Лариса Порхун

Вне души

1

После того, как капитан дал разрешение на высадку, Ник почему-то заволновался. Данное обстоятельство немного его удивило. Ведь это была уже их третья экспедиция на Титан, после того, как концептуальный проект межзвёздного корабля «Икар – 2050 Z», во второй половине двухтысячных годов двадцать первого века, завершился успешным и оглушительным прорывом в космической сфере.

– Итак, парни, напоминаю, что на всё про всё у нас 24 минуты, – сказал, внимательно глядя на Эда с Ником, Алан, – и это – предельный максимум на данном этапе, а успеть нужно многое.

В самый первый раз на Титан высаживалась только небольшое количество техников и бортинженеров. Второй раз туда отправились и учёные, в группу которых были включены и они с Эдом. Время нахождения в тот раз составило одиннадцать минут, но этого Нику хватило, чтобы не только взять пробы грунта и установить приборы возле подповерхностного озера, но и испытать настоящий шок от увиденного. А ведь ему казалось, что пусть пока и чисто теоретически, но он, Николас Дорин – учёный с мировым именем, космобиолог, отлично изучил Титан. Он видел фото и видеоматериалы, читал подробные отчёты непосредственно на нём побывавших специалистов. Ему было известно о массе спутника, температуре, метановых дождях и биохимическом составе льда. Он мог с закрытыми глазами рассказать о геологической активности за последних три месяца оранжевого спутника Сатурна и о внеземных формах жизни, существующих в углеводородном море Кракена. Ведь так же, как его коллега и друг – астрофизик Эдвард Меллер, Ник уже несколько лет сотрудничал с ММО – Международным межпланетным обществом. И на этом основании их регулярно включали в состав космических экспедиций, особенно тех, которые предпринимались с научно-исследовательской целью. А такие полёты последнее время становились вполне обычным явлением, так как число жизнеспособных проектов по колонизации ближнего космоса увеличивалось с каждым годом.

И, тем не менее, когда он своими глазами увидел пронзительно-оранжевое небо Титана, он испытал чувство, которое он ни объяснить, ни забыть не смог бы уже никогда. Ему даже не с чем было это сравнить. Потому что более сильного потрясения, он не ощущал до сих пор ни разу в своей жизни. И он сильно сомневался, что в будущем может повториться нечто подобное. Хотя бы только по той причине, что его психика вряд ли выдержала ещё один ментальный взрыв подобной силы.

Но теперь-то Ник готов. Ведь он уже знает, что именно его ждёт там. Так откуда же взялось это волнение? Он вдруг осознал, что весь этап подготовительной работы перед полетом, не переставая, думал только о том, как снова увидит странный и завораживающий оранжевый ландшафт.

В этот раз небо Титана было тускло-жёлтым и выпуклым, словно натянутый до предела тёмно-лимонный парус. Портативный, в виде небольшого рюкзака за спиной, гравитационный аппарат, позволил ступить на ледяной, пористый грунт. Лишь только его ноги коснулись поверхности, Ник снова почувствовал захлестнувший его небывалый по своей силе эмоциональный всплеск. Алан что-то сказал, обращая его внимание на уже включившуюся в работу группу экзобиологов из НАСА. Ник кивнул головой и подошёл к бортовой лаборатории, которую только что спустили при помощи грузовой робототехники. На самом деле он даже не старался вникнуть в то, что говорил капитан. Он ничего не слышал. Вообще. Просто не был в состоянии. Он оставил у переносной лаборатории для обычной в таких случаях работы двух своих помощников, а сам подошёл к перламутровой глади плотного, словно масляного моря. Он смотрел и не мог отвести глаз. По его поверхности, время от времени, пробегали незначительные волны, и тогда его мерцание многократно усиливалось, из-за чего возрастало и гипнотическое воздействие этой фантастической картины. В той, самой крайней точке, из которой невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое, небо постепенно начинало полыхать оранжевым пожарищем. И тогда море, словно бы в ответ на посылаемые ему сверху сполохи, подёргивалось тонким слоем сусального золота и расплавленной платины, начиная переливаться, искрить, то приближаясь, то откатываясь, заигрывая и маня, обещая воистину неземное блаженство, познавшему его.

На горизонте оно сливалось с желтоватым, расчерченным кольцами Сатурна небом. Эта картина, которую он никогда и ни за что не взялся бы описывать, завораживала его и не отпускала. Скорее всего, это происходило ещё и потому, что она не оставалась статичной. Она менялась ежеминутно. Даже ежесекундно. Всё здесь жило какой-то своей неведомой жизнью, повинуясь своим законам, за возможность проникнуть в которые, Ник отдал бы всё что угодно. Он был в этом абсолютно уверен, как и в том, что ему для раздумья не потребовалось бы и доли секунды. Титан полностью подчинил его себе. Николас Дорин сдался без боя и нисколько не жалел об этом. Апельсиновая луна Сатурна притягивала его своей противоречивостью, нереальной, переворачивающей все до этого существующие у него представления о мироустройстве, гармонии и красоте. Она приковывала внимание своей парадоксальностью и мощнейшей, колоссальной силой воздействия на все органы чувств одновременно.

Он снова подумал, что не сможет никогда не то что описать эту картину, и хоть примерно дать понять, что он чувствовал здесь, но даже не станет и пытаться это делать. Потому что стоя вот здесь, на этом ни на что не похожем, ледяном, пузырчатом грунте, на берегу этого странного, перламутрового моря, он отчётливо осознал всю призрачность и бесполезность этого. Если даже видя всё своими глазами, у него нет нужных слов, чтобы описать это, то как же он может донести что-нибудь, хоть приблизительно соответствующее той действительности, которую он наблюдает сейчас?!

Ник вдруг поймал себя на мысли, что несмотря на своё состояние, голос учёного-естествоиспытателя в нём, хоть и несколько ослаб, но вовсе не прекратил своего звучания. Так, прикидывая высоту волн, он почти машинально отмечал наличие ветра, определял его направление и силу. Казалось, будто кто-то внутри него автоматически считывает плотность поверхности моря, уровень соотношения в атмосфере метана и азота, то, как давно и надолго ли затих, виднеющийся впереди криовулкан и многое другое. Когда Ник понял, что пытается анализировать данные ещё до эмпирически полученных результатов и делает выводы о том, почему, например, несмотря на волны, практически не ощущается никакого дуновения, он ощутил неожиданную злость на самого себя. В первую очередь, из-за того, что даже сейчас, понимая всю тщетность этого, он использует земные понятия и определения. Горизонт, небо, грунт, берег, ветер, волны, стороны света, все эти земные физические, географические и прочие параметры… На каком основании и кто, собственно, решил, что это так? Может, это от того, что человек по своей наивности, граничащей с идиотизмом, вообразил себя хозяином Вселенной? По аналогии с тем, как ещё совсем недавно, по историческим меркам, так вообще чуть ли не позавчера, решил, что он венец творения и хозяин планеты Земля?! И к чему это привело?! Всего лишь к тому, что на его родной планете совсем скоро будет невозможно жить. А теперь его соплеменники собираются колонизировать Титан, чтобы изгадить всё ещё и здесь.

Ник чувствовал, как волна непонятной, растекающейся злобы, переходящей в ненависть накатывает на него и набатом отдаёт в висках:

– Уже дали названия почти всем географическим объектам, – негодовал он про себя, – хотя, вот это, так называемое, море, – он присел и опустил руку в перчатке, изготовленную, как и вся прочая одежда астронавтов из аэрогеля, в искрящуюся поверхность, – совсем не море, и уж тем более не вода. Он поднёс руку в перчатке к лицу, разглядывая исходящее от неё будто посеребрённое по краям, фиолетовое свечение, и инстинктивно поправил плотную кислородную маску на себе, из-за которой вдруг стал испытывать странный дискомфорт.

Он услышал неприятный звуковой сигнал, означающий немедленное возвращение на корабль и плавно, точно нехотя, поднялся. Его состояние изменилось. Он больше не испытывал злости. И тем более ненависти. Он чувствовал себя так, будто находился в легчайшем наркотическом опьянении. Это было то великолепное ощущение, которое в реальной жизни настолько легковесно и краткосрочно, что очень часто остаётся, практически, незамеченным. Тот период, когда душевный подъём, кураж и игривый настрой модифицируются в спокойное удовлетворение, холодную уверенность и осознание собственной силы. То самое ощущение, когда не просто знаешь, что способен на многое, если не на всё, а когда даже не задумываешься об этом, потому что это знание в тебе уже есть по умолчанию. И оно не нуждается в каком-то подтверждении или проверке. Потому что оно уже часть тебя, а может даже ты сам и есть это знание, эта мудрость и эта бесконечная гармония.

– Пора возвращаться, – подумал Ник, но не смог пошевелиться. Звуковой сигнал до него стал доноситься всё глуше, всё отдалённее, будто его источник постепенно начал растворяться во времени и пространстве. Ник чувствовал себя так, словно утратил не только возможность, но и способность дышать, одновременно понимая, что ему это и не нужно. У него вдруг исчезла данная потребность. Он ощущал необъяснимую мощь… Силу… И огромное, ни чем не сравнимое удовлетворение. Главным образом от царящего над всем этим, обволакивающее всё его естество умиротворённого спокойствия. Ему пришло в голову, что это состояние, по большей части вызвано тем, что он всегда этого ждал. Он был готов. Он знал…

Где-то на самом краю своего затухающего сознания, Ник успел с сожалением подумать, что с ним сейчас нет любимой жены Марики и их пятилетнего сына. Как было бы хорошо, если бы они могли вместе с ним наблюдать эту торжествующую, отталкивающую, и в то же время неимоверно притягивающую красоту и величие Титана.

Перед тем, как незаметно провалиться в ирреальный и спасительный морок, Ник внутренним зрением вдруг явственно увидел лицо жены и своего маленького сына. И прежде чем наступила темнота, лишь изредка нарушаемая странным, болезненно цепляющим его за душу звуками углеводородной, ледяной поверхности он, резко открыв глаза, вдруг с обнажающей до боли в сердце очевидностью осознал, что на самом деле совсем не хочет видеть рядом с собой на Титане ещё кого-нибудь.

Мысль эта была острая и яркая, как пронзающие титановое небо разновеликие росчерки метеоритов. Никого не должно быть рядом с ним здесь… Никого… Иначе всё будет зря… Всё будет напрасно…

Николас Дорин очнулся в бортовом лазарете и, несмотря на дикую головную боль, первая мысль, которая болезненным смерчем пронеслась в голове, касалась его сожаления о том, что с каждой миллисекундой он всё дальше отдаляется от Титана. А значит и от своего всеобъемлющего, неповторимого мироощущения спокойствия и удовлетворения. От этого ощущения разочарования и безысходности, Ник негромко простонал. В ту же минуту над ним склонился Филипп, судовой врач:

– Пришёл в себя?! Отлично, старина, – он внимательно посмотрел на экран медицинского монитора, отражающего состояние пациента, и придвинул к кровати, где лежал Ник инфузионную стойку, – а то, признаться, ты нас слегка напугал, – Филипп быстро и ловко устанавливая систему для капельницы, повернулся к нему вполоборота и подмигнул:

– Хорошая новость в том, что ты на удивление быстро идёшь на поправку, – он снова посмотрел на экран, – все показатели в норме и видимых нарушений не наблюдается.

– А плохая? – откашлявшись, глухим голосом спросил Ник, не дождавшись, когда доктор, занятый введением иглы в вену закончит свою мысль.

– Молодец, – похвалил его Филипп, – соображаешь, хороший признак… Плохая новость в том, старик, что капитан наш жутко на тебя злится, уж не знаю что у вас там вышло на Титане… Боюсь, малыш Ники, тебя ждёт серьёзная выволочка…

Ник внимательно посмотрел на Фила. Неужели тот серьёзно полагает, что его это хоть в малейшей степени беспокоит? После того, что он видел и что ощутил!?

– Дело в том, – добавил медик, присаживаясь к небольшому откидному столику, где тут же высветился электронный журнал назначений, – что тебе, каким-то образом удалось нарушить герметичность своей кислородной маски, – Филипп вздохнул, и склонился над светящимся экраном, заполняя таблицу, – Видимо, когда поправлял, а может чем-то зацепил, – он снова поднял голову, – хотя ума не приложу, как тебе это удалось… Одним словом какое-то время, ты весьма легко и свободно дышал сладко-мускусными ароматами Титана, напрочь лишённого, как известно, кислорода, да ещё и при наружной температуре – 179 градусов. Очевидцы, да и сам капитан говорят о том, что это длилось бесконечно долго, хотя я склонен утверждать всё же, хотя меня там и не было, что не более минуты… В противном случае, мой дорогой, мы с тобой сейчас просто не беседовали бы…

– А я и сейчас настаиваю на том, что это было гораздо дольше минуты, как и на том, что этот засранец сделал это намеренно… – в стационарный отсек лазарета вошёл капитан «Икара» Алан Гору, огромного роста черноволосый с красивой проседью мужчина, с тёмными, сросшимися бровями, массивной челюстью и тяжёлым взглядом глубоко посаженных, с острым прищуром, карих глаз. Ник спокойно встретил его взгляд и даже не удивился своему холодному равнодушию, хотя такая реакция была для него совсем не характерна. Для него, он это почему-то знал, очень многое будет теперь впервые. Но и это открытие не вызвало в нём ни малейшей ответной реакции. Так просто будет. Он по какой-то причине понял это и принял, что называется, к сведению.

– Зачем ты это сделал, Дорин? – прямо и безапелляционно спросил Алан, подойдя к койке Ника, и глядя на него исподлобья.

– Что именно, капитан? – со светлой полуулыбкой открыто встретил его взгляд Ник, искренне не понимая сути вопроса.

Алан с грохотом придвинул стул из прозрачного пластика к кровати, уселся на него верхом и, подавшись вперёд, громко произнёс:

– Не валяй дурака, Ник, ты меня прекрасно понял, – он наклонился вместе со стулом, раскачиваясь на двух его ножках, – какого чёрта ты делал столько времени у Кракена, в то время, когда другие работали? Что ты о себе вообразил, дьявол тебя забери?! Доктор подошёл к ним с обеспокоенным выражением лица:

– Капитан, не лучше ли отложить на некоторое время этот разговор, Николас ещё…

– Что?! – перебил, бросая на него разъярённый взгляд тот, – хочешь сказать, твой пациент ещё слишком слаб? Да плевать мне на это… Как и ему на то, что чуть не сорвал всю операцию, подверг риску не только себя, но и людей, технику… Мы из-за этого… философа – любителя, опоздали на целых шесть минут с погрузкой и отправлением, – гремел уже на весь отсек капитан Гору.

– Ты хоть понимаешь, что это значит? – в мгновение ока, резко, и на удивление бесшумно оказываясь прямо перед Ником, произнёс он, теперь уже свистящим шёпотом, – Учитывая радиационный фон, колоссальную плотность атмосферного давления, а под занавес ещё и чудный проливной дождик из метана, цианида, аммиака и чёрт его знает чего ещё, под который мы попали, задержавшись по твоей милости, и прочие прелести этого славного местечка? – продолжал он, не замечая, как осторожно, качая головой, выскользнул за дверь Филипп.

– Мне жаль, что так вышло… – сказал Ник, не только не испытывая ни малейшего сожаления, но даже не считая нужным скрывать это. Просто нужно было что-то ответить, так как он видел, что Алан Гору этого от него ждёт, – Не понимаю, что произошло… – Ник говорил бесцветным, монотонным голосом, который можно было бы списать на перенесённый шок, усталость, массированную интоксикацию и перегрузки, если бы сам Николас Дорин точно знал, что это не так.

– Обещаю, что больше такого не повторится, – с трудом и даже некоторым отвращением выдавил из себя Николас.

Алан посмотрел на него со странной смесью насмешки и презрения:

– Как ты можешь обещать такое, если даже сам признаёшься, что не знаешь, как это произошло? – уже тише отозвался капитан и тяжело поднялся со стула.

– Моё дело отразить всё в рапорте и пусть уже в центре разбираются, что это такое было с твоей стороны… Прости, но я обязан это сделать… Он оглянулся в дверях и с сомнением пожевал губами:

– Мы в космосе, Ник… – после небольшой паузы произнёс он, – В нём полно тайн, он загадочный и прекрасный, согласен, но ещё он хладнокровный и убийственный, не прощающий ошибок, легкомыслия и самонадеянности… Ты ведь знал об этом, Ник, так? Николас смотрел на него прозрачно-голубыми глазами, не выражающими абсолютно ничего. Гору вдруг подумалось, что в его глазах он видит не больше раскаяния и понимания, чем в той бесконечной, мглисто – ледяной космической зыби, в которой нёсся сейчас их корабль «Икар – 2050-Z» со скоростью, в несколько раз превышающей скорость света. Ему стало как-то не по себе. Когда повисшая пауза явно затянулась, Алан кивнул, будто в ответ на какие-то свои мысли и медленно произнёс:

– Да, и, кстати, Ник, я полностью согласен с тобой, что такого не повторится больше… А знаешь почему? Хотя бы по той простой причине, что ты не примешь участия больше ни в одной космической экспедиции… По меньшей мере, я собираюсь сделать для этого всё, что в моих силах. Но уже сейчас могу заявить со всей ответственностью: ни в моей команде, ни на этом корабле ты больше не появишься, это совершенно точно. Капитан нахмурился и отвернулся. Почему-то ему было невыносимо трудно смотреть на Ника. И даже находиться с ним рядом. Ощущение было настолько чётким и болезненно-острым, что Алану нестерпимо, до предательски ухнувшего на всё левое подреберье и замеревшего тут же, где-то в области солнечного сплетения сердца, до застучавших со страшной силой в висках стальных, холодных молоточков захотелось выйти отсюда, чтобы только не видеть больше этого человека.

– Что с ним, док? – спросил он Филиппа, когда встретил его выходящим из соседнего отсека. Тот развёл руками:

– Пока рано делать выводы, должно пройти какое-то время… Если вкратце, физически он в полном порядке… Он получил небольшую долю радиоактивного облучения и отравления газовым коктейлем, в состав которого входит добрая половина таблицы Менделеева, и то, о чём мы пока не имеем ни малейшего представления… Но эти последствия, в принципе, в наше время устраняются довольно быстро, и принятые меры со всем основанием позволяют надеяться на то, что Николас Дорин в самое ближайшее время вернётся к своим обязанностям космобиолога и учёного…– доктор попытался пройти в изолятор, но Алан, своей внушительной фигурой загородивший проход, не двинулся с места. Доктор удивлённо поднял на него взгляд:

– Я имел в виду не физическое состояние, Фил, – Гору наморщил лоб и замолчал, словно подбирая слова, – он как-то изменился… внутренне… С ним что-то не так… Это, как будто не тот Ник, которого я знаю… Которого мы все знаем, – он наклонил голову и заглянул в моргающие чаще обычного глаза доктора:

– Ты разве не заметил этого? Филиппу весьма ощутимо стало неуютно под его пристальным взглядом:

– Я не готов сейчас в полной мере к обсуждению, э..э психологического состояния Дорина, к тому же это не совсем в моей компетенции. Он старательно избегал магнетического капитанского взгляда и чтобы хоть как-то замаскировать свой внутренний дискомфорт, намеренно говорил сухим, официальным тоном:

– Позволю себе напомнить, что ещё несколько часов назад, речь в буквальном смысле шла о его жизни и смерти… Простите, капитан, но мне нужно вернуться к моей работе, – он протиснулся боком между стенкой и Аланом Гору, вынуждая последнего отступить. Собираясь открыть дверь изолятора, он в последний момент остановился и развернулся вполоборота:

– Дайте ему немного времени, – смягчившись, сказал он, – парень чудом остался жив, лучше, если мы не будем требовать сейчас от него слишком многого.

2

– Ник! – странным, зазвучавшим отчаянным аккордом вначале и, словно внезапно и резко погасшим на выдохе голосом, окликнул его Эдвард.

– Да, – обернулся Дорин, и выжидательно посмотрел на приближающегося к нему Эда Миллера, который, подойдя, остановился возле своего приятеля и выглядел крайне растерянным:

– Ник, – снова повторил он, и замолчал, словно сам не верил в то, что собирался затем спросить, – ты так и уйдёшь… – наконец произнёс он, – не сказав ни слова? Ник, мы ведь друзья, мы провели шесть с половиной месяцев бок о бок на одном корабле, а теперь ты спокойно вешаешь сумку через плечо и уходишь даже не попрощавшись?

Николас Дорин, высокий блондин, уже одетый в ярко-голубой полуспортивный костюм, который удивительным образом шёл к его василькового цвета глазам, посмотрел на Миллера каким-то отстранённо-доброжелательным взглядом, словно не до конца узнавал:

– Прости, но ведь мы, кажется, – он взглянул на часы – уже ровно пятьдесят четыре минуты, как совершенно свободны, так? Ты ведь слышал, что говорил наш капитан и руководитель проекта в центре? – он похлопал Эда по плечу, и тот почувствовал прикосновение твёрдой и плоской, как металлическая пластина ладони, – Впереди двухмесячный отпуск, который мы заслужили, забыл? Извини, конечно, но я не мог позволить себе тратить время на нелепые ритуалы вроде прощания, хотя бы потому, что через два часа мой самолёт.

Эд смотрел на него и совершенно не знал, что сказать. Вроде бы перед ним Николас Дорин, его лучший друг и коллега, которого он знает около пятнадцати лет, с начала их совместной работы в ММО. Более того, они дружат семьями. И в то же время это не он. Ну не он! Его друг просто не мог бы вести себя подобным образом. Эд помотал головой: прежний Ник ни за что не смог бы забыть, что возвращались домой они всегда вместе, поскольку их города находились всего в часе езды друг от друга.

– Что с тобой, Эдвард? – безучастным голосом спросил Ник, – Тебе нехорошо?

– Чёрт возьми, Ники, это тебе нехорошо… Постой, – вдруг резко вскинул он кудлатую, растрёпанную голову, – как ты меня назвал? Эдвард? – он отступил на два шага и, прищурившись, посмотрел на Ника, – ты никогда в жизни так меня не называл, наоборот, всегда смеялся, когда этим полным именем меня называла твоя бабушка Генриетта. Дорин всё также, с необъяснимой безмятежностью смотрел на него:

– Но ведь так тебя зовут, верно? Эдвард Миллер… Не понимаю, что тебя смущает? И причём тут моя бабушка? И эти детские воспоминания? Ты просто устал приятель, оно и понятно… Мы все устали…

Если бы состояние Эда можно было охарактеризовать одним словом, наверное, это было бы – потерянность. Миллер не помнил, когда в последний раз чувствовал себя подобным образом. У него, сорокалетнего семейного мужика с академическим образованием, далеко не самого последнего человека в области экспериментальной физики, современного, грамотного, стоящего на пороге 22 века, сейчас просто не было слов. Вообще. Ни одного. Он смотрел на своего друга Николаса Дорина и понимал, возможно, на данный момент лучше, чем кто-нибудь другой, что это кто угодно, но только не он. Не тот Ник, которого он знал все эти годы. И что, с того самого дня, когда они высадились на этот треклятый оранжевый спутник, прямо на их глазах, в катастрофически сжатые сроки начал происходить необратимый раскол и полная деформация одной, отдельно взятой личности. А он, Эд Миллер, лучший друг и единомышленник стоит столбом, не находя нужных слов и не имея ни малейшего представления о том, как ему помочь.

Николас сделал нетерпеливый жест и мельком посмотрел на часы. В ещё одной, безнадёжно-исступленной попытке задержать его, что-то вернуть или попытаться исправить, Эдвард Миллер сказал первое, что пришло в голову:

– Просто, мы с тобой всегда домой возвращались вместе, помнишь? – сделав шаг вперёд по направлению к Нику и почувствовав почти физически, уже хорошо знакомую ему полосу ледяного отчуждения, исходившую от бывшего друга, он резко остановился. И внутренне содрогнулся, – бывшего? Почему эта мысль вообще возникла в его голове? Он не успел прийти ни к какому выводу, потому что Ник, уже с отсутствующим видом глядя в сторону и откидывая со лба прямую, светлую чёлку, холодно произнёс:

– Разумеется, я это помню, Эдвард… Но, полагаю, что это не самая хорошая идея… По крайней мере, не в этот раз, прости, но мне нужно собраться с мыслями, побыть одному, – бесстрастным, одноцветным тоном закончил он, приподнимая на прощания руку и направляясь к выходу из здания.

– Ты и был всё время один, – пробормотал Эдвард, глядя ему вслед, – все эти три недели, после твоего злополучного возвращения с Титана. Миллер задумался и полностью погрузился в свои мысли, не обращая внимания на снующих вокруг людей, мелькающую по всему периметру почти полностью стеклянного здания яркую рекламу, шелест электронных табло и гул человеческих голосов, перекрываемых звуковыми сигналами самой различной природы.

– Всё никак не привыкнешь к тому, что видишь? – вдруг услышал он рядом собой басовитый, вкрадчиво–насмешливый голос капитана Алана Гору. Эдвард едва заметно вздрогнул, немного повернул голову в его сторону и ничего не ответил.

– Ты знаешь, Эд, я давно понял, что есть люди, которым космос противопоказан, – жёстко сказал он, – Категорически… Дорин один из них, и это наш прокол, каким-то образом мы его проглядели…

– При всём уважении, я не могу согласиться с вами, сэр… Ник сотрудничает с ММО почти пятнадцать лет, на его счету около десяти полётов. Он побывал на всех четырёх Галилеевых спутниках, участвовал в экспедиции к Марсу и Проксиме Центавра, высаживался на Kepler-442 b, где непосредственно под его руководством было проведено несколько важнейших исследований, и везде, капитан, вам же это известно, везде Ник демонстрировал высокую организованность и удивительное трудолюбие. А кроме этого, он отличный друг и настоящий учёный, – здесь Миллер в самый последний момент резко остановился и замолчал, едва не произнеся слово «был», совсем готовое соскользнуть, выпорхнуть из него, оно почти упиралось кончиком языка в передние зубы.

– За всё время сотрудничества с НАСА и ММО с ним ни разу не возникало никаких проблем, – Эдвард тяжело вздохнул и покачал головой:

– Нет, сэр, с ним что-то случилось, там, на Титане… Что-то страшное, невообразимое, то с чем до сих пор человеку не приходилось иметь дела.

– Я об этом и говорю, Эдди! Он повёл себя в высшей степени непрофессионально! Вот в чём его главная и трагическая ошибка! – Гору резко провёл огромной пятернёй вдоль всей своей шевелюры, – Это другая планета! Это чужой, возможно, враждебный нам мир! – громче, чем собирался, воскликнул Алан, – Чёрт возьми, Эд, ну неужели тебе тоже нужно разжёвывать такие элементарные вещи?! Нельзя расслабляться, нельзя погружаться в него до изучения, до исследования… Ты говоришь, настоящий учёный?! Как бы не так… Ты же видел его, он был, как… как чёртов зомби, как гребанный биоробот из ваших долбанных лабораторий…

– Капитан, – украдкой оглянувшись по сторонам, тихо окликнул его Эд.

– Я хочу сказать и буду дальше настаивать на том, что не согласен с решением комиссии, – он вполголоса выругался, – эти тупоголовые слизняки из центра, даже не до конца поняли, что произошло, а уже намереваются сделать из него космического аргонавта! Он, видишь ли, живой пример того, что по Титану легко и свободно можно разгуливать чуть ли не как по главной площади этого города! Алан с нескрываемой злостью махнул головой в сторону панорамного окна:

– И плевать на кислородную маску, инструкции, своих товарищей и прочую ерунду, так что ли получается?!

– Но, сэр, вы же лично занимались этим случаем сразу после нашего отправления с Титана, – произнёс тихо Эвард, – и даже создали комиссию по сбору и анализу данных, где сверялись все технические и свидетельские показания… Вывод был однозначный: Ник провёл на спутнике без кислородной маски не менее четырёх минут… А возможно и больше…

– Нет, – резко оборвал его Гору, – это невозможно! Нужно понять, где мы ошиблись… Ведь в противном случае, – он замолчал, подбирая слова, – ты же понимаешь, что это значит?

– Конечно, – Эдвард в раздумье покачал головой, – если наши расчёты верны и в техническом отношении не произошло никакого сбоя, то… по всем признакам и следуя элементарной логике, Николас Дорин должен быть сейчас мёртв… Алан Гору протяжно вздохнул:

– То-то и оно, но ты же слышал этих восторженных кретинов из центра? Неужели они действительно полагают, что двухмесячный отпуск в состоянии исправить эту ситуацию? – капитан стиснул зубы и на его потемневшем лице показались желваки, – Дорин не может принимать даже косвенное участие в межпланетных исследованиях, – жёстко констатировал он, – Ник утратил это право, когда забыл про свой долг, про то, где он находится, про личную ответственность, которую несёт каждый из нас… И ни один руководитель космической экспедиции, если только он находится в здравом уме не примет такого человека в состав своей группы…

– Сейчас я думаю о том, что можно сделать, – негромко сказал Эд, когда они не сговариваясь, направились к выходу, – как помочь Нику?

– Хочешь моё мнение? – снова остановился Алан, и не дожидаясь ответа, произнёс отрывисто и резко, словно ударил молотком по блестящей шляпке гвоздя:

– Никак! Помочь можно лишь тому, кто сам этого хочет… А Ник не видит и не понимает, что происходит. Он искренне считает, что всё идёт так, как и должно быть, – он замолчал и удручённо посмотрел на Эда:

– Скажи, ты тоже чувствуешь рядом с ним, что-то вроде… холода или какого-то отторжения… Эдвард Миллер отвернулся и спустя мгновение кивнул:

– Сэр, и всё-таки мне кажется, что ещё не всё потеряно… – снова возникла пауза, во время которой Эд пытался справиться с собой и проглотить то и дело подкатывающий к горлу ком:

– Знаете, сэр, – продолжил он, – Мне хорошо известно, что Ник очень любит свою жену и сына… Вот я и подумал, что…

– …что сынишка обнимет папу, а любимая жена всплакнёт у него на плече и наш Ники очнётся, словно оттаявший Кай из старой, детской сказки?! – Гору язвительно и неприятно рассмеялся, – Наивный и добрый старина Эд! Как бы мне тоже хотелось в это верить! Капитан вдруг также внезапно стал серьёзным:

– Не хочется разрушать твои иллюзии, ты хороший человек, Эд, – он приблизился к Миллеру почти вплотную, – но Ник сам позволил этому случиться… То есть допустил… Работая в комиссии, я сопоставил некоторые факты и интересная выходит история, знаешь ли, – да не смотри ты на меня так, буркнул Алан, – получается, будто Ник изначально готовился к встрече с … Титаном, – тщательно и планомерно, он буквально жил этим, вот ведь какая штука, – он шумно выдохнул и нажал на дисплее телефона кнопку вызова авиатакси, – он хотел, чтобы это произошло, Эд… Ему были важны его ощущения, он сделал всё, чтобы нечто, чтобы это, чёрт побери, ни было, пробралось в его мозг… Похитило его душу… Он задумчиво посмотрел на подлетевшее, сферическое воздушное средство и на гостеприимно открывшуюся дверь, в ту же секунду трансформировавшуюся в небольшую лестницу:

– Оставь это, Эд… Мне за свою жизнь приходилось иметь дело с кое-чем похожим… Пойми, что это уже не тот Ник, которого мы знали, это кто-то, а может и что-то совсем другое, – раздалось два тонких звуковых сигнала, означавших, что Алану стоит поторопиться с посадкой, – и он совершенно не помнит себя прежнего, так как даже не заметил произошедших с ним изменений, – он поднялся в беспилотное такси, и пока дверь закрывалась, добавил:

– Пока, Эдди, будь здоров, встретимся через пару месяцев на сборах в Подмосковье, – он взмахнул на прощание мощной рукой с крупными, длинными пальцами, – и помни, что нам неизвестно с чем мы имеем дело, вполне вероятно, что Ник теперь может представлять опасность для того, кто не согласиться принять его таким, – последние слова заглушила плотно закрывшаяся дверца-люк и звук, набирающего высоту двигателя.

Эдвард Миллер ещё долго стоял на небольшой, аккуратной площади, которая к этому часу выглядела пустой и безлюдной, позволив апрельскому ветру в полной мере отвести душу, дурачась с его длинными, заворачивающимися в тугие, рыжие спирали волосами. Последние слова капитана всё никак не шли у него из головы. Он стоял, вдыхая свежий, весенний воздух, и думал о том, как воспримет произошедшие перемены Марика, жена Николаса Дорина и его пятилетний сын Александр. Не угрожает ли им опасность и что вообще ждёт их всех в самом ближайшем будущем…

3

Выйдя из столичного аэропорта, Николас позвонил жене и сообщил, что приедет домой только завтра к вечеру, так как вынужден задержаться.

– Почему? Что случилось? – услышал он встревоженный голос женщины.

– Ничего, – последовал размеренный, безликий ответ, – я просто хочу поработать в университетской библиотеке, потому что только здесь самое полное собрание уникальных материалов по космобиологии, сравнительной планетологии и астрофизике.

– Но милый, – голос жены звучал растерянно, – ты ведь только прилетел, тебя не было полгода, мы так ждали, так соскучились…

Взгляд Ника, как за последнее время всегда в подобных случаях, стал просветлённо-отчуждённым, а голос ещё более монотонным и чужим:

– Мне это очень нужно… Это важно для меня лично и всей моей дальнейшей работы в космосе. Ни в интонации, ни в ощущениях Ника не было и намёка на нетерпение или раздражение, он действительно совершенно искренне не понимал, по какой причине должен оправдываться и объяснять то, что по его мнению в толковании вовсе не нуждалось.

– Конечно, дорогой, – в голосе Марики всё также слышалась растерянность и непонимание, – раз ты считаешь, что так будет лучше… Просто Александр всё время…

– Я приеду уже завтра к вечеру, – перебил её Ник, взглянув на часы, – поработаю сегодня до закрытия и завтра с самого утра, переночую в кампусе. До встречи. Марика недоверчиво посмотрела на плотно замолчавший телефон, а затем перевела взгляд на сынишку:

– Папа? – спросил он, глядя на неё глазами цвета июньского неба после грозы, глазами её мужа Николаса Дорина и этим коротким полувопросительным, полуутвердительным словом заменяя сразу с десяток вопросов. Марика погладила мальчика по голове и рассеянно кивнула:

– Да, – ответила она, но в голосе её не было в этом никакой уверенности.

Усаживаясь в читальном зале и ожидая, когда заказанный им материал будет сформирован, Николас мельком глянул на пропущенный звонок и видеосообщение от жены. Не просматривая его, он выключил телефон, оставив возможность связи с ним лишь в случае аварийного вызова, и с холодной отстранённостью подумал о том, каким образом случилось так, что они с его женой вот уже семь лет вместе. Ведь очевидно, что они совсем не понимают друг друга. И почему людям всегда нужно использовать столько слов? Зачем все эти маски, декорации, игры, ритуалы? Сплошное притворство. Ведь в жизни всё намного проще. Почему его всё время спрашивают о здоровье, говорят о том, что ему делать и удивляются отсутствию у него сумасбродной чепухи, называемой эмоциональным откликом или сочувствием? Зачем это? К чему? Ник не понимал, чего они все от него хотят. И на что рассчитывают. Чтобы он начал кривляться, паясничать и изображать невесть что, так же, как и они все?

Загорелась зелёная лампочка на его столе, значит научные статьи, опубликованные дневники, заметки с бортовых журналов самых последних лет, фото и видео документы, словом, весь материал о Титане, имеющийся на сегодняшний день в хронометрическом порядке отображался сейчас на плоском экране его стола. Ник отрегулировал высоту и углубился в работу. Поднял голову он только когда услышал, что читальный зал библиотеки закрывается.

Он отложил заказ до утра, хотя большой необходимости в этом не было. По сути, он не узнал ничего нового, да и оставшиеся материалы вряд ли содержали в себе что-либо настолько выдающееся, что явилось бы для него откровением. Тем не менее, он твёрдо решил прийти завтра ещё раз. Поскольку изучение этих документов вкупе с его личным опытом, как-то структировало и упорядочивало те знания, что у него имелись. К тому же, в противном случае, ему пришлось бы возвращаться домой. А Ник этому странным образом противился. Он ещё раз проговорил про себя это слово «домой». Будто пробовал его на вкус. Как Ник и предполагал, он ничего не почувствовал.

То же самое было, когда сентиментальный и чересчур для стоящего исследователя чувствительный Эдвард Миллер, вместе с другими членами экипажа интересовался его самочувствием. Ник и тогда ничего не то, что не мог ответить, но даже не понимал, что это означает и для чего требуется. Он хотел было сказать «хорошо», но вдруг не понял, как это? Что значит «хорошо»? Поначалу он ещё подробно анализировал свои ощущения, стараясь выяснить, почему это ещё совсем недавно было для него так важно. А теперь он этим почти не занимается, так как это всего лишь слова, внешняя оболочка, дешёвая, ярмарочная ширма, прикрывающая пустоту. Как миллион слов, которые придумали люди, лишённых всякого смысла.

– Что такое дом, например, – рассуждал Ник. Это место, куда он почему-то должен приходить после работы. Но кроме него, там проживают по какой-то причине ещё два совершенно отдельных человека, две самостоятельные личности, с которыми он опять же, непонятно отчего, вынужден это пространство делить. Почему? Зачем? Ведь у них совершенно разные интересы, стремления и цели. Он никогда не поймёт их, а они его. Так для чего это полунасильственное существование? Только из-за того, что в результате совместного проживания у них появился некто третий, тот, кто ещё долгое время будет не в состоянии позаботиться о себе самостоятельно? Нику было неприятно об этом думать, но он ясно отдавал себе отчёт в том, что если он хочет изменить ситуацию действовать нужно будет, в первую очередь, ему самому. Неуклонно, прямолинейно и хладнокровно. А значит, как бы он ни старался этого избежать, опять разговаривать, снова и снова что-то объяснять и растолковывать, причём в самое ближайшее время. Слова, слова, нескончаемый поток вербальной скорлупы. Хуже всего было то, что после слов, ему наверняка снова придётся иметь дело с душевной экспансией и чувственной неуравновешенностью людей. И в первую очередь начнётся это со стороны женщины, приходящейся ему женой. Он это уже предвидел. И называл эмоциональным мусором, который люди так любят извергать на своих ближних. И который был ему непонятен и вызывал внутреннее противление. Он всё ещё не понимал, зачем это им нужно. Это такая игра? Ещё один ритуал? Но для чего? С какой целью? Больше всего, думал Николас, это похоже на всеобщее, коллективное помешательство. На бессмысленный, чудовищный балаган, в котором у каждого своя роль. Но он не желает в нём больше участвовать, с него хватит.

Когда Ник вышел из душа, позвонил его отец. После того, как в точности следуя алгоритму, который соблюдали с ним и все остальные, он выспросил у сына про самочувствие, (они все сговорились что ли, метеором пронеслось у Ника в голове), а затем осторожно поинтересовался, почему он не захотел разговаривать с матерью.

– Дело не в том, чего я хотел или не хотел, – размеренно произнёс Ник, и подумал тут же, что вот же ещё одно словечко, которое никак не укладывается в его голове, что значит «хотел»? А что значит «не хотел»? Существует лишь понятия целесообразности, обоснованности и просто здравомыслия, наконец. То, что можно доказать, опровергнуть, выстроить аргументированную и подкреплённую фактами теорию… Некоторое время он, без особого, впрочем, успеха пытался объяснить это отцу:

– Чьи бы то ни было желания, вообще говоря, не играют никакой роли… Я был занят делом, о чём и сказал… ей, – с небольшой паузой в конце, ответил Ник.

– Понятно, – со странной, едва различимой усмешкой, ответил отец, – мы, видишь ли, просто слегка волновались… Ты прилетел несколько дней назад, а всё ещё не дома, – отец, сделав паузу, кашлянул, – и мне кажется, что лучше всё же не говорить о своей матери в третьем лице… Ты согласен, сынок?

Ник выпрямился и расправил плечи. Несмотря на интенсивную, умственную работу в течение дня и нескольких часов, проведённых затем в тренажёрном зале и бассейне, он не чувствовал себя ни в малейшей степени уставшим. Он лишь сожалел, что сейчас тратит время впустую.

– Люди придумали столько слов… Видимо, для создания ореола собственной значимости и придания своим убогим жизням дополнительного смысла… А я не хочу играть по их правилам, – он помолчал и сухо добавил, – и не буду… Что касается того случая, о котором ты говоришь, то я не мог произнести маловразумительное «не хочу», тем более я даже не очень хорошо понимаю, что это значит… Я сказал, что не располагаю временем для этого, вот и всё…

– Конечно, мы всё понимаем, ты занятой человек, но всего лишь один звонок твоим не очень молодым родителям, – дыхание у отца участилось, и Ник с неприязнью насторожился, ожидая, что он снова закашляется, – всего несколько слов, – восстанавливая дыхание, продолжил отец, – что с тобой всё в порядке, это ведь не так сложно, Ники, сынок… И нам с мамой этого вполне хватило бы, – на этот раз отец закашлялся, после чего повисла ощущаемая почти на физическом уровне, тяжеловесная, неловкая пауза, в продолжение которой, Ник терпеливо ждал, что отец повесит трубку.

– Вам совершенно не о чем беспокоиться, я выезжаю… домой завтра, в крайнем случае послезавтра, – с видимым усилием и при этом, почти не разжимая губ, произнёс Ник.

– Ники, – охрипшим внезапно голосом спросил отец, – ты же знаешь, что всегда можешь рассчитывать на наше понимание и поддержку, – он снова помолчал и шумно, глубоко вдохнул, – Скажи, тебе нужна помощь? Ведь ты бы не стал скрывать от нас, если бы у тебя возникли проблемы?

Николас Дорин посмотрел на своё отражение в зеркале. Увиденное неожиданно ему понравилось. Никогда раньше он особенно не задумывался о своей внешности. Разве что мимолётно, в ранней молодости. Но сейчас, его мускулистое и поджарое, длинноногое тело с широкими плечами, бледное, с правильными чертами лицо с взбитыми на одну сторону светлыми, влажными прядями, и сильные руки с изящно вылепленными, словно восковыми пальцами, привлекли его внимание настолько, что он подошёл к зеркалу почти вплотную. Он с неясной пока целью вглядывался в глубину своих глаз, точно старался найти там ответ, пытаясь разглядеть что-то неуловимое, имевшее когда-то давно непосредственное к нему отношение, бесспорно очень важное, но безнадёжно забытое....

– Ники, – тревожно окликнул его голос отца в трубке, – что с тобой, сынок? Николас отметил про себя, что последнее время это второй по частоте вопрос, который ему задают. Первый, разумеется, «как ты себя чувствуешь?»

– Всё нормально, – словно по принуждению, выдавил из себя Ник, и как это уже происходило с ним в подобных случаях ранее, именно сейчас ощутил усталость. Он едва поборол своё желание закончить разговор немедленно, – У меня нет никаких проблем, – отчеканил он холодно, глядя на себя в зеркало, и откидывая чёлку с высокого, мраморного лба.

– Да, – тотчас испуганно и торопливо отозвался отец, – я так и говорил, но твоя мать, ты ведь понимаешь, женщины, предрассудки, – отец снова смущённо закашлялся, – просто она плачет, понимаешь, Ники… Она уверяет, что с тобой что-то случилось…

– Теперь ты можешь ей передать, что со мной всё в полном порядке, – произнёс Ник, своей нейтрально-отчуждённой интонацией давая понять, что разговор перешёл в завершающую стадию, – извини, у меня вторая линия, я должен ответить…

Это была правда. Ему звонила сама Лора Квинс, знаменитая телеведущая седьмого, «звёздного» канала.

– Мистер Дорин, – немедленно после приветствия, как всегда напористо и энергично начала она, – нам стало известно о вашем необыкновенном, можно сказать, выдающемся пребывании на Титане без доступа кислорода в течение нескольких минут… Причём без особых последствий, – она перевела дух, – Алло! Мистер Дорин, не мне вам говорить, что это может означать, вы согласны со мной?! – голос Лоры был высоким и вибрирующим, это было неприятно и Ник, снизив наполовину громкость динамика, продолжал внимательно слушать, так как то, что она говорила, вызывало у него, хоть и небольшой, но близкий и понятный ему отклик. Он подошёл к огромному окну и посмотрел на тёмно-фиолетовое небо, сплошь усыпанное такими близкими, и такими бесконечно далёкими звёздами. Впервые со дня прилёта, он испытывал что-то сродни некоему удовлетворению.

– Алло, мистер Дорин? Николас?! Вы слышите меня? – не останавливаясь ни на секунду, звонко выстреливала отточено-восторженными фразами женщина:

– Мы хотели бы пригласить вас на передачу, – в телефоне что-то негромко и гулко щёлкнуло, очевидно, Лора прикуривала сигарету, – с руководством вашего центра мы уладим, не беспокойтесь, как, к слову, и прочие формальности, нам лишь нужно ваше принципиальное согласие, вот и всё.

– Не знаю, не уверен, что это хорошая идея, я ведь там был не один, к тому же имеются особые обстоятельства, связанные именно с данной высадкой …

– Мистер Дорин! – властно и бесцеремонно, хотя в её исполнении это не выглядело ни в малейшей степени грубо, перебила его Квинс:

– Нам известно об этих особых обстоятельствах, правда, в самых общих чертах, но Ник, давайте начистоту, подобного рода препятствия не раз вставали на пути технического прогресса вообще и освоения космического пространства, в частности, – она снова шумно выдохнула, и Ник отчётливо представил, как белый дым, плотный и тугой в самом начале, быстро рассеивающимся облачком вылетает из приоткрытых, ярко-алых и полных губ Лоры:

– И потом, кому до этого будет хоть малейшее дело, если речь идёт, возможно, об открытии, или даже нескольких открытиях, которые перевернут к чертям собачьим, буквально с ног на голову, основные и, как нам всем казалось, непреложные истины и законы в области физики, биологии, астрономии… И ещё, уверена, что вас это заинтересует, – Лора Квинс сделала выразительную паузу, – в самое ближайшее время мы планируем цикл передач, целиком посвящённых оранжевому спутнику. А нам известно, что у вас, Николас, имеется своё уникальное видение вопроса терраформирования и трансгуманизма, а кроме того особое, проникновенное отношение именно к Титану. Мы хотели бы пригласить вас в качестве научного консультанта, на очень, уверяю, приятных для вас условиях.

Через час, после того, как разговор был окончен, Ник лежал с открытыми глазами на застеленной кровати абсолютно неподвижно. Ему было не плохо и не хорошо. Ему не было неуютно или одиноко. Ему не было жарко и не было холодно. Пожалуй, только сейчас он понял, что это состояние, которое он испытывал в данный момент, и являлось для него самым приемлемым. Он не ощущал себя никак. И это было то, что нужно. У него отсутствовало желание спать, но он закрыл глаза, так как он знал, что на следующий день ему понадобятся силы. Засыпая, он подумал, что правильно поступил, когда согласился на участие в этой передаче. Если есть возможность хотя бы опосредованно, здесь на Земле снова окунуться в атмосферу Титана, то он просто обязан этим воспользоваться.

4

– Мне не нужен врач! – отрезал Ник, далёким, незамутнённым взглядом глядя на свою жену. Марика стояла прямо напротив него и вдруг подумала, что, наверное, сходит с ума. С одной стороны, это был он, её Ник, а с другой – совершенно чужой, посторонний человек. Холодный, отстранённый, вызывающий при своём приближении жуткую смесь из физического отторжения, ледяного оцепенения и подспудного, неявно выраженного страха.

– Тебе нужен врач или психолог, или кто-то ещё, я не знаю! – голос Марики взлетел в конце фразы на возмущённо-высокие ноты и резко оборвался.

– С тобой что-то происходит, – уже тише сказала она, прижав руки к груди, – Я же вижу! Это как будто не ты… Ник, прошу тебя… – преодолевая внутреннее сопротивление, она сделала шаг к нему, но остановилась, натолкнувшись на его ничего не выражающий взгляд. Он смотрел на неё бесстрастно и невозмутимо, так словно ему было заранее известно обо всех без исключения её действиях, и удивить его уже ничем было невозможно. Но даже не это, по-настоящему, пугало и отталкивало. А то, что у Марики создавалось стойкое ощущение, что его, Ника, её мужа, здесь нет. Есть что-то другое. Физическая оболочка, трёхмерная, бездушная копия, виртуозно изготовленный двойник, наконец, клон, что угодно, но не он сам.

– Хорошо, – Ник приподнял руку ладонью, вверх, словно устанавливая некую границу между ними, – несмотря на то, что я несколько раз говорил тебе о лечении на корабле, и об обязательном медицинском осмотре сразу после прилёта я, тем не менее, готов пойти на уступки и сделать это ещё раз… – Мне в любом случае в скором времени понадобится полное обследование перед полётом, так почему бы не приступить к этому немного раньше?

– Ты снова куда-то летишь? – упавшим голосом спросила у него Марика.

– Разумеется, – сдержанно и хладнокровно ответил Ник, – я состою в научно-исследовательском отряде астронавтов, если ты не забыла, – а после того, как один за другим вышли два выпуска «Звёздного шоу» с моим участием, получившие такой широкий резонанс, можно не сомневаться, что в предложениях у меня недостатка не будет.

– Я знаю, Ники, – грустно улыбнулась Марика, – ты и сам теперь звезда… Я очень рада, что ты согласился встретиться со специалистом, я запишу тебя, – она помолчала, с ужасом глядя, как напряглось и вытянулось лицо мужа при виде вбежавшего в комнату сына, – я хотела напомнить, что в следующую субботу приедут Эд с Норой. Они звонили.

– С какой целью? – не сводя тревожно-выжидающих глаз с белокурого, растерянно улыбающегося мальчика, прижавшегося к матери, спросил Ник.

– Что значит, с какой целью, Ники? Это день твоего рождения, ты забыл? Перед вашим последним полётом вы говорили об этом, кроме того, они всегда приезжают. Лицо Ника стало непроницаемым:

– В этом нет совершенно никакой необходимости! – отрезал он, – Что у людей за странная манера, как можно более бессмысленно тратить драгоценное время? Да к тому же по такому пустому и безрадостному поводу, как всего лишь окончание ещё одного бестолкового года своей жизни, – он поднял на неё взгляд, и Марике показалось, что она прыгнула с головой в ледяную прорубь.

– Кроме того, – продолжил Ник, – я наверняка буду занят… Я не стану тратить на это своё время, – отрезал он, собираясь выйти из комнаты.

– На что на это!? – повысила голос Марика, – Ты не желаешь тратить время на меня, ты шарахаешься от собственного сына, ты игнорируешь родителей, старательно делая вид, что не понимаешь того, что отец твой смертельно болен, за такое короткое время ты разорвал отношения почти со всеми, с кем дружил или работал! – в голосе Марики послышались слёзы.

– Если ты в очередной раз собираешься устроить сцену, этот разговор немедленно будет окончен, – звенящим от металла голосом, предупредил жену Ник. Она наклонилась к сыну, что-то шепнула ему на ухо и мальчик, угрюмо кивнув и понурив голову, сопровождаемый настороженным взглядом отца вышел из комнаты.

– Я хочу сказать, что Эд – твой лучший друг, – горячо заговорила Марика, возможно единственный, кто остался…

– Мне никто не нужен, вполне достаточно того, что я и так иду на бесчисленные уступки, которые дорого обходятся мне и тому делу, которым я занимаюсь.

– Каким делом? Титан, Титан, и ещё раз Титан?? Сколько можно, Ник? Да что с тобой такое? Очнись, очнись же, наконец! Ты что не видишь, ты болен, ты превратился в бесчувственного, зомбированного монстра, боже мой, что случилось с тобой на этом проклятом Титане? Такое ощущение, что он украл у тебя душу! – выкрикнула она ему в лицо, после чего закрыла лицо руками и её плечи затряслись в приглушённых рыданиях. Ник отрешённым взглядом посмотрел в сторону окна. На улице уже начинало темнеть и в небольшом прямоугольнике неба, который был ему виден, зажглись первые звёзды. Он думал о том, что где-то там, среди этой огромной Вселенной, на невозможно-далёком расстоянии от Земли, есть место, которое ему бесконечно близко. Которое гораздо ближе ему, чем всё то, что находится здесь, рядом с ним. Ник подошёл ближе к окну и посмотрел на небо, он был уверен, что смотрит в верном направлении. Он не мог ошибиться. Если бы Ник не утратил этой способности, он бы, наверное, сейчас улыбнулся. Но он просто развернулся и быстро вышел из комнаты, никоим образом не реагируя на плач своей жены.

Через неделю, прекрасным субботним вечером в конце мая, Марика, Эдвард Миллер и его жена Нора, сидели в густо увитой плющом уютной беседке, расположенной недалеко от бассейна, на заднем дворе дома Николаса Дорина. Сам Ник ушёл в свой кабинет почти сразу после приезда гостей.

– И нет никаких изменений? – спросил Эд, продолжая начатый разговор, – А что говорят специалисты? Марика пожала плечами и блестящими, сухими глазами посмотрела на отражающиеся в воде блики, очень похожие на звёзды.

– В физическом отношении он совершенно здоров, Эд, понимаешь? В том-то всё и дело… Его показатели не просто в норме, они идеальны. Что же касается психологического состояния, то тут, – Марика тяжело вздохнула, – имеет место эмоциональная глухота, холодность, отсутствие эмпатии… Марика усмехнулась:

– Ну, как ты понимаешь, с этим вполне можно жить, а в некоторых обстоятельствах, например при выполнении ответственных заданий, особенно в условиях работы в открытом космосе, такие качества, нередко даже, наоборот, приветствуются… После того, как мы настояли на консилиуме, меня даже слегка пристыдили, заявив, что я веду себя эгоистично, преследуя лишь свои мелко-корыстные интересы, совершенно не учитывая масштаб личности своего мужа, который несёт на себе бремя возложенной на него ответственности в вопросах колонизации планет солнечной системы и освоении космического пространства. Эд сделал небольшой глоток из своего бокала, а затем повернулся к жене Ника:

– Когда я увидел его сразу в нескольких передачах, мне показалось, что состояние Ника улучшилось, он смотрелся довольно органично с экрана и казался таким уверенным, доброжелательным и даже я бы сказал жизнерадостным. Марика грустно улыбнулась:

– Тебе не показалось, Эдди… Он всегда так выглядит, когда речь заходит о его любимом Титане. Это единственное о чём он может и хочет говорить. Всё остальное потеряло для него всякую ценность и смысл… И он настолько покорил сердца телезрителей своими вдохновенными рассказами, что стал почти национальным героем, – женщина горько усмехнулась, – и даже то, что он никогда не улыбается, работает на его имидж, способствует созданию образа эдакого супермена и победителя, сурового и мужественного, бесстрашно летящего через время, пространство и многочисленные препятствия к звёздам, – Марика невесело усмехнулась, – ему пишут письма, признаются в любви, но его это ни в малейшей степени не трогает, в этом отношении, я могу быть совершенно спокойна… На её глазах показались слёзы, Нора обняла подругу за плечи.

– И действительно, – продолжила Марика, прерывисто вздыхая, – высокий, голубоглазый блондин, с холодным и проницательным взглядом, рассказывает о спутнике Сатурна так, будто является его коренным жителем, – она вдруг как-то странно ухмыляясь, посмотрела на тёмное небо, усеянное звёздами, – Знаешь, иногда мне кажется, что так оно и есть…

– Милая, я думаю ты преувеличиваешь, – вставила Нора, – твой муж перенёс на Титане огромный эмоциональный шок, ведь до сих пор никто толком не знает, с чем там в действительности он имел дело… Всё наладится, вот увидишь…

Марика подняла на неё глаза, полные слёз:

– Ты так считаешь, Нора? Я же в этом совсем не уверена… Недавно Александр на его глазах упал с горки, сильно ушибся, подбежали чужие люди, Нора, а родной отец невозмутимо стоял в стороне, а затем спокойно направился к дому… Тогда я крикнула ему, что он чудовище… Ты знаешь, что говорит наш пятилетний сын? Что Ник притворяется папой! Он боится его с первого дня возвращения… Такого не было никогда! Вам обоим известно, как Ник любил сына… Так ужасно, – Марика продолжила сквозь слёзы, – так ужасно, что я вынуждена говорить об этом в прошедшем времени!

Эдвард сидел в самом углу, опустив голову, на сцепленные под подбородком руки.

– Я даже не знаю, что сказать… У меня нет слов, которые могли бы тебя успокоить, поскольку то, что происходит с Ником действительно очень серьёзно и страшно. На мой взгляд, у него налицо не просто эмотивное искажение или глобальное нарушение чувственной сферы, а полная её ликвидация… Другими словами, у него атрофированы чувства, по сути то, что делает человека человеком…

– Дорогой, что ты говоришь такое? – начала Нора, но не успела закончить.

– Эдди, милый, – резко повернулась к нему всем корпусом Марика, – да я поняла это уже через два часа после его приезда! Он лишился души… То, что являлось самой его сутью, как и каждого человека, вдруг исчезло, растворилось, и потому – это уже не он, понимаешь? Моего Ника больше нет… А жить с тем, что осталось вместо него, я не в состоянии, я не могу, не имею права, хотя бы из-за сына…

– Как? – воскликнула Нора, – а как же…

– Ник? О, не беспокойся, дорогая, – с бесшабашной, злой весёлостью, тут же отозвалась Марика, – он воспринял это, как, впрочем, и всё остальное, с абсолютным равнодушием. Когда я только заикнулась о том, что нам становится всё труднее находиться под одной крышей, он посмотрел сквозь меня своим пустым, ничего не выражающим взглядом, и поинтересовался, неужели я из-за такой чепухи решила отвлечь его от работы.

Эд накрыл её дрожащую ладонь своей рукой:

– Боже, Марика, мне так жаль, если мы хоть чем-то можем помочь…

Женщина, опустив плечи и прижав к лицу платок, медленно и отрешённо покачала головой.

– Скажи, он действительно летит к Сатурну? – некоторое время спустя осторожно спросил Эдвард.

Она насмешливо посмотрела на него.

– И ты ему поверил? Он так говорит, потому что многие видят, что у него имеется пунктик в отношении Титана… На самом деле, предстоящая экспедиция – это международная миссия на оранжевый спутник, инициированная Россией при поддержке ММО… Ник даже не станет рассматривать все прочие проекты… Стартуют они через две недели, и если говорить начистоту, я впервые не жалею о том, что он пробыл с нами так мало…

5

Во сне Ник шёл по земле заросшей мокрой и сочной молодой травой, стараясь догнать отца. Ему было лет пять или шесть, примерно столько же, сколько сейчас его сыну. Он поравнялся с отцом и тот взял его за руку. Ник ощущал шершавую и прохладную ладонь, чувствуя немедленно разлившееся внутри радостное умиротворение. Было хорошо и спокойно идти вот так, держась за руки. Настолько хорошо, что даже не требовалось слов. Утреннее солнце только встало, но уже вовсю пригревало и сверкающим лучом золотило профиль отца. До озера оставалась какая-то сотня метров.

– А мы точно поймаем рыбу? – заволновался вдруг Ник.

Отец посмотрел на него сверху вниз, улыбаясь, и в ту же секунду, от его глаз брызнули собственные лучики, мгновенно озаряя отцовское лицо и будто подсвечивая его изнутри, нежным, розоватым светом:

– Мы очень постараемся, сынок, – заверил он его, глядя в небо, – нужно поторопиться, Ники, пока солнце не поднялось слишком высоко.

Затем Ник увидел себя, пытавшегося поймать, прыгающую по траве рыбу.

– Щука! – кричал он вне себя от радости, – папа, я поймал щуку!

– Это омуль, малыш, тоже отличная рыба. Ник ясно увидел тот летний день: бескрайнее ярко-синее небо без единого облачка, сверкающая гладь озера, деревянный настил, с которого они рыбачили, закатанные рукава клетчатой рубашки отца, его загорелые руки и белозубая улыбка. Это было настолько реалистично, что он остро почувствовал, как у него неприятно и тревожно заныло сердце.

– Ты ведь умер? – в следующую минуту спросил Ник у отца.

– Да, сынок, – последовал ответ, – увы, и ты тоже…

– Но я жив, – возразил Ник и заметил, что смотрит в лазурные и широко распахнутые, отчего они казались ещё больше, глаза своего сына.

– Почему ты ушёл, папа? – спросил Александр и, протянув руку, погладил его по щеке.

– Я не знаю, сынок, – прошептал Николас, чувствуя, как глаза выжигают колючие, словно сотканные из миллионов стеклянных осколков слёзы, – просто так случилось, прости меня…

– Но я так люблю тебя, папа, – заплакал малыш и обнял Ника за шею.

– И я люблю тебя, – Ник сжимал в объятиях маленькую фигурку сына, вздрагивал всем телом, протягивая руку идущей ему навстречу улыбающейся Марике, – Родная, господи, как же я люблю вас, – он почувствовал тёплую руку матери на своей голове, точно, как в детстве, когда он болел:

– Ники, мой мальчик, как ты? – услышал он нежный, материнский голос, но не смог разглядеть её, так как ясное небо стремительно стало темнеть и его стало заволакивать тяжёлыми свинцовыми тучами.

– Я не вижу вас, я не чувствую вас, где вы? – спрашивал Ник, сначала тихо, затем громче и громче, – Марика, сынок, – он вскочил, чувствуя невыносимую, обжигающую боль в груди, – мама, папа, – продолжал он звать, – где же вы?

– Мы здесь, – Марика положила ладонь ему на грудь, и он почувствовал успокаивающее, действующее благотворно, как чудодейственный бальзам тепло и разливающуюся по всему его телу нежность, – на самом деле мы всегда тут были, просто ты забыл об этом… А без этого жить дальше, оставаясь человеком, просто невозможно.

В ледяной и бесчувственной космической дали со сверхсветовой скоростью, преодолевая пространство и время, летел космический корабль, неся на своём борту труп Николаса Дорина, со следами так и не высохших слёз в уголках его глаз.

Content

Лариса Порхун
Вне души

1

2

3

4

5