так же хорошо, как у них.

– Мистер Батлер, безусловно, достойный человек и уважает ваши чувства. Кто бы еще отважился привезти в дом любовника своей жены? Но ты молод, красив, трудно быть одному.

– Не переживай, будут у меня еще женщины, всему свое время. Поверь, я не страдаю от любовной тоски.

Так, наверное, и было, Джаннина не раз видела, как он, полулежа рядом со Скарлетт, безмятежно играл с маленьким Джонни, прижимал его пухленькие ножки к своим щекам, либо мастерил что-нибудь с Катрин и Реном. Занятый детьми, он не испытывал страсти, только родственные чувства. Много времени Анри проводил и с Батлером, они частенько выходили в океан на яхте. Он был окончательно покорен своим старшим другом, ловил каждое его движение и по возможности фиксировал на бумаге. Скарлетт это злило невероятно.

– Когда-нибудь из уважения друг к другу они оставят меня оба.

До конца жизни Ретт будет гордиться дружбой с Анри, восхищаться его талантом, самообладанием, особостью натуры. Они еще не раз встретятся в Нормандии, вспоминая первую поездку. Когда подрастет Рене, они станут ездить в Париж. Мальчику долго не удавалось понять, почему он в Америке Рен Батлер, а в Париже – Рене де Робийяр. Он с детства проявлял интерес к математике, потом к банковскому делу. Окончив Сорбонну, Рене станет управлять парижским банком, так же успешно, как его прадед.

Однажды Батлер пригласил в гости семейство управляющего банком, с которым Скарлетт и в давние времена не сильно ладила, а теперь просто не выносила. Особенно ее раздражали две его прелестные дочки восемнадцати и шестнадцати лет. Несмотря на свой малый возраст, они напропалую кокетничали не только с Анри, но и с Реттом. Батлера забавляла эта ситуация, он с удовольствием наблюдал за героическими попытками жены укротить собственную ревность. Он не понимал, как можно всерьез воспринимать этих девчушек, для него они были на уровне Катрин.

– Мне ведь тоже было шестнадцать, когда ты влюбился в меня, – напомнила Скарлетт.

– Ну, сравнила, ты была совсем другой, – он вспомнил лукавый взгляд, в котором светился живой, юный ум, неопытный, но готовый презреть все условности, – да и я был существенно моложе, или ты не за меня волнуешься?

Оказалось, что ревнивица в доме не одна: Катрин пришла с прогулки вся в слезах – противная Эми увела Анри запускать бумажного змея.

– Это мой змей, я его клеила, и Анри тоже мой, а она так и норовит отобрать его, – сбивчиво объясняла девочка, – и свои карандаши я ей тоже больше не дам.

– Чем злиться попусту, лучше пошла бы с ними, – посоветовал отец.

– Нет! Я хочу без нее!

Скарлетт утешала дочь, хотя сама была готова зареветь. Тут уж Ретт не мог остаться в стороне и постарался переключить внимание молодых девушек, пригласив поиграть в теннис юношей из семейства О’Хара. Корт был не настоящий, не как у них в усадьбе, просто в саду была расчищена площадка и натянута сетка. Для зрителей поставили скамейки. Миссис Батлер вывела всех домочадцев посмотреть, как будет играть молодежь.

Ретт в белой фуражке с козырьком, в белых фланелевых брюках и такой же рубашке приготовился было принять участие в игре, но уже первый сет показал, что силы слишком неравные. Он хладнокровно ожидал мяч, потом, не спеша, без суеты, легко и непринужденно отсылал его таким ударом, что и Анри не мог справиться.

– Профессионал во всем, – подумал француз, уступив свое место второму О’Хара, и быстренько стал набрасывать в блокноте движения Батлера.

Юноши играли по всем правилам, уверенно, испытывая удовольствие от ощущения своей ловкости. Девчонки, раздосадованные постоянным проигрышем, излишне волновались, огорчались и снова суетливо кидались за мячом с одного конца поля к другому, подобрав легкие юбки, мелькая голыми икрами. Глаза их блестели, волосы были растрепаны, они поправляли их вспотевшими руками, оставляя на лбу грязные полосы. Они были прелестны своей непосредственностью, молодостью, резвостью.

– Подросли, мерзавки, такие хорошенькие, свеженькие, – думала Скарлетт, наблюдая за игрой, – могут позволить себе все: бегать, разгорячиться, раскраснеться, ни на что не обращать внимания.

Наконец, девчонки с хохотом повалились на траву. Скарлетт стало смешно, и ревность отступила.

– Надо приучить собаку приносить закатившиеся мячи, а то столько сил уходит на бесполезную беготню.

– Попробую дома подобрать способного щенка, – согласился Ретт, сидевший рядом с нею.

Миссис Батлер объявила перерыв, послала юношей за водой, помогла девочкам умыться, заплела им косы, чтобы волосы не мешали играть, перевязала их лентами. Ретт поцеловал ей руку и шепнул:

– Умница моя!

Игра с жаром продолжилась, графине теперь не было грустно. Что напрасно горевать об ушедшей молодости? Ретт прав, каждый возраст хорош по-своему. В одном возрасте самое большое удовольствие доставляет беготня за мячом, а в другом – тихая радость посидеть в это жаркое утро рядом с любящим мужем, посмотреть, как веселятся дети.

Катрин бегала вокруг поля, подносила мячи, «болела» за девочек, радовалась их удачным ударам. Мать не видела в них врагов, и дочь последовала ее примеру. Не усидел и Анри, резвился, как мальчишка.

– Чертовски приятно побывать на время в детстве, – говорил он друзьям.

Наконец, раздались торжествующие вопли, и все громко захлопали в ладоши. Девочки выиграли благодаря откровенным поддавкам партнеров.

Дружная компания сохранилась на все лето, устраивала вечера с музыкой и танцами, то в одном доме, то в другом. В своем доме Джаннина соблюдала траур, но разрешала Анри принимать приглашения. Девушки, по-прежнему, атаковали художника просьбами нарисовать их портреты, ну хоть маленькие, маленькие миниатюры. Они с удовольствием позировали ему, прямо порхали от радости. Анри не ограничился этим и сделал рисунок, где изобразил их обеих в красивых нарядах, милых шляпках, с кружевными зонтиками. У него осталось множество набросков этих прелестных моделей, которые он в дальнейшем использовал для своих сцен из современной жизни. Сестры до старости гордились миниатюрами того самого знаменитого Робийяра, с которым были знакомы в молодости.

Рисовал он и сестру Агнес. Еще в Двеннадцати Дубах очарованный ее тонкой красотой и невинностью Анри просил ее позировать, но она отказалась, считая это грехом. По возвращении в монастырь Кэррин рассказала аббатисе, что у нее брат – художник, и та разрешила написать с нее портрет, но оставить его в семье. В обители не должно быть светской живописи. «Портрет молодой монахини» Робийяр оставил себе, а для нее сделал небольшой рисунок в альбом, в котором уже были зарисовки всех ее племянников и племянниц.

Они очень сблизились, Анри полюбил младшую О'Хара, удивляясь, как в одной семье могли вырасти столь непохожие сестры. Брат тоже произвел на сестру Агнес настолько сильное впечатление, что часто в образе Христа она вдруг начинала видеть черты Анри. Тогда она молилась еще усерднее, чтобы отогнать наваждение, и поспешила уехать с чарльстонскими дамами, как только были соблюдены все приличия. Скарлетт предлагала свекрови и тетушкам жить с ними, но те привыкли к Чарльстону и сошлись на том, что пока их трое, они останутся на месте.

Гости потихоньку разъехались, и только парижанин медлил с отъездом, а взгляд Скарлетт все чаще задерживался на его губах.

– Напрасны твои ожидания, моя кошечка, – думал Ретт, замечая жаркие взгляды жены. – Робийяр слишком благороден, чтобы позволить себе что-то в моем присутствии, как и в моем доме. Но здесь, почему бы и нет? Мне все равно пора ехать, и все лето будет совсем не до нее.

Батлер затевал новое предприятие.

– Пусть Саванна останется городом их любви, ведь они уже были здесь счастливы! – великодушно решил он и объявил о своем отъезде.

Прощаясь, Анри от смущения не мог поднять глаза, но Батлер как будто не заметил этого, пожал ему руку и отбыл в Атланту.

Джаннина удивилась, увидев утром несчастное лицо своей любимицы. Скарлетт не дождалась возлюбленного в эту ночь. Они почти перестали видеться, живя под одной крышей. Еще совсем недавно она гордилась любовью своих мужчин, и вот теперь чувствовала себя одинокой и покинутой.

Робийяр больше не брался за кисть, не играл с детьми, пропадая целыми днями на побережье. Он заплывал так далеко, что Джим, которого Джаннина, на всякий случай, отправляла присмотреть за ним, забеспокоился:

– Не делайте так, молодой масса, океан коварен, мягко укачивает, но держит намертво свою добычу.

Анри не послушал старика и однажды ощутил леденящий ужас, когда почувствовал, будто невидимый исполин с глухим шуршанием тихо, но настойчиво тянет его в открытые воды. Он быстро повернул к берегу, но не тут-то было, океан не отпускал. Выбившись из сил, он перестал сопротивляться, лег на спину, устремив глаза в небо. То ли ветер сменил направление, то ли набежала удачная волна, только притяжение ослабло и его понесло к берегу. Обессиленный, он едва выполз на прибрежную гальку и долго лежал неподвижно.

– Я должен немедленно уехать, – заявил он Джаннине, придя домой.

– Что-то случилось? – спросила она.

За этот год он привык относиться к Скарлетт, не иначе как к миссис Батлер, хозяйке большого дома, большой семьи. Где-то в глубине души еще грезилась возможность другой жизни с любимой женщиной, но он испытывал глубочайшее уважение к человеку, который создал эту семью и возложил на себя очень нелегкие обязанности по ее содержанию.

Он махнул рукой и пошел собирать вещи. Но названная мать не отставала.

– Ты уедешь, не попрощавшись с ней? Что гнетет тебя, мой мальчик?

– Совесть! Я не хочу обманывать доверие Батлера.

– Не мучайся! Как я понимаю, он специально уехал, чтобы вы могли побыть вместе.

– Конечно, я для него настолько незначителен, что он даже не ревнует и, как щенку, уступает мне место в постели своей жены. Благодарю покорно, в подачках не нуждаюсь! – негодовал Анри, считая, что ему в удел достается украденное или поданное, как милостыня, сомнительное счастье.

– Ты ошибаешься, он любит тебя, как сына, и очень уважает. Она тоже любит, и не заслуживает, чтобы ею пренебрегали.

– Вот пойми вас женщин, сама же советовала жить самостоятельно, теперь уговариваешь остаться с ней.

Ещё меньше Анри понимал себя. Совсем недавно он благодарил судьбу, испытывая глубокое чувство доверия и дружбы втроем. С отъездом хозяина все изменилось: нарушилось безмятежное спокойствие, установившееся в его душе; появилась ревность к законным правам супруга, которых он так и не добился; проснулась и начала мучить дремавшая в его теле эгоистическая потребность близости.

– Зачем Батлеру понадобилось вводить его в искушение? Проверить, способен ли он разрушить чистоту братских отношений, царившую в семье до сих пор?

Чем больше Робийяр размышлял, тем сильнее тяготила его возникшая ситуация, вызывая злость на Скарлетт и на себя за то, что не заметил того мгновения, когда еще можно было избежать власти этой всепоглощающей пучины, хотя сама мысль о прикосновении к ее раздобревшему в чужих объятиях телу казалась ему физически отвратительной. Чувственность и прежде не была главным в их отношениях. Все девять лет их связывало нежное восхищение, почтительное и восторженное. Число 9 оказалось для него магическим – девять лет вместе, на девять лет она старше его.

Несколько дней он провел в борьбе с собою, избегал встреч с нею, перестал обедать за общим столом, не пускал детей к себе, но об отъезде не говорил. Скарлетт сама поднялась к нему узнать, в чем дело. По всей комнате были разбросаны рисунки нагой женщины в самых похотливых позах, а на мольберте сиял очередной шедевр.

Обнаженная женщина, будто с полотен старых мастеров, грациозно склонившись к левой руке, на которую она опиралась, сидела в складках прозрачного белого покрывала. Судя по закрученным в узел темным волосам, можно было предположить, что красавица после купания или готовится к нему. Красота лица не отвлекала от красоты тела, тонкая талия плавно переходила в линию бедер, а затем в изящную линию нежных красивых ног. Правая нога, упертая в ступеньку, была согнута в колене и целомудренно прикрывала лоно, тем не менее нагое тело дразнило воображение, манило тайной первородного греха, призывало дать волю своим животным чувствам. Оно влекло к себе, возбуждало чуть обвисшей, но все еще красивой грудью, крепкими бедрами, силу которых хотелось почувствовать, как и прикоснуться к мягкой округлости живота. Черный фон картины, подчеркивал белизну кожи, а красное покрывало, выступающее по краям белой легкой ткани, зажигало кровь.

Лицо не было четко обозначено, но Скарлетт узнала себя. Он всегда хотел показать ее природную страстность, изображая Саломеей, только теперь целомудрие обнаженного прекрасного тела уступило место сладострастию.

– Значит, по-твоему, я блудница, жадная до любовных утех?

– Ну, почему, земная женщина, прекрасная в своей доступности.

– Надеюсь, ты не выставишь ее в Салоне? – спросила Скарлетт.

– Нет, для Салона у меня приготовлен другой шедевр, – злорадно усмехнулся художник.

Он снял покрывало с небольшой по формату картины, написанной в той же цветовой гамме, что и первая: черный тон и пурпур. На ней были изображены двое: дама и кавалер в очень интимной позе. На черном фоне выделялось прекрасное в своем экстазе лицо женщины, тени от длинных ресниц опущенных век, сошедшиеся в одну линию брови, раскинутые руки, чуть приоткрытые губы. Мужчина покрывал ее мощным торсом, сжимая алебастровую руку своей смуглой сильной рукой. Их тела тонули в складках красного бархата, из-под которого выглядывала прекрасная ножка, согнутая в колене. Наготы почти не было, но в чувственной красоте тщательно прописанного лица, обнаженного торса, в горячем аккорде черного и золотистого тонов, оттененных красным, оживала стихия страсти.

– От покупателей отбоя не будет. Не думала, что ты захочешь проститься с нами именно так.

– А разве ты не так со мной простилась? Уехала и вместо развода легко возобновила отношения с мужем, будто только и ждала, когда он позовет. Еще бы, кто же может сравниться с Батлером в силе и неутомимости!

– Так же легко как с тобой в Лондоне! Ты прав, я порочна, не могу без него, не могу без тебя.

В ее взгляде было столько любви и нежности, что он устыдился своих мыслей, своей злобы. Он все придумал, во сто крат увеличив ее чувственность, распущенность, которых нет на самом деле и никогда не было. Страсть, ревность, желание подчинить ее своей воле сделали его омерзительным. Он смотрел на этот нежный профиль, вспоминал Лондон и жалел, что столько дней пренебрегал ею, дней, которые, может быть, не повторятся никогда.

– Я напишу тебя другой, а эти уничтожу! Их нельзя никому показывать, они пробуждают животные чувства к тебе, сам не знаю, как я так сумел написать, видно огонь любви сжигает меня, – произнес он упавшим голосом. Ненависть к ней, преследовавшая его все это время, пропала, лицо стало добрым и милым, как всегда.

– Подари их мне, картины не причем. Ты стал взрослым, мой мальчик, страсть твоя естественна, как и то, что теперь у тебя появится другая женщина, хотим мы того или нет.

Он уже не спорил с ней.

Остаток лета прошел мирно в задушевных беседах и пылких ночах. Сомнения и переживания, так долго терзавшие его, куда-то ушли, все стало несущественным, кроме жгучего неутолимого желания владеть этим роскошным белоснежным податливым телом. Раньше она была так изящна, хрупка, он боялся прикоснуться, чтобы не причинить ей боль. Теперь же он ощущал в руках крепкую плоть, жаждущую столь же крепких объятий. Кажется, он понял, чего ей не хватало в их отношениях, и почему она не может забыть Батлера!

Они почти не принимали гостей, наслаждаясь своим уединением. Он рисовал, она сидела рядом с шитьем или деловыми бумагами. Для детей это было привычно, и они спокойно играли подле. Джаннина не могла нарадоваться на них.

– Скарлетт, неужели ты действительно любишь меня? – часто спрашивал Анри.

– Люблю! – каждый раз с улыбкой отвечала она.

– Но как это может быть, имея в мужьях лучшего в мире мужчину?

– Не знаю, Батлер все для меня, там больше чем любовь, там вся жизнь! Но и без тебя не могу, без твоих губ, без твоего тела!

– Только и всего? – огорчился он.

– Разве этого мало, мой нежный друг, душу твою я ценю очень высоко, но так устроена, что плотские наслаждения, от которых долго отказывалась в молодости, стали мне необходимы. Кажется, и тебе это нравится.

– Настолько, что я забыл обо всех предосторожностях.

– Бог с ними, дорогой, беременность меня больше не пугает. За все в жизни приходится платить, за сладость греха – тоже. Только в родовых муках можно искупить свою вину за то удовольствие, в которое люди превратили процесс размножения.

– Но почему только ты должна страдать? А я?

– Ты в трудах тяжких должен добывать хлеб насущный для наших детей, как это делает Ретт, – назидательно-шутливо процитировала Скарлетт.

– Вот уж кто, действительно, в трудах тяжких завоевал свое право на любовь, – согласился Анри. – Мне же оно досталось случайно, по воле рока.

– Не совсем случайно, не без участия нашего деда, разглядевшего в тебе именно того человека, в котором я нуждалась более всего, да и Ретт видно тоже. Он считает, что ты создал меня, как Галатею. Благодаря тебе, он и сам изменился вместе со мною.

– Если он так расположен ко мне, почему не согласился на развод?

– Потому, что развод ничего не изменит, – покачала головой Скарлетт, – Батлер – мой третий муж, добиться разрешения на четвертый брак при живом супруге не удастся. И Ретт способен убить себя ради нашего счастья, но разве мы сможем с этим жить?

Рискуя потерять уважение своего возлюбленного, она, наконец, рассказала ему все о своей жизни без утайки, без желания приукрасить и выставить себя в более выгодном свете, не приписывая больших страданий, чем выпало на ее долю.

– Поверь, я молчала не с тем, чтобы скрыть от тебя правду. Мои браки были так скоротечны: первый – всего две недели, второй продолжался год, а Ретт рядом всю жизнь, все эти годы. И для меня, и для детей – он единственный.

Изумленный Робийяр долго молчал. Недаром он считал Батлера достойнейшим из людей и теперь лучше стал понимать мотивы его поступков.

– Эшли Уилкс – властитель ее дум! Кто бы мог подумать? Конечно, он не дурен, но предпочитать его долгое время Батлеру? Это необъяснимо. Понятно, почему супруг оставил Скарлетт, когда мистер Уилкс стал свободен, посчитал, что потерпел поражение в изнурительной борьбе за ее сердце, и предпочел уйти, – размышлял Анри. – Не будь меня, она, чего доброго, снова начнет мечтать о благородном мистере Эшли. Он его вечный соперник, а во мне Батлер видит союзника. Вот уж воистину, Бог создал женщину, чтобы наказать мужчин.

Скарлетт действительно до поездки в Саванну частенько думала об Эшли. Много лет она не вспоминала о своей первой любви, но его женитьба потрясла ее. Конечно, он не может любить ее вечно и жить один. Ну, пусть бы женился на своей ровеснице, южанке. Так нет же – на молодой, красивой, образованной итальянке. Скарлетт испытывала такое чувство, что он второй раз предал ее.

– Все-таки, мы не должны злоупотреблять терпением и великодушием Батлера, – наконец, вымолвил Анри, – как бы снисходительно он не относился к нашим отношениям, нас это не оправдывает.

– Не надо торопить события, любимый, – после рождения Джона Скарлетт не только стала медлительнее, но и спокойнее, рассудительнее, и как-то само собой пришло понимание, что часто совсем необязательно принимать решения, иногда надо просто дать жизни идти своим чередом, – все произойдет само собой: через пару лет я стану сорокалетней старухой, а ты узнаешь, что на свете есть другие женщины, что с тобой каждая будет испытывать не меньшее удовольствие, чем я. Женишься на какой-нибудь молоденькой красавице и забудешь меня, как мистер Уилкс.

Анри не женился никогда, хотя всю жизнь был окружен красивыми женщинами, восхищавшимися им. Светские львицы соперничали за право принять его в своих гостиных. Среди его друзей были талантливые певицы, начинающие балерины и звезды. Он писал их портреты, но насколько близкими были эти отношения, никому не известно.

Адриена сразу почувствовала, что не зря оберегала свое лицо от солнца, потому, как пристально вглядывался в него хозяин, вернувшись из Америки.

– Ты стала совсем взрослая, наверно и жених есть? – спросил Робийяр.

Девушка гневно взглянула на него и ушла, не было ее и за обедом.

– Нечего ее приучать к господскому столу, – пояснил камердинер, – и так чересчур мнит о себе, каким женихам отказала: зеленщик ухаживал, сын булочника, да и благородный один, кого ей еще надо?

– Значит, не по сердцу пришлись? – засмеялся художник. Морис знал, кто ей по сердцу, только не по себе ветку клонит.

Анри очень удивился, когда в ванную халат принесла Адриена. Ее мягкие несмелые прикосновения были приятны, будили его чувственность, он обнял ее и долго не отпускал. Ночью она пришла к нему в белой тонкой рубашке, отделанной красивыми кружевами. Длинные светлые волосы струились по плечам, синие глаза, полные решимости, казались темными в колеблющемся пламени свечи.

– Это моя свадебная рубашка, никто не снимет ее, кроме вас.

– Адриена! Я вряд ли когда-нибудь женюсь.

– Знаю, – шепнула девушка, – такова значит моя судьба, я люблю вас с того самого дня, когда впервые переступила порог этого дома.

Анри не спалось – как легко он впустил в свою жизнь другую женщину. Ей столько же лет, сколько ему было тогда, когда он встретил Скарлетт. Сердце заныло от тоски по любимой, он встал, спустился в гостиную, сел на ковер напротив камина, обхватив колени руками. Вот так же он сидел здесь далеким ноябрьским холодным вечером, благодаря которому появился на свет Рене.

…Она спустилась к нему в голубом халатике, отороченном белым пушистым мехом, обняла его, участливо заглядывая в глаза.

– Что с тобою, ты устал? Я не засну без тебя!

– Скарлетт, я нужен тебе только для этого? Ты не любишь меня!

– Мальчик мой, а что есть любовь, если не это? У меня с мужем не было столько ночей, сколько с тобой.

Она погладила его локоны, красиво обрамлявшие юное лицо, потом нежную кожу на груди, зная, как его воспламенить. И они отдались этому пламени прямо здесь.

Анри очнулся от воспоминаний: как хорошо он теперь понимал Скарлетт!

– Наверное, ей было так же грустно, ведь он не мог заменить Батлера, и никто не сможет заменить мне ее. Любовь и зов плоти – совсем не одно и то же, – думал Робийяр, глядя, как тлеющие угли вспыхивали красным огнем, разгорались и снова гасли. – Я поеду к ней и сыну на следующее лето.

Они встретились в Париже спустя семь лет.

XXIII

Скарлетт увидела мужа еще из окна вагона. В элегантном белом костюме, белой шляпе, загорелое лицо, – Батлер был, как всегда, великолепен.

– Как я скучала по тебе, родной! – шепнула она, взяв его под руку.

– В самом деле, дорогая? – с обычной ухмылочкой спросил он, пытаясь найти в ее лице следы раскаяния, грусти и сожаления об оставленном возлюбленном, но тщетно. Там цвела радость возвращения.

Весь день ей не терпелось остаться с ним наедине, а он будто не замечал этого, занимался детьми и даже не смотрел в ее сторону. Скарлетт заволновалась: неужели опять кого-нибудь нашел?

Вечером она приготовила вино, фрукты, надела прозрачную рубашку, накинула яркий цветной пеньюар, причесала распущенные волосы и стала ждать его. Он же не спешил к ней, веселый гомон еще долго доносился из детской. Среди ночи она в тревоге проснулась, Ретт мирно спал рядом. Ей очень хотелось разбудить его, но она не решилась и постаралась уютно устроиться, свернувшись клубочком под его рукой. Она любила так засыпать с ощущением надежного убежища за своей спиной.

– Вернулась, кошечка, поблудила, теперь ластится к хозяину, как только имена не путает, – улыбался в темноте Ретт, чувствуя, как она касается головой его плеча, груди, целует, что-то шепчет.

Едва пробудившись утром, Скарлетт принялась разглядывать мужа. Теперь он уже не казался таким ослепительно красивым, как вчера на вокзале, заботы оставили новые морщины на его лице. Она поцеловала их, едва касаясь губами.

– Похоже, что самое привлекательное во мне – это морщины, так дорогая? – ласково спросил он, проснувшись. – О… да вы, кажется, что-то испытываете ко мне, графиня!

– Угу, – ответила она, спрятав лицо у него на груди…

Миссис Батлер не сразу осмелилась предъявить супругу новые картины.

– Ретт, хоть убей меня, но я все-таки покажу тебе кое-что!

Он долго рассматривал картину, на которой была изображена обнаженная женщина.

– Очередной шедевр, – наконец, произнес он. – Ради этого стоило тебя оставить в Саванне, без натуры тут никак не обойтись.

– Это еще не все, – она достала вторую картину, хотя в голосе Батлера ей послышалась за иронией ревность. – Как видишь, натура не обязательна, Анри легко написал тебя по памяти.

– Такого даже мне не вообразить, – засмеялся Ретт. – Если ты не против, пусть выставит в Салоне, дамы завалят заказами. Сюжет ты подсказала?

– Нет, конечно, наши отношения разладились и послужили поводом для несвойственной ему нескромной фантазии.

– Чем же был вызван разлад, надеюсь, ненадолго?

– Ты хитрец, Батлер, так великодушен, что Анри больше печется о том, чтобы не причинить тебе боль, чем о любви ко мне, – устало произнесла она.

Только теперь Ретт заметил, как она похудела, тонкие морщинки обозначились вокруг глаз. Опять беременна? Ему уже не выдержать этих волнений, и все-таки не удержался, чтобы не съязвить.

– Неужели тебе так и не удалось коснуться любимых губ?

– Не переживай, удалось, – в тон ему ответила она и вдруг зарыдала. – Это так мучительно любить двоих и знать, что обоим причиняешь страдания! Вы изощряетесь в благородстве, а я чувствую себя абсолютной дрянью!

– Ну, будет, прелесть моя, будет, должна же в чем-то проявиться прежняя Скарлетт. Ты и так для всех благочестива, как матрона Конфедерации. Ведь только мне известно, что ты неверная жена. – Его голос был так коварно изменчив, он то сочувствовал, то издевался, то превращался в заговорщика.

Но Скарлетт не заметила этой смены настроений.

– Нечего было искушать нас, – продолжала всхлипывать она. – Думаешь, мне легко или ему?

– Дать возможность вам провести лето вместе с детьми, которые любят Анри не меньше меня, ты считаешь искушением? – Опешил Ретт, – Что же тогда мне остается делать, дорогая? Может лишить своих детей матери или застрелить гения, как некий Дантес?

– Это еще кто? – перестала плакать Скарлетт.

– Француз один, прославился тем, что волочился за женой русского поэта, известного в Европе, и убил его на дуэли. Разве мистер Тургенев не рассказывал о нем?

– Что-то не припомню. Как, говоришь, звали поэта?

– Алекс Пушкин.

– Стихи помню, хотя и не согласна с ними. Он утверждает, что женщину надо меньше любить, чтобы она любила больше. Так что, его жена, ветреница? Анри тоже мне ничего не рассказывал.

– Наверное, не хотел расстраивать похожей ситуацией: старый муж, красавица жена, молодой любовник, – с иронической улыбкой говорил Батлер, наблюдая за ее лицом.

– Как же ты узнал об этой истории?

– Когда ты написала мне про мистера Тургенева, я поинтересовался, что известно в Америке о нем и вообще о русских. Кстати, у меня появилась русская родственница. Помнишь, я был опекуном мальчика в Новом Орлеане? Так вот он стал морским офицером, служит у берегов Сан-Франциско, там и нашел свою любовь – русскую девушку Настаси. Розмари видела её, говорит, очень красивая: статная, длинная русая коса, глаза синие. Диего долго жил в Англии, где немало русских, но надо было отправиться на край света, чтобы встретить там родственную славянскую душу, – задумчиво произнес Ретт, – Судьба!

Скарлетт удивило упоминание о славянах, ведь он говорил в свое время о крови Батлеров. Она ждала, что он расскажет, наконец, все про этого мальчика, но Ретт заговорил о журнале «Вестник Европы», издаваемом Тургеневым.

– Я стал регулярно выписывать его. Когда ты приехала, было не до чтения, а вот в это лето я обнаружил для себя много любопытного, в том числе письма Пушкина к жене, опубликованные еще в 1878 году.

– Где они взяли его письма?

– Их предоставила младшая дочь поэта – графиня Меренберг, морганатическая супруга немецкого принца Николая-Вильгельма Нассауского. Пишут, что она была экзотически красива, кстати, первый раз вышла замуж в шестнадцать лет, очень неудачно, потом шесть лет добивалась развода.

– Я бы не хотела, чтобы кто-то читал наши с тобой письма.

– Мы же не великие, если только журналисты прознают о твоем романе с Анри, тогда и войдешь в историю.

– Для этого тебе придется убить Анри?

– Ну нет, дорогая, обойдемся без жертвоприношений, хотя любого другого шлепнуть рука бы не дрогнула, так что пользуйся моим расположением к нему. Он гений, как все-таки умеет выразить свои чувства. Раньше его влекла к тебе красота, тайна, первая близость, потом житейская мудрость, потом ты стала мечтой, и на этом надо было остановиться, не доводить отношения до всепоглощающей страсти.

– Не ты ли в том повинен, что не остановились, а теперь сочувствуешь, как ему тяжело? – упрекнула Скарлетт. – К счастью, сам он так не считает, мы впервые расстались легко, если не сказать с удовольствием. Кажется, он заскучал по Парижу, своей мастерской, новым замыслам, и я вроде уже была ему не нужна.

– Тебя это не огорчило? – растерялся Ретт.

– Нисколько. Так и должно быть, Анри взрослый мужчина, вполне способный жить своей жизнью без меня.

– Но хорошо ли это для него? Один, без семьи, в то время, как вы всегда могли проводить лето вместе с детьми в Париже или Саванне, в Двенадцати Дубах.

– Будучи при нас, он так и не обзаведется своей семьей.

Батлеру отнюдь не понравился столь трезвый настрой жены. Не будет Анри, появится другой.

Следующей весной Ретт спросил, поедет ли она в Париж. Скарлетт ответила, что хотела бы на месяц съездить с ним на горячие источники полечить ноги, а потом уедет с детьми в Двенадцать Дубов.

XXIV

Сестры Принетти, хоть и вышли замуж рано, детьми не обзавелись, и прелестная малышка Уилксов радовала все семейство. Эшли с удовольствием нянчился со своей черноглазой дочкой, стараясь не думать о сыне. Простились они сухо, Бо не писал писем и на каникулы не приехал.

– Уехал в Париж, к Робийяру, – сообщил Уэйд. – Только он теперь Рег Уилкс и не позволяет никому называть себя иначе.

– Почему Рег? – спросил отец.

– Он считает, что Бо звучит совсем по-детски, Борегар[12] не слишком мужественно, девушки подсмеиваются, «прекрасноокий» принц. Вот и решил, если человека можно звать первым слогом имени, почему бы не называть вторым? К тому же новое имя созвучно с именем Батлера, а он у нас идеал мужчины.

– Благодаря моему попустительству, чарльстонец отнял у меня не только любимую женщину, но и сына, – подумал Эшли.

Он снова стал подолгу смотреть на портрет графини, бывая в их доме.

– Что их связывает? – терялась в догадках Эмилия, замечая, что прежде очень внимательный муж становится все более задумчивым, особенно после своей недавней поездки в город.

– Ты виделся с мистером Батлером? – осторожно спросила она.

– Нет, я их не застал, они уехали на воды, – не глядя на неё, ответил он.

Мистеру Уилксу было что скрывать: в отсутствие хозяев ему случайно удалось увидеть то, что лишило его сна и покоя…

– Утром уехали, – развела руками Присси, открыв ему дверь, – да вы проходите, мистер Эшли, новые журналы получили, почитайте, отдохните, а мне уже пора домой.

Присси жила с мужем и детьми отдельно от родителей, в небольшом собственном доме и очень гордилась этим. Тем не менее, она исправно, как на работу, часа на два, приходила к Батлерам помочь матери, оставляя свое хозяйство на старшую дочку Фэнни, которая была очень дельная девочка, вся в бабушку Дилси. Порк с женой, сыном Беном и младшей дочерью Синтией, родившейся уже после смерти Мелани, остались у Батлеров. Их он считал своей семьей, как и Уилксов.

– Комнаты оставлю открытыми, пусть проветриваются, отец скоро придет и все закроет.

– Хорошо, мэм, – любезно согласился Эшли на предложение Присси, – куда прикажете следовать?

Она провела его в кабинет на втором этаже и ушла. Читать не хотелось, он прошелся по коридору и оказался там, куда давно мечтал попасть – в спальне Батлеров. Красивая мебель, пушистый ковер, шторы со складками, лампы с абажурами в форме тюльпанов на высоких ножках из яшмы, вправленных в массивные мраморные подставки, декоративные подушки, вышитые рукой хозяйки – все создавало уют семейного гнездышка для двух любящих людей. Он никогда не стремился окружить себя такими удобствами, и только теперь понял, как это приятно. Он погладил наброшенный на кресло плед с мягким ворсом, внимательно рассмотрел чайный сервиз из коллекционного фарфора, представил, как они вдвоем пьют чай по вечерам, и зависть ядовитой змеей вползла в его сердце. Окунувшись в неповторимую атмосферу их жилища, он снова поддался, сам того не желая, несбыточным мечтам. Каждая мелочь, которой касались её руки, приобретала в его глазах особую ценность. Семейные фотографии, рисунки на стене, разные по размеру свечи в старинных подсвечниках, вышитые аксессуары, такие обычные у всех, здесь казались фантастически романтичными.

Он не сразу заметил два последних портрета графини, смело раскрывающих ее интимную жизнь. Сначала он просто любовался совершенством обнаженного тела, потом начал сравнивать с молодой женой. Эмилия и в юности не отличалась изяществом, а после родов вообще стала плотной. Молодая, горячая, ему было хорошо с ней, но увидев рисунок, он понял, что никогда не испытывал подобной страсти, потому что никогда не обладал той единственной, с которой это было возможно. Вспомнились её алые губы, жадный неутолимый поцелуй холодным январским днем…

– Но как могла Скарлетт позировать художнику в таком виде? – спохватился Эшли. Внезапно пришла догадка – они любовники! И Батлер знает об этом.

Несколько дней он ходил сам не свой. Дикая ревность к юному счастливцу, возникшая в его душе, вылилась в ненависть к ещё недавно обожаемому другу. Дьявол, он развратил её, сделал такой же распущенной, как сам. И ей это нравится, сколько сладострастия в её лице, позе. Впрочем, то, что у нее есть другие мужчины, недолго огорчало его, напротив, стало возбуждать, сулило надежду, почему бы и ему не стать одним из них? Вожделение завладело им и уже не отпускало.

– Я заставлю её вспомнить былую любовь!

Скарлетт заметила перемены в Эшли, видимо, женитьба пошла ему на пользу: глаза блестели, поредевшие волосы отливали серебром на солнце, движения были легкими, уверенными. Помогая ей сесть в седло, или спешиться, он, не смущаясь, прижимал ее к себе и не сразу отпускал. Она успевала почувствовать его тело. Оно было таким же стройным, как в молодости, и явно испытывало буйство юношеских желаний…

Батлер часто отлучался по делам, возвращался всегда неожиданно, вызывая восторг домочадцев. В этот раз все было также. Он передал поводья конюху и не спеша пошел к дому, предвкушая радость от своего неожиданного приезда.

– Сеньора в розарии, – предупредил встретивший его управляющий.

Улыбаясь, Батлер направился туда, как вдруг, проходя мимо беседки, услышал очень знакомый голос.

– Прошло столько лет, а я помню ваши губы, Скарлетт! Однажды вы сказали, что все в нашей жизни получилось совсем не так, как мы ожидали. Но, пока мы живы, всегда есть шанс что-то исправить. Уедем, дорогая, я уже не такой никчемный человек, как раньше.

У Ретта потемнело в глазах.

– Какой же я идиот! Купил эту усадьбу – вечное напоминание ей о первом романтическом чувстве.

Не разбирая дороги, он ринулся на конюшню, схватил еще не расседланную лошадь и поскакал прочь…

– Тише, Эшли, – Скарлетт показалось, что кто-то пробежал мимо беседки, – ваши слова могут быть превратно истолкованы. Между нами никогда ничего не было, а подумают, что нас связывают близкие отношения.

– Ничего в жизни я не желаю сильнее, чем близости с вами, – негромко продолжил мистер Уилкс, поглаживая её руку от кисти к локтю, – познать, наконец, друг друга, почувствовать, как сливаются в упоении наши тела каждым изгибом, каждой клеточкой. Я всегда любил только вас, вас одну…

Взор его молил о любви, голос звучал давней музыкой скрипок и банджо, а сильно запоздавшие объяснения приятно тешили самолюбие. Тщеславие кокетки было удовлетворено: Эшли не забыл ее, несмотря на женитьбу. Чего еще желать? Собственно, она и прежде в своих мечтаниях не заходила дальше возвышенных признаний, влюбленности, невинного бесстрастного поцелуя… Он же ее молчание воспринял, как поощрение, руки смело заскользили по шелку платья, не вызывая у подруги даже сожаления о прошлом.

– Я приду к тебе ночью, – прошептал Эшли, не оставляя уже сомнений в своих истинных намерениях, и она поспешила их пресечь, очнувшись от сладких грез.

– Зачем же ночью, приходите к обеду с женой и дочкой, – перед ним была недосягаемая графиня де Робийяр, радушная соседка и не более того, – мы всегда рады вас видеть.

Её неожиданное спокойствие показалось Уилксу хуже пощечины, ярость захлестнула его.

– Ну, уж нет, дорогая, я получу свое и теперь же, – билось в мозгу подспудное желание.

Оглянувшись по сторонам, Эшли вдруг довольно ловко опрокинул её на спину. Сухие тонкие губы жестко впились в её рот, жадные руки нетерпеливо шарили по всему телу, наскоро касаясь груди, живота, острое колено больно давило лодыжку…

– Прекратите, Эшли! Что вы делаете? – задыхаясь, произнесла Скарлетт, безуспешно пытаясь сбросить его узкое тело с себя.

Несколько секунд борьбы показались ей вечностью, как вдруг он также внезапно оставил её и уселся рядом, нахохлившись, как птица под дождем. Она с опаской отодвинулась подальше, пытаясь угадать, что заставило его отказаться от опрометчивого шага: честь джентльмена, не позволяющая изменить молодой жене и памяти Мелани, или может быть страх получить пулю Батлера? Между тем дело было в ней самой – мистер Уилкс успел заметить непроизвольную гримасу отвращения на её лице! Он понял, можно овладеть телом, но нельзя заставить её пережить тот благословенный миг взаимной страсти, что был запечатлен на рисунке. Ему никогда не добиться того же, а меньшего ему не нужно.

Взглянув, наконец, на его несчастное страдающее лицо, Скарлетт снова почувствовала жалость к своему стареющему другу и как можно мягче принялась утешать его.

– Этого не может быть, Эшли, никогда. Вы сами так решили и были правы. Мне не удалось склонить вас на низкий поступок тогда, и вы не заставляйте меня совершить его сейчас. Мы расстались с вами навсегда… там, во фруктовом саду…

– Как можно сравнивать: вы предлагали мне бросить слабую Мелани с крошечным ребенком, я же прошу вас оставить сильного мужчину, который легко найдет вам замену.

– С чего это вы решили, что меня так просто заменить? Тогда что вы здесь делаете? Не смогли забыть? – взыграла ирландская кровь, сметая остатки доброго расположения к бедному Эшли. – Я все еще помню, как вы отказались от меня!

Лицо мистера Уилкса стало совсем жалким. Но Скарлетт было уже не остановить. Ей вспомнились слова Ретта в библиотеке заново отстроенной усадьбы, и хотя она не была уверена в действительности воспоминаний мужа, сейчас это не имело никакого значения. Похоже вся злость, накопившаяся за долгие годы разочарований в Эшли, готова была теперь выплеснуться на его опущенную голову.

– Вам не приходило в голову, что я могла любить Батлера? – злорадно усмехнулась Скарлетт. – Что, если судьба давно связала меня с Батлером? К примеру, с того самого памятного дня на барбекю? В отличие от вас он посчитал сокровищем то, что щедро предлагалось вам, и чего вы так жаждете теперь.

– Негодяй, как же он посмел воспользоваться вашей невинностью, вашей неопытностью? – возмутился было Уилкс, но тут же осекся.

– А что если это я посмела воспользоваться им, чтобы вытеснить вас из своего сердца? Не сомневайтесь в его порядочности, он предлагал мне обвенчаться, но я уже дала слово Чарльзу.

– Ему вы дали больше, чем слово, – пролепетал сбитый с толку Эшли.

– Ретт рисковал не только честью ради меня, жизнью. Я не могла подвергать его лишней опасности.

– Он так дорог вам? – искренне удивился Эшли. – Кто бы мог подумать! Вы же сами называли его мерзавцем.

– Не могла простить ему внезапно проснувшуюся любовь к Отчизне, которую я никак не предполагала в нем, иначе пришлось бы признать, как мне горько быть покинутой им ради уже разбитой армии.

– За такой поступок его нужно было уважать.

– Да, наверное, будь я другой. Но я думала только о себе, как мне страшно без него! К тому же вы всегда стояли между нами. В Таре у вас был шанс предотвратить нашу с ним встречу. Вы ведь догадывались, что я еду к Батлеру! Могли остановить меня, но вы этого не сделали!

– Он купил вас своими деньгами! – настаивал Эшли.

– Вы считаете меня продажной женщиной?

– Нет, конечно, но если любите, почему так часто покидаете его и надолго?

– Так бывает, мой друг, слишком люблю настолько, что не выдерживаю силы своих чувств. – Она видела, как больно Эшли слышать эти слова и мстительно продолжала рассказывать. – Я боюсь своей страсти к нему, боюсь ему наскучить, боюсь потерять его. И это чуть не случилось… Много лет я не могла понять, что мое счастье с ним, не с вами. Нам было не просто, но мы остались вместе, благодаря его благородству и великодушию.

– Не смешите, благородство! Распущенность и сладострастие – вот к чему он вас приучил, я видел ваш портрет. Вы занимались этим в присутствии художника? Или он тоже участник ваших любовных забав? – его голос был полон желчи.

– Ничего не осталось в этой жизни от чистоты и возвышенности прежнего мира, – Эшли совсем сник, запутавшись окончательно. Он уже не понимал, как мог пытаться силой добиться обладания своей несбыточной мечтой, как мог настолько предать память обожаемой Мелани, как мог забыть все то, что сделал для него и его семьи Батлер. Уилкс был сам себе омерзителен.

– Что-то я не заметила, чтобы ваши намерения были чисты! – вдруг Скарлетт поняла, что он ее не слышит. Желание изничтожить неудавшегося любовника улетучилось. Она снова увидела запутавшегося стареющего друга детства рядом с собой и попыталась вернуть его к действительности.

– Эшли, у Вас молодая, красивая жена. Она умна, образованна и здорова. У Вас прелестная дочка, возможно, будут и еще дети.

Эшли плохо понимал, что она говорит, судорожно сжимая её руки, все еще сохраняя надежду сам не зная на что, пока, в конце концов, не осознал, что она настойчиво гонит его.

– Идите, идите, Эмилия ждет вас…

Повинуясь её голосу, сгорбившись, мистер Уилкс вышел из беседки и медленно побрел по аллее. Вокруг переливалось лето яркими красками, созревшими плодами, а его тело пронизывал холодный январский ветер той угрюмой зимы.

Он больше не появлялся в усадьбе, да и, будучи в Атланте, к Батлерам не заходил. Эмилия родила зимой еще одну девочку, через год еще одну, и еще.

– Эшли развернулся к старости, – смеялась миссис Тарлтон, – порадел для графства, наделал нам невест, а то все одни мальчишки рождались.

Выпроводив незадачливого кавалера, Скарлетт ещё долго сидела в беседке, не в силах подняться. Теперь на душе было смутно и неприятно, она чувствовала себя оскорбленной. Не так она в свое время представляла объяснение Эшли в любви к ней. Как он посмел так обращаться с нею? Был уверен, что не откажут? Откуда взялась такая уверенность? Может быть, её поведение позволило ему так думать? Нет, совесть её была чиста: она и в мыслях не совершила ничего такого, о чем не смогла бы рассказать мужу. Эшли что-то говорил о портрете. Неужели творение Анри заставило бурлить кровь даже мистера Уилкса? Но где он мог его увидеть, не в спальне же?

Немного успокоившись, Скарлет, не выбирая, нарезала цветов, побросала их в корзину, машинально подняла возле беседки книжечку, похожую на карманный молитвенник, и медленно пошла домой.

– Миссис Батлер, – остановил ее сеньор Принетти, – что-то случилось? Мистер Ретт ускакал так поспешно, ничего не сказав.

– Разве он приехал?

– Да, и был в наилучшем расположении, пошел к дому, как вдруг вернулся сам не свой, я еще вещи не успел отнести.

Скарлетт оторопела, не увидел ли муж их вместе с Эшли?

– Матерь божья! Что он мог вообразить, страшно подумать, – и она бегом помчалась к дому.

Батлер не появился и ночью. Рано утром, не посвящая никого, Скарлетт надела костюм для верховой езды и поскакала в Джонсборо, в конце концов, уехать он мог только оттуда. Она хотела расспросить на станции, не видел ли кто его, и с этой целью решительно толкнула ногой грязную дверь салуна. Пистолет был при ней и вселял некоторую уверенность. Она сразу увидела спящего беспробудным сном мужа, грязного, без пиджака и сапог, о которых кто-то уже позаботился. Ни денег, ни лошади, конечно, тоже не было. Салунщик выбежал навстречу леди, сам унес со стола грязную посуду, служанка раскинула чистую скатерть и предложила кофе.

Скарлетт присела, огляделась и поманила хозяина к себе.

– Где конь джентльмена? – Она дотронулась кончиком ботинка до ноги мужа.

– Лошадей сюда не заводят, мэм, – ответил хитрец, однако кивнул кому-то головой, заметив характерное движение её руки, каким вынимают оружие, – слуга поспрашивает, если желаете.

Скарлетт протянула ему серебряную монету.

Ретт очнулся от того, что кто-то уперся ботинком ему в ногу, открыл глаза и увидел лицо жены, не предвещавшее ничего хорошего. Он радостно потянулся к ней, но стукнулся об стол головой и, застонав, свалился.

– Давненько, милый, ты так не ночевал, не жестковато ли ложе?

– Да уж, – кряхтел Ретт, вылезая из-под стола, совершенно не понимая, как он там оказался, – где это мы?

– В Джонсборо, так напился, что ничего не помнишь?

Они, молча, выбрались на улицу, то ли он действительно не помнил, то ли не хотел говорить. Слуга подвел коня, Ретт еще плохо держался на ногах, но с третьей попытки ему удалось взгромоздиться в седло, приникнув к холке. Местные бродяги с завистью смотрели ему вслед. Повезло чужаку, не каждый день здесь появляется такая леди.

Всю дорогу, качаясь из стороны в сторону, Ретт бормотал, что она как была шлюха, так и осталась, что он никогда больше не дотронется до нее, что уедет на Север и женится там на приличной девушке, а про нее и вспоминать не будет. Скарлетт молчала, помня, что мать никогда не ругала пьяного отца. Доехав до озерца, она стащила мужа с лошади и окунула в холодную воду, что привело его в чувство.

– Заедем с заднего двора, – попросил он, не глядя на жену.

Она не стала звать слуг, сама приготовила ванну, раздела и вымыла его, не давая ему заснуть, потом отвела в спальню и присела рядом.

– Здоровенный детина, умный, сильный, а ведешь себя, как мальчишка, рискуешь жизнью из-за пустяка, как мой отец когда-то, – она слегка стукнула его по лбу. – Ведь всякое могло случиться, если уж тебя так быстро обобрали. При тебе не было ничего ценного?

– Деньги, пистолет, но главное – записная книжка, в ней все мое богатство.

– Вот эта?

– Да, как она оказалась у тебя?

– Нашла возле беседки. Если уж подслушиваешь, так имей терпение дослушать до конца, думаю, ты не был бы разочарован.

– Избавь меня от подробностей, я ничего не хочу выяснять. Нам надо расстаться, – вдруг внятно произнес Ретт.

– С чего бы это? Опять на подвиги потянуло, старая жена не устраивает? В салуне успел кого-то присмотреть? – деловито осведомилась она.

– Досточтимый Эшли столько лет отравлял мне жизнь, что даже безупречная дружба в последние годы не стерла прошлого из моей памяти. Ты была отвратительна тогда, я тоже, повторение этого невыносимо. Вряд ли мистер Уилкс изменился в лучшую сторону, если теперь честь джентльмена не мешает ему пытаться склонить к прелюбодеянию жену друга. Живи с ним, если хочешь, а меня оставьте в покое.

– А если не хочу? Если мне никто не нужен, кроме тебя? Неужели даже эти три года безоблачного счастья не убедили тебя в этом?

Ретт не ответил, безразлично пожав плечами, ему было все равно. Скарлетт знала эту пустоту в его глазах и не стала спрашивать, вернется ли, когда он, молча, покинул их дом.

– На этот раз мы продержались непозволительно долго, капитан Батлер, – мрачно усмехнулась она. – Но… не стану думать об этом сейчас, потом как-нибудь, после свадьбы Эллы.

XXV

Сблизившись со старшей дочерью и лучше узнав её, Скарлетт получила хороший урок того, как нельзя позволять себе быть недовольной и даже разочарованной собственными детьми! Восемнадцатилетняя Элла была довольно миловидна, высокая, с хорошей фигурой. Она не была умнее других, но и не глупее, то, что в ней не радовало мать в детстве, теперь как-то сгладилось. Невозможность сосредоточиться обернулась у Эллы легким характером, неумением долго хранить молчание и обиду. Она была простодушна, не хитра, доверчива и во всем полагалась на своего наставника – будущего мужа. Когда мать намекнула еще более осторожно, чем Эллин в свое время, о супружеских обязанностях, она без тени смущения заявила, что готова к ним.

– То есть, как? – присела на диван Скарлетт, боясь услышать нечто ужасное.

– Сколько себя помню, – охотно начала объяснять Элла, – рядом всегда был Джо и звал меня своей женушкой. Он всегда знал, что будет доктором, а деревенскому доктору надо уметь все: быть и аптекарем, и хирургом. Жена, конечно, должна ему помогать во всех делах. Вот он и растил из меня себе помощницу. Мы вместе изучали анатомию, разглядывали жучков, птичек выпускали, лягушек препарировали, привыкали к виду крови, преодолевали брезгливость к человеческому телу. Сумка бабушки Эллин, с которой она ездила лечить больных, была у меня всегда наготове и пригождалась.

Скарлетт перевела дух, а Элла продолжала уже совсем откровенно.

– Больших успехов в физиологии я не достигла, но чем отличаются мужчины от женщин мне известно еще с детства, мы ведь купались в речке голышом. Роза приводила меня и Сьюзи на берег, где бегали малыши Фонтейны, сдавала на руки Джо, а сама уединялась с очередным ухажером в шалаше.

– Матерь божья, о чем только Мамушка думала, поручая вас Розе?

– Мамушка все время думала о тебе, мама, да мы уже и не нуждались в ней. Джо куда забавнее отвечал на все наши любопытные вопросы. Вот послушай, как он объяснил, почему у мальчиков впереди хоботочки, как у слоников, а у девочек нет. «Зато у девочек, когда подрастут, будут домики, куда слоники смогут приходить погреться». Больше никто ни о чем не спрашивал. Джо накрывал всю кучу малу попоной, малыши барахтались и галдели, Сьюзи сидела на берегу, пока мы плавали с ним вдвоем. Мне нравились прикосновения наших обнаженных тел. Не пугайся, мама, по-настоящему ничего не было, Джо слишком благоразумен.

– Боже мой, она знает, что игра, а что по-настоящему. Как я была глупа по сравнению с ними! – думала Скарлетт. – Может, действительно лучше не держать девочек в неведении, а воспитывать осознанное целомудрие?

– Джо тщательно следил за моим развитием, думаю, больше с позиций врача, чем влюбленного. К нему я бежала в первую очередь, когда замечала изменения в своем теле, происходившие со мной по мере взросления. Он успокаивал меня, объяснял, что все идет нормально, как у всех девушек, теперь никто не должен видеть меня обнаженной до самой нашей свадьбы, даже он. А потом наступил день, когда Джо назвал меня невестой, поцеловал, и мы впервые от смущения не смогли посмотреть друг на друга…

Скарлетт слушала дочь и корила себя: пока она разбиралась со своей личной жизнью, девочка росла без матери, с Катрин так не будет. К счастью, судьба позаботилась о мисс Кеннеди, предназначив в мужья черноглазого Джо Фонтейна, честного, верного, доброго и предприимчивого.

Батлер вернулся неожиданно скоро, по-прежнему делил с женой одну спальню и даже одну постель, но Скарлетт понимала – это не было возвращением к ней. Он не хотел омрачать радостное событие в жизни дочери. Супруги почти не разговаривали, благо забот хватало, ведь предстояло сыграть две свадьбы в один день. Подружки и здесь не захотели отстать друг от друга, Сьюзи выходила замуж за Фрэнка Кеннеди, мисс Сьюлин была на седьмом небе от счастья. В отличие от дяди, племянник не стал испытывать судьбу, дожидаясь, когда разбогатеет, тем более надежд на то было немного. Он недаром носил фамилию Кеннеди, был достаточно сметлив, чтобы понять, женитьба поможет ему быстрее добиться желаемого, и не стал убеждать в этом свою скандальную матушку.

Она не была против невесты, но всей душой ненавидела Батлеров, время от времени, раздувая слухи, что Скарлетт погубила её брата, путалась с этим подлипалой, он и организовал убийство. Ни свидетельство Уилксов, ни адвокат Гамильтон не могли заставить её отказаться от грязных мыслей, а теперь она еще начала предъявлять права на наследство брата – магазин. Все знали, что это уже давно не лавка старого Фрэнка, что торговля процветает благодаря тому же Батлеру, и все же формально она могла на что-то претендовать, ущемляя интересы собственной племянницы.

Фрэнк меньше всего слушал мать и был рад, что она будет присутствовать только на венчании. Он сумел завоевать расположение будущих родственников, особенно Джо Фонтейна, который получал в приданое за Эллой пресловутый магазин. Они уже давно договорились, что управлять им будет Кеннеди, а Джо откроет аптеку, и оба не собирались отказываться от дружбы с мистером Батлером.

Свадьбы состоялись в лучших традициях довоенных времен, гости не разъехались и через месяц, пользуясь гостеприимством Батлеров, так что вагон запасов, прибывший в сопровождении сеньора Алербы, когда мистер Бентин уже начал отчаиваться, что его заготовок не хватит, оказался очень кстати. Джакомо не потерял сноровки в торговле и контрабанде и считал свое занятие более выгодным, чем золотодобыча. Клиентов у него хватало, в Нью-Йорке появились богатые кланы, нуждавшиеся в редкостных товарах, которыми их снабжал сеньор Алерба. Судами его обеспечивал Майкл Стивенс.

Северными приисками теперь управлял Рэй Портман с помощью родственников своей жены-индианки. Старые друзья, сохранив за собой контрольный пакет акций, занялись другими делами, поближе к дому. Марта работала в Филадельфии, заработки мужа позволили ей открыть свою клинику. Она обожала Джакомо, и он был совершенно счастлив. Его грубые, словно высеченные из камня, крупные черты простолюдина часто озаряла радостная, почти детская, улыбка. Когда они ходили в театр, он вынимал из уха свою пиратскую серьгу, облачался в черный фрак, сшитый на заказ, и, поднимаясь по лестнице рядом с высокой стройной женой, чувствовал себя в этом потоке обнаженных плеч, по меньшей мере, графом.

Сеньор Алерба приехал не один: с ним была пожилая дама с серебристыми волосами, высокая, элегантная, и две, очевидно, супружеские пары.

– Мы ненадолго, – как бы извиняясь, пояснил стройный юноша в парадной форме офицера флота, – уж очень хотелось увидеть пристанище старого морского волка. Любопытно, на что же он променял океанские просторы?

– Здесь его настигла более могущественная стихия, – пошутил Джакомо, – не так ли миссис Батлер?

Скарлетт скромно улыбнулась. Она видела по растерянному лицу мужа, что для него эти гости тоже оказались неожиданными, но он быстро овладел собой, заключив в объятия второго приезжего.

– Майкл, дружище! Кто же вас надоумил? Очень рад, что приехали, мы так давно не виделись.

Симпатичная супруга мистера Стивенса несколько смутилась, когда хозяин дома поцеловал ей руку и поприветствовал как-то особенно тепло, ободряюще. Потом сообщил, что в доме есть ее соотечественники и подозвал Луизу. Рита отправилась знакомиться с семьей Принетти, а Ретт представил супруге красавца-офицера:

– Лорд Чайзвик, мой воспитанник.

Под стать ему была и его избранница, обладавшая редкостной, какой-то особо добродетельной иконописной красотой. Глаза небесной синевы под соболиными бровями, продолговатый носик, пухленькие губки, которые могли бы вызывать грешные мысли, если бы не чистота и непорочность всего ее облика. Она не напоминала рафаэлевских мадонн, но взгляд от нее отвести было так же трудно. Молодая пара была необыкновенно красива.

Батлера особенно взволновал нежный овал юного лица, который так долго сохранялся у Скарлетт, сводя его с ума. Ретт с мечтательной улыбкой взглянул на жену и удивился, что она, так же, как и он, любуется красотой девушки, без зависти и ревности.

– Что собственно ей завидовать? Её любили и любят до сих пор. В ней достаточно здравого смысла, чтобы переживать об уходящей красоте, она насладилась ею сполна. К тому же далеко не каждой красавице посчастливится быть запечатленной рукой мастера на полотне.

Между тем миссис Батлер вовсе не занимала быстротечность жизни, молодости и красоты, ее радовало отсутствие сходства молодого человека с Реттом. Значит, муж говорил правду – это не его сын, откуда же тогда в нем кровь Батлеров? Леди Чайзвик для этого слишком дальняя родственница, да и есть ли родство?

– Давно хотела увидеть женщину, которая так много значит для моего супруга, – нарочито смиренно приветствовала Скарлетт пожилую даму, скромно стоявшую в сторонке.

– Приятно слышать такое из ваших уст, но вы сильно преувеличиваете мои возможности. Батлер не тот мужчина, на которого можно влиять, – ответила гостья, проявляя осведомленность относительно характера своего земляка.

За любезными словами каждая уловила скрытый смысл.

Вечером во время прогулки леди Чайзвик извинилась перед своим другом за то, что приехала без разрешения, не узнав предварительно, как к ее визиту может отнестись его супруга, не повредит ли ее присутствие их отношениям.

– Вредить уже нечему, все вернулось на круги своя, как и десять лет назад: она к своему принцу, а я к тебе, если примешь, – равнодушно произнес Ретт.

– Она тебе в чем-то призналась?

– Нет, конечно, классический вариант – муж возвращается домой раньше времени, и застает жену в беседке с предметом ее давних грез. Тот горячо уговаривает ее не больше, не меньше, как бежать с ним.

– Что же она ответила?

– Не знаю, – притворно безразлично пожал плечами Ретт. – Не важно, что она ему ответила, важно, что она его слушала.

– Такие утонченные блондины надолго забирают в плен женские сердца, наполняя их мечтой, – мисс Элоиза познакомилась с мистером Уилксом у мистера Телфорда и теперь могла высказать другу свое мнение о нем. – Насколько я помню, ты хотел, чтобы они удовлетворили свою страсть. Твой расчет был верен, реальность лишила бы их отношения привлекательного ореола романтизма.

– Когда все произошло, выяснилось, что я переоценил свою выдержку, – Ретт невольно сжал кулаки.

– И решил, не располагая никакими доказательствами, пренебречь супружескими обязанностями с тем, чтобы уж наверняка бросить жену в его объятия? По-моему, ты опережаешь события, Батлер. Насколько я успела заметить, мистер Уилкс не слишком похож на счастливого любовника, не ищет встреч с нею, смотрит на тебя с ненавистью, а должен был бы прятать глаза, смущаться, терзаться муками чести, да и она не порхает на крылышках влюбленности, я бы даже сказала, томима отсутствием удовлетворения. Мне ли этого не знать!..

Бросив взгляд на дальнюю беседку, где уединился Батлер с леди Чайзвик, Скарлетт решила, что вряд ли увидит его сегодня в спальне. Но он пришел. И даже были исполнены супружеские обязанности.

– Воздержание у вас, графиня, отражается на лице, а мне бы не хотелось, чтобы хозяйка навевала тоску на моих друзей, – пояснил он свои действия.

– Все также предпочитаете лицемерие, капитан Батлер?

– Не люблю выворачивать душу наизнанку, – отрезал Ретт и повернулся к ней спиной.

Тем не менее на другой день солнце для него светило ярче, струи воды журчали веселее, аллеи наполнились птичьим гомоном и смехом, а в глазах, когда он смотрел украдкой на Скарлетт, снова засверкали знакомые искорки желания. Батлер будто забыл о разрыве с женой. Жизнь в усадьбе установилась веселая, поэтичная, наполненная любовью. Читали, сочиняли, гуляли по парку, катались на лодке, ставили живые картины, играли в шарады; Эмилия аккомпанировала на рояле.

– Совсем как на вилле во Франции когда-то, правда, сестра? – заметила Люсьена, жаль Анри не приехал. Они с Катрин скучали по нему.

– У него много работы, – грустно сообщила графиня.

Миссис Стивенс жалела, что они не взяли с собой своих детей, и с удовольствием возилась с малышами. Она подружилась со всеми домочадцами и перестала стесняться Батлера. Майкл и Джакомо строили планы будущих перевозок. Молодой лорд Чайзвик наслаждался обществом своей жены, ему скоро на службу, и они старались не разлучаться ни на минуту.

Скарлетт была радушна, как и положено хозяйке, развлекала гостей, расспрашивала мистера Стивенса о Чарльстоне, школьных годах, и старалась не замечать долгих уединенных прогулок мужа с его приятельницей. Несмотря на довольно пылкие ночи, нельзя сказать, что отчужденность, установившаяся между супругами, была преодолена. Он ни о чем не спрашивал, не предлагал, не обещал; она не оправдывалась, не чувствуя за собой никакой вины. Смогут ли они и дальше жить вместе, как раньше, словно ничего не случилось? Или он специально ищет повод, чтобы расстаться? Как бы там ни было, её не пугало охлаждение супруга, и она не пыталась положить конец затянувшемуся молчанию. Она столько раз за эти годы была на грани потери любви и брака, что научилась утраты переносить стоически, но спокойствия на сердце не было.

Батлер, конечно, заметил, что жене не доставляют удовольствия его прогулки со старой приятельницей, и что он по-свойски зовет ее «Лиззи».

– Пусть чуточку помучается, полезно! – злорадствовал Ретт и в довершение всего пригласил Лиззи в библиотеку.

– Вот уж кто много значит для него? – думала леди Элоиза, подходя к портрету Скарлетт.

– Хороша, как ангел! – заметила она.

– Такой она была десять лет назад, – сказал Ретт, оставшись наедине со своей наперсницей, – и я не устоял. Но ангел не она, а тот, кто писал этот портрет.

– К нему ты тоже ревнуешь?

– Не-ет, напротив, рад, что они встретились. Это трудно объяснить. Будь Анри другим, наверное, я не испытывал бы к нему по-отечески дружеских чувств. Как ни странно, он научил меня любить: без оглядки, не скрываясь, не опасаясь оказаться под властью любимой. Юность ведь ничего не боится. Иногда мне вообще кажется, что он – это я, только еще не покалеченный жизнью. Мне приятно, что она смогла узнать, как может любить невинное сердце, а я узнал, как бы она ответила на эту любовь, как бы могли сложиться наши отношения. – Тон Ретта начал меняться, только что спокойный и безразличный, стал наполняться язвительной горечью, – Очевидно, мы с Анри так удачно дополняем друг друга, что она воспринимает нас, как одного мужчину, который позволяет ей, с одной стороны, быть восхитительно утонченной и возвышенной, а с другой – предаваться страстям своей порочной натуры. Вот смотри! – вскипел Батлер.

Он раскрыл большую папку и начал выкидывать из нее рисунки, наброски и в гневе швырнул сверху портрет обнаженной женщины. Мисс Элоиза внимательно просмотрела все.

– Так в чем ее порочность, в совершенстве линий тела, его притягательности, изяществе, белизне? – наконец произнесла она, нежно погладив портрет. – Смесь утонченности и избытка страсти – венец творения, я имею в виду не талант художника, а природу, которая создает таких соблазнительных женщин, как твоя супруга. Кажется, я впервые не осуждаю лесбиянства, распространившегося в Европе из-за бесконечных войн. Ты счастливчик, Батлер! Смири гордыню и иди к жене, а мне пора последовать примеру вашего изумительного художника. Как красиво он простился с вами, во истину гений! Для вас – картина «Страсть», для него – прощание.

Она взяла в руки самую смелую картину Робийяра.

– Он ведь не просто хотел изобразить красивые тела, а показать вам напоследок, что вы созданы друг для друга, что вы – единое целое и более вам никто не нужен.

XXVI

Вместо пары денечков гости провели в имении неделю, и расставаться никому не хотелось. Наверное, поэтому Батлер уехал с ними, оставив вместо себя подругу. Менее всего Скарлетт хотелось бы сейчас общения с этой особой.

– Я не помешаю вам восстанавливать силы после стольких хлопот, – словно прочитала ее мысли леди Чайзвик.

– Тогда, с вашего позволения, сегодня я займусь бумагами, – Скарлетт хотелось остаться одной.

Чтобы прийти в равновесие, она как всегда принялась разбирать скопившиеся бумаги, счета, письма. Тетушки писали о том, как разместились молодожены, которых увезла с собой мисс Элеонора. Они не приезжали на свадебные торжества внучатых племянниц, в надежде принять их в своем городе. После Чарльстона молодые Фонтейны собирались посетить Саванну. Адель писала об Анри.

…Наш друг не выходит из мастерской, переполненный впечатлениями от Америки. Ах, как милы эти его зарисовки! Пересмешник, сидящий на ветке цветущей яблони, тоненькие ножки-соломинки на фоне окружающей зелени, белая грудка, темный хвостик. Или семейство коз на зеленом лугу: чисто белый козел с крепкими рогами, совершенно черная мама коза и маленький козленок, темно-серый с белыми полосками на черной мордочке. Другой и не заметит то, что привлекло внимание художника. Но есть пейзажи, требующие неспешного созерцания, я бы сказала, философского осмысления, ваша река, например. Почти неподвижный Флинт в затоне с отражающимися в его зеркальной глади прибрежными ивами; причудливо изогнутое одинокое дерево на фоне яркой радуги; откуда-то взявшиеся столетние тисы и самшит; холмы, восходы и закаты, буйство субтропических красок, океан.

Анри увлекся фотографированием, хотя считает, что на фотографии теряется тепло общения, импрессия, и часто использует их лишь как сюжеты. Кстати, у него появилась новая муза – Адриена, которую наше светское общество ему не может простить, хотя все признают красоту девушки…

Как ни странно, но именно это известие позволило ей обрести спокойствие. Её обожаемый мальчик, его губы, его тело не будут осквернены прикосновением чужой бесстыдной плоти. Чистая девушка, которая любила только его, ждала только его, получила свое сокровище вполне заслуженно.

– Вот, кажется и произошло то, чего я боялась: они забыли меня оба.

В этот вечер хозяйка рано легла спать, предоставив своим гостям развлекаться самим.

В Двенадцати Дубах мало, что изменилось с тех пор, когда там царили праздники. Так же было шумно и весело потому, что все пространство теперь заполняли дети. Власть над ними была сосредоточена в руках строгой мисс Элизабет, ей помогали Эмилия и Присси. Она приехала на свадьбу со всей семьей, только муж уехал сразу же после торжеств – у него было много работы. Присси во всем подражала мисс Скарлетт, бойко командуя своей горничной и детьми.

Леди Элоиза, не навязывая свое общество хозяйке дома, гуляла, читала, занималась с детьми, и делала это умело. Она быстро подружилась со всеми, особенно с Эмилией, и та доверительно поделилась с нею подробностями своей семейной жизни.

– Мы были счастливы, но в последнее время муж замкнулся в себе, собственно вернулся в состояние, в котором находился до женитьбы, и оживляется только в присутствии дочки. Я знала, что он давно любит другую, причем совершенно безнадежно, иначе не рискнула бы с нею соперничать.

– Может быть, та, другая, все-таки ответила ему взаимностью?

– Вряд ли, она счастлива в браке! Это миссис Батлер, в нее все влюбляются, впрочем, как и в ее мужа. Но они никого не замечают и верны друг другу, хотя часто живут врозь. С нею остаются его надежные союзники – дети. Катрин сразу перебирается к ней в спальню, привыкла спать с мамой еще в Париже, а теперь и Джонни. Рен спит в детской, но тоже приходит утром к маме пошалить вместе со всеми. К тому же, – Эмилия на мгновение замялась, стоит ли говорить такое о своем муже, – Эшли далеко не мистер Батлер. С ним женщина сама должна проявить инициативу, мисс Скарлетт, думаю, к такому не привыкла. Я же поступила именно так потому, что очень хотела ребенка, и мистер Уилкс, как джентльмен, женился на мне.

– О чем можно столько рассуждать? – думала Скарлетт, с интересом присматриваясь к обеим женщинам.

Леди Чайзвик была совсем не похожа на тот образ, который она нарисовала себе еще в Атланте, представляя ее блондинкой, похожей на молодую мисс Уотлинг. Соперница оказалась намного старше и значительней, с безупречными манерами и вкусом, все еще статная, высокая, сильная, несмотря на возраст пылкая, судя по ее горящему взгляду. Именно такая женщина подходит ее супругу. Недаром он убеждал ее в Париже, что возраст для леди не помеха. Что же тогда заставило их расстаться?..

Миссис Батлер постаралась сдержать свое любопытство и ни о чем не спрашивала, но гостья часто ловила на себе ее внимательный взгляд и понимала, графиня знает, что она знает о ней все…

– Нам надо объясниться, – не выдержала она как-то после обеда, когда все угомонились, и хозяйка, как всегда, отправилась в библиотеку. Ей нравилось там работать.

Скарлетт молча пропустила ее в комнату и закрыла за собою дверь. Бессмысленно угадывать, что хочет от нее эта дама, и для чего она осталась.

– Располагайтесь, – пригласила она, присев у низкого столика с разбросанными на нем журналами. – Слушаю вас.

– Приехав сюда, я совсем не собиралась затягивать свое пребывание в вашем доме, – начала англичанка, удобно устроившись в кресле напротив. – Но мне показалось, что очень дорогой для меня человек находится в критическом состоянии. Так уже было десять лет назад, тогда мне удалось развеять его сомнения, и у вас появилось трое замечательных малышей. Бог даст, получится и теперь.

– Нажаловался уже, – подумала Скарлетт, не одобряя откровенности мужа.

– Хочу вас сразу предупредить, это сугубо мое желание. Миссию следить за вами, выведывать что-либо, на меня никто не возлагал, равно, как и раскрывать семейные тайны Батлеров. Я сама взяла на себя смелость сделать это, вы должны знать все, возможно вам многое придется переосмыслить, а иногда это лучше получается в присутствии малознакомого, но сведущего человека. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся…

– Ну, отчего же, вы можете остаться здесь, прихватим еще парочку молоденьких гувернанток, и все вместе будем заботиться о счастье и спокойствии нашего господина. Это как раз то, что ему нужно, при его-то избытке жизненных сил. Почему бы нам не быть ему настолько признательными? Но я могу проявить и большую доброту, целиком предоставив его вашему попечению, а с меня довольно! – гордо вскинула голову графиня, не принимая ее доверительного тона.

– Как вы с ним похожи, так же горды и упрямы. Я допустила роковую ошибку и потеряла его, – терпеливо продолжала леди Элоиза. – Четверть века мне пришлось расплачиваться за свою глупость, изнывая в тоске по нему, прежде чем удалось на несколько дней вернуть его. Потом снова долгое одиночество и еще один подарок судьбы – встреча в Лондоне. За всю жизнь не наберется и двух лет близости. Неужели вы желаете себе того же?

– Разве вы не заинтересованы в том, чтобы мы расстались? – колко спросила Скарлетт.

– О, нет, я стала его первой женщиной, но не любовью, и знаю, что счастлив он может быть только со своей Принцессой, со своей сладкой грезой. Она с детства жила в его сердце задолго до встречи с вами, оберегала от грязи жизни, помогала преодолеть все тяготы, выпавшие на его долю, а потом обрела зримые черты, идеально совпавшие с вашим обликом.

– Вы хотите сказать, что он любит не меня, а свою вымышленную любовь?

– Может и так, только отнять ее у него – смерти подобно. И я не позволю вам этого сделать.

Миледи взяла ее за руку и нежно погладила пальчики своей горячей все еще красивой рукой. Странное дело, Скарлетт показалось, будто ее коснулась рука мужа, мурашки побежали по спине, тело запылало.

– Старая ведьма, вот кто его всему обучил, – попыталась она отнять руку, но словно замерла, лишь ресницы затрепетали от охватившего ее волнения. Она чувствовала устремленный на нее магнетический, по-мужски страстный, призывный взгляд черных глаз. – Что за наваждение?..

– Он столько раз пытался мне описать вашу красоту, вернее то, что его пленило, и сейчас мне удалось увидеть это сочетание несочетаемого, так он назвал своеобразие вашего очарования, – проговорила леди Элоиза будто в забытьи. – Это восхитительно: девственная чистота во взоре, невинно-простодушное целомудрие, ведь вы прикоснулись к чему-то доселе неизведанному и вместе с тем любопытство, природная страстность, горячая кровь взывают узнать причину внезапно охватившего вас волнения, и что за ним последует. Я понимаю Ретта, он никогда не сможет забыть своего первого впечатления от вас и всегда будет мучиться ревностью.

– Он ревнует к тому, чего никогда не было и не будет, – резко вернулась Скарлетт к действительности. – Он ревнует к детской мечте о прекрасном принце. А девочка давно выросла и не испытывает влечения к объекту своей давней влюбленности. Увы, бедняга не обладает ни молодостью Робийяра, уверена, что о нем вы тоже наслышаны, ни пылкостью Батлера, а лишь напоминает ей предыдущий унылый брак.

– Ретт знает жизнь, моя дорогая, он часто уезжает, а вы молодая чувственная женщина и наступает момент, когда все равно, кто рядом, так велико желание, – возразила Элоиза.

– Не думаю, что люди должны уподобляться животным и не пытаться обуздать свои инстинкты, – упрямо вскинув голову, ответила хозяйка дома. Что же касается знающего и любящего человека, о котором Вы печетесь, то пока именно он не справлялся со своими желаниями, а мне приходилось улаживать последствия его приключений, – Скарлетт гневно сдвинула брови и две морщинки залегли между ними. – По крайней мере, на одного ребенка у него точно больше, чем он полагает.

– Вы имеете в виду маленького Телфорда?

– Нет, их роман с Дианой обошелся без последствий, а вот еще одной особе пришлось поволноваться. Он оставил ее, как обычно, не подозревая, что девушка беременна.

– Можете не называть ее имени, я догадываюсь, кто это. Значит, обе достигли желаемого, они обхаживали его еще в Чарльстоне.

– Ей повезло, вскоре нашелся человек, для которого этот ребенок стал родным. Поэтому нам надо навсегда забыть, кому невинное дитя обязано своим появлением.

– Да, дети у него получаются как-то невзначай. Даже я ухитрилась единственный раз в жизни забеременеть, но бог не дал мне радости стать матерью.

– Разве Диего не ваш сын?

– Только по документам, но я люблю его как родного, и мы разлучились лишь совсем недавно, когда он начал служить. Супруг не посвятил вас в историю его рождения?

– Нет, очевидно, я не пользуюсь его доверием.

– Напрасно, вы умеете хранить и свои, и чужие тайны. Правда, он и сам узнал обо всем не так давно, иначе бы нам несдобровать, и в первую очередь мне. Я ответственна за все, что произошло с Розмари. Она жила у меня чаще, чем в отчем доме, но я не заметила, как она повзрослела, и допустила, чтобы девочка влюбилась в ловеласа. Ей было всего шестнадцать лет, когда я застала её в постели с моим любовником, красавцем-поляком.

– Роковой возраст, – усмехнулась Скарлетт.

– Ах, я уверена, она уступила Дэну не ради удовольствия. Наверняка, он лукаво сообщил ей, что вынужден иногда посещать других женщин, но этого можно избежать, если она позволит ему то, без чего мужчины не могут обойтись. И она позволила… Хуже всего, что Дэн не сумел показать ей привлекательность отношений мужчины и женщины, внушил отвращение ко всему мужскому роду. Девочка не испытала ничего, кроме стыда и боли, и до сих пор не может наладить свою семейную жизнь, встретив человека достойного.

– В этом нет ничего удивительного, не забывайте, что она получила типичное для южанок воспитание, когда их оставляют в полном неведении о супружеских обязанностях, вплоть до алтаря. Не у нее одной девичьи мечты о чистой светлой любви разбились о грубые плотские отношения. Большинство женщин не испытывают радости от близости с мужем, воспринимая все, как нечто неприятное и даже постыдное, частые роды довершают их отвращение к семейной жизни. Воспитание мальчиков тоже оставляет желать лучшего. Джентльмены редко щадят стыдливость жен, принимая её за притворство, и далеко не все способны доставить истинное удовольствие.

– Ну, ваш-то супруг не принадлежит к числу таких джентльменов, – уверенно заметила леди Чайзвик.

– О, да, не каждому выпадает удача заполучить в наперсницы умную, опытную женщину, – съехидничала Скарлетт и снова принялась защищать Розмари. – Она сейчас слишком занята ребенком и ей не до любовных забав. Со временем мистер Телфорд будет вознагражден за свое терпение.

– Он ни разу не упрекнул Розмари ни в чем, но полагает, что она все еще не может забыть красавчика Дэниела. И основания тому есть, она не только не стремится доставить мужу удовольствие, но и часто отказывает в обычном исполнении супружеского долга. Приезд Диего, как две капли воды похожего на отца, поверг Уильяма в еще более угнетенное состояние. Пока я здесь, надо будет встретиться и серьезно поговорить с Розмари. Так продолжаться не может.

– Сложная у вас миссия – уладить отношения одних, поддержать других, – в словах сквозил неприкрытый сарказм.

– Приходится, больше некому, мне удалось скрыть все от матери, кстати, она не знает и о наших отношениях с Реттом, – леди Элоиза сделала вид, что приняла последнее высказывание за чистую монету.

– Как видно, родители всегда заблуждаются относительно своих детей. Мистер Телфорд – не исключение, ему тоже ничего не известно о романах своей дочери, если Ханна не проговорилась. Жаль только, что мисс Элеонора не узнает, какой у нее замечательный внук! – посетовала Скарлетт.

– Ничего, она им и так гордится, мы же родственники, хотя и очень дальние. Диего приходится мне племянником в пятом поколении: моя бабушка по отцу и прабабушка Ретта были кузинами. А внуков Норе вполне хватает, как забавно они разделились парами, – заговорила леди Чайзвик о младших детях. – Джон и Катрин, Рен и Бонни, я видела вашу девочку, когда Ретт приезжал в Чарльстон. Не было на свете человека счастливее его.

– Еще бы, это единственный ребенок, для которого его отцовство было бесспорно, чего нельзя сказать о других детях, – попыталась шокировать англичанку Скарлетт, – разве он вам не рассказывал?

– Не думайте, что он посвящал меня в какие-то подробности, да и зачем, достаточно взглянуть на них, чтобы убедиться, чьи это дети. Бонни он любил особенно потому, что она была похожа на вас. Всех детей, в том числе и старших, Ретт всегда считал своими. Вы сами, мисс О’Хара, конечно можете в чем-то сомневаться, только мы с Норой полагаем, внук Джона Леонарда Батлера не таков, чтобы ездить много лет и не покорить понравившуюся ему женщину, пусть и замужнюю.

Леди Чайзвик сделала вид, что не заметила, как порозовели щеки собеседницы.

– Недаром ваша свекровь любит Эллу как свою родную внучку. Забавнее всего то, что девушка действительно на нее похожа. Те, кто знали мисс Элеонору Кершо в молодости, признают это. У нее тоже были рыжеватые волосы, пока не стали седыми, она распевала псалмы таким же чистым голоском, и ни в чем не могла противостоять мужу.

После этого объяснения миссис Батлер уже не горела желанием поскорее выпроводить гостью из усадьбы. Они еще не раз возвращались к этим интересным для обеих темам во время ставших частыми прогулок вдвоем. Обычно разговор начинала миледи с тривиальных вопросов о детях, хозяйстве, урожае, снах, Англии, королеве Виктории, книгах, потом переходила к жизни в Чарльстоне, обстоятельно, не спеша, с множеством подробностей. Скарлетт учтиво поддерживала беседу, не более того, хотя с каждым днем проникалась все большим уважением к леди Элоизе. Она обладала не менее острым умом, чем Адель Бертье, изощренным, отточенным опытом и, видно, не такой уж легкой жизнью. С нею было интересно, как с Реттом, когда он становился милым и обходился без насмешек. Скарлетт узнала много нового о семействе Батлеров, о своем муже, о том, каким тернистым был его путь к успеху, и каким триумфальным было его возвращение в родной город. Леди Элоиза рассказала и о пресловутой дуэли, и о поддержке преданных друзей, и о своей любви к нему, горько сожалея о неудавшейся беременности и о том, что не достаточно серьезно отнеслась к своему юному возлюбленному, оттолкнув его.

– Кто же знал, что ни с кем мне не будет так хорошо, как с ним! Но ясно это стало слишком поздно, когда все было позади, а тогда… Я была молода, а он совсем мальчик, очень красивый мальчик, очень гордый и независимый. Ну, не могла же я, в самом деле, выйти за него замуж, презрев все условности, – как бы оправдывалась миледи. – Да и не любила я его в ту пору, а вот когда он вернулся после странствий, настолько похожий на своего деда, что я потеряла покой. Это было как удар молнии… Вечер не вечер, бал не бал, если на нем не присутствовал Ретт Батлер – тридцатилетний красавец, высокий, элегантный, одетый как денди, великолепный танцор, дерзкий, самоуверенный, в одночасье ставший самым завидным женихом Чарльстона. Он даже не смотрел в мою сторону, а вскоре познакомился с вами. Ах, как мне хотелось увидеть юную счастливицу!

– Она повторила ваши ошибки и не оценила того, что посулила ей эта случайная встреча, – на лице Скарлетт появилось то же выражение горького сожаления, что и у Лиз. – Прошло двенадцать лет, прежде чем я поняла, что люблю его, в общем-то, с того самого мгновения, когда впервые увидела статного незнакомца, чуть склоненную голову с профилем гордой птицы, его наглую белозубую понимающую улыбку… Я готова была простить ему все: издевки, оскорбления, измены, боль, но было поздно. Ушла из жизни миссис Уилкс, единственная женщина, которую он почитал, как святыню. И он бросил меня, уехал в Чарльстон, тогда, наверное, и состоялось ваше примирение.

– О, далеко не сразу. Он проводил все дни в полном одиночестве. Мне удалось буквально вырвать у судьбы три незабываемых ночи, перед самым Рождеством, он слишком спешил в Атланту, правда, собирался вернуться и прожить со мной остаток наших дней. Разумеется, я в это не верила… но ждала. А вы?

– Мне ждать было нечего, он отрекся от меня, предоставив то, в чем я не нуждалась – свободу. Наш старый слуга Порк, которого мой отец выиграл в покер, а потом выкупил его жену и дочь, сильно обижается, когда мы ему напоминаем, что он свободен. «От чего, мэм, я свободен, – обычно спрашивает он, – от семьи? Голосование мне ее не заменит». Он не признает новых порядков и наотрез отказался от жалования. «Я вам не чужой наемник! Для меня всегда масса Джералд и вы все были семьей».

– Я заметила, что у вас замечательные отношения со слугами.

– Мы сроднились, столько всего было пережито вместе – голод, холод, нищета, страшно вспомнить, – Скарлетт смахнула слезу. – Вот так и меня, как Порка, без моего желания супруг освободил от семьи, от любви, от всего, что было дорого. Жизнь казалась законченной. Встреча с юным кузеном воскресила меня. Мы уехали в Европу, где можно было прожить с ним всю жизнь тихо, без страсти, ревности, в уважении и дружбе. Но появился Ретт, и все благие намерения улетучились. Снова бурные страсти, сменившиеся очередным охлаждением, долгий роман в письмах, и опять мы вместе. Не прошло и года, как он изменил мне, потом еще…

Слезы высохли, лицо графини запылало гневом.

– Три года назад я приехала сюда с твердым намерением получить развод, но каким-то непостижимым образом снова оказалась в его объятиях. Повторилось все, что произошло в первый день нашего знакомства, то, что я двадцать лет считала невероятно прекрасным сном. Наконец, я услышала от него слова, которых ждала всю жизнь, мы смогли понять друг друга… и простить. Казалось, уж теперь-то ничто не сможет нас разлучить, и вдруг он бросает меня по ничтожному поводу – признанию мистера Уилкса, даже не до конца подслушанному. Страшно не то, что он уехал, а то, что его любовь, все, что связывало нас долгие годы, рассеялось как туман от дуновения ветерка, и это уже не в первый раз. Ну, сколько можно переходить от неземной страсти к полному разрыву и от разрыва опять к поистине какой-то фанатичной влюбленности? Наверное, я просто не подхожу ему! – голос графини неожиданно сник.

– Вы прелестная женщина, но, возможно вам, как и Розмари, мешает ваше воспитание, не позволяет, как бы это выразиться, допускать некоторые излишества в ласках, разнообразие… то, что мужчины находят в женщинах доступных, искусных в любви. Они нуждаются в этом, даже те, которые не изменяют, а просто, молча, страдают, думая, что сдержанная супруга его не любит. Правда, мне трудно поверить, что нашлась хоть одна женщина, которая не захотела разделить с Батлером его страсть.

– Вот пусть и делит свою страсть с кем угодно, а мне уже ничего не нужно. Я устала стремиться быть лучше всех, да это и невозможно! Всегда найдется кто-то красивее, умнее, добрее, ухоженнее, темпераментнее, наконец, а он заметит всех.

– Быть безупречной женой и обожаемой любовницей тяжело, и все-таки не отказывайтесь от того, о чем будете сожалеть. Когда у женщины есть муж, он вроде как будто и не нужен, но когда его нет, когда начинает беспокоить поднявшийся жар в крови, она только и думает, что о любви, и бросается в объятия того, кто оказался рядом. А рядом – ваш принц, и он, пожалуй, самый привлекательный джентльмен в округе, – заметила Элоиза, наблюдая за Скарлетт. – Вас можно понять.

– Любовные грезы приходят, когда нет настоящего дела. У меня много дел, зачастую любовь даже мешает. Да и стара я уже для этого.

Леди Элоиза снисходительно улыбнулась – девочка говорит то, чего пока не понимает.

– Пора уничтожить в себе эгоизм и гордыню и жить для детей, – горячо продолжала Скарлетт. – Они умнее меня, потребуется немало усилий и знаний, чтобы сохранить их уважение.

– Ни работа, ни дети не смогут унять жар вашей крови, и тогда может случиться непоправимое. Сама мысль о том, что обожаемое им тело, может насыщать ласками ненавистного соперника для Ретта невыносима, доводит его до такого исступления, что и до трагедии недалеко. Возможно, я сгущаю краски, – Элоиза заметила насмешливый взгляд миссис Батлер, – все еще нахожусь под впечатлением изумительного романа графа Толстого «Анна Каренина». Вы читали?

– Лишь первую часть, мистер Тургенев прочел нам ее однажды, роман тогда еще не был написан. Чем же закончилась любовь Анны?

– Конец ужасен. Любовь, начавшаяся с больших чувств, сначала вошла в привычку, а потом иссякла под воздействием мелких ссор, постепенно перешедших в бурные сцены ревности со слезами и истериками. Собственно, это закономерно для любых внебрачных отношений. Брак защищает женщину, семейные привязанности позволяют преодолеть конфликты, со временем все улаживается. В свободной связи все рушится, неопределенность положения сделала ее изгоем, светское общество не простило пренебрежения условностями и изгнало ее. Она вынуждена была жить в деревне.

– Что же в том плохого – жить в деревне, да еще с любимым человеком? Она всем была обеспечена. Это и есть счастье: дом, сад, дети. Я ее не понимаю и почему-то не жалею. Если решилась противостоять всем, надо идти до конца.

– Все так, если бы он был рядом и любил по-прежнему, только Вронский вел обычную светскую жизнь: часто уезжал, кутил с друзьями, ему сватали знатную девушку. В сущности, он предал ее, она пожертвовала ради него своей репутацией, положением в обществе, разлучилась с любимым сыном. Анна вправе была ждать от него ответной, если не жертвенности, то хотя бы поддержки. Но он оставил ее одну справляться со своими душевными муками.

– Разве с мужем она не была одна? Или лживые светские подруги спасали ее от одиночества? Все женщины живут так. Надо находить исцеление в чем-то другом.

– Или в ком-то, я бы поискала следующего любовника! – интригующе предположила Элоиза. – А как поступили бы вы?

– Как все, грешила бы и лицемерно скрывала это, – с вызовом ответила Скарлетт.

– Ретт говорил, что вы никогда не лжете!

– Да, но только ему. С кем же еще можно обсудить темные закоулки своей души.

– Каясь, не забудьте, что он простит вам связь с кем угодно, хоть с Крисом, но только не с мистером Уилксом.

– О, господи, бедный Эшли, вы опять о нем! Да я к вам испытываю большее влечение, чем к нему, – выпалила неожиданно Скарлетт, желая показать, насколько невозможна для нее близость с мистером Уилксом, но эти слова произвели странное действие на гостью, ее взгляд стал откровенно-заинтересованным, мечтательным.

– В самом деле, дорогая? – переспросила она, по-чарльстонски растягивая звуки, и осторожно коснулась пальцами едва ощутимых позвонков графини. – Я видела ваш портрет и до сих пор не могу преодолеть то волнение, которое вызвало во мне ваше тело. Вы дивно сложены – само изящество, а косточки не прощупываются. Будь я молода и красива, вы получили бы ни с чем несравнимое удовольствие, для этого совсем не обязательно быть мужчиной. У женщин более тонкие ласки и некоторые предпочитают именно их, особенно, когда одна сильная и очень искушенная, а другая – нежная прелестница. Никогда этим не грешила, но ради вас…

– То, что вы говорите – омерзительно!.. – Скарлетт брезгливо отбросила ее руку.

– Простите, – произнесла миледи, словно очнувшись от сна. – Вы меня совсем околдовали…

Не дослушав ее, Скарлетт бросилась в библиотеку, чтобы упрятать компрометирующие рисунки подальше.

– Опять портрет, ведь предупреждал же меня Анри, – волновалась она. – Неужели Ретт посмел показать старой развратнице то, что предназначалось только для нас двоих, или она ему ближе, чем я?

В гневе миссис Батлер металась от шкафа к шкафу, но портрет исчез, как и папка с рисунками.

XXVII

Прошло несколько дней, в течение которых они не обменялись с леди Чайзвик ни единым словом. Ни одна из них не пыталась положить конец этому молчанию – они слишком много сказали друг другу. Скарлетт теперь предпочитала прогулки верхом с Уэйдом, который со дня на день должен был отбыть в университет. Возвращаясь, она непременно встречала восхищенный взгляд миледи и делала вид, что не замечает его, с намерением больше не поддаваться на уловки этой странной, умной и коварной женщины.

Та обычно пребывала в обществе сестер Принетти. Младшая из них ждала ребенка и гостила у родителей. Анджело оставался в Нью-Йорке. Они разлучились впервые, Аурелия скучала, ревновала, сестры утешали ее и ставили в пример миссис Батлер, с завидной стойкостью переносившую разлуку с мужем.

– Я не такая сильная, как она! – сквозь слезы возражала Аурелия.

– Попробуйте спросить графиню, что дает ей силы, – как-то посоветовала леди Элоиза, желая завлечь Скарлетт в их компанию.

Сгорая от нетерпения, Аурелия весь день ждала возвращения хозяйки, с утра уехавшей с сыном в Тару, и едва заслышав цокот копыт, побежала навстречу. Они медленно пошли к дому, Скарлетт задумчиво слушала сбивчивую речь итальянки, постукивая хлыстиком по носку ботинка. Узнав причину ее переживаний, она постаралась развеять ненужные сомнения.

– Вам хорошо говорить, мистер Батлер не допускает никаких интрижек, хотя ему никто не отказал бы. А устоит ли мой супруг – я совсем не уверена, поклонницы осаждают его. Чем успешнее он выступает, тем их больше.

– Не надо сомневаться в верности мужа, к тому пока нет оснований. Он скоро приедет, и вам самой покажутся смешными ваши подозрения, Анджело их совсем не заслуживает, – ласково произнесла графиня, взяв Аурелию под руку.

– Вы так думаете? – недоверчиво посмотрела на нее молодая женщина и грустно возразила, – только он не сможет приехать даже к родам, у него контракт.

– Вот видите, он все время занят, то репетиции, то выступления. У него опасная работа, которая требует сосредоточения всех сил. Я уверена, что ему не до флирта, но для вашего спокойствия постараюсь убедиться в этом лично. Скоро мы с Уэйдом едем в Нью-Йорк. Обещаю вам посетить цирк, встретиться с Анджело, и ни одна поклонница, если таковая обнаружится, не обрадуется моему появлению.

– Позвольте, я по старой памяти помогу вам переодеться к ужину, для меня это большое удовольствие, – Аурелия заметно повеселела и доверчиво прильнула к ее плечу.

Усилия сеньоры Моретти не пропали даром, графиня была необыкновенно хороша в этот вечер: красиво причесана, румянец от прогулки еще сохранялся на ее свежем лице, ямочки на щеках усиливали очарование улыбки. Они вместе спустились в столовую. Родителей обрадовало оживленное личико Аурелии, им было невыносимо видеть, как страдает их любимица. Другие дочери их не слишком волновали, ни то, что брак Луизы лишен романтизма, и может, поэтому до сих пор у нее нет детей; ни то, что Эмилия все чаще предпочитает ночевать здесь.

Посторонних не было, дети сидели за общим столом. Уэйд остался в Таре помочь Уиллу завершить полевой сезон. Мари, Катрин и Рен быстро поели и убежали в детскую, чтобы перед сном поиграть в новую игру. Сеньор Джакомо привез столько разных забав, что дети еще не все пересмотрели. Покормив младших, няня увела их спать. Сеньор Принетти с мужем Луизы удалились перекинуться в картишки, дамы остались одни.

Разговоры о детях постепенно перешли к вечной теме – о любви. Начала его Присси, пытаясь выяснить, что всего важнее: любить Бога или родителей, мужа или детей. Все задумались, в той или иной мере каждой женщине приходится делить свою любовь между небесами и семьей, между мужем и детьми.

– Хорошо, когда есть между кем делить свою любовь, – тихо заметила одинокая мисс Элизабет и тут же спохватилась. – Не подумайте, что я жалуюсь или недовольна своей судьбой. У меня все сложилось удачно, я люблю своих питомцев, они отвечают мне тем же, но когда говорят о любви, имеют в виду отношения мужчины и женщины.

Гувернантка впервые в жизни произнесла такие крамольные слова. Добрая Люсьена обняла ее, желая утешить. Но мисс Элизабет быстро справилась с грустью и даже рассказала, как в детстве была влюблена в соседского мальчика и, кажется, взаимно. Тут дамы наперебой стали вспоминать разные смешные свои влюбленности. Одна была влюблена в пожарника потому, что у него каска блестела; другая в циркового силача – никто так лихо не умел закручивать усы; третья – в жокея, у него были настоящие серебряные шпоры на лакированных сапожках.

– А вот моя первая любовь стала любовью всей жизни! – призналась леди Чайзвик, устремив пристальный горячий взгляд на хозяйку дома. – Он был пират, Джон – Черная Пантера, так звали его все, за силу, мощь, грацию дикого зверя…

– Вы вышли замуж за пирата? – ужаснулась Аурелия.

– Нет, мне ведь было всего пять лет, а он был старше моего отца.

– Как ловко вы нас разыграли, мы уж решили, что вам и вправду так повезло, – засмеялись дамы.

– Это не розыгрыш. Мужем стал лорд Чайзвик, но единственной любовью остался мой пират – идеал настоящего мужчины, до сих пор помню запах моря, исходивший от него…

Скарлетт знала, о ком идет речь.

– Кто из нас не мечтал в юности найти пылкое благородное сердце, которое бы стало привязанностью на всю жизнь, крепнущей с каждым прожитым днем? – заметила она. – Вы не одиноки, миледи, в том, что ваша мечта не воплотилась в жизнь. Может, этого и не надо? Пусть мечта остается мечтой и утешает нас во всех превратностях судьбы.

Саркастическая усмешка скривила губы Лиз, соперница с завидной смелостью при всех повела диалог, понятный только им.

– Часто мы сами бываем во многом виноваты! – продолжила Скарлетт, – замахиваемся на невозможное, предъявляем слишком высокие требования и хотим совместить несовместимое. Счастливы те женщины, которые ничего не загадывают, и Бог награждает достойных, таких, как наша милая Люсьена.

– Да что это вы мисс Скарлетт, – испугалась Люсьена, – у нас у всех жизнь такова, что лучше не придумать, не гневите Бога.

– Не смущайся, моя скромница. Если бы меня спросили, каким я хотела бы видеть брак своих детей, я бы ответила: «Как у Таллиони!» Один раз увидели друг друга и на всю жизнь, ни сомнений, ни разногласий.

– По-моему, ваша дочь заключила именно такой брак, – авторитетно заявила миледи, и будущее подтвердило ее прозорливость.

Постоянство Эллы, всю жизнь она дружила только со Сьюзен, любила только своего Джо, ее простодушие, незлобивость, доверчивость очень пригодились в семейной жизни. Супруги жили счастливо. Все Фонтейны не могли нарадоваться на свою невестку.

Вспомнив свадьбу, дамы усадили Эмилию за рояль, романтический настрой будоражил кровь, хотелось музыки, любви.

– Все-таки грустно без мужчин, даже потанцевать не с кем, – вздохнула Аурелия.

Сеньора Принетти хотела позвать картежников, но Луиза остановила её.

– Не надо мама, только испортят настроение.

– Подождите немного, одного кавалера я вам найду, – неожиданно предложила леди Чайзвик.

Она вернулась очень скоро и все ахнули, перед ними стоял самый настоящий джентльмен. Серебряные волосы были связаны хвостом, как у индейца, черные брюки со штрипками подчеркивали стройность длинных ног, белая старинная сорочка с кружевами расширяла плечи. Миледи в мужском наряде чувствовала себя вполне непринужденно и выглядела лет на пятнадцать моложе, чем обычно.

– Лучше бы вам родиться мужчиной, – ахнула Присси.

– Сколько бы женских сердец было разбито, случись такое, – шепнула Аурелия графине.

– Мужских сердец тоже пострадало не мало, – ответила Скарлетт, давая понять, что знает о миледи больше, чем говорит.

А та совершенно освоилась с ролью кавалера, прошлась в туре вальса с каждой из присутствующих дам, даже с сеньорой Принетти, и последней пригласила хозяйку дома.

– За неимением лучшего партнера, позвольте предложить свои услуги?

Скарлетт почувствовала ее взгляд на своих губах и поняла, все затеяно ради этого мига. Лиз знала, что она не откажет, не захочет привлечь к себе ненужное внимание, придав шутке излишнюю серьезность, и теперь наслаждалась ее смятением. Опущенные ресницы трепетали, грудь вздымалась, она сбивалась с такта, но крепкие руки южанки вели ее уверенно.

Дамы совсем расшалились, разгорячились и, чтобы успокоиться перед сном вышли прогуляться, захватив шали. Скарлетт поспешила взять под руку Аурелию, однако сестры вскоре вернулись домой, и как-то незаметно в конце аллеи они оказались наедине с миледи.

– Вы сделали неправильный выбор, – вкрадчиво произнесла она. – Вам лучше обратить внимание на старшую сестру. Она темпераментна, умна, и страдает от невнимания мужа. Почему бы двум молодым красивым женщинам не скрасить свое одиночество? От этого дети не рождаются.

– Если вы хотите, чтобы мы с вами как-то общались, прекратите эту нелепую игру, – возмутилась Скарлетт.

– Это не игра, – усмехнулась миледи, не отрывая пристального взгляда от лица графини, особенно прекрасного в призрачных отблесках фонаря. – Как утверждают некоторые философы, всеми нашими поступками движет страсть. «Она возникает помимо нашей воли и от нее нельзя избавиться усилием воли», так что не требуйте от меня невозможного. Мне уже не изгнать вас из своего сердца.

Взгляд черных глаз ласкал, пробуждал желание, низкий бархатный голос волновал, лишая ее воли…

– Когда-то уже все это было в моей жизни, – думала Скарлетт, вспомнилась темная веранда, увитая диким виноградом, скрип калитки, нарушивший окружавшее безмолвие, негромкий смех Ретта, слишком явственное прикосновение теплых губ к ее ладони, потом выше, к запястью…

Нескромные руки скользнули под кашемир, графиня встрепенулась всем телом и замерла, словно беспомощный пересмешник, запутавшийся в зарослях жимолости.

– Прелесть моя, не упорствуйте… бессмысленно бороться против страсти…

– Вы дьявол, Лиз! – прошептала Скарлетт.

На следующий день миссис Батлер встала рано, оседлала любимую Росинку и умчалась в поля. Давно она не испытывала такого удовольствия от прогулки верхом, утренней свежести, от шума ветра в ушах. Чувство легкости, молодости, свободы охватило ее, как тогда в Саванне при встрече с Анри. От вчерашнего смятения не осталось и следа.

– Неужели мне все равно, кто влюблен в меня, лишь бы поклонялся моей красоте, лишь бы звучали страстные призывы? Неужели Лиз права, любовь – не просто физическое влечение – торжество духа, прежде всего, и все равно, в какую телесную оболочку он заключен. Но можно ли верить ее словам?

Скарлетт вернулась к завтраку, быстро переоделась и заняла свое место за столом. Ее встретил тревожный взгляд миледи, полный бесконечного обожания, и она почувствовала, что эта сильная женщина находится в ее власти. Весь день, занимаясь хозяйством, она не переставала думать о ней. После ужина, как обычно, пошли гулять. Леди Чайзвик не стремилась завладеть вниманием хозяйки, была задумчива и молчалива, но прощаясь, с грустью произнесла:

– Не избегайте меня, дорогая, – я скоро уеду, так уж, не лишайте напоследок удовольствия говорить с вами.

– Возвращаетесь в Лондон? – спросила Скарлетт, соблюдая приличия, хотя ей было совершенно безразлично, куда едет гостья, лишь бы скорее убралась отсюда.

– Пока не знаю, – уклончиво ответила она.

– Чего же все-таки она добивалась, распаляя мое воображение? – пыталась разгадать Скарлетт хитроумные задумки искусительницы перед сном. – Почему тогда не обрадовалась моей сегодняшней прогулке, которая вполне могла сойти за свидание, это ли не доказательство ее правоты? Нет, я не позволю ей уехать, пока не признается в своих кознях.

Через минуту графиня уже стояла перед дверью гостьи, распахнувшейся без стука. Ее ждали с нетерпением, будто не сомневались, что она придет.

– Какого черта меня принесло в логово ведьмы? – подумала Скарлетт, готовая уже отказаться от своей затеи, и смело переступила порог.

Ведьма, облаченная в желтый шелковый халат, обтягивающий по-мужски узкие крепкие бедра, была радушна, улыбчива. На столе стояла бутылка коньяку, по комнате плыл тонкий запах сигары Ретта, создавая иллюзию его присутствия.

– Ради блага своего воспитанника, вы даже способны перевоплотиться на время в его подобие? – попыталась съязвить графиня, чтобы скрыть свое беспокойство.

– Если мне это удалось, то не ради него, дорогая, я старалась для вас.

– Боитесь заскучаю и побегу к мистеру Уилксу за утешением?

– Это, конечно, не исключено, но я всего лишь хотела расширить границы ваших представлений, – начала оправдываться миледи, – показать вам, как можно избежать зависимости от мужских прихотей.

– И стать заложницей собственных прихотей или, как вы говорите, своих естественных физиологических потребностей, а заодно освободиться от моральных устоев и нравственных заповедей, – горячилась Скарлетт. – Не слишком ли большое значение вы придаете страстям?

– Не только я, страсти правят миром. О них пишут много и охотно, все по-разному, но сходятся в одном: страсть можно испытывать не только к противоположному полу.

– Это «содомия», которая порочит любые чистые отношения: бесплотную любовь между юношей и девушкой; дружбу между женщинами или мужчинами, любовь отца к детям. Я видела и то, и другое. То были святые чувства. Много лет со мной рядом находилась миссис Уилкс, она готова была воевать с целым городом ради спасения моей чести. Вы хотите сказать, что она делала это не по доброте душевной, а по греховному влечению?

– В силу своей святости, она действовала подсознательно. Ее половая любовь была удовлетворена рождением ребенка и незаметно угасла. Воспитание предписывало с честью выполнять долг жены и матери, что она и делала. Скорее всего, она не испытывала физического влечения даже к мужу, но вы же не станете отрицать, что занимали совершенно особое место в ее жизни, ведь так?

Скарлетт кивнула и мстительно сообщила.

– Кстати Мелани тоже занимала особое место в сердце, как вы думаете, кого? Вашего протеже. Ретт любил ее, но не предлагал, как мне, стать его любовницей. Я завидовала ей и ждала от него таких же возвышенных чувств. Но, увы, не дождалась.

– Вы слишком живая женщина и нуждаетесь в удовлетворении своих потребностей, как в пище. Мужчины чувствуют это и никогда не смогут относиться к вам как к бесполому существу.

– Значит, ко мне можно испытывать только животные чувства, если бы вы знали, как это оскорбительно! – вспыхнула Скарлетт.

– Ничуть, дорогая, животными их делают существа низменные, но у людей, достигших определенного уровня развития, умственного и чувственного, природные инстинкты вызывают тончайшую гамму нюансов наслаждения. Я недаром упомянула вам про Эмилию, по-моему, из вашего окружения лишь она способна постичь их.

– Пусть постигает со своим мужем! – великодушно разрешила графиня.

Миледи улыбнулась про себя, она получила еще одно подтверждение, что миссис Батлер равнодушна к своему принцу, влюбленная женщина не станет отсылать предмет своих желаний к другой.

Разговор становился то философски глубокомысленным, то откровенно неприличным, то совсем обрывался.

– Мы с вами родственные души, в вас сильно мужское начало, как и во мне, – продолжала леди Элоиза. – В каждом человеке присутствует как мужское, так и женское начало, это утверждали еще древние греки. Только я и внешне мужеподобна, а вы сама женственность с характером однако, которому не зазорно позавидовать любому представителю сильного пола. Недаром вас окружают женщины мягкие, слабые.

– Есть и сильные подруги, Адель Бертье не уступит вам ни в образованности, ни в характере, но никому и в голову не приходило то, что вы упорно пытаетесь мне навязать.

– Со мною это тоже происходит впервые. Не иначе как влечение к Батлеру перешло и на ту, без которой он не мыслит своей жизни. Думаю, что и вам любопытно узнать, как это может быть.

– Я не верю, что такое может быть. Джаннина любила и меня, и Анри, но как своих детей.

– Мы с вами особый случай – обе принадлежали одному мужчине, познали с ним такие мгновения страсти, которые не каждому доступны и остаются в памяти навсегда. Эти тайные знания соединяют нас, воспламеняют, притягивают друг к другу. С вами мне довелось снова испытать то, что я чувствовала к юному Ретту.

– Приятно рядом с необразованной деревенщиной ощущать свою просвещенность?

– Ну-ну, не скромничайте, – усмехнулась Элоиза, наслышанная об остром языке собеседницы. – Не столь велика разница между вашей неосведомленностью и моей якобы просвещенностью. Университетов я тоже не посещала. Судя по вашим высказываниям, вы до всего доходите своим умом, мои же знания являются следствием чтения литературы и философских учений.

– Должна признать, в этом вы преуспели. – Скарлетт было интересно слушать миледи, как в свое время читать письма Ретта, но она боялась поддаться очарованию ее слов.

– Наибольшее впечатление на меня произвели работы Рене Декарта, особенно «Страсти души». Мне его подходы к объяснению человеческих чувств кажутся более реалистичными, хотя были сформулированы в XVII веке. Если вам интересно, любовь он считал лишь одной из шести первичных страстей, из которых образуется бесконечное множество других: удивление, любовь, ненависть, желание, радость и печаль.

– Любовь и ненависть – это понятно, взаимоисключающие страсти. Чувство кардинала Ришелье к Анне Австрийской скорее походило на ненависть, чем на любовь. Но как удивление может быть страстью? – задумалась Скарлетт.

– Начать надо с того, что Декарт различал тело и душу, и все чувства связывал с физиологией. Удивление вызывается впечатлением мозга, которое представляет предмет как редкий, а значит достойный особого внимания. Духи движутся так, чтобы усилить и сохранить это впечатление, а также заставить мышцы поддерживать его. Духами он называл легкие быстро движущиеся частицы, созданные частицами крови. Поры мозга проводят их в нервы, а затем в мышцы, благодаря чему духи сообщают телу самые различные движения. Эта страсть особенна тем, что не сопровождается изменениями в сердце и в крови, как это бывает при других страстях, поскольку связана только с мозгом, где находятся органы познания.

– Любовь стало быть вызывает изменения в сердце и крови.

– Любовь есть волнение души, вызванное движением духов, которое побуждает душу по доброй воле связать себя с предметами ей близкими, ненависть – отделиться от предметов, представляющихся вредными. Сколько предметов, столько и видов любви: к власти, золоту, славе, к вину, картам, женщинам и еще много к чему.

– Чем же отличается желание от любви? – У Скарлетт было свое понимание этих понятий, но хотелось узнать мнение миледи, а та говорила словами ученого.

– Страсть желания то же возбуждение души, вызванное духами, желать в будущем того, что представляется ей подходящим. Желают не только блага, которого в настоящий момент нет, но также и сохранения того, которое имеется. Предметом желания бывает и отсутствие зла. Желаний тоже может быть столько, сколько различных предметов, к которым стремятся. Желание из удовольствия называют любовью чаще, чем страсть любви, именно ее и воспевают романисты и поэты.

Скарлетт, несмотря на довольно большое количество прочитанных ею книг, вязла в рассуждениях Элоизы. Изначальное стремление понять точку зрения своей собеседницы угасало.

– Как все сложно, я бы сказала, буднично и скучно, – почти разочаровалась Скарлетт. – Вряд ли какой влюбленный захочет объясниться с позиций этих учений. Может быть в трактатах и надо препарировать тонкости страстей, но в жизни они неразделимы. Любовь тоже начинается, как и удивление, с первого впечатления, благожелательности, благоговения, а потом появляется желание обладать этим предметом. Не будем думать о том, как она заканчивается, когда страсть проходит.

Они проговорили всю ночь. Когда в окно потянуло предрассветной свежестью, Скарлетт снова спросила, куда она едет.

– В Нью-Йорк, только не думайте, что я преследую вас. Мистер Телфорд получил известие о дочери, вернее приехал адвокат, который занимается ее делом о разводе. Он побывал в Чарльстоне и отправился в Нью-Йорк к мистеру Локарту. Уильям попросил меня встретиться с ним, – сообщила Элоиза. – Жестокая Диана не черкнула даже пары строчек своему отцу, но теперь он хотя бы уверен, что она жива.

– Ничего не поделаешь, поедем вместе, но при одном условии. Обещайте, что не станете просвещать Уэйда о превратностях любви.

XXVIII

Барон Леопольд фон Беренштейн, известный брюссельский банкир, любил иногда посещать казино в разных городах, где бывал. Его увлекала не столько игра, сколько атмосфера игорного заведения, возможность наблюдать за человеческими страстями, которым сам он не был подвержен.

Его отец, малообразованный еврей, но очень искусный ювелир, женился, когда уже стал обладателем огромного состояния, на женщине молодой, легкомысленной, небогатой, зато с титулом баронессы. Эта дама была убеждена, что мужчина низкого звания, какой бы он ни был богач, не достоин родовитой жены. Поэтому, родив единственного сына Леопольда, она с упоением предалась светским развлечениям, забыв и супружеские, и материнские обязанности. Все свое состояние старик завещал сыну, оставив все-таки жене приличное содержание, которое она незамедлительно спустила на своих любовников. Молодому барону пришлось заботиться о матери и своей тетке, младшей сестре отца, женщине умной и строгой, но имеющей непутевого кутилу-сыночка.

Леопольд дважды женился и дважды овдовел. Обе женщины были противоположностью его матери, кроткие, слабые, и не оставили ему потомства. Брак родителей и кузен, выросший на его глазах, предостерегли от желания иметь семью и детей. Ему было уже за шестьдесят, он не нуждался ни в деньгах, ни в титулах, привлекала только красота. Он окружил себя красивыми вещами, приобретал ценные картины, много путешествовал, не избегал общества красивых женщин, с удовольствием посещал игорные заведения. Барон мог все это себе позволить, его банк имел хорошую репутацию, управляющий был надежен, доходы росли.

Однажды в Ницце его внимание привлек игрок с манерами аристократа: красивое лицо, несколько хищное, с крупным толстоватым ястребиным носом, голова с львиной гривой иссиня-черных волос плотно сидела на короткой шее со вздувшейся от напряжения жилой, и только отрешенный взгляд был таким же, как у всех игроков. Почему-то никто не садился с ним играть. Барона это заинтересовало.

– Он такой блестящий игрок, что его боятся, или шулер? – расспросил он одного из завсегдатаев. – Случайно не еврей по национальности?

– Я еще не видел в жизни еврея, который бы так проигрывался. Говорят, он англичанин, вроде даже граф. Время от времени ему присылают деньги, он их быстро транжирит, а потом играет на свою сестру. Она обычно сидит где-нибудь в уголке.

– И часто он ее проигрывает?

– Нет, кому охота провести ночь с женщиной, которая никогда не улыбается, когда вокруг полно веселых красоток? Да и бог, наверное, на ее стороне, брат всегда выигрывает, когда на нее ставит. Тогда она забирает деньги, и несколько дней они не появляются, потом опять все сначала.

Такого Леопольд не встречал ни в одном казино и стал наблюдать за странной парой, особенно за женщиной. Она одиноко сидела в пустом углу в полной неподвижности, ни разу не шевельнулась, не подняла головы, безжизненное бесцветное создание как будто сливалось со стеной.

– Словно кошка у мышиной норки, – подумалось опытному охотнику.

Наконец, граф встал из-за стола и покинул игорную залу. Сестра с покорным равнодушием последовала за ним. Банкир успел заметить, что она высокая, стройная, с изящными мягкими движениями. Это был его тип женщины.

На другой вечер фон Беренштейн пришел раньше них; посмотрел, как она разместилась в уголке, расправив свое бедное, наверное, единственное платье; подошел к столу и предложил англичанину партию.

– Я могу поставить только ночь с моей сестрой, – вздохнул тот.

– Согласен, – ответил незнакомец.

Граф проиграл, в замешательстве он подошел к сестре, она подняла голову и все поняла.

– Не бойся, ведь он старик, вряд ли, что сможет.

– Я думаю, мы можем вместе поужинать, – пригласил подошедший к ним незнакомец.

Он ел мало, но много наблюдал. Брат был поглощен вкусной едой, наслаждался хорошим вином и, казалось, забыл о своей сестре. Она же оставалась безучастной ко всему. Барон теперь разглядел ее хорошо, перед ним сидела женщина редкой красоты, уж он знал в этом толк. Худоба и одежда свидетельствовали о нищете, но ее манеры, благородная осанка говорили о том, что девушка из общества и знала лучшие времена.

– Расскажите мне о себе, – попросил он, когда они приехали к нему.

Бедняжка не могла произнести ни слова, так противен ей был этот высокий, костлявый старик, с редкими космами седых волос. Он же любовался ее прекрасным лицом, выглядевшим особенно трогательно, очевидно, вследствие перенесенных страданий, выпавших на ее долю. Ничего хорошего она, видно, не ждала и от будущего.

– Почему вы так живете, детка? – снова спросил он, положив свою костлявую руку на ее нежную ручку, лежащую на колене.

Она вздрогнула от прикосновения этой холодной руки, что не укрылось от его внимания.

– С такой красотой и манерами вы могли сделать приличную партию, кто ваши родители?

Не услышав ни единого слова в ответ, он попросил ее раздеться, подошел к ней и ловко распустил ее прекрасные пепельные волосы.

– Как вас зовут?

– Диана.

– Вы и впрямь богиня.

Женщины давно не приводили его в такое волнение, да и красавицы такой он еще не встречал. Он набросил ей на плечи бархатный халат, отороченный горностаем, и не удержался от соблазна провести рукой по ее торсу. Она вздрагивала при каждом прикосновении. Барон понимал, что может испытывать женщина на сорок с лишним лет его моложе.

Полюбовавшись ею, он подошел к туалетному столику, достал длинный синий футляр и вернулся к Диане, словно не заметив, как она отпрянула от него. Слегка распахнув халат, он надел ей ожерелье из сапфиров, окруженных бриллиантами.

– Подойдите к зеркалу, посмотрите, как они оттеняют ваши глаза, – пригласил он, сам же предусмотрительно остался на месте, негоже отражаться с нею рядом и пугать своей старостью.

Что-то промелькнуло в ее глазах, будто воспоминание, и только, ни восхищения, ни благодарности.

– Сегодня вы не расположены к разговорам. Но, я думаю, у нас еще будет время. Вы не хотите у меня поработать?

– Я ничего не умею.

– Читать-писать умеете?

– Да, конечно.

– Этого достаточно. Так что жду вас завтра к обеду, а сейчас экипаж отвезет вас, куда скажете.

Она оделась в свое платье, сняла ожерелье, положила в футляр и протянула ему.

– Вы не хотите принять моего подарка? – отклонил он ее руку.

– Не надо, мне некуда это надевать… лучше дайте немного денег на еду.

Камердинер Пауль, немец по национальности, давно работал у барона, сопровождал его во всех поездках, а его жена была и горничной, и домоправительницей. Их дети жили в деревне с ее родителями в хорошеньком домике, который Пауль приобрел благодаря хозяину, а потому был ему очень предан. Барон доверял ему. Он привозил Диану к обеду и отвозил после ужина. Девушка была все в том же платье, но ее шейку украшал кружевной воротничок.

Прошло несколько дней, граф приходил домой поздно, от него пахло вином и женскими духами. Он не звал Диану в казино и не спрашивал, чем она занята. Зато покровитель не желал расставаться с нею ни на минуту.

– Я бы хотел, чтобы вы сопровождали меня на прогулках, в театр, вам потребуются соответствующие туалеты, предлагаю пройтись по магазинам.

Но ни роскошные туалеты, ни дорогие украшения не вызвали радости на лице новой знакомой бельгийца. Уходя домой, она надела свое старое платье.

– Пусть все остается здесь.

– Нищета – ужасная вещь, да еще в вашем возрасте, – уговаривал банкир.

– Я сама виновата в этом, когда-то у меня было все.

Зиму барон решил провести в Ницце. Он снял небольшой особняк и попросил Диану переехать к нему.

– Брата будете навещать, если заскучаете.

– Он мне не брат, он мой любовник, я родила ему сына, которого он даже не пожелал увидеть, да и я тоже, – тихо промолвила бедная женщина.

– Где же сейчас ваш ребенок?

– У моего отца. Он благородный человек, я сбежала от него, оставив ему сына.

…Она хорошо помнила, как это произошло, хотя всем казалось, что она ничего не осознает. Гуляя, вернее, бесцельно бредя по бульвару, она увидела на афише какого-то американского театра знакомое имя: Лесли Уэрд. Он не забыл ее и пригласил вечером на спектакль, а потом к себе в гостиницу.

– Лесли, у меня ничего нет, муж оставил меня, и я не знаю, как жить дальше.

– Поедем со мной, подружки у меня сейчас нет, еда и жилье будет.

– А куда вы?

– На какой-нибудь курорт, в Ниццу, наверно, там полно богачей.

И она поехала, ей понравилась непритязательная жизнь богемы. Лесли как-то незаметно и весело приучил ее делать необходимые для себя вещи, теперь она вполне могла обходиться без служанки.

– Может, и с Локартом было бы все хорошо, если бы я довольствовалась тем, что есть, ведь Дэвид был совсем недурен собою, – думала Диана, оглядывая свое нехитрое хозяйство. О крошке-сыне она не вспоминала.

Наступила осень.

– Труппа возвращается в Чикаго, – сообщил Лесли, – ты с нами?

– Давай останемся здесь.

– Не могу, у меня контракт подписан.

– Опять холодный богатый Чикаго, – раздумывала Диана, – что там делать без денег Батлера? Но и оставаться здесь одной рискованно, без мужчины, без денег, можно оказаться на улице. Куда еще она годится в таком платье? Вот если бы вернуться в Нью-Йорк!

Она с благодарностью вспомнила доброго Редфорда, который так не хотел ее отпускать, и решила ехать с Уэрдом, по крайней мере, до Нью-Йорка.

На последнем спектакле Диана, как всегда, сидела в ложе для артистов, для них оставляли одну на случай, если явится какой-нибудь меценат. Присутствие там красивой женщины, хоть и в скромном платье, украшенном букетиком фиалок, вряд ли кому мешало. Она еле досидела до конца пьесы, почувствовав на себе знакомый горячечный взгляд, бросилась к выходу, но не успела уйти. Широкоплечий мужчина преградил ей дорогу.

– Не хочешь меня видеть, дорогая? – услышала она голос Кавоса, и сердце ее затрепетало.

Он был так же блестяще одет, как и раньше, так же красив и высокомерен. Небрежно взяв за подбородок, он запечатлел поцелуй на ее губах. Она вырвалась из его рук и убежала. Он только засмеялся ей вслед, уверенный, что никуда она от него не денется, пока он сам этого не захочет.

– Злой рок преследует меня, Лесли, – я люблю негодяя, который погубит меня.

На другой день едва Кавос появился на их улице, как Диана уже бежала ему навстречу. Снова любовный угар закружил ее, на полгода хватило очередного состояния, где-то им раздобытого, и его любви. Потом начались поиски богатой невесты.

Когда он ушел в первый раз, не сказав куда, она не спала всю ночь, впервые за год не услышав слов любви. Утром Диана даже не посмела потребовать от него объяснений – так холоден и неприступен он был. Вечером он снова взялся за шляпу.

– Только не играйте, пожалуйста, – тихо прошептала она.

– Чем же еще может заниматься аристократ: либо игра, либо женщины. Вы должны понять, я не терплю однообразия. Мы сошлись, а теперь расходимся, оставьте меня моим склонностям.

Горестные вздохи, душераздирающие взгляды приводили Эгмонта в такой гнев, что казалось, он готов убить ее. Бедняге было все равно: пусть уж лучше убьет, чем бросит. Его не бывало по нескольку дней кряду, Диана сидела голодная, растрепанная, с потухшим взором, вся в воспоминаниях о его любви. Она снова была в таком же состоянии, как после родов, только Ханны рядом не было.

Однажды случайно зайдя в их убогую квартирку, он застал ее лежащей на полу без чувств и не сразу понял, что это голодный обморок. Она была слаба, но выжила. Граф проявил сострадание, как к своим собакам, и впредь оставлял ей пищу, нещадно ругаясь. В бывшей возлюбленной он видел непривлекательную исхудавшую женщину, которую не захочет, даже если уже никого не окажется под рукой.

– Сколько еще ты будешь сидеть на моей шее? Даже в служанки не годишься, ни готовить, ни одежду привести в порядок не умеешь.

Чтобы не сердить его, она бесшумно уходила в каморку, в которой коротала все вечера и ночи.

– Боже мой, Диана, женщина всегда может заработать. Ведь ты же когда-то очень ловко обращалась с мужчинами, – вспомнил он как-то.

Безмолвно она смотрела на него и ничего не понимала из того, что он говорил. В первый выигрыш он купил ей новое платье, простое и дешевое, но она и этому была рада.

– Главное – лицо, дорогая, – хитрил он. – Если ты будешь весела, я буду снова с тобой.

Она вымыла голову, привела себя в порядок, и он провел с ней несколько ночей, удивляясь ее пылкости. Потом Эгмонт объяснил ей, что теперь для всех она его сестра, и повел в казино. Диана смирилась с этим, ведь из трех ночей одну он проводил с ней. Она не знала, где он бывает, ни о чем не спрашивала, ничего не требовала. Такое молчаливое обожание графа устраивало…

– И вы все простили ему? – удивился барон, выслушав ее исповедь.

– Да, ради него я способна на все, вряд ли вы можете мне доверять. Если он меня позовет – побегу за ним, если он скажет украсть у вас что-нибудь – украду. Если я окажусь в тюрьме, он даже не заметит этого, потому и не беру украшений, чтобы не соблазнять его на такие мысли.

Леопольд был поражен, как можно дойти до полного самоуничижения женщине неглупой, достаточно образованной, благородного происхождения, понимающей свое положение?

– Люби он меня по-прежнему, я была бы счастлива, преданная позору, всеми забытая, но он не способен на любовь.

– Что же вас связывает с ним?

– Стоит ему посмотреть мне в глаза и ласково шепнуть: «Диана!», как неведомая сила подхватывает меня и несет к нему. Я не могу ей сопротивляться, только бы еще раз слиться с ним в безумном поцелуе; как он красив, когда страстен, какие говорит слова, какие ласки. Когда-нибудь он найдет богатую невесту и бросит меня совсем.

– Почему вы мне все это рассказали?

– Так ведь мне и поговорить не с кем, тем более о моей несчастной любви. У меня никого нет.

– В таком случае, тем более переезжайте сюда, мы что-нибудь придумаем.

В нем проснулся азарт игрока: он должен обыграть Кавоса, отобрав у него эту женщину, которую тот не сумел ни понять, ни ценить ее красоту.

Когда Диана сообщила графу, что переезжает в особняк, он пришел в дикую ярость, крепко удерживая ее за руки. Он опять был способен убить ее.

– Потаскуха, вы никогда не любили меня, я был не первым вашим любовником, и даже не вторым. А теперь вы бросаете меня с моими долгами, моей усталостью от жизни.

– Как вы могли подумать, что я оставлю вас? Мы будем видеться, я же буду зарабатывать деньги, вы сами этого хотели, – объясняла она, не замечая ни его язвительности, ни бешенства, ни оскорблений.

Ей было страшно смотреть на это бледное, исступленное лицо, всклоченные волосы, расстегнутую рубашку, волосатую грудь. Они словно поменялись местами, еще недавно она выглядела так же и содрогнулась от ужаса. Обессиленный собственной злобой, Эгмонт отпустил ее руки. Она вышла, не взглянув на возлюбленного, впервые почувствовав к нему отвращение.

Заполучив беглянку, барон фон Беренштейн начал действовать. Он немедленно вызвал в Ниццу свою давнюю клиентку – вдову французского негоцианта, унаследовавшую баснословное состояние – и свел ее с Кавосом, чтобы тот не мешал ему. Потом он послал своего лучшего адвоката в Америку, чтобы выправить документы Дианы, снабдив его необходимыми доверенностями и ее заявлением о согласии на развод.

XXIX

Увидев леди Чайзвик, мистер Локарт обрадовался. Слава господу, ему не придется встречаться ни с кем из Телфордов. Он был очень удивлен, как быстро опытный адвокат разрешил его дело о разводе, не двигавшееся несколько лет. Теперь, наконец, они смогут обвенчаться с Элис. Как не спешил мистер Фабер в Европу обрадовать своего хозяина, он все-таки задержался на некоторое время в Нью-Йорке по просьбе леди Элоизы, чья величественная фигура произвела на низкорослого бельгийца сильное впечатление. Она сомневалась, что нерасторопный мистер Локарт сможет привести в соответствие с законодательством документы дочери.

Спустя неделю адвокат торжественно вручил миледи метрику девочки, где отцом был записан мистер Дэвид Саймон Локарт, а матерью – миссис Элис Джуддит Локарт. Лиззи не стала смущать своим присутствием новобрачных, но попросила Дэвида познакомить с дочкой. Тот с готовностью привел малышку лет трех – четырех, милую, тихую, светленькую, с голубыми, как у матери, глазами.

– Правда, вся в меня? – горделиво спрашивал Дэвид.

– Без сомнения! – подтвердила миледи и совершенно искренне пожелала им счастья, вручив ребенку подарки.

– Ну вот, кажется, все устроилось, моя дорогая. Вы напрасно волновались, похоже, отцом девочки действительно является Локарт, – рассказывала она вечером о прошедшей церемонии миссис Батлер. – Теперь мы можем немного развлечься. Куда нас сегодня пригласил ваш горячий поклонник, в цирк? Очень хорошо, только придется вам пойти одной, я обещала составить компанию адвокату, он заслужил это.

В поклонники набивался американец довольно приятной наружности, с которым Бо познакомился на пароходе.

– Стэнли Редфорд! – представил он приятеля встречавшим его на пристани Уэйду, тете Скарлетт и стоявшей рядом с ней величавой даме.

Новый знакомый почтительно поприветствовал дам, тут же пригласил всех в театр, явно намереваясь продолжить знакомство, и вежливо откланялся, попросив Бо немного проводить его.

– Уилкс! Графиня де Робийяр – ваша родственница? – восторженно спросил Стэнли.

– Вы ее знаете?

– Только издали, мне случалось встречать ее в Париже.

– Не вздумайте волочиться за нею, ее муж попадает в десятицентовик с пятидесяти шагов, – предупредил Бо.

После отъезда студентов Стэнли каждый день присылал цветы и приглашения, которые миссис Батлер непременно отклоняла. Мистер Редфорд, хотя ему, наверное, было уже за тридцать, принадлежал к той плеяде молодых богатых повес, на которых она достаточно насмотрелась во время своего пребывания в Европе. Всем своим видом он пытался показать понравившейся ему женщине, что принадлежит к обществу избранных, не подозревая, что тем самым пробуждает в ней ненависть, ведь это те самые янки, которые разрушили мир её юности. Что бы он испытывал, если бы южане сожгли Нью-Йорк, как они когда-то Атланту?

Но сам город не вызывал у неё отторжения, казался даже забавным: грохочущие кареты с лакеями на запятках, шарманщики-итальянцы, водившие за собой на цепочках печальных обезьянок, вереницы ресторанов, казино, варьете, дорогие магазины одежды, драгоценностей, парфюмерии, предметов роскоши.

Рабовладение вроде ушло в прошлое, но остались четко осязаемые границы между слоями социальной иерархии: хозяева отделялись от гувернанток, те, в свою очередь, отличались положением от поваров и слуг в доме, а последние не желали иметь ничего общего с кучерами и полевыми рабочими. В долине Гудзона лучшие земли у реки занимали неслыханные богачи – Вандербильды, Асторы, Роджерсы и им подобные. С полей снимался обильный урожай, а скот был отличной породы. А рядом толпы озлобленных голодных людей, все как в Лондоне: роскошь по соседству с безнадежной нищетой.

Наверное, Скарлетт вообще не смогла бы общаться с этим самоуверенным отпрыском янки, разбогатевших на войне, но сегодня ей не с кем было пойти в цирк, а он вполне годился в сопровождающие. Она, как и обещала Аурелии, встретилась с Анджело и почти каждый вечер присутствовала на его номере. Поклонницы вынуждены были ретироваться.

– Вот уж не думал, что вы так любите цирк! – обрадовался Стэнли, как бы невзначай коснувшись ее руки.

Он был очень доволен, что они, наконец, вдвоем, без её старой дуэньи, не отводил влюбленного взгляда, наполняясь гордостью, если удавалось рассмешить молчаливую красавицу. Сквозь маску фата все больше проглядывал мальчишка, избалованный родителями или женщинами, которых прельщало его богатство. Скарлетт действительно стало весело от его бахвальства, оно напомнило ей ухаживания Бо за Эмилией. Во время ужина он вдруг стал задумчив, будто вспомнил что-то важное.

– Много лет назад, в свою первую поездку в Париж я увидел в Гранд-опера даму настолько прекрасную, что не могу забыть ее до сих пор, – признался Стэнли, то ли прикидываясь, то ли действительно желая воскресить в себе чей-то образ.

– В ложах Гранд-опера все дамы кажутся прекрасными, особенно неопытным юношам, и куртизанки, и почтенные матери семейств из какой-нибудь провинциальной усадебки, – назидательно – лукаво произнесла южанка. При более близком знакомстве они могут сильно разочаровать.

– Но только не графиня де Робийяр. Она даже не подозревала о моем существовании, а я два года бывал во всех местах, где мог хотя бы издали увидеть её. И вот вы рядом, а я уже не тот несмышленый юнец, мы не можем просто так расстаться, не зря же судьба подарила нам эту встречу, – горячо шептал молодой человек, чувствуя, что ей нравится слушать его и, осмелев, выдохнул, – поедем ко мне.

Она не оскорбилась, не возмутилась, но веселые искорки в глазах погасли. Он понял, что ни на шаг не приблизился к желанной цели.

– Я увезу вас в Париж, Рим, Вену, куда хотите, мой отец богат.

– Вам не удивить меня богатством, – холодно произнесла графиня, – с этим вы несколько запоздали.

– Чем же прельстил вас красавчик – наездник, на которого вы приходите смотреть каждый вечер? Вам мало дневных прогулок по Центральному парку с ним вдвоем, очередной кузен? – намекнул Стэнли на Робийяра.

– Вы следите за мной, зачем? Это смешно.

– А что, по-вашему, делать мужчине, если самая обворожительная женщина из всех, что он встречал, отказывает ему?

– В вас говорит голос янки, они всегда желают захватить все, что им не принадлежит, подчинить себе. Вы чуждый мне человек, – жестко пресекла она его отчаянные попытки удержать ее, но потом смягчилась.

– Анджелло Моретти – муж моей доброй подруги. Она ждет ребенка, и сюда я приехала по ее просьбе именно с тем, чтобы навестить его. Я могла бы ничего вам не объяснять, но может это натолкнет вас на мысль, что на свете есть такое прекрасное чувство, как дружба, и оно не измеряется количеством денег. Не переживайте, завтра мы с приятельницей навсегда покидаем ваш необыкновенный город.

Вечером она была грустна, долго стояла у окна, вглядываясь в звездное небо. Американец всколыхнул тщательно гонимую тоску по Парижу и Анри. Всего лишь пересечь океан…

– Мистер Редфорд вел себя недостойно? – спросила леди Чайзвик, вернувшись с ужина.

Скарлетт отрицательно покачала головой.

– Тогда зачем же лишать поклонника всякой надежды? – пошутила Лиз, – мы еще могли бы приятно проводить с ним время.

– Вы так снисходительны к нему, не то, что к мистеру Уилксу. С чего бы это? не видите в нем угрозы для Батлера?

– Просто не считаю, что молодой женщине, полной сил и желаний, лучше страдать от неврозов, когда рядом вполне приличный кавалер, способный устранить причины таковых, – пояснила миледи. – Мое присутствие не должно связывать вас.

– Блюстительница моих потребностей, предлагаете снизойти до пошлого адюльтера с этим самовлюбленным янки? – ехидно усмехнулась графиня. – Вынуждена разочаровать вас, до этого дело не дойдет.

– Он вам не нравится?

– Нра, не нра, – равнодушно буркнула Скарлетт. – Вопрос не для женщины, знающей себе цену.

Элоиза с удивлением посмотрела на приятельницу, до сих пор она не замечала за ней высокомерия.

– Думаете голова закружилась от успеха или гордыня взыграла? Нет, дорогая, не я себя вознесла на недосягаемую высоту, – одухотворенное чувство юноши, лучше которого нет на свете. Я не могу позволить себе походя, проездом, разменять его на мимолетные отношения даже с очень привлекательным щеголем.

– Вот кому оказывается Ретт обязан верностью жены! – изумилась леди Чайзвик.

– Сегодня я вдруг осознала, что совершила ужасную ошибку, Лиз. Поддавшись страсти три года назад, я перестала быть для Анри звездой, погасила небесный огонь в его душе, но не в своей. Всю оставшуюся жизнь теперь я постараюсь быть достойной того восторженного поклонения, которое однажды внушила ему. Звезда должна излучать свет, пока не сгорит.

– Почему бы в таком случае вам не поехать в Париж?

– Анри не простил мне возвращения к Батлеру. Вы же видели портрет, где он увековечил мою измену. Чужая жена ему не нужна, пусть остается со своим мужем.

– Так вас печалит отсутствие супруга, душа моя? – миледи нежно обняла её.

– Нет, ведь он не первый раз бросает меня, но смею вас уверить – в последний, – твердо произнесла Скарлетт.

– Хотите сказать, что не примите его, когда он вернется? – уточнила леди Элоиза.

– Если и вернется, то, думаю, ненадолго. Я беременна, Лиззи, и Ретт не поверит, что ребенок его, а для меня нет ничего более унизительного, как убеждать его в этом. Пусть убирается на все четыре стороны, держать не стану.

– Графиня не шутит! – испугалась миледи, мгновенно оценив всю силу характера этой хрупкой на вид женщины, и вдруг громко засмеялась. – Да куда он денется! Пирату не обойтись без своей маленькой кошечки.

Все также смеясь, она объяснила Скарлетт, что имела в виду.

– О, господи, Лиз, надо же так облечь почти ругательство в романтический флер. Вы неподражаемы, дорогая. Поразительно, как в вас уживаются величие и вульгарность, цинизм, естественность, высокомерие и простота, редкая проницательность и наивная вера во все побеждающую силу страсти. Как вы смотрите на то, чтобы прокатиться со мной до Гарварда вслед за нашими студентами? Меня беспокоит Бо. Уж если мы сюда приехали, стоит взглянуть на их житье – бытье. Потом на пароходе доберемся до Филадельфии, согласны?

Батлер не сомневался, что не застанет дома ни жену, ни детей. Но не было только ее. Ретт похолодел. Это могло означать лишь одно: она уехала с Уилксом и уже давно, судя по тому, как бурно разросся розарий. Последовавший взрыв ярости мешал сосредоточиться, осмыслить происшедшее. Конечно, он найдет их и убьет обоих… из того старинного пистолета, что она ему подарила.

Он бросился в кабинет, долго искал заветный ключ, забыв, что пистолет находится в общей коллекции оружия. Наконец, дрожащими руками отомкнул старинный сундучок и бессознательно начал перебирать свои сокровища, как делал это не раз: ее письма, перевязанные золотой тесьмой, ее мужской наряд, ее старый шелковый халат, газеты, в которых были заметки об Анри, кожаный кисет, первые ботиночки Джонни, шляпка и коричневое бархатное платьице Катрин, ее кукла. В шкатулке хранились некоторые драгоценности и засушенный цветок, подаренный когда-то Камелией, ее кружевные перчатки. На дне лежала папка с рисунками и знаменитый портрет. Он спрятал его сюда, утратив доверие к жене, и не желая никаких воспоминаний об их страстной любви.

Ретт в оцепенении сидел перед раскрытым сундучком. Разложенные вокруг дорогие для него вещи на этот раз не вызвали трепетного благоговения, но несколько уняли кипение крови, вернули способность размышлять. Собственно, как сказала Элоиза, он сам подтолкнул ее к этому шагу: проявил завидное равнодушие, оскорбил, тем, что общая постель ничего не значит для него, и уехал, не сообщив куда. Да и сейчас ведь ему, в сущности, все равно, где она, лишь бы не с ним. Грустные глаза Эмилии подтвердили его подозрения, но и заронили сомнение – так ли уж велик проступок мистера Уилкса, чтобы лишить бедную женщину мужа, а ребенка – отца? На это ярости уже не хватало.

– Пусть любовь прошла, но нужно жить дальше, – решил Ретт.

В доме все шло своим чередом, дети соблюдали режим, причем довольно строгий: подъем в семь, завтрак в восемь, до полудня два часа уроков, затем отдых, второй завтрак в час и вновь занятия до четырех часов дня. Вместе с Катрин и Мари занимался Рен и двое мальчиков Фонтейнов, которые часто оставались с ночевкой. Детей обучали истории, географии, искусству переписки, рисованию, музыке, танцам, французскому и английскому языкам. И только Джонни позволялось не придерживаться никакого порядка.

Посадив его с собой в седло, Батлер проехался по полям. Усадьба явно требовала хозяйского досмотра, и распоряжения посыпались одно за другим: проредить розарий, почистить пруд и берега реки, заменить кое-какие растения… Слуги забегали, работа закипела.

Год от года любовь Ретта к усадьбе росла и крепла. Она стала его убежищем, где можно было укрыться, восстановить силы. Жизнь здесь текла так же неспешно, как ленивый Флинт. Если он начинал скучать по морским просторам, то поднимался в квадратную башню, брал подзорную трубу и вглядывался в линию горизонта, где холмы чередой уходили в синий туман, создавая иллюзию океана. Даже на зиму переезжать в город не хотелось. Именно в тени этих старых дубов, а не в древних городах Европы он ощущал спокойное достоинство былых времен и гордился тем, что ему удалось воссоздать в этом райском уголке величие старого аристократического духа.

Отсутствие Скарлетт мешало ему наслаждаться творением рук своих, нарушало гармонию его существования. Она была частью этого дома, этого холма, этих просторов, а он любил, чтобы все было на своих местах, чтобы установленный уклад оставался неизменным, и ничто не нарушало пленительного величавого покоя его нового дома.

Путешествие с друзьями до Сан-Франциско на шхуне Майкла излечило его, в душе уже не было той пустоты и равнодушия, которые гнали его из дома. Он надеялся, что и Скарлетт не сможет жить вдали от своего мира и рано или поздно вернется сюда.

– Но смогу ли я принять её? Будет ли все продолжаться, как раньше, словно ничего не случилось, или мы будем жить под одной крышей, каждый своей жизнью? – думал Ретт, не заметив, что дошел пешком почти до участка Уилксов.

Он настолько уверился в побеге любовников, что столкнувшись лицом к лицу с Эшли от неожиданности замер на месте. Они сухо поздоровались и разошлись в разные стороны.

– Что заставило их вернуться? – Ретт почти бежал домой, но встретил там только Эмилию. Она была, как всегда, грустна.

– Мистер Батлер, не лучше ли нам отправить детей в школу миссис Харпер?

– Почему? Вам трудно с ними работать?

– Нет, – покраснела миссис Уилкс, – я хотела подождать мисс Скарлетт, но, наверное, придется сказать вам. Я жду ребенка, и муж волнуется за меня, боится вторых родов, – доверчиво призналась итальянка и улыбнулась на этот раз уже радостно.

– Поэтому он перестал бывать у нас или уезжал куда-нибудь?

– Он никуда не уезжал, замкнулся в себе. По-моему, тоскует по своей первой жене, я ведь не смогла заменить её, – честно ответила Эмилия.

– Вам и не надо к этому стремиться, вы хороши сами по себе, у вас прелестная дочь, а насчет школы я подумаю.

– Спасибо, мистер Батлер.

– Значит они не вместе… и все, кроме меня, знают, где она. Какой же я дурак со своими приступами ревности!

Для начала он решил расспросить дочь. На этот раз она не скучала о матери, а ведь всегда плохо переносила ее отсутствие.

– Почему ты не поехала с мамой? – спросил он Катрин.

– Она же уехала не в Париж!

– Ты знаешь, куда?

– Да, проверить условия жизни Уэйда и Бо. Тот, кажется, не очень хочет учиться. Какой смысл мне из-за этого пропускать занятия, нарушать режим? – рассудительно ответила девочка, очевидно словами мисс Элизабет, которая старалась воспитать в детях, прежде всего чувство ответственности.

– Жаль, что ты так занята, мне как раз надо поехать в Европу, и я мог бы взять тебя с собой.

– Ах, папа, конечно поедем вместе, я так хочу увидеть Анри, а заниматься можно и там.

– Тогда начинай собираться в дорогу, возьмем с собой мисс Элизабет и Рена.

Батлер не поверил своим глазам, увидев на пристани в Нью-Йорке леди Чайзвик.

– Куда путь держим, в Лондон? Почему не предупредила? – бодро спросил он.

– Предпочитаю путешествовать с твоей супругой. Мистер Телфорд не сказал тебе, зачем мы здесь? В Нью-Йорке у нас было два дела, первое – помочь незадачливому Локарту оформить документы на развод, брак и рождение ребенка. Второе – отвадить поклонниц мистера Моретти и скрасить его одиночество до окончания контракта.

– Это уже интересно, на какой срок у него контракт?

– До конца сезона, но его обещали отпустить на месяц домой, Аурелии скоро родить.

– Значит, миссия выполнена, и мы можем все вместе отправиться в Европу?

– Не совсем. Сегодня мы едем в Гарвард, а потом пройдем вдоль побережья до Филадельфии. Мисс Скарлетт надо показаться Марте, думаю, ты догадываешься почему.

Батлер нахмурился.

– Я смотрю, годы тебя не учат, Ретт. Не вздумай упрекать её, она этого не заслуживает. Ты все придумал, ничего у них с принцем не было.

– Тебе откуда это известно?

– Я специально осталась, чтобы выяснить все наверняка. Она не хочет его. То ли Уилкс не дождался нужного момента, то ли ему не хватило умения, может темперамента… то ли она никак не избавится от скверной привычки обожать глупых черных волосатых орангутангов, – весело засмеялась Лиз.

– Фи, как вы грубы, леди Чайзвик! – осклабился Ретт.

– Сам-то не сильно скучал, судя по твоей довольной физиономии. Как всегда, в Новом Орлеане разгулялся?

– Ну, если пребывание на шхуне в компании трех абсолютно верных мужей можно считать бурным разгулом, то такой грех был: проводили Диего до Сан-Франциско вместе с Джакомо и Майклом.

– Верю, дорогой, тем не менее, не испытывай судьбу, оставляя жену в одиночестве, – уже серьезно посоветовала миледи, – и никогда не заводи речи о разводе. С тобой рядом прелестнейшее создание, наслаждайся ее молодостью. Жизнь проходит быстро и не надо тратить ее на сомнения и ревность. Буду рада, если мои наблюдения тебе помогут принять правильное решение.

– Я уже все обдумал, отвезу детей и вернусь, там есть, кому за ними присмотреть. Задержитесь у Марты и не говори ей, что видела меня.

XXX

Уэйд вместе с Бо снимали трехкомнатную квартиру, небольшую, но расположенную в районе дорогих пансионов и фешенебельных клубов, прозванном «золотым берегом». Студенчество по социальному происхождению было очень разным. Выходцы из закрытых, частных школ, поддерживаемые системой студенческих клубов для избранных, не растворялись в общей массе, они больше были связаны с респектабельными семьями Бостона, чем с товарищами по учебе. Бо был вхож в любой клуб, бывал и в других домах, танцевал, обедал, ужинал, веселился на пикниках. Он был убежден, что именно для него и существует это общество, приветливое, изысканное, где можно блеснуть своим обаянием, особенно теперь, когда он все лето провел в Париже, с Робийяром…

Оказалось, что скромный Анри – знаменитость, Бо нравилось купаться в лучах его славы. Когда они появлялись на Елисейских полях, верхом на прекрасных племенных лошадях, или в театре, взоры дам неизменно обращались к ним. Приглашения сыпались одно за другим в самые титулованные гостиные, но Анри не часто принимал их.

– Теперь я понимаю, почему тетя Скарлетт так долго жила в Париже.

– Кстати, ее не прельщала романтика светских гостиных с их нелепыми обычаями и глупыми церемониями. Днем ходят с визитами и строят планы на вечер: театр, балы, приемы. Она работала в банке и старалась жить так, чтобы ее не замечали.

– Вряд ли это удавалось, ведь она и среди парижанок блистала бы красотой.

– Конечно, не удавалось, стоило ей появиться в театре, в Опере, как с нее не спускали глаз, – мечтательная улыбка осветила лицо художника.

– Кажется, и он не избежал чар моей тетушки. А как могло быть иначе, когда создаешь такие портреты? – подумал Бо, и хитро поинтересовался, – от поклонников, наверное, отбоя не было?

– Да уж, если бы у нее был менее грозный муж, – сдержанно ответил Робийяр.

– Пожалуй, – согласился Бо, – Батлер фантастически силен, я ведь ходил с ним в экспедицию, с ним ничего не страшно. Недаром тетя Скарлетт выбрала его, а не моего отца.

– Откуда ты знаешь об отце?

– Догадался. Он любит ее, часами может смотреть на ее портрет.

– А что за экспедицию вы предприняли? – Анри постарался перевести разговор на другую тему.

– Искали золото. Когда-то моя мать приютила в доме бывшего каторжника. Он спалил отцу лесной склад, а потом неожиданно оставил мне наследство – золотой слиток и карту местности, где его нашел. Доставил все это индеец и скрылся, ничего не объяснив. Ну, к кому можно было еще обратиться, как не к Батлеру? Он знал этого человека и отнесся с доверием к его карте. Вот мы и отправились по старым рудникам Джорджии. С них, как я теперь знаю, началась «золотая лихорадка» в США. С лотком, лопатой и ломом обошли все округи, в которых добывалось золото в начале века: Cherokee County, Lumpkin County, White County. Да еще в Южной Каролине – несколько округов: Haile Kershaw Lancaster County, Dorn, McCormick County. Как сказал Батлер, «это не Калифорния и не Колорадо, и даже не Мичиган, где золотые жилы выходят на поверхность». Старателей там немного, труд тяжелейший – чтобы найти крупинку золота, надо перекопать гору земли. Но он хочет быть ближе к семье и решил, что есть смысл попробовать начать разработки.

– Редкий человек, трудится много и делает это легко, без нытья и претензий, как бы играючи, ни на что не жалуясь. Говоришь, было страшно в пути? – спросил Анри.

– Да, там еще достаточно диких мест. Однажды мы слишком долго преодолевали крутую, поросшую лесом гору. Когда вышли к поселку, уже стало темнеть, и местные жители не посоветовали нам продолжать путь ночью, так как окрестности были полны волков. Свирепые от голода они совершали набеги на соседние усадьбы. На рассвете мы навьючили мулов, запаслись оружием и тронулись в путь. Батлер считал, что волки менее опасны, чем люди, которых мы могли здесь встретить. И действительно, ни одного зверя, кроме кабаненка мы не встретили, а вот двуногих волков, понимающих только язык «кольта» – сколько угодно. Но Батлер виртуозно владеет этим языком.

– Ты бы видел его в океане. Вот это отвага, таких мужчин я не встречал в жизни, и даже его она оценила не сразу…

Бо не стал спрашивать, кто она, и так понятно, и кого еще не оценила, тоже понятно.

Уилксу все нравилось в Париже, кроме одного – не было любовницы. Адриена не сводила глаз с художника, тем не менее, Бо расспросил о девушке, о ее положении в доме, да так, что Анри сконфузился.

– В дом ее взяла сестра еще девочкой, она была ей помощницей во всем, сидела с нами за столом, хотя ее дядя этого не поощрял. Когда Батлеры уехали, она стала мне… другом, – наконец подобрал он слово.

– Подругой, – поправил Уилкс, вконец смутив Робийяра, – не найдется ли у дядюшки Мориса ещё одной племянницы? Надо с ним поговорить.

Анри всегда был так поглощен работой, что редко мог сопровождать своего молодого друга в увеселениях, но от распутства удержал, хотя в Париже это нелегко. К счастью молодой человек был одержим театром, и Робийяр познакомил его с истинными тружениками этого поприща.

– Если серьезно решил стать актером, надо знать о театре все, изучай.

Театральная жизнь – такая сказочная, такая неустойчивая, но привлекательная, манила юношу, давала много обещаний и надежд. Здесь находилось место и флирту, и связям. Оперные примадонны, звезды кордебалета, начинающие юные актрисы, скучающие меценатки – никто не оставался равнодушным к молодому американцу. Стоило ему заговорить, как женщины словно теряли рассудок – неповторимая тональность голоса, акцент, выразительные карие глаза, красивое лицо и безупречное телосложение. Анри отвергал его подружек одну за другой, призывая подождать серьезного чувства. Бо не стал разубеждать художника, что чувства ему не нужны, нужна любовница и лучше состоятельная.

– Это не проблема, Бо, обеспеченные светские бездельницы охотно заводят романы с мужчинами моложе себя, но тебе нужна особая женщина, сведущая в делах театра, чтобы могла чему-то научить тебя, подсказать, направить.

И такая женщина нашлась – примадонна Вероника Барколини. Не понимая разницы в их положении, он сам заговорил с нею, испугав ее поклонников своей дерзостью. Сеньоре же мальчишка показался забавным, и она исподволь принялась за ним наблюдать. Он брался за любую работу в театре, принимал участие в спектаклях, стоял наряженный каким-нибудь стражником или рабом в массовых сценах. Его интересовало все, как размещается оркестр, как проходят репетиции, кто главнее в опере режиссер или дирижер. Веронике все более нравился этот любопытный юноша с необыкновенно красивым, гибким, чистым голосом, к сожалению, слабым для оперы. Но он мог бы участвовать в комических операх, в небольших партиях, будь у него, хоть какие-то музыкальные навыки, а они приходят с опытом. Примадонна очень удивила своего импресарио, попросив роль для незнакомого юноши.

– Он студент и к осени уедет в Америку, а кто будет играть?

И все-таки мистер Уилкс получил небольшую роль и даже спел несколько фраз, почувствовав себя необходимым звеном в хитроумной цепи спектакля. Он появился на фоне карнавала, и его заметили. Конечно, официального признания не было, но толпы поклонниц осаждали фойе театра, как если бы ждали знаменитого тенора.

Вероника не спешила поздравить его с дебютом, но однажды попросила проводить ее после репетиции. Бо воспринял эту любезность, как сигнал к действию. Он не пропускал ни одного спектакля с ее участием. Она присылала ему билеты. Он благодарил и писал нежные письма.

Боюсь, что я не достоин вашей дружбы, вы так велики, так благородны! Я грущу, и на сердце тяжелее, чем всегда. Когда же вы подарите мне целый вечер, у меня или у себя? Я работаю, как каторжник, и это будет моим вознаграждением. Целую тысячу раз…

Она тщательно скрывала свою связь с ним, но когда он отбыл в Гарвард, приложила все силы, чтобы организовать гастроли в Нью-Йорке…

XXXI

Диана привыкала к барону, он уже не казался ей таким страшным, напротив, она находила его приятным. Широкий выпуклый лоб, правильный резкий профиль, белые волосы и усы теперь были аккуратно подстрижены, небольшая бородка скрывала худобу и дряблость шеи, держался он прямо, а спокойные темные глаза не потеряли ясности. Лицо его было жестким, но освещалось добрым взглядом, когда он смотрел на нее. Ей даже стали нравится его морщины, особенно в уголках глаз, разбегавшиеся лучиками к впалым вискам. Он часто щурил глаза, чтение сказалось на его зрении.

Теперь они не расставались и на час, старик нуждался в ее обществе. Он заставлял ее надевать драгоценности или примерять очередной роскошный наряд, внимательно и подолгу разглядывал ее, любуясь правильными чертами прелестного лица, нежным румянцем, появившимся на щеках, изящно очерченными бровями. В ее серо-голубых глазах, некогда холодных, а потом безучастных, появилась мягкость. Он уже не мог заснуть, если не видел нежного пригожего личика девушки. Жизнь с Кавосом как будто стерлась из памяти Дианы, казалось, она вернулась в свою юность, когда рядом был отец, и не было никаких забот.

– Почему я не слушала отца? Как прав он был во всем! Что было бы со мною, если бы не Лео? – часто думала Диана, и однажды с благодарностью прижалась к его груди.

Она вдруг ощутила приятную крепость его объятий. Леопольд каждое утро проделывал упражнения с гимнастической гирей. Диана обняла его, ей хотелось ласки, и она получила ее к своему удивлению. Он был искусен в любви, словно его отец в ювелирном деле. Вечером они не поехали никуда, а Леопольд в душе благодарил своего отца, что тот оставил ему не только богатство, но и секреты мужского долголетия. Леопольд понимал, что за свою страсть он заплатит жизнью, но предпочел эту женщину может быть и долгому существованию, но точно безрадостному и бесцельному.

– Лео, как жаль, что мы так поздно встретились, моя жизнь сложилась бы по-другому.

Глаза его блестели особенно молодо, когда он надел ей кольцо на пальчик и попросил стать его женой. Диана задумалась.

– Не думайте о нем, дорогая, он в крепких руках, вы еще успеете быть вместе. Уверяю, он вас не забудет. Именно, баронесса фон Беренштейн и окажется той богатой невестой, которую он ищет всю жизнь, только сначала я научу вас управлять им.

Все было решено, и она уже с нетерпением ждала возвращения мистера Фабера из Америки. Получив ее документы, они отправились в Брюссель.

– Где же старый еврей нашел такую красавицу? – думал его племянничек, стоя у церкви с другими ловеласами, когда увидел невесту дяди.

В белом платье, украшенном кружевами, с венком из ландышей в белокурых волосах она вызвала восторг у собравшихся.

– Даже на драгоценности поскупился, – решили некоторые.

Кроме тетушки мало кто знал, что это было желание невесты, и старой Кларе оно пришлось по душе.

– Это мое первое венчание, Леопольд, пусть все будет скромно.

Диана знала теперь, каким был Леопольд в молодости – у него сохранилось много фотографий, рисунков и миниатюр, где он был изображен ребенком, юношей. Отец не мог много времени проводить с сыном и окружал себя его изображениями. Сквозь морщины и седины молодая баронесса фон Беренштейн видела мужчину, который захватывал ее воображение, и она все больше любила его.

– Знаешь Лео, в Париже живет художник, который пишет удивительные портреты. Я хочу, чтобы он написал тебя.

Робийяр сначала хотел отказаться, но узнав Диану, согласился, предупредив, как всегда, что скоро не напишет, у него много заказов. Тем не менее, несмотря на занятость, каждое утро в любую погоду он отправлялся на прогулку в Булонский лес или парк Монсо, часто вместе с семейством Бертье.

– Адель, вы помните Диану Локарт?

– Ещё бы! Я ей очень благодарна, – не будь её, мы бы не увидели с вами нашу любимую графиню. Так что Диана? Неужели Батлер настолько любезен, что дает нам повод надеяться на новую встречу?

– Думаю, что нет, но если хотите увидеть старую знакомую, то придите в понедельник ко мне в мастерскую. Я взялся писать портрет ее мужа.

Замысел сложился легко: Анри сразу понял, что главное в жизни этого незаурядного человека с аристократически породистым лицом – любовь к Диане. Удивительно, что и она вполне искренне его обожала. Строгий по композиции портрет очень понравился оригиналу, чувствовалось, что он тонкий знаток и ценитель живописи. На последнем сеансе Лео отослал жену в магазин и, оставшись с художником наедине, попросил его написать портрет жены.

– Это можно сделать позже, когда у вас будет время, ей пока не надо спешить. Только очень прошу учесть одно мое пожелание: изобразите ее так, может быть в ущерб правде, чтобы глядя на свой портрет, она чувствовала себя сильной, уверенной в том, что может противостоять… чужой воле, для нее пагубной.

Анри согласился, он как никто понимал, о чем идет речь.

– Только силы она будет черпать из вашего портрета, от вашего доброго любящего взгляда, – подумал художник, добавляя некоторые штрихи к изображению барона.

Диана не узнала в мадам Бертье свою благодетельницу, приняв ее за одну из заказчиц Робийяра, а вот стоящая с нею рядом девочка заставила её вспомнить о своем сыне. Она долго искала неказистый дом, где он родился, ведь прошло уже пять лет.

– Тебе хочется увидеть мальчика? – спросил Лео. – Мы можем поехать к ним, или пригласить их сюда, или хотя бы напиши отцу о себе.

– Я совсем не уверена, что стоит их тревожить. Давай сначала съездим в Лондон к тетке? – предложила Диана, она не знала, как отнесется отец к ее новому браку с человеком, который старше его самого.

Баронесса навестила свою старую тетушку, подарила ей такие подарки, что та на радостях даже не вспомнила о похищенных украшениях. Мисс Телфорд сначала стеснялась пожилого мужа племянницы, но он быстро сумел расположить ее к себе. Старушка разговорилась и сообщила, что брат женился, счастлив, Розмари – очень хорошая мать, их сыну уже пять лет.

– Я вам сейчас карточку покажу, где они втроем. Смотрите, какой хорошенький мальчик, и так похож на мать!

– Тетя, вы не могли бы подарить нам это фото? Отец нам пока не пишет, но если бы он знал, какой у меня замечательный муж, то может его отношение ко мне изменилось бы.

– Так я напишу ему, сегодня же.

– Благодарю вас, тетя.

– Ну, вот видишь, Лео, мальчик не нуждается во мне, – с облегчением сказала Диана, когда они покинули гостеприимный дом. Я рада, что у него есть родители, вряд ли я смогла бы в то время быть матерью, а теперь я не должна напоминать им о себе.

– Непременно надо напомнить и наладить отношения, пусть приезжают к нам, оставаясь его родителями, но он будет знать и нас. – Диана не испытывала материнских чувств, но ради Лео была готова на все.

– Нам пора обзавестись уютным семейным гнездышком, – вскоре предложил он. Мы должны принять твоих родственников подобающим образом, не в отеле и не на съемной квартире. Я тут навел справки, и мне предложили очень подходящее старинное поместье.

– Скорее всего, отец остановится в своем имении, вряд ли он его продал, хотя оно небольшое и заброшенное, но очень милое, и совсем недалеко от Лондона.

– Мы займемся им, но не спеши отказываться от еще одного приобретения. Никто не имеет большего права на владение им, кроме тебя и сына. Я хочу купить родовое гнездо графов Кавосов, и мне не терпится взглянуть на него.

– Хорошо, посмотрим, – согласилась Диана.

– Очень неплохое местечко для джентльмена, у которого водятся денежки, – сообщил управляющий графа, человек не глупый и хорошо знающий усадьбу. – Дом простоит сто лет не меньше, арендаторы на землю найдутся, охотничьи угодья – лучшие в этом крае. Если нанять лесничих для охраны фазанов и прочей живности, егерей, то еще можно вернуть имению былую славу. Лошади пока моими усилиями в порядке, хотя осталось немного, приходилось продавать, этим и держимся до сих пор. Хозяин ведь ничего не вкладывал в конюшни.

Леопольд долго изучал хозяйство, оно было в упадке. Поместье уже давно продали бы за долги, но граф ухитрился заложить его не один раз, и кредиторы никак не могли прийти к согласию. Старинный дом из красного кирпича действительно был замечательный, наверное, времен первых Стюартов. Квадратная серая колокольня деревенской церкви виднелась сквозь зелень небольшой рощицы, сочные луга спускались к тихой речке.

– Райский уголок, только захочет ли Диана жить здесь? – подумал барон, – деньги не малые, и вряд ли есть смысл их тратить, если она сюда никогда не приедет.

Диана равнодушно взирала на угодья, она не отличалась склонностью к жизни в тихой сонной деревушке, но граф приучил ее ничему не удивляться и никогда не возражать.

– Что скажешь, дорогая? Тебе нравится, или ты предпочитаешь другое место? Выбирай, как решишь, так и будет, – услышала она голос мужа, – только не думай, что я хочу запереть тебя в деревне. Разумеется, мы будем с тобой путешествовать, бывать в разных городах, столицах и модных курортах. Но мне хотелось бы обустроить наше постоянное жилище здесь, ты все-таки англичанка и, может быть, это поместье помирит вас с отцом.

– Конечно, ты прав, Лео, и я во всем с тобой согласна. Твоя сестра может переехать сюда и, если ты хочешь ребенка, мы можем взять на воспитание дочку твоего племянника, ведь он совсем не заботится о ней.

Леопольд благодарно поцеловал жене руку.

Граф Кавос был очень удивлен, что его поместье еще существует, получив письмо от управляющего, который сообщал, что нашелся покупатель, сумевший договориться с кредиторами.

– Продать имение – это все-таки лучше, чем его отберут за долги, – решил граф и подписал все бумаги, вскоре представленные бельгийцем – адвокатом.

После всех расчетов ему осталась довольно приличная сумма в виде ценных бумаг, по которым известный банк взял на себя обязательство начислять дивиденды. Кавосу, конечно, не понравилось, что он не сможет воспользоваться всей суммой сразу, но таково было условие покупателя. А поскольку за все это время других желающих приобрести имение не обнаружилось, граф вынужден был согласиться. К тому же он не слишком нуждался в деньгах с тех пор, как в его жизни появилась Шарлотта.

Первое время Эгмонту не хватало молчаливого присутствия Дианы в редкие вечера, когда он оставался один в их квартире. Те немногие суммы денег, которые бедняжка ему приносила, смешили и злили его. И он, не задумываясь, отказался от них, едва познакомился с богатой купчихой. Никто не должен помешать их роману. Он снова почувствовал себя «на коне»: сменил квартиру, обновил гардероб, не удосужившись даже справиться, что стало с Дианой. Веселая, уверенная в себе Шарлоттта нравилась ему, хоть и была толстовата и не отличалась изысканными манерами. Деньги делали ее очень привлекательной, он даже не против был жениться на ней, перепиши она свое состояние на него. Но вдова была отнюдь не глупа, на нее не действовал его магический взгляд, она помнила о своих детях, поэтому с браком у них ничего не получалось. Тем не менее, других женихов она не искала, уж очень пришлись ей по душе некоторые достоинства англичанина. Время от времени она отпускала его покутить с актрисами, поиграть в казино, чтобы не мешал ей заниматься делами. Он спускал все и возвращался к ней, покорный и виноватый до следующего загула. Она крепко держала его своими деньгами.

Мистер Уильям никогда не произносил имени дочери даже наедине с женой, тем не менее, Диана сблизила супругов. Когда мальчик начал говорить, он стал звать Розмари мамой, и в Атланте уже никто не сомневался, чей это ребенок. Кажется, и она сама начала верить, что Артур ее сын. Глядя на них, полковник часто задавал себе вопрос: что бы он сейчас делал, если бы рядом не оказалась эта умная, немного прямолинейная женщина?

Она вела его переписку, помогала в гостинице, следила за слугами, составляла меню, всегда спокойная, здравомыслящая. Ночью она предоставляла себя в его полное распоряжение, но ему чего-то не хватало. Он завидовал блеску глаз Батлера, когда тот смотрел на жену. Видно из троих детей мисс Элеоноры чувственность досталась только ему. Постепенно он привык к ровным без огня отношениям. С появлением внука он перестал думать о собственных детях, и ее это устраивало.

Сообщение сестры о замужестве дочери его не обрадовало – продалась за деньги старцу-сластолюбцу. Что же еще можно было от нее ожидать? Все последующие письма Маргарет он даже не читал. Но миссис Телфорд читала их внимательно, потом перечитывала Ханне обязательно в его присутствии, и они долго обсуждали каждую подробность. Полковник старательно избегал обсуждений, но кое-что в памяти все-таки оставалось.

Прошел год-другой, а мистер Уильям не спешил ответить на приглашение Дианы посетить их. Розмари пришлось долго уговаривать мужа – он не верил в раскаяние дочери, не верил, что она искренне любит своего супруга. В конце концов, общими усилиями с Ханной им удалось его уломать, соблазнив тем, что он давно не охотился.

Поездка оказалась успешной. Телфорды убедились, что мисс Маргарет писала правду в своих письмах: племянница действительно удачно устроила свою жизнь. Барон не мог не понравиться тестю, сделав так много для его непутевой дочери. Мистер Телфорд с трудом узнал в этой светской даме, закутанной в дорогие меха, свою дочь. Убедившись, что ее чувства к мужу искренни, он успокоился.

Розмари напротив начала волноваться, опасаясь, что в падчерице проснулись материнские чувства. Диана окружила свою воспитанницу такой заботой, на какую не каждая мать способна.

– В ней есть малая толика крови Лео. Она дочь его племянника. Её мать служила горничной у них в доме в Брюсселе. Хозяйский сынок соблазнил бедную девушку, жениться на ней он не собирался. Мы предложили им с бабушкой переехать сюда, и они с радостью согласились. Так и живем.

Впоследствии Изабель получила хорошее образование, почитала Диану, как родную мать, и никогда с нею не расставалась.

– Не поверишь, подруга, эта девочка мне дороже сына, – призналась баронесса, – я рада, что Артур растет у вас. Мне он всегда будет напоминать Эгмонта и те горести, которые пришлось вынести по его вине, хотя он не бросил нас тогда, помогал деньгами, пока не приехал мой отец.

– Боже мой! Неужели она все еще его любит, оправдывает и готова простить? – подумала Розмари. – Как быстро мы, женщины, забываем обиды!

– Диана, ты никогда не задумывалась, как отец нашел тебя? – спросила миссис Телфорд.

– Ханна, наверное, вызвала, или Локарт.

– Ханна не знала кому писать, а Локарт не знал, где вы находитесь. Но одному человеку было известно все.

– Кавосу?

– Да. Он написал письмо мисс Скарлетт с подробностями о ваших с Реттом отношениях, пытался выдать своего ребенка за его, и потребовал у нее денег. Единственная польза от его поступка та, что невестка узнала ваше местопребывание и тут же направила к тебе свою подругу. Они и не дали вам умереть с голоду. Уильяму сообщили только после того, как убедились, что ребенок не от Батлера.

– Значит, это не он заботился о нас, – упавшим голосом произнесла Диана. Она все еще надеялась, что в ее возлюбленном сохранялась хоть капля благородства, но напрасно – он безжалостен и вероломен.

– От брата тоже все скрыли, иначе Кавосу не сносить бы головы. Он еще раньше готов был драться с ним на дуэли, когда граф вдруг воспылал страстью к мисс Скарлетт. Они встречали его в Лондоне задолго до твоего приезда.

– Вот почему он постоянно выспрашивал о Батлерах, сам был влюблен в графиню. Ах, как я была непростительно слепа!

– Когда представился случай, злопамятный Кавос не преминул с твоей помощью отомстить Батлерам. Слава богу, что Ханна не болтлива, и отец не узнал о твоих любовных связях. Я бы не стала тебе ничего рассказывать, но боюсь, что Кавос еще объявится. Хочу предостеречь тебя от опрометчивых поступков. Ты должна знать, что ничем ему не обязана, и что он способен на любую подлость.

– Уж это мне известно. Знала бы ты, с какого дна поднял меня Лео. Ну, да ладно, расскажи, как дела в Чарльстоне, как твой брат, все так же боготворит свою жену?

– Да, у них появился внук, и еще одна дочка, которая чуть моложе внука.

– Сколько же всего у них детей?

– Шестеро!

– Теперь я понимаю, каково это быть миссис Батлер, когда бесстыдницы вокруг так и норовят привлечь внимание твоего мужа, к счастью, безуспешно. Женщины любят умных, богатых мужчин.

Розмари уже заметила, что Диана не только верна мужу, но и ревнует его. Несмотря на возраст, барон был интересен многим дамам.

– Как леди Чайзвик? Диего, наверное, красавец стал? – продолжала расспрашивать Диана.

– О, да, и жена у него под стать, глаза как лазурь небесная. В прошлом году у них родился сын – лорд Чайзвик младший. Леди Элоиза уехала к ним. Они обосновались в Сан-Франциско, Диего – морской офицер.

Розмари не могла похвастаться подруге, что стала бабушкой, та не знала ее истории, а Диана скрыла, как горячо любил ее Диего.

– Чарльз женился на Фэнни Элсинг, живут в Атланте, – рассказывала миссис Телфорд, и чуть подумав, сообщила, что Локарт тоже женился… на Элис Хейуорт!

– Вот как! – помрачнела на мгновение Диана и тут же оживилась, – Значит, ей тоже не удалось покорить Батлера.

Расставаясь, баронесса не поскупилась на подарки, в том числе для Батлеров.

Когда домочадцы собрались в гостиной у Батлеров в ожидании рассказов о поездке, полковник вручил шурину сверток. В нем было письмо и футляр с великолепным бриллиантовым венцом.

Мистер Батлер!

Прошу вашу супругу принять этот подарок. Он изготовлен знаменитым ювелиром, отцом моего второго мужа, барона фон Беренштейна – человека очень достойного и доброго. Хотя бы из уважения к нему, не лишайте меня удовольствия быть благодарной вам и графине Скарлетт.

Диана

Р.S.: Венец – один из двух, которые были изготовлены для королевы Виктории. Пусть он украсит голову не менее замечательной женщины.

– Ничего себе подарок, – ахнули все, – да ему цены нет!

– Что скажешь? – спросил Ретт жену уже наедине. – Отослать обратно?

– Вряд ли я его когда-нибудь надену, но вещь дорогая, а мы уже не молоды, мало ли как сложится жизнь. Стоимость убора, я думаю, не превышает суммы, потраченной тобою на Диану? – Скарлетт вопросительно посмотрела на мужа.

– Я не подсчитывал, дорогая, – улыбнулся Ретт.

– Тогда тем более пусть остается пока у нас, отказаться от подарка мы всегда успеем, есть ведь еще и Розмари, и маленький Кавос.

Скарлетт, как всегда, трезво подходила к ценностям.

XXXII

Граф Кавос иногда встречал на Английской набережной кого-нибудь из прежнего лондонского общества, но старался держаться от них подальше и только для леди Энн Хэвил сделал исключение, узнав много интересного для себя.

– Где вы пропадали? – всплеснула руками леди Энн, увидев Эгмонта.

– Путешествовал по Франции, Италии, Греции.

– Не собираетесь на родину?

– Да вроде незачем, родственников у меня там не осталось, а здесь я уже привык, приобрел виллу.

– Остались ваши друзья. Помните Диану Локарт, одно время вы были неразлучны? – вопрошала англичанка, пытаясь проникнуть в тайну их отношений. – Кажется, она обосновалась в Англии окончательно и так похорошела! Её новый муж стар, но страшно богат. Таких драгоценностей, как у баронессы, не найти и у королевы.

– Почему бы и впрямь не поехать? – задумался Эгмонт после этой встречи, захотелось увидеть свою подружку, ведь никто его так страстно не любил, как она.

Граф предупредил Шарлотту, что ему необходимо поехать в Англию по делам имения, якобы его вызвал бывший управляющий, и уже к Рождеству прибыл в Лондон. Кавос отвык от этих туманов, непогоды, но с удовольствием окунулся в светскую жизнь, ходил по гостиным, с горечью сознавая, что для подросших невест совсем не интересен, и не потому, что стар, а потому, что небогат.

Он увидел баронессу фон Беренштейн в театре, где же еще можно встретить светских людей. Перед ним предстала холодная неприступная красавица, с великолепной бриллиантовой диадемой в волосах, с алмазными застежками на жемчужно-серебристом платье. Она едва кивнула на его почтительный поклон и отвернулась к мужу. И это его Диана, которая, как собачонка, следовала за ним на расстоянии и повиновалась ему беспрекословно! Она богата, красива и не желает его знать. Кавос мгновенно воспылал прежней страстью, несмотря на досаду.

Сезон он провел в Лондоне, иногда видел Диану издали, но взгляд ее был равнодушен, в нем не было даже ненависти. Ее часто сопровождала старая женщина и девочка лет трех.

– Неужели у них еще и ребенок появился? – злился Эгмонт.

Он стал чаще бывать у леди Энн, прислушиваясь к разговорам о баронессе, и вскоре узнал, что девочка – ее воспитанница, родственница по мужу. Как все это было не похоже на прежнюю Диану и не будоражило его кровь. Однако он все-таки предпринял попытку объясниться с ней, и чем черт не шутит, совратить ее, застав однажды баронессу у леди Энн, куда ее муж не ходил никогда. Хозяйка даже ухитрилась на полчаса оставить их наедине, всей душой желая помочь старому приятелю.

– Диана, я скучал по тебе, – говорил он проникновенно, пытаясь обнять бывшую возлюбленную.

Она не отталкивала, но он чувствовал, что его прикосновения не только не воспламеняют ее, но, кажется, даже неприятны.

– Что с тобою, ты забыла, как я любил тебя?

– Нет, напротив слишком хорошо помню, неужели черед дошел и до меня, милый граф? – Ее смешила его манера тянуть голову вверх, чтобы казаться выше ростом рядом с нею. – Разве можно забыть то унижение, которое познала гордая Диана с вами, Эгмонт, потеряв все: свою честь, честь мужа, отца. Я наказана за свою страсть и поделом. А теперь вы хотите, чтобы я ради вашей скоротечной, разнузданной, злонравной похоти, унизила самого благородного на свете человека, любящего меня больше жизни?

– Что может испытывать молодая женщина с глубоким стариком?

– Этот глубокий старик, как вы изволили выразиться, конечно, не может соперничать свежестью лица с обворожительными юнцами, да и вы тоже, граф. Но упоительная страсть обитает не только в душах безрассудных юношей. В отличие от вас он не лишен потребности любить, и понимания того, что значит быть любимым. И тут у него нет соперников, да и от любовного пламени он не уклоняется, а умения у него больше.

Выслушав такую отповедь, граф Кавос почувствовал ненависть к этой красавице, но продолжал по привычке применять свои испытанные приемы: проникновенный шепот, пламенный поцелуй ручки, пристальный взгляд. Баронесса осталась холодна и поспешила домой, не приняв приглашения на ужин. Он проводил ее до кареты, умоляя встретиться с ним, ему так много надо сказать ей. Она была неумолима.

Поняв, наконец, что потерпел фиаско, граф в тот же день покинул Лондон, его больше ничего не связывало с родиной предков. Очевидно, его удел – начавшая надоедать Шарлотта.

Лео был доволен, что жена отказалась от встречи с Кавосом, но пока не мог понять почему: то ли боится, что не сможет устоять перед ним, то ли действительно не желает его видеть.

– Как он фальшив, высокомерен, самонадеянный себялюбец, почему я не видела этого раньше? – рассказывала она мужу.

– Наверное, в твоей жизни тогда еще не было искренних чувств и тебе не с чем было сравнивать.

Диана задумалась: значит, ее никто не любил, даже Локарт.

– Ты прав, замужество мое было скоропалительным, муж, скорее всего, просто не успел меня полюбить, поэтому испытав силу страсти Кавоса, я уже не могла обходиться без него. Но у графа – слишком ленное сердце, чтобы любить. Страсть воспламеняет его на некоторое время, но не более того.

Диане было очень приятно сознавать, что она, наконец, вырвалась из его гнетущего влияния.

Годы шли, а барон не переставал удивлять супругу. У нее было все, о чем она когда-то мечтала: и собственная ложа в Опере, и лучшие экипажи для прогулок, и драгоценности, изготовленные ювелиром Беренштейном, которых не могло быть ни у кого. Она была допущена в избранное общество в Лондоне и была там заметной фигурой!

Летом они уединялись в своем поместье, как хотел Лео. Диана не вспоминала своего возлюбленного Эгмонта, находясь в его доме, не грустила, и была очень нежна со своим мужем. А тот потихоньку готовил ее к жизни без него, окружая преданными людьми, приучая вести хозяйство. От былого упадка в имении не осталось и следа. Большая заслуга в том была управляющего – мистера Эдварда. Он был очень привязан к этой усадьбе, ее обитателям, новому хозяину. Мистер Лео в ответ платил тем же, они стали друзьями.

Барон все чаще подмечал сходство управляющего с графом Кавосом и как-то спросил, не в родстве ли они?

– Нас тут с десяток наберется таких родственников, – засмеялся Эдвард. – Старый граф был охоч до селянок, и у всех его отпрысков имена начинаются с буквы Э: Эгмонт, Эдмон, Элиот, Эверет, Эмма… Мою мать он, наверное, выделял особо, потому и взял меня в дом еще ребенком, обучил грамоте, доверил вести хозяйство и тем оказал мне плохую услугу.

– Что же тут плохого?

– Не смог создать семью. Простые женщины уже не устраивали, а знатных образованных не устраивал я, но у меня есть сын. Он живет в семье женщины, которая его родила. Не дождавшись от меня предложения, она вышла замуж за одного из моих сводных братьев. Я помогаю им, потому отчим хорошо относится к пасынку.

– Почему бы вам не забрать его к себе, будет обучаться вместе с Изабель.

– Чтобы повторить мою судьбу? Нет, пусть живет в своей среде.

Но хозяин настоял и в доме появился еще один ребенок – красивый черноволосый мальчик восьми лет.

Граф Кавос жил в Ницце на вилле Шарлотты. Он выглядел старше своих пятидесяти с небольшим лет, неумеренно ел и пил, крепкая некогда фигура расплылась. Он перестал обращать на себя внимание, одевался небрежно, для Шарлоттки и так сойдет, а девочки уже надоели.

– Придется поехать в Брюссель, – объявила однажды вдова, получив письмо из банка. – Мне сообщили, что скончался мой банкир барон фон Беренштейн. Не знаю, кто сможет заменить его, такой был порядочный человек, я ему очень доверяла. Вы поедете со мной, Эгмонт, или останетесь здесь?

– Я поеду в Англию, у меня там дела.

Шарлотта усмехнулась по поводу его дел, но возражать не стала, пусть едет, кому он теперь нужен, она и то время от времени заводила любовника помоложе. Граф Кавос не вспоминал Диану, однако, услышав новости, разволновался.

– Диана – вдова, молодая, богатая и красивая. Только бы успеть. Наверно все уже бросились искать ее руки.

Претендентов на руку молодой богатой вдовы находилось немало, но первым оказался племянник Леопольда. Диана безжалостно пресекла все его попытки, пригрозив, что лишит содержания. Лео завещал ей все свое состояние, назначив ренту племяннику и матери, которую будет выплачивать банк под контролем баронессы. Ни одному, ни другой нельзя было давать деньги в руки. Тетушка Клара скончалась незадолго до смерти Леопольда, свекровь жила еще долго и до самой смерти меняла любовников в пределах выделяемой ей суммы, пытаясь все еще найти пару для собственного утешения, достойную ее благородного происхождения.

Постепенно молодая вдова втянулась в управление хозяйством, распоряжения требовались каждый день. Она знала, что такое нищета. Второго Лео ей уже не встретить, потому следила за всеми расходами. В делах ей помогал управляющий – мистер Эдвард, по дому – жена Пауля. Но по ночам Диана чувствовала себя такой одинокой, ей так не хватало Лео, что за завтраком все замечали, какие у нее красные глаза. Домочадцы догадывались – опять плакала всю ночь – и были к ней особенно внимательны.

Каждый день, взяв маленькую Изабель за ручку, они шли с Гретой, ее матерью, на кладбище. Иногда их сопровождал Пауль или мистер Эдвард. Потом с девочкой занималась гувернантка, а Диана либо принимала управляющего, либо обсуждала дела с экономкой. После обеда шли гулять, вечером читали книги, молились. По субботам ходили в церковь.

Оформление документов на наследство потребовало поездки в Лондон, куда она и отправилась в сопровождении управляющего. Как всегда, они остановилась у тетки. Родительскую квартиру, в которой когда-то жила леди Элоиза, сдавали.

Здесь ее и застал граф Кавос, опасавшийся, примут ли его. Баронесса ждала его в гостиной, стоя у окна.

– Как она красива, – подумал граф, лаская взглядом ее статную фигуру, высокую грудь, обтянутую лиловым бархатом.

От Дианы не ускользнул его жадный взгляд, только она не могла ответить тем же обрюзгшему селадону, несмотря на бессонные ночи без Лео. Баронесса была любезна, надменно насмешлива, пока Эгмонт высказывал свои соболезнования.

– Вряд ли я вам интересен, но рискну просить вашей руки, – поспешил Эгмонт, отбросив дипломатичные подходы. – Что скажете?

– Вы сами ответили, вы действительно мне не интересны. Да и я вам тоже, я не так богата, как вы думаете, так что не огорчайтесь.

– Он вам ничего не оставил?

– Все унаследовал мой сын, а мне назначено содержание его опекуном. – Она не сказала, что опекуном является мистер Уильям Телфорд.

– Но я все-таки отец вашего ребенка!

– Неужели? Ведь вы сами утверждали, что это ребенок Батлера, и тому есть письменное доказательство, написанное вашей рукой. Мы оба потеряли на него права.

– Нет, я этого так не оставлю, хитрый американец прибрал к рукам все мое состояние.

– А заодно и женщину, которая вас так привлекала, – показала Диана на портрет графини.

Это была репродукция с фото, сделанного когда-то сэром Оливером на бале в Букингемском дворце. Сэр Бартон выпустил открытки с изображением экзотической принцессы на фоне островов, которые моментально были раскуплены. Он неплохо заработал на них, но чуть не потерял дружбу Робийяра. Спасло то, что все деньги были потрачены на помощь бедным начинающим художникам.

То, что увидела Диана потрясло ее. Как завороженный, Кавос не спускал вдруг загоревшегося взгляда с открытки. Таким он становился только за игорным столом. Неужели даже изображение графини мгновенно смогло раздуть пламя в этом давно догоревшем костре? Как же сильно было его желание тогда!

Эгмонт помнил, что знал это тело, желал его, держал в своих объятиях когда-то, правда, всего лишь в танце. Глаза его беспокойно метались по всей грациозной фигурке, дыхание стало частым, прерывистым. Захрипев, он судорожно глотнул воздух.

– Смотрите, не задохнитесь, граф, – процедила сквозь зубы Диана.

Ярость душила ее, хотелось закричать, стереть пощечиной восхищение с его лица. Она могла все простить этой развалине, но только не страсть к Скарлетт.

– Мы еще увидимся? – спросил Кавос, приходя в себя.

– Я уезжаю в имение. – Она вдруг отчетливо поняла, что не хочет оставаться рядом с ним ни в этом городе, ни в своем доме, где ее возвращения ждут с нетерпением.

– Зимой, что там делать?

– Мне сейчас не до веселья, а дела найдутся.

Граф не долго размышлял, стоит ли ему возвращаться к ненавистной Шарлотте, или продолжить свои ухаживания за Дианой. Он еще не забыл скуку, которую навевала на него деревня и хорошо помнил беззаботную жизнь в Ницце. У купчихи появился, наконец, шанс на своих условиях заполучить графский титул.

Управляющий ни мало был удивлен появлением бывшего хозяина, но сразу все понял – граф нашел ту, что давно искал. Только, кажется, баронесса думала по-другому. Она не осталась на сезон в Лондоне и не пригласила искателя ее руки в имение.

– Скорее домой, соскучилась, хочу увидеть Лео, – она всегда говорила о портрете, как о живом человеке. – Он дает мне силы.

По дороге они заехали на кладбище, Диана долго стояла неподвижно у креста.

– Ну вот уже и легче стало, – сквозь слезы, наконец, улыбнулась она.

Только через несколько дней Эдвард осмелился спросить, что с графом.

– Да ничего особенного, он как будто даже стал сговорчивее, но ему не нужна семья, а я, как оказалось, не могу без нее, без этого дома, без наших детей, без вас. Ваш сын мне, как родной, ведь он приходится по мужской линии двоюродным братом моему Артуру, – муж поведал ей историю управляющего. – Надеюсь, они подружатся.

– Вам не жаль упустить графский титул?

– Ну, если вы предпочитаете, чтобы вашей хозяйкой была графиня, пожалуй, стоит подумать, – пошутила баронесса.

Диана и раньше не могла обходиться в хозяйстве без управляющего, а теперь они и вовсе не расставались. Она все больше отмечала его сходство с Эгмонтом, только не с теперешним, обрюзгшим, а с тем, который покорил ее когда-то своей силой и страстью. Эдвард был так же коренаст, широк в плечах, только в черных глазах не было магнетизма, зато были доброта и восхищение.

– Неужели судьба так милостива ко мне, что дарит еще одно преданное сердце! – думала Диана, боясь поверить своему счастью.

Она снова любила и была любима.

Диана прожила очень долго и однажды услышала мелодию, которая потрясла ее, а еще больше слова:

– Ах, эти черные глаза, меня пленили, – выводил красивый мужской голос.

Графа уже давно не было на свете, но она вдруг отчетливо увидела его глаза и этот магический взгляд. Она купила пластинку и часто слушала замечательное танго, под звуки которого и оставила этот мир.

Часть пятая

I

Бо не посмел ослушаться тетю Скарлетт, не стал возражать против учебы, а просто решил поскорее отделаться от этого неприятного для него занятия. Адвокатская деятельность его совсем не привлекала, учился он спустя рукава, что вполне отвечало запросам студенческих масс. Успехи в спорте, а не учеба, всецело определяли авторитет студента среди товарищей. Уэйду, который числился в лучших учениках все годы, пришлось бы нелегко, если бы не его способность железно удерживать мяч, стоя на воротах в жарких футбольных схватках.

В отличие от кузена Уилкс-младший не проявил себя в спорте, зато активно сотрудничал в университетской газете, приобретая бесценный опыт правильно излагать свои или чужие мысли, понимать и направлять интересы людей. Объясняя первокурсникам, как важно серьезно относиться к своим обязанностям, университету, своей группе и самому себе, Бо и сам начал понимать, какое место учеба занимает в его жизни. Он прослушал множество курсов по истории, философии, английской и французской литературе, изучал ораторское искусство, и наконец, не только торжественно прошествовал в шапочке и мантии вместе с другими выпускниками на церемонию вручения дипломов, но и поступил в аспирантуру.

К тому времени, когда у Вероники заканчивался контракт, он получил ученую степень магистра искусств. В ее глазах уже не было снисходительности, с которой она принимала его восторженные знаки внимания, не было и покровительственности, с которой она помогала ему работать над первой ролью, зато впервые появилось нечто, похожее на гордость за своего избранника.

– Ах, женщины! – думал Бо. – Им недостаточно молодости и любви, нужно, чтобы любовник был кем-то, заметной личностью. Но сможет ли он чего-нибудь добиться в жизни и на каком поприще?

Примадонна тоже об этом думала. Ей не льстила перспектива стать женой третьеразрядного певца. Но она не могла сказать ему ни о том, что желает вступить с ним в брак, ни о том, что вряд ли он добьется успеха на оперной сцене.

– Быть средним певцом или актером – не завидная доля, – мягко наставляла она. – Мне кажется, с твоей неуемной фантазией надо попробовать себя в режиссуре и что-то придумать с твоим именем. Борегар – длинно, вычурно, Рег – слишком резко, Регар – совпадает с названием улицы в Париже. А что если Брег? Брег Уилкс. По-моему, неплохо, есть основательность и твердость.

– Я бы сказал несокрушимость, – засмеялся Анри, когда Бо, приехав в Париж, представил ему на суд свое новое сценическое имя.

– Хватит смеяться, лучше скажи, что мне делать? Она не желает видеть меня статистом, а на премьера мой голос не тянет.

– Последуй ее совету и осваивай профессию режиссера. Помнится, детские постановки у тебя были замечательные.

– Для этого одной фантазией не обойдешься, нужно умение. Как я завидую вам с Уэйдом. У вас с детства все ясно: у тебя – талант, у него – мать, как сказала, так он и делает. Получил бакалавра, поступил в юридическую школу, закончил – пошел работать в адвокатскую контору. C любовью тоже сразу определился: увидел шестилетнюю Марию, влюбился и ждет ее. Когда ей исполнится шестнадцать, они поженятся, народят детей и будут счастливы. А кстати, сколько же ей лет? Я так давно не был дома, что никого не узнаю. Да бог с ними.

– Неблагодарный отпрыск! О нем волнуются, а он и в ус не дует, – засмеялся Анри.

– Кому я там нужен, все давно забыли про меня.

– Ошибаешься, Адель переписывается с Батлерами, они всегда справляются о тебе, да и обо мне тоже. Скарлетт стала бабушкой, – как-то очень трогательно улыбнулся художник, – у твоего друга Джо родился сын, которого по традиции назвали тоже Джо, а у тебя появилась еще одна сестра.

Вскоре работа захватила Бо, и он уже не вспоминал ни о доме, ни о Веронике, так многому надо было учиться. Анри посоветовал ему рисовать эскизы к удачным спектаклям и показал, как это делается.

– Мы художники осваиваем технику, копируя работы старых мастеров, может быть, и в твоем ремесле эти приемы пригодятся.

– Ты прав Робийяр, спектакль – та же картина, только создается она не красками и не на века, как твои шедевры, а состоит из разрозненных сцен, собираемых на один вечер. Придет другой вечер – и картина будет иной. Те же герои, те же декорации, а интонации, чувства совсем другие. Если бы можно было остановить мгновение и зафиксировать весь спектакль на полотне!

– Только не остановить, наоборот, показать все в движении, выразить неповторимость ускользающего мига жизни, – горячо подхватил его мысль Анри. – А ведь из тебя будет толк, фантазер!

Вероника, не видя своего друга, забеспокоилась и нашла повод для встречи – попросила его поставить концертную программу для нее. Он успешно справился с этим заданием, и на афише впервые появилось имя Брегга Уилкса, пусть мелкими буквами, но и этого хватило, чтобы голова юноши закружилась от успеха. Он готов был жертвовать всем ради славы, ради ненадежной благосклонности публики, внимания женщин, которых больше прельщал выразительный взгляд молодого режиссера, чем его замыслы. Сеньора Барколини задумалась, не лучше ли было выйти замуж за малоизвестного актера, чем выпроваживать очередную гризетку из приемной подающего надежды режиссера, тем более, что о браке он и не помышлял.

– Я люблю всех женщин, – теперь говорил он ей, не вспоминая о былых клятвах в верности.

Примадонна не стала дожидаться, когда их отношения совершенно остынут, и тайно обвенчалась со своим импресарио. Бо даже не заметил ее отсутствия, увлеченный юной испанской танцовщицей, чья гибкая фигура и кожа оливкового цвета просто сводили его с ума. Тем не менее испанку вскоре сменила отчаянная венгерская циркачка. Но лишь она уехала на гастроли, как он оказался в постели знакомой белошвейки, давно поджидавшей своей очереди. Софи была старше его, рассудительная и цепкая. Без излишних церемоний она отвадила всех молоденьких статисток, модисток, лореток и гризеток, часто поджидавших его у театрального подъезда. Бо ничего не оставалось как со всей горячностью броситься на штурм теперь уже не женских сердец, а основ будущей профессии.

Сеньора Вероника всячески поддерживала устремления тщеславного юноши. Она не собиралась возобновлять их отношения, но и не хотела, чтобы другая женщина привела его к успеху. Поэтому примадонну очень устраивала его связь с простой девушкой, которая никогда не сможет занять её место. Желая остаться в его сердце доброй феей, она порекомендовала мистера Уилкса через своего супруга в театр Комеди-Франсез, где как раз приступали к постановке новой пьесы, и нужны были помощники управляющему постановочной частью.

Оплата была невелика, но Бо получил возможность просмотреть весь процесс постановки, начиная с первого прочтения пьесы, подбора актеров до премьеры. Он не знал, что входит в его обязанности и брался за все, откликаясь на любую просьбу: сооружал вместе с декораторами макеты; если кому-то из актеров не понравился костюм, тут же бежал в костюмерную, рылся в тканях, отыскивая нужное; проверял готовы ли парики; с электриком устанавливал освещение каждой декорации. При этом старался не пропускать репетиций, придумывал мизансцены, часто удачные, подавал реплики. Он запоминал мимику актеров, интонации, паузы, взгляды, жесты – все, чем достигается отточенность техники игры. Актеры оценили увлеченность театром молодого помощника и в награду придумали ему маленькую роль с несколькими фразами, которой не было в пьесе, посчитав, что мальчишка только украсит спектакль. Так и случилось, зрительницы заметили стройного благородного друга главного героя и недоумевали, почему несчастная Дениза выбрала недостойного соблазнителя, а не его.

Спектакль о молодой служанке Денизе, соблазненной хозяйским сыном, покинутой и нашедшей счастье в браке с порядочным человеком, был принят публикой более чем благосклонно, может потому, что автор – знаменитый драматург и моралист Александр Дюма-сын на сей раз решал конфликт в пользу женщины, а может благодаря потрясающему составу актеров. Трогательная игра совсем юной актрисы Юлии Бартэ, красивый голос героя Вормса, участие Бланш Пьерсон, выдающихся комических актеров Бенуа-Констан Коклена и Франсуа-Жюль-Эдмон Го, не оставили зрителей равнодушными. Как писали современники, «успех был такой блестящий, какого Комеди-Франсез не знала в течение тридцати лет. Во время последнего действия публика рыдала. Каждый раз, как давали занавес, Дюма вытаскивали на сцену и устраивали ему овацию. Президент республики Жюль Греви пригласил его в свою ложу, чтобы поздравить. После спектакля автор поехал ужинать к Бребану…»

Об Александре Дюма Уилкс уже был наслышан. Он казался ему похожим на Батлера – атлетическая фигура, неотразимое обаяние, домогательства женщин, остававшиеся без ответа, романтический брак с зеленоглазой русской княгиней. Бо довелось не только увидеть, но и поговорить с великим драматургом. Сразу после премьеры он получил приглашение на вечер к довольно известной, очень богатой и очень красивой, несмотря на свои пятьдесят лет, коллекционерке, в которой признал даму, иногда бывавшую на репетициях. В ее галерее собиралось изысканное общество, преимущественно мужское, жен сюда не приводили. Присутствие никому не известного молодого человека вряд ли сочли бы уместным, но мадам представила его как кузена мсье Робийяра. Это имя и здесь произвело свое волшебное действие, светские львы милостиво приняли его в свой круг.

– Что привело вас, юноша, в Париж, после Гарварда, хотите посвятить себя театру, мечтаете о славе? – спросил незаметно подошедший к нему драматург.

– И о ней тоже, – не растерялся Бо, отметив, что голубые навыкате глаза смотрят на него с любопытством и явной симпатией.

Молодой человек не был похож на прочих американцев, шумных и нахрапистых, приезжающих в Европу с пачками долларов, но в дешевых костюмах массового пошива. Лицо и манеры аристократа былых времен привлекали, выразительные карие глаза, глаза благородного героя, завораживали.

– Не сочтите нескромностью мою просьбу, – очаровательно улыбнулся юноша, – поделитесь секретом, как рождается замысел пьесы? Существовала ли когда-нибудь реальная Дениза?

– Дениз на свете столько, сколько существует обманутых девушек, и развязка в жизни бывает куда печальнее. Самое ужасное, что число внебрачных детей растет, а в будущем, в результате битв миллионов людей, родится такое их количество, что правительствам придется «составить единую огромную семью со всеми теми, кто лишен семьи».

Дюма-сын имел склонность к апокалипсическим пророчествам, он предсказывал конфликты между Востоком и Западом, сражения под водой и в воздухе, «молнии, которые испепелят целые города, мины, от которых взлетят на воздух целые материки».

– Вас ведь интересуют успешные пьесы, а у меня и провалов было не мало, заранее предугадать их сложно. Удачнее всех оказались автобиографические пьесы, самыми провальными – те, где была дана воля фантазии. «Идеи бессильны породить живые существа». Вообще, у каждого драматурга своя техника. Сюжет обычно основывается на реальных событиях, а дальше все зависит от того, что автор хочет сказать зрителю.

Вернемся хоть к Денизе, на ее образ меня вдохновила реальная женщина, но поставленная история получилась не о ней. Она была не служанка, чтица в знатном семействе Монфорте, что, впрочем, не лучше. От старшего из четырех сыновей графа она родила ребенка. В пьесе ребенок умер, в жизни девочка благополучно выросла. Мать, умолчим чего ей это стоило, сумела ее узаконить и обеспечить богатым приданым, благодаря чему дочь вышла замуж за самого младшего из братьев Монфорте.

– За своего дядю, что ли? – удивился Бо.

– Зато девушка получила имя, которое должна была носить по праву рождения. Неблагодарная отказалась от матери. Прошли годы, дочь вспомнила о богатой матери и потребовала, чтобы она приняла предложение ее отца, обедневшего, но ставшего, как положено по традиции, герцогом де Монфор. Видите ли, внучки смогут гордиться бабушкой, если только та станет герцогиней. Но Дениза любит другого человека, который, к сожалению, никогда не ответит ей взаимностью. Итак, Дениза богата, независима и несчастна, история еще не окончена…

– Простите дилетанта, но почему вы отказались от этой версии, ведь она интереснее?

– Хотелось сделать всем женщинам что-то приятное. А самое приятное для них – выйти замуж за порядочного человека. Вы еще слишком молоды, чтобы понять это.

Бо понимал, ведь обе женщины, связь с которыми много значила для него, предпочли ему брак с неприметными пожилыми джентльменами.

– Когда ты станешь стариком, какая-нибудь дурочка тоже бросит своего молодого любовника и выйдет за тебя, – рассуждал Бо перед сном, глядя в зеркало на свою огорченную физиономию.

Беседа с достойным наследником таланта знаменитейшего отца привела будущего режиссера в уныние. Больше они не встречались, хотя Бо стал часто бывать у мадам Изы, так коллекционерка велела ее называть. Софи нервничала, и в сердцах еще усерднее крахмалила и утюжила его сорочки, пытаясь найти на них следы помады. Их не было. Бо не отказался бы от адюльтера, но в жизни мадам, очевидно, любви хватило с избытком, иначе как бы нищей провинциалке удалось обустроить галерею в одном из прекрасных «маршальских особняков» с видом на Триумфальную арку. Она нуждалась в дружбе и утешении, чего не смогла получить от своего увенчанного славой друга. Занять место княгини в его жизни она тоже не сумела. Дюма развеял все ее иллюзии, влюбившись в женщину намного моложе себя.

– Разве я смогу стать вторым Дюма, написать что-нибудь, подобное «Даме с камелиями»? – ныл Бо в отчаянии, рассказывая Анри о встрече с драматургом.

– Стань первым Уилксом, – посоветовал художник. – Брегг Уилкс! Чем не имя?

– Ты так думаешь? – оживился Бо.

– Уверен! Только не пойму, зачем тебе писать пьесы? Твоя задача ставить написанное.

– Кто вспоминает на премьере режиссера? Вызывают автора и актеров!

– Так для тебя, что важнее: работа или аплодисменты?

– Сам не знаю. Хочу только сделать что-то такое, чего до меня еще никто не делал, и ставить надо свое – то, что хорошо знаешь. В этом залог успеха.

– Это ты правильно подметил. Напиши о своем отце, об Америке, Батлерах. Они мне принесли удачу, помогут и тебе.

– Для этого надо ехать к ним. Но я домой не вернусь, ничего не добившись.

– Тогда поставь, что-нибудь легкое: оперетту, антрепризу, то, что нравится зрителям. Вспомни, что принесло мне известность – портреты. Сейчас я пишу несравнимо лучше, но начни я с этого – не видать бы мне славы, хотя я никогда ее не искал и не ищу. Успех у публики создает имя, а потом получаешь право на создание чего-нибудь стоящего. С этим соглашался даже мой строгий наставник, Жерар Бонэ, оберегая меня от критики, хотя всегда говорил, что главное – не попасть на крючок славы, не идти на поводу у публики. Как жаль, что его уже нет рядом, его не стало в тот год, когда ты первый раз приезжал в Париж.

II

Год за годом Бо работал, не покладая рук, писал, ставил, изучал лучшие классические постановки, современные спектакли, творчество самых известных драматургов и актеров, прежде всего Сары Бернар, эталона актерской игры. Она была бесподобна в трагедиях Вольтера и Расина. Он не один раз смотрел ее лучшие роли в пьесах «Федра», «Эрнани», «Адриенна Лекуврер», «Дама с камелиями», «Фруфру», «Принцесса Жорж», «Сфинкс», «Иностранка». С ними она выезжала на гастроли по Америке, Западной Европе, России, заказав для турне тридцать шесть костюмов. Актриса уделяла особое внимание сценическим костюмам и гриму. Ей завидовали, обвиняли в странностях, склонности к мистицизму, скандальности, эксцентричности, амбициозности… и прощали все. Ее имя не сходило со страниц газет и журналов, каждый новый роман, а их было бесчисленное количество, становился сенсацией.

Бо пытался понять, что думала сама актриса о себе, и какая она на самом деле эта королева эпатажа? Напрасно он вглядывался в ее портрет кисти Жоржа Клаирина, написанный в 1876 году. Ни сомнения, ни осознание трудностей избранного пути не просматривались в пластичной позе изящной фигуры, терявшейся в необыкновенных красках бело-серо-изумрудного наряда, в прекрасной ручке с бирюзовым перстнем на указательном пальце, возлежавшей на тигриной шкуре. К этому времени Сара уже добилась успеха на Левобережье в театре «Одеон» и вернулась известной актрисой на правый берег в «Комеди-Франсез», где когда-то потерпела фиаско. Короткая фраза, написанная ею о времени, проведенном в театре «Одеон», подсказала Уилксу больше, чем портрет.

«Ах, «Одеон»'! Этот театр я любила больше всех остальных. Там все хорошо относились друг к другу. Все были веселы…»

– Значит, даже для нее, уникальной личности, ни в чем не знающей границ, привыкшей к поклонению, не чужды простые искренние чувства.

Начинающему режиссеру было важно знать это. Он впервые задумался, хорошо ли быть неординарной личностью, феноменальным явлением? И стоит ли расстраиваться, если не получится занять особое место в истории мирового театра? Слава, конечно, привлекательна – все тебя узнают, тобою восхищаются, ищут твоего общества, что в конце концов приносит определенный достаток. Можно проехать с гастролями по всему миру, добиться признания. Но быть королем эпатажа, когда каждая, мало заслуживающая внимания, газетенка разбирает тебя по косточкам, каждый твой шаг, каждую любовницу! Нет, Анри прав, что не выставляет себя напоказ, сторонится высшего света. И хорошо, что в Америке отсутствует высший свет. Нет аристократических традиций, нет и норм, порождаемых ими. Он еще не знал, что нормы есть, и куда более жесткие, ибо формировались они не аристократами духа, а золотом и оружием.

Уилкс, по-прежнему, сотрудничал с актерами Комеди-Франсез, принимал участие в постановках, получивших одобрение публики и прессы. И, наконец, поставил антрепризу по своему собственному сочинению, навеянному трагической судьбой немецкого писателя Эрнста Теодора Амадея Гофмана. Эпизоды из его жизни переплетались со сценами написанных им сказок и сопровождались проникновенным пением скрипок на темы величайших мелодий Глюка из оперы «Орфей и Эвридика».

Премьера провалилась, ибо постановка требовала от публики сосредоточенности и внимания. «Вместо водевиля зрителям предложили реквием», – писали газеты. Но знатоки и некоторые критики отметили, что «Брегг Уилкс – восходящая звезда театральных подмостков. Молодой режиссер не боится применять совершенные новые приемы в постановке драматических произведений, органично дополняя их классической оперной музыкой, хотя следует признать, что мюзиклы у него удаются лучше».

– Писали бы уж прямо – Брегг Уилкс не способен ни на что серьезное, – даже положительную оценку Бо воспринял как критику.

– Они всего лишь хотели сказать – мюзиклы более отвечают твоему жизнерадостному темпераменту, твоей внешности героя – любовника, чем безответная любовь старого сказочника, – утешал его Робийяр. – Если честно, я тоже весьма удивлен выбором и постановкой столь грустной пьесы, совершенно не соответствующей твоему характеру, но она удивительна.

– Хоть кому-то пришлась по душе!

– Это шедевр, ода любви! Уж я-то знаю, что говорю, несостоявшаяся любовь так же прекрасна, как и взаимное чувство. Разумеется, это не всем понятно, и не всеми может быть принято.

– Анри, тебе откуда знать о безответной любви при таком успехе у женщин?

– Ничто человеческое мне не чуждо, – отшутился француз. – Лучше расскажи, что тебя привело к такому сюжету.

– Как-то все сложилось одно к одному: встреча с Александром Дюма, знакомство с реальной Денизой, ее безнадежная любовь к своему знаменитому другу, потом прочитал о трагической любви Гофмана к его тринадцатилетней ученице, да еще эта картина…

– Что за картина?

– Сарджент «Дочери Эдварда Дарли Бойта», в поисках темы я часто бродил по выставкам. Собственно, даже не вся картина, а маленькая девочка на переднем плане вызвала во мне странное щемящее чувство тоски. Она сидела на ковре, крошечные ручки придерживали куклу в нарядном платье, лежащую на ее ножках. Такая кукла была у Катрин. Вспомнилось детство, веселые вечера в доме Батлеров, как мистер Ретт проверял у нас с Уэйдом уроки, захотелось стать маленьким мальчиком и уткнуться в теплое плечо тети Скарлетт.

– О, кажется, мсье Уилкс затосковал о настоящей любви?

– Анри, ты веришь в эту чепуху? Самовнушение и только, на которое я не способен! – бравировал Бо. – Есть влечение, продолжающееся весьма недолго. Хотя женщины чаще сами покидают меня, чем я их.

– Их пугает твоя ветреность. Она неизбежна, когда любовные утехи познаются раньше любви. Однако еще не все потеряно, ты встретишь ту, которая внушит тебе ни с чем несравнимое восторженное чувство.

– Это чувство называется оргазм и для него достаточно Софи.

Бо хотел выглядеть бывалым циником, а на самом деле пребывал в глубоком смятении: на сердце – полный штиль, Софи вызывала у него откровенную скуку, искать еще кого-то было попросту лень. Надо было что-то менять в своей жизни. Не зря же к нему пришло осознание, что даже любовь без взаимности лучше, чем полное ее отсутствие.

– Скажи-ка, милый друг, а как тебе такой сюжетец: двое много лет любят друг друга и знают, что никогда не смогут быть вместе. В мечтах их души устремляются к далекой звезде, встречаются там, и уже не важно, где находятся их тела.

– Ты о своей картине «Звезда»? Ну, с этим я согласен, звезду, то есть свою мечту, фантазию можно любить вечно, она слишком далеко, чтобы в ней разочароваться! Но можешь ли ты на земле найти хоть одну счастливую пару? С некоторых пор мне стало казаться, что любовь вообще не бывает взаимной.

– Бывает, поезжай домой и убедишься в этом. А мою фантазию включи в свою пьесу. Постановку все равно нужно будет дорабатывать кардинально: во-первых, ни в коем случае ее нельзя ставить на «съезд публики» перед основным спектаклем, а значит надо увеличить действие; во-вторых, нужны новые костюмы – они должны быть фантастическими, что-то в стиле тех, которые мне делала Люсьена, я покажу тебе эскизы. Декорации тоже должны быть другими, надо подумать какими.

– Для всего этого потребуются немалые деньги.

– В свое время я написал два портрета очень богатому человеку, и он хорошо заплатил мне, да еще проценты набежали. Вся сумма в твоем распоряжении, бери и твори! И вообще, хватит киснуть, вспомни провалы гениальных опер: «Кармен», «Чио-Чио-сан», «Травиата». Сейчас каждый театр считает за честь поставить их на своей сцене, а для своего времени они оказались слишком новаторскими.

– Ну ты сравнил, куда мне до них? – заскромничал Уилкс.

– Вот что, – решил Анри, – отбери лучшие свои антрепризы и отправляйся на гастроли в Америку! И денег заработаешь, и дома побудешь.

III

Бо последовал совету друга, гастроли были успешными и сборы неплохими. Сезон заканчивался, а он все никак не мог определиться – ехать в Атланту, остаться в Нью-Йорке и заключить новый контракт или вернуться в Париж. Сомнения разрешило приглашение на свадьбу Уэйда, которое переслал ему Анри.

В Атланте на вокзале его встречали отец с теткой.

– Что ж не писал-то, – заплакала Индия, обняв племянника.

Эшли, седовласый, худощавый, сдержанно улыбался, напряженно вглядываясь в лицо сына. Потом, издав хриплый звук, похожий на всхлипывание, уткнулся лицом в его крепкое плечо. Бо удивился, насколько отец меньше него ростом, и плечи совсем узкие. В горле защипало от накатившей впервые в жизни жалости к нему.

– Как вы тут жили, папа? – спрашивал он, не решаясь оглянуться, за его спиной стоял еще кто-то, не иначе Эмилия. Бо очень боялся, что теплое чувство к отцу исчезнет с ее появлением.

– Так-так, братец, даже не хотите поздороваться! – прозвучало дивной музыкой низкое, как у примадонны, сопрано, – чем мы заслужили вашу немилость?

– Катрин? – неуверенно произнес Бо, с восторгом глядя на высокую изящную девушку в соломенной шляпе с большими полями.

Они дважды за эти годы встречались в Париже, куда Батлер приезжал с нею и Реном. Но то была его маленькая сестренка, а сейчас перед ним стояла очень юная редкой красоты леди. В ней было все, что ему нравилось в женщинах: красиво очерченная грудь, гибкая талия, персиковая кожа. В горле мгновенно пересохло.

– Ты, вы… так изменились…

– Говорят, в моем возрасте это случается, – весело ответила девушка, довольная произведенным эффектом.

– Помнится, двенадцать лет тому назад, на этом же вокзале маленькая модница в красной шляпке, прибывшая из Парижа, даже знакомиться не хотела, не то, что поцеловать своего братика, – нашелся Бо, не в его характере было надолго оставаться в замешательстве.

– Зато теперь сделает это с удовольствием, – без тени кокетства Катрин легко, по-родственному, коснулась губами щеки ошалевшего Бо, и участь его была решена. – Считайте, что мы квиты, у нас впереди неделя, чтобы наладить отношения, иначе на свадебном балу вы останетесь без своей постоянной партнерши.

– Тогда позвольте, мисс Джорджиана, на первый танец пригласить вас уже сейчас, – вспомнил он ее второе имя, гордое и загадочное. Оно больше подходило ее теперешнему облику.

– Ну вот и сын попал в омут зеленых глаз, – горестно вздохнул Эшли, – от судьбы не уйдешь.

Красивее пары не было в свадебном зале, украшенном гирляндами зелени и весенних цветов, успевших распуститься к этому времени. Они и сами были как цветы: Бо в белом смокинге, Катрин в невесомом наряде нежнейшего розового оттенка – оба олицетворение молодости и красоты.

– Похоже, следующую свадьбу ждать недолго! – шепнула Мари на ухо Уэйду.

– Вряд ли, отец не отдаст ее замуж так рано, – возразил он, – придется ждать, а Бо нетерпелив.

– Жаль, если ничего не получится, уж очень они подходят друг другу.

Индия от гордости за пасынка и племянника украдкой утирала слезы. Томми Тарлтон был шафером, а Кэро Бентин – подружкой невесты. Их свадьбу пришлось отложить из-за болезни ее отца. Неожиданно раньше него скончался Джим Тарлтон, а потом и Бойд, сказались война и тяжелая работа. Став настоящей вдовой, Индия не испытывала таких горьких чувств, как в молодости, когда потеряла Стюарта. Все-таки она узнала счастье замужества и остался сын Томми.

Старики уходили один за другим: дядюшка Питер, без него не смогла жить тетя Питтипэт, Мэриуэзеры – дедушка, а вслед за ним его сноха Долли, потом Мамушка, Порк. Их похоронили в Таре рядом с мистером и миссис О’Хара. А вот адвокат Гамильтон был по-прежнему бодр и жизнерадостен.

– Придем с моей курицей, – пообещал он, принимая приглашение.

Лора не обижалась, когда он ее так называл, они жили счастливо. Оба сухенькие, чистенькие, благообразные, ходили непременно, взявшись за руки. Иногда, взглянут друг на друга и засмеются, наверное, было в их жизни что-то смешное и веселое, о чем они никому не рассказывали.

– Каков щеголь, племянник-то, – восхитился дядя Генри, подойдя к Индии. – Настоящий европеец! Надолго приехал?

– Не знаю. У него гастроли в Америке.

– Гамильтон и служит в театре! Как бы дед посмотрел на это?

– Думаю, запрещать бы не стал, у нас в семье любили искусство.

– Так-то оно так, но одно дело книжки читать, а другое – на сцену выходить. Кто из порядочной семьи отдаст за него свою дочь? Или на актерке женится?

– Кого полюбит, на той и женится, нас с вами не спросит.

– Это верно, а спросить бы старика не мешало, – ворчал мистер Гамильтон.

Бо собирался уехать сразу после свадебных торжеств, но уже две недели жил в Батлер-хилле. Так еще в Париже они с Анри окрестили имение, не отделяя участок Уилксов. Ретт посмеялся тогда, но название прижилось.

Напрасно Индия старалась удержать племянника в Атланте.

– Дом твой, обустраивайся, – объясняла она, – Джо с Эллой поселились здесь временно, чтобы не оставлять меня одну. Уэйд с женой, когда вернутся из свадебного путешествия, будут жить с ее родителями в малом особнячке.

Племянник молчал, чтобы не огорчать тетку. Все ему было чужим: разросшийся шумный город, старый дом Гамильтонов, все, кроме тети Скарлетт.

– Мальчик мой, как возмужал, – приговаривала она, целуя его, – Мелани была бы счастлива – такой сын!

Стыдно было признаться, но он не мог вспомнить лица матери, помнил только нежный голос, ласковые руки…

Молодой Уилкс не замечал, как пролетают дни. Ночевал он в доме отца, Эшли нуждался в его присутствии. Перед сном они прогуливались пешком, и отец подробно рассказывал о довоенной жизни. Утром Бо верхом ехал к Батлерам. Они были его семьей, здесь он чувствовал себя дома. И даже писалось здесь как-то легко в той самой комнате, в которой он жил до Гарварда. Мысль написать пьесу о здешних событиях не покидала его. После завтрака они с хозяином обычно отправлялись в поля помочь Томми, тот один тянул два хозяйства, Уилл все еще болел.

С Батлером Бо не чувствовал себя так скованно, как с отцом, и мог говорить на любую тему, будь то искусство, хозяйство или женщины. Много они говорили и о Гражданской войне, так изменившей жизнь Юга. К своему удивлению молодой человек заметил много сходного в мыслях отца и мистера Батлера, но очень разными были их действия. И здесь он был на стороне мистера Ретта. Такой на любом поприще добьется успеха! Каких только чудес техники не было в его усадьбе, не говоря уже о бытовых новшествах – ваннах, душах, мойках и пр. Роскошный фонограф и «говорящие куклы» украшали гостиную, телефон и телеграф, фотоаппарат, велосипед – и всем этим он умел пользоваться, был жаден до всех достижений уходящего века.

– Скоро куплю железного коня – автомобиль, – смеялся он, сверкая белозубой улыбкой. А у тебя, какие планы, где собираешься осесть?

– Не знаю, скорее всего в Нью-Йорке, надо нести культуру нашему народу, – пошутил Бо, – а то на каждом шагу питейные заведения, казино, публичные дома, сомнительные варьете.

– Эко ты замахнулся, одному человеку да справиться с тем, что приносит деньги? Первый же спектакль тебе покажет, кто правит бал. Публика воспринимает канкан лучше, чем Шекспира. Чтобы зарабатывать, придется учитывать ее вкусы, хотя в последнее время определенные сдвиги есть. Ведь это именно с помощью широких масс было положено начало нашему главному музею – Метрополитену. Может, и я когда-нибудь последую примеру великого судовладельца Вандербильта и подарю что-нибудь с барского плеча музею. У нас в стране не было королей, которые оставили бы шикарные дворцы типа Лувра. Первое приобретение – 174 картины европейских мастеров – были размещены в арендованном здании бывшей танцевальной школы. Я и то для своей коллекции сразу построил специальное помещение. У музея же первое здание появилось спустя десять лет. Оно располагается в восточной части Центрального парка, возле Пятой авеню, еще не успел там побывать?

– Нет, конечно.

– Хорошо уже то, что зарождается американская интеллигенция. И хотя своими шедеврами мы пока похвастать не можем, но активно ввозим их из Европы. Начался обратный процесс перемещения ценностей. Долгое время европейцы – испанские конкистадоры, английские и французские колонисты грабили коренное население Америки, обогащаясь за их счет и насаждая цивилизацию – алкоголь, оружие, дурные болезни.

– Это политика, мистер Батлер, я в ней не разбираюсь.

– Это история, далеко не безупречная, которая не красит Америку.

– Насколько я знаю, одновременно с Метрополитеном был основан другой музей – Бостонский, – проявил осведомленность Бо. – Вот там первым экспонатом стала картина как раз американского живописца, кажется, Олстона «Илия в пустыне». Когда я учился в Гарварде, музей располагался в здании городской библиотеки. Буду в Бостоне, обязательно схожу посмотреть сохранилась ли моя любимая картина – Баш-Биш-Фолс, штат Массачусетс Джона Кенсетта.

Мистер Ретт – единственный, кто не заводил с ним речи о женитьбе, будто не заметил внимания молодого Уилкса к своей дочери, но это было не так. Зоркий глаз отследил все: и сильное впечатление, которое произвела на юношу церемония венчания, и возникшее у него желание самому оказаться на месте жениха. А почему нет? Его молочный брат Бен давно женат, у них с Лусией уже двое детей.

Приметил он и растерянность в глазах Бо от строгой сдержанности той, которую желал бы назвать своей невестой. Она мило принимала его ухаживания, не отнимала руки, если он брал ее как бы случайно, могла поцеловать в щеку и склонить голову к его плечу, но точно так же она вела себя и с Уэйдом, и с Реном. Сердце ее было спокойно, и ничто не нарушало безмятежности взгляда. Нет, Бо, конечно, не рассчитывал на скорую победу, но и к длительной осаде был совсем не готов, ни времени, ни терпения у него на это не было.

– Горяч и необуздан, – думал Батлер, приглядываясь к гостю. – Сынок-то у принца не в него уродился, черты вроде Эшли, но как бы расцвеченные жизнерадостным взглядом карих глаз, энергией, бьющей через край. Грация, свободные манеры, только такой и сможет разбудить нашу спящую красавицу. Разумеется, ничего серьезного я не допущу, но легкий флирт не помешает.

С этой целью он и пригласил Бо погостить у них. Отец лучше знал свою дочь и такого расположения, как к Уилксу, она еще не проявляла ни к одному мужчине. С некоторых пор, как только Ретт понял, что детская любовь к знаменитому дяде у девочки не только не прошла, но растет с каждым днем, он стал заботиться о том, чтобы в доме бывали молодые люди: сыновья Фонтейнов, школьные друзья Уэйда. Все тщетно – дочь влюбляться не желала.

Надежды на опыт столичного кавалера тоже пока не оправдывались. Бо будто снова вернулся в то благословенное состояние, которое бывает только в детстве, где все сама чистота и невинность. Всегда окруженные ватагой детей Батлеров, Фонтейнов, Уилксов, их нянями, гувернантками, они с Катрин ни минуты не оставались наедине, да и не стремились к тому. Все вместе катались на лодках, играли в теннис, запускали бумажных змеев, по вечерам читали, перекидывались в карты, устраивали концерты. Погода установилась жаркая, и теперь всей компанией в сопровождении Криса, главного спасателя, ходили на речку, где был оборудован песчаный пляж, а берег и дно – тщательно очищены.

– У вас тут лучше, чем в Буживале, – восторгался Бо.

Катрин плескалась на мелководье с его маленькими сестрами, а он заплывал далеко, шумно отфыркиваясь, потом возвращался, выходил на берег, ложился на песок, раскинув руки, и подолгу смотрел в высокое небо над головой.

– Что может быть прекраснее этого чистого неба, тихой реки, лесистых берегов? К чему столичная суета, погоня за славой, деньгами? Может бросить все к черту, отгородиться, как Батлер, от внешнего мира своей усадьбой, жениться… Катрин, ты хочешь своих детей? – ни с того, ни с сего спросил Бо.

– А эти-то чьи, чужие что ли? Все наши, – не поняла она его.

Бо тихо засмеялся, представив, что вся эта барахтающаяся куча мала – их дети.

– Сколько же надо зарабатывать, чтобы всех прокормить? – ужаснулся он. – От славы отказаться можно, но как прожить без денег? Пока я за свою работу больше плачу, чем получаю. Кто же пойдет за такого замуж? – разозлился он и напустился на Кэт.

– Ты-то что, взрослая девушка, плюхаешься в лягушатнике? Поплыли наперегонки!

– Я не умею плавать, – тихо ответила она, – и верхом ездить тоже. Мама очень боится меня потерять, поэтому ничего не разрешает.

– Как же она отпускает тебя в Европу, вдруг пароход утонет?

– Со мной всегда папа, а он может море переплыть.

Бо плохо помнил трагедию, происшедшую когда-то в семье Батлеров – был мал, но сейчас ему показалось, что родители поступают не простительно эгоистично по отношению к своей любимой дочери, обращаясь с ней, как с некой хрустальной реликвией.

– Ну, уж я этого не потерплю, будем учиться плавать, – подхватил он двух своих сестренок и Катрин. В результате через минуту все четверо барахтались в воде – урок не задался. – Давайте попробуем по очереди.

Он показал, как надо работать ручками, ножками; положил младшую сестру на воду, и поддерживая ее под животик, пошел вдоль берега; быстро устал и бросился на песок. В обед Крис уже докладывал Батлеру, что молодой масса учит девочек плавать.

– Сам-то он хорошо плавает?

– Поперек реку переплывает, против течения долго держится.

– Ладно, пусть учит, только покажи ему, как надо учить и проверь, чтобы все спасательные средства были исправны.

Так в детских забавах незаметно пролетел месяц, но один жаркий день изменил все.

– Поедем к водопаду верхом, – предложил Бо после обеда, – Крис выберет нам самую смирную лошадку.

– Ты же знаешь, мне этого не позволяют.

– Мы поедем вместе на одной лошади.

Крис подвел коня, Бо усадил Кэт и сам пристроился позади нее.

– Мне страшно, – прошептала она, крепче прижимаясь к нему.

– Не бойся, я же рядом и смогу удержать тебя.

Ее тело в тонком платье было так близко, рука к руке, нога к ноге, ее волосы касались его лица. Бо почувствовал, что братские отношения закончились, отныне он уже не сможет не замечать ее красоты и женственности.

Проводив молодежь, Крис засомневался, правильно ли он поступил, предоставив им коня, и решил на всякий случай доложить хозяину.

– Масса Бо и мисс Кэтрин поехали на лошади. Я подумал с ним можно, он хороший наездник, – великан опустил голову, увидев, как побагровел хозяин.

– Пристрелю щенка! – Ретт быстро прошел в библиотеку, взял пистолет, проверил, заряжен ли, вскочил на услужливо приготовленную лошадь и поскакал к водопаду.

Он встретил их на полпути к дому. Бо вел под уздцы коня, на котором восседала безмерно счастливая его дочь. Волосы ее были растрепаны, лицо и руки перепачканы соком ежевики, которую она держала на большом листе кувшинки. Букет свежих водяных лилий был привязан к гриве. Бо шел босой, штаны закатаны до колен, длинная царапина пересекала голень.

– Папа, смотри, я не боюсь, – радостно закричала Кэт.

– Если ты не хочешь, чтобы я застрелил Бо, так больше не делай.

– Ну вот, все испортил, – насупилась дочь и стала настолько похожа на отца, что Бо засмеялся, хотя, если честно, было совсем не до смеха. В гневе Батлер страшен, и таким он его еще никогда не видел.

Зато Скарлетт хорошо знала, чем все может закончиться, увидев дочь на лошади и пистолет в руках мужа. Ничего не спрашивая, она увела ее переодеваться и прислала новую горничную, чтобы перевязала рану Бо. Но тот решительно отказался.

– Не надо никаких бинтов, не имеет смысла, я к вашим услугам, сэр, – обернулся он к Батлеру, – где у вас тут стреляются?

– Ну, пойдем, посмотрим, каков ты на поле брани!

Они пришли в тир, расположенный далеко за домом, чтобы выстрелы не беспокоили его обитателей. Все было продумано в усадьбе.

– Плохо, молодой человек, Кэтти и то лучше справляется с этими мишенями, придется сначала потренироваться.

– Незачем, я все равно никогда не смогу выстрелить в человека, который с самого рождения оберегает меня как родного сына, тем более отца очень дорогой мне девушки. Но пока я жив, не позволю вам обращаться с нею, как с фарфоровой куклой. Неужели вы, не глупый человек, не понимаете, что свой страх за ее жизнь, вы внушаете и ей. Она не сможет находиться за пределами Батлер-хилла, ей трудно будет в обществе, да и с молодыми людьми тоже нужна некоторая раскованность. Или вы для этих целей выписали красавчика-француза?

Ретт усмехнулся, слушая его горячую сбивчивую речь, щенок попал в точку. Он действительно специально выписал для Рена молодого учителя французского языка, который был не только образован, но и хорош собой. Но влюбилась в него Луиза, и без последствий не обошлось: родилась девочка. Мать была счастлива, хотя ее муж ребенка не признал, а потом и вовсе уехал куда-то.

– Откуда мне было знать, что в усадьбе появится более подходящая фигура: и внешность, и опыт, – ерничал Батлер.

– Поэтому вы и бросились с пистолетом за нами, испугались не то, что мы верхом поехали, а то, что будем наедине. Не доверяете своей дочери? Думаете, что она кинется в объятия первого встречного? Так, наверное, и случится, если вы еще лет пять продержите ее взаперти. Ее неведение граничит с дикостью.

– Уже проверил что ли? – все также усмехаясь, спросил Ретт.

– Девочка должна знать, чего ей ждать от мужчины и уметь отказать, если он ей не по нраву.

– Ну, и много таких нашлось, которые тебе отказали? – Бо покраснел и замолчал. – И где они теперь? Ты уехал и забыл их имена, а они влюбились, ждут, страдают. Ты желаешь того же Катрин? А я как неглупый человек должен поощрять это?

– Если бы я был богат, то в первый же день, как приехал, просил бы ее руки.

– Ты не беден, мой мальчик, я не забыл, кто мне подарил карту золотых месторождений.

– Чего бы стоил этот клочок кожи, если бы не ваши знания и труд.

– Тем не менее, один из приисков – твой, и самородок – тоже твой, хранится в банке. Я напоминаю тебе об этом не к тому, чтобы склонить к женитьбе. Брак проблемы не решает: можно жениться, не любя, а можно любить всю жизнь, не женившись. Хоть ты и обвиняешь нас с тетей Скарлетт в деспотизме, но мы хотим всего лишь, чтобы Катрин любила своего избранника и была с ним счастлива. Заставь ее полюбить тебя и увидишь, мы не станем чинить вам препятствий. Предупреждаю – завоевать ее благосклонность будет не просто. Придется тебе подключить все свое обаяние, заодно и себя проверишь, стоит ли она твоих усилий. Мужчины часто принимают за любовь томление плоти. Твоя горничная, мулаточка, поможет тебе разобраться, где что.

– Спасибо за заботу, я уж как-нибудь сам определюсь.

– Надеюсь, мы с тобой поняли друг друга. В конце августа мы едем в Париж. Если хочешь, можешь к нам присоединиться.

– Чудеса! – озадачился Бо, – Батлер даже не намекает, а прямо предлагает мне соблазнить его дочь! Что за всем этим кроется? Самое простое, что приходит в голову, девочка влюбилась в совсем неподходящего человека, и дядя Ретт хочет с моей помощью избавиться от него. Конечно, это слишком банально для Батлера, без сомнения одно: здесь какая-то тайна, и существенная. Но не мне ее разгадывать, а вот завоевать любовь мисс Джорджианы – моя святая обязанность.

IV

Скарлетт нашла мужа в библиотеке. Он сидел за своим бюро, в задумчивости постукивая пистолетом по опущенной крышке.

– Ретт, ничего же не произошло, что ты бегаешь по дому с оружием, пугая всех?

– Предлагаешь подождать, когда произойдет? – спросил он озабоченно, но пистолет убрал. Объяснений, однако, не последовало, и вдруг он весело рассмеялся, гнев его улетучился.

– Ты что?

– Однако, нелегко быть отцом взрослой дочери! Вспомнил, как мистер О’Хара приезжал в Атланту выяснять со мной отношения.

– Дело прошлое, но объясни, зачем ты выиграл у него пятьсот долларов, все что было, не оставив даже на дорогу. Тебе они были нужны?

– Нет, конечно, просто хотел понравиться будущему тестю.

– Наверное, ему больше понравилось бы, проиграй ты ему эти деньги.

– Не скажи. Игрок уважает только того, кто сильнее, и потом, чем бы ты его шантажировала? Я не хотел, чтобы он увез тебя домой.

– Какой ты предусмотрительный! Ну, а сейчас ты что затеваешь? Не собираешься же ты выдать Катрин за Уилкса.

– Почему нет? Щенок хорош, достойной фамилии! Не зря мы с тобой его спасали. Пусть привыкают друг к другу, там видно будет.

– Рано ей думать о женихах!

– О чем же еще нужно думать в шестнадцать лет, раньше вроде девушкам это не возбранялось? – губы его сложились в скептическую улыбку.

Скарлетт, конечно, было ясно, на кого он намекает, но она не стала пререкаться с мужем. Между ними уже давно не возникали разногласия.

– С тобой теперь не поспоришь, графиня, – быстро сдавался Ретт.

– Ну, что ты, дорогой, конечно, ты прав, – соглашалась Скарлетт.

Каждый спешил понять другого и уступить, касалось ли дело воспитания детей, его работы и даже ее нарядов. С той якобы случайной встречи на пристани в Филадельфии прошло шесть лет.

…Как и собирались, после Гарварда они с леди Элоизой решили навестить Марту. Первого, кого они увидели, сойдя с парохода, был Батлер.

– Везет мне сегодня: возвращался из Европы – друга встретил, теперь вас, – говорил Ретт будничным тоном, не глядя на нее. – Вы здесь надолго? Может, продолжим путешествие на нашей шхуне до Чарльстона? Джакомо вот только повидается с женой и отправимся.

Ожидаемых расспросов и упреков не было. Девочка родилась слабенькой, недоношенной, зато роды прошли легко. Благодаря неустанным заботам мисс Марты, малютку выходили, а когда она окрепла, показали отцу. Перед ним лежала со сморщенным личиком крошечная Элла.

– Сдается мне, тогда бедный Фрэнк был не причем. Обе – Уилкса?.. Ну, не мои же, – подумал Ретт, решившись взглянуть на младенца.

Девочку назвали Лорейн-Элеонора, отчего старая миссис Батлер пришла в восторг, признавшись, что всегда хотела, чтобы внучка носила ее имя. Сын не разделял восторгов матери, но обратил внимание на фразу, произнесенную Эллой, когда она рассказывала о пребывании в Чарльстоне.

– Все только и говорили о том, как я похожа на бабушку, даже жених черноглазый, как мистер Фицджеральд.

– Кто это там такой сведущий? – поинтересовался Батлер.

– Тетя Элалия, леди Элоиза, мистер Стивенс-старший…

Первые два лица из названных не могли рассеять сомнений Ретта. Одна слишком стара, другая подтвердит все, что угодно, лишь бы он ни в чем не обвинял жену. К мнению же мистера Джозефа стоит прислушаться, тот действительно хорошо помнил мисс Элеонору молодой.

– Собственно, какая разница, на кого похожа девочка. Все в прошлом: и любовь, и сомнения.

Между супругами установились ровные, без страсти и скандалов, отношения. Ретт много работал, Скарлетт занималась детьми, вполне довольная своей жизнью. Никто не указывал ей, что надо делать, что не надо. Она редко бывала в Атланте, ее вполне устраивала размеренная жизнь в поместье. Она запретила себе думать о его возможных изменах, не расспрашивала ни о чем, как и он ее. Иногда в его отсутствие у нее возникало желание взбудоражить эту тишину, вернуть бурные объяснения, ревность и… любовь. Однако, когда он возвращался, заставал ее, по-прежнему, спокойной, исполненной достоинства, и все шло, как обычно. И только мистер Телфорд догадывался, что брак Батлеров стал таким же, как у всех – обыденным.

Собираясь в очередной раз с детьми в Париж, Батлер из вежливости приглашал и жену, но она всегда отказывалась. Адель подробно описывала все события, а своими раздумьями о жизни Скарлетт делилась с леди Чайзвик. Они иногда обменивались длинными посланиями…

Получив индульгенцию, Бо стал активно искать повод остаться с Катрин наедине. Это удалось там, где он меньше всего ожидал – на реке. Крис проникся к нему доверием, и теперь они по очереди сопровождали женщин на их пляж. Здесь же резвились и мальчишки, подростки во главе с Реном. Взрослые мужчины купались чуть дальше, обычно по вечерам после работы. Все няни привыкли к присутствию молодого Уилкса, перестали восторгаться тому, как он занимается сестрами, и не обращали внимания, что он плавает вместе с мисс Батлер. Даже были рады, что она под присмотром.

Обычно они плыли по течению, а потом берегом возвращались на пляж пешком. В тот раз они спустились вниз по реке чуть дальше, где хитрец однажды заметил небольшую бухточку, укрытую от посторонних глаз развесистой ивой. Ствол дерева почти горизонтально клонился к воде, ветви сплелись, образуя свод. Здесь было сумрачно, как в гроте, таинственно, только стаи головастиков носились в прозрачной воде. Катрин вздрагивала при каждом шорохе, осторожно ступая по каменистому дну, уцепившись за его локоть.

– Куда это мы заплыли? – голоса купающихся были почти не слышны. – Здесь страшно.

– Я же с тобой, не бойся, иди ко мне ближе, – с замирающим сердцем Бо обнял ее за талию так, что она почувствовала его горячее дыхание на своей щеке.

– Хватит меня облизывать, братец, я уже не маленькая.

– Тогда стань моей возлюбленной!

– Как это? – с интересом посмотрела на него девушка.

Перед нею стоял не ее веселый братик Бо, а незнакомец – красивый и… чужой. Капельки воды стекали с его мокрых волос по лицу, в котором уже не было юношеской округлости, черты определились, приобрели строгую завершенность. Грудь его дышала сильно, прерывисто. Она впервые так близко видела обнаженное мужское тело, не на картине, не скульптуру, а живое тело рядом с собой.

– Ах, ведь и он меня видит обнаженной, – вдруг осознала Катрин, мокрый купальник плотно прилип к телу.

– Обними меня для начала, – предложил Бо.

Она послушно закинула руки ему на шею, с любопытством ожидая, что будет дальше. Наконец, он мог держать в объятиях это гибкое тело, ощущать вкус ее губ, и он надолго склонился к ним, а потом и к ее груди. Это было странное ощущение, и она не могла определить своего отношения к нему. Ее неподвижность остановила его, единственная девушка из всех, кого он желал, осталась равнодушной к его пылкости.

Однако несколько дней Катрин избегала смотреть в его сторону, что Бо посчитал хорошим знаком – она перестала видеть в нем брата. Воодушевленный он, как всегда, рано приезжал к Батлерам и оставался там на целый день. Он сдружился с их младшим сыном – Джоном, не по годам развитым и очень похожим на сестру. Уилксу нравилось смотреть на его лицо, думая о ней.

В отличие от Катрин мальчика так не оберегали. Уже в пять лет он сопровождал отца на охоте, имел настоящее маленькое ружье и на всю жизнь остался страстным охотником и любителем собак. Крепко сбитый, широкий в кости, рослый и сильный для своих восьми лет, он дружил со сверстниками, но лучше чувствовал себя в компании взрослых. Он сам изъявил желание учиться в Гарварде, хотя еще предстояло окончить школу. Мистер Уилкс оказался для него настоящей находкой: никто еще ему так интересно не рассказывал во всех подробностях о студенческой жизни. Обычно они уходили с ним на лужайку, играли в мяч и подолгу беседовали.

Однажды возвращаясь с прогулки, Бо услышал вокализ Глюка на тему «Две души». Чистое сопрано проникновенно выводило грустный напев. Именно так он хотел, чтобы звучала эта мелодия с глубиной и затаенностью тонко чувствующей души. Он вбежал в гостиную, за роялем сидела Катрин. Смутившись, она перестала петь.

– Продолжай, прошу тебя, это моя любимая мелодия, – восторженно попросил он и дотронулся до ее руки. – Я рад, что тебе она тоже нравится.

Бо устроился в кресле напротив и приготовился слушать, представив, что они с нею вдвоем сидят в ложе Гранд-Опера, и он сжимает ее руку.

– К черту контракт, еду в Париж…

Он вдруг ощутил то состояние души, как бывало только во время бесед с Анри, но не было ни с одной из любовниц. Познав радости легких побед, Бо сохранил чистое сердце и мечту встретить такое же. Кажется, он нашел его и в ком – единственной девочке, которая не была в него влюблена! Вспомнилось, как еще недавно он играл с ней в детские игры, как любил наряжать ее принцессой, причесывать, плести венки из жимолости, делать бусы из желудей и ягод рябины. Когда он уехал учиться, он скучал по ней, теперь он это твердо знал, она была для него олицетворением семьи, ей было суждено вызвать его тоску по родному дому. И вот он здесь. Ах, все это не случайно, а теперь еще и музыка, которая так ассоциировалась с ее грустным милым обликом!

– Вот уж не думала, что вам не чужды грусть и тоска, – обратилась она к нему вдруг на «вы», окончив играть.

– Настолько не чужды, что в прошлом году я поставил очень грустную антрепризу в сопровождении именно этой музыки.

– О чем была ваша пьеса?

– Стоит ли о ней говорить, постановка не имела успеха. Трагическая любовь старого писателя к его юной ученице не вызвала сочувствия у зрителей, но понравилась моему другу – Робийяру.

– Если понравилась Анри – значит пьеса хороша! – уверенно похвалила Катрин.

В этот вечер они долго гуляли в парке, она подробно расспрашивала о его работе в театре и не отнимала своей руки. Бо простить себе не мог, почему раньше молчал, забыл, что еще в школе ни одна девочка не могла устоять перед его красноречием. Правда, он и сам влюблялся в тех, кто готов был поверить в его наспех сочиненные страшные истории.

Само собою разумеется, что с этого дня он уже не упускал возможности заинтриговать мисс Батлер очередным рассказом о Париже, Робийяре, их совместном проживании, не думая, к чему это приведет… Круг ее интересов был довольно широк, она великолепно умела держаться и была превосходным собеседником, играла на рояле и пела очень приятно, разбиралась в литературе, искусстве. Бо был совершенно очарован, ее голос, ее манеры, высшее изящество, присущее только ей, вызывали непреодолимое влечение. Он нашел свой идеал.

Как ни близка была Катрин к матери, оказалось с Бо разговаривать куда интереснее! Он так живо и заинтересованно слушал, не поучая, не наставляя, просто стараясь понять ее.

– Как ты думаешь, я могла бы стать кем-то?

– Конечно. Кем бы ты хотела быть?

– Не знаю, мне все равно, у меня нет никаких талантов.

– Кроме удивительной красоты, это тоже дар божий и очень редкий, словно алмаз в 500 каратов! Ты могла бы стать украшением любого светского общества, хоть русской царицей!

– Почему русской?

– Когда я вижу портреты вечно живой английской королевы, мне трудно представить на ее месте молодую красивую женщину, также я не хотел бы видеть тебя во главе нищего государства или одной из жен в гареме какого-нибудь богатого восточного султана. Русский двор, говорят, самый пышный, самый блестящий, самый светский из всех европейских дворов. Жаль только, что русские цари традиционно женятся на немецких принцессах из захудалых княжеств, правда нынешний император – исключение. У него жена – датская принцесса, маленькая, изящная, родная сестра принцессы Уэльской. Сам он исполин, человек огромной физической силы. Анри рассказывал, что Александр III может согнуть серебряный рубль, разорвать пополам колоду карт, согнуть-разогнуть железную кочергу. Пару лет назад императорский поезд сошел с рельсов, так он держал на плечах крышу вагона, пока семья и другие пострадавшие выбирались из-под обломков.

– Анри, по-прежнему, увлекается русской культурой? – лицо Катрин засияло, как всегда, когда речь заходила о ее дяде. – Это увлечение началось давно, еще когда мы жили в Париже, по соседству с господином Тургеневым. Русский язык очень выразительный, у них к одному имени существует столько вариантов, что позволяют описать любые нюансы чувств. Одно имя оскорбляет, другое – утешает, третье – ласкает.

– А вот с моим именем ничего ласкового придумать нельзя.

– Ну, почему, можно назвать Борегарушка, Борчик, Бошенька…

– Издеваешься что ли? – Бо сгреб ее в охапку. Пока еще они легко переходили от серьезных разговоров к детским перебранкам и шуточным потасовкам. – Не отпущу, пока не придумаешь мне какое-нибудь красивое французское имя.

– Да у тебя свое имя самое, что ни на есть, французское, – отбивалась Катрин. – Ну хорошо, будешь Рауль, как благородный виконт де Бражелон.

– То-то же.

– Никогда не могла понять, почему эта Лавальер предпочла ему короля, который никогда не мылся.

Они часто говорили о любви, причем на французском языке, чтобы звучало красивее. Тогда он снова чувствовал себя влюбленным мужчиной, взгляд прекрасных с поволокой карих глаз загорался, напоминая ей другие глаза, по которым она очень скучала.

Отдавая дань возвышенным чувствам, Бо не забывал и о земных. Когда они играли на рояле в четыре руки, он садился настолько близко, что их ноги соприкасались. Если по вечерам они танцевали, он так плотно прижимал ее к себе, что она чувствовала биение его сердца. Теперь он мог сколько угодно целовать изящную ручку, тонкие пальчики с длинными розовыми ноготками, но стоило ему коснуться губами ее руки выше локтя, как она убежала. Каждое новое прикосновение обращало ее в бегство, но он был настойчив…

– Как бы этот заезжий молодец не вскружил голову моему котенку, – волновалась миссис Батлер, – похож на отца, но глаза Мелани – карие прекрасные. Хорош, нечего сказать, а все одно Эшли был лучше… или это только мне так кажется?

Она уже почти совсем успокоилась, Бо проводил больше времени с Батлером или ребятами, как вдруг после вечерней прогулки Катрин вся в слезах ворвалась в библиотеку, где они, как обычно, сидели с Реттом.

– Накаркала, – встревожилась Скарлетт, – что он тебе сделал?

– Боюсь, что как раз ничего не сделал, – усмехнулся Ретт в усы.

– Ну, что случилось, говори, – расспрашивала мать.

– Он… он… ах мама, он сказал… сказал, что с любой горничной веселее, чем со мной, что я – мраморная статуя, такая же прекрасная и такая же холодная.

– Ишь, какой горячий, привык с горничными общаться, там ему и место. Не плачь, было бы об чем, он вообще тебя не достоин, – обиделась Скарлетт за дочь.

Прошло несколько дней, Бо не появлялся, зато сеньора Эмилия с детьми переехала к родителям.

– Эшли уехал в Атланту, – объяснила она, – мистер Телфорд попросил помочь ему, без Луиджи не справляется, а мы уж сюда, чтобы не мешать Бо. Он получил приглашение из Нью-Йорка, скоро уедет, а пока готовится, кажется, пишет сценарий.

За этим занятием его и застал Джо Фонтейн, возвращавшийся из Тары после очередного посещения больного Уилла Бентина. У того было плохо с легкими.

– Что это ты такой опрокинутый и друзей забыл? Уж не нарвался ли на неприступную красавицу? – весело спроси Джо.

– Уже наслышан? Да, друг, угораздило меня вляпаться по уши.

– А я тебя предупреждал, не все будет коту масленица, привык, что девочки сами на шею вешаются.

– Что ж, поучи, неудачника!

– Чему я тебя научу? У меня за всю жизнь только и была одна Элла, а ты уж, наверное, со счету сбился.

– Ну, не всем так везет, как вам с Уэйдом.

– Терпение надо иметь, а ты предпочитаешь легкие связи, кстати, не грех бы осмотреть тебя, ничего там в Европе не подхватывал?

– Да, пошел ты, – оскорбился «парижанин», – с ним как с человеком, а он видите ли при исполнении.

– Что обижаться – то? Дело житейское, – ты же не с девственницами общался.

– Но и не со шлюхами. Супруга что ли подослала, волнуется за сестру? Думает, что Катрин способна совершить что-либо недозволенное? Хорошенького же вы мнения о ней!

– Не о ней, о тебе. Как невинной девушке устоять перед таким дон Жуаном? Ласка и лед растопит.

– Вряд ли мне по силам этот хлад!

– Отчего же? Инстинкты матушки-природы всесильны. Даже такой разумной девушке, как мисс Батлер, не под силу им сопротивляться.

– Ладно, эскулап, удовлетвори свое любопытство, ради нее я готов пройти и чистилище.

– Никто тебя не заставляет! Но если девушка для жизни, а не для забавы, в твоих интересах заботиться о ее здоровье, и о своем тоже. Я, как врач, просто обязан напоминать об этом.

– Так что, ваше святейшество, допускаешь в райские кущи?

– Допускаю, только будь очень деликатен, не спеши. Для нее, наверняка, важнее доверить душу, чем тело.

Бо как-то не очень отделял душу от тела. За мыслями у него всегда следовали действия, если же действия не приводили к желаемому результату, мысли легко перенаправлялись в другое русло. Только в этот раз думать о ком-то, кроме Джорджианы, не получалось.

V

Скарлетт вздохнула с облегчением, услышав, что Бо уезжает, а Катрин закрылась в своей комнате и расплакалась.

– Ну что со мной не так? Даже не пришел попрощаться.

Она знала – многие девочки еще в школе ознакомились с тем, чем они отличаются от мальчиков. Те, несмотря на неусыпные заботы воспитательниц, охотно предъявляли одноклассницам в укромных уголках доказательства своей мужественности и даже разрешали потрогать в обмен на такую же любезность. Но с Катрин ни мальчики, ни девочки столь доверительного общения не позволяли себе. Кто же осмелился бы подступиться к дочке Батлера с такими заманчивыми предложениями?

Ретт заметил, конечно, как грустна дочь, видно, Уилкс, все-таки что-то заронил в ее сердце… или оскорбил самолюбие.

– А не прогуляться ли нам всем вместе верхом? – обратился он к жене.

– Нет, для меня такая прогулка слишком волнительна, – отказалась она, – поезжайте вдвоем.

Когда они подъехали к дому Уилксов, Ретт вдруг вспомнил, что ему сегодня обязательно надо встретиться с одним арендатором.

– Это займет часа два, ты устанешь, может быть навестишь Бо?

– Без приглашения? Ни в коем случае! – гордо вскинула голову Катрин.

– Ну если бы он знал, что ты рискнешь ехать верхом так далеко, то непременно пригласил бы.

Не успел Батлер договорить, как открылась калитка, и радостный Бо уже бежал им навстречу.

– Слышу цокот копыт замер у наших ворот, – значит гости к нам.

– Одна гостья, Бо, если вас не затруднит, мне надо ненадолго отлучиться.

– Счастлив видеть вас, мадемуазель Катрин, – галантно приветствовал ее Бо по-французски.

Обменявшись любезностями с Батлером, он подождал, когда тот скрылся за поворотом, взял коня под уздцы, завел во двор, помог девушке спешиться и залюбовался ее царственной осанкой. Зеленая шляпка в цвет глаз с газовой светло-зеленой лентой оживляла ее строгое черное шелковое платье-амазонку, обрисовывающее гибкую талию. Поигрывая хлыстиком, она стояла у крыльца, пока он привязывал коня. Вся ее поза, взгляд замерли в ожидании чего-то. Он наклонился и поцеловал ее очень нежно, лишь чуть касаясь губ, и о, чудо! – она ответила робко, неумело. Моментально загоревшись, он подхватил ее на руки и остановился лишь в спальне, вопрошающе глядя на нее. Она не возмутилась и присела на краешек кровати, покрытой пледом. Он бросился перед ней на колени, сжимая ее лодыжки. Однажды он уже получил по физиономии за это, правда, тогда его руки совершенно случайно оказались у нее под платьем, что чрезвычайно оскорбило ее. В ответ он и назвал ее бесчувственной статуей. С тех пор они не виделись.

Бо отдернул руки во избежание неприятностей и расстегнул тонкую перчатку, медленно обнажая прелестную ручку и представляя себе, как однажды вот так же расстегнет ее платье. Он безнадежно вздохнул, снял вторую перчатку и стал по очереди целовать ее пальчики. Этой вольности в свое время ему тоже пришлось добиваться не один день.

– Что сегодня мне будет позволено? – гадал Уилкс и принялся снимать шляпку, вытянув вместе с нею из прически несколько шпилек.

Тяжелые локоны упали ему в руки. Он уткнулся в них лицом, наслаждаясь их запахом и упругостью, потом приподнял, открыв точеную шею и, не удержавшись, стал покрывать ее поцелуями. В ту же секунду он испугался, что недотрога покинет его, но она лишь закрыла глаза и прошептала:

– У нас времени – два часа. Я согласна стать твоей возлюбленной!

Бо захлестнула волна счастья. После стольких недель томительного ожидания, когда у него уже не осталось ни малейших сомнений в недосягаемости его устремлений, вдруг он неожиданно получает то, о чем и мечтать не смел.

– Я не посягну на твою невинность, – мы сможем и так доставить друг другу удовольствие.

Катрин не поняла, о чем он говорит, но ей нравилось чувствовать его руку под своей головой, его тело рядом, слышать стук его сердца и… она предоставила ему полную свободу действий! Прощаясь, она уже более уверенно поцеловала его.

Они стали встречаться каждый день, проявляя чудеса изобретательности, чтобы скрыть ее поездки к нему в дом. Дикая стыдливость исчезла, более того ей понравилось являться перед ним обнаженной. Он не сразу понял, что это проявление именно целомудрия, доверия, а не желания. Увы, чувственные наслаждения были ей не ведомы. Совершенство фигуры делало ее подобной изваянию, созданному гениальной рукой, и словно хранило от посягательств, усмиряло его пыл. Он готов был созерцать ее все то время, которое они могли оставаться наедине, но не обладать ею.

– Если бы я мог запечатлеть на полотне ее красоту! – сожалел Бо, что не художник, и вечерами рисовал ее по памяти, как умел. – Может в этом и кроется тайна доверия Батлера ко мне? Кто, кто, а уж он-то понимает, что далеко не каждый джентльмен решится назвать женой богиню! Мужчине нужна земная любовь…

– Сколько можно гулять? – сетовала Скарлетт. – Прошло три часа, их все нет, и так каждый день. Пора прекратить эти опасные прогулки.

– Хорошо, дорогая, попробую, – пообещал Ретт, и за ужином предложил Бо остаться у них ночевать. – И вообще, что тебе там сидеть в одиночестве, перебирайся к нам. У нас хорошая библиотека, тебе удобнее будет работать.

Невинное приглашение повергло в уныние не только миссис Батлер. Куда сильнее заволновалась сеньора Принетти. Только она перестала думать о том, что Эмилия находится с бывшим любовником под одной крышей, как он снова будет рядом. Это ничего не значит, что он ухаживает за мисс Кэтрин, от нее он не получит того, что ему нужно, а ее дочь…

– О, мадонна! За что караешь? – истово молилась она. – Мало того, что Луиза живет с французом, так еще и старый Принетти свихнулся. Зачем только мистер Батлер привез эту мулатку Салли, всем голову заморочила! И мой старик туда же, насмотрится на ее вертлявый зад, грех-то какой в нашем возрасте, забот невпроворот, детей куча, а у него – одно на уме…

Едва дождавшись утра, она пошла к Эмилии.

– Вот что, дочка, забирай с собой старшенькую и поезжай к мужу.

– Что это ты придумала, а другие дети с кем будут?

– Справимся, дед поможет, меньше дури будет в голове. Думаешь в Атланте мало таких Салли? Поезжай, коли муж дорог.

Миссис Уилкс догадывалась, о чем беспокоится мать, и знала, что ее тревога не напрасна. Эмилия не оттолкнула бы пасынка, зайди он к ней. Только зачем ему старая клуша, когда рядом дивный цветок?

– Кажется помогло, прогулки верхом прекратились! – как-то преувеличенно небрежно заметил мистер Ретт супруге.

– Зато спит до полудня! – зло ответила Скарлетт. – Страшно подумать, чем она занимается ночью, не венчанная…

– Наверняка знать мы не можем, но что в том плохого, даже если это и так? До отъезда осталось меньше месяца, пусть порадуются жизни.

– Ты не понимаешь, что происходит, или нарочно притворяешься, чтобы позлить меня? Радуется он, а она опозорена! И это ты все устроил! Зачем?

– Оставь предрассудки, лучше проследи, чтобы слуги ничего не заметили.

– Кроме Луизы в их комнатах никто не бывает. Бо не захотел, чтобы у него прибирала Салли, так что со всем справляется Луиза. Она скроет все, лишь бы ее француз ненароком не загляделся на барышню.

Скарлетт приводило в бешенство его нарочитое спокойствие, захотелось вцепиться в его физиономию, разодрать ее, словно маску, и… потерять его навсегда? Ах, это невозможно! От бессилия она зарыдала, и Ретт, почувствовав себя виноватым, принялся ее утешать.

– Ну что так переживать, дорогая? Когда-то это должно было случиться, час любви пробил. Бо – не худший из женихов, если хочешь обвенчаем их хоть завтра, есть ли только в этом смысл? Разве венчание делает брак счастливым? Тебе это хорошо известно. Вспомни Диану! Удержала ли ее официальная регистрация?

– Если бы она тебя не встретила, как знать?

– Значит перебрала бы весь гарнизон, стоявший в Чарльстоне.

– Так ты гарнизон спасал? – сквозь слезы съехидничала Скарлетт.

– Ладно тебе, – рассмеялся Ретт. – Я не стал ничего говорить вам с Катрин. У молодого Уилкса намерения самые серьезные, и дело только в ней. Не хотелось, чтобы она выходила замуж, ничего не представляя о супружестве. Придется он ей по душе, пусть женятся.

– А если нет? Если ребенок? Кто тогда на ней женится? Тебе мало Розмари?

– Элоиза рассказала?

– Да. В отличие от тебя, она мне доверяет.

– В таком случае, тебе известно, что все погубил отец, он выгнал Дэниела. Ты хочешь, чтобы я поступил так же и отказал Бо?

– Нет, лучше доверить судьбу дочери этому повесе, – Скарлетт начала испытывать ненависть и к обожаемому Бо, и к своему супругу. – Он с восемнадцати лет шлялся неизвестно где и с кем, а теперь захотел чистой любви невинной девочки?

– Ну, кое-что нам известно, мы встречались с ним в Париже, он жил в доме Робийяра, и вряд ли тот научил его плохому! Скажи мне, дорогая, у тебя кто-то лучше есть на примете или ты завидуешь собственной дочери? – Лицо Ретта стало жестким. – По-твоему, ей слишком легко достается то, что недоступно было тебе – фамилия Уилксов?

Скарлетт молчала в то время, как мозг ее лихорадочно работал. Ретт всегда понимал, что ею движет, неужели и вправду ревность? А что им движет, если подумать? Не желание ли отомстить Эшли, женив Бо на девушке, которая никогда не полюбит его. Уилкс будет обречен на такие же муки ревности, какие испытывал Батлер многие годы – сын ответит за отца.

– Матерь божья, неужели он способен пожертвовать честью дочери, чтобы осуществить свою изощренную месть? Но его план может и не осуществиться, если Катрин полюбит Бо. И в моих силах помочь им. Что ж посмотрим, мистер Ретт, чья лошадь придет первой!

Предчувствия не обманули материнское сердце – Катрин познала любовь. Первую же ночь, как только Бо поселился в их доме, они провели вместе. Приласкав ее пока еще невинно, он хотел удалиться в свою комнату, но она его не отпустила.

– Останься, какой смысл сохранять физическую нетронутость, когда ты знаешь мое тело лучше меня самой? Какая уж тут невинность, это самообман.

– Сначала надо обвенчаться! – Бо вдруг оробел.

– Боишься моего отца?

– Я думаю, он догадывается о наших отношениях и молчит, чтобы скрыть их от тети Скарлетт. Она этого точно не одобрит.

– Однако мнение тетушки не помешало тебе целовать меня в гроте? Вот тогда ты, пожалуй, готов был на все, – подначивала Катрин.

– Ты помнишь тот день?

– Конечно, разве можно забыть первый в своей жизни взрослый поцелуй? До сих пор обжигает губы! У нас с тобой уже есть прошлое. – Катрин рассуждала так умно и тонко, что казалось будто она, а не он, старше ее на десять лет. – Бо, я хочу знать все. Об этом написано так много, но в обычной жизни умалчивается, как о чем-то непристойном, тем не менее все этим занимаются.

– М-да-а, инстинкт продолжения рода силен, – как говорит доктор Фонтейн, – все живое в природе подчиняется ему…

Она не почувствовала ничего: ни удовольствия, ни боли, ни стыда – ничего, кроме разочарования. Но ведь все в этом что-то находят? Мама всегда рада, когда отец приезжает домой, и они так стремятся вечером скорее уйти в спальню, неужели ради этого? А Луиза? Так и сияет вся, как завела роман с французом!

– Ты не сердишься на меня? – прошептал Бо.

– За что?

– За то, что подарила мне блаженство, которое сама пока разделить со мной не можешь. Я же причинил тебе только боль. Прости меня, любимая.

– Я сама этого хотела.

– Джо предупреждал меня, с первого раза девушка еще ничего не чувствует, все придет со временем.

– Что должно прийти?

– Апогей наслаждения – удивительное состояние восторга, не знаю чего, души или тела. Его трудно описать словами, если только в медицинских терминах. Ты сама все поймешь, когда испытаешь.

– Думаю, это не всем дано, – приземлила возлюбленного Катрин, не разделяя его восторженного состояния. – Мне нужно пойти в ванную.

– Пойдем вместе и свершим омовение. – Ему, в отличие от нее, все происшедшее казалось чудом, таинством, хотелось произносить возвышенные слова, клятвы, совершить какой-нибудь торжественный обряд.

Он заметил капельку крови на внутренней поверхности ее бедра и стер ее поцелуем, окончательно смутив девушку. Вот теперь она стеснялась своей наготы…

Утром она с трудом заставила себя спуститься в столовую. Казалось, прошедшая ночь не могла не отразиться на ее внешности, и все сразу догадаются, что она уже не прежняя Катрин. Но каждый был занят своим делом и стало даже немного обидно – превращение во взрослую осталось никем незамеченным. Все было, как всегда, только Бо смущался больше обычного, да после обеда Луиза как-то испуганно взглянула на нее и быстро отвела взгляд.

Весь день Катрин исподволь наблюдала за возлюбленным, невольно отмечая, как он строен, изящен, немыслимо красив! Чистое овальное лицо, русые густые кудри, карие глаза с поволокой, сияющие безмятежным счастьем, губы прихотливого рисунка, часто складывающиеся в улыбку. Без сомнения, он самый красивый молодой человек в графстве! Но еще и самый образованный! С ним так интересно, он столько лет прожил в Париже. О том, какие женщины окружали его там, думать не хотелось. Да что там, когда он еще в детстве наверняка всех знакомых девочек перецеловал.

Вечером Катрин заметила, что спальня убрана особенно тщательно, в вазах стояли свежие цветы, а на постели была приготовлена ее самая нарядная ночная сорочка.

– Мисс, завтра можете не спешить к завтраку, я принесу его сюда, – предложила заглянувшая в дверь Луиза.

– Спасибо, вы очень добры ко мне, только это вряд ли понравится мисс Элизабет.

– Я что-нибудь придумаю, не беспокойтесь.

Бо пришел позже, чем накануне, и она сама удивилась той горячности, с какой встретила его. Катрин вполне естественно воспринимала его неуемный темперамент. Гордость переполняла ее, не шелохнувшись, она лежала рядом, испытывая к нему чувство благодарности: как хорошо, что именно Бо лишил тяготившей ее девственности.

Джорджиана повзрослела, похорошела, движения стали плавными, плечи и грудь соблазнительно округлились. Теперь Скарлетт не сомневалась в их близости с Бо и со страхом думала, к чему все это приведет. Ретт был, по-прежнему, невозмутим и предоставил им полную свободу. Слуги и гувернантки понимали, что хозяин неспроста пригласил молодого человека – помолвка не за горами, лишь бы невеста не взбрыкнула, уж очень строптива. Жених же наоборот представлялся милым, покладистым и всем хотелось помочь ему, а потому их никто не беспокоил своим присутствием, мисс Элизабет не делала никаких замечаний, лишь Джонни ходил с ними на прогулки. – Ты совершенство, моя принцесса! – восхищался Бо. Не было на свете цветка, с которым бы он не сравнивал свою возлюбленную, подбирая их в тон к каждому ее платью.

Она жадно внимала ему, и тем более странным был ее отказ выйти за него замуж.

– Не хочешь быть всегда рядом со мной, ты не любишь меня?

– Люблю, но как-то по-другому, не так, чтобы замуж.

– Почему же ты позволила мне то, что бывает только между супругами?

– Потому и позволила, что замуж не собираюсь, а тебе ведь это было нужно, да и мне тоже. Ну, кому бы еще я могла довериться, как не своему любимому «братику», кто бы еще смог так приятно, так занимательно обучить недотрогу и дикарку чудной любовной игре?

– Это совсем не игра, Джорджиана! Надо обвенчаться, возможно ты уже беременна. Я принимал меры, но в угаре страсти все может быть…

– Ну уж дети мне сейчас точно ни к чему. Теперь, когда я, наконец, свободная, вполне взрослая женщина, зачем снова загонять себя в рамки, за которые нельзя ступить?

– Позвольте, мадемуазель, узнать, для чего вам свобода?

– Поеду в Европу вместе с Реном, постараюсь прослушать курс в университете…

…и может быть удастся завести роман с каким-нибудь прыщавым студентом, – ехидно продолжил Бо.

– Зачем же мне студент, да еще прыщавый, когда у меня есть ты?

– Я останусь в Нью-Йорке, у меня контракт.

– Когда-нибудь мы все равно встретимся! Ведь нам было хорошо вместе, правда?

Бо чувствовал, что она что-то не договаривает, но не стал допытываться и не пошел к ней на следующую ночь – горечь и обида переполняли душу. Вспомнилось пророчество Джо Фонтейна, что он влюбится в красавицу, которая не будет отвечать ему взаимностью. Бо уложил вещи и совсем было собрался уехать под покровом темноты, как вдруг представил презрительную усмешку Батлера.

– Трусливо убрался, как нашкодивший пес, – скажет он и не поскачет вдогонку, слишком горд. Что ж надо быть достойным такого тестя, пусть и несостоявшегося!

– Я не сумел покорить сердце вашей дочери, – заявил он, смело представ утром перед грозными очами, – и у вас есть повод вызвать меня на дуэль.

– Насколько мне известно за это не стреляют.

– Не за это, за другое: я перешел ту границу, которой надо держаться в отношениях с порядочной девушкой, склонив ее к сожительству. В таких случаях следует жениться, и для меня нет большего счастья, чем назвать Джорджиану своей женой, но она этого не хочет.

– Что же требуется от меня? Помнится, кто-то ратовал за самостоятельность в принятии решений. Неужели теперь надо, чтобы вмешался деспот-отец, сломил ее своеволие и своей властью заставил поступить так, как того требуют традиции?

– Нет, заставлять, конечно, не надо, – вздохнул Бо, – я просто хочу разобраться, что сделал не так. Другие женщины ждали моего предложения, а единственная, которая дождалась, его отвергла. Почему?

– Ах, мальчишка, думает добился всего, а того не понимает, что плотская любовь для женщины значит меньше, чем душевное расположение. Тело можно покорить быстро, но завоевать душу иногда и жизни не хватает, – наблюдал за ним Ретт.

– Может быть, она боится, что я не смогу обеспечить семью? Так, я откажусь от контракта, останусь здесь и буду заниматься хозяйством, – поспешно пообещал Бо.

– Пока в этом нет необходимости… Расскажи, что тебе предлагают в Нью-Йорке? – помолчав, попросил Батлер.

– У меня есть там приятель – богач, прожигатель жизни, бездельник. Мы познакомились с ним на пароходе, потом встречались в Париже, он видел мои постановки на Бродвее, и загорелся идеей создать свой театр.

– Откуда у него деньги?

– Отец – сенатор, брат – заправила на железной дороге.

– Его фамилия случайно не Редфорд?

– Да, Стэнли Редфорд, вы его знаете?

– Знаю старшего – сенатора Брайана. С тем можно было работать, умен, надежен. На что способен младший неизвестно, но почему не попробовать, чем ты рискуешь? Заключи контракт и держи меня в курсе. Предоставим жизни идти своим чередом, и, может быть, ты еще не раз порадуешься, что деревенский роман не закончился женитьбой. Легко любить юную красавицу, но трудно быть вместе до старости, в горе и радости, богатстве и бедности…

– Это не деревенский роман, не приключение, Джорджиана – любовь всей моей жизни, – восторженная, почти детская улыбка осветила лицо Бо, а глаза стали совсем как у Мелани, когда она смотрела на Эшли, влюбленные и прекрасные.

– Тогда, наверное, не стоит всерьез принимать первый отказ и уезжать, хлопнув дверью!

– Я готов ждать, хотя она ничего не обещала, но меня пугает ее желание свободно жить в Европе, тем более, что мне придется остаться в Нью-Йорке.

– Возможно, это просто желание показать свою независимость, каприз. Когда-то прадед Кэтти сказал мне: «жизнь без женских капризов, что еда без соли». Эта мысль помогла мне и еще одному джентльмену научиться любить женщину со всеми ее причудами.

– Даже если этой причудой окажется… новый любовник? – вспылил Бо. – Это неизбежно – Катрин на редкость страстная натура. Чему удивляться, она дочь своего отца!

– Вот как? – брови Ретта взметнулись вверх. – Время покажет, так ли это, разлука расставит все на свои места. Но как бы там ни было, пусть это лето останется в вашей памяти прекрасной сказкой на всю жизнь и завершится приятным путешествием. Спальный вагон уже заказан, до Нью-Йорка поедем вместе…

VI

Едва ступив на палубу лайнера, Катрин забыла про Бо, имя Анри не сходило с ее губ. И это очень тревожило Ретта.

– Летит к своему огню, как беспечный мотылек, – думал он, наблюдая за нею, – видит Бог, я сделал все, чтобы она не обожгла своих крылышек. Он не верил, что Кэтти удастся завоевать сердце Робийяра – тот, по-прежнему, считал ее своей дочерью.

Скарлетт напротив не видела ничего особенного в экзальтированной радости девочки – она всегда любила Париж, дом Робийяров и его самого. Она не понимала, что дочь уже взрослая женщина, как не понял этого и встречавший их в Гавре Анри, когда Катрин, пожалуй, слишком восторженно прижалась к его груди. Зато мадам Бертье, внимательно взглянув на мадемуазель Батлер, воспользовалась своей привилегией наперсницы – только ей художник позволял говорить с ним о любви и женитьбе.

– У вас есть шанс, Анри, сделать блестящую партию! – не преминула она тут же представить ему возможную невесту.

– Адель, она дитя и годится мне в дочери! – возразил он.

– Не кокетничайте, дорогой, вы отлично знаете, что выглядите до неприличия молодо, и не одна прелестная ручка все еще дожидается вашего предложения.

Это действительно было так, несмотря на то, что внезапное увлечение светского общества модным художником, принесшее ему богатство и славу, давно сменилось разочарованием. Робийяр не стремился подчеркивать свое дворянское происхождение, не посещал модных гостиных, которые наперебой заманивали его, покоренные не столько его талантом, сколько внешностью, не заводил романов с фривольными светскими львицами, жаждавшими любовных приключений. Особенно всем досаждала его связь со служанкой. И все-таки благородная осанка, спортивная фигура, непринужденные манеры, ловкость наездника, по-прежнему, ставили его в ряд блестящих светских кавалеров, провожаемых заинтересованными взглядами на прогулках в Булонском лесу. Тем более, что окончательно Анри не порывал со светским обществом, ему льстило то восхищение, которое он вызывал, но он держался на расстоянии, никого не допуская в свою жизнь, общаясь с немногими достойными, так же разочарованными ограниченностью блистательной светской жизни.

Шумный успех в самом начале карьеры не вскружил художнику головы. Получив признание как портретист, он не остановился на этом, продолжал изучать, размышлять, пробовать себя в различных жанрах, и во многих достиг замечательного мастерства в исполнении. Робийяр владел как традиционной техникой живописи маслом по холсту, так и разнообразием форм, богатством цвета. Он увлекался японской графикой, фотографией, использовал разнообразную технику гравюры, монотипии, позволяющей создать рисунок на любой подходящей поверхности. Он соединял, казалось бы, несоединимое, добиваясь поразительных результатов. Все эти годы Анри упорно искал свою тему и нашел ее – необыкновенность обыкновенного, ускользающего мига действительности. Неповторимость его восприятия отражалась в любом сюжете – писал ли он исторические картины, пейзажи, или сцены из современной жизни.

Проявляя поистине вулканическую трудоспособность, для каждой картины он тщательно прорабатывал композицию, набрасывал множество зарисовок, создавая полотна, которые сделали его заметной и уважаемой фигурой в парижском мире искусства, хотя некоторые шедевры были освистаны критикой. Недовольны были и светские дамы, чьи портреты отражали их характеры, а не великолепие нарядов. Но Анри уже мог себе позволить не писать заказные портреты ради денег.

Впервые за много лет им удалось собраться всем вместе, и он снова чувствовал себя в большой дружной семье, где можно быть искренним, и не защищаться от всех, как он привык в последние годы, иронией и сарказмом.

Таллиони вместе с молодоженами прибыли из Италии. Они двенадцать лет не были на родине и очень порадовали тетушку Мерайю своим приездом. Она была плоха и уже не надеялась повидаться. Таллиони расположились у Робийяра и собирались остаться до весны.

Батлеры остановились в доме Бертье. На этот раз Скарлетт не стала отказываться от поездки. Они были намерены оставить Рене у родного отца, справедливо считая, что со временем он унаследует парижское имущество, станет совладельцем банка, мальчик с детства проявлял большие способности к математике. Пусть свыкнется с тем, что он Рене Робийяр, потомок основателя банка. Ретт переговорил с Роальдом, чтобы тот помог юноше получить соответствующее образование.

– Хочешь передать дела сыну? – спросил Бертье.

– Скорее, наоборот, хочу передать сына тебе, в твои руки, и не без тайного умысла. Пусть взрослеют вместе с Лаурой, привыкают друг к другу. Вдруг получится породниться? Но жить он будет в доме Робийяров.

– До чего же ты дальновиден и предусмотрителен!

– Все предугадать невозможно, но бывает, что некоторые планы исполняются.

Они ударили по рукам в знак согласия, условившись жен пока не посвящать в свой сговор.

Как только дожди закончились, и установилась теплая погожая осень, шумная компания отправилась на виллу. Даже Роальд оставил дела на несколько дней, чтобы побыть со всеми.

– Ты не поверишь Ретт, но то лето было самым счастливым в моей жизни. Я ведь тоже не избежал влюбленности в твою жену. Так было обидно, что она ничего не замечает, а только пишет тебе письма. Ну ладно я, но как можно было отвергать Анри? Взгляни на него, он и сейчас хорош!

Робийяр разгорячился, играя в теннис с Уэйдом, бегал в одной майке, поигрывая мускулами. Ретт не сомневался, что сердце Скарлетт дрогнет. Робийяр был в расцвете мужской силы и привлекательности. Но не она любовалась им – Катрин. И это пугало его куда больше. Они с Мари не спускали глаз с поляны, заменившей игрокам корт. Рене и Лаура бегали за мячом, а дамы прогуливались в тени деревьев. Скарлетт старалась больше общаться с Адель.

– Ваш приезд очень благотворно сказался на Анри – завела разговор мадам Бертье. – Я давно не видела его таким оживленным, с тех самых пор, как ты была здесь в последний раз. Разве можно так мучить человека? С каждым годом он становится все сумрачнее.

– Ах, что ты, Адель, то была обычная юношеская влюбленность, которая давно прошла, – покраснела Скарлетт и подумала про себя, – может, и не прошла, но осталась где-то там, на берегу океана, далеко в стороне от той дороги, которой она шла теперь, и уже не было сил повернуть обратно на связующую их стезю…

– Ну-ну, подруга, можешь, конечно, думать и так, если тебе это удобнее, только все равно ты в долгу перед ним… Но у тебя появилась возможность отплатить любовью за любовь. Не пугайся, я не тебя имею в виду, по-моему, твоя дочь теперь испытывает юношескую влюбленность. Я не хочу, чтобы ее чувство осталось безответным. Если он не женится на ней, что станет возможным при определенных обстоятельствах, то уже не женится никогда.

– Как же Адриена?

– Если бы хотел, давно бы женился. К счастью, она девушка разумная, знает свое место и не собирается губить ни его, ни свое будущее. И так разговоров было предостаточно, но свадьба с Катрин поправит все. Оставь дочь у меня, я попробую их сосватать. Что скажешь, согласна?

– Да, я и сама уже заметила, что общество Катрин ему приятно.

– Как твой красавец к этому отнесется?

– Его мы поставим перед фактом, если все получится.

– Кстати, сам-то он поутих, дед ведь теперь?

– Была еще одна история сразу вслед за Дианой, быстро закончилась, и с тех пор ничего, сама удивляюсь.

– Что тут удивляться? Ни дети, ни пироги не увеличили твоей талии, как тебе это удается? Глядя на тебя хочется быть мужчиной…

– О, нет, Адель, только не это! Никакой мужчина не смог бы мне заменить тебя и нашей задушевной дружбы.

Анри то и дело хватался за карандаш, делая наброски, ему никогда не надоедало писать портреты своих близких.

– Как они выросли! – удивлялся художник детьми, и его взгляд невольно обращался с благодарностью и нежностью к их матери.

Гордость переполняла его, все-таки приятно, когда ты еще не стар, а дети взрослые, между тем Батлер гордился противоположным – тем, что в преклонных годах у него есть маленькие дети. Как сказала бы Адель, джентльмен всегда найдет повод восхищаться собою.

Как-то вечером Мари сидела за роялем, а Катрин стояла рядом. Анри вспомнил свою картину «У рояля» и загорелся желанием повторить ее.

– Подросший озорник, по-прежнему, будет мучить котенка? – спросил Рене, явно не желая позировать.

– Нет, мальчик мой, что-нибудь придумаем.

– Вместо котенка возьмем собачку, – подсмеивался Рене. – Тогда это будет уже другая картина.

– Ладно идите, – выпроводил всех художник, чтобы ему никто не мешал сосредоточиться в поисках композиции. – Как только Батлер справляется с таким количеством детей, ведь к каждому надо найти подход. Мне такое не по силам, хоть бы с одним -то найти общий язык.

Набросав эскизы, Анри показал их Катрин.

– Позволь, мне кое-что изменить в композиции, все равно картина уже другая.

– Тебе не нравится?

– Нравится, только здесь не просматривается, как мы повзрослели. Покажи, что Мари уже беременна, размести ее на диване, рядом с нею – муж в модных брюках-галифе. Мода подчеркнет, что прошли годы. У их ног собака – немецкая охотничья, коричневая с пегими пятнами, охотничьи принадлежности. Такая милая семейная сценка. Рене пусть чистит ружье.

– А за роялем кто будет?

– Я, только в длинном платье, коротких уже давно не ношу, если ты не заметил. Лаура будет стоять на моем месте, ей еще можно оставить короткое платье.

– Неужели это моя девочка? – задумался Анри. – Как она решительна, и как легко всех правильно разместила!

Он с удивлением смотрел на нее – красивое симметричное лицо, смуглая кожа чиста и свежа, прекрасные темные волосы с изысканным шоколадным оттенком, большие раскосые светло-зеленые глаза, бездонный взгляд, иногда с поволокой. Классически правильной формы нос, пожалуй, для девочки чуть великоват, но не нарушает гармонии ее лица. Лишь довольно упрямый подбородочек, да по-детски округлая линия щек говорили о ее юности. Высокая, стройная, породистая. Бесспорно, она была красивее Скарлетт, но… не обладала ее очарованием. Странный экзотический цветок на сером фоне Парижа, но как естественен он здесь, на природе, среди ярких красок осени.

– Я хочу написать твой портрет.

– Пиши, если хочешь, – весело разрешила она. – Принести свадебную фотографию Гамильтонов? У меня было платье из бледно-розового тюля-малин, тебе бы понравилось.

Он долго смотрел на снимок и почему-то ему стало грустно, то ли почувствовал себя старым, то ли позавидовал чужому счастью.

– Бо успел на свадьбу?

– Да. А ты почему не приехал?

– Кажется, Уилкс нашел зримое воплощение своей мечты… – задумчиво произнес Анри, не ответив на ее вопрос. – Ты словно дивный цветок лотоса! Сейчас модны цветочные броши из драгоценных камней. Я закажу тебе ко дню рождения такую брошь из бледно – розового коралла и белого золота…

В то время как на вилле царило приподнятое настроение в опустевшем городском доме Робийяров было не до веселья.

– Тебя звали, сама отказалась ехать, а теперь сидишь тут, сопли распускаешь, – ворчал Морис на племянницу, пропустив рюмочку хозяйского коньяку. – Думала, прыгнула к нему в постель, и он твой? Как же, забудет он свою графиню.

– У них давно ничего нет! На что ему старуха?

– Много ты знаешь, позови она, так побежит хоть на край света за нею. Мне и то ее не забыть – весь дом меняется, когда она приезжает.

– Налейте что ли и мне, дядя, – перестала плакать Адриена, – чем же она его так приворожила?

– Тем, что у тебя не выходит. До сих пор детей нет, вроде и девка здоровая, а у нее быстро все получилось, из Америки приехали уже в ожидании. Они еще там слюбились. Как покойный хозяин уговаривал ее развестись с мужем!.. Отказалась… Мсье Огюст отправил их к тетке в Италию – там и родилась девочка.

– Хочешь сказать, что Катрин – его дочь?

– И Рене тоже, даром что они носят фамилию американца. А то чего бы Батлеру почесть каждый год возить их сюда, именно их из всех детей? Попомни мое слово – повидаться с родным отцом.

– Вот почему Анри всегда был против детей, – задумалась Адриена, – они у него есть.

– Нет, утверждать, конечно, я не могу, так, одни мои догадки, – спохватился Морис, поняв, что сболтнул лишнего. Если до хозяина дойдет, тот ему этого не простит.

– Даже если дядя, что и напутал по пьянке, мне все сгодится.

Надеяться девушке было не на что, Анри совсем забыл про нее с приездом гостей. С графиней ей, конечно, не тягаться, а вот юную красавицу, влюбленную в него, она знала теперь как отвадить.

Робийяр любил захватить последние краски осени и обычно проводил эту пору на вилле. На этот раз он был не одинок. Супруги Гамильтоны и Катрин, когда все уехали в город, предпочли остаться здесь до холодов. Уэйда всегда привлекала деревня, а Мари было полезно гулять на свежем воздухе. Пришлось задержаться и Луиджи, иначе, кто же их тут накормит и обогреет.

Анри не работалось, портрет не получался. Он подолгу вглядывался в прекрасное смуглое лицо с классически правильными чертами, не сделав ни одного наброска. В ней не было лукавства и задора матери, но была аристократичность, величавость, и даже холодность, унаследованная, очевидно, от бабушек.

– Она могла бы стать украшением Галереи красавиц баварского короля Людвига I, – размышлял Анри, – не влюбиться в это лицо невозможно!

Ему нравилось смотреть в ее зеленые влекущие глаза, которые возвращали его в юность, пробуждали желание любить. Драгоценное прошлое старой связи развертывалось под этим загадочным взглядом из-под стрельчатых ресниц. В погоне за воспоминаниями он не замечал ни ее молчаливого удивления, ни горечи, таившейся все чаще в уголках рта.

Пристальный взгляд художника волновал Катрин, при этом она вспоминала горячие поцелуи Бо и ждала того же от Анри, он же предпочитал прогулки вчетвером. По вечерам, когда луна начинала серебрить верхушки деревьев, он и вовсе уединялся в парке, погружаясь в прошлое. Его не удивило, когда однажды он почувствовал горячие губы на своих губах, и невольно обнял тонкий стан.

– Кажется мое воображение чересчур разыгралось в этом призрачном свете луны, – попытался урезонить себя Анри. Но слишком давно он не испытывал столь страстного желания, чтобы остановиться, да никто и не останавливал…

Весь следующий день он томился в бесконечном трепетном ожидании ночи, желая узнать, что это было: случайность или в его жизни появилась новая звездочка, подобная той, о которой он мечтает столько лет? Катрин тоже ждала ночи.

– Вот для чего нужен брак, – думала она, когда Уэйд с Мари уединились в спальне, – супруги могут не скрывать своих желаний, а вне брака надо делать вид, что у тебя их нет и быть не может. Радует одно, что здесь таиться не от кого!

Анри был пылок, невообразимо мужествен и неутомим.

– Бог мой, что я делаю, – ужасался он днем, – к чему это приведет?

Тем не менее ночью шел к ней, он уже не мог отказаться от этого нежного гибкого тела и тянул с отъездом до последнего, зная, что встречаться в городе не будет никакой возможности.

– Разве ты хочешь продолжения? – спрашивал он себя, – тогда женись!

Но от первой мелькнувшей мысли до осознанного решения было очень далеко. В его жизни все так устоялось, и он не хотел ничего менять…

VII

Робийяр не попросил ее руки ни в первый день приезда, ни через неделю, ни через месяц. Он подарил ей на день рождения не только брошь в виде цветка лотоса, но и в дополнение к ней прекрасную фероньерку, очень красивую и очень дорогую, из бледно-розового коралла, оправленного бриллиантами, на цепочке из белого золота. Украшения не порадовали девушку. Она не могла их рассматривать как намек на возвышенные чувства, или как залог продолжения близких отношений, ибо Анри не обмолвился ни о том, ни о другом. Но ведь любил же он ее там, на берегу Сены, как был нетерпелив и горяч! В Париже все изменилось. Она ждала объяснений, а он словно избегал ее.

– Ах, как легко было с Бо, – сравнивала Катрин своих возлюбленных, – он такой искренний, открытый, и как красиво облекал в слова свои чувства. Анри молчалив, сама отрешенность и погруженность в себя. Мысли его – тайна за семью печатями.

Катрин бледнела, худела и даже подурнела.

– Уж не беременна ли она? – мучилась Скарлетт, подозревая, что и Ретт думает о том же.

Лишь Адриена злорадно ухмылялась – сама прошла тернистый путь, если не к сердцу, то к постели Робийяра. Она догадывалась о многом, хотя ей ни разу не удалось застать их наедине с Катрин, зато весьма часто она замечала его пламенные взгляды, устремленные на графиню Скарлетт.

– Неужели девчонка еще менее удачлива, чем я? – удивлялась Адриена, – пожалуй, стоит ей раскрыть глаза на любимую мамочку. Пусть грызутся меж собой, мне это на руку.

Однажды, возвращаясь из бистро, она встретила Катрин на рю Мадам. Девушке удалось одной выйти из дома, и она, наконец, решилась зайти в мастерскую поговорить с Анри. Тут ее и подкараулила смелая во хмелю служанка.

– Так что, мадемуазель, не удается покорить папашку?

– Какого папашку? – не поняла мисс Батлер, – что вы имеете в виду?

– Правда, ведь их двое – легко запутаться, твоя мать и сама, небось, не знает, чья ты. Да ты не смущайся, – продолжала она пьяным голосом, – хватай того, который моложе, ты ведь в него влюблена? Может он и не отец вовсе, она же не только с ним спала. Если отец – тоже не страшно, в деревнях это сплошь и рядом. Это у вас, аристократов, спальни отдельные. А простолюдины спят на полу, все в одной комнате, несколько поколений. Кто попался в темноте под руку, тот и мил.

– Оставьте грязные намеки и не смейте оскорблять мою мать! Напрасно она старалась привить вам добрые чувства.

– Добрые, как же, облагодетельствовала, учила меня манерам, чтобы я заменила ее в постели. Боялась, женится Анри на какой-нибудь баронессе и забудет ее. А на мне жениться не надо – очень удобно и по шлюхам бегать не будет.

– Я передам наш разговор мсье Робийяру. Сомневаюсь, что он захочет видеть вас в своем доме.

– Ох, испугала, думаешь сама надолго задержишься? Ты не первая такая умная, только ему никто не нужен, – то картины малюет, то тоскует по своей нежной орхидее, так он ее зовет.

– Кого?

– Графиню Скарлетт, кого же еще, пропади она пропадом.

Адриена грязно выругалась и, приподняв юбку, зашлепала прямо по лужам.

Глубоко опечаленная Катрин вернулась домой, не заходя в мастерскую. Стыд жег ей душу, таких оскорблений, да еще в адрес горячо любимой матери, она никогда не слышала. От них нельзя было отмахнуться и забыть. Ее нежная ласковая мама подверглась нападению пьяной неблагодарной девки, для которой она сделала так много. За что? Вообще-то, и Адриене совсем не свойственна сегодняшняя выходка. В смятении она пошла к отцу.

– Я как раз к тебе собирался, – обрадовался Ретт. – По-моему, пора обсудить твои планы.

– Лучше скажи, кто мой отец? – вдруг спросила Катрин.

– Что за вопрос? – опешил Батлер. – Я конечно.

– Адриена сказала, что моя мать сама не знает, от кого у нее дети, спала и с тобой, и с Анри.

Батлер достал из шкатулки сигару, но курить не стал, он всегда так делал, когда в растерянности хотел сосредоточиться. Случилось то, чего он более всего опасался, и, как ни старался, не сумел предотвратить – в любимой матери дочь увидит теперь соперницу. Не надеясь на успех, Ретт все-таки попытался защитить честь жены, обратившись к разуму дочери.

– Как ты думаешь, стала бы графиня Скарлетт поверять свои тайны, если они у нее были, деревенской девчонке, только что взятой в дом?

– Нет, наверное. Только эта девчонка была влюблена и остро воспринимала все, что касалось ее предмета.

– А еще больше придумывала, не зная, как обратить на себя внимание, но это не дает ей права оговаривать кого бы то ни было.

– Тогда какие основания есть у Анри считать меня своей дочерью? – обратилась теперь уже Катрин к его разуму.

– Вот с детства такая въедливая, – постарался не проявлять своего недовольства Батлер. – Видишь ли, все то время, пока мама ждала тебя, он был рядом. Ты родилась у него на руках и росла до четырех лет. Он пеленал тебя, купал, гулял с тобой, играл…

– Где же ты пропадал? – перебила его Кэтти.

– Так получилось, я ничего не знал о тебе. Пережив трагедию, мы с твоей мамой какое-то время не могли оставаться рядом…

– Рядом быть не могли, а я откуда-то взялась.

– Ну, раз уж мы с тобой настолько откровенны… – разозлился Ретт. – Да, несмотря ни на что, живым людям, любящим друг друга, оказываются не подвластны некоторые желания, о которых теперь тебе тоже известно. Мы уехали в Новый Орлеан и забыли на какое-то время свое горе, но когда вернулись домой супружеские отношения стали казаться кощунственными. Я оставил Скарлетт, не предполагая, что она беременна. Мы наделали много ошибок, не хочется, чтобы ты их повторяла, потому я позволил тебе многое с Уилксом. Он подходит тебе.

– Я люблю Анри и хочу только одного – принадлежать ему всецело и навсегда.

– Тогда зачем морочила голову Бо?

– Кто-то же должен был стать соперником Анри, убедить меня в незыблемости моих чувств. Бо я хотя бы знаю с детства и люблю, как брата.

– Боюсь, что совсем не как брата, когда ты это поймешь, будет уже поздно. Он устанет любить тебя и найдет утешение с другой, а ты начнешь сходить с ума от ревности.

– Вряд ли!

– Кэтти, я знаю жизнь. Не надо затягивать разлуку и отталкивать человека, с которым ты будешь счастлива. Робийяр всегда будет любить другую женщину.

– Графиню Скарлетт? – саркастически улыбнулась Катрин, и уголок рта опустился вниз, совсем как у отца.

– Не спеши осуждать ее, постарайся сама избежать той ситуации, в которой оказалась она, заметь, не по своей вине. Ты же по собственному желанию идешь тем же путем. Пока я здесь, мы должны сходить к врачу и убедиться, что ты не беременна от Уилкса.

– А если беременна, то придется выйти за него замуж?

– Да, я не потерплю, чтобы мои внуки были незаконнорожденными.

– Хорошо, папа, со мной у тебя не будет хлопот по части соблюдения внешних приличий, но я уже никогда не смогу, по-прежнему, относиться к вам: ни к своей матери, укравшей у меня любовь, ни к тебе, ваше величество Лицемерие, покрывавшему ее грехи.

– Что ж, дело твое, устраивай свою жизнь, как посчитаешь нужным. Не забудь только, что я не отказываюсь прикрывать и твои грехи.

– Нет, она не беременна, – вынес вердикт доктор Вернер после осмотра. – У нее еще не установились циклы, слишком молода, хотя физическое развитие хорошее. Не переживайте, через пару лет внуки появятся.

– Надеюсь, теперь мне будет позволено остаться в Париже? – голосом, не допускающим возражений, спросила Катрин отца.

– Хорошо, оставайся, по крайней мере, до весны, но с одним условием – фру Хельга будет жить с тобой.

– И докладывать тебе о каждом моем шаге.

– Именно так, – не менее твердо ответил Батлер.

– Не беспокойся, па, если появится ребенок, я буду знать, кто его отец.

На том они и расстались, недовольные друг другом. Прощаться с матерью Катрин вообще отказалась.

Скарлетт с тревогой вглядывалась в лицо мужа, ожидая, что он объяснит, что происходит с их дочерью.

– По-моему, детская привязанность Кэтти к Робийяру переросла в нечто более серьезное, и она боится тебе в этом признаться, – осторожно попытался объяснить Батлер поведение дочери, утаив от жены подробности их разговора. К тому же он не знал, как Скарлетт отнесется к перспективе стать для Анри тещей.

– Большего и желать нам с тобою нечего, если они найдут свое счастье друг в друге, – облегченно вздохнув, ответила она. – Могла ли я предположить, что именно моя девочка снимет, наконец, этот камень с моей души за его неудавшуюся любовь.

– Я бы не сказал, что неудавшаяся, не додумывай за него, – возразил Ретт. – Робийяр – особый человек. И любовь у него тоже должна быть особенной, таинственной, немного придуманной, вдохновляющей на творчество. Так что не переживай – все, что было, его устраивало, и вряд ли он захочет что-либо менять в своей жизни.

– Предпочтет одиночество?

– Оно ему необходимо. Сложная личность всегда одинока. Но Катрин должна сама убедиться в этом. Анри не ее человек.

– Почему ты так думаешь?

– Они оба обладают сильной волей, и ей больше подошел бы мягкий Уилкс.

– Мы с тобой тоже не слабовольные, но ведь ладим.

– Так ведь я воск в твоих руках, – хитро посмотрел на нее супруг.

– Ну, да, такой воск, из которого рельсы можно делать, – вздохнула Скарлетт. Теперь она знала, кто у них в семье должен быть воском.

– Нужно было прожить жизнь, дорогая, чтобы прийти к тому, в чем я был уверен с первой минуты, как увидел тебя.

– И в чем же?

– В том, что ты будешь самой замечательной женой на свете.

– Разве у такого джентльмена могло быть иначе? – польстила она в свою очередь и уже всерьез добавила, – мне повезло с тобой, Ретт, с каждым годом все более в этом убеждаюсь.

Оба были растроганы и преисполнены благоговейной благодарности создателю, что позволил им вопреки всему идти по жизни вместе.

Они не стали задерживаться в Париже, им давно хотелось поехать куда-нибудь вдвоем.

VIII

Батлеры неслучайно для путешествия выбрали Италию – прекрасную страну любви для всех и для них тоже. Хотелось проехать по знаменитым городам, но пришлось надолго задержаться в Риме, слишком много было гостеприимных родственников, наслышанных о них. Да и самим было приятно побродить по местам незабываемого для них карнавала.

Потом они не спеша знакомились с Ватиканом – государством в государстве, граница которого нарисована прямо на брусчатке. Величественная архитектура страны Папы Римского, зрелище «Страшного суда» в Сикстинской капелле Ватикана, расписанной великим Микеланджело, фрески Рафаэля, звуки органа и песнопения вызывали трепет в душе, сожаления о быстротечности бытия и своей греховности. Ретт не сомневался, что после торжественной литании католической службы в жене опять проснется потребность покаяния, и ему долго придется убеждать ее, что супружеские отношения совсем не вредят праведному образу жизни. Он и сам почувствовал веяние некой божественной субстанции, стоя в соборе перед статуей Святого Петра. Не зря к ней устремляются многочисленные паломники, уверовав в ее чудодейственные свойства. Уникальным статуям собора приписывают магическое действие и способность исцелять неизлечимые болезни.

Под впечатлением от удивительной атмосферы залов Ватикана Скарлетт не захотела посетить Помпеи, засыпанные, в свое время, пеплом Везувия, услышав легенду о том, что кара небесная настигла гнездо разврата. Миновали они и Флоренцию, но уже по другой причине. Ретт понял, там многое связано с Анри, и она не хочет будить воспоминания.

А вот розово-жемчужная Венеция захватила их: гондольеры в одежде, стилизованной под XVI век, богато украшенные гондолы. Навсегда запомнилось, как они плыли на Лидо, и бирюзовые полосы тянулись вслед за черной гондолой с серебряным носом. Откинув голову на подушки и придерживая шляпы, они рассматривали пыльные своды сумрачных аркад, наблюдали, как птицы кружат вокруг высокой Кампаниллы.

Они увидели Венецию и красно-золотой, как на полотнах Каналетто, и голубовато-серой, туманной Венецией Гварди, ощутили влажное дыхание венецианской ночи, таинственной и томной, словно нашептывающей сладкие слова любви и нежности.

– Но лишь на мгновение она возвращалась ко мне, болью и счастьем, наполняя мое сердце, – процитировал Ретт чьи-то слова, рассказывая жене, как искал ее черты в каждой проходившей мимо женщине.

– Ах, дорогой, как ты поэтичен! Если бы я знала об этом, встречи не были бы воображаемыми! – сожалела она.

– В этом городе, прославившемся своими куртуазными историями, рядом с роскошной женщиной грешно не быть поэтом.

Они позволили себе обнажить души, наполненные потребностью любви и желанием выразить ее самыми поэтичными словами восторга и восхищения. Им удалось снова достичь высшей точки доверия и понимания друг друга. В этом приподнятом состоянии взаимной влюбленности, радости от того, что еще способны испытывать такие чувства, они бродили по городу пешком. Здесь можно было только перемещаться по воде, либо ходить пешком.

Приметив однажды красивый ажурный мостик, они взошли на него, взявшись за руки. Навстречу им двигалась юная влюбленная пара. На середине моста те остановились, и когда Батлеры поравнялись с ними, юноша быстро приподнял невысокую девушку, и она поцеловала Ретта. Пока тот недоумевал от неожиданности, итальянец поцеловал Скарлетт. После этого молодые люди рассказали, что в Венеции существует такая примета: если зайти на первый попавшийся мостик и на самой середине поцеловать первого встречного, то вас ждет удача в любви и неоднократное возвращение в Венецию. Потом они еще не раз встречались на гуляниях, танцевали на площади Святого Марка, где проходят все праздники.

Скарлетт надевала наряд, обычный для уличной танцовщицы, только сшит он был из необычно дорогой ткани, и танцевала под звуки скрипки тот самый танец, которому научила ее Люсьена, то ли испанский, то ли цыганский. Облегающее черное платье подчеркивало тонкую талию, волнующую линию бедер, верхняя юбка доходила до середины икр, не скрывая более длинной нижней красной юбки с пышными кружевными оборками и маленьких ножек, обутых в красные туфельки на невысоких каблучках. Темные волосы, украшенные алой камелией, ниспадали на спину шелковистой волной.

Батлер не спускал горящего взора с танцовщицы, охватывая всю ее грациозную фигурку: от тонких запястий обнаженных рук, когда она их вскидывала высоко над головой, до мелькающих красных туфелек. Он был снова влюблен, как в тот апрельский день! Американец обнимал жену за талию, и они уходили, целуясь на ходу, унося с собой непостижимую тайну для тех, кто знал об их супружестве, – как им удалось за долгие годы брака сохранить страстное влечение друг к другу?

Венеция вернула им пламя, казалось бы, в уже остывшие навсегда сердца.

Впереди их ждали Милан, Генуя и возвращение домой. В Милане они должны были встретиться с молодыми Моретти – Анджело пригласили выступать в местном цирке.

Род Моретти знаменит в Италии. Всему миру известно венецианское стекло, а Моретти – самые именитые стеклодувы. Только Анджело нарушил традиции рода и стал циркачом. Долгое время отец ничего не хотел знать о сыне, несмотря на то, что Аурелия присылала ему газеты с заметками об успешных выступлениях мужа. Когда невестка сообщила, что они в Милане, старый Моретти не выдержал и приехал посмотреть на сына. Он не узнал его в черном костюме с блестками, черной маске, но услышал, как цирк взорвался овациями, едва тот вышел на арену.

– Мо-рет-ти! Мо-рет-ти! – скандировали зрители, аплодируя.

Красавец Анджело покорял сердца своей ловкостью, на арену летели цветы, пожилые дамы утирали слезы.

Служащий проводил стеклодува в грим-уборную артиста.

– Зачем лицо закрываешь, стыдно, что ли? – спросил он сына, сидевшего в кресле, в бархатном халате, в шелковой белой рубашке с кружевами.

Анджело молча налил ему вина. Отец, наконец, заулыбался и обнял его.

– До старости будешь скакать, как мальчишка? И хорошо платят за это?

– Не бедствуем.

– Что же тогда детей мало – всего двое?

– Больше пока не получилось.

– А в Италии получилось бы. Хорошо хоть жена соотечественница, – задумался старик. – Все-таки, это легкомысленное занятие, ну, как здоровье не позволит выступать?

– Не смогу работать на арене, буду лошадей выращивать, мне принадлежит часть конюшни в Америке. Если хочешь, представлю тебя владельцу.

Батлер не только познакомился с мастером – стеклодувом, но и закупил у него целую партию редкостных ламп, ваз, статуэток. Старый Моретти остался доволен выгодным покупателем.

– Лампы накаливания сможете делать? – поинтересовался американец.

– Можно попробовать, – итальянец уже оценил деловые качества нового знакомого.

Мысль организовать такое производство возникла у Батлера еще во время посещения лаборатории Эдисона. С тех пор как все газеты передали срочное сообщение о том, что «Волшебник из Менло-Парка изобрел чудо-машину, которая записывает и воспроизводит голос», Батлер следил за всеми его работами. Тот создавал новую фирму под каждое свое изобретение. Всего Эдисон получил 1093 патента и в конце жизни большее внимание уделял административной деятельности по координации своего центра и многочисленных предприятий.

Конечно, Батлер не мог тягаться с «самым великим из живущих ныне американцев», как назвал Томаса Эдисона журнал «Тайм». У него не было такой компании, как «Эдисон дженерал электрик», на основе которой возникла в дальнейшем знаменитая американская монополия уже без имени изобретателя. Однако созданные южанином предприятия были не менее успешны и принесли ему свои миллионы.

Совершенно неожиданно на одном из приисков вместо золота нашли медь. Разве можно было пройти мимо такой находки? Батлер не только начал разработку добычи, но и организовал производство медного провода, предвидя, что спрос на него будет высок по мере использования в быту электричества. Первым он откликнулся на открытие дочерней фирмы по производству телефонов, усовершенствованных Эдисоном. Не оставлял он и торговлю, правда сам суда не водил. Этим занимались Майкл и Джакомо.

Кроме того, они открыли в Атланте модный Салон, в котором клиенток радушно принимала Фэнни Трентон, а бухгалтерию вела Скарлетт. Люсьена и Луиза успевали не только содержать дом в идеальном порядке, но и придумывать наряды, которые местные модницы заказывали в большом количестве. В отличие от других модных ателье, они не использовали имена парижских модельеров, что в США не стеснялись делать, обещая публике похожие наряды по доступным ценам. Американское правосудие поддерживало «дух свободного предпринимательства».

Во всем остальном их дом ничем не отличался от известных ателье, в том числе и европейских. Каждая клиентка чувствовала, что здесь все вертится только вокруг нее, начиная со швейцара, открывавшего дверь! Посетителей встречали в демонстрационном зале на нижнем этаже, небольшом, но со вкусом обставленном, с удобными примерочными. Выше располагались комнаты закройщиков, швейные, вышивальные, корсетные мастерские. Здесь изготавливали все: нижние юбки, перчатки, шляпы, меховые изделия. Можно было подобрать одежду для горничных, лакеев, кучеров. По соседству располагался и обувщик.

Дело пошло так хорошо, что Батлер закупил швейные машины «Зингер», выписал мастера, обучившего работать на них нескольких молодых женщин. Модели готовили впрок по усредненным меркам. Часть из них опытные портные подгоняли тут же под фигуру каждой покупательницы, по желанию добавлялась вручную отделка из вышивки и кружева. Остальное забирал Джакомо, готовые недорогие платья шли нарасхват прямо со шхуны на пристани. Шитье у портного на заказ по индивидуальным меркам могли позволить себе далеко не все горожане, а уж тем более жители мелких поселений побережья.

Пока Анджело налаживал отношения с отцом, Батлеры знакомились с последними веяниями моды, посетили выставки известных кутюрье, закупили модные журналы с выкройками и даже некоторые модели. Ретт всегда отличался безупречным вкусом, а Милан славился не только своими архитектурными шедеврами, известным на весь мир театром «Ла Скала», но и Салонами модной одежды. Знаменитый город дважды в год проводил показы и по праву считался соотечественниками законодателем моды, потеснив Париж. Главное, цены здесь были доступнее.

Скарлетт с каждым годом проникалась все большим уважением к мужу. Сначала она с восхищением встречала каждое его начинание, потом стала беспокоиться – возраст. Он сосредоточил в своих руках управление таким количеством дел, что она уже умоляла его поберечь себя.

– Ведь нам ничего не надо, – убеждала она, – всего хватает. Пусть другие работают.

– Другие и работают, я только направляю. Кризисы следуют один за другим, со мною люди надеются выжить. Я не могу обмануть их доверие. Это как в океане – нужен капитан.

Домой они отбыли пароходом из Генуи. Вид множества кораблей в гавани привел в восторг Батлера – это его стихия. Генуя – большой портовый город. Именно отсюда Джакомо доставлял им редкостные товары. Как и в средние века, генуэзские купцы добираются на своих судах до любой части Земли, вывозя в Италию лучшие ткани, пряности и драгоценности.

Скарлетт здесь была впервые и много времени посвятила прогулкам по городу. Самый большой собор Генуи, Собор Святого Лоренцо, облицованный черным и белым мрамором, отличающийся асимметричными башнями, не произвел на нее такого ошеломляющего впечатления, как величественный Duomo di Milano. Тот собор остался в ее памяти навсегда самым грандиозным архитектурным сооружением. Дворец дожей, церковь Иисуса, дом Колумба, улицы, по которым ходил Николо Паганини, прекрасные площади, Матеотти и де Феррари, ничто не осталось не замеченным. Она опять посылала открытки домой теперь уже для Джона. Уэйд в этом году сам смог увидеть все то, о чем когда-то ему писала мать.

Перед отъездом они еще раз прошлись по улице Гарибальди, которая опять напомнила им карнавал в Риме – ведь Ретт тогда был одет в костюм гарибальдийца.

– Ах, как ты был хорош! – восхищалась Скарлетт.

– Почему был, я и сейчас еще ничего! – гордо расправлял плечи Батлер под влюбленным взглядом супруги.

Действительно, все в Батлере привлекало внимание женщин: благородная седина, статная фигура, большие руки, смуглые, с блестящими ногтями; темные глаза, задорные и веселые; чувственный рот с каемочкой красивых усиков, все еще белозубая улыбка. Брюки из белого полотна, такие же, как у всех мужчин, сидели на нем как-то особенно ловко, широкий пояс подчеркивал стройность бедер. Графиня не уставала любоваться мужем, особенно, когда он надевал белую рубашку апаш с широкими рукавами, открывавшую смуглую шею и грудь с завитками уже седеющих волос.

Покинутая любимой дочерью, миссис Батлер всем сердцем обратилась к мужу – своему единственному надежному прибежищу отныне и навсегда.

IX

Усилия Адель не увенчались успехом – сватовство не задалось. Жених пребывал в унынии. Его не утешало присутствие старого друга Луиджи и поселившегося у него Рене. Таллиони связывал это с отъездом Батлеров и не мешал его одиноким прогулкам по вечерам. Робийяр бродил по залитому рождественским освещением парку Монсо, вспоминал свои прогулки с малышкой Кэтти и не мог отделаться от чувства, что теперешняя Катрин совсем не она.

– Неужели все еще тоскует по графине? – удивлялся итальянец.

Иногда он заходил к другу в мастерскую, но не заводил серьезных разговоров. Однажды Анри заговорил сам.

– Опять меня, кажется, несет не к тому берегу, дружище.

– Ты об Адриене? – уточнил Таллиони.

Художник усмехнулся. Даже лучшему другу не пришла в голову мысль о Катрин, настолько это противоречит здравому смыслу.

– Ну, что ты? Мне по силам и большее безумство – замахнулся на мисс Батлер! – саркастически усмехнулся Анри.

Луиджи оторопел, но быстро опомнился.

– Ничего безумного я в том не вижу. Она знает о твоих чувствах?

– Догадывается, но объяснений пока не было, – сник Анри.

– Тебя смущает возраст или некоторые обстоятельства, о которых она может узнать? – помолчав, спросил Луиджи.

– И то, и другое. Представляю, как в свете будут говорить, что старый дурень женился на молоденькой.

– По-моему, тебе всегда было наплевать на разговоры. Важно, что она любит тебя с детства.

– Как отца. Имею ли я право воспользоваться этим и жениться на ней?

– Женщины склонны видеть в муже либо отца, либо старшего брата…

– А потому часто заводят себе возлюбленных на стороне?

– Ну возлюбленным ты уже побыл, и никто не мешал тебе им оставаться. Сам не захотел. Так что рискни стать мужем, нечего гадать о том, что будет. Кэтти слишком рассудительна для легкомысленных поступков. Или ты в себе не уверен? Боишься, что при частых встречах любовь к графине вспыхнет с новой силой? Тогда отложи объяснение на пару лет, невеста не перестарок.

Луиджи, к сожалению, был прав. Окутывая дочь тайной нежностью, Анри, встревоженный, смятенный, пылал вновь пробудившейся страстью к матери и ничего уже не мог с этим поделать. В ее глазах он видел глаза Скарлетт, целуя смуглые руки дочери, вспоминал изящные белые любимые ручки, те же маленькие ступни, тонкая талия. Прошло столько лет, он уже не надеялся когда-нибудь растопить лед рассудка и выплеснуть душевное пламя, хотя и был подвластен переменчивой мечте о единении душ где-то в бесконечном звездном пространстве.

– Бедная девочка не заслуживает быть только напоминанием о другой женщине, – размышлял Робийяр после разговора с другом. – Но теперь уже поздно о чем-либо сожалеть, как джентльмен, я просто обязан по долгу чести жениться на ней.

Придя к этому решению, Анри вдруг обнаружил, что давно не видел Катрин. С тех пор, как уехали родители, она не появлялась ни в его доме, ни в мастерской. Может быть, они запретили ей общаться с ним? Визит в дом Бертье не прояснил ситуации. Девушка была задумчива и далека от него.

– Кажется все сомнения разрешены – влюбленность прошла, что и следовало ожидать, – подумал Анри c облегчением, и в то же время жестоко страдая. – Теперь у меня нет ни дочери, ни возлюбленной.

Катрин никого не хотела видеть, чувствуя себя обманутой. Трое самых близких, дорогих для нее людей, которых она любила больше всех на свете, много лет лгали ей. Юношеский максимализм не мог принять этого, и тем более, простить. Зачем же они притворялись? Она должна во что бы то ни стало, узнать правду. Поразмыслив, она поняла, что если уж кому известно все, так это Джаннине. Весной Катрин уехала вместе со всеми в Америку, но не домой, а в Саванну.

– Не хочешь быть дочкой Батлера, – удивилась мулатка, – почему? Он далеко не худший отец.

– Только, пожалуйста, не говорите о нашем с ним сходстве.

– Не скажу, потому что так не думаю, хотя лоб, губы все-таки от отца, глаза и подбородок – от матери, а нос – скорее робийяровский. Но в целом более всего ты похожа на свою бабушку Эллин – тот же рост, величавость, рассудительность и при том безоглядная влюбленность на всю жизнь не в того, в кого надо. Однако она сумела найти свое счастье с другим человеком.

– Разве это счастье – жить с нелюбимым?

– В ее случае, да, иначе мог быть только монастырь. Да и в некотором роде она любила своего мужа. Бог даст, тебе повезет больше и удастся создать семью с любимым человеком, так же как твоей маме.

– Если она любила мистера Ретта, то почему столько лет обманывала его и всех вокруг? – голос Катрин звучал жестко и обвиняюще.

Джанина собралась с духом, разговор предстоял непростой.

– Всех, но не его. Ему она всегда говорила правду.

– Если, конечно, знала ее сама, – желчно усмехнулась мисс Батлер, – я имею в виду мое рождение. Вы должны рассказать мне все, что вам известно!

Посмотрев на задумавшуюся Нину, Кэт добавила уже мягче: «Это очень важно для нас с Анри. Я люблю его, и он готов ответить мне взаимностью, но что-то удерживает его, возможно он все еще думает, что я его дочь.»

– Вот они отголоски прошлого! – задумалась Джаннина. – Сказать правду, что его останавливает любовь к ее матери, значит разбить сердце бедной девочке; соврать, что она его дочь – попереживает и примирится с этим. Но ведь они могут быть счастливы друг с другом! Вправе ли я вершить их судьбы?

Всю ночь она не спала, а утром рассказала все, как было. Катрин, не смущаясь, выспрашивала точные даты и записывала в блокнот, чтобы поразмышлять на досуге.

– Гостей ожидалось много, я распределила горничных, а сама стала прислуживать мисс Скарлетт: меняла постель, собирала белье в стирку, гладила ее платья, помогала одеваться, причесываться. Как бы она ни была аккуратна, ей не удалось бы скрыть от меня женское недомогание, приходящее каждый месяц. Ничего подобного не произошло ни разу за все время ее пребывания в Саванне. А это, надеюсь, ты знаешь, – первый признак беременности, из чего я и заключила, что она приехала к нам уже в положении.

– Предположим, что это так. Тогда вы наверняка помните начало их отношений.

– Что считать началом, – вздохнула мулатка. – Анри влюбился в нее с первого взгляда и, как оказалось, на всю жизнь.

– Она ответила взаимностью? – продолжала допрос обиженная дочь.

– Не-ет. Он был слишком робок, Скарлетт слишком удручена расставанием с мужем, потерей любимой дочери и мисс Мелани. Она занялась банком, много работала… Конечно, ей нравилась влюбленность юноши, – Джаннина заулыбалась, – да что там ей, весь дом оживился в атмосфере этой влюбленности. А дед загорелся идеей возродить род Робийяров, поженив их с кузеном. Рассудив, что развод – дело долгое, а сам он слишком стар, чтобы ждать, мистер Пьер отправил их в Европу. На середине Атлантики его надежды оправдались – они стали любовниками. Молодые, здоровые, изо дня в день вдвоем в замкнутом пространстве парохода, как могло быть иначе, старик рассчитал все правильно.

– Не учел только, что она уже беременна месяца три, – уточнила Катрин.

– В Париже она, наконец, догадалась, что ждет ребенка, и уже трудно было сказать от кого. Поэтому Анри, вопреки всем фактам, считает тебя своей дочерью, хотя по крови – ты дочь мистера Ретта.

– Нина, какие же факты он отрицает?

– Самый главный – то, что ты родилась в срок. Твой вес, почти четыре килограмма, рост, черные волосики на головке – недоношенные дети такими не рождаются. Единственное, что его смущает – твое сходство с Батлером. Он ведь не знает, что смуглая кожа была и у прабабушки Соланж.

– Итак, на мне желание деда не исполнилось, и мисс Скарлетт продолжила свою миссию, оставаясь в Париже, пока не родила маленького Робийяра?

– О замысле деда знала одна я, – Джаннина не стала подтверждать правильность ее догадки относительно Рене, но девушку не это интересовало, а как развивались отношения ее матери с художником.

– Значит, ее удерживала любовь к нему?

– Скорее признательность за его глубочайшее чувство к ней, Анри не знал других женщин. Однако стоило появиться Батлеру, как мальчик был забыт. Я сразу поняла, что она не оставит мужа ни при каких обстоятельствах. Но что удивительно, он тоже очень бережно отнесся к чувству Анри.

– Поэтому уступил ему жену? Это как же надо любить, чтобы все прощать? Повезло моей мамочке!

– Не ехидствуй, было совсем не просто, страдали все трое.

– Так понравилось страдать, что когда она вернулась к мужу, Робийяр последовал за нею. Кстати, почему она вернулась?

– Причин много: соскучилась по своей земле, мучила совесть, что оставила старших детей, Батлер нуждался в уходе. Даже его могучий организм не выдержал того груза, который он тащил.

– Когда же это неразлучное трио распалось, или их отношения продолжаются, лишь на время замирая?

– Нет, все закончилось здесь в Саванне. Ты уже была большая, наверное, помнишь то лето. Анри повзрослел и нашел в себе силы начать новую жизнь.

– Новую в том смысле, что позволил побывать в своей постели другим женщинам? – злобно ухмыльнулась Катрин, – Связь прекратилась, но чувства к мисс Скарлетт остались. Адриена права… Но мне-то что делать?

– Не надо спешить. Молоденькие девушки часто фантазируют, влюбляются в своих учителей, в старших друзей, это естественно. Возможно и ты любишь его как друга вашей семьи, как дядю, как художника. Повзрослеешь – и все пройдет.

– Нет, я люблю его совсем по-другому, и у нас уже все было.

– Матерь божья! Что ж вы такие неосмотрительные, девушки из семейства Робийяров, бросаетесь в любовь, как в омут с головой! Неужто желание настолько непреодолимо? Родители-то знают?

Катрин отрицательно покачала головой.

– Что они поймут? В их-то возрасте!

– Глупая, с возрастом желание только сильнее. Они сейчас переживают, можно сказать, лучший период своей жизни. В молодости оба были слишком горды, чтобы вести тихую семейную жизнь; зато теперь не расстаются. Кстати, Скарлетт снова ждет ребенка – поездка в Италию не прошла бесследно.

– Бедная фру Хельга, зря поехала в Батлер-хилл, – подсмеивалась мисс над своей надзирательницей.

– Отчего же не поехать, быть рядом и не увидеть вашего райского уголка?

– Ну, посмотрит, как голубки воркуют, расстроится, захочется самой того же, она за отцом готова в огонь и воду.

– Преданность не означает несбыточных желаний. Нормандка – женщина стойкая, умеет управлять своими чувствами.

– Поделитесь секретом со мной!

– Никаких секретов нет, работа и молитва спасают от всего. Только, тебе это пока не поможет, – мулатка заметила, что Катрин скептически улыбнулась. – У тебя в отличие от нее есть надежда на взаимность.

– Значит, мы можем пожениться с Анри?

– Можете, если сумеешь на этом настоять. Только будешь ли ты с ним счастлива? Он уже втянулся в свое одиночество. Вся его любовь ушла в живопись. Вряд ли ты что-то сможешь изменить. Поживите пока без венца, хотя это тоже грех, но все лучше, чем потом разводиться.

– Почему вы думаете, что непременно придется разводиться?

– Посмотри на ее портреты, и ты поймешь, как сильна была его любовь, второй раз так любить он уже не сможет. Ты же однажды захочешь именно такой любви и встретишь человека, способного дать ее тебе. Вот и развод.

– А если не встречу?

– Будешь жить с Анри, примиришься с его любовью. Отец, видно, тоже так решил, раз позволил тебе одной остаться в Париже.

После такого долгого и непростого разговора с Джаниной Катрин стало спокойнее на душе. Нельзя сказать, что она простила родителей за скрытые подробности прошлого, казавшиеся ей обманом, но все как будто сгладилось. Девушке казалось, что она начала понимать, что происходило тогда. Она долго вглядывалась в потемневшие от времени рисунки на стенах кабинета, вспоминая при этом нежные руки матери. Разве можно ее забыть? Разве можно ее не любить? Что уж тут ревновать, завидовать, сражаться как маленькой капризной девочке за свою куклу. Анри не кукла.

– Наверное, я привыкну как-нибудь обходиться без своей ласковой мамочки, но сможет ли он забыть столь обворожительную любовницу? Потому отец и позволил мне роман с Бо, чтобы я поняла притягательность этих отношений. Одно можно сказать с уверенностью, как бы ни сложились наши жизни, чувство глубокой привязанности к ней, и у него, и у меня, останется с нами навсегда. Если я хочу быть с ним, надо смириться с его прошлой любовью, как смирился мой отец. По силам ли мне это? Если нет, значит, должна забыть Робийяра. Легко сказать, отец и то не смог забыть изменщицу! Может быть его частые отъезды как раз и были попытками оставить ее?

Теплое чувство любви и солидарности к отцу вдруг проснулось в ней, и она пожалела, что не ценила его так, как он того заслуживал. С каким удовольствием он играл с детьми в прятки, ходил с ними ловить бабочек, рисовал платья для бумажных кукол, придумывал наряды ей и Скарлетт! С ним никогда не было скучно, ему все было интересно. Трудно сказать, чего он только не умел делать.

Ему не нравились корсеты, тем более детские. Долгое время полагали, что слабое тело ребенка нуждается в такой поддержке и надевали корсеты как на мальчиков, так и на девочек. Батлер вместо этого приучал детей с раннего возраста к физическим упражнениям, считая, что собственная мускулатура надежнее. Более того, он и жене запрещал туго затягиваться, ибо это вредит внутренним органам.

Для всех ее отец незаметно становился непререкаемым авторитетом, – источником ума, знаний и умений. Кэт вдруг захотелось узнать об отце больше, и она упросила Джаннину съездить с нею в Чарльстон.

Для бабушки ее приезд стал настоящим подарком. Миссис Батлер и слышать не хотела об отъезде повзрослевшей красавицы – внучки, так что Кэтрин пришлось остаться на весь сезон. Она часто навещала в монастыре свою тетю, теперь уже аббатису Агнес. Монахини были по-матерински добры к девушке, приучили ее ежедневно молиться. Ей понравилась неспешная уединенная монастырская жизнь, и она даже задумалась, так ли уж хороша мирская суета.

К Рождеству приехал Диего с семьей. Его жена была набожная женщина, но не католичка – православная. Лорд Чайзвик и мистер Майкл религией вообще не интересовались. Начались балы, стало совсем весело, забылись взрослые проблемы и чувства. Катрин вместе со всеми окунулась в светскую жизнь курортного города. Она снова вернулась в свое привычное состояние холодной неприступной красавицы, в котором пребывала до появления Бо. В Чарльстоне не нашлось таких смелых кавалеров, и сердце девушки безмятежно отдыхало, как и прежде. Самым интересным она находила Диего. Именно он ей рассказал об отце куда больше, чем мисс Элеонора.

К конце сезона Катрин засобиралась обратно в Саванну. Было решено воспользоваться любезным приглашением капитана Стивенса доплыть на его шхуне. В порт ее доставил лорд Чайзвик, оставив всех провожающих дома. На пристани толпились пассажиры с только что прибывшего из Нью-Йорка парохода. Она увидела его сразу. Пожилой джентльмен, словно сошедший со страницы модного журнала, с тонкими благородными чертами лица, со вселенской тоской в серых выцветших глазах, стоял в раздумье у парапета, опираясь на щегольскую трость с набалдашником из слоновой кости, будто не зная, куда направиться. Худой, бледный, одетый несколько вычурно, он был одних лет с ее отцом. Батлер тоже любил одеваться элегантно, но не вызывающе, и про него нельзя сказать, что он пожилой. Заметив девушку, незнакомец устремил на нее пристальный взгляд – удивленный и восхищенный – взгляд большого знатока женской красоты.

– Розмари, – прошептал он с такой страстью, что ее щеки вспыхнули, ресницы затрепетали. Опустив голову, она прошла мимо.

– Неужели я такая дурная женщина, что меня может взволновать даже этот старый селадон, – расстроилась Катрин. – Надо что-то с этим делать. Может быть, выйти замуж за Бо от греха подальше?

Вместо этого через неделю они отбыли с фру Хельгой в Европу.

В Гавре их встретил Анри, очевидно, Джаннина известила его. Не обращая внимания на Хельгу, они слились в страстном поцелуе. Переночевав в отеле, утром они отправились на виллу, не заезжая в Париж. Лето пролетело как один день.

– Мы, наверное, должны пожениться? – нерешительно произнес Робийяр перед отъездом.

– Не потому, что должны, а потому, что хотим быть вместе? – поправила его подруга. – Или это не так?

Анри знал, что это не так, но не нашелся, что ответить. Он не мог сказать правды. Вернувшись в город, художник уединился в мастерской.

– И не смотри на меня, – раздражалась Катрин на укоризненные взгляды Хельги, и тут же поясняла, хотя та, предупрежденная Джанниной, ни о чем не спрашивала. – Я должна мириться со всеми его привычками, он гений!

X

Томясь от любви в доме Бертье, Катрин погрузилась в чтение и не каких-нибудь женских романов, а философских трактатов Дидро, Канта, Шопенгауэра. «Опыты» Монтеня, «Правила для руководства ума» Рене Декарта для нее стали откровением, ввели в мир, ей ранее неведомый. Так что же есть любовь? Только физиология? Будь Уилкс менее красивым, испытывала бы она к нему влечение? Возможно, что и нет. А вот внешность Анри вроде и не важна для нее. Волны новых впечатлений захлестывали, многое было непонятно семнадцатилетней девочке, хотелось советоваться с любимым, но Робийяр, по-прежнему, избегал ее.

Собеседник для Катрин нашелся совсем неожиданно. Однажды на прогулке Рене представил ей своего наставника, который вскоре стал и ее учителем. Дмитрий Ростоцкий, так его звали, уже больше года служил сверхштатным переводчиком в русском посольстве и ради заработка писал небольшие заметки в газеты. Редактор одной из них в свое время порекомендовал его мадам Бертье как знатока итальянского языка. Молодой человек был чуть выше среднего роста, с широкой грудью, толстыми мышцами, неказистый и довольно неуклюжий, но что-то в нем привлекло Адель, и знакомство завязалось.

Убедившись, что знания переводчика весьма обширны, она обратилась к нему с просьбой подготовить Рене к пансиону. Пансион соединял в себе черты среднего и высшего учебного заведения и был предназначен для подростков, получивших домашнее образование. Мсье Ростоцкий согласился – доходы его были невелики. Мсье Роальд узнал в нем своего самого бережливого клиента, снимавшего со счета такие мизерные суммы, что оставалось только удивляться, как на них можно существовать. Позже юноша не отказался и от занятий с девочками. Его не испугал отрешенный вид старшей и шаловливость младшей. В нем не было менторского превосходства, он не стеснял отроческой свободы своих воспитанников, был мягок и добр. Им было с ним интересно и в классе, и на прогулке – остроумен, образован, хорошо держался в седле. Адель с девочками обычно отправлялись на прогулку в коляске, а он сопровождал их верхом.

Очень быстро составился дружный квартет: учитель и трое его учеников – Рене, Лаура и Катрин. Они устраивали литературные и музыкальные вечера. Дмитрий превосходно знал классическую поэзию античности, основы европейской и русской литературы и передавал свои знания ученикам. Мадам Бертье и то любила послушать, как они читают Данте, Петрарку, Ариосто, Тассо. Молодой человек настолько стал своим в доме, что перестал брать плату за уроки. Тогда Роальд предложил ему переехать из пансиона к ним. Дом был слишком велик для троих Бертье и мисс Элизабет, занимавших второй этаж. На первом этаже жил швейцар и прислуга. Катрин и фру Хельга изъявили желание обосноваться в гостевых комнатах на верхнем третьем этаже. Квартирант со своим камердинером выбрали мансарду. С его присутствием в доме стало веселее, хотя он был немногословен, прост, скромен и непритязателен. По вечерам собирались в гостиной, звучала музыка, девочки пели, часто бывал Рене, иногда вместе с Анри. Художник был рассеян, не ухаживал за дамами, не поддерживал беседу, чем вызывал недовольство хозяйки дома.

– Ну и сиди букой, – сердилась Адель, глядя, как ее любимый друг бежит от возможного счастья. Но потом вспоминала, каким долгим был ее путь к замужеству, и снова воодушевлялась надеждой, что Катрин, став постарше, найдет верный путь к венцу.

Поэтому, когда та высказала странное желание устроиться в дом Ворта демонстрировать модели знатным дамам, Адель, поразмыслив, согласилась посодействовать ей.

– Это то что нужно! Пусть девочка научится использовать для обольщения красоту своего тела.

Модный дом Worth находился в зените славы. Его основатель – первый кутюрье Чарльз Фредерик Ворт – был самым влиятельным человеком в мире моды второй половины ХIХ века. Он первым стал подписывать придуманные им наряды своим именем – «Worth» и быстро понял, что знатным клиенткам, которыми модные дома очень дорожили, демонстрировать наряды должны такие же дамы, а не актрисы и куртизанки, как это было распространено. Поэтому одной из первых манекенщиц стала его жена. Здесь же работали и его сыновья: Гастон-Люсьен управлял делами, Жан-Филипп, как и отец, создавал наряды.

Катрин приняли сразу, присутствие мадам Бертье было лучшей рекомендацией.

– Девушка, конечно, слишком молода, – посетовал управляющий, – вы знаете, заказчицы предпочитают более зрелых манекенщиц с формами, чтобы кровь с молоком.

– Зато фигура идеальная, изысканные манеры, видно, что из хорошей семьи. Ну, а как подать себя, надеюсь обучите! – любезничала Адель. – Не буду скрывать, это и является главной целью нашего прихода.

Договорились, что она будет работать два-три часа, не более, и никаких реклам.

– Напрасно, плакаты хорошо оплачиваются, и для нас работают талантливые художники.

– Ну если только пригласите мсье Робийяра, – засмеялась Адель.

– Попытаемся, – пообещал управляющий.

Анри удивился, получив конверт из дома Ворта. Открыв его, удивился еще больше, увидев фото Катрин. Его приглашали написать рекламный плакат с этой манекенщицей. Он тут же отправился в модный дом. Его принял сам Гастон-Люсьен и прежде всего справился об оплате.

– Как всем платите, так и мне, но я согласен лишь при условии, что на плакате лицо будет другим, и не будут указаны фамилии ни модели, ни художника. Управляющий удивился, обычно все требовали обратного, но возражать не стал, главное, чтобы фигура и платье были отображены точно до мельчайших деталей.

– В этом можете не сомневаться, работать, наверно, придется здесь? – поинтересовался Робийяр.

– Желательно здесь, наряды стоят дорого, к тому же кутюрье часто вносят изменения после демонстрации.

– Постарайтесь все изменения внести до того, как я представлю эскизы.

– Что это ты придумала, не хватает денег или ищешь богатого покровителя? – спросил Анри на первом сеансе.

– Если уж я захотела жить самостоятельно, то должна работать, а не рассчитывать на отца. Покровитель тоже не помешает, будет с кем развлечься, – как бы между прочим добавила мисс Батлер.

Катрин, демонстрируя наряды, уже успела приобрести некоторую раскованность, даже немного фривольность, умение элегантно двигаться и очаровательно улыбаться, чтобы понравиться покупательницам. При этом она невольно копировала свою мать, и сама находила сходство с нею, отражаясь во множестве зеркал. Это сходство и ее дерзость беспокоили мсье Робийяра, а ей понравилось его дразнить.

Как ни старался Анри работать медленнее, сеансы закончились, и он зачастил к Бертье. Адель делала вид, что не замечает его проснувшегося интереса к мисс Батлер, все чаще оставляя их наедине. Неизвестно, кто обрадовался больше, когда они вдвоем отправились в Гранд-Опера. Они ушли после первого акта.

– Поедем ко мне, я так соскучился, – шептал он в карете, страстно целуя ее в губы.

У нее было ощущение, что когда-то он уже целовал ее вот так в карете, ну да, конечно, в первую зиму, как она приехала, когда она ждала продолжения их страстной осени. А потом Адриена все объяснила ей.

– Нет, только не к тебе, лучше в мастерскую, – отмахнулась она от воспоминаний.

– Не рановато ли в этом году у мсье начался брачный период? – ехидно заметила Хельга утром, – и мы уже бежим, не раздумывая, исполнять прихоти гения.

Катрин, не ответила на ее колкость, мысль о том, что вчерашний день как-то связан с ее матерью, преследовала ее. Молча, она прошла в свою спальню, достала дневник, в котором отмечала числа и события, просмотрела записи, сделанные в прошлом году в Саванне. Именно в этот день произошла его встреча со Скарлетт. Возможно потом они отмечали очередную годовщину их знакомства посещением Оперы и романтическим свиданием.

– Так что вчера он целовал не меня, а ее во мне. – Ах, как горько было это сознавать, и она разрыдалась. Хотелось думать, что это просто совпадение. – Впрочем ведь легко проверить – всего лишь подождать до февраля следующего года.

Она аккуратно записала в дневник знаменательную дату, название спектакля и слова, которые он ей говорил, а потом уселась поудобнее, будто собиралась просидеть так весь год. С упрямством мула она теперь желала получить от француза предложение руки и сердца с тем, чтобы гордо отказать ему. Как бы она удивилась, узнав, что много лет назад того же добивалась от ее отца та, которую теперь она считает своей соперницей.

– Да ведь глупо ждать целый год, – рассудила Катрин, – достаточно хотя бы одного такого же свидания, чтобы он так же восхищался мною, говорил такие же нежные слова.

Но последующие встречи, редкие и обыденные, даже трудно было назвать свиданиями. Их никто не назначал. Просто она заезжала к нему в мастерскую в свободные от показов дни, и оба знали зачем. Теперь он не избегал ее, но и не пылал. Сознавая ответственность перед нею, он исправно исполнял свой долг, как бы примериваясь к будущим обязанностям. Ровные отношения позволили и ей представить, каким будет их супружество, именно таким, как говорила Джаннина, без восторга первого чувства.

– А кто решил, что оно самое важное? По-моему, куда важнее стать последней любовью! Но как этого добиться? Только мисс Скарлетт знает секрет, как остаться в сердце мужчины навсегда, и теперь вряд ли раскроет мне его.

XI

Весной Анри уехал в Лондон, взяв с собою Рене. Устав от своих мучительных размышлений, Катрин вроде и не очень огорчилась их отъездом, не раздражалась и не грубила своей воспитательнице. Хельга видела в том благотворное влияние молодого учителя и всячески способствовала их дружбе. Дмитрий был лишь четырьмя годами старше и как будто обретал зрелость вместе со своей ученицей. Она искала свой путь в жизни, и он тоже, им было, о чем подумать и поговорить.

Мисс Батлер никак не могла решить поступать ли ей на словесное отделение университета или достаточно каких-либо курсов. Адель вообще считала, что им с Лаурой стоит пройти обучение в школе при монастыре.

– Там научат многому полезному для жизни. Ты ведь не собираешься работать учительницей?

– Не знаю, мало ли что в жизни может быть, – ответила Катрин.

Мсье Ростоцкий горячо поддержал ее намерение серьезно учиться, справился о существующих женских учебных заведениях, составил программу подготовки и приступил к ее осуществлению, благо не был стеснен во времени. Обещанное ему место штатного сотрудника в канцелярии посольства все еще было занято. Чтобы девушка не скучала в его отсутствие, он записал ее в семинар знаменитого искусствоведа. Скоро Катрин поняла, что более всего для образования ей дают беседы с наставником. Учение для него было естественной потребностью. Он очень быстро читал, запоминая при этом малейшие подробности, и умел выбрать, что читать, легко переходя с одного языка на другой.

– Такое впечатление, что вы знаете все европейские языки! – искренне восхищалась Катрин.

– Я знаю в совершенстве латынь, а на основе этого нетрудно освоить все другие языки. Изучать же литературу, как и слушать музыку, – доставлять себе удовольствие, – скромно ответил молодой человек и попросил, – сыграйте для меня что-нибудь.

На рояле всегда лежали три – четыре раскрытые партитуры, дуэты и романсы. Но ему видно хотелось услышать что-то особенное.

– Какой язык вам родной, Митя?

– Русский.

– Один мой дальний родственник женат на русской, правда, она родилась в Сан-Франциско и никогда не была в России. Пожалуй, я сыграю вам романс, который слышала еще в детстве, на вилле мадам Виардо. Она сама писала музыку на стихи русских поэтов. Мы с Мари брали у нее уроки. Мари играет прекрасно, могла бы выступать с концертами. Но она выбрала другую судьбу – вышла замуж за мужчину, любившего ее с детства, и теперь у нее маленький сыночек Чарльз, мой племянник.

Потом Катрин играла Шуберта, Шопена. Он слушал музыку и погружался в мечты, как ему казалось, невозможные, но желанные.

– Давайте съездим на нашу виллу в Буживаль, – предложила мисс Батлер, – сходим в «Les Frenes», интересно узнать, кто там теперь живет?

– Куда это вы поедете без хозяина? – удивилась Хельга.

– Насколько мне известно, вилла принадлежит моей матери, – напомнила Катрин и распорядилась собирать вещи. Летом в доме моды показов не предвиделось, так что она вполне могла перебраться в деревню.

Они уехали с Хельгой и камердинером Дмитрия, Степаном. Адель повезла дочку к бабушке. Мсье Бертье обещал жене на выходные выбираться на природу. Дом опустел без хозяев, зато на берегу Сены не скучали. Степан, совсем еще не старый, крепкий мореход, как он себя называл, пропустив чарочку, занимался хозяйством: поправил забор, залатал крышу, расчистил площадку для тенниса. Он не привык сидеть без дела и соскучился по сельской жизни.

– Тут можно и зимой жить. Я ведь и печку могу сложить, – похвастался Степан. – Эх, мадам Ольга, видели бы вы наше имение, поля глазом не окинуть, лес за день не пройдешь. Ума не приложу, как нам его вернуть. Надо ехать в Россию, Константинычу исполнилось двадцать один, пора освободить его от пут опеки.

В отличие от хозяина Степан плохо говорил по-французски, а у Хельги был свой диалект. Но они научились понимать друг друга и находили общий язык в заботах о своих молодых питомцах. По вечерам после ужина они сидели на скамеечке, и моряк подолгу рассказывал, как с барином воевал турку.

– Степан служил с моим отцом на флоте, был его денщиком, – пояснил Дмитрий, – а потом стал для меня и другом, и воспитателем, и слугой. В России таких людей называют «дядьками». Обычно они так преданы своим воспитанникам, что становятся самыми уважаемыми людьми даже для отъявленных сорванцов.

– А ведь мой отец тоже моряк – флотоводец, и говорят, замечательный. Его до сих пор зовут капитан Батлер, – с гордостью сообщила Катрин. Оба почему-то ничего не говорили о своих матерях.

Жизнь на вилле сблизила не только слуг, но и молодую пару. В сущности, они ничего не знали друг о друге, и поначалу не стремились к тому, приятно проводя время. С нетерпением она ждала окончания недели, когда они с Хельгой выйдут на набережную встречать пароходик, который, как и много лет назад, весело свистя, привозил отдыхающих. Дмитрию даже не верилось, что она тоже испытывает радость от его присутствия. Настоящим подарком для них стал его отпуск, когда в посольстве начались каникулы. Первым делом они наведались к соседям. «Les Frenes» уже почти восемь лет принадлежали посторонним людям. Хозяев не было, но сторож позволил им погулять по усадьбе.

– Смотрите, Митя, у нас в Батлер-хилле точно так же устроены каменные желобки вдоль тропинок, ключей много, и так же искусно разбросаны камни, чтобы направлять ручьи к подножию холма. Наверное, папа подсмотрел эту идею здесь. Только у нас еще озерцо и маленький водопадик, вода прозрачная и холодная даже в жару. Вы непременно должны у нас побывать.

По ее восторженному тону Ростоцкий понял, как она скучает по своему дому, родителям. Но что же заставило ее покинуть их, наверное, не только забота о младшем брате? Дмитрия очень занимал этот вопрос, а еще больше – как долго она пробудет в Париже. Спросить прямо об этом он не решался. Она тоже не спешила откровенничать, хотя они могли часами говорить обо всем на свете.

– Почему они завели чистокровную немецкую легавую, мсье Робийяр любит охоту? – спрашивал он.

– Не знаю, по-моему, нет. А вы охотник, Митя? – интересовалась она в свою очередь.

– Нет, но стрелять умею, довольно неплохо для моего зрения, ведь лицей, который я окончил, принадлежит военному ведомству. Некоторые навыки получают все, а для тех, кто выбрал военную карьеру, там предусмотрено дополнительное обучение.

– Мой отец стреляет превосходно. Он вообще самый красивый, самый умный, самый великолепный джентльмен на свете. Спросите Хельгу, если не верите.

– Верю, так и должно быть. Дети должны восхищаться своими родителями, считая их самыми лучшими.

Он неохотно говорил о семье, и она больше не спрашивала. Зато о своей жизни в лицее рассказывал во всех подробностях.

– Царскосельский лицей для подготовки госчиновников остался в истории как Пушкинский, в память о самом знаменитом его выпускнике. В последующих выпусках уже не было таких личностей, как в первом, но принципы, царящие в нем, остались. Прежде всего жесткий распорядок: подъем в 6 утра, утренняя молитва; с 8 до 17 – уроки в классах по часу, с перерывами на завтрак, обед, полдник, прогулки. После 17 – отдых, прогулки, игры, гимнастические упражнения; в 20 – ужин, повторение уроков; 22 часа – вечерняя молитва и сон. Не каждый его выдерживал, но он позволял любому хилому десятилетнему барчуку, избалованному праздной жизнью в имении, к совершеннолетию стать закаленным юношей, и нравственно, и физически.

– Судя по вам, лицейская методика воспитания действительно успешна.

В нравственном совершенстве Ростоцкого она и раньше не сомневалась, а в физическом убедилась уже в первое катание на лодке. Митя сидел на веслах и очень стеснялся, что Катрин заметит, как от энергичных движений взмокла его майка. Ее же больше занимало, как вздуваются бугры его мышц. Потом она случайно стала свидетельницей того, как он плавал, неуклюжести не было и в помине. Оказывается, он был пропорционально сложен, имел мощный ширококостный торс, прямые красивой формы ноги, одним словом в купальном костюме, не скрывающем рельефности его мускулов, он выглядел куда привлекательнее, чем во фраке.

– Мисс Элизабет тоже поддерживала довольно жесткий регламент в занятиях со мной, считая, что расписание приучает к дисциплине и обязательности.

– Но при этом должна быть полная внутренняя свобода, у каждого из нас была своя «келья», где можно было отдохнуть от всех и побыть наедине со своими мыслями.

– Нравственные принципы были незыблемы для лицеистов?

– Да, любовь к славе и отечеству; чувство собственного достоинства, без ущемления его в другом человеке; равенство не только среди воспитанников, но и преподавателей, сотрудников; запрещалось злословить, кричать на дядек-воспитателей, которых набирали из бывших нижних чинов, старых солдат.

– Кое-что похоже на правила женского кодекса.

– Добродетели везде одинаковы – во всех кодексах, во всех религиях. Важно не просто прочитать, а усвоить и исполнять. Этим и отличаются люди друг от друга. Одни искренне следуют всем нравственным заповедям, а других нужно заставлять, своего характера и совести у них не хватает.

– Были и такие, как с ними справлялись?

– Телесные наказания не практиковали, но существовала «черная доска» и «позорный стол» в классной комнате. За серьезные провинности – карцер. Лет до пятнадцати дрались, дразнились, как все мальчишки. Когда пошли балы, стали изображать из себя кавалеров, придумывать друг другу благозвучные прозвища.

– Как вас называли?

– Сначала бегемотик – полиглотик, а потом Князь.

– Скажите, Митя, своих детей вы тоже хотели бы так воспитывать?

– Не знаю, – улыбнулся он, – пусть сначала появятся, а там посмотрим. Мне бы хотелось, чтобы они росли в семье – с мамой и папой.

– Как птенцы в гнезде! Тогда вам понравятся мои родители, отец свил славное гнездышко, младшей дочке нет еще и двух лет, а старшему внуку скоро десять.

– Перед вами пример, достойный подражания!

– О, да, дело за немногим – всего лишь найти второго Ретта Батлера, – лукаво посмотрела Катрин в огорченное лицо юноши.

Она чувствовала, что нравится ему и великодушно не мешала любоваться собою, да и сама с удовольствием его разглядывала.

Едва позавтракав и захватив с собою соломенные шляпы с большими полями, они отправлялись гулять в сопровождении все той же легавой. Катрин собирала букеты полевых цветов, а он заглядывался на ее гибкий стан, грациозные движения. В жару бежали на берег Сены, и Дмитрий, еле поспевая за подругой, с трудом отводил глаза от мелькавших перед ним стройных ног с тонкими щиколотками.

Но самыми приятными для него были вечера. Если они шли кататься на лодке, она брала его под руку, а помогая ей пройти по шаткому дну он успевал почувствовать нежность ее пальчиков. Еще увлекательнее были балы на той стороне, куда их перевозил Степан. Они устраивались вдвоем на корме за его спиной, тесно прижавшись друг к другу. Их руки, словно сами собой случайно встречались и уже не расставались до самого причала. Сколько прелести и невинного очарования таилось в этом легком прикосновении! Даже в танце она не была так близка ему, как в этой темной тишине ночной реки, которую нарушал лишь скрип уключин. Музыка, огни – все было где-то вдалеке.

Хельга попыталась образумить воспитанницу:

– Ты что сироте голову морочишь? Тебе баловство, а он полюбит всерьез. Мало ему пришлось горя хлебнуть?

– Тем более значит надо порадовать мальчика, – добродушно улыбнулась Катрин. – Что разошлась -то, схимница моя? Чем ругаться, лучше бы приласкала моряка – мужик одинокий, видный и обхождение знает.

– Тьфу, греховодница! – смутилась рыбачка, – посмотрю я, как ты заговоришь, когда гений твой явится.

XII

Дружба с учителем, как и перемены в Катрин неприятно поразили художника. Это не была ревность к сопернику в обычном понимании, то была ревность к их молодости, беззаботности, подвижности, свободе. Он уже никогда не сможет вот так безоглядно влюбиться, а то, что они влюблены, сомневаться не приходилось. Только в этом состоянии можно испытывать радость от самого своего существования, от того, что небо голубое, что светит солнце, что бежишь наперегонки с собакой под теплым дождем по мягкой освеженной зелени луга.

Все женщины красивы на балу, на приеме, в театре, но чтобы вот так – без украшений, простоволосая, или в венке из полевых цветов, в легком платье, не скрывающем пленительных очертаний ее фигуры, – прекрасна могла быть только Катрин, как сама природа. Никогда еще Анри так не желал ее. Резвая, гибкая, настоящая ундина, ее шалости, движения, смех раздражали и в то же время вызывали приятный трепет во всем теле. Ему хотелось усадить ее рядом с собою, напомнить, что их связывают определенные обязательства, но она, бросив сквозь него рассеянно – равнодушный взгляд, убегала прочь. Он все-таки попытался пробраться к ней ночью и столкнулся с Хельгой.

– Оставьте девочку, – строго потребовала она, – пусть живет радостями своего возраста, не вашего.

Робийяр хотел было возразить, что не ей решать, радости какого возраста желаннее ее подопечной, но посчитал, что мужчине недостойно оправдываться, тем более, что нормандка права – Катрин явно предпочитала общество своего молодого дружка.

– Кажется, малышке наскучили чувственные наслаждения и захотелось чистой дружбы, на которую я уже не способен! – призадумался Анри.

Это действительно было так. Она видела в Ростоцком человека, дружба с которым обещала быть долгой и преданной, граничащей с нежной влюбленностью, которую он скорее всего не проявит, если только не поощрить его. И она старалась не упустить ни мгновения из их общения, ни одного взгляда, ни одного прикосновения, стирающего из ее памяти более искусные ласки. Сама мысль о них в присутствии Мити казалась недопустимой. Катрин хотела Любви, идеальной, всепоглощающей, такой же сильной, как любовь Робийяра к ее матери. Она была уверена, русич способен на такое чувство.

– В этом трио, очевидно, я должен занять место Батлера, проявить его мудрость, отойти в сторону и не мешать ей наслаждаться невинной отроческой влюбленностью, – размышлял художник. – Вряд ли это затянется надолго, и она снова вернется в мои объятия.

Однако частенько Робийяр пускался на хитрости, стараясь отвлечь юношу от Катрин: то игрой в теннис, то в шахматы, то беседой на скучные политические темы. Но эти уловки тоже не удавались, для нее не существовало скучных тем, если говорил Дмитрий. Девушка садилась рядом и, увы, с обожанием внимала звукам его бархатистого баритона. А то и сама задавала тон беседе, касавшейся, в основном, поездки Анри в Англию, расспрашивала о скачках, собаках, театре, приемах.

– Как прошли Дерби в этом году, все так же великолепно? – якобы заинтересованно спрашивала она.

Анри с воодушевлением начинал рассказывать о традиционных июньских скачках лошадей-трехлеток на ипподроме «Эпсон-Даунс», тут же небрежно набрасывая очертания запомнившихся лошадок на лист бумаги – в голове складывалась идея будущей картины. Дмитрий с восхищением слушал его, любуясь, как легко и точно иллюстрирует карандаш слова художника. Катрин не нравилось это восхищение, и она как в детстве, когда старалась оградить мать от общения с отцом, ревниво переключала его внимание на себя.

– Смотрите, мсье Ростоцкий, какой он забавный, – клала она ему на колени трехнедельного щенка Пиля, которого подарил художнику его друг-англичанин, – шерстка у него шелковая, погладьте, не бойтесь. Анри, сколько же собак у вашего друга?

– Так много, что уже не хватает знаменитостей для их кличек. Всех новорожденных собратьев Пиля он назвал именами английских премьер-министров: Мельбурн, Розбери, Солсбери, Рассел, Дерби, Абердин, Пальмерстон, Пиль, Гладстон, Дизраэли.

– Лорды не оскорбились?

– Их же не ставили в известность, к тому же весь выводок сэр Оливер зовет вполне патриотически – «верные псы британской короны». Королева бы оценила его остроумие, она и сама не сильно жалует распутных лордов, швыряющих деньги на ветер.

– Не все же такие, есть и заслуживающие ее внимания?

– Безусловно, четверо из десяти премьеров удостаивались чести принимать государыню у себя в имении: лорды Мельбурн и Солсбери, Пиль и Дизраэли – выходцы из торгово-промышленных кругов. С первым и последним у нее были совершенно особые отношения.

– Любовные?

– Катрин, девушке неприлично обсуждать с мужчинами такие темы, – остановил ее Робийяр.

– С кем же еще, как не с мужчинами, говорить о любви? Представьте себе, королева была моложе меня, когда обсуждала с обольстительным лордом Мельбурном и более интимные вопросы. Вас смущает, что я об этом знаю?

– Знаете, так молчите. Они говорили о политике.

– О, да, поэтому Викторию называли миссис Мельбурн. Это вы в Лондоне, мсье, успели стать ханжой? На пороге ХХ века вы выступаете словно динозавр. Кстати, Дизраэли она любила потому, что он видел в ней прежде всего женщину, а не правительницу.

– Отчасти это так, мистер Бенджамин – самый умный и самый изворотливый из всех министров – обращался с нею как рыцарь с прекрасной дамой, называл феей, был предан ей и пользовался ее дружбой в политических целях. Он легко завоевал благосклонность королевы, послав ей письмо после смерти супруга с изъявлениями восхищения его умом и, что еще важнее для нее, его красотой.

– «Мужественная красота сочеталась в нем с божественной простотой, а рыцарский дух с блестящим умом», – процитировал Дмитрий и пояснил, заметив удивленный взгляд художника, – я недавно читал опубликованные дневники королевы. Кроме того, Дизраэли дал справедливую оценку Альберту как государственному деятелю: «Этот немецкий принц в течение двадцати одного года правил Англией с такой мудростью и энергией, каких не проявил до него ни один из наших королей».

– Вы не думаете, что это всего лишь лесть придворного? – уточнила Катрин.

– Может, автор и хотел выразить свое сочувствие приятными, так необходимыми, королеве словами, но они оказались очень точными и близкими сущности принца Альберта. На мой взгляд, это заслуженное признание, которого он не дождался. В течение своей короткой жизни наедине с самим собой ему приходилось переживать многое, что ранило его душу. Почему-то нам трудно видеть достоинства людей, пока они рядом.

– Среди художников это обычное явление: бедность, непонимание, редко, кто обретает славу при жизни, – Робийяр попытался перевести разговор на живопись.

– Вы меня заинтриговали. В Англии буквально создан культ немецкого принца, что же заставляло его страдать? – продолжила выяснять ученица.

– Холодность светского общества, нападки прессы, сарказм англичан, упорное нежелание Виктории делить с ним королевские обязанности, ее неуступчивость, упрямство, непредсказуемые приступы безудержного гнева. Напрасно Альберт призывал ее держать себя в руках. Она бушевала так, что дрожали стены королевских покоев, по-прежнему, общалась с лордом Мельбурном и не собиралась подчиняться своему горячо любимому мужу нигде, кроме личных покоев.

– Для него важнее было делить с нею власть или постель, может принц был излишне мнителен?

Анри улыбнулся при этих словах собеседницы. Кажется, ему все-таки удалось затронуть в ней чувственные струнки, отсюда и смелые вопросы, которых наедине молодые люди не обсуждали бы. Катрин нравилось балансировать на грани нарушения общепринятых норм поведения молодой девушки и делать вид, что это для нее естественно. Дмитрий же краснел и опускал глаза, так что сквозь стекла очков были видны лишь густые щеточки русых ресниц.

– Так бы и поцеловала эту мордашку, он становится таким умильным, когда смущается, – с восторгом взирала на него подруга, что отнюдь не радовало ее дядю.

– Представьте себе, Катрин, молодого человека, выросшего в глуши, – юноша начал защищать Альберта, – в крошечном королевстве, где и жителей -то всего сто пятьдесят тысяч. Он любил слушать журчание ручья и рев оленей по осени, наблюдать за звездами, кататься на коньках.

– Совсем как я в Батлер-хилле!

– Альберта с детства прочили в мужья государыне самого богатого королевства в мире и воспитывали соответственно: он окончил Боннский университет, изучал историю и право, – продолжал Дмитрий. – Образованный и очень одаренный, принц прекрасно рисовал, сочинял музыку, пел, играл на фортепьяно, на органе, который считал самым благородным из музыкальных инструментов; был почитателем великого Шиллера и его философии. Он верил, что лишь красота и душевная чистота способны изменить мир. По складу характера ему больше подходил скалистый берег Шотландии, поросшие вереском холмы, тихие воды озер, звуки волынок и общество скромных шотландцев, отличающихся силой и бодростью своего духа, а он оказался в двухмиллионном Лондоне с его вечными туманами, угнетающими легкие и душу. Пэры, заседающие в палате лордов, снобы и распутники, не приняли пуританина-немца и не упускали случая уязвить самолюбие двадцатилетнего Альберта.

– Этого следовало ожидать. Англичане, необузданные и грубые, помешанные на своем острове, свысока относящиеся к чужестранцам, по-другому поступить не могли, – пояснил Робийяр. – Младший отпрыск бедной династии Кобургов, примерный лютеранин, равнодушный к азартным играм, скачкам и разного рода пари, не обладал достоинствами, которые ценились британской аристократией, любившей псовую охоту, крепкое словцо, женщин, вкусную еду и обильную выпивку. По сведениям сэра Бартона, человек, не способный выпить за ужином две бутылки вина, считался плохим сотрапезником.

– Прибыв в Букингем, Альберт был поражен царившей там бесхозяйственностью.

Любые проходимцы могли беспрепятственно проникнуть во дворец, лакеи присваивали свечи и перепродавали их, продукты постоянно разворовывались, на кухнях царила разруха, там преспокойно бегали крысы. Придворные каждый вечер ужинали во дворце за счет королевы, даже если не несли в этот день службу. Каретами пользовался кто угодно. Штаты прислуги были непомерно раздуты.

Мало-помалу он навел порядок и в замках, и в финансах, получил ключ от красного ящика для депеш, на литургии в англиканской церкви его имя стали произносить вслед за именем королевы.

– Не вижу в том ничего особенного. Глава семьи обязан наладить повседневную жизнь в своем доме, так считает мой отец.

– Особенность в том, что стать главой в семье королевы, ничего не признающей, кроме собственного «Я», совсем не просто, – возразил Дмитрий. – А ему предстояло навести порядок не только во дворце, в стране, не обладая реальной властью. Титул принца-консорта он получил лишь спустя пятнадцать лет после долгих препирательств с парламентом. Тем не менее Альберту удалось изменить многое и в Англии, и в своей супруге.

– Принцу повезло, что правительство возглавлял пятидесятитрехлетний консерватор Роберт Пиль, надеюсь, что его тезка, наш щенок, окажется таким же трудягой, – засмеялся Анри.[13]

– Неужели Виктория смогла расстаться со своим любимым премьером? – спросила Катрин.

– Лорд Мельбурн сам подал прошение об отставке, когда виги потерпели поражение. Прощаясь, он признался ей: «В течение четырех лет мы ежедневно виделись с вами, и каждый новый день был для меня прекраснее предыдущего», – ответил Ростоцкий, выделяя особо последние слова.

Мисс Батлер очень воодушевило это признание, ей показалось, нет не показалось, оно обращено к ней.

– Поводом для отставки, возможно, явились недостаточно глубокие экономические познания знатока женщин и тонкостей английской политики: государственный долг достиг рекордной цифры, дефицит составил пятую часть бюджета страны, спад в экономике оказался таким, какого Англия не знала со времен Ватерлоо, а он считал причиной всех финансовых трудностей Англии выпуск почтовой марки по единой цене в один пенни.

Виктория стала первым человеком в мире, чей портрет был напечатан на почтовой марке. Популярность ее от этого заметно возросла. Это произвело настолько сильное впечатление на будущего Наполеона III, жившего в то время в изгнании в Лондоне, что, придя к власти, он пожелал тоже выпустить марку со своим изображением, чтобы все знали его в лицо.

– Возможно была и другая причина, – выдвинул Робийяр свою версию. – Лорд Мельбурн настаивал на замужестве Виктории, но в отличие от бельгийского короля не видел в кобургском кузене достойного претендента на ее руку. «В брак с двоюродным братом вообще лучше бы не вступать, к тому же эти Кобурги не слишком популярны за границей. Русские их терпеть не могут», – сетовал он, – при дворе и так слишком много говорят по-немецки.

– Почему он настаивал на браке, когда девушка, наконец почувствовала себя свободной, способной принимать важные решения по собственной воле, и танцевать хоть до утра благо кавалеров хватало? – Катрин говорила о себе.

– В интересах королевства, Виктории исполнилось двадцать лет. Премьер, очевидно, не был уверен, что его подопечная научилась сохранять нужную дистанцию с кавалерами. На балу в честь ее дня рождения она не замечала никого, кроме русского царевича, несмотря на присутствие элегантного лорда М, как она называла своего наставника.

– Ну и что же? Она должна была общаться с молодыми людьми. В нее влюблялись, и она не оставалась равнодушной: лорд Элфинстон, в шестнадцать лет Виктория уверяла, что «выйдет замуж только за него»; лорд Паджет, красивый офицер в голубом мундире, который носил на груди ее портрет; Александр Менсдорф, один из многочисленных племянников Леопольда, двадцати шести лет.

– Как утверждала известная сплетница княгиня Ливен, единственным мужчиной, за которого королева хотела бы выйти замуж, был лорд Мельбурн, – с намеком на что-то заметил Анри.

– С ним уходила свобода, которой она не успела насладиться, блеск придворной жизни, с ее фривольностями, пороками и изысканным вкусом, – сожалела мисс Батлер.

– Не все так печально, дорогая, отставной царедворец продолжал посылать молодой королеве букеты цветов, выражая тем свои нежные чувства, и делиться с ней опытом вершить власть, обходя политические ловушки и манипулируя общественным мнением. Его советы пригождались впоследствии и самому Штокмару, и Альберту. Виктория и сейчас до мелочей продумывает протокольные мероприятия, а тогда каждую неделю до трех тысяч человек непрерывной чередой проходили перед ней. Никто не мог войти в высшее общество, не будучи представленным ко двору, не приложившись к ручке королевы.

– Говорят, и вы удостоились этой чести, ваша репутация оказалась достаточно безупречна? – со смехом спросила Кэтти. – Ведь принц Альберт настаивал на том, чтобы в Букингемский Дворец имели доступ лишь мужчины и женщины с безупречной репутацией.

– В таком случае приемов не было бы вовсе. Мельбурн предупреждал Викторию еще на заре ее правления: «Здесь едва ли найдется хотя бы одна леди, чье поведение можно было бы назвать безупречным. Что до мужчин… то с ними дела обстоят еще хуже!» Он знал, что говорил, – усмехнулся француз. – Его мать была любовницей регента, старшего сына короля Георга III; жена, скандально известная леди Каролина Лэм, – любовницей знаменитого поэта лорда Байрона. У лорда Грея было пятнадцать внебрачных детей, а все сыновья леди Оксфорд были похожи на самых симпатичных друзей ее мужа. Да и отец Виктории, герцог Кентский, высокой нравственностью не отличался, как и его братья, имея двенадцать детей и ни одного законного наследника. Легенды о прежних временах, когда адюльтер в высшем обществе был делом обычным, до сих пор передают из уст в уста. И если бы добродетельный принц не покорил сердце королевы своими изумительными голубыми глазами и прочими достоинствами, неизвестно, что стало бы с бедной Англией.

– О бедной Англии потом погорюем, расскажите про изумительные глаза, – потребовала Катрин, ободряюще взглянув на русича.

– В присутствии обладательницы самых красивых глаз в мире обсуждать еще чьи-то просто неприлично, – галантно сделал комплимент Анри. – Дмитрий, если нетрудно, вспомните, что пишет королева в дневниках о своей любви к мужу и всем последующим привязанностям.

Разумеется, он помнил всю историю сватовства и не понимал откровенности королевы. Виктория слишком подробно описывала свои чувства, но не мог же он девушке рассказывать об этом.

– По-моему, гораздо большего внимания заслуживает Бальморал – единственное место, где они могли побыть просто мужем и женой, не опасаясь ни чьих нескромных взглядов, их тихая гавань. «По утрам принц охотился на оленей и куропаток. После обеда они вместе катались в карете или на пони, а по вечерам учились танцевать национальные танцы шотландских горцев под звуки местного оркестра, по традиции состоявшего из скрипки, волынки и флейты. Как только музыка умолкала, танцоры шли опрокинуть стаканчик виски, чтобы затем вновь пуститься в пляс с еще большим жаром». Они были там счастливы.

– Митья, – Катрин так смешно произносила по-русски его имя. – Вы бы хотели семью и тихую гавань? Мне кажется у вас получится. В вашем характере так много сходного с принцем.

– Такой же скучный зануда?

– Ну что вы! – весело засмеялась девушка, так похоже на мать.

Анри почувствовал себя лишним, не пошел на ужин и еще долго бродил в парке, вспоминая серебристый переливчатый смех Скарлетт. Как все в жизни повторяется! И вот уже другая женщина видит в своем избраннике все лучшее, что может быть, а ведь еще совсем недавно он был и Рафаэлем, и Давидом.

XIII

Катрин заснула под утро. Разговоры о любви и ласково-меланхоличные взгляды карих глаз не прошли бесследно. Напрасно она настраивала себя против Анри, представляя, как он красуется в салонах своих поклонниц.

– Похоже, у каждой девушки есть свой лорд Мельбурн, только не каждой удается выйти за него замуж, как моей мамочке, хотя с отцом ни один лорд в сравнение не годится.

До обеда обычно занимались хозяйством, вечерами играли все вместе в лото, карты, беседовали, гуляли в саду. У Степана всегда были дела: лодку смолить, рыбу ловить, дрова для камина заготовить. Митя помогал ему. Художник пребывал в одиночестве. В это утро то ли он поднялся раньше, то ли мисс Батлер встала позже, только завтракали они вдвоем.

– Ты меня совсем забыла, красавица, – попытался он обнять ее, – не хочешь заглянуть в мою спальню?

– Незачем! – отрезала она, с большим трудом поборов желание броситься ему на шею. Но и этого мгновения рядом с ним оказалось достаточно, чтобы ожили в памяти ночи прошлого лета.

Весь день она избегала его, беседа вечером тоже не заладилась. Девушка дерзила, Робийяр злился и шокировал собеседников двусмысленностями, Дмитрий пытался повествовать, не будучи уверенным, что они его слушают.

– Раз уж вы не захотели посвятить меня в историю самой великой любви нашего века, сосредоточимся на бедной Англии, – предложила она.

– Ну, о том, что эта любовь великая, мир узнал только после смерти принца-консорта, как и о его достоинствах, – Анри явно желал продолжить лирическую тему.

– При жизни любви не было что ли? – переспросила девушка.

– Была, как у всех.

– А как у всех? – не отставала она.

– Боже мой, Катрин, люди просто живут, не задумываясь и не измеряя величие своего чувства, если оно случается, – начал раздражаться обычно невозмутимый Робийяр.

– Почему «если», любовь может и не прийти?

– Далеко не каждый способен любить. Это редкое чувство, и о нем больше пишут, чем есть на самом деле.

– Как же узнать, способен человек любить или обречен на обыденность?

– То, что ты подразумеваешь под обыденностью, доставляет немало удовольствия, а любовь частенько заставляет страдать!

– Мне кажется только со временем можно понять, насколько была сильна любовь, – предположил Дмитрий.

– Если от нее что-то осталось, – зло пробормотал Анри.

Катрин насторожилась, что он имеет ввиду, неужто ее безрассудную влюбленность? Его-то любовь всей жизни пройти не может, но графиня далеко, а кровь бушует. За три года она изучила его привычки и понимала, куда он клонит.

– Вот послушайте, – Дмитрий решил привести доказательство того, что любовь проверяется временем. – По случаю двадцать первой годовщины своей свадьбы, будто предчувствуя, что она последняя в его жизни, принц подвел итог отношениям с женой в письме к Штокмару: «…наша любовь всегда оставалась с нами, юная и неувядающая, как в первый день. И, благодарение Богу, я могу с уверенностью утверждать, что этот союз пошел на пользу человечеству…» Вряд ли Альберт мог бы сказать то же самое в их первую встречу.

– Почему он пишет не ей, а постороннему человеку? – удивилась Катрин.

– Штокмар им не посторонний, можно сказать, вдохновитель этой любви.

– Да кто они такие, этот дядя Леопольд и этот барон Штокмар, что все время вмешивались в ее жизнь?

– Дядя заменил им обоим отца, – грустно пояснил Дмитрий. – Ее родной отец умер, когда ей было восемь месяцев. С матерью, герцогиней Кентской, Виктория не ладила. Альберт тоже с пяти лет рос сиротой при распутном отце, который изгнал свою жену из Кобурга, и она умерла в тридцать лет. Кому же еще было вмешиваться?

Катрин вдруг осознала, что оба ее собеседника лишились родителей в раннем возрасте. Поэтому, наверное, капитан Батлер так по-доброму относился к своему молодому сопернику!

– Судьба самого дяди, пожалуй, еще удивительнее, чем племянника, – начал рассказывать Ростоцкий, воодушевленный ее нежным взглядом, – первый кобургский принц, который завоевал Англию. Он служил в русской армии и прибыл в свите российского государя. Прекрасное воспитание, участие в Ватерлоо, Венском конгрессе делали его достойным претендентом на руку наследницы, единственной законной дочери регента. К тому же Леопольд Саксен-Кобургский был недурен собой в отличие от принца Оранского, на брак с которым склонял ее отец. Каждый день офицер прогуливался верхом на лошади по парку, чтобы издали поприветствовать принцессу, и сумел покорить ее сердце. Регента приводили в ярость ухаживания младшего отпрыска правящего дома крошечного Кобургского княжества, но волю дочери сломить не удалось.

– Надеюсь им руководила не корысть? – спросила Катрин.

– Не думаю, иначе вряд ли он снискал бы благосклонность двора и народа. Они искренне были привязаны друг к другу, он мог бы стать отцом английского монарха, но не сбылось, белокурая любимица нации Шарлотта умерла в родах. Вопреки обычаю того времени, Леопольд ни на миг не покидал жену во время родов, и ее последние слова были обращены к нему.

– Однако именно женитьба обеспечила будущее Леопольда, – возразил Робийяр. – После смерти Шарлотты в его владении осталось загородное имение Клермонт, расположенное в двадцати километрах от Лондона, свадебный подарок нации, купленный парламентом. Более того, парламент назначил ему «годовое содержание в размере 50 тысяч фунтов стерлингов пожизненно». Так что любовь и корысть вполне могут соседствовать. С немцем прибыл в Англию из Кобурга его личный врач и друг, вездесущий Штокмар.

– Итак, принцесс больше не было, а британский трон опять остался без наследника, – заключила Катрин.

– Но были принцы, погрязшие в долгах и грехах, жившие на широкую ногу со своими любовницами, имея множество внебрачных детей. Англия, долгие годы содержавшая их всех, потребовала наследника. Герцоги, осаждаемые кредиторами, запросили за это с государства немалые суммы. Это уже была не корысть, а настоящий базарный торг, который возмутил парламент, да и невест не привлекал. И все-таки «к середине 1818 года все братья, за исключением герцога Суссекского, имели по законной супруге-немке».

Герцог Кентский в пятьдесят один год вынужден был расстаться с подругой, с которой прожил почти двадцать восемь лет. Когда он служил в Гибралтаре, цыганка предсказывала ему, что он станет отцом великой королевы. Эдуард, остановил свой выбор на сестре Леопольда Виктуар Лейнинген, тридцатидвухлетней вдове с двумя детьми, рассчитывая обратить себе на пользу ту популярность, которую снискал у английского народа супруг покойной принцессы Шарлотты. Леопольд не возражал, они еще с Шарлоттой мечтали об этом браке. Как никак дядя Эдуард был единственным, кто помогал влюбленным, не отказывая себе в удовольствии «насолить» старшему брату. Виктуар, осведомленная о финансовом положении герцога Кентского, боялась лишиться своих пяти тысяч фунтов стерлингов годового дохода. Страшила также и жизнь при английском дворе, карикатуры в прессе, на которые Леопольд беспрестанно жаловался в своих письмах к семье. В конце концов, амбиции победили, она стала женой герцога Кентского, которого видела до этого всего один раз. К ноябрю герцогини Кларенская, Кентская, Камберлендская и Кембриджская были беременны, но только мать Виктории преодолела нелегкий путь, чтобы ребенок родился «на английской земле». Герцог Кентский был вне себя от радости.

– Получается, что в Англии все время правили немцы? – засмеялась Катрин.

– Начиная с Георга I, основателя английской Ганноверской династии, прадеда Виктории, не знавшего английского языка, – подтвердил Дмитрий. -Четыре десятка мелких немецких княжеств исправно поставляли правящим домам Европы принцев и принцесс. Не один Леопольд стремился упрочить положение своей династии, и на этот раз судьба была милостива к нему, подарив доброму дядюшке прелестную племянницу, которой суждено было стать королевой. Но еще прежде, в 1831 году, он сам стал королем. Английский министр иностранных дел Пальмерстон буквально вручил ему бельгийский трон. Луи Филипп согласился, хотя прочил в Брюссель своего сына. В благодарность за это Леопольд попросил руки любимой дочери французского императора Луизы, которая была лишь на семь лет старше Виктории.

– Значит, вправду любил Шарлотту, если так долго не женился, – решила Катрин.

– Говорят, что-то было спустя десяток лет с актрисой, которая случайно оказалась двоюродной сестрой Штокмара, наверное, был и развод, если он смог жениться на Луизе. Герцогиня никогда не распространялась при дочери о похождениях своего брата. Наследница английского престола должна была воспитываться в обстановке безукоризненной нравственности. С отъездом дяди юная королева осталась под присмотром амбициозного немецкого медика Штокмара, он стал ее личным секретарем и еженедельно отсылал отчеты королю Бельгии, что вызывало возмущение Мельбурна.

– Дядя Леопольд тоже писал часто, но его слово уже не было для Виктории решающим, – подключился к диалогу Дмитрий. – Она начала отдавать предпочтение великолепному лорду Мельбурну и вежливо отклонила просьбу дяди поддержать Бельгию против Голландии, которая хотела отторгнуть у нее Люксембург. Видите, мисс, как важно под чьим влиянием находится королева, и кто станет ее мужем! От этого зависят судьбы народов.

– Похоже Леопольд со Штокмаром хотели управлять всей Европой.

– Во всяком случае, желая Виктории счастья, они не забывали о себе и не могли допустить, чтобы супругом наследницы богатого английского королевства стал человек, чуждый их жизненным принципам: ни двоюродный брат Георг Кембриджский, ни наследник голландского престола, заклятой враг короля Бельгии, ни сыновья Луи Филиппа. Его племянник Альберт, второй сын герцога Кобургского, который был на три месяца моложе Виктории, как никто лучше отвечал интересам дяди, – высказал свое мнение Анри. – Оставалось только предъявить его невесте, что и было сделано. Несмотря на запрет Вильгельма IV, сменившего на троне старшего брата Георга IV, визит принцев Кобургских состоялся. Молодые люди познакомились, и Альберт произвел на нее благоприятное впечатление.

«Невозможно было не поддаться очарованию его личности, столько в нем было доброты, нежности и ума», – отметила Виктория и даже попросила дядюшку позаботиться о его здоровье, решив, что принц обладает теми достоинствами, которые сделают ее совершенно счастливой. Отъезд двоюродных братьев вызвал у нее потоки горьких слез. В то время в английском высшем обществе не стеснялись проливать слезы. Они были признаком хорошего воспитания, культуры и тонкой артистической натуры.

– Чем же он разочаровал кузину после, если она не пригласила братьев на свою коронацию, взойдя на престол?

– Виктория, став королевой, посчитала, что выбор сделали за нее, а сама она «не брала на себя никаких обязательств» в отношении Альберта. Своенравную невесту, привыкшую к обществу обольстительного лорда Мельбурна, не привлекал «юнец», каким она его помнила с отроческой встречи, предпочитавший светским развлечениям общество ученых мужей. Тонкий политик Леопольд не сдавался, продолжал упрямо навязывать ей кузена, она не менее настойчиво придумывала любые отговорки, чтобы уклониться от этого союза, желая и дальше наслаждаться своей свободой. Принц также считал договоренности не состоявшимися и не слишком торопился с братом в Лондон. Это задело самолюбие Виктории.

Новая встреча, произошедшая 10 октября 1839 года, внезапно решила все. Кобургский «юнец» превратился в красивого мужчину, нескольких часов его пребывания в Виндзоре оказалось достаточно, чтобы покорить ее сердце. Лорд Мельбурн первым узнал о ее выборе.

– А принцу Штокмар доложил? – съязвила Катрин.

– Сама справилась, на пятый день визита поставила немца в известность, что согласна стать его женой, – выразил Робийяр свое скептическое отношение к такому сватовству. – В течение целого месяца двоюродные брат с сестрой наслаждались свободой вместе, при каждой возможности уединяясь в голубом будуаре. Когда он уходил, невеста подбегала к нему, «чтобы получить последний поцелуй». Он клялся ей, что никогда не любил ни одну другую женщину.

– Это правда? – спросила Катрин. Глаза ее загорелись, кажется, она услышала то, что хотела.

– Конечно, он же готовился к браку с королевой. «Я самая счастливая женщина в мире», – признавалась Виктория, все еще не веря, что ее может любить такой «ангел». Она сознавала, что далеко не красавица.

– Откуда она могла знать, любит он ее или нет?

– Важно, что она его любила и «с какой силой, с каким пылом, с какой страстью!» – Анри не отводил настойчивого взгляда от порозовевшего лица племянницы. – Она стала его судьбой.

– Почему тогда откладывала свадьбу?

– Важные события требуют времени, – многозначительно произнес Робийяр.

Дмитрий убедился, что они говорят о чем-то своем.

– Свадьбу назначили на 10 февраля 1840 года и в ходе приготовлений начали познавать неприятные черты друг друга. Волшебная сказка, в которой она была феей, закончилась. Альберт вернулся в Германию, разлука была мучительной.

Катрин погрустнела. Митя понял, надо сказать что-нибудь мажорное.

– Пусть Альберту не нравилась авторитарность взрывной невесты, а Викторию раздражала его чопорность, это была первая королевская свадьба за минувшие сто лет, которая стала праздником для всех.

– Каждый получил то, что желал, – ерничал француз, – Виктория – мужа, красотой которого не уставала восхищаться, Альберт – радужные перспективы, а британская корона – добродетельного терпеливого просвещенного соправителя, в котором сильно нуждалась.

– Леопольд со своим советчиком рассчитали все правильно, – вздохнула Катрин. Дмитрий заметил растерянность в ее глазах.

– Со стороны виднее, кто кому подходит, – уверенно заявил Анри.

– Может, отец прав, что прочил мне Уилкса? – к растерянности добавилась безысходность.

– Бельгийский король не ошибся: они были созданы друг для друга, – повторил Анри. – Все было предрешено, можно сказать, с рождения.

– Что же тогда омрачало их отношения? – в задумчивости продолжала выяснять мисс Батлер.

– Много чего, они были все-таки слишком разными, хотя каждый по-своему был прав. Впадая в бешенство, она обвиняла его в амбициозности, в необоснованной ревности. Он естественно хотел возвыситься, а она проявила осторожность и согласилась с правительством, что «Альберта не следует производить в пэры», чем привела в ярость своего дядюшку.

«…Не осталось ни одного родного ей человека, которого она не опасалась бы, – писал он жене, – и именно это наша маленькая дурочка называет своей независимостью и своим опытом. Альберт со временем сможет исправить это. Мои добрые советы всегда будут к его услугам, а к этой напыщенной девчонке, ничего из себя не представляющей и мало что знающей, я не испытываю ничего, кроме глубочайшего презрения».

Напрасно Робийяр произнес эти слова, да еще с улыбкой. Девушка явно приняла их на свой счет, молнии засверкали в ее глазах, а он вещал, будто не замечая.

– Его ревность тоже не была лишена оснований, она продолжала встречаться с Мельбурном и вела переписку. Могло ли молодому супругу нравиться, когда его жена сообщала постороннему человеку, что они в первую брачную ночь почти не сомкнули глаз?

– Штокмару можно сообщать интимные подробности, а Мельбурну нельзя? – возмутилась такой несправедливостью Катрин.

– Тем более, что его послания были полезны королеве, – поспешил принять ее сторону Дмитрий. – Он просвещал ее по самым разным вопросам, более чем когда-либо она доверяла уму Мельбурна, его разъяснениям, его мнению.

Это выводило из себя Альберта, а еще больше мнительного Штокмара. Он навестил бывшего премьер-министра на Саус-стрит и потребовал, чтобы переписка прекратилась после родов королевы. Она тяжело переносила вторую беременность, и ей милостиво оставили из прежних радостей только эти письма, шутливые и преисполненные нежности.

– Да она стала пленницей своей любви! – вскричала Катрин. – Неужели она этого не понимала? С нею обращались, как с рабыней, загнав ее в эти бесконечные беременности, а потом удивлялись приступам гнева.

– Штокмар видел в этих приступах отголосок безумия ее ганноверских предков. Он постоянно напоминал Альберту о симптомах этого недуга и настаивал на том, чтобы принц ни на минуту не выпускал королеву из-под своего влияния, засыпал указаниями, письменными наставлениями и советами, дабы держать под контролем ее поведение, – Анри будто нарочно приводил высказывания, которые выводили Катрин из себя.

– Любого человека можно свести с ума таким контролем. По-моему, Штокмар сам был ненормальный или очень хотел быть серым кардиналом. И любящий дядя поддерживал его, – негодовала она.

– Собственно так и было, они втроем старательно оттесняли королеву от решения политических проблем, целиком замыкая ее на материнских обязанностях. Но ее это устраивало, – Дмитрий не хотел, чтобы Катрин переживала. – Виктория все больше и больше стала искать и находить истинное счастье исключительно в своей семейной жизни.

– Только с годами разногласия не сглаживались. – Робийяр снова выискал то, что могло раздражать девушку. – Семейные сцены становились все яростнее, все чаще она сетовала, что дети отнимают его у нее, и ей редко «выпадает счастье побыть наедине с горячо любимым Альбертом».

– Тогда зачем было рожать столько детей? – бушевала мисс Батлер.

– Дети – следствие того самого процесса, дорогая, без которого она не могла жить. Энергичная и темпераментная, она испытывала сильнейшее влечение к мужу, а он слишком много работал. Отсюда и сцены.

Дмитрий не верил своим ушам, как может Робийяр говорить такое девушке, хотя складывалось впечатление, что именно интимные подробности интересуют ее более всего. Он обратил внимание, как привычно дядя называет племянницу «дорогая», как легко они переходят на свойское «ты» с официального «вы», и вообще разговаривают так, будто ведут тайный спор между собой.

– Значит, августейшая любовь не исключает скандалов, а мои родители как-то научились обходиться без них. Может быть, они не любят друг друга, как думаешь, Анри? – Катрин с вызовом смотрела на него.

– Не говори глупостей, – рассердился Робийяр, – ты отлично знаешь, что это не так.

– Не уверена, что знаю, хотя судя по количеству детей, может ты и прав. Надеюсь, моя мамочка не последует примеру Виктории и не подкинет мне еще пару братишек или сестренок.

Он понял, ей хочется задеть его самолюбие, уколоть, значит, по-прежнему неравнодушна к нему, тогда зачем вызывает на ссору?

– Почему бы и нет, дорогая. У них с Батлером свой Бальморал, чем больше наследников, тем лучше, – отчужденно произнес он.

– Честно сказать, я не знаю всех владений отца, но моя мать точно в них королева и похожа на нее. Не пугайтесь, Митя, не внешностью, она молода и красива. Я имею в виду, что она тоже обожает танцы, прогулки верхом, быть в центре внимания. Отец позволяет ей все, он бесконечно терпелив, я не помню, чтобы они хоть когда-нибудь ссорились. Правда, он часто уезжает, может быть в этом секрет мира в семье?

Катрин смеялась, но Митя чувствовал, что ей совсем невесело.

– Не знаю, сколько лет они вместе, только с каждым годом мисс Скарлетт становится все более послушной женой. Хотелось бы узнать, вызвано ли это любовью или викторианским лицемерием? Альберт ведь тоже думал, что укротил ганноверскую кровь, а Виктория всего лишь хотела угодить обожаемому супругу!

– Разве Батлеры не отмечают дату свадьбы? – спросил Анри.

– Нет, по-моему, они сами забыли, когда венчались, или для них это несущественно. Простите, джентльмены, я пойду к себе, устала.

– Она расстроилась, – сочувствовал Митя, – королевская семья напомнила ей родителей. Не пойму, почему она не поехала на лето домой, если так скучает.

– Хочет доказать себе, что взрослая, может жить самостоятельно, а все здесь слишком напоминает ей детство, когда рядом с нею на этой вилле жила любящая мать, и мы все были счастливы, – Ростоцкий услышал в его голосе тоску.

XIV

Робийяр знал, что Катрин скучает не по дому. Нет, конечно, по дому тоже, но главное – по нему. Она ревнует его к поездке в Лондон, выходам в свет, мужским компаниям, живописи. Хорошо еще, что не знает о тайной любви всей его жизни, хотя… узнать было совсем нетрудно, для чего-то же она ездила в Америку. Скорее всего, Адриена подсказала, чтобы устранить юную соперницу, потом испугалась и сбежала в деревню. Бедную девушку понять можно – спасала свою любовь. Но какова мисс Батлер – ни единого намека, ни жалоб, ни упреков! Недаром он не решался жениться на ней – слишком своевольная, слишком пылкая, слишком красивая. Но отказаться от близких отношений тоже было тяжело. Кстати, не пора ли их восстановить?

После недолгих размышлений он дождался, когда в доме все стихло, и отправился к возлюбленной. Дверь оказалась не запертой, Катрин сидела у окна.

– Чем обязана маленькая дурочка, не заслуживающая ничего кроме глубочайшего презрения, столь позднему визиту, мсье? – с язвительной усмешкой спросила она.

– Леди обиделась, а как еще можно было привлечь твое внимание? Избегаешь меня, отвергаешь, заставляешь, словно мальчишку, нести всякий вздор. Чем упрямиться, лучше поцелуй своего старого Мельбурна, принцесса.

– По обыденности соскучился, а я, может быть, хочу любви?

– Солнце мое, что есть любовь, как не то, чем мы с тобой занимаемся уже три года. Остальное – иллюзии, с возрастом начинаешь понимать это.

– Наверное, я еще недостаточно стара, чтобы жить без иллюзий.

– Согласен, поэтому не мешаю тебе наслаждаться свежестью чувств твоего невинного друга.

– Какое великодушие, а почему ты решил, что Ростоцкий невинен?

– Только целомудренная юность может довольствоваться нежным взглядом, случайным касанием рук. Жаль, период невинной влюбленности недолог. Со временем наивный мальчик тоже захочет обладать предметом своего обожания.

– Хочешь сказать, что быть любимой, не отдаваясь, невозможно?

– Увы, дорогая, такова природа мужчин. Большинство из них всю жизнь проводят в поисках, и каждая женщина кажется им лучше предыдущей.

– Но есть и другие: они никого не ищут, ибо знают, что все последующие привязанности не стоят первой. Вот это и есть любовь, когда все женщины мира не могут заменить Единственную. Твой случай?

– Никогда не выспрашивай своих мужчин о прошлых любовных историях, если не хочешь оживить память о них, – неожиданно жестко ответил Робийяр.

– Полагаешь в моей жизни будет множество романов?

– Конечно, ты не успокоишься и продолжишь поиски красивой иллюзии, несбыточной в действительности, а меня, в конце концов, оставишь в полном одиночестве, – невесело пошутил Робийяр. – Но пока этого не произошло, мы можем доставлять друг другу маленькие радости, в которых оба нуждаемся…

Нельзя сказать, что отношения восстановить удалось, однако влюбленность исчезла из глаз ундины, и Робийяр почувствовал угрызения совести. Ну зачем было лишать мальчика этого и без того краткого мига счастья в последние дни его отпуска? Они хорошо дополняли друг друга, сложился даже определенный стиль беседы. Катрин задавала вопросы, спокойно и деловито, Дмитрий пространно на них отвечал, ориентируясь на документы, дневники королевы, переписку, наследие Дизраэли. Анри наблюдал за ними, время от времени вставляя скабрезности, услышанные от своего английского друга. Его не удивляло теперь, почему мисс Батлер не отходит от юноши, он и сам все более поддавался искушению слушать его, что бы тот ни рассказывал.

– Если историю Франции я представляю по Бурбонам, Наполеону и романам Дюма, то Британию – только по рассказам мисс Элизабет о том, какой должна быть викторианская женщина, верная жена и безупречная мать, – призналась Катрин. – Аскетизм во всем: одежде, поведении, желаниях.

– Кодекс правил принца Альберта был строг. Стране бурных страстей, экстравагантной моды и слишком грубых удовольствий, чужеродный принц предлагал бороться с роскошью, бесцельной тратой денег, быть примером простоты и трудолюбия, – пояснил Дмитрий. – В этом он видел спасение монархии от революций.

– Революция ведь не всегда приводит к исчезновению монархий? Франция постоянно меняет свой облик: то республика, то империя; то же самое, по-моему, виги и тори в Англии или демократы и республиканцы в моей стране.

– Вы правы, Катрин, – поддержал ее Ростоцкий, – меняется название, а сущность власти остается той же – проводить политику, стоящую на защите интересов имущих слоев населения. Английский экономист Адам Смит еще в прошлом веке писал: «Варварство – это снижение зарплаты до такой степени, что в мире, в конце концов, ничего не останется кроме как по одну сторону груды денег, а по другую – груды мертвых тел!»

– А революция – это груды тел по обе стороны, – доходчиво пояснил Анри.

– Та же война?

– Да, только внутри своей страны со своим народом.

Несмотря на смертельную боязнь революций, ветреная английская аристократия, по-прежнему, думала лишь о развлечениях. В феврале благородные лорды перебирались в столицу, к открытию парламентской сессии. По утрам они прогуливались в парке. Выйдя из парламента, направлялись в свой клуб, где в семь часов вечера ужинали, после чего, если не было никакого бала, появлялись в театре или в опере, а потом возвращались в клуб, чтобы покинуть его только на рассвете.

– Практически все места в верхней палате принадлежали лордам. В Англии действует самая несправедливая избирательная система в Европе, а ваши либералы, Дмитрий, считают конституционную монархию наиболее приемлемой формой правления?

– Их главная цель – свержение самодержавия, или хотя бы ограничение власти царя.

– То чего хотели декабристы? Жестокого подавления восстания я, конечно, не приветствую, но и их выступления то же. Что они хотели, парламент? Можно подумать, народ от этого что-то выиграл бы, и вряд ли они думали о народе. Так что Николай I был прав, что проявил волю при восшествии на престол, да и в последующие тридцать лет правления, иначе жертв было бы не пересчитать. Мне вообще больше по душе абсолютная монархия, которая правит, а не бутафорская английская. Конечно, если правитель достаточно просвещенный, обладает мужеством и твердостью, как ваш Александр III. Он обошелся без войн, недаром его называют Миротворец. Да и в семейной жизни принцессе Дагмар повезло больше, чем сестре, хотя прочие Романовы верностью не отличались. Кстати, Бисмарку тоже ближе русское самодержавие, чем либеральные взгляды принца-консорта.

– Наши передовые люди вас не поняли бы, – улыбнулся Дмитрий.

– Это те, которые призывают разрушить то, что есть, а потом оказываются либо в Сибири, либо за границей? Разве они не понимают, что при любой смене власти, тем более общественной формации, страдает народ? Во время Парижской коммуны погибла треть населения города. Им мало примера французских революций или той же Англии со старейшим в мире парламентом? Заседают более шести веков, а положение простых англичан не лучше, чем других народов.

– Да, я читал книгу немецкого социалиста Фридриха Энгельса «Положение рабочего класса в Англии», где представлены ужасающие результаты его обследований.

В 1843 году молодой ученый поселился у своего дяди, владельца бумагопрядильной фабрики в Манчестере, и в течение двух лет изучал положение различных категорий трудящихся: шахтеров, металлургов, ткачей, красильщиков, стригальщиков бархата; опрашивал врачей; анализировал отчеты инспектировавших заводы чиновников; посещал погрязшие в антисанитарии рабочие кварталы. В семьях бедняков женщины рожали детей одного за другим до тех пор, пока сами не умирали при родах. Без молока, медикаментов и дров многие дети погибали в раннем возрасте, а выжившие работали уже с семи лет наравне со взрослыми, не получая никакого жалованья. Их подвергали телесным наказаниям, кормили самой плохой дешевой пищей, спали они поочередно на грязных постелях. Тех, кто пытался бежать, заковывали в кандалы. Так же обращались и с молодыми работницами. Не лучше было положение и кормильцев семьи, работающих по 14-16 часов. Заработка едва хватало для поддержания скудного существования.

Покидая Манчестер, Энгельс был уверен, что там вот-вот вспыхнет революция, распространится по всей Европе, установит бесклассовое общество и уничтожит частную собственность.

– Королева, разумеется, не узнала об исследованиях Энгельса? – спросила Катрин.

– Да кто он для нее? Могла ли она предположить, что безвестный буржуа вместе со своим другом Карлом Марксом, поселившимся в Лондоне, создаст не только новую экономическую теорию промышленного общества, но идеологию, которая захватит умы человечества, жаждущего справедливости? Не знаю, каково ее будущее, но в Европе, уже сейчас марксистов хоть отбавляй, особенно много их среди немцев и русских.[14]

Сороковые годы вошли в историю как «голодные». Четыре неурожайных года подряд усугубили и без того тяжелейшее положение трудящихся: резко поднялись цены на хлеб и картофель, основной продукт питания бедняков. Начались голодные бунты. Мятежи селян, грабивших своих хозяев, подавлялись быстро и безжалостно. Социально-политическая обстановка в стране резко обострилась, волнения вспыхивали тут и там. Наступил 1848 год, год испытаний для европейских монархий.[15]

– Англия осталась в стороне от этих событий? – спросила мисс Батлер.

– Не осталась, но обошлась своими силами без баррикад и ожесточенных схваток, как в Париже. 6 марта многочисленная толпа собралась на Трафальгарской площади. На следующий день в Глазго вышли на улицы безработные, скандировавшие: «Хлеб или революция!» Войска открыли по ним огонь. Опасаясь быть захваченными, 8 апреля королевская семья покинула Лондон и укрылась в недавно приобретенном имении Осборне. Виктория плохо чувствовала себя после рождения шестого ребенка, своей самой красивой дочери Луизы. Трону вряд ли, что угрожало, главные волнения в обществе были вызваны спорами по поводу закона о выборах. Чартисты отважились предъявить третью петицию, собравшую около шести миллионов подписей. Вручение было назначено на 10 апреля. Правительство готовилось к этому событию, как к предстоящему вторжению иностранных завоевателей. Оборону поручили непримиримому врагу всех оппозиционных движений герцогу Веллингтону.

– Тому, который одержал победу над Наполеоном в битве при Ватерлоо?

– Ему, несмотря на свои 80 лет, герцог был еще полон честолюбивых замыслов, сосредоточил войска на стратегически важных подходах к столице, у всех мостов через Темзу. На помощь полиции мобилизовали сто семьдесят тысяч добровольцев. Среди них был и Луи Наполеон Бонапарт, будущий Наполеон III. Марш ко дворцу был запрещен, манифестантов оказалось двадцать три тысячи, и к двум часам дня их колонна была рассеяна без особого сопротивления с их стороны. Хартию доставили «к зданию парламента на трех кэбах, где и вручили под смех и оскорбительные шутки достопочтенных депутатов».

– Разумеется, эту хартию постигла та же участь, что и две предыдущие?

– Да, отклонили подавляющим числом голосов. О’Коннор робко предъявил свои требования, а потом и вовсе заявил о своем уходе с поста лидера движения. Национальная чартистская лига распалась, сотни людей были арестованы, сосланы на каторгу, либо на поселение в далекую Австралию.

20 апреля принц пригласил в Осборн лорда Эшли, известного своими прогрессивными взглядами, и тот убедил его посетить трущобы Стрэнда перед тем, как взять слово на предстоящем расширенном заседании Общества борьбы за улучшение условий жизни трудящихся. Его речь, которую ему помогала составлять королева, была очень тепло встречена слушателями, в ней он заявил: «Если социализм означает заботу о самых обездоленных, то я – за социализм!»

Известный писатель Мериме допускал возможность стать социалистом, «…вкушая роскошные обеды на серебряной посуде и наблюдая, как рядом кто-то выигрывает по четырнадцать тысяч фунтов стерлингов на скачках в Эпсоме. Но чтобы здесь вспыхнула революция, это маловероятно. Раболепие здешних бедняков несовместимо с нашими демократическими идеями…».

Государственные институты выстояли и на этот раз. 5 сентября Виктория торжественно открыла новый парламент, чей готический фасад отражался в водах Темзы, звонким голосом зачитала свою речь, в которой осудила зачинщиков беспорядков и собравшийся народ радостно приветствовал ее.

– По-моему, это предательство по отношению к тем, кто не пожалел своей жизни для улучшения их положения, – возмутилась Катрин.

– Таковы люди, уж если они кричали в лицо Христу: «Распни!», то что для них чартисты, а тем более русский царь.

– Его тоже предали? Народ?

– Европейские монархи. Они забыли, кому обязаны спасением своих пошатнувшихся тронов. Николаю I, твердо сохранявшему приверженность началам Священного союза, пришлось подавлять Польское восстание, усмирять венгерскую и румынскую революции, помогать австрийскому императору, издали грозить бельгийским, прусским, итальянским, французским революционерам. Вместо благодарности императору отплатили Крымской войной, приведшей его к могиле.

– Может их не надо было спасать? Наше государство вполне обходится без монархов, – предположила Катрин.

– Может и не надо, – согласился с нею Анри. – Возможно, к началу Крымской войны пришло время освободиться от опеки русского двора, Европа устала от твердой руки самодержца, разогнавшего в своей стране все либеральные кружки, масонские ложи, библейские общества. Наверно, они опасались, что подобный порядок он установит повсюду?

– На мой взгляд, русскому двору давно было пора освободиться от этих опекаемых и не пренебрегать своими национальными интересами ради всеобщих европейских дел, – жестко заявил будущий дипломат. – Вечных союзов не может быть, тем более с Англией, нашим исконным врагом. За каждой авантюрой против России всегда видны ее уши.

– Однако, против Наполеона вы выступили вместе. После разгрома его армии Россия была практически властительницей европейского континента.

– Русские пришли не как завоеватели, а как освободители от французской экспансии, – уточнил Ростоцкий. – Приняв решение преследовать Наполеона на территориях европейских государств, Александр I создал коалицию во главе с Россией, в которую вошли Англия, Пруссия, Швеция, позднее – растерзанная Австрия. Решающая битва произошла под Лейпцигом, где наполеоновские войска потерпели поражение. Александр лично возглавлял армии под градом пуль и ядер.

– Побежденные ценили в нем и воина, и мудрого политика.

– О, да, он сумел обойти хитроумные уловки союзников отобрать плоды его военных побед на международном конгрессе в Вене и заключил Священный союз, призванный оказывать друг другу помощь. Все подписавшиеся державы обещали соблюдать мир и поддерживать неизменность территориальных границ. По его воле к власти вернулась династия Бурбонов, когда в 1814 году союзные войска вошли в Париж, и чем отплатил Наполеон Ш младшему брату Александра? Предательством, как и все остальные.

– Принц Альберт признавал в Николае господина Европы, – привел Робийяр в доказательство высказывание принца-консорта, – «Австрия – ее орудие, Пруссия одурачена, Франция – ничтожество, Англия – меньше нуля». Барон фон Штокмар вообще считал, что «Николай занял место Наполеона I. Только Наполеон вел войны, чтобы диктовать законы Европе. А Николай поддерживает свою диктатуру угрозой». Вы напрасно обижаетесь, Митя, соответствующие почести воздавались: герцог Веллингтон в русской парадной форме устроил в честь российского государя военный парад, когда тот посетил Лондон, встревоженный родственным визитом королевы к Луи Филиппу в его нормандский замок. Королева тоже была любезна с ним, хотя ей не понравилось, что он интересуется лишь политикой и военными вопросами. Зная, что царь предпочитает фраку военную форму, Виктория распорядилась, чтобы на двух прощальных приемах в его честь все мужчины были в военной форме.

– Почести – внешняя мишура, которая не позволила Николаю увидеть истинное отношение к нему, – горячился Ростоцкий. – Он опрометчиво начал военные действия, будучи уверенным в том, что Англия никогда не поддержит своего извечного врага Францию.

– Да ведь от его визита до начала войны прошло более десяти лет. Естественно, что ситуация изменилась. Французскую королевскую семью связали с Саксен-Кобургами тройные узы. Старшая дочь Луи Филиппа Луиза была женой бельгийского короля Леопольда. Вторая дочь и сын герцог де Немур состояли в браке с двоюродными братом и сестрой Виктории.

– Но не изменились договоренности Священного союза, которые обязаны были выполнять и Франция, и Австрия, и Англия.

– Вот этого они как раз и не хотели, – доказывал француз. – Наполеон III, пришедший к власти в результате государственного переворота, мечтал разрушить Священный союз, державший Францию в изоляции с 1815 года.

Заручившись поддержкой католических Испании и Австрии, Наполеон III приказал заменить православных греческих монахов, охранявших Гроб Господень, католическими священниками. В феврале 1853 года морской министр князь Меншиков прибыл в Константинополь и категорически потребовал передать охрану Гроба Господня православной церкви. Русский император не предполагал, что крестовый поход славян послужит поводом к войне всего объединенного Запада против России.[16]

– В то время как русские насмерть стояли в Севастополе, французский монарх с английской королевой состязались в кадрилях и вальсах. Череда праздников, балов и государственных визитов, сопровождаемых военными парадами, не прерывалась, даже когда под Балаклавой погибла вся английская кавалерия, унесшая жизни шестисот отпрысков знатных родов, – гневно заклеймил Ростоцкий английский двор.

– Вся Англия чуть ли не со сладострастием следила за ходом военных действий. Это ли не жестокость и дикость! Между тем королева, ввергнув Россию в кровопролитную войну, считала русских жестокими и дикими.

– Она, наверное, забыла, как О’Коннел, первый ирландец, избранный в палату общин, отзывался об англосаксах. Воспитанный на высокоразвитой кельтской культуре, он называл англичан, происходивших от саксов, «неотесанными дикарями», – напомнил Анри. – Да и ганноверская династия, буйная и неуравновешанная, милосердием не отличалась. Отец Виктории за малейшую провинность казнил или сек до полусмерти солдат, которые его ненавидели.[17]

– Принц, чуть ли не единственный в Англии, твердо выступал за мир, сохраняя объективность по отношению к русским, – заключил Ростоцкий. – Виктория предпочла бы продолжить войну и навязать России свои условия мира. Европа привыкла, что кровь проливает русский солдат, а их дипломаты присваивают победу себе. Впрочем, ждать благодарности от европейских держав моей Отчизне никогда не приходилось.

Робийяр с удивлением наблюдал, как преображается лицо Ростоцкого: особая русская мягкость куда-то ушла, в голубых глазах исчезла детскость, появилась отвага и какая-то несокрушимая удаль. Не хотелось бы встретиться с ним в рукопашном бою. Анри видел разных русских: вальяжные расточительные богатеи, бедные художники, простолюдины, непонятным образом оказавшиеся на чужбине, списанные на берег моряки, часто пьющие, но стоило заговорить о России, как в их глазах появлялась одинаковая щемящая истинно русская тоска, и не дай Бог сказать что-то несообразное об их Отчизне! Почему она навсегда остается в их душе, где бы они ни были, словно первая любовь, словно они уже рождаются с нею? И пока так будет, Россию не сокрушить!

– Простите, не мог не зафиксировать лицо грозного русского витязя, – придвинул ему художник только что сделанный набросок воина в древнерусском шлеме и кольчуге.

– Анри, напишите большой портрет! – восторженно попросила Катрин.

– Непременно напишу и отправлю на выставку в Лондон.

– Не боитесь, что картина не будет иметь успеха? – предостерег Ростоцкий.

– Мне не привыкать, но как раз этот образ благородного синеглазого Руслана понравится даже королеве.

– Как хорошо он изучил вкусы английской публики! – думала Катрин. – Да и в политике разбирается не хуже Мити, привык блистать в аристократических салонах.

Это был уже совсем другой Анри, не из ее детства. Кем же надо быть, чтобы соответствовать ему? Красотой и молодостью здесь не обойтись. Обходилась же мисс Скарлетт! Кто знает, может и она поняла, какой непростой человек рядом с ней, и предпочла отца?

XV

После тяжелых воспоминаний о Крымской войне, Катрин думала, что Ростоцкий не захочет говорить об Англии, но они продолжали обсуждать эту тему до его отъезда. Он не таил в душе обид, так же восхищался принцем и очень прислушивался к мнению художника, не раз бывавшего в этой стране.

– Получив вожделенную империю, Альберт работал как раб. В семь утра он уже был на ногах, готовил королеве все речи и письма, ежедневно составлял бесчисленное количество меморандумов для разных министров, для архиепископа Кентерберийского, для преподавателей Кембриджского университета, канцлером которого он был избран, для Общества борьбы за улучшение условий жизни рабочего класса, которое он возглавлял, для хранителя Национальной галереи…

– Боже мой, Митя, как вы ухитряетесь запоминать все эти названия?!

– Н-н-не знаю, они сами… – покраснел молодой человек, будто его уличили в чем-то предосудительном.

– Когда меморандумов много, их трудно исполнить. Помните, мы читали у Декарта, что «государство лучше управляется, если законов немного, но они строго соблюдаются».

– Все правильно, Альберт и призывал к этому в своих меморандумах. Они предназначались разным исполнителям, в разных сферах, были краткими и действенными.

– Как может один человек разбираться во всем?

– Ближе всего ему было образование. Он ввел в Кембридже преподавание новых дисциплин: химии, физики, ботаники, геологии, права, философии, современной истории, медицины; открыл в Сандхерсте школу для сыновей офицеров, погибших на полях сражений, патронировал школы для бедных, в Виндзоре организовал для крестьян курсы по обучению грамоте и сам регулярно проверял тетради учащихся. Важно, Катрин, что принц первым принимался за благие дела, подавая пример другим. Иначе знаменитая лондонская зловонная клоака до сих пор наводила бы ужас на всю Европу.[18]

– Отец говорил трущоб почти не осталось.

– Но не потому, что правительство к этому стремилось или Виктория проявила заботу о свих подданных. Она вообще не вмешивалась в деятельность правительства, усвоив главное правило конституционной монархии «царствовать, но не управлять», – уточнил Робийяр. – К 60-м годам накопилось богатство, стекающее в страну со всего мира. Это способствовало успешному хозяйственному развитию и техническому прогрессу, что в свою очередь, привело к повышению общего жизненного уровня. Доходы населения выросли, удалось улучшить положение простых людей – фермеров, рабочих, ремесленников и лавочников, домашних слуг. В Осборне принц построил для местных жителей образцовые коттеджи с проведенной в них канализацией. Такие жилища стали возводиться по всей стране и даже добрались до Вашингтона.

– К тому же были приняты некоторые социальные меры по ограничению эксплуатации труда женщин и детей, улучшению санитарного состояния городов и оказания врачебной помощи, отменены запреты на деятельность профсоюзов, введено обязательное начальное образование, – продолжил Дмитрий. – Так что направляемая тремя немцами Англия превратилась в первую индустриальную державу земного шара с самым многочисленным флотом и разбросанными по всем континентам владениями, составляющими пятую часть территории Земли. Правда, с 70-х годов ее несколько потеснили объединенная Германия и бывшая колония США. Но старушка все еще остается крупнейшей империей нашего века. Опыт Британии надо изучать.

– Изучать можно, а следовать ему я бы не советовал. Процветания-то бойкая старушка достигла за счет своих колоний, – возразил Робийяр, – в свое время не гнушалась пиратства и работорговли, потом – контрабанды наркотиков в Китай. Там продажа опиума каралась смертной казнью, что не мешало проникновению зелья из Индии. Монополия принадлежала Ост-Индской компании. В обмен на опиум из Китая вывозили чай и шелк. Веллингтон считал этот доходный промысел совершенно необходимым для процветания Британской империи.

– А как сама империя относилась к наркотикам? – спросила Катрин.

– В Англии употребление наркотиков было разрешено. На прилавках всех бакалейных лавок стояли бутылки с лауданумом – шафранно-опийной настойкой. Беднякам он заменял алкоголь, поскольку стоил дешевле. Младенцам давали, чтобы те спали, пока родители на работе. Богачи и королева использовали как лекарство, Вальтер Скотт и Чарльз Диккенс с его помощью погружались в грезы.

– Так что же все-таки привело Англию к небывалому расцвету – богатство колоний или мудрость немцев? Полагаю, Альберт все так же следовал советам Леопольда и Штокмара.

– Я думаю, важно все, дорогая, и богатство, и мудрое правление. Жемчужиной британской короны по праву считается Индия с ее плантациями чая, кофе и мака, с ее рубинами и алмазами, ценной древесиной и шелком. Недаром императрица с восхищением восклицала: «Индия должна принадлежать только мне». Магараджи, правители сотен маленьких и больших индийских княжеств, сохранявших свою автономию и суверенитет, обладали сказочными сокровищами и задаривали Викторию изумрудами и кашемировыми шалями.

Постепенно английское правительство прибрало к рукам Ост-Индскую компанию, проводя политику аннексии земель и экспроприации ценностей. «Оборотистые предприниматели в Индии сколачивали громадные состояния, строили там роскошные виллы в колониальном стиле с мириадами слуг и всеми удобствами: креслами-качалками, кроватями под балдахинами, вентиляторами, аккуратно подстриженными лужайками, цветниками из роз и индийской гвоздики… Англичане охотились на тигров, сидя на спинах слонов, играли в белых костюмах в крикет и придумали поло».

– Вы, как истинный француз, традиционно не симпатизируете соседям? – спросил Дмитрий.

– Скорее, как скептически настроенный к своей стране англичанин, поскольку мое мнение полностью позаимствовано у более сведущего человека – сэра Бартона. В ходе долгих бесед он привил мне трезвый взгляд на королевство, а я постарался передать его вам. Меня политика никогда не интересовала, а вам как будущему дипломату полезно знать, в Англии можно доверять не только принцу Альберту. Есть люди, не согласные ни с королевой, ни с правительством, ни тем более с прессой, манипулирующей общественным мнением.

– Учту, хотя вряд ли смогу достичь тех должностей в своей карьере, где эти сведения могут пригодиться.

– При вашей феноменальной памяти, знании языков и истории европейских государств, вы сомневаетесь в себе?

– Нужна еще гибкость, хитрость лиса. Боюсь, что Дизраэли из меня не получится, – посетовал без огорчения Дмитрий.

– Загадочный для европейцев русский характер. Доверчивость, вера в Справедливость, Героизм, сам погибай, а товарища выручай… – улыбнулся Робийяр. – Понятно, почему вам близок идеализм принца Альберта.

– В общем, да, если все так, как о нем пишут.

Как ни высмеивали благородные лорды немецкого принца, размеренная и хорошо налаженная жизнь королевской семьи пришлась по душе и буржуазии, и среднему классу, благо неусыпное око прессы делало достоянием публики каждое событие, каждый шаг венценосных особ. Высшие деловые круги, недавно разбогатевшие промышленники, преподаватели, адвокаты, лавочники, банковские клерки и железнодорожные служащие приняли принципы Альберта. Миссионеры-методисты восхваляли в своих проповедях его суровый морализм, простоту, трудолюбие.

Принцу Альберту удалось создать идеальную семью, дружную и крепкую, обеспечив королевство девятью наследниками. «Таймс» с гордостью писала, что Виктория – «образцовая королева». Она стала первой правящей государыней Англии, подарившей стране наследника мужского пола. Появление Альберта-Эдуарда (Берти) вызвало радость не только во дворце, по всей стране. Многодетное счастливое семейство спасло корону, которая была до него посмешищем всего мира и позором Англии.

Семейные ценности стали признавать и аристократы, и простые люди, и даже привносить в свою жизнь кое-что из традиций королевской семьи, прежде всего немецкий обычай наряжать рождественскую ёлку. О рождественских праздниках при дворе подробно информировали своих читателей толстые иллюстрированные журналы. Полюбились народу и пикники на природе. Из Великобритании эта мода перекинулась на Европу и Америку.

– Занятость не мешала Альберту быть замечательным отцом, он всегда умел слушать своих детей, – восхищался Митя.

– Совсем, как мой папа, – перебила его Кэтти и с восторгом начала вспоминать, как внимателен, чуток Батлер к детям.

Каждое ее слово отзывалось болью в сердце Анри. Слишком долгое время он чувствовал себя ее отцом, и не важно, что по крови она ему не дочь. Неужели ничего в ней не осталось от той милой малышки, которая росла на его руках?

– Королева была менее терпелива с детьми, их проблемы вызывали у нее раздражение, – продолжал рассказывать Дмитрий. – Еще меньше ей нравились младенцы, которые, по ее мнению, были такими же «гадкими», как лягушки. Она отказывалась от кормления и сразу же отдавала их на попечение нянек. Мужу пришлось приучать Викторию к детям, иначе она никогда бы не испытала радости материнства.

– Твоя мама, Катрин, сама кормила тебя. Вы не представляете, молодые люди, каким счастьем преисполняется душа, когда между тобой и твоей любимой женщиной находится крошечное существо, связывающее вас воедино, – как-то особенно трогательно произнес Анри, словно забывшись и обнажив на мгновение что-то самое драгоценное из своей жизни, но тут же снова стал иронично холоден. – Альберту даже удалось примирить свою супругу с обожаемой тещей, единственной, с кем он мог вспомнить родной Кобург, тамошние праздники, когда «пиво лилось рекой, а все вокруг плясали кадрили и мазурки». Герцогине Кентской были выделены отдельные покои и в их летней резиденции, Осборн-хаусе на острове Уайт. Внуки любили ее. Бывшая на редкость суровой матерью, она оказалась нежнейшей бабушкой.

– Виктория тоже хорошая бабушка – глава обширного семейства, которое распространилось по всей Европе. На многих тронах сидят ее потомки, так что все правители родственники и немцы по национальности, – подметила Катрин.

– Дочери унаследовали добродетели отца. Как говорят в обществе, они хорошие матери и жены, застенчивы, в отличие от Берти находят мало удовольствия в светских развлечениях и восторженном приеме толпы, – сообщил Анри.

– Не вижу ничего плохого в том, что наследник популярен у своего народа, – высказалась Катрин в защиту принца Уэльского.

– О том, что именно он должен стать наследником британской короны, Берти узнал только в десять лет и очень огорчился.

– Не хотел быть королем?

– Сыну императрицы казалось естественным, что престол должна занимать женщина, умная и сильная, как его старшая сестра Вики. Любимица отца, такая же серьезная, всегда была не по годам развитым прилежным ребенком. Уже в три года она говорила по-французски и по-немецки, дразнила брата за неловкость и заикание. Вики увлекалась политикой, интересовалась искусством и наукой, в то время, как Альберт-Эдуард мечтал о военной карьере.

Отец намеревался дать своему старшему сыну такое же образование, какое сам получил когда-то под руководством Штокмара, предполагавшее знание права, истории, чтение серьезных книг и путешествия с познавательными целями. Берти посетил Шотландию, Австрию, Берлин, Рим. Карнавал произвел на него гораздо большее впечатление, чем Сикстинская капелла. Ему импонировал бесшабашный нрав итальянцев. По его мнению, перенесись бои конфетти с Пьяцца де Корсо на Риджент-стрит, они были бы не такими веселыми.

Берти прекрасно ладил с Альфредом. Тот был постоянно чем-то занят: то строил модель корабля, то мастерил придуманную им самим заводную игрушку, тайком научился играть на скрипке, чтобы сделать сюрприз родителям, дрессировал собак, чем заставлял королеву смеяться до слез. Он обожал географию и мог часами мечтать перед двумя огромными картами мира в кабинете Штокмара. Альберт надеялся, что любознательный от природы Аффи повлияет на старшего брата, но происходило обратное и братьев разлучили. Общение со сверстниками родители тоже ограничивали. Не отступая от программы Штокмара, наследника отправили в Эдинбург, чтобы пройти обучение на летних курсах при университете. По возвращении оттуда он поступил в Оксфорд, в закрытое учебное заведение, «дабы быть вдали от соблазнов светской жизни и иметь возможность целиком посвятить себя учебе». Из Оксфорда Берти перебрался в Кембридж, но его интеллектуальный уровень мало изменился.

– Сатирический еженедельник «Панч» задавался вопросом, стоит ли так забивать мозги наследнику престола, и обвинял Альберта в чрезмерном педагогическом рвении, – вспомнил Дмитрий. – Родители действительно требовали от старшего сына больше, чем от других детей.

– Может быть поэтому Берти и Вики, которых королевская чета брала с собой в Париж на Всемирную выставку, захотели остаться там навсегда.

– «Вашим родителям будет очень не хватать вас», – увещевала их Евгения.

– «Не хватать нас! Да у них есть еще шестеро детей».

– Как дети жестоки порой, – грустно произнесла Катрин, – как легко, сами того не желая, причиняют боль своим родителям.

Собеседники почувствовали, что это не просто разумные слова, а сожаление о содеянном.

– Вряд ли Вики понимала в том возрасте, кем она была для своего отца, – начал оправдывать принцессу Анри.

– Кем же? – переспросила Катрин, догадавшись по ностальгическим ноткам в его голосе, что Робийяр хочет напомнить ей парижский период жизни, когда он был для нее любящим отцом.

– Родственная душа, разделяющая его взгляды, созданная им и взявшая от него все лучшее, ближе нее у него никого не могло быть. С самого рождения Вики он мечтал, что когда-нибудь, взяв дочь за руку, проведет ее потаенной тропкой, по которой бегал еще ребенком, в замке своего детства Розенау. Она поймет, что это для него значит.

Мисс Батлер поняла, что хотел подчеркнуть Робийяр. Отеческие чувства к ней – вот то истинное счастье, которое она могла бы ему дарить и ничто другое с этим не сравнится. Он всегда будет видеть в ней ребенка, хотя игры у них теперь взрослые. Анри сочтет своим долгом участвовать в них, пока девочка не найдет более подходящего, по его мнению, партнера. Так же покорно он пойдет и под венец. Только она не о таком мечтала, и с детства воображала себя не дочерью его, а невестой.

– Мечта Альберта исполнилась, где-нибудь упоминалось об этом? – спросила она.

– Думаю, исполнилась в его последнюю поездку в Кобург. Вики с нетерпением ожидала родителей, чтобы представить им наконец их первого внука. Они навестили состарившегося Штокмара, а на следующий день совершили прогулку в Розенау.

– Если дочь была ему так дорога, зачем было спешить с замужеством, из политических соображений? – размышляла вслух Катрин.

– Фриц – хорошая партия. Отец хотел, чтобы дочь была счастлива, – объяснил Ростоцкий, и Катрин вдруг пришла в голову мысль, что Бо появился в ее жизни с ведома Робийяра. – Брак по любви при удачно предусмотренном союзе с сильной либеральной Пруссией, которая сумела бы объединить под своим крылом реакционные немецкие княжества. Штокмар и Альберт всегда мечтали об этом. Великодержавные браки способствуют сближению государств.

– Однако пресса была настроена недружелюбно, – заметил Робийяр. – «Таймс» назвала прусское семейство «захудалой немецкой династией», находящейся под «царской» пятой, имея в виду русского царя, и выразила опасение, что в один прекрасный день принцесса может оказаться «в ситуации, когда верность мужу вынудит ее предать свою родину». Пруссаков тоже не слишком радовал этот союз с «жеребцами-производителями Европы», как пренебрежительно именовал Кобургов Бисмарк. Наполеон III вообще почувствовал себя оскорбленным и преданным, непонятно с чего. И даже королеве за два года до свадьбы вдруг не захотелось отправлять дочь в Берлин – «логово нашего врага».

– Боже мой, как не просто оказывается принцессе выйти замуж! Вся Европа решает за нее, – удивилась американка.

– Королева всегда учитывала чувства своих детей при заключении браков, – отдал дань справедливости Ростоцкий. – Когда пришел черед Алисы, Альберт не стал настаивать на союзе с Голландией, хотя либеральное государство больше отвечало его взглядам, чем Гессен-Дармштадское великое княжество, в котором проживало чуть более восьмисот тысяч человек.

Алиса выбрала Людвига Гессенского, который пришелся ей больше по душе, чем Вильгельм Оранский. Оранским как-то не везло с английским престолом. Людвиг был протестантом и девственником, что произвело впечатление на Альберта. Но и этот брак принц откладывал – в свои семнадцать лет умница Алиса стала надежной опорой для родителей. В сердце отца она не могла заменить Вики, но умела его успокоить, отвлечь от мучительных болей, разделяла его возмущение по поводу карикатур в газетах и человеческой глупости. Она лучше других понимала, какую горечь испытывает он, когда его излишне благочестивые речи воспринимались с едким сарказмом. Алиса преклонялась перед Флоренс Найтингейл, которую ее мать принимала в Бальморале и вручила ей награду. Принцесса мечтала посвятить свою жизнь лечению больных, как и ее героиня.

– Из всех детей наибольшие огорчения доставил наследник, слишком похожий на мать, «и в мужском варианте это оказалось еще хуже», – позлорадствовал француз. – Единственным дозволенным развлечением в его индивидуальных планах по самосовершенствованию была псовая охота. Берти превзошел почти всех, как в дозволенных, так и не дозволенных развлечениях.

– Однако этот нерадивый ученик Штокмара с блеском выполнил возложенную на него миссию в Канаде и США, чему не может научить ни один университет, – возразил Ростоцкий. – Канада, союзница в Крымской войне, заслужила в качестве награды королевский визит, и принц отправился за океан вместо матери, не рискнувшей поехать в колонию. В Оттаве он заложил первый камень в фундамент местного парламента, открыл железнодорожный мост через реку Святого Лаврентия, охотился, любовался Ниагарским водопадом, сплавлялся на плоту через пороги и не пропустил ни одного из двадцати двух танцев на балу, устроенном в его честь мэром Квебека. «В США он посетил Детройт, Чикаго, Сент-Луис, Цинциннати, Питсбург и Балтимор. В Вашингтоне его принимал президент Бьюкенен, Берти посадил каштан на могиле Вашингтона. Этот жест тронул всю Америку. Простота и веселый нрав принца Уэльского покорили сердца американцев. А молодой человек был, в свою очередь, покорен красотой и очарованием племянницы президента. В Нью-Йорке миллион взволнованных мужчин и женщин махали флажками и приветствовали его радостными криками».

– Вы, Митя, будто путешествовали вместе с ним.

– Проштудировал американские газеты, как в свое время это сделал принц Альберт. Он узнал то, о чем наставник Брюс в своих отчетах тщательно избегал упоминать. Его подопечный предпочитал компанию какой-нибудь красотки любым официальным церемониям.

– После этого трое немцев решили наследника женить?

– Ну да, пока он не вляпался в какую-нибудь скверную историю по зову ганноверской крови. Дядюшка Леопольд давно составил список из семи принцесс, исповедующих протестантскую веру. Самой красивой из них была датская принцесса Александра, но принцу-консорту, как немцу, не импонировали территориальные претензии Дании на герцогства Шлезвиг и Гольштейн.

Берти в двадцать лет политике предпочитал сигары, театр и общество красивых девушек, и Альберт в конце концов дал свое согласие на брачный союз с Данией. С начала лета принц Уэльский проходил военную подготовку в военном лагере под Дублином, и Альберт, несмотря на свою крайнюю усталость, решил навестить его там вместе с Викторией, Алисой, Ленхен и Аффи, только что вернувшимся с Антильских островов. Убедившись, что Берти успешно продвигается к тому, чтобы стать настоящим джентльменом, они отправились в свой шотландский рай. Экскурсии, пикник на вершине горы Локан под ясным, безоблачным небом, чудесный горный воздух развеяли все печали, усталость, боль. Браун, как всегда предупредительный и надежный, помогал им преодолевать подъемы и спуски. Виктория уже не могла обходиться без своего любимого гилли.

Ничто не предвещало неприятностей, когда пришло письмо благочестивого Штокмара, сообщавшего о связи Берти с хорошенькой актрисой Нелли Клифден в Ирландии. В Виндзоре она тоже бывала и уже представлялась всем будущей принцессой Уэльской! Принц Альберт, в течение двадцати лет насаждавший в королевстве «безупречную» нравственность, с собственным сыном потерпел фиаско.

Берти и в будущем не смог «обуздать свои дурные наклонности». По примеру двоюродного дедушки Георга IV, он в Мальборо-хаусе окружил себя свитой из джентльменов-кутил, чью страсть к азартным играм, актрисам и шампанскому полностью разделял. Когда парижские бульвары ненадолго отпускали его от себя, Берти ездил поиграть в баккара в Монте-Карло, Канны или Биарриц. Весной посещал скачки в Нью-маркете, Эпсоме или Аскоте. В июле – регату в Каусе. В начале августа он был на открытии охоты на куропаток в Шотландии. Сентябрь проводил на курортах Баден-Бадена, Хомбурга или Мариенбада и за покрытыми зеленым сукном столами казино вновь сходился со своими обычными партнерами по Мальборо-хаусу.

Виктория винила их в том, что они ведут монархию к гибели, а королевство – к республике. Дело дошло до того, что она просила не произносить при ней имени Берти. Женитьба на прекрасной датчанке почти ничего не изменила в его жизни.

– Александра – красавица, я видела ее фото в доме Ворта, изящна, мила, одевается с большим вкусом.

– В Париж он ездил без супруги и, по-прежнему, чувствовал себя вольной птицей: ходил в театр, рукоплескал исполнительницам французского канкана в трусиках с разрезом на самом пикантном месте и ужинал в «Английском кафе» в своем личном кабинете, оклеенном красными обоями в золотых иероглифах. В каждый свой приезд принц Уэльский непременно ужинал с Сарой Бернар, и его часто видели в парижском «Варьете» в компании приятелей по Жокей-клубу.

Дядя заметил, что племянницу смутили откровенные подробности похождений принца крови, очевидно, она не хотела слышать о них в присутствии своего молодого друга.

– Извините, мадемуазель, пожалуй, я увлекся в желании раскрыть вам обоим правду жизни. Наверное, все-таки, лучше, как можно дольше оставаться в неведении, а то не захочется тихой гавани.

Молодые люди молчали, понимая, что не только эти его слова, а все, о чем они беседовали, еще долго будут обдумывать, сверяя с ними свои представления о собственной жизни.

XVI

Незаметно подкралась осень. Рене начал учиться в пансионе, Катрин посещала лекции в университете, Митя был на службе. Его зачислили в штат канцелярии, но жил он пока у Бертье и вечером спешил к той, без которой уже не мыслил своей жизни. Она тоже с трудом переносила его отсутствие. Летняя влюбленность уступила место дружбе, которая росла и крепла. Робийяр заметно успокоился – ничто не угрожало его отношениям с Катрин, хотя она не баловала его свиданиями.

Выходные дни проводили, как прежде, вместе с Бертье, ездили всей компанией на прогулку в Булонский лес. Пешком молодые люди ходили только вдвоем, обычно в парк Монсо. Там у них был свой любимый уголок вдали от широких аллей и назойливых глаз. Взявшись за руки, они подолгу бродили по затейливым изгибам узенькой дорожки, пересекающей лужайку и уходящей в тень огромных, куполообразно подстриженных деревьев. В октябре тоже вдвоем они на денек съездили в Буживаль и были приятно удивлены, что в ознаменование десятилетия со дня смерти Тургенева, буживальский муниципалитет, желая почтить его память, установил мемориальную доску на решетке у ворот виллы «Les Frenes».

Однажды, гуляя по Большим бульварам, они забрели на какой-то митинг. Выступающие говорили о задачах профсоюзов, горячо требовала независимости от мужей и отцов феминистка, звучали имена Сен-Симона, Роберта Оуэна, часто повторялся девиз Великой Французской революции «Свобода, равенство, братство!».

– Все эти общественные мероприятия, политические партии, оказывают какое-то влияние на правительства, но, по-моему, от них больше слов, чем дела, и это, наверное, к лучшему, ибо в противном случае жертвы слишком велики по сравнению с ничтожностью результатов, – рассуждал Ростоцкий по дороге домой. – Взять хотя бы борьбу за избирательные права в Англии. Знаете, когда впервые было выдвинуто требование о предоставлении права голоса всем гражданам, не только богатым и имущим?

– Я знаю только то, что мы обсуждали на вилле.

– В XVII веке партией левелеров, уравнителями. В период буржуазной революции это была единственная партия, которая пыталась защищать интересы народа. Они требования уничтожения всех сословных привилегий, уравнивания граждан в правах, проведения регулярных демократических выборов в парламент, свободы вероисповедания, содержания бедняков, инвалидов и престарелых за счет государства. Правда очень знакомые требования? За два столетия ничего не изменилось. Они не признавали власти ни короля, ни республики Оливера Кромвеля, а только власть народа-суверена. И хотя в гражданской войне левелеры выступали на стороне парламента, их лидер Джон Лильберн призывал бедняков восстать против своих угнетателей.

– Их услышали?

– Да, но выступления были быстро подавлены войсками Кромвеля. А через десять лет после его смерти Англия вернулась к монархии и в отличие от Франции навсегда. Лидеры левеллеров были среди тех, кто поставил свою подпись под смертным приговором Карла I, и тем самым решили свою участь. Карл II, взойдя на престол, казнил всех, кто отправил его отца на эшафот. Но дело левеллеров осталось жить в сердцах людей, прошло через века и вновь возродилось в ХIХ веке.

– Кто же подхватил знамя борьбы?

– Чартисты. В 1836 году была образована Лондонская ассоциация рабочих, которая выдвинула программу парламентской реформы, названную по предложению секретаря Уильяма Ловетта, «Народной хартией». Те, кто ее поддерживал стали называться хартистами, или чартистами. Они были убеждены, что помочь им может только парламент. «Допустите народ в парламент, дайте ему власть, и он сам о себе позаботится» – говорили они. – Чем все закончилось вам известно.

– Они не понимали, что мирным путем власть никто не уступит?

– Это движение было скорее умеренным, чем радикальным.

В периоды относительного процветания активность движения падала, депрессии в производстве, массовая безработица заставляли снова объединяться тех, кто не в силах был бороться с нищетой в одиночку, и заявлять о своих правах. Отклонение палатой общин уже первой петиции привело к вооруженным столкновениям. Лорд Рассел, бывший в то время министром внутренних дел, усмотрел «посягательство неимущих на чужую собственность» и приступил к арестам. Локальные бунты в крупных промышленных городах были подавлены войсками. Общенациональное восстание поднять не удалось, не было единой стратегии борьбы, лидеры оказались недостаточно решительны. Даже самый энергичный из них, ирландский сквайр Фергюс О'Коннор, член палаты общин, через свою газету «Northern Star» выступил с публичным осуждением забастовок. Английским трудящимся не удалось добиться выполнения ни одного из требований хартии. И все-таки Фридрих Энгельс назвал чартистское движение «славным», поскольку это был период, когда английские рабочие шли во главе европейского революционного движения. Под их влиянием немало деспотов, особенно в германских государствах, были вынуждены пойти на предоставление своим народам определенных конституционных прав. В Англии требования чартистов поддержали 150 массовых организаций, а также левое крыло рабочего движения: социалисты, коммунисты, тред-юнионисты. В 1867 году тред-юнионы одержали значительную победу, добившись расширения числа избирателей за счет высокооплачиваемых рабочих; в 1872 ввели тайное голосование; а в 1885 право голоса было предоставлено каждому взрослому мужчине – главе семьи.

– Что дает это право голоса, стоило ли за него веками бороться? – засомневалась Катрин. – Ведь это иллюзия, что люди смогут выбрать в парламент депутатов, которые будут защищать их интересы. Как только они будут выбраны, они станут поддерживать правительство и королеву.

– В таком случае, на что же надеяться бесправным неимущим, задавленным непосильным трудом и невыносимыми условиями быта? – удивился Ростоцкий ее оригинальному выводу.

– Только на Всевышнего! – то ли в шутку, то ли всерьез ответила девушка и предложила зайти в кафе, хотя они были рядом с домом, – не мешало бы согреться, сегодня прохладно.

– Кажется, мисс Батлер, я вас совсем утомил этими скучными разговорами.

– Отнюдь, послушали бы вы наших лекторов, вот где занудство, а вы рассказываете довольно живо, как будто все видели своими глазами.

– Нет, я нигде не был, ничего не видел, мои знания почерпнуты из книг, газет и ограничиваются лишь самыми необходимыми для государственного служащего сведениями.

– Сдается мне, немного найдется служащих с таким уровнем знаний. Вас ждет блестящая карьера и зависть коллег. – Катрин частенько сбивала с толку своего наставника не по возрасту здравыми рассуждениями. – Давайте выпьем вина за то, чтобы вы успешно справились и с тем, и с другим, а затем продолжим мое просвещение. Только, чур, не смеяться над невежеством деревенской девушки! Я никогда не интересовалась политикой, устройством государства, положением народа. Мне, конечно, известно, что в мире много обездоленных, но это как-то далеко, отстраненно. Батлер-хилл так благополучно устроен, что до него не докатываются волны, сотрясающие внешний мир, недаром его называют раем на холме.

– Папа постарался оградить свою принцессу от излишних волнений?

– Меня действительно родители оберегали от всего, хотя от других детей не скрывали реалий жизни. Мой младший братик Джонни уже в пять лет знал всех президентов, годы их правления, войны, которые вели Штаты, играл в знаменитые сражения.

– Как же они решились отпустить вас в Париж, где столько соблазнов?

– Какие могут быть соблазны в доме Бертье, где и мышь не проскочит, да еще под неусыпным оком фру Хельги? Не знаю, каким образом вам удалось завоевать ее доверие, а то бы мы сейчас не сидели здесь и не рассуждали о революциях.

Менее всего это кафе располагало к разговорам о политике: приглушенный теплый свет, вино, красавец-венгр наигрывал на скрипке какую-то томную мелодию. Потом он прошелся между столиками, на мгновение остановился напротив Катрин, устремив на нее дерзкий взгляд, и вернулся на сцену.

– Вот и соблазн в образе волоокого молодца, – подумал Дмитрий, наблюдая, как меняется лицо мисс Батлер: в сверкающих глазах заметались искорки возбуждения, на губах появилась мечтательная улыбка.

Катрин и сама не могла объяснить, чем вызвано столь резкое изменение хода ее мыслей: стремление к умной беседе угасло, захотелось комплиментов, поцелуев… Давно она этого не испытывала. Даже после дня рождения, когда Анри подарил ей очередное ожерелье, они не восстановили прежних отношений. Может все-таки поехать к нему и получить порцию обязательных ласк в счет будущего супружества? Нет, хотелось чего-то другого, искреннего, страстного.

– Митья, вы любили когда-нибудь? – вдруг по-русски спросила она, и не получив ответа, добавила уже на французском, – или хотя бы волочились?

– О, нет, я совсем не по этой части. Мое дело – служба.

– Одно другому не мешает.

– Наверное, только не мне. Я не создан для легких отношений, если полюблю, то навсегда, и вряд ли это будет взаимно, учитывая мою мало романтическую внешность.

– Вы не правы. Ваш ум и природная сила влекут, куда более, чем стройность и дерзость иных светских кавалеров. Я думаю вам не достает самоуверенности или может быть опыта. Почему бы мне не помочь вам приобрести его? Приударьте чуть-чуть за мной, – не без кокетства предложила Катрин.

– Мне слишком дорога ваша дружба, чтобы я мог рисковать ею.

– Но возможно риск будет оправдан? – в голосе послышались более низкие бархатные нотки.

– Предпочитаю дружбу – она всегда взаимна, а что-то другое для чудовища останется безответным.

– Вы намекаете на сказку «Красавица и чудовище»?

– Если хотите, да, только по-русски она называется «Аленький цветочек». – И он рассказал русскую версию этой сказки.

– Как красиво, в таком случае будьте моим чудом лесным, а я стану красавицей, которая покорит ваше сердце, – Катрин сегодня была смела с ним.

– Покорит, да и разобьет его невзначай, – притворно вздохнув, пошутил Ростоцкий. – И однажды молодая дочь купеческая, красавица писаная, найдет на пригорке муравчатом зверя лесного, чуда морского бездыханным, не выдержит он разлуки с нею, обхватит лапами безобразными цветочек аленький и рухнет замертво.

– По-моему, сказка не так заканчивается, – возразила мисс Батлер. – «Обхватит она голову безобразную руками белыми, поцелует в уста и назовет зверя другом сердечным, женихом желанным. Заблестят молнии со всех сторон, содрогнется земля и падет проклятие, станет чудовище принцем-красавцем». Ведь не зря вы получили прозвище «Князь»?

– Вы, мадемуазель, не обратили внимания на одну деталь: полюбила его только двенадцатая девушка, а предыдущие одиннадцать – остались равнодушны. Поскольку вы у меня первая, то волшебного превращения ждать придется долго.

– Ну уж, любезное чудовище, конкуренток я не потерплю.

– Не смейтесь надо мной! – Дмитрий снял очки, его простое лицо стало таким по-детски беззащитным, что Катрин смутилась. Ну зачем она домогается любви этого агнца? В отместку за то, что потерпела фиаско с Робийяром? Ответа на вопрос не нашлось, только и сил остановиться тоже.

– Я и не смеюсь, – продолжала она соблазнять его смелыми речами. – Вы считаете невозможным полюбить за душу добрую, за любовь несказанную, за голос, красивый и мужественный, который готова слушать с утра до вечера, как и ваши удивительные рассказы?

– Вы слишком молоды, и только еще сочиняете сказку своей будущей любви.

– Почему бы вам не стать героем моей сказки, – настаивала Катрин, – или вы уступите эту привилегию какому-нибудь красавчику-скрипачу?

Дмитрий обреченно вздохнул. Ведь знает, что сердце его давно принадлежит ей, с той самой минуты, как увидел ее в саду Тюильри, прекрасную, изысканную, идеал гармонии. Но ей мало молчаливого обожания, хочется признаний, ласки, и не объяснить, как велика разница в их положении, которая исключает даже намек на серьезные отношения.

Однако голос рассудка смолк у дверей ее спальни, когда она положила ему руки на грудь и прошептала:

– Я больше не могу оставаться одна по ночам.

Катрин не испытывала романтического желания познать неизведанное, как это было с Бо, не было и мук ожидания, как с Анри, ее привлекало мощное тело Дмитрия, сочетающее в себе нежность первого и силу второго. Было и еще что-то, удивительно милое и близкое, напоминавшее детство. В эту ночь она впервые за много месяцев заснула у него на груди словно в теплой уютной маминой постели.

– Любовные премудрости вы тоже изучали по книгам? – лукаво спросила она его утром.

– А что заметно? – смущенно улыбнулся он.

– Еще как! – прошептала она, растроганная его целомудрием.

– Пусть это всего лишь ее каприз и неизвестно, сколько он продлится, – думал Ростоцкий, – но отныне я буду исполнять все ее желания и преданнее собаки ждать, когда меня позовут.

Вопреки его ожиданиям каприз затянулся, страстная привязанность их друг к другу росла с каждым днем, как прежде духовная тяга. Ее исступленная жажда находила утоление в его объятиях, и вместе они переживали потрясения физической любви. Круг гармонии их общения замкнулся.

Хельга слишком хорошо знала свою подопечную, чтобы не догадаться, отчего счастливая улыбка блуждает на ее губах. Без сомнения, она снова встречается с художником, но почему-то скрывает это. Нормандка не стала донимать ее расспросами и так ясно: связь будет недолгой и закончится, как обычно, ничем. Прошел месяц, другой, Робийяр в доме не появлялся, а в глазах Катрин не было ни печали, ни привычного тревожного ожидания – ничего, кроме спокойствия и умиротворения.

– Похоже гений тут не при чем. Уж не нашла ли она кого среди студентов или того хуже, приказчика из модного дома, там молодцы все как один, на подбор? – забеспокоилась Хельга, – пожалуй, не мешает мне заглянуть в спальню, с чего это хозяйка вздумала сама прибираться.

На этот раз дверь не была заперта, а Катрин крепко спала в своей постели. Хельга успела заметить и две чашки из-под кофе, и мужской халат в шкафу, прежде чем она проснулась.

– Ты дома? Почему не на занятиях? – строго спросила наставница.

– Каникулы.

– Что ж тогда мсье Анри не спешит к нам с визитами?

– Можно подумать, что я в том нуждаюсь, и без него есть с кем развлечься.

– Да с кем же? В доме ни одного молодого человека, кроме… – голос наставницы дрогнул, – неужели русича не пожалела?

– Напротив, пожалела, приголубила.

– Не может быть! – не поверила ей нормандка.

– Так уверилась в его благоразумии и забыла, что он мужчина? Ему давно пора иметь любовницу.

– А ты и рада ввести в грех чистую душу!

– Видать грех на пользу пошел, у него будто крылья выросли за спиной, – усмехнулась Катрин и уже серьезно призналась, – не могу я, как ты, без мужчины.

– Что же с ним будет, когда ты натешишься? – покачала головой Хельга.

– Поживем-увидим, – мудро заметила Катрин, скручивая волосы в тяжелый узел, – пойди лучше приготовь мне ванну.

– Угораздило же его влюбиться в эту взбалмошную американку, – расстроилась Хельга.

У нее было совершенно особое отношение к русскому мальчику, как она его называла про себя. Ее сыну сейчас как раз было бы столько же лет, сколько и ему, если бы море не забрало его вместе с отцом. У него были такие же светлые волосы и голубые глаза. Он мог бы так же любить эту красивую смуглую девушку, которая родила бы ей внуков. Но этого никогда не будет. Поэтому всей душой ей хотелось уберечь от беды русича, который видно никому не нужен, кроме своего «дядьки».

Выбрав удобный момент, Хельга решила поговорить с Дмитрием. Потому, как вспыхнуло его лицо, она поняла, Катрин сказала правду.

– Что думаешь делать?

– Не знаю. Вряд ли ее родители когда-нибудь согласятся на наш брак. Что я ей могу предложить, мансарду на Монмартре? Вот если бы Степану удалось что-нибудь узнать о моем наследстве!

Моряк еще с осени отбыл на родину, но пока вестей не подавал.

– Ее отец – разумный человек и постарается понять чувства дочери.

– В ее чувствах я тоже не уверен. Мне кажется, если бы мы встретились у нее на родине, она бы даже не заметила меня. Здесь мы оба одиноки, и это сблизило нас.

– Так лови момент, сынок, счастье само плывет к тебе в руки. Раз уж так случилось, обвенчайся с нею. Приличия будут соблюдены, и вы сможете, не таясь, жить вместе.

– На ее деньги? Она привыкла к роскоши и устанет ждать, пока я встану на ноги, в то время как легко может составить блестящую партию, – удрученно возразил Дмитрий.

– Если устанет ждать и захочет свободы, то всегда сможет уехать домой. Французский брак там вряд ли будет признан действительным.

– Значит, брак понарошку? – усмехнулся русич.

– От вас зависит сделать его настоящим. Я почти уверена, что так и будет. Тогда вы еще раз заключите брак уже по законам ее страны. Так что, оставь свою гордость, глупо не использовать шанс, который судьба дарит тебе.

XVII

Доводы Хельги были убедительны, но Ростоцкий так и не решился попросить руки Катрин. Ее сейчас занимали более высокие материи: свобода, справедливость, равенство, и не для себя, для всего человечества. Многие студенты, кроме учебных занятий, посещали какие-то собрания, кружки, общества. Ее тоже все время приглашали, но она отказывалась, боялась показаться смешной, поскольку совершенно не ориентировалась в хитросплетениях идеологических течений, партий, их лозунгах, кто за что выступает, чего они хотят. Но благодаря своему наставнику она узнала, чем отличаются консерваторы от либералов, социал-демократы от коммунистов, и в чем состоит женский вопрос. Она перестала чувствовать себя белой вороной, зато сокурсники просто теряли дар речи, когда смотрели в ее удивительные глаза. Призывные взгляды, любовные записочки сыпались на нее со всех сторон, и она находила все большее удовольствие в том, наблюдая возбуждаемые ею томления плоти бедных юношей.

– Ах, выбери, наконец, кого-нибудь и дай возможность другим девушкам найти партнеров, – возмутилась одна из ее сокурсниц, с которой она поддерживала приятельские отношения. В студенческой среде пары складывались быстро и ненадолго под влиянием теории «стакана воды».

– Не волнуйся, Ленхен, мне никто не нужен, у меня есть жених.

– Ты уже спала с ним? Он красив? Это любовь или секс? – засыпала ее вопросами немка.

– Мы родственные души, и этим все сказано.

С тех пор Катрин никуда не ходила без Дмитрия.

Они посещали вечерние лекции известных социалистов, философские вечера, университетские диспуты. Общество собиралось большое и очень разношерстное: студенты, какие-то писатели, эмигранты из разных стран, служилые люди, и все говорили, но мало кто слушал. Никому не было дела ни до кого. Они не принимали участия в дискуссиях и очень скоро поняли, что не смогут приобщиться ни к каким политическим движениям.

Многие идеи казались им крайними, возмутительными: марксисты были готовы принести в жертву железному закону экономической необходимости целые народы; сторонники эротизма, мистического анархизма, лесбийской любви, язычества, представители католического «модернизма» – неокатолики, «антиклерикалисты», адепты «религии Будущего» и «христианские социалисты» – пытались провозгласить новую религиозность, которая должна была сменить «изжившее себя» христианство.

– Вы тоже думаете, что христианство – пережиток старины?

– В какой-то степени, да. Человечество наращивает свою мощь за счет успехов в науке и производстве с очень высокой скоростью, а духовное развитие остается на прежнем уровне, – разъяснял ей Дмитрий прослушанные лекции. – Христианская Церковь уже не владеет массовым сознанием, которое стало очень прагматическим. Учение Христа воспринимается как отвлеченный идеализм, неприменимый к разрешению насущных проблем повседневной жизни. Понятие «греха» утрачивается, а с ним уходит и неотвратимость наказания. В результате появляются безбожные политики, ученые, военные, торговцы и все общество движется совсем не в том направлении, куда звал его Христос. И все-таки найдутся совестливые люди, которые не оставят Христа в его ужасающем одиночестве, не допустят новой победы над ним человеческой подлости и глупости, а все эти потуги новоявленных богоискателей канут в Лету.

– А если не канут? Сами вы какой веры?

– По крещению я православный.

– Значит, мы с вами принадлежим к разным религиям.

– К одной религии, но разным конфессиям. Католическая, протестантская, православная – это все конфессии христианского вероучения. Вообще по своим убеждениям я скорее атеист, поскольку мне ближе материализм, но свято верю, что человеку не прожить без какой-либо позитивной идеологии и не выработать более лучшей, чем христианство с его толкованием «добра» и «зла». Оно вечно, ибо альтернативой христианству является только сатанизм, а он неминуемо ведет к несправедливости, насилию и гибели.

– Есть множество других религий – мусульманская, иудейская…

– Я мало, что о них знаю, но уверен, Бог един, а разными являются у разных национальностей формы общения с ним. Калабрийский монах Иоахим Флорский, живший в XII веке, в своем учении о «троичности мироздания» так и утверждал: Церковь едина и находится в развитии. Как ребенок в общении с любящими родителями проходит в своем взрослении три стадии: полного послушания в раннем детстве и отрочестве, сочетания послушания и самостоятельности в отрочестве и юности, полной самостоятельности и любви – в зрелости; так и отношения между Богом и человеком тоже проходят подобные этапы: Ветхозаветный, в основе которого страх, ведь Бог – отец, а человек – маленький сын; Новозаветный – это вера, Бог – старший брат, а человек – младший; Третьезаветный – Завет от Духа Святого, олицетворяющего свободу, еще не явил себя миру. И это будет любовь двух родственных существ – Бога и человека.

– Человек станет равным Богу? – Такое толкование догмата о Троичности Божества вызвало у Катрин полный восторг, – разве это возможно?

– Наверное, имеется в виду, что все взаимоотношения между людьми Третьего Завета будут строиться исключительно на любовных основаниях. Один современный русский писатель, Дмитрий Мережковский, утверждает, что «Пророки Духа» появляются уже сейчас. Вот как он их описывает: «Они равнодушны к материальным благам и равнодушны к половой чувственности. Оставив погоню за золотом и женщинами, которая составляет содержание жизни обычных людей, они обретают истинную свободу. В них преодолен и изжит сексуальный инстинкт, толкающий человека на удовлетворение половой страсти и продолжение рода».

– То есть это будут не мужчины, не женщины. Получается какая-то безрадостная монотонная свобода от всего. Хоть я и не большая сторонница брачных отношений, а все-таки не представляю, как можно жить без Батлер-хилла, без детей, без семьи…

– Вас что-то пугает в браке? – насторожился Ростоцкий.

– Его предсказуемость. Любовь должна быть тайной, неожиданной, скрытой от людских глаз. Брак же мне всегда представлялся клеткой, в которой заключены две человеческие особи, и все вокруг наблюдают, как они спарятся и дадут новое потомство. Это омерзительно! Напрасно отец убеждал меня, что брак не клетка, а гнездо, которое рано или поздно захочет свить любая женщина.

Дмитрию стало понятно, почему она, страстная любовница по ночам, днем, по-прежнему, сохраняет почтительные отношения дружбы учителя и ученицы. Оказывается, это не притворство, а даже в какой-то степени стеснительность, желание спрятаться от внешнего мира.

Взаимоотношения людей Третьего Завета заинтересовали Катрин, и она снова и снова обращалась к Мережковскому. Ростоцкий изложил ей все, что ему было известно.

– Ваш тезка вообще отрицает любовные отношения?

– Нет, более того считает, что они не должны ограничиваться лишь двумя участниками – «мужем» и «женой».

– Как это? Любовь к двум что ли?

На студенческих вечерах яростные споры о спасении человечества неизменно переходили в еще более горячие обсуждения отношений полов. Свободная любовь, любовь к двум, – эти темы были очень популярны и уже давно перекочевали из литературы в публицистику и в действительность.

– Мережковский утверждает, что истинная любовь должна простираться на всех людей. Я не думаю, что он призывает к вселенскому греху, просто не связывает любовь с половой формой ее проявления, а придает ей какое-то новое, высшее качество, вот как он пишет:

Я встречусь с той, которую любить

Мне суждено любовию священной,

Единственной, святой и неизменной.

– То есть, он все-таки мечтает о любви единственной. Интересно он ее нашел?

– Говорят, он женат на красивой талантливой женщине, правда, склонной заводить романы, которые не всегда ограничиваются платоническими отношениями.

– Неужели ей мало любви священной, тогда зачем было выходить за него замуж?

– Ну, как отказать, когда жених – известный литератор, оригинально-мыслящий человек, интересный собеседник? Публичные выступления Мережковского обычно проходят с огромным успехом. Он достаточно популярен и здесь, имея статус борца с абсолютизмом и демократа. Сорбоннская зала была переполнена на его лекции. Даже у меня в конспекте кое-что осталось:

…если «революционное движение преследует только практические цели, то в момент успеха вместо торжества справедливости наступает не что иное, как передел собственности, утверждение новых «хозяев жизни», устанавливающих законы «по разумению своему», своему пониманию «добра» и «зла», что в конце концов приведет к абсолютному смещению нравственных ценностей».

И смысл в этом есть, весь опыт произошедших революций подтверждает его правоту.

– Значит, он заведомо предполагает, что победители нравственно будут ниже побежденных, и порядки которые они установят будут хуже разрушенных. Так во имя чего революция, жертвы?

– Мережковский для повышения нравственности предлагает развивать религиозное сознание. Однако его «религиозно-общественные» откровения не оценили даже русские эмигранты – революционеры. Большинство из них являются марксистами, а значит – безбожниками.

– Не утруждайтесь, если честно, религиозное воспитание революционеров меня не очень интересует. Куда больше меня занимает жена писателя, что ее не устраивает в их браке, почему в ее жизни появляются другие мужчины.

– Катрин, вам надо попробовать писать, у вас иногда такие оригинальные мысли появляются, что я не знаю, как на них отвечать. Собственного опыта семейной жизни у меня нет, книг его я почти не читал. Самое банальное, что приходит в голову, она не испытывает к нему страсти, но возможно причина глубже. Редкая женщина предпочтет комфорту аскетизм.

– Что-то я не очень уловила, причем здесь это.

– Самым страшным соблазном Мережковский считает соблазн… комфорта. «Это цвет современного промышленно-капиталистического и буржуазного строя, которому служат все силы природы – звук, свет, пар, электричество – все изобретения, все искусства, – пишет он. – Бытовой комфорт – «пародия на рай», рай в одной отдельно взятой квартире, доме или стране.»

– Или на холме! – задумалась Катрин. – Вот чем отец завоевал сердце жены – создал рай на ее любимом клочке земли. Робийяр создал гениальные картины, которыми гордятся многие музеи мира. Да, но все это осуществилось много позже, и не будь ее, не было бы ни «рая», ни картин. А я еще пытаюсь тягаться с нею, кого я могу вдохновить и на что? Робийяра и то хватило только на рекламу. Может быть, это и есть моя стезя?

Дмитрий видел, как напряженно она что-то обдумывает, потом решительно тряхнула головой, словно приняв чей-то вызов. Как обычно он не стал ее ни о чем спрашивать – расскажет сама, если посчитает нужным.

Разговор состоялся спустя несколько дней.

– Знаете, Митья, – обратилась она к нему, – университет мне не нужен, я не стану ни ученым, ни учительницей. Мое дело – зарабатывать деньги или я не дочь своего отца. Мой прадед был пиратом и авантюристом, дед – успешным ирландцем, так неужто их кровь не поможет мне?

И она показала ему литографию рекламы, вклеенную в модный журнал.

Он узнал Катрин, несмотря на белокурые волосы и маленький вздернутый носик – типичные для рекламного плаката. А вот улыбка не была заказной. Чуть обозначенная, влекущая, она таилась в удивительных глазах цвета морской волны, в уголках слегка приоткрытых губ, которые хотелось поцеловать даже при беглом взгляде на них. Художник не только выразил свои чувства на полотне, но и сумел показать, насколько они приятны позирующей ему модели.

– Так вот что удерживает мисс Батлер в Париже – любовь к знаменитому дяде! – Дмитрий впервые не смог сдержать своего огорчения и сухо ответил, – Вам виднее, вы дочь не только своего отца, но и своего класса.

– Какого класса? В Америке вообще никто не делит общество на классы, – заявила Катрин, и по его скептической улыбке поняла, что это не так, но спорить с нею он не будет. – Да говорите уже, ведь вы со мной не согласны?

– В вашей стране люди делятся не только на богатых и бедных, но и на касты, в зависимости от цвета кожи и национальности. Высшую касту образуют белые – англосаксы, голландцы, немцы, французы, потом идут креолы, мулаты, квартероны, мексиканцы и прочие цветные, самая нижняя каста – индейцы и негры, фактически совершенно бесправные, хотя и получили право голоса. Вам повезло, вы по всем признакам относитесь к высшему классу – буржуазии.

– Что это вы вздумали причислить меня к буржуа?

– Оскорбил этим в вас аристократку?

– Дали мне повод усомниться в вашей безгрешности, кажется чувство классовой ненависти проснулось и в вас? Неужели вы верите, что марксисты в самом деле сметут все до основания и построят бесклассовое общество, в котором ни у кого не будет никакой частной собственности, но все будут довольны, начнется новая история человечества, новый рай которому не будет конца? Вы же не идеалист, Митя?

– Я уверен, так и будет. Реальная угроза полного уничтожения заставит мир проявить мудрость, у людей появится новое сознание, иначе жажда наживы уничтожит все. Вспомните, как сколачивались состояния первых капиталистических промышленников и их верных союзников – финансистов.

– Хотите сказать, что мой отец нажил состояние, нещадно эксплуатируя детский труд? Или его друг, мсье Бертье? Да как вы смеете упрекать их, совершенно не зная, сколько им самим приходится работать? Сколько народу он кормит, – вспылила Катрин. – Все наши работники не только уважают отца, как самого справедливого человека, но и готовы с оружием постоять за него, хотя вроде никто не нападает, в нашем графстве до сих пор не было никаких демонстраций, волнений.

Вспомнив, что на приисках работают дети, и отцу не раз приходилось усмирять бунтовщиков, она замолчала.

– Я не хотел вас обидеть, – смягчился Ростоцкий, – мистер Батлер, безусловно, достойный человек, но он делец, причем ловкий, иначе не был бы богат, хотя, наверное, понимает, что нельзя доводить людей до крайности. Однако он не может действовать по-другому в системе, где главное – прибыль.

– Но другой системы нет. Пройдет лет двести, пока она появится, а жить надо сейчас, и вы не хотите пользоваться деньгами моего отца. А я не хочу, чтобы вы бегали по урокам. Значит, работать должна я, а вы, будьте любезны, сосредоточьтесь на карьере дипломата.

– Вряд ли я достигну высот, достойных вас!

– А я уверена, что достигнете, если пожелаете. Ваша природная одаренность у многих вызовет зависть, но вы умеете быть нейтральным, не заискивая и не конфликтуя ни с кем. Все, идемте спать, пока окончательно не поссорились.

Катрин знала, спасительная ночь сгладит все их споры, стоит лишь ей прижаться к его груди.

– Чудовище мое, у вас волосы на груди совсем как у моего отца, только светлые.

– Хоть в чем-то не уступаю Ретту Батлеру! – пошутил Митя.

Утром любые разногласия казались несущественными и быстро забывались. Постепенно, как-то незаметно между ними выросло чувство душевного родства и одинакового понимания жизни, людей, поступков. Возвышенное представление о любви сочеталось с пылкой страстью, отказом от лицемерных предрассудков, неопытность и легковерие – с боязнью непреклонной суровости брака, хотя оба не были сторонниками свободной любви.

Нормандке нравились их отношения, совмещавшие в себе и детскую чистую дружбу, и взрослую страсть, пробуждая воспоминания, которые она долгое время гнала от себя после гибели мужа. …Они были ровесниками с Ольгертом, росли вместе, ссорились по пустякам, мирились, встречали рассветы, рыбачили на заре. Вот так же невинны и чисты были их первые прикосновения, никакого притворства, почти детская доверчивость друг к другу. Повзрослев, стали испытывать другие чувства и поженились…

Единственным желанием Хельги было повенчать подопечных. Она уже придумала, как это сделать: увезет их летом в Нормандию, в церкви Виланда не спросят о их вероисповедании, впрочем, оба не слишком набожны, как и вся современная Европа. А пока она тщательно оберегала их отношения от посторонних глаз, зная, что мадам Бертье не одобрит мезальянса.

XVIII

Ростоцкий не стал возражать против работы Катрин, равно как и против встречи с Робийяром, когда тот напомнил о себе, прислав приглашение в Гранд-Опера. Она заволновалась, это было традиционное февральское посещение оперы, значит, ее догадка относительно отмечаемой даты оказалась правильной.

– Я не пойду без тебя, – заявила она Мите.

Но он отказался, сославшись на то, что именно в этот вечер ему придется задержаться на службе. Она поверила, ему уже приходилось не только задерживаться, но и оставаться в посольстве на ночь, если требовалось срочно готовить депеши. Однако в этот раз не работа была причиной его отказа. Дмитрий заметил ее волнение – очевидно, эта встреча важна для нее, и его присутствие будет там лишним. Он чутко улавливал нюансы ее настроения и обладал редкой способностью раньше нее самой определять, чего она хочет. Но даже он не предполагал, насколько от этой встречи зависит его собственная судьба.

Запоздалое внимание художника привело Катрин в смятение и поставило перед нелегким выбором: так ли уж угасли ее чувства к нему, а если нет, сможет ли она отказаться от любви Мити ради Робийяра так же, как бездумно отклонила предложение Уилкса? Или она выйдет за Ростоцкого и будет бежать к Анри по первому его зову?

– Не слишком ли высоко я взметнулась в своих фантазиях, – остановила она себя. – То, что он хочет со мною провести этот памятный для себя вечер еще ничего не значит.

И все же Катрин собиралась в театр особенно тщательно, добиваясь наибольшего сходства с матерью: сделала ее любимую прическу, слегка подкрасила губы, надела ожерелье с изумрудами, которое подарил ей Анри на восемнадцатилетие.

Восхищенный взгляд Робийяра при встрече подтвердил, что все удалось. Она не сразу отвела свои чудные глаза цвета морской волны, слишком давно они так самозабвенно не смотрели друг на друга. Он не узнавал в ней девочку, беспечно подарившую ему весь жар своего сердца осенней лунной ночью, а потом робко дожидавшуюся его ответной любви. Зато хорошо видел сходство с той, которая навсегда останется для него идеалом пленительной женственности. Сногсшибательное платье Катрин из блестящего шелка цвета слоновой кости по новой моде без турнюра и накладок как нельзя более соответствовало этому образу. Естественная линия бедер и тонкой талии манила, сулила блаженство. Кожа ее, безупречно чистая и ровная, мерцающая матовым блеском, сводила с ума.

Влекомый флером ее очарования, он утратил привычную сдержанность аристократа, и не просто предложил ей руку, как было принято в свете сопровождать даму, но и накрыл другой рукой ее вздрогнувшую ручку, время от времени с удовольствием поглаживая ее. Он больше не желал таить свое сокровище, хотел, чтобы другие мужчины любовались ею и завидовали ему.

– Как все-таки приятно обладать прекрасной женщиной, достойной твоего титула, известности, и как глупо было столько времени отказываться от встреч с нею! – признался себе Анри.

Катрин испытывала не менее горделивое чувство: какая девушка не мечтает видеть рядом с собою человека знаменитого, яркого, всеми признанного таланта? Дмитрий по сравнению с ним сейчас казался ей совсем заурядным.

– Год пролетел быстро и вот мы уже снова здесь, – с намеком произнесла она, входя в ложу Гранд-Опера, ощущая его ласкающий взгляд то на своих губах, то на открытой шее, а то и на груди.

– Я готов с тобою ходить сюда хоть каждый день, – не понял он намека и многозначительно пожал ее руку выше локтя. Поглощенный настоящим он впервые не вспомнил о прошлом.

Появление блистательной пары не осталось незамеченным завсегдатаями оперы. Слухи о том, что Робийяр женится чуть ли не на дочери шейха, быстро распространились в свете. Даже те дамы, которые встречались с мадемуазель Катрин в доме Ворта, не узнали скромную манекенщицу в таинственной незнакомке!

Ужинали они в ресторане в отдельном кабинете, где все было предусмотрено для интимного вечера. Метрдотель, сопровождая их, на всякий случай почтительно справился, горячие блюда подавать сразу или позже, хотя и так было видно, что менее всего они сейчас думают о еде.

Едва оставшись наедине, он заключил ее в свои объятия. Утолив нетерпение первых минут, Анри стал еще более предупредителен: изысканный ужин, завораживающая музыка, несколько туров вальса, и снова нетерпеливые страстные объятия. Он чувствовал себя молодым, отчаянно влюбленным, как двадцать лет назад, и все благодаря ей.

– Люблю тебя, люблю, – осыпал он ее поцелуями и ласковыми словами.

Катрин три года ждала этих слов, а теперь они будто уже были и не нужны ей, как и страсть, которую она возбуждала в нем и которую не могла разделить, как ни старалась. Тело ее замерло и не отзывалось на его ласки. Да что же это с нею? Ведь это ее Анри! Он впервые так восторженно трепетен, а она не может ответить ему тем же! Неужели все кончено! Она перестала понимать себя. Одержимый собственной страстью он не замечал ее сдержанности.

– Орхидея моя нежная, – шептал он в забытьи, вдыхая запах ее волос, – не покидай меня сегодня…

– Значит, все-таки, орхидея…

Это было крахом всех ее надежд, взлелеянных разыгравшимся воображением. Как бы он ее не ласкал, чтобы не говорил, она всегда будет сомневаться, относится ли это к ней или то дань былой любви! Ей стало жаль себя… и жаль Анри, ведь его надежды тоже не сбылись!

Тем не менее она не смогла отказаться от встреч с ним. Неистовая страсть сорокалетнего художника подхватила ее и закружила в вихре наслаждений. Не было дня, чтобы Робийяр не появился в доме, то якобы отвезти ее в университет, то в Дом моды, то на прогулку, то в театр. Нельзя сказать, что это приводило Митю в восторг, но он и виду не подавал, был так же ласков и предан, избегая выяснения отношений.

– А что ты хотел? Каким-то чудом поймал птицу заморскую дивной красоты и еще удивляешься, что не одному тебе она желанна! Будь доволен тем, что есть, и благодари судьбу за каждый проведенный с нею день, за каждую ночь в ее объятиях.

Несмотря на бурные свидания днем, ночи она проводила с Дмитрием в их «супружеской постели» и чувствовала себя истинной дочерью своей матери, не уступающей ей ни в чем. Перед той стоял сложный выбор: дерзкий, мужественный Батлер или нежный, впервые познавший любовь юноша. Так и ей нелегко определить, кого предпочесть, только она не станет терзаться выбором.

Катрин самонадеянно не видела проблемы в том, чтобы любить сразу обоих, они такие разные. Знаменитый Робийяр, благосклонности которого добиваются столько женщин. Куда бы они не пришли, всюду их встречают восторженно-завистливые взгляды. Это так тешит самолюбие. И пусть не она царит в его сердце, для этого у нее есть русич, бесконечно близкий, родной и домашний, словно плюшевый медвежонок, к тому же очень приятный любовник – ласковый, сноровистый, и у него такая белая нежная кожа. Совесть не мучила ее – она свободная женщина и никому ничего не обещала. Иногда ей даже хотелось, чтобы они ревновали ее, устраивали сцены, требовали от нее верности. Но Анри и предположить не мог, что у него есть соперник, а у Мити не было оснований для подозрений, она, по-прежнему, охотно принимала его ласки и горячо отвечала на них. И все-таки он чувствовал, что повод для беспокойства есть.

Фру Хельга тоже понимала, что Робийяр настроен серьезно, как никогда, но хранила спокойствие.

– Не отступай, сынок, он был и прежде, но это не помешало ей полюбить тебя. Наберись терпения, Бог посылает испытание вашей любви.

– Может быть мне переехать в пансион при дипмиссии? – думал Дмитрий.

Его действительно попросили жить на территории посольства. Молодого чиновника заметили, оценили его умение логично развивать и излагать свои мысли как устно, так и письменно, и стали часто привлекать к составлению ответственных депеш. Теперь он должен был находиться на службе днем и ночью. Понравится ли это Катрин, и последует ли она за ним? Каждый вечер он откладывал разговор, боясь получить отрицательный ответ. Наконец, набравшись смелости, Дмитрий осторожно сообщил:

– Катя, мне выделили небольшую квартиру в представительстве, отапливаемую, две комнаты с кухней. Я должен переселиться туда, надеюсь со своей женой.

В комнате повисла напряженная тишина. Менее всего Катрин хотела сейчас что-либо менять в своей жизни. Став женой одного, придется отказаться от другого. Ах, пока это невозможно…

– Я не тот, с кем тебе хотелось бы вить гнездо?

– Нет-нет, Митя! – поспешно обняла она его. – Ты именно тот, лучше тебя никого не может быть, но…

– Но ты любишь Робийяра! – высказал Ростоцкий свою догадку.

– Сколько себя помню! – Катрин не стала отрицать страшную для него правду.

– Так в чем же дело, или для него брак тоже клетка?

– Анри сложный человек, удивительный, для него главное в жизни – живопись, и не я его муза. Он любит замужнюю женщину много лет, потрясающе преданно и совершенно безнадежно. Я не подозревала об этом, когда три года назад мне удалось ненадолго заставить его забыть о ней, и была бы счастлива, женись он на мне тогда, но теперь…

– Что-то изменилось?

– Многое! Я поняла, что никогда не смогу жить с человеком, который до меня любил другую.

– Разве можно любить другую, когда есть ты?

– Оказывается, можно, – сквозь слезы прошептала Катрин.

В эту ночь Дмитрий был особенно нежен с нею.

XIX

Вскоре Ростоцкий уехал и надолго. Его включили в группу лиц, сопровождавших посла в предстоящей встрече с цесаревичем. Будущий Николай II был приглашен на празднество в связи с бракосочетанием Эрнста Гессенского с принцессой Викторией Мелитой Саксен-Кобург-Готской, герцогиней Эдинбургской. Господин посол решил воспользоваться случаем, окружение предчувствовало смену монарха.

Фактически Николай уже стоял во главе государства, но все еще пребывал в статусе холостяка, что было впервые в русской истории. Чтобы не нарушать традиции в эту поездку цесаревич намерен был добиться окончательного ответа от принцессы Аликс Гессенской, родной сестры жениха. Ники давно любил ее, но их союзу противилась королева Виктория.

Названная Александриной в честь императора Александра I, сильно симпатизировавшая Александру II, с великими почестями принимавшая Николая I, не хотела родниться с домом Романовых. Может быть не могла простить, что этот дом в свое время не оказал чести ей самой? Женившись на ней, Александр II терял право на Российскую корону! Царь не мог допустить, чтобы русский наследник престола стал всего лишь английским принцем – консортом, Россия далеко не Кобург.

«Бабушка всей Европы» желала выдать внучку за старшего внука Эдди – Альберта Виктора, который должен был унаследовать английскую корону. Однако Алики, проявив силу характера, отказалась «от самого высокого положения, какое только могла бы занять», выбрав двоюродного брата русского царевича Николая. Их матери – императрица Мария Федоровна и принцесса Уэлльская были родными сестрами. По правде говоря, выбор Аликс никого не удивил: Ники был очень хорош собой и безумно влюблен в нее, что выгодно отличало его от увальня Эдди, чей интеллектуальный уровень сильно недотягивал до среднего.

Они познакомились в 1884 году на свадьбе старшей сестры Аликс Елизаветы, которая вышла замуж за русского князя Сергея Александровича, младшего брата царствующего императора Александра III. С домом Романовых все-таки пришлось породниться, хотя королева твердо верила: «…русские – абсолютные антагонисты Англии и наши исконные враги». Все дни празднеств молодые люди проводили вместе: ей было 12 лет, ему – 16. Через пять лет Аликс приехала в Россию во второй раз. Ники сопровождал ее повсюду: на балы, в оперу, в театр, на ужины, катались на коньках и санях. Потом была долгая переписка. В 1892 году Эдди скончался, простудившись на охоте. Теперь препятствием к браку был только вопрос религии.

Эрни Гессенский женился на своей двоюродной сестре Даки при таком стечении венценосных особ, какого никогда еще не случалось на европейском континенте. Присутствовала и королева Виктория. Возвращаясь из Флоренции, она заехала в Кобург впервые после восемнадцатилетнего перерыва. Для ее удобства в замке провели лифт, доставлявший ее прямо в отведенные покои. Виктория не смогла сдержать слез, когда новобрачные произносили клятву верности в розовой дворцовой церкви в стиле барокко, в которой ее горячо любимый ангел Альберт когда-то играл фуги Баха на органе.

20 апреля 1894 года Аликс и Ники официально обручились. Королева Виктория записала в дневнике: «…оба действительно привязаны друг к другу, возможно так лучше…» В конце концов все ее потомки заключали браки по любви. Четвертая дочь Луиза и вовсе сочеталась браком не с принцем крови.

– Несомненно мисс Батлер всех затмила бы здесь своей удивительной красотой, – думал Ростоцкий, наблюдая за сильными мира сего. Будущая русская царица чем-то напоминала ему возлюбленную: тоже высокая, темноволосая, красивая. Пример цесаревича, много лет терпеливо дожидавшегося согласия любимой девушки, вдохновил Дмитрия, и он твердо решил – другой женщины, кроме Катрин, в его жизни не будет.

Между тем его красавица хандрила. Она и не предполагала, как много значит для нее молодой дипломат. Его голос, его манера говорить, присущее только ему изящество мысли, которое она ценила гораздо выше красоты, слишком глубоко проникли в ее сердце. Она уже не могла обходиться без его остроумных замечаний, без его ласкового понимающего взгляда, без преисполненных любви записок, которые обнаруживала в самых неожиданных местах. Первая разлука казалась невыносимо долгой. Время от времени она начинала пугаться, что он уже не приедет вовсе. И зачем только она рассказала ему о своей любви к Анри. Вдруг Ростоцкий тоже не захочет жить с женщиной, которая до него любила другого?

Учеба перестала ее интересовать, как и студенческая жизнь в целом. Ни собрания, ни вечеринки, ни восхищенные взгляды сокурсников – ничто не выводило ее из странного состояния меланхолической экзальтации, даже ежедневные визиты Робийяра. Без Мити, оказывается, он был ей не нужен. Несмотря на то, невинные поначалу прогулки в парке скоро стали заканчиваться пылкими свиданиями в мастерской. Она презирала себя за эту слабость, понимая, что никогда не сможет признаться Дмитрию в своей несдержанности.

– Не потому ли мучилась Скарлетт, что в отсутствие мужа всего лишь использовала Анри как мужчину, а он любил ее любовью священной? – подумала как-то Катрин, разглядывая рисунки с ликами матери, развешенные по стенам той части мастерской, куда заказчики не допускались. – Бедный Анри, кажется, и я не лучше своей мамочки. Но ведь меня он не любит, и нас связывают лишь плотские инстинкты, наши маленькие радости.

Мисс Батлер решительно отвергла предложение Робийяра переехать к нему в дом или снять квартиру, или вообще уехать в Италию.

– В качестве кого я там буду пребывать? – насмешливо спросила она.

Катрин уже не стремилась выглядеть ослепительной красавицей, поразившей его в Гранд-Опера, ей было все равно, что он к ней чувствует. И все-таки, сердце ее замерло, когда Анри надел ей на безымянный палец изящное колечко с бриллиантом.

– Прошу тебя, дорогая, стань графиней де Робийяр, – смущенно произнес он.

Долгожданное желание исполнилось, но вызвало, увы, лишь сожаление: если бы это произошло три года назад, когда она ни о чем не догадывалась, а теперь, пожалуй, поздно. В жизни Анри уже все было, первый поцелуй, первая ночь, и даже первый ребенок. С нею, в лучшем случае, будет только повторение того же! Катрин подошла к портрету Скарлетт в образе мадонны с младенцем на руках.

– Стать второй графиней де Робийяр? Зачем, когда можно быть первой княгиней Ростоцкой, – вспомнила она лицейское прозвище Мити, улыбнулась и мягко произнесла:

– Ничего не получится, Анри, как бы я этого ни желала. Графиня де Робийяр уже есть. Она всегда была и всегда останется для тебя единственной, и ничего с этим не поделать. Мы оба знаем это.

Катрин худела, бледнела, плохо ела, подолгу спала.

– Да что с тобой? – забеспокоилась Хельга, и в конце концов пригрозила, что напишет отцу.

– Пиши, порадуй мистера Батлера, кажется он в пятый раз станет дедом, – развеселилась ее подопечная.

– Доигралась, – всплеснула руками Хельга и медленно опустилась на кровать, – кто же отец?

– Этого мне уже, наверное, никогда не узнать, если только ребенок не повторит черты отца.

Предположение о беременности подтвердилось. Катрин кое-как окончила курс и даже неплохо сдала экзамены, что давало право работать учительницей. Фру Хельга не стала писать Батлеру, а увезла ее к себе в деревню, оставив адрес мадам Бертье. Часами она размышляла о судьбе воспитанницы, гадая, кто из двоих ею любимых мужчин скорее найдет ее убежище, и очень надеялась, что это будет русич.

Катрин успокоилась и безмятежно бродила по берегу залива. Увидев однажды статного джентльмена в белом костюме, идущего ей навстречу, она не сразу поняла, что это Дмитрий. С восторгом она вглядывалась в его повзрослевшее лицо, короткую стрижку бобриком. Он изменился и сильно вырос.

– Катя! – услышала она любимый голос и зарыдала, уткнувшись в его плечо.

– Как ты мог уехать без меня и так надолго? – она конечно, понимала, что это служба, но… но ведь ей так плохо было без него! – Если бы мы были женаты, я могла бы поехать с тобой?

– В эту поездку, пожалуй, да, встреча не была официальной.

– Если надо, я поеду с тобою хоть в Сибирь.

Он рассказывал ей о восстании декабристов и о том, как их жены последовали за ними на каторгу в студеную Сибирь.

– Так далеко не надо, меня еще не сослали, – засмеялся Митя. Я хоть и русский, но царя свергать с престола не собираюсь. Напротив, надеюсь послужить за него, за веру и отечество.

В простом платье без украшений и турнюра, в венке из живых цветов невеста была прелестна. Хельга отдала им свои обручальные кольца. Винланду не понравилось это, как бы не передалась ее беда молодым. Но сестра радовалась этой свадьбе так, будто женила собственного сына, и суровый викинг промолчал.

Каждый день молодожены открывали друг в друге все новые достоинства.

– Вот чем дольше смотрю на тебя, тем красивее ты мне кажешься, чудовище мое, а твой голос просто сводит меня с ума. Ты мог бы петь в опере.

– В опере не знаю, а в церковном хоре в детстве пел.

Желание быть вместе на берегу пустынного залива упрочилось, сроднились они и с Хельгой. Вдова рыбака научила их жить без излишеств, почти без денег, совершенно самостоятельно. Они могли теперь разводить огонь в печи, доставать воду из колодца, ловить рыбу и готовить из нее вкусные блюда. Им понравилась эта простая жизнь, главное – быть вдвоем и бесконечно любить друг друга. Медовый месяц закончился, а уезжать не хотелось.

В Париже их ожидало приятное известие – на его счет поступила существенная сумма.

– Что это мой опекун так расщедрился? – удивился молодой супруг, – очень кстати, теперь нам есть на что обзавестись своим хозяйством.

– Не будьте глупо щепетильны, – Адель слышать не хотела ни о каких переездах, – роднее Батлеров у нас никого нет. Вы же разумный человек! Лучше используйте удачно складывающиеся обстоятельства для карьерного роста, в дипломатии важны для этого не только знания, но и возраст, опыт и связи. Надо свести знакомство с министром иностранных дел. Как бы не пришлось вам для этого вернуться в Россию, так что поберегите деньги, а пока постарайтесь чаще находиться в поле зрения здешнего посла, и не избегайте приемов, куда вы должны являться вместе с супругой. Присутствие красивой женщины бывает полезно.

Несмотря на молодость, Дмитрий понимал, что мадам Бертье права, но ее советы не соответствовали его представлениям о том, как должно добиваться успеха в жизни. Он не собирается использовать для этого красоту жены и уж тем более выгодную женитьбу, но не будет и упрямцем. Если Катрин потребует, он последует этим советам.

Появление мадам Ростоцкой в элегантнейшем платье на первом же приеме в дипмиссии заставило сослуживцев по-новому взглянуть на скромного переводчика. Если ему удалось покорить сердце красавицы-американки, то от него можно ждать многого. Посол был человек интеллигентный, давно служил в Париже, хорошо знал мсье Бертье, а потому разрешил молодым, по-прежнему, жить в его доме. Особняк охраняется, от представительства недалеко, хозяин – человек надежный, и в доме есть телефон.

Адель с Хельгой уговорились не сообщать Батлерам о браке до тех пор, пока Роальд не соберет все сведения о семье Ростоцких. За это время молодые немного обживутся и либо подтвердят серьезность своих чувств, либо… расстанутся. Робийяр часто встречался с Адель, но на глаза остальным обитателям дома старался не попадаться, особенно суровой нормандке.

– Спохватился! – сетовала Адель, – загнал девочку в мезальянс, а теперь мучается. Хотя еще не все потеряно, Хельга придумала хитрый вариант.

Пока мсье Бертье обдумывал, куда и какие запросы нужно подать, объявился Степан и сильно помог ему не только своими рассказами. Он раздобыл некоторые документы, подтверждающие знатное происхождение Дмитрия, и семейный альбом с фотографиями.

– Вот тебе и мезальянс, – удивился мсье Бертье, – кто бы мог подумать, что бедный учитель окажется русским княжичем. Теперь можно порадовать зятем мистера Батлера.

XX

Получив объемистое письмо от Бертье, Ретт заперся в библиотеке и внимательно прочитал его сам, не показывая жене. Мало ли что может расстроить ее, хотя Хельга ничего угрожающего не сообщала, равно как и Адель. Та писала Скарлетт регулярно с такими подробностями, что у него не хватало терпения слушать их. Он быстро проглядывал то, что показывала супруга, и оставлял ее в одиночестве наслаждаться новостями.

Поздравление с замужеством дочери было грому подобно. Он прочел официальные сведения о зяте: Дмитрий Константинович Ростоцкий, русский, рождения 1870 года, переводчик с немецкого, французского, английского, итальянского и других языков. Получил элитарное лицейское образование, приравниваемое к университетскому, предназначенное для подготовки государственных служащих.

Отец, князь Константин Дмитриевич, адмирал флота, погиб в Русско-турецкую войну, когда сыну было восемь лет. С тех пор мальчик остался на попечении дядьки. Степан служил денщиком при адмирале, позаботился перевезти тело любимого командира на родину и упокоить его в родовом склепе. Потом посчитал своим долгом служить сыну так же преданно, как отцу. Он не оставил его даже в лицее, куда друзья отца постарались устроить сироту. Это самое большее, что они могли сделать для него.

Мать принадлежала к небогатому, но древнему княжескому роду Горчаковых, в котором было множество прославленных военных и государственных деятелей, в том числе глава министерства иностранных дел, а затем канцлер Александр Горчаков, почти тридцать лет определявший внешнюю политику такого крупного государства, как Россия.

– Так что дипломатическая карьера у них занятие династическое, – прокомментировал документы Бертье, – почему бы и нет, молодой человек начитан, благоразумен, благороден в поступках, усерден, несколько излишне скромен. Уравновешенный и деликатный, владеет языками, как никто, но я не заметил в нем необходимого честолюбия.

Менее всего Батлера интересовала карьера зятя, и он начал читать листки, написанные рукой Хельги. Она приводила подлинные слова камердинера и описывала его отношение к людям, о которых он ей рассказывал.

…Узнав, что питомец женился без его благословения, да еще на американке, мсье Степан, это его воспитатель, сильно огорчился. Мне стоило немалого труда допытаться, чем ему так «насолили» американцы.

– Про всех не знаю, а один – настоящий паук – лишил Дмитрия Константиновича состояния, да и матушку его уморил. Княгиня Ростоцкая была на двадцать с лишним лет моложе своего супруга и, не выдержав траура, в тот же год вышла замуж за поляка. У князя тоже были польские корни, она, видно, питала пристрастие к этой нации.

Здесь Степан презрительно усмехнулся, и я поняла, что хозяйку свою он недолюбливал, как и ее второго мужа.

– Сам по себе пан Полонский – безвредный, никчемный человек, интересовали его только женщины, вино, наряды. Лицом приятный, но слабый, безвольный, поэтому, наверное, при нем неотлучно находился какой-то родственник, тесть вроде, по фамилии Хардман, – настоящий мерзавец и ловкий адвокат, несмотря на старость. В общем одурманили они вдову, и она переписала все состояние на нового мужа, забыв про сына. Потом поляк загулял, она не выдержала и с тоски померла пять лет назад.

Прочитав письмо, Батлер задумался, в памяти всплыли слова старого Стивенса: «…ты, Ретт, должен быть осторожен, Хардман, пока жив, не откажется от мести, на каком бы континенте он не проживал».

– Неужели этот паук все еще плетет свою паутину, сколько же ему лет? Должно быть не меньше восьмидесяти. Хотелось бы знать, случайно ли этот русский появился в жизни Катрин.

Он снова начал читать письмо, особенно внимательно там, где речь шла об отчиме.

…Княгиня познакомилась с ним на Лазурном берегу, там супруг перед самой войной купил особняк. Вдова, вместо того чтобы оплакивать мужа, поехала развлекаться и быстро нашла с кем. Собственно, в Россию она уже больше не возвращалась, проживая доходы с имения мужа. Напрасно добросовестный управляющий, приученный адмиралом к строгой ответственности, ежемесячно посылал отчеты: сколько посеяли пшеницы, сколько овса, сколько продано молока, яиц, картофеля, сколько взыскали штрафов за порубку леса. Ничего не понимая в хозяйстве, она бросала отчеты в стол, и забывала о них. Ее интересовали только доходы, позволяющие вести безбедную жизнь за границей.

Как говорит Степан, отцовское имение представляет весьма значительную недвижимость – дом, земля, лес, большое количество построек, посевы, всевозможная живность. Он помнит, что имение было получено князем в наследство, как майорат, и также должно было перейти его сыну. Как Хардману удалось переоформить его на поляка, непонятно, по закону он мог быть только опекуном. Теперь, когда молодой человек достиг совершеннолетия, он может обойтись и без него. Мсье Дмитрию очень помогло бы ваше участие, мистер Ретт. Беда его в том, что слишком умен и совестлив. Другой бы обрадовался, что нашел богатую красивую невесту, а он отказывается от денег. Мне приходится незаметно для обоих добавлять им на хозяйство. Думается, зять вам придется по душе. Катрин где-то вычитала, что если согласные буквы совпадают в именах, то пара будет жить в любви и согласии всю жизнь…

– Судя по письму, молодой князь не общался ни с матерью, ни с отчимом, – определил Батлер. – Если это так, значит, ему тоже угрожает опасность. В любом случае надо ехать. Но что сказать Скарлетт?

Она тяжело переживала расставание с дочерью. Во время путешествия по Италии Скарлетт удавалось не думать о ней, но прибыв домой, она затосковала, начала тревожиться. Напрасно Ретт убеждал ее, что причин для беспокойства нет – Катрин живет среди родных ей людей под надежной охраной Хельги. Когда она узнала, что дочь в Саванне и не собирается ехать к ним, она не выходила из своей спальни несколько дней.

– Чем я так провинилась перед ней? – мучилась она. – Дорогой, постарайся хотя бы ты наладить с нею отношения. Ни в коем случае не лишай ее денег, ты знаешь, на что может пойти девушка от отчаяния. Пусть она забудет меня, не упрекай ее за это, лишь бы все хорошо сложилось в ее жизни.

– Скарлетт, – осторожно начал он, – Хельга сообщила, что Катрин вышла замуж.

– Наконец-то! Ну рассказывай скорее, не томи.

– Пока нечего, Адель опишет тебе подробности. Это не Робийяр, дорогая, и мне, наверное, надо поехать познакомиться с зятем, как ты думаешь?

– Конечно, Ретт, поезжай, вряд ли они наведаются к нам в ближайшее время.

Батлер отправил телеграмму Винланду с просьбой подыскать верного человека для охраны молодых, а сам через три недели был уже в Ницце.

– Где же еще могут обитать богатые бездельники? – Он без труда нашел указанную виллу и теперешнего ее владельца. Как ни странно, Дэн обрадовался старому другу.

– Если бы ты знал, как часто я вспоминал нашу школу и те искренние отношения, что связывали нас тогда. Ничего подобного в моей жизни уже не было.

– Может быть, ты сам в этом виноват?

– Конечно, кто же еще. Не скрою, в прошлом году после поездки в Чарльстон появилась мысль начать все сначала, жениться на молодой девушке, завести детей. Твой пример вдохновил. Майкл рассказал мне, что у тебя дети моложе внуков, жена красавица, все в твоей жизни сложилось удачно. Я многое о тебе знаю. Тесть всю жизнь следил за тобой и вредил сколько мог: подсылал убийц во время войны, поспособствовал твоему аресту после войны, пытался состряпать дело по убийству Фрэнка Кеннеди, подзуживая его сестру. Но небеса хранили тебя. И только, когда ты запил, потеряв дочь, он успокоился – Батлеру конец. Несколько лет он о тебе не вспоминал, как вдруг познакомился тут с одним сибаритом-англичанином и тот сообщил, что ты в добром здравии, процветаешь, бываешь при дворе. Снова начались интриги, организовал бунт на руднике, просадил все свои деньги, и мне пришлось жениться на молодой вдове. Я не любил своих жен, но как-то ухитрялся существовать с ними мирно. Хардман жил с нами.

– Где же он сейчас?

– Скончался недавно от удара, когда ему сообщили, что мой пасынок женился на дочери Батлера, и значит все богатство Ростоцких окажется в твоих руках. Ты снова одержал верх над ним, старое сердце не выдержало, ему уже шел восемьдесят восьмой год.

– Мало ли на свете Батлеров, почему он решил, что это моя дочь?

– Многолетняя практика интриг и слежки.

– Боюсь, что он был бы разочарован: я не только не собирался с ним тягаться, но и вообще до сей поры не вспоминал о его существовании и не связывал неприятные события в моей жизни с его именем. Если он так тщательно следил за мной, должен был знать это.

– Сколько раз я пытался убедить его забыть о тебе, но тщетно, он только еще больше злобился, словно лишался цели в жизни. Дня не мог прожить, чтобы не задумать очередную подлость против тебя, заранее злорадствовал, потирал руки, предвкушая результат, а когда становилось ясно, что очередная интрига провалилась, сваливался совершенно разбитым. Весь уже скрюченный, желчный, немощный, и все безуспешно жаждал мести. Я и сам долго не мог понять, почему тебе удается избежать его козней.

– Может потому, что я ничего не знал о них и жил так, как получалось.

– Неплохо получилось. Видно, Бог любит тебя, вон, как щедро одарил всем, а Хардмана наказал за его злобу и жадность, отняв детей. Ева ведь умерла в преждевременных родах, так я и остался бездетным. С Розмари все было бы по-другому. Майкл рассказывал, что у нее хороший муж, сын.

– Верно, все так, не сразу, но семья получилась настоящая, мы с полковником – большие друзья.

– Я не рискнул встретиться с нею, а вот леди Элоизу видел и все ее большое семейство.

– И молодого лорда Чайзвика видел?

– Да, красавец! Манеры твои, миледи сказала, что ты был его опекуном.

– А кто его отец она тебе не раскрыла тайну? Хотя тогда еще рано было говорить, но теперь, когда Хардмана нет… я думаю, ты не станешь вредить собственному сыну.

Полонски будто пропустил мимо ушей фразу Батлера, не уловив ее смысл, но через некоторое время вопросительно уставился на него, потом забегал по комнате и с размаху плюхнулся на диван.

– Хочешь сказать, что у меня есть сын? Диего, которого вырастил ты? Кто бы мог подумать, что самая старая из моих любовниц подарит мне сына? Почему она молчала столько лет? – Батлер не стал называть имя родной матери Диего. Пусть будет благодарен той, которая его воспитала.

– Молчала потому, что ты своему сыну предпочел дружбу с Хардманом, боялся остаться без его денег. – Дэн опустил голову. – Да ты не переживай, еще достаточно молод, чтобы жениться снова и иметь детей.

– Знаешь, – оживился поляк, – в Чарльстоне на пристани, сойдя с парохода, я встретил девушку редкой красоты. Она чем-то напоминала Розмари, но глаза другие, смелые. Фигура, осанка – сама изысканность и аристократизм. Мне ничего не удалось о ней узнать, но уже тогда возникло предчувствие, что я снова увижу это прекрасное лицо.

– Захочет ли она тебя видеть? – подумал Ретт и поднялся, мечтания старого повесы его не интересовали.

– Подожди, не уходи, – засуетился поляк, что с наследством будем делать, разве ты не ради этого приезжал?

– Разумеется нет, моя дочь ни в чем не нуждается, хотелось выяснить, так ли уж случайно произошло знакомство молодоженов, и не происки ли это твоего тестя? Ты ведь понимаешь, будь моя воля, я не позволил бы дочери связать свою жизнь с человеком, имеющим хоть какое-то отношение к Хардману.

– Какое там отношение! Мальчишка учился в лицее, мы его ни разу не видели. Он, слава богу, и не пытался ни оспаривать свои права, ни воздействовать на мать. Иначе Хардман из алчности убрал бы его со своей дороги. Этого княгиня и боялась, а потому делала все, что требовал адвокат. Однако законным путем оформить владение на меня не удалось, князь был человеком известным, нам пришлось блефовать. На самом деле имение находится в собственности Дмитрия и даже этот дом. Я могу претендовать только на дом в Петербурге.

– Вовремя Хардман убрался, подлог – дело подсудное. А что касается тебя, пусть наследник решает сам. Придется, наверное, сударь, поехать в Париж.

Катрин не преувеличивала достоинств своего отца и не зря гордилась им. Дмитрий понял, как важно для нее, чтобы он завоевал расположение мистера Ретта. Очевидно, это будет нелегко, вон каким смиренным выглядит его отчим.

Не такой представлял Полонски встречу с прекрасной девушкой, всколыхнувшей однажды не только его чувственность, но и какие-то забытые тончайшие струны души. Надо же было ей родиться дочерью Батлера – вот почему на пристани она напомнила ему Розмари. Чудное видение теперь уплывало от него навсегда. Что она нашла в этом очкарике – его пасынке? Дэн с завистью смотрел и на молодого человека, и на своего старого друга, растроганного встречей с дочерью.

– Как я скучала, как много думала о тебе, как хорошо, что ты приехал! – говорила Катрин, прижав как в детстве ладошки к щекам отца.

Никогда еще она так открыто не выражала своих чувств. Ее даже не смутило присутствие чарльстонского ловеласа, которого она, конечно, узнала. Оставшись наедине, Ретт подробно расспросил дочь, как она познакомилась с будущим мужем, и что заставило ее пойти под венец?

– Страх потерять Дмитрия.

– Так его любишь?

– Тебя это удивляет? Слишком неприметен зять после красавчика Уилкса с его вереницей возлюбленных или талантливого Робийяра с его идеальной любовью? Не будь их, я никогда не смогла бы оценить преданности и преклонения Ростоцкого. Кто же обратит внимание на скромный цветок репейника рядом с розовым кустом, кто заметит, как нежна его сиреневая сердцевинка, как трепетны изящно вырезанные лепестки? Не знаю, любовь то или нет, только мне и дня не прожить без него, не говоря уже о ночи. С ним тепло и уютно.

– С Робийяром было холодно?

– Да, с тех пор, как я перестала быть его дочерью. Не важно, что по крови я ему не дочь, важно, что он чувствовал себя моим отцом. Я верну ему утраченное.

– Что именно?

– Увидишь, когда время придет.

Катрин упросила отца остаться до родов и не стала возражать, чтобы приехала Скарлетт.

Оставалось только прояснить судьбу Дэниела, собирается ли зять его наказывать.

– Как бы вы поступили на моем месте? – спросил молодой человек.

– Отдал бы ему дом в Ницце. Ваш батюшка не жил там, и вам не надо. Если захотите, куплю другой, лучше этого. Ну и назначил бы отчиму небольшое содержание.

– Такое же, как он мальчонке высылал все эти годы, – подал голос Степан, присутствовавший при их разговоре. Возмущению его не было предела.

Батлер улыбнулся, ему нравилась преданность «дядьки». Что-то в нем было от Мамушки.

В ноябре молодая княгиня Батлер-Ростоцкая родила крепенькую девочку, не похожую ни на родителей, ни на деда с бабушкой. Через полгода, оставив ребенка в Париже, Катрин уехала с мужем в Россию.

– Словно сбежала от своей безответной любви, – думала Скарлетт, – не повторяет ли она мою ошибку или того хуже – судьбу своей бабушки Эллин, которая предпочла брак с чужеземцем и жизнь на чужбине.

Молча наблюдала миссис Батлер за Анри, подозревая, что он отец ребенка. Ей было непонятно, почему Катрин отказалась стать женой Робийяра. Мысли красавицы – дочери давно стали загадкой для матери, бывшей таким близким человеком в детстве и ставшей почти чужой для повзрослевшей девушки.

XXI

Брегг Уилкс давно не был в Париже. Все это время он работал в Нью-Йорке, создавая себе имя. Сотрудничество с Редфордом оказалось успешным. Его талант и деньги Стивена принесли свои плоды. Театр процветал, мюзиклы имели успех, ничего более американскую публику, погруженную в бизнес, не интересовало. С каждым годом Бо все сильнее разочаровывался в своих соотечественниках, лишенных каких-либо признаков внутренней культуры. С тоской он вспоминал время, проведенное в Париже. Иногда они обменивались посланиями с Робийяром, но прежних дружеских отношений выразить в них не могли. Образ гордой Джорджианы, причудливо – восхитительный, мучительно – сладкий, тоже отодвигался все дальше в небытие, не удерживая его от мимолетных связей со статистками. В конце концов обета верности от него ведь никто не требовал.

Приезд Софи, не выдержавшей разлуки, и вовсе вернул его к привычной жизни. Совершенно неожиданно у них родился сын, Бо признал ребенка, назвал Александром в честь Дюма, жениться отказался и отправился в длительные гастроли по Южной Америке. Оттуда он вернулся воодушевленный прежней идеей поставить нечто новое, совершенное, чего до него никто не делал, подспудно имея в виду свою неудавшуюся пьесу. Вскоре, как будто услышав мысли молодого режиссера, Анри сообщил, что создал декорации к его «Грезам», и считает, что пришло время вернуться к этому спектаклю. Завершив сезон, Бо отправился в город юности.

Робийяр очень удивил Уилкса, не то, чтобы он постарел, но его уже нельзя было назвать светским кавалером. Жесткий накрахмаленный воротник не подпирал его подбородок, как раньше. В домашней вязанке, в мягких тапочках, весь какой-то взъерошенный, он производил впечатление отшельника. Однако это было не так. Бо понял причину, когда увидел его с малюткой на руках. Крошечная девочка с льняными кудряшками и умненькими карими глазками привычно крутила его волосы пухленькими ручками и, казалось, большего удовольствия в жизни художнику испытывать не приходилось.

– Твое произведение? – спросил Уилкс, когда няня унесла девочку.

– Княжна Аврора – дочь Катрин! – пояснил Анри, слегка смутившись.

– Где же мать? – заволновался Бо.

– Уехала с мужем в Санкт-Петербург. Климат там суровый, еще не обжились, и нам удалось уговорить их оставить ребенка здесь.

– Нашла богатого старика, на титул позарилась? Как ты мог это допустить? – бесновался Уилкс.

– Ростоцкий моложе тебя и был беден, когда они женились, вчерашний студент, едва достигший совершеннолетия. Это уже потом оказалось, что он из древнего княжеского рода.

– Чем же он прельстил ее?

– Душой, очевидно, светлой, чистой, незамутненной пороками и грехами, – вздохнул Робийяр, – милейший молодой человек с невинным взглядом голубых глаз и пшеничными волосами, словно древний викинг. При этом феноменальная память, может цитировать наизусть по нескольку страниц, знает практически все европейские языки, лоб хорош, широк, просторен. У Ростоцкого блестящее будущее, если только завистники не сожрут за его порядочность.

– Князь лишен недостатков?

– Есть некоторые слабости: слишком любит Родину, работу и Катрин. И он не так красив, как ты! Батлер уехал с ними помочь наладить хозяйство, а Скарлетт здесь, – улыбнулся Анри застенчивой юношеской улыбкой.

Он и чувствовал себя юношей, счастливейшим из смертных, каким был в Италии, когда родилась Катрин. Его единственная снова была рядом, и маленькая дочка на руках. Страсти больше не терзали ни душу, ни тело, любовь к Катрин выплеснулась в декорации к пьесе Уилкса и забылась. Призванная из деревни Адриена с удовольствием нянчилась с малышкой и любила ее, как собственную дочь.

– Я тебе советую поехать со своей сказкой в Россию. По-моему, там как раз такой зритель, который сможет оценить твой спектакль.

– На счет зрителя не знаю, а вот музу, вдохновившую тебя на эти шедевры, увидеть хотелось бы. Пять лет назад ей удалось вывести меня из состояния разочарования и тоски, в которое я погрузился после провала пьесы, может и теперь воодушевила бы.

– Что теперь -то не так?

– Опостылело однообразие: бесконечные мюзиклы с песнями и плясками, старлетки с одинаковым ожиданием в глазах, публика, с которой нет эмоциональной сопряженности.

– Зато приобрел славу и деньги.

– Слава быстротечна, а деньги теперь я знаю, где найти. Не надо ехать на Аляску за несметными сокровищами, достаточно отправиться на гастроли в места перевала, ну хоть в Сантьяго. Разбогатевшие золотоискатели стремятся, как можно быстрее прокутить деньги, добытые путем лишений, и насладиться жизненными благами. Им все равно, какая пьеса, лишь бы актрисы были хорошенькие и не отказывались от их недвусмысленных предложений. Не хочу больше ничего: ни славы, ни денег. Годы уходят, а гордиться нечем, не радует даже маленький сын.

– Кто его мать?

– Софи, видно она и есть моя судьба, большего я не заслуживаю.

– Я видел вашу с Катрин фотографию на свадьбе Уэйда. Мне показалось, ты был влюблен и счастлив.

– Но без взаимности. Единственная девушка, на которой я хотел жениться, отказала мне.

– И ты смирился?

– А что делать? Сидеть всю жизнь перед портретом любимой женщины, как мой отец? Я не столь одержим. Первый год, правда, хранил верность своей Джоане, хотя она не давала повода для радужных надежд. Она любила другого, судя по тому, как охотно слушала рассказы о нем. Я догадался о тебе, друг, еще там в Батлер-хилле.

– К сожалению, ей только казалось, что любит, поскольку других мужчин не знала. Ты был для нее братом, я был отцом. Когда я все-таки решился сделать предложение, она мне тоже отказала и неожиданно для всех вышла замуж за Ростоцкого.

– Джоана сделала правильный выбор: у тебя – живопись, у меня – театр, а у него – только она, – заключил Бо, принимаясь за работу.

Просмотрев эскизы, Уилкс понял, что при постановке пьесы надо исходить из декораций, созданных рукой гения. Он сократил монологи, изменил мизансцены. Похоже, главным героем становился волшебный лес, то посеребренный лунным светом, словно покрытый инеем, вспыхивающий алыми огоньками свечей, зелеными и фиолетовыми звездами; то непроходимый тропический, наполненный таинственными шорохами, пением птиц, звуками, подражающими магическим заклинаниям индейцев, необычными для Европы.

– Как тебе удалось создать такое музыкальное сопровождение? – восхитился Робийяр, посетив репетицию вместе со Скарлетт и мадам Бертье. Втроем они принимали самое горячее участие в постановке.

– Чего проще: добавил к обычному составу оркестра национальные бразильские ударные инструменты, обучился владеть ими на гастролях.

– Жаль нет Эжени, она бы обеспечила изысканную публику на премьере, – вспомнила Адель незабвенную маркизу Дю Зуэ. – А что если назначить премьеру на дневное время для юных зрителей, вроде мы ни на что не претендуем, сказка для детей и только?

– Что они поймут?

– О-о, больше нас с вами! – заверила мадам Бертье, не понаслышке знакомая с удручающей просвещенностью нынешней молодежи.

Воспитанная в строгости Лаура, имеющая очень ограниченный круг общения, порой проявляла такую осведомленность о современной жизни, что матери оставалось только удивляться, откуда она все это знает. Адель не учитывала того влияния, которое могли оказать на дочь очень образованный учитель, очень развитая старшая подруга и очень неглупый дружок, который учился в пансионе и имел много друзей. Все, что слышал он от них, обсуждалось с Лаурой, иногда и практиковалось. Рене считал ее невестой, она же не видела в нем героя своего романа. Зато мистер Брегг очаровал ее сразу.

Его визиты вызывали настоящий переполох в доме Бертье. Лаура долго наряжалась, прежде чем выйти в гостиную, смущая его откровенной влюбленностью, горничные прихорашивались, да и хозяйка становилась очень оживленной. Глава семьи, никогда не замечавший, чем заняты его девочки, вдруг озаботился, как бы красавчик-режиссер не соблазнил дочь.

– Он человек порядочный, если соблазнит, то женится, тем более, что пришелся ей по душе, – Адель не возражала против такого зятя.

– Что я Батлеру скажу? Мы ведь давно решили породниться! – признался банкир.

– Тогда не держи Рене при себе и позволь им хотя бы иногда оставаться наедине.

Бо навещал тетю Скарлетт, она нуждалась в его участии, скучая по мужу и дочери. Оба думали о Катрин, но вслух о ней не говорили. Письма же Батлера, приходившие с завидной частотой, они читали все вместе.

«…Россия – древняя страна и очень похожа на наш патриархальный довоенный Юг. Хоть где-то сохранилась цивилизация, не унесенная ветром. Боюсь, ХХ век снесет и ее. Неведомая доселе мне земля поражает красотой и плодородием, зеленый океан лесов, необъятные просторы полей. Такая же широкая душа и у народа, богатого талантами. Целые деревни создают миниатюры ювелирной работы: Хохлома, Мстёра, Федоскино. Я не только запомнил названия, но и приобрел кое-что с палехской лаковой росписью. Видел удивительную вазу из горного хрусталя. Представь себе сноп хрустальных цветов и каждый цветок в зависимости от того, на какую грань упадет солнечный луч, меняет цвет и даже очертания. Уму непостижимо, как могли создать такое чудо человеческие руки!

Но это не все, удивительнейшие изделия отливают из чугуна. Здесь в каждом дворе Эдисон, только нет его хватки продать свое изобретение. Предприимчивости нет: сделал себе, сделал соседу задаром, ну еще кому, кто попросит. Им вроде как деньги и не нужны, сыты и ладно. Живут бедно, но славятся гостеприимством, веселы, разговорчивы, остры на язык, поют хорошо, а пьяных пока не видел.

Дороги плохи, ноги тонут в дождливую погоду, потому как почва слишком добрая, хороша для земледелия.

Усадьба Ростоцких – настоящее дворянское гнездо, роскошное и запущенное, с липовыми аллеями, прудами, водяной мельницей. Каменный дом требует не столько ремонта, сколько обновления. Всему хозяйству нужна крепкая умелая рука, а барин с барыней так молоды, что крестьяне дивятся…»

– Рука-то у мистера Ретта крепкая, только как он обойдется там без своей техники? – заметил Бо. – Он так любит новшества.

«…Петербург великолепен. Осмотрели Петропавловскую крепость, Эрмитаж, Сенной рынок и Александро-Невскую лавру, Александринский императорский театр, Летний сад и просто бродили по городу. Есть конечно и трущобы, поглощающие крестьян, темные подвалы, кабаки и публичные дома, может не такие ужасающие, как в Лондоне, не знаю.

В отличие от английской русская интеллигенция переживает за свой бедствующий народ. Умных порядочных людей предостаточно, хотя меры предлагаются наивные, лишь свидетельствующие о наличии у них совести…

Как говорит моя просвещенная дочь, «призрак бродит по Европе – призрак коммунизма». Знать бы что это такое. Господин Маркс писал, что буржуазия растит своих могильщиков – пролетариат, которому нечего терять, кроме своих цепей. Это, конечно, страшная сила, если нищета всего мира объединится, прольются реки крови. Будем надеяться, что такого не случится. Технический прогресс облегчит труд рабочих, появится новая техническая интеллигенция, которой, я думаю, будет, что терять, ибо классовые границы сотрутся, а частная собственность останется. И никто добровольно от нее не откажется!..

– Катрин не зря жила в Париже, – восхитился Бо, – много чего почерпнула из социологии.

«…Кэтти развила бурную деятельность, хочет открыть филиал модного дома Ворта, уже и здание присмотрела. Она задумала это еще в Париже. Княгине, конечно, не пристало торговать, но американке простительно. Ее вдохновил пример фирмы «Колумбия Фонограф и Ко». Их магазин постоянно полон народу. В Петербурге и других крупных городах остро чувствуется недостаток в модной новинке – граммофонах. Катрин уверена, что и в модных нарядах потребность тоже велика…»

– Мы надеялись, что тебе удастся удержать Кэтти в Двенадцати Дубах, жаль, что наша мечта не сбылась, – с грустью сказала как-то Скарлетт Уилксу, – жили бы сейчас все вместе.

– По-моему, Джорджиана нашла свою судьбу. Этот город, закованный в гранит, как никакой другой, отвечает ее внутреннему миру, такой же великолепный и такой же холодный, – ответил Бо, разглядывая фотографии, присланные Батлером.

– Пригодился наш с Розмари свадебный подарок, такого и у царицы нет, – показала миссис Батлер на алмазный венец красавицы в светлом платье, стоящей рядом с молодым человеком в парадном дипломатическом мундире.

– Блистательная пара! – подумал Уилкс. – Понятно, почему она выбрала его: он из другой жизни, ей незнакомой, интересной. Да и внешне хорош, крепкий дубок! Я бы предпочел своей сомнительной красоте его неброское обаяние ума и силы.

После Дня Ландыша Робийяр со всем семейством и мадам Бертье перебрался на берег Сены, время от времени наезжая в город проследить за работой декораторов. Эскизы костюмов художник отправил Люсьене заблаговременно, и она обещала лично привезти их в августе. Анри понравилась идея дневных спектаклей, и он посоветовал автору омолодить героя, заменить старика его молодой душой.

– Тогда пропадает весь смысл пьесы, – возразил Уилкс, но согласился посмотреть начинающих звездочек балета, которых Робийяр предлагал ввести в постановку.

Споры продолжились на вилле, куда режиссер отправился в поисках решения. Все обитатели дома с большой охотой участвовали в творческом процессе, что напомнило им далекие годы, когда они с превеликим энтузиазмом рисовали портреты. Не обошлось и без влюбленностей. Вслед за мсье Уилксом явилась Лаура в сопровождении мсье Роальда и Рене. Присутствие отца сдерживало ее, но как только он уехал, девушка приступила к нешуточной осаде понравившегося ей кавалера. Мать напомнила дочери о приличиях и получила в ответ такую отповедь, что долго не могла прийти в себя.

– Я уже не ребенок и знаю, как мне вести себя и с кем! А вот ты, похоже, забыла, сама имеешь на него виды? Деньги твои, конечно, для него лишними не будут, только я тебе этого никогда не прощу.

– Видела бы ты ее лицо, – со слезами жаловалась Адель подруге, – ни тени смущения, не уговаривала, требовала, будто имеет на него законное право. И это мое дитя, в котором я души не чаяла!

Скарлетт понимала, как тяжелы упреки любимой дочери, даже если они не лишены оснований, иначе, чем вызваны столь разительные перемены в мадам Бертье? Она сильно похудела, стан выпрямился, движения стали мягкими, манящими, лицо вспыхивало ярким румянцем при появлении Бо, глаза начинали излучать невообразимое обаяние, а голос становился вкрадчиво-лукавым.

Самое удивительное, что режиссер не оставался равнодушным к ее чарам. Он все больше предпочитал общество мадам Бертье, дарившую ему почти материнскую нежность и вселявшую в него уверенность, которой его несколько лишило замужество Катрин. Богатая аристократка хорошо знала Париж, высший свет, театр, имела широкий круг знакомств, но не кичилась этим, была проста, остроумна, оригинальна. Понятно, почему с Робийяром ее связывает многолетняя дружба. Но Бо не был бы самим собой, если бы ограничивался в отношениях с женщинами дружбой. Их прогулки вдвоем становились все более продолжительными, приводя Лауру в ярость. Бо блистал красноречием, поднимаясь в своих фантазиях до немыслимых высот, ощущая за вдохновенными словами нетерпеливость желания. Однако Уилкс не стал форсировать события. Расположение Аделины, как он ее звал, было важнее банальной интрижки.

– Ах, Скарлетт, Лаура права, где мое благоразумие? – переживала Адель. – Ради него я готова забыть свой долг, стыд, возраст – все, деньги самое малое, что я могла бы ему предложить. Только для чего ему старуха?

– Не скажи! Мой супруг наряду с молодыми очень даже обожал одну старую леди, далеко не красавицу, но владеющую искусством коварства и обольщения. У тебя ума не меньше, опыта нет, Уилкс в этом смысле старше тебя, – успокаивала подругу миссис Батлер, обдумывая, как примирить ее с дочерью.

Наблюдая, как разрушаются, казалось бы такие крепкие, отношения у матери и дочери Бертье, Скарлетт теперь точно знала: Кэтти не смогла простить ей любви Анри. Вот почему мудрый Ретт, предвидя, что когда-нибудь дочери станет известно об этом, так старался выдать ее замуж за Бо. Только теперь миссис Батлер смогла понять и оценить его дальновидность и в отношении дочери.

Лаура сама пришла к миссис Батлер искать управу на мать.

– Тетя Скарлетт, да уймите вы эту старую дуру, позорит всю семью. Если мать позволяет себе такое, что скажут о дочери? Об этом она не думает, лишь бы ей было хорошо!

– Девочка моя! Напротив, она думает о тебе и не хочет, чтобы ты была одной из многих, имен которых Брегг даже не помнит. Он не способен сейчас на серьезное чувство – девушка, которую он любил, считал своей невестой, вышла замуж за другого. Вряд ли он быстро забудет ее, а юные лица лишь усиливают горечь неудавшейся любви. Мистер Уилкс нуждается сейчас в участии такой женщины, как твоя мама. Она не занимает места в его сердце, которое, как тебе кажется, могло бы принадлежать тебе.

– Зато очень хочет занять место в его постели, не считаясь со своим мужем. Она может себе позволить быть одной из многих, которые там побывали?

– Прогулки, это еще не измена. Ничего неподобающего в ее поведении нет, мистеру Роальду пока не о чем беспокоиться. Насколько я знаю, ему всегда были приятны знаки внимания, оказываемые его супруге.

– Что же мне остается делать?

– Взрослеть вместе со своим другом Рене.

– Да он сам ничего не умеет! – возмутилась Лаура.

– Если хочешь, я отпущу его на праздник в деревню, там девушки его всему научат, – лукаво предложила Скарлетт. – Они уже просили Адриену привести синеглазенького, у них там свадьба намечается, а потом танцы.

– Ну уж нет! – встрепенулась мадемуазель Бертье.

– Пойди сама с ними, на деревенских свадьбах всегда весело!

– Я там никого не знаю.

– Ничего, познакомишься. Адриена будет с вами. Свадьба – праздник для всей деревни.

Свадебный поезд двигался под приветственные крики, пальбу ружей, гром хлопушек по дороге, украшенной ветвями хвойных деревьев, цветами и лентами. Впереди шли музыканты: скрипачи, флейтисты, барабанщики. Невеста в платье темно-вишневого цвета, красивой наплечной косынке, шла под руку с отцом, за ними главные дружки, братья сестры жениха и невесты, родственники и друзья. Никто не обратил внимания на присоединившихся к ним Лауру и Рене. Деревенская молодежь несла брачные «атрибуты» – майское дерево, курицу-несушку на шесте…

Лаура сначала стеснялась, а потом вместе со всеми выпрашивала выкуп за невесту на шуточных заставах, осыпала молодых зерном, когда они вышли из церкви после венчания, раздавала детям конфеты, засахаренные фрукты и танцевала вслед за новобрачными, когда они исполняли первый свадебный танец. Перед входом в местный кабачок, где ожидал обед, невеста должна была поцеловать поздравлявших мужчин, жених – женщин.

Рене не стоял в очереди на поцелуй, но удостоился его в числе первых, и Лауру неприятно поразило, что этот обычай, кажется, пришелся ему по душе. Когда же еще несколько девушек вместо жениха направились к нему, она постаралась опередить их.

– Что это ты разулыбался тут?

– Нет, буду злиться, как ты, и портить всем настроение!

Лаура обиделась, но от него не отошла, напротив взяла под руку. Однако это не помешало Рене перетанцевать все танцы со всеми девушками.

Пир продолжался часов пять. Дружка пролез под стол и ухитрился снять подвязку с чулка невесты. Его наградили аплодисментами. Наконец вынесли свадебный пирог, а жениху «вино чести» – горячее вино в супнице.

На другой день Лаура решила, что не пойдет в деревню, хотя предстояло много гуляний молодежи. Адриена уже доложила графине, что «синеглазенький» пользовался успехом, а мадемуазель это кажется не понравилось. Скарлетт с утра направилась к ней с подарками для молодоженов. Девушки обычно, сложившись, покупали сервиз кофейный или ликерный, салфетки, ножи, отрез ткани… Односельчане собирали продукты.

– Это будет твоя доля в общем подарке, – предложила миссис Батлер, – сегодня вы увидите еще один ритуал – сжигание белой туфельки новобрачной, что символизирует потерю ею невинности.

– Дикие обычаи какие-то, – пробурчала недовольная Лаура. – Кто знает, когда она ее потеряла?

– Тебе не понравилась свадьба? – спросила Скарлетт.

Девушка ничего не ответила, но пошла с Адриеной, не взглянув ни разу на Рене. Вечером вокруг костра водили хороводы и пели веселые песни. Сегодня молодой Робийяр не отходил от мадемуазель Бертье. Он был в пиджаке и словно жених с живыми цветами в бутоньерке.

– Не хочешь приготовить для меня сорочку жениха? – спросил он, пытаясь поцеловать ее.

– А что другие отказались?

– Я не спрашивал.

– Если ты все обычаи изучил, то, наверное, знаешь, какой жених будет хорошим мужем?

– Тот, кто перенесет невесту через порог.

– Вот когда сможешь меня перенести через порог, тогда и рубашку приготовлю.

Рене подхватил Лауру на руки и долго не выпустил ее из своих объятий.

В эту ночь Адель с Уилксом бродили под созвездиями, пока не забрезжила заря, а в первую же ее поездку в город он встретил ее на вокзале, и они не заметили, как оказались в уютном итальянском квартале, полюбившемся ему еще со студенческих лет, где каждый уважающий себя ресторанчик располагал «верхними комнатами».

Пьеса Брегга Уилкса имела оглушительный успех. Лес, словно живой, вздыхал, стонал, передавал щемящую тоску, подспудно накапливаемый трагизм, все перипетии трагической любви старого сказочника к юной деве. Молодежь очень остро сочувствовала влюбленным, Лаура убедилась, что на разницу в возрасте никто не обращал внимания. В простых, подчас сентиментальных мелодиях, с неподдельной грустью звучали ностальгические воспоминания о детстве, остро переживаемые на закате жизни. Иногда скользил меж ветвей туманный облик прекрасной феи, высвечивалось необыкновенной прелести лицо. Экзотика декораций и музыки сотворила чудо. Нежные вокализы сопрано и красивый драматический баритон доносились из гущи леса, на сцене царила прекрасная юная балетная пара, олицетворяя души главных героев. Танцы были исполнены блестяще, захватывающе темпераментно. В постоянной смене настроений Бо нашел ту неуловимую нить, благодаря которой череда танцев сложилась в одну праздничную, сверкающую картину. В финале, под незабываемое заключительное ариозо, вместившее отчаяние и боль сожаления, когда души влюбленных устремились ввысь, зал дружно ахнул и разразился несмолкающей овацией.

Вряд ли кто помнил первую постановку пьесы. Пресса писала, что «режиссеру удалось слить эпизоды жизни и сказок в единое полотно, проявить творческую смелость в обилии разножанрового материала, желание преодолеть инерцию и слушателей, и исполнителей».

Вслед за радостью успеха произошло печальное событие: 28 ноября 1895 года ушел из жизни кумир молодого режиссера – Александр Дюма-сын.

В апреле драматург похоронил рядом со своей матерью свою русскую жену и менее, чем через три месяца, женился на молодой красавице Анриетте Эскалье, которую любил пылко и мучительно уже восемь лет. Она переживет его почти на сорок лет и упокоится рядом с супругом под каменным сводом монумента на кладбище Монмартр.

Стоя в парке Марли среди почитателей драматурга, Брегг Уилкс размышлял о бренности бытия. Если жизнь лишь временное пребывание человека на земле, то что же после? В этот пасмурный день поздней осени ему представлялись сверкающие вершины, уходящие в чистую синеву неба, которая сгущалась постепенно до черноты, куда, наверное, и устремляются души, покинувшие тело. Те из них, кому посчастливилось обрести друг друга на Земле, встретятся на своей звезде и будут пребывать там в вечной гармонии. Одинокие продолжат неприкаянно блуждать в поисках родственной души в безмолвии темной бездны.

От этих мыслей Уилксу стало зябко, его как-то не прельщали скитания в бесконечности пространства и времени. Вспомнился жаркий день в Батлер-хилле, высокое небо над рекой, легкие облака, склоненная ветла на берегу, робкие объятия Джорджианы. Зачем он уехал? Прославиться постановкой пошлых мюзиклов, заменить подлинную жизнь выдуманной? Уж на что Робийяр – гений, и то ни одна картина не вызывала у него такого восторга, как эта белокурая крошка на руках. Недаром он всегда искал чудо в обыденном и нашел.

– В чем же чудо моей жизни? – спрашивал себя Бо и не находил ответа.

Он легко влюблялся и так же легко расставался, возлюбленные сами покидали его, не видя перспектив для совместной жизни. Бо не испытывал терзаний по этому поводу, появятся другие, и они появлялись. Ему необходимо было окружение, восхищение, подпитывающее его энергией. Нельзя сказать, что его замыслы не осуществились и надежды рухнули, но недовольство собой не исчезало даже под лучистым взглядом Аделины. Он чувствовал, что должен как-то изменить свое существование, чтобы не мучила неизвестно откуда взявшаяся печаль души. Но прежде он должен увидеть свою фею озера, понять свое к ней отношение. Если любил, почему не удержал, если нет, то почему так часто думает о ней…

ЭПИЛОГ

Бо не раз побывал в Санкт-Петербурге и с гастролями, и один. Его не пугали ни террористы с бомбами, ни суровые снежные петербургские зимы.

– Вот видишь, мой дорогой братец, русской царицей я не стала, хотя при дворе бываю, – пошутила при встрече Катрин.

– Нет на свете трона, достойного тебя, – ответил Бо.

Ростоцкий в жизни выглядел существенно моложе, чем на фото, доверчивая мягкая улыбка озаряла его бесхитростное лицо. Все сомнения Уилкса были разрешены. Что печалится о том, чего нет, надо радоваться тому, что есть. Он подружился со счастливым соперником, стал братом для них обоих, научил их аргентинскому танго задолго до того, как этот танец покорил мир.

Еще в первую поездку мистер Брегг присутствовал 17 октября 1896 года на премьере пьесы Чехова «Чайка» в прославленном Александринском императорском театре. Все было так, как обычно бывает в день премьеры во всех театрах мира: экипажи подвозили нарядных дам, мужчин во фраках, в фойе толпились журналисты. На балконах ярусов теснилась публика попроще. Постепенно шум утих, погас свет и поднялся занавес. С первых же сцен Бо понял, что пьеса необычная и не для присутствующей публики, невнимательной, разговаривающей, скучающей. При смехе начала свой монолог героиня. Занавес опустился под хохот и свист, провал был очевиден.

– Напрасно Робийяр говорил, что публика чуткая, – думал Уилкс, – а молоденькая актриса Комиссаржевская хороша, это ее роль, да и пьеса превосходная, хотя есть просчеты. Пьеса необычная, игра нужна тонкая, а роли плохо распределены, срепетированы наскоро.

Захотелось ободрить автора, который был лишь на четыре года старше его. Но в эту поездку познакомиться с Чеховым не удалось. Они встретились позже, в Москве, у Корша…

Театр Корша размещался сначала в Камергерском переулке, а затем переехал в новое внушительное здание красного кирпича в псевдорусском стиле – с башенками и узорными наличниками. У служебного входа стоял монументальный швейцар. Труппа у Федора Адамовича была отменная, платил он аккуратно, без задержек. Бывший помощник присяжного поверенного вникал в каждую мелочь в жизни своего детища. По праздникам и воскресеньям у Корша шли утренники, по пятницам – премьеры.

В Москве не было такого количества театров, как в Париже: два императорских – Большой и Малый; частные театры, маленькие, чистенькие; были клубы со спектаклями и музыкально-литературными вечерами. В Купеческом клубе играл лучший в Москве оркестр «Конкордия». Молодежь охотнее всего посещала «Секретаревку» – театр на Кисловке, в доме Секретарева. Играли в нем любители, после спектакля устраивались танцы, заводились любовные интрижки. На время поста театры зарывались.

Средний и низший классы развлекались в трактирах, где пели песенники, и играла музыка. Женщины сюда не ходили, устраивали вечеринки дома. Все было, как в Джорджии, скачки, бега, простонародные увеселения у монастырей в дни храмовых праздников, только стрельбы не было. Если дрались, то на кулаках.

Очень популярны у москвичей были сады, особенно «Эрмитаж», «Эльдорадо» и сад Сакса в петровском парке. Сад «Эрмитаж» на Божедомке был очень вместителен, с большим прудом, вычурными беседками и киосками, с прекрасными цветниками. На большой эстраде играл лучший тогда в Европе оркестр Гунгля, и пел хор цыган. Большие сборы делала женщина-обезьяна и канатоходец Блонден – герой Ниагары. Говорили, что он перешел по канату знаменитый водопад, а здесь ходил через пруд на высоте 120 футов. Морель, владелец «Эрмитажа», устраивал великолепные фейерверки и иллюминации.

Богатая Москва отводила там душу, как и в ресторанах с оркестрами и цыганами. Цыгане пели так, что огонь бежал по жилам. Бо заслушивался их с упоением, которое томило душу, захлестывало волной, как музыка Бразилии. Его постановки хорошо приняли и аристократические круги, и студенты, и критика. У него появились свои почитатели и поклонницы, его узнавали на улицах, брали автографы, дарили подарки, приглашали на торжественные приемы.

Конечно ему было далеко до славы Карузо, которого Уилкс услышал впервые именно в России в начале января 1899 года. В труппе были звезды: сопрано Луиза Тетраццини и Зигрид Арнольдсон, король баритонов Маттиа Баттистини, бас Витторио Аримонди, тенора Франческо Маркони и Анджело Мазини. Бархатный тембр, страстность исполнения Карузо гипнотически воздействовали на публику. В 1900 году труппа снова посетила Петербург. К ним присоединилась красавица-сопрано Саломея Крушельницкая. Она произвела на американца такое впечатление, что когда артистов пригласили в «Ла Скала», он отправился вслед за ними в Милан.

Дмитрий Ростоцкий не остался в стороне с началом русско-японской войны. 13 апреля 1904 года он был рядом с Великим князем Кириллом Владимировичем на борту флагманского броненосца «Петропавловск», когда русская эскадра готовилась принять бой с японцами, осадившими крепость Порт-Артур. Корабль подорвался на мине. Из 711 офицеров и матросов в живых остались 80, в том числе Великий князь. Погибли адмирал Макаров, известный художник Верещагин, князь Ростоцкий.

Фру Хельга была безутешна, будто во второй раз лишилась сына.

– Не надо было отдавать молодым свои кольца, – сокрушался ее брат, узнав о гибели русича.

По окончании войны Катрин вместе с Бо и Диего посетили Порт-Артур и опустили траурный венок в тихие воды, когда-то клокочущие, пенящиеся, быстро поглотившие опрокинутый взрывом корабль. Потеряв мужа, княгиня не захотела вернуться на родину, в страну, которой было мало безнаказанно грабить Россию на Дальнем Востоке, так еще и выступила на стороне Японии.

Обособленная от центра бездорожьем и расстоянием, дальневосточная окраина России стала заманчивым объектом для браконьерства со стороны иностранных торговцев. Развернулась незаконная эксплуатация берегов Охотского и Берингова морей «сначала американцами и канадцами, а потом и всеми теми, кому не лень было воровски и легко наживать капиталы», – отмечал генеральный консул России в Сан-Франциско А.Е. Оларовский. В Сша возникли специальные конторы типа «Мебер энд Ко», которые направляли десятки шхун. Прибывшие зверобои промышляли варварскими методами, «губили зверей в пять раз более того, что успевали взять на свои суда». Контрабандисты привозили виски и ром, разбавляли водой, настаивали на табаке и перце и за этот дурманящий напиток заполучали ценнейшие меха соболя, чернобурой лисицы, морского котика, голубого песца. И это несмотря на дружественный нейтралитет между странами, продолжавшийся до конца столетия. Точкой отсчета начала политики «большой дубинки» и «дипломатии доллара» стала испано-американская война 1898 года. Отняв у Испании Филиппины, Пуэрто-Рико и Гуам, подчинив Кубу, США создали свою колониальную империю и начали борьбу за передел уже поделенного мира, взяв на вооружение испытанные методы: экономическое закабаление слаборазвитых стран, навязывание займов, вложение капиталов в промышленные предприятия, железные дороги, сельскохозяйственные плантации в сочетании с открытой военной интервенцией, оккупацией этих стран американскими войсками под любыми предлогами.

Когда Япония начала войну против России, США заняли отнюдь не нейтральную позицию. Правительство США предоставило Японии более 450 млн. долл. в качестве займов. Экспорт за 1905 год вырос в 2,5 раза по сравнению с довоенным 1903 годом, включая боеприпасы, оружие, горючее, локомотивы, пшеницу. Добиваясь на словах баланса сил, США больше всего заботились об упрочении на Дальнем Востоке собственных позиций. Теодор Рузвельт стремился, чтобы обе воюющие державы как можно более истощили одна другую, сохранив и после войны разделявшие их противоречия. Американский монополистический капитал именно с того времени навсегда взял курс на империалистическую экспансию во всем мире.

– Катрин, не все в нашей державе воры и мошенники, так же как в России не все такие благородные люди, как Ростоцкий, – уговаривал ее Диего вернуться домой.

Но она уединилась в родовом имении князя и посвятила себя просвещению крестьянских детей. И только накануне Первой мировой войны адмирал Диего де Гарсия вывез ее с младшим сыном Раулем на своем линкоре в Америку.

Старший сын Константин Ростоцкий навсегда останется в России, будет преданно служить ей, как его отец и дед. Он станет видным военачальником и пройдет всеми трудными дорогами своей Отчизны.

В порту Сан-Франциско княгиню встретил знаменитый режиссер Брегг Уилкс, поездом они добрались до Атланты, повидались с многочисленными родственниками и отправились в Батлер-хилл, к родителям. В Джонсборо их встретил Бен на автомобиле. Возле водопада княгиня попросила остановиться.

– Столько лет прошло, а здесь ничего не изменилось, как же это хорошо! – промолвила она, обращаясь к своему спутнику.

Перед ними простирались белые хлопковые поля, бескрайность которых можно было сравнить только с золотым ковром созревших хлебов земли, которую она оставила, но забыть не сможет никогда. Там так же сияло ясное голубое небо, желтые поля сверкали до самого горизонта, подернутого голубоватой дымкой пронизанного солнцем воздуха. Впервые за последние годы жизнь поманила ее своей неизвестностью.

– Джоана! – прошептал Бо и голос его дрогнул от волнения, слишком долгим оказался их путь друг к другу. – Смею ли я предположить, что ты помнишь наше лето?

– Оно было прекрасно!

– Если так, могу ли я надеяться, что оно повторится? – спросил Уилкс.

– Ах, мой милый виконт, не может повториться в сорок лет то, что было в шестнадцать, оно будет другим, но не менее прекрасным, – ответила с печальной улыбкой фея озера.

Скарлетт, опираясь на руку мужа, уже давно вышла на террасу и с нетерпением прислушивалась к каждому звуку. Редкие встречи с дочерью в Италии и Австрии, куда она приезжала с мужем, сопровождая его в служебных поездках, не отличались сердечностью. Оставшись вдовой, Катрин и вовсе погрузилась в глубокую печаль и одиночество. Бо навещал ее, и каждый раз мать надеялась, что они приедут вместе. И вот, наконец, это случилось.

Сердце Катрин защемило, когда она увидела своих стареньких родителей.

– Ведь когда-нибудь их не станет, и я не прощу себе, что столько лет мучила ее, – укоряла она себя, целуя каждую синюю жилочку на руках матери. – Ах, мама, я так виновата перед тобой!

– Да чем же, доченька?

– Как я могла так долго быть вдали от тебя!

– Что поделаешь, так устроена жизнь, дорогая, дети вырастают и идут своим путем. Вот и ты уже отпустила своих птенцов, но не печалься – скоро станешь бабушкой. Аврора ждет ребенка, Бог даст, родит девочку, и она заменит тебе дочку, как Аврора, в свое время, заменила нам тебя. Мы опять все будем счастливы нянчиться с малышкой, а они с мужем пусть занимаются своей живописью. Анри говорит, они оба талантливы.

Робийяр прожил долгую жизнь. До конца его дней рядом были Аврора, которая звала его папой, и верная Адриена.

На мгновение Скарлетт показалось, что все, разделявшее их с дочерью, ушло, они опять близки, как прежде, но еще страшно было поверить в это. Чтобы не мешать дамам, Батлер отвел Уилкса в сторонку.

– Надолго к нам, молодой орел? – спросил он, пожав ему руку.

– Навсегда, – счастливо улыбаясь, произнес режиссер. – Джоана, наконец, согласилась стать моей женой, хотя время еще не смыло с ее души пережитого горя. Думаю, вдвоем мы быстрее справимся с этим.

– Кто же фильмы будет снимать?

– Киностудия в надежных руках Александра Уилкса. К тому же у него замечательный компаньон, которому просто суждено стать звездой, Рауль Ростоцкий. Так что пишите братьям, пусть приезжают на свадьбу.

Бо имел в виду младших братьев Катрин. Рене жил в Париже. У них с Лаурой уже было пятеро детей. Джон обосновался в Вашингтоне. Окончив Гарвард, он женился на Патриции Дормонд, той самой принцессе в розовом платьице, с которой когда-то танцевал кадриль маленький Рене. Она была старше Джона на четыре года, но только с нею ему было интересно. Оба не расставались с книгами. Склонные к самоанализу, наблюдательные, они легко ориентировались в ситуациях внешнего мира, что очень немаловажно было для молодого политика. Джон знал, что многое умеет делать лучше других, и верил, что сможет стать честным политиком, следуя наставлениям своего отца и тестя, мистера Джеймса, всю жизнь пребывавшего на государственной службе.

– Отец, ты так умен, почему не занимался политикой? – не раз спрашивал Джон.

– Потому и не занимался, что умен. Деньги и политика – всегда грязное дело. Достаточно того, что мне пришлось делать деньги.

Когда Эшли умер, его похоронили рядом с Мелани и Бонни. Батлер хотел перевезти их в Двенадцать Дубов, но Индия не согласилась. В Атланте были погребены все родственники, сослуживцы и отец, Джон Уилкс.

Спустя некоторое время Ретт принялся сооружать нечто непонятное на семейном кладбище в усадьбе.

– Что это будет? – спросила Скарлетт.

– Наше с тобой последнее пристанище, – пояснил он жене, – часовня с усыпальницей. Возраст почтенный, пора подумать и об этом. Не будем же мы возлагать на детей эту тяжкую обязанность.

– Я хочу умереть раньше тебя, – обняла мужа Скарлетт, – а иначе придется положить меня рядом с тобой живьем. Помнишь, ты мне рассказывал об индийских обычаях, когда живых жен хоронили вместе с мужьями? Я никогда тебя не оставлю, без тебя, без твоей любви все мертво и безмолвно.

– Каждый уйдет в свое время, дорогая, и не важно, когда это будет, ибо моя любовь всегда с тобой, а твоя любовь всегда со мной на этом свете или том, как вечен мир под ветром и луной, как солнце в небе голубом…

Примечания

1

Михайлов А.Д. Роман Кребийона. М., 1974, с.293.

2

Любарт М.К. Семья во французском обществе: XVIII – начало ХХ века / – М.: Наука, 2005. 296 с.

3

20 сентября 1792 французское государство разрешило развод, что позднее вошло в Гражданский кодекс 1804. В 1816 развод был отменен. Запрет сохранялся до 1884 года. При этом сам император Наполеон III имел две семьи: гражданскую и политическую. Пий IX запретил гражданские браки в 1864. 4 сентября 1870 четвертая буржуазная революция низложила Бонапартов, уничтожила режим II Империи. 18 марта 1871 установилась Коммуна, просуществовавшая 72 дня, но уравнявшая в правах законных и незаконных детей. После Коммуны установилась III Республика – началась поддержка семьи, поскольку рождаемость сильно упала.

На протяжении совместной жизни супругов сохранялось раздельное владение имуществом, имевшимся на момент заключения брака у каждого из супругов, нажитое в браке являлось общим достоянием. Старший сын наследовал большую часть имущества (полный или частичный майорат). Дочери практически исключались из наследования.

В буржуазной среде на брак смотрели как на своего рода «сделку». Брачный союз заключался чаще всего на основе материального расчета. Крепкая, дружная, материально обеспеченная семья, где все «comme il faut» – одна из самых главных жизненных ценностей буржуа, среднего класса в целом. Отношение лиц творческих профессий и близких к ним слоев к легитимному браку не было почтительным.

К вопросам девичьей чести в семьях дворян относились с большей щепетильностью, чем в крестьянских. Широкое распространение добрачных связей характерно почти во всех слоях населения, в особенности для женщин, зарабатывавших себе на жизнь собственным трудом: мастериц, прачек, портных, цветочниц, продавщиц и др.

Общество терпимо относилось к раздельному проживанию супругов, развод же считался несмываемым пятном с дворянского рода. Дети считались рожденными от законного мужа.

4

Милан был основа кельтами примерно в 600 году до н.э. и подолгу находился под управлением то французов, то испанцев, то австрийцев. Только в 1859 г. Милан вместе со всей Ломбардией сверг австрийское правление и вошёл в королевство Сардиния, которое было преобразовано в 1861 г. в королевство Италия.

5

Единственный в Европе беломраморный готический колосс строился несколько веков: фундамент храма заложили в 1386 году при легендарном правителе Джан Галеаццо Висконти, а оформление фасада по проекту Карло Амати завершилось по распоряжению не менее великого Наполеона только в 1813 году. Род Висконти правил Миланом до 1450 года, после чего его сменила династия Сфорца. При блистательном дворе Сфорца работали великие мастера – Леонардо да Винчи и Донато Браманте.

6

Наиболее трудоемкими являются разработки золотых жил. Для этого роют вертикальные шахты глубиной до двадцати и более метров, причем скорость проходки составляет, не более одного метра в день; горизонтальная проходка не применяется. Из добытого низкопробного золота с примесями обычно изготавливают пластинки в районе приисков.

7

С середины до конца ХIХ века в США было добыто более 3000 тонн золота, почти треть мировой добычи, основными поставщиками были Калифорния и Аляска. Правительственных дотаций на золотодобычу не было, хотя страна нуждалась в золоте, оно составляло основу экономики, валюта не имела существенного веса в мире и требовала поддержки золотом. Некоторое время правительство США даже чеканило монеты из золота, бумажные купюры свободно обменивались на золото, но стоимость таких денег оказалась слишком высока. Увеличить количество денег в обращении при сохранении золотого стандарта не представлялось возможным: естественные запасы благородного металла были ограничены, рудники находились в частных владениях.

Сторонники «дешевых» денег настаивали на расширении выпуска гринбэков, однако в 1875 году государство изъяло из обращения треть бумажных денег. Фермеры, выступавшие за дешевые деньги, получили ощутимую поддержку со стороны владельцев серебряных рудников. В 1873 году был издан указ о прекращении чеканки серебряной монеты, которая с 1837 года имела хождение наравне с золотой. «Серебряные» демократы снова выдвинули лозунг свободной чеканки серебряной монеты и уравнения ее с золотой, когда в западных штатах были обнаружены богатейшие запасы серебра. Предложение не нашло поддержки у президента, хотя ежегодная добыча серебра возросла в четыре раза. Курс правительственной политики на последовательное укрепление золотого стандарта, взятый еще после гражданской войны, сохранялся, что было в интересах владельцев золотых приисков.

8

Императору не везло со статуями. Первая была снята по требованию парижан и заменена на белый флаг Бурбонов с лилиями после взятия союзниками Парижа в 1814 году. В 1818 году статую переплавили на статую Генриха IV на Новом мосту. В 1833 году, после Июльской революции, Луи – Филипп I приказал сделать новую статую Наполеона и водрузить ее на колонну. Император предстал в известной своей двууголке, в сюртуке, надетом поверх мундира, со зрительной трубой в правой руке. Пожалуй, скульптура Сёрра была наиболее удачной. В 1863 году Наполеон III, опасаясь, что высокохудожественная статуя может пострадать от непогоды, распорядился снять её и выставить в Доме Инвалидов, поближе к гробнице Наполеона I, а для колонны сделать копию.

Столь же переменчивым было отношение и к празднованию даты именин Наполеона. В революционные годы все императоры предавались анафеме и забвению. В императорской Франции традиционно пышно отмечался этот день, город украшался флагами, гирляндами и символикой, связанной с именем Бонапарта. Гремела, сверкая на солнце, медь военных оркестров, маршировали с ружьями колонны солдат в красных кепи. Мерно покачиваясь в седлах, красуясь на выхоленных лошадях, двигались ровными рядами усатые кирасиры. Многочисленные зрители выглядывали из окон домов, толпились на улицах и площадях, особенно около памятников, увековечивающих величие наполеоновского гения, обошедшегося народам Европы в миллионы человеческих жертв.

9

Сюда с конца 30-х годов стали перебираться гонимые нуждой вольные художники, студенты, восторженные романтики. Они селились со своими очаровательными подружками в нетопленых мансардах и на пыльных чердаках, пили в кабачках местное кислое вино синеватого оттенка. Отношения молодых людей отличались большой непринужденностью и являлись вопиющим вызовом официальной морали, но вместе с тем они не походили на мимолетные связи. Беспечные натурщицы, швеи, модистки, которых парижане называли гризетками, хранили относительную верность своим избранникам. Они не рассчитывали на материальное вознаграждение, а наоборот, своим личным трудом старались облегчить полуголодное существование романтического союза. Суровая действительность «Нового Вавилона», как называли столицу Франции, мало подходила для безоблачных идиллий.

10

Четыре года назад два французских католика Александр Лежанти и Юбер Роо де Флери дали клятвенный обет построить церковь, посвященную Святому Сердцу Христову (Сакре Кёр) в память о жертвах франко–прусской войны. Национальное собрание проголосовало "за" и выбрало место для будущего строения на вершине холма Монмартр, с которого в хорошую погоду видно за 50 километров! Высота Монмартра 130 м, а верхушка купола Базилики должна была находиться ровно на двухсотметровой отметке.

В качестве строительного материала был выбран известняк из карьеров Шато-Ландон, который при соприкосновении с дождевой водой покрывается белым налетом. Благодаря этому собор всегда сверкал белизной. Но увидеть это не пришлось ни создателю проекта, Полю Абади, вдохновленному собором Святого Марка в Венеции, и храмом Святой Софии в Константинополе, ни тем, кто собирал для него деньги. Строительство продолжалось более сорока лет, каждый архитектор привносил в сооружение что-то свое. Разнообразный внешний декор – колонны, арки, полукруглые окна, вырезанный в камне орнамент, придали храму пышный, праздничный вид. Фасад украсили бронзовые статуи Жанны д’Арк и святого Людовика, а над ними, в центре, возвышается белоснежная статуя Иисуса Христа, благословляющего Париж.

Прошло немало лет, прежде чем белоснежная красавица Базилика Сакрё-Кёр стала встречать паломников, прибывающих сюда со всего мира, чтобы помолиться Святому Сердцу Иисуса.

11

Ни в одной стране мира строительство железных дорог не шло так интенсивно, как в США.

Несмотря на развитие металлургии и высокие ввозные пошлины, вплоть до 90-х годов стальные рельсы еще частично импортировались из Англии. США в свою очередь поставляли в Европу пульмановские вагоны.

Первый пульмановский вагон-салон "Юпитер" до Брайтона был пущен еще в 1875 году, а спустя два года поступили еще два вагона: "Александра" и "Альберт-Виктор". Внутренняя обстановка была выполнена в характерном для викторианской эпохи стиле: в дамском вагоне было установлено девятнадцать вращающихся кресел с подлокотниками и восемь диванов, обитых синим бархатом, в "Альберте-Викторе" обивка была из сафьяновой кожи. Буфет за перегородкой из цветного стекла обслуживал завтраки, ленчи, чаи и ужины. В декоративной витрине выставлялось все, что могло понадобиться путешественникам: книги, конфеты, духи, сигары и пр.

Обычно в составе поезда шли только один или два пульмановских вагона, потребность в спальных вагонах при небольших расстояниях в Англии была невелика, поэтому их переоборудовали. Так, в 1879 году появился вагон-ресторан "Принц Уэльский", а потом и курьерский поезд с ограниченным количеством мест, "Pullman Limited", полностью состоявший из пульмановских вагонов, который стал первым на британских железных дорогах поездом с электрическим освещением.

12

Борегар по-французски означает «прекрасноокий».

13

Пиль по семнадцать часов в сутки просиживал над бумагами, лично контролировал работу всех министерств, присутствовал на всех заседаниях палаты общин. Каждый вечер Пиль отправлял Альберту отчет о дебатах в парламенте и дискуссиях в правительстве. У них было много общего, несмотря на разницу в возрасте. Оба одержимы работой, предельно экономны, защищали устои добропорядочной семьи, по утрам они вместе охотились в Виндзоре на зайцев и фазанов, вечерами беседовали о сельском хозяйстве, фламандской живописи или немецкой литературе. Премьер-министр, как собственному сыну, готов был помочь молодому принцу занять достойное место в политической жизни государства. В его лице Альберт действительно обрел отца, такого, о каком всегда мечтал: благородного, не имеющего любовниц и долгов, не клянчащего у него денег. Именно благодаря Пилю он был допущен к участию в заседаниях Тайного совета.

14

Были и другие предостережения. «Морнинг кроникл» опубликовала в 1843 году большую подборку материалов о положении бедных слоев населения, что вызвало настоящий шок в стране. Ни высокородные лорды, ни королевский двор, ни сама королева не подозревали, в каких жутких условиях прозябали подданные Ее Величества. Альберт добросовестно читал все доклады парламентских комиссий об ужасных условиях жизни рабочих и делился своим беспокойством с Викторией. Народ, доведенный до полной нищеты, испытывал к своим хозяевам ненависть, злобу и гнев. «Один тиф за год унес больше человеческих жизней, чем англичане и их союзники потеряли в битве при Ватерлоо». Энгельс и Маркс закончили работу над знаменитым «Манифестом». Маркс с семьей переехал в Париж и поселился в маленькой гостинице на улице Грамон. Там же в ту пору проживал и Герцен, приехавший из России.

15

В феврале начались волнения в Париже. Народ требовал проведения реформы избирательной системы. Бойцы Национальной гвардии переходили на сторону манифестантов. 24 февраля Луи Филипп отрекся от престола и бежал с семьей в Англию. Во Франции снова утвердилась республика. В Баварии Людвига I заставили расстаться с его любовницей Лолой Монтес, и он отрекся от престола. В Вене толпа захватила дворец канцлера Меттерниха, нашедшего приют в Лондоне. Габсбурги укрылись в Инсбруке. Император отрекся в пользу своего племянника, юного Франца Иосифа. В Гамбурге, Бремене, Франкфурте, Берлине – баррикады. Преуспевающий помещик Отто фон Бисмарк, монархист по убеждениям, необычайно волевой и физически выносливый, с вооруженным отрядом из своих крестьян прибыл в Берлин для подавления бунтовщиков. Польша и Бельгия потребовали независимости. Италия поднялась против австрийской оккупации. Из Испании выслали английского посла. Николай I выступил на защиту европейского порядка.

16

Принц Альберт и лорд Абердин были за мир, но на переговоры в Константинополь послали лорда Стратфорда де Редклиффа, который не мог простить русскому царю, что в 1832 году тот не захотел принять его в Санкт-Петербурге в качестве английского посла, и всячески старался сорвать переговоры.

К концу лета русские войска захватили Молдавию и Валахию. Турция в ответ на эти действия 4 октября объявила России войну. В начале ноября русский флот разбил турок при Синопе, это была настоящая бойня, в которой было истреблено четыре тысячи человек, а в живых осталось лишь четыреста.

4 января 1854 года французские и английские корабли появились в Черном море. 28 марта 1854 года, на день позже Франции, Великобритания объявила войну России, нарушив договоренности Священного союза, хотя армия находилась в плачевном состоянии. Ее вооружение и командование не менялись со времен Ватерлоо, воинские подразделения по-прежнему были в собственности лордов и формировались солдатами удачи, умевшими опустошать бутылки с пивом гораздо лучше, чем владеть оружием. За три месяца зимней осады Севастополя в Крыму умерло около девяти тысяч англичан.

Осажденные в городе моряки, солдаты, рабочие, горожане, в том числе и выпущенные из тюрем преступники, объединившись под командованием адмирала П. С. Нахимова и получив благословение своих священников, днем и ночью держали оборону. По всему внешнему периметру города были возведены защитные сооружения: Карантинный, Центральный и Южный бастионы, Большой и Малый реданы, позиции Казарменной и Верхней батарей, Малахов курган, которые постоянно укреплялись.

Благородные лорды устраивали бесконечные инспекционные поездки в район военных действий, но не могли переломить ход событий. Все больше и больше англичан выражало недовольство ведением военных операций и беспорядком в британской армии. «Таймс» в который уже раз писала о беспомощности английского командования. Альберт писал меморандум за меморандумом. В Лондоне лорда Рассела, неспособного вести победоносную войну, заменили на любимца англичан Пальмерстона.

Положение на фронте казалось таким безнадежным, что Наполеон III решил лично отправиться в Крым. Пальмерстон посоветовал Виктории пригласить французского императора к себе в Виндзор, чтобы убедить его отказаться от этого предприятия.

17

Неожиданная смерть Николая I от воспаления легких, возможно, повлияла на исход войны. К апрелю 1855 года положение на фронте складывалось уже не в пользу русских. В начале сентября оборона Севастополя была наконец сломлена. Французы отличились при взятии Малахова кургана, тогда как англичанам не удалось захватить укрепления Большого редана, и их войска вынуждены были отступить, английские потери были весьма ощутимыми. Тем не менее в Англии этот день объявили нерабочим. Десять тысяч залпов салюта взорвали лондонское небо и пролились на землю золотым дождем под аплодисменты толпы.

30 марта 1856 года в Париже пером орла из Ботанического сада был подписан мирный договор. В этой войне противоборствующие стороны не достигли своих целей. Россия, потерпев поражение, не потеряла территорий, ничего, кроме тысяч своих героических воинов.

18

В этот район на берегу Темзы добропорядочные граждане не рисковали заглядывать: его населяли разбойники, проститутки и неимущие, прозябавшие в работных домах (workhouses). Кто только не обитал под этим ужасным кровом, от грудных детей до глубоких стариков. Кормили плохо, детей отделяли от родителей и воспитывали в отдельном корпусе как сирот, супружеские пары тоже разделяли. Были и такие, которые предпочитали умереть, чем оказаться в ненавистных работных домах.

Content

Светова Ана Продолжение легенды

К читателю!

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

Часть четвертая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

XXIV

XXV

XXVI

XXVII

XXVIII

XXIX

XXX

XXXI

XXXII

Часть пятая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

ЭПИЛОГ

Примечания