Елена Ивановна Михалкова

Тот, кто ловит мотыльков

© Михалкова Е., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Глава 1. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

«Это наше последнее дело», – сказал себе Сергей Бабкин.

Он должен был сосредоточиться и не мог, потому что мешала снежинка. Вернее, сапог. Голенище сапога: ажурное, белое, вызвавшее в памяти бумажные снежинки, которые всем классом клеили на окна в начальной школе. На обычный мыльный раствор приклеивали, между прочим, и те отлично держались до конца зимы. Дома они с матерью использовали не мыло, а клейстер. Заливали крахмал кипятком, и белесый раствор задумчиво булькал в кастрюльке, созревал.

Так вот, сапог. Ажурная белая кожа обхватывала голень до того туго, что, казалось, вот-вот лопнет либо сапог, либо нога. Вместо того чтобы записывать, Сергей пялился на икры клиентки. Без всякого подтекста пялился. Лучше бы с подтекстом – как-то естественнее, что ли, чем ломать себе голову над вопросом, зачем женщина теплым августовским днем влезает в кожаные сапоги, пусть даже и с дырками.

Кстати, и правда, зачем? Новая мода? Маша наверняка знает…

Илюшин бросил на напарника вопросительный взгляд. О снежинках он догадаться не мог. Такой уровень сверхпроницательности даже Макару не под силу. Илюшин просто молча интересовался: «В чем дело? Что-то не так?»

«Примерно все не так, дружище».

В голову лезла всякая ерунда, потому что ностальгической бумажной метелью проще всего было временно изгнать, вымести подальше мысль о том, что перед ними сидит их последнее дело. Или вообще не случившееся, так как последнее уже было. В Карелии.

Даже не вслушиваясь в рассказ заплаканной женщины, Сергей мог почти наверняка сказать, что привело ее к частным детективам. Ажурные белые сапоги выдавали ее, и взбитая пена крашеных черных волос выдавала. Как они их так укладывают? И не кудри, и не локоны, а какой-то крупный овечий завиток, который на концах внезапно распрямляется, словно опомнившись, и зачем-то торчит в пространство с унылой дерзостью. Или с дерзновенным унынием, тут Бабкин не совсем определился.

Жила-была женщина. Встретила красавца, скорее всего, майора в отставке или даже генерала, очаровалась, провела с ним две недели, очаровалась бесповоротно, дала ему деньги на поддержку бизнеса, который из-за неудачного стечения обстоятельств потребовал разовых, ну, максимум двухразовых вливаний, и теперь не знает, где деньги, где майор, где счастье, – счастье где, господа детективы? А майор в отставке, он же генерал, тем временем улыбается другой кудрявой женщине за столиком ресторана «Живаго»: проходимцы любят известные рестораны в туристических местах и вообще обычно не дураки пожрать.

Значит – что? Блокнот доставать не обязательно. Разыскивать аферистов не то чтобы неблагодарная задача, можно, конечно, и разыскать, но Бабкин такие дела не любил. А в свете мыслей о полном прекращении сотрудничества с Макаром Илюшиным он не взялся бы за него ни за какие деньги. Если уходить, то оставив за собой раскрытого серийного убийцу, а не ушлого продавца женского счастья в кителе и при усах.

– …уже два дня прошло, – всхлипнула женщина. – Нет, погодьте… Двадцатое же сегодня? Значит, уже третьи сутки идут! И никто ее не ищет! Вы же знаете, как у нас все…

– Жанна Ивановна… – начал Макар. Бабкин мысленно закатил глаза: она еще и Жанна Ивановна!

– Просто Жанна, что вы…

– Расскажите, пожалуйста, что вы сделали, когда поняли, что ваша сестра не отвечает на звонки?

Макар подчеркнул «ваша сестра». Бабкин вздрогнул – и включился.

Женщина растерянно прижала к лицу растопыренную пятерню. Пальчики у нее были коротенькие и толстенькие, как у ребенка, с длинными заостренными ногтями под серебристым лаком, и этот лак смотрелся не как выбор взрослого человека, а как игра маленькой девочки, перебиравшей нарядные стеклянные баночки в мамином шкафу. Отчего-то эта некрасивая пухлая лапка в золотых кольцах заставила Бабкина посмотреть на нее другими глазами.

– В субботу вечером Оксана все не отвечала, а в воскресенье я с утра побежала в полицию. Во сколько… Не прямо с утра, нет, я сначала думала: ну, загуляла где-то, сейчас проснется и позвонит. До одиннадцати подождала, до двенадцати… а потом телефон у нее и вовсе стал недоступен. Значит, в час я где-то пошла. Не утром, получается, а днем. В час я пошла, то есть поехала, у нас идти недалеко, но, как бы это сказать, дорога не очень приятная для пешеходов, обочины нет, я пешком мало хожу, все больше на машине…

Она была не просто несчастна, она была испугана, именно как ребенок, потерявшийся в торговом центре, вглядывающийся в чужие взрослые лица и не обнаруживающий среди них маминого.

– У вас приняли заявление? – спросил Макар.

Она закивала. Приняли, да, но вы ведь знаете, как они работают… Крышуют только и проституток даром дерут…

На пассаже о проститутках Бабкин посмотрел на нее с пристальным вниманием. Что за сленг и откуда такие любопытные представления о буднях сотрудников органов охраны общественного порядка? Сам бывший оперативник, за годы службы повидавший многое, он, с одной стороны, мог понять граждан, ненавидевших полицию и боявшихся ее. С другой стороны, эти представления часто были основаны не на личном опыте, а на старательно расчесываемых страхах. Облако тэгов, как выражается Макар. Полицейские, воровство, взятки, убивать, пытать, лжесвидетельство, сажать, менты козлы.

С третьей стороны, а ты сам-то где, спросил себя Бабкин. В полиции? Метишь в следственный комитет, быть может? Нет? Вот и молчи.

– …Юра мне говорит: подожди, давай в понедельник вместе пойдем, кто в выходной будет заниматься твоим заявлением? А у меня сердце не на месте… – Она приложила руку к груди.

– Юра – это ваш муж? – спросил Макар.

– Нет, Юра – он Оксанин… Я сама не замужем. У них и дочка есть, Леночка, хорошая девочка, дай ей Бог здоровья…

– Раньше случалось, что ваша сестра исчезала на один-два дня? – спросил Илюшин. – Уезжала с кем-то, может быть?

– Никогда! Она мне всегда звонит! Да и видимся мы… В одном доме живем, как не видеться-то… То вечером столкнемся, то утром, дом большой, конечно, но кухня-то одна, то есть две, Оксана еще уличную кухню сделала, как это называется, мангальная зона, ею вообще-то только Лева пользуется, ну, он с детства готовить любил, такой способный мальчишечка, отец с матерью шутили, что он в кулинарный техникум пойдет! Ну, почему шутили-то – потому что у Левы умище, он МГУ закончил, а не кулинарный, хотя я против поваров ничего не имею, вы не подумайте…

Она торопилась, сбивалась, перескакивала с темы на тему, бессмысленной болтовней о каком-то Леве снимая напряжение. Илюшин наверняка сказал бы что-нибудь вроде «психотерапевтическое выговаривание».

– Сережа, запиши, пожалуйста, – сказал Илюшин.

Бабкин уже и сам вытащил блокнот.

Вовсе не померкшее сияние генеральских звезд привело к ним эту женщину.

…Она показала фотографии пропавшей сестры на телефоне.

Оксана Баренцева.

Лицо молодое, красивое, свежее, налитое. Черные густые брови под выкрашенными кудряшками, точно такими же, как у сестры – с прямыми прядями, торчащими из крутого бараньего завитка, только не черными, а белыми. Насмешливый круглый рот. Синие, широко расставленные глаза. Рост средний, телосложение среднее, особых примет нет. «Татуировки?» – уточнил Макар. Да, татуировка есть, спохватилась Жанна. На правой лодыжке – скорпион, в честь знака зодиака. «Шрамы?» Шрам от кесарева сечения. Ушла из дома в обтягивающих джинсах с дырками, розовом жакете и розовых туфлях на каблуке. Вокруг шеи – голубой шифоновый шарф. «Оксана любит голубое, ей к глазам хорошо». Большие солнцезащитные очки. И алая сумочка с кожей «под крокодила».

«Приметы есть, – думал Бабкин. – Славно». Он не любил татуировки, но одобрял в том смысле, что они значительно облегчали опознание.

– Мы с Юрой звонили в морги и больницы, но называли фамилию, а не приметы. – Жанна испуганно взглянула на Макара. – Наверное, нужно было по-другому, да?

Илюшин ее успокоил:

– Вы все сделали абсолютно правильно.

– Жанна, будьте добры, повторите, где вы проживаете с сестрой?

Если на Илюшина она смотрела не отрываясь, то в Сергея метнула короткий взгляд – и уставилась на свои ногти. Руки у нее дрожат, заметил Сергей. Причин может быть много. Волнуется, пьет, принимает лекарства, испугалась или убила сестру, в конце концов… Правда, за их многолетнюю практику только раз убийца сам явился, чтобы нанять частных детективов и таким сложным способом замести следы. Наглец. И дурак, в общем-то.

– У нас коттедж в поселке под Зеленоградом… ну, не совсем в поселке, рядом с поселком есть СНТ «Серебряные родники», мы там построились восемь лет назад, то есть не мы, конечно, а Оксана, но я тоже участвовала. Наш дом, еще гостевой и для водителя, правда, водители как-то не прижились, мы с сестрой сами любим рулить, понимаете…

Сергей записывал за ней, практически стенографировал, изредка направляя вопросами. Голос мягче и тише, как учила его Маша. «Сережа, ты и так большой, а когда рычишь, дятлы падают замертво. – Как падают? – Клювом вниз». И ведь по-прежнему смешно, когда вспоминаются эти дятлы, попадавшие в траву, точно ножички, которые мальчишки втыкают в землю.

Сбор и первичная обработка фактов. Для начала нужно понять, возьмутся ли они в принципе за дело и во сколько это может обойтись их клиенту.

Итак, пропавшая: Оксана Ивановна Баренцева, тридцать пять лет. Проживает в коттедже под Зеленоградом со своей сестрой, Жанной Баренцевой, тридцати двух лет, мужем и пятилетней дочерью. С ними живет двоюродный брат Лев. «Семейные обстоятельства», – почему-то покраснев, уточнила Жанна. Дом принадлежит сестрам в равных долях. «А мужу?» – спросил Сергей. Женщина замялась. Он сделал пометку: разобраться, что с мужем. На момент приобретения недвижимости они с Баренцевой состояли в браке, однако недвижимость записана только на жену с сестрой. Кстати, после свадьбы муж взял фамилию Оксаны. Хм. Ну ладно. Может быть, он так богат, что лишние квадратные метры в ближнем Подмосковье его не интересуют. Кстати, сколько метров? Триста сорок. И это только главный дом.

– Чем занимается ваша сестра?

– Она с прошлого года оставила бизнес, не совсем, конечно, но в основном отдыхает, уж наработалась за свою жизнь, она с детства пахала как проклятая… А так много чем занималась, разным. В последнее время покупала недвижимость, а потом ее сдавала.

– Квартиры?

– Коммерческая аренда, – коротко ответила Жанна.

Бабкин с Илюшиным переглянулись. Коммерческая аренда? В Москве? Даже при небольших объемах это означает потенциальную конкуренцию. И это не та конкуренция, к которой в газетных статьях обычно прибавляют эпитет «добросовестная». Бабкин знал, что Илюшин никогда не полезет в такую криминализированную сферу – не из страха, а потому что каждый должен заниматься своим делом. Они частные детективы, специализирующиеся на исчезновении пропавших людей. Но не на убийствах. Тем более связанных с бизнесом.

Словно прочитав их мысли, Жанна Баренцева заговорила быстрее.

– Вы только не подумайте, что у сестры проблемы, она не из таких, и последний год ничем не занималась, хотела отдохнуть, примерялась, за что бы взяться, не подумайте, она не какая-нибудь… – Жанна перевела дыхание и добавила: – У нас все благополучно.

– Ей угрожали? – спросил Бабкин.

– Нет, что вы, откуда! Я бы знала!

– Она наблюдалась у психиатра? Может быть, работала с психологом?

Нет, нет и нет. Не наблюдалась, презирала психологов, не верила в депрессию. «Это еще ни о чем не говорит, – подумал Бабкин, – ты вот живёшь и не веришь в депрессию, а она в тебя верит: приходит, обнимает и шепчет на ухо, что теперь вы всегда будете вместе, до самой смерти». Но это, похоже, не случай Баренцевой.

– Чем вы сами занимаетесь, Жанна Ивановна? – вступил Макар. Привычка обращаться к людям по отчеству в нем была неистребима.

– У меня салон красоты.

– В собственности? Или вы управляющая?

– Я хозяйка. – Она, кажется, стеснялась, признаваясь в этом.

Не билась у Бабкина ее внешность с образом хозяйки салона красоты. Такие салоны – прерогатива скучающих дамочек: бизнес-в-подарок, чтобы жена богатого мужа имела статус предпринимательницы, а не бездельницы. Жанна Баренцева была не замужем, и она не имела ничего общего с теми владелицами салонов, которых Сергею доводилось встречать. Невыразительное приятное лицо. Вздернутый толстоватый нос, начинающий оплывать овал, но свежая кожа и нежный природный румянец. Она походила на хорошо раскормленную добрую мышь. О таких обычно говорят: «Простая женщина». Баренцева выглядела старше своего возраста – не в последнюю очередь из-за дурацкой прически и одежды. Короткая замшевая юбка, ажурные белые сапоги, трикотажная кофточка цвета сливы. «Нету больше трикотажных кофточек, – сказал себе Бабкин с грустью. – Есть худи, пуловер, джемпер, толстовка, бомбер, лонгслив, свитшот и, господи прости, худлон. А кофточек нету. Зайди в магазин, спроси у консультанта: есть у вас кофточки? Погонят прочь веником и плюнут вслед».

– Я должен вас предупредить, – сказал Макар. – Раз вы подали заявление, по нему будут производиться следственные действия. Полиция очень быстро определит местонахождение телефона вашей сестры…

– Так если он выключен!

– Это не имеет значения. Установят, где он находится, и вашу сестру отыщут. Вам не обязательно привлекать нас.

– Нет уж! Пока они зашевелятся, это ж сколько времени пройдет! Когда пропадает человек, каждый час на счету, я читала.

В этом она была права.

По реакции Макара Сергей видел, что Илюшин отнесся к ее рассказу всерьез. Что и логично: проживают в одном доме, у сестры нет привычки исчезать на несколько дней, зато есть муж и малолетняя дочь. По телефону она не отвечает с субботы, а сегодня… Что у нас сегодня? Вторник. Даже если предположить, что все-таки ударилась в загул, не сказав ничего сестре, в понедельник должна была вернуться.

– Жанна, когда вы видели Оксану в последний раз?

Она ответила не задумываясь:

– В субботу утром, в десять. Мы завтракали вместе, только я уже убегала, а она еще сидела, яичницу ела, лучком посыпала, она любит с лучком…

Жанна резко поднесла ладонь к губам.

Бабкин знал, как это бывает. Люди начинают вспоминать, что делал их близкий человек, и вдруг их пронзает мысль о том, что его больше нет. Чем обыденнее воспоминание, тем сильнее удар. Яичница с лучком. Телефон выключен третий день.

У них с Макаром заранее были распределены роли на такой случай.

– Значит, она любит яичницу, – одобрительно кивнул Илюшин. – А какие у Оксаны увлечения? Плавание? Йога? Танцы? Кулинария?

Молодец, мысленно сказал Сергей, теперь придерживай ее осторожненько, веди ее, милую, по краю истерики, только не дай сползти. Если она начнет плакать, то не сможет успокоиться, а сейчас им нужен свидетель с трезвой головой, свидетель, хорошо соображающий и отвечающий на вопросы, а не корчащийся от рыданий.

– Оксанка любит… Ну, покушать любит. – Жанна шмыгнула носом. – Йога – нет, это не для нее. По магазинам обожает таскаться, даже если ничего не покупать, просто поглазеть. Ну, ухаживать за собой, по женской части, ну, вы понимаете. Масочки всякие, обертывания, массажики, пилинги… Курорты, конечно! А! Еще фильмы часто смотрит!

– Сериалы?

– Нет, в кино. Мы с ней иногда покупаем попкорну или крылышек с пивом и идем на какой-нибудь иностранный фильм про любовь.

Сергей отметил, что в кинотеатр Оксана берет сестру, а не мужа.

– Значит, в субботу Оксана позавтракала и уехала. – Макар мягко вернул ее к теме.

– Нет, уехала я, у меня клиентка пришла недовольная, надо было разобраться. Оксана осталась. Сказала, что у нее дела.

– Она упомянула, что это за дела?

Жанна покачала головой.

– В городе у нее есть квартира?

– Есть. Даже две. Только там сейчас люди живут. Это квартиры под сдачу.

– Оксана могла зайти к арендаторам?

– Она бы меня предупредила… Хотя вообще-то вряд ли Оксана к ним поехала бы. Зачем ей? Они платят исправно, вопросов у них к нам вроде нету. Месяц назад телевизор сломался у одних – так мы ремонт оплатили, и все. Они, правда, хотели, чтобы мы им новый купили, но это что-то больно жирно. Нет, у нее были другие дела, – убежденно закончила Жанна.

– У вас есть предположения, какие именно?

Она покачала головой.

– Я думала, может, она в торговый центр поехала, развеяться… И Юрик тоже не знал, муж ее, я спросила, но он даже растерялся: я, говорит, вообще думал, что она к тебе поедет в салон, она и правда подстричься хотела.

Правильно, правильно. Осторожно, исподволь. От общего к частному, как всегда. Сначала заставь ее вспомнить картинку. Кухня или столовая, запах яичницы и порезанного зеленого лука. Затем – настроение. Детали. Бубнил ли телевизор? Прибежал ли ребенок, напевая песенку, в пижаме задом наперед? От деталей и настроения – к речи. Человек, собирающийся уезжать по делам, почти наверняка упомянет о них. Вскользь, мимоходом, но обронит что-нибудь о шарфе, который нужно не забыть, потому что в «Карусели» почему-то вечно лютый холод. Или о наличных – оставить чаевые мастеру. «Жанка, у тебя есть пятисотка?» Сложность лишь в том, чтобы вытащить эти воспоминания из свидетеля. Эта часть их работы всегда нравилась Сергею. Но еще больше ему нравилось смотреть, как с ней справляется Илюшин. Он чувствовал себя ребенком, прижавшимся лицом к стеклянной стенке, за которой к разноцветным мягким игрушкам сверху опускается металлическая клешня. Вот уже схватили плюшевого бегемота… вот поднимаем, поднимаем… Эх, упал! Ладно, давай заново.

Бережное, участливое внимание Макара раскрепощало свидетелей. А в его понимающем взгляде читалось, что он как будто заранее отпускает им все грехи, вольные и невольные.

Маша однажды сказала, что от Илюшина исходит ощущение безопасности. Бабкин тогда хохотал в голос, испугав прохожих. Но это действительно была смешная шутка. Ощущение безопасности, ха! Да рядом с Илюшиным он даже черной мамбе посоветовал бы не терять бдительности.

– Оксана была в хорошем настроении, когда вы завтракали?

Прежде чем ответить, Жанна помедлила.

– Вообще-то нет…

– В плохом? Ее что-то рассердило?

– Я бы не сказала… Скорее, знаете, в возбужденном, что ли. Только сейчас сообразила.

– Как перед встречей с любовником? – невинно спросил Макар.

– Нет… не знаю… не могу сказать. – Она явно смутилась. – Если вы про настоящих, их у Оксаны нету. Я точно знаю. Она женщина порядочная.

Сергей не мог понять, для них ли брошена фраза о порядочной женщине, – как ни крути, все-таки Жанна имела дело с двумя мужчинами и могла бог знает что вообразить об их моральных устоях и о том, как вернее им понравиться, чтобы они взялись за расследование, – или Баренцева простодушно говорит то, что думает.

Макар спросил, о чем был их утренний разговор. Но здесь ему не удалось многого выжать. Они смотрели «Камеди вуман», запись шла нон-стоп, пока они завтракали, и в основном сестры смеялись и спорили о том, какая из участниц больше нравится мужикам.

– Вы вернулись в субботу домой около пяти вечера, так?

– Да. Оксаны не было, то есть, ни ее, ни ее машины. После меня, где-то через полчаса, Юра привез Леночку. Он забирает ее с развивашек.

– Какую машину водит ваша сестра?

– «Ауди Q-7». Я еще подумала – может, заскочила на автомойку, в субботу утром дожди прошли и все развезло, я сама вернулась как чушка, а мойка всего в паре километров, как раз в поселке.

Серей записал регистрационный номер.

– Вы не проверяли, все ли вещи на месте?

– Нет… – Она явно растерялась. – Как-то даже в голову не пришло. Не привыкла я по ее шкафам шарить.

– Может быть, муж проверил?

– Надо Юрика спросить! Позвонить ему?

«Надо бы о многом Юрика спросить, и чем быстрее, тем лучше», – про себя согласился Бабкин. А вслух сказал, что звонить преждевременно и они предпочли бы поговорить с ним лично.

– Конечно-конечно! Я все как вы скажете! Только помогите, ради Бога…

Она все-таки заплакала, вытирая слезы не платком, а ладонью. Макар встал, молча протянул ей коробку с бумажными салфетками. Над ее головой они с Сергеем обменялись понимающими взглядами. «Годное дело, на первый взгляд. – Согласен».

Сестры дружны. Живут в одном доме, завтракают вдвоем, смеются, обсуждают актрис, разъезжаются по делам. Одна из них вечером не возвращается. Если Жанна говорит правду и за Оксаной Баренцевой не водится привычки пропадать на несколько дней без предупреждения, эта история выглядит нехорошо.

Пока Жанна плакала, Бабкин ускользнул на кухню. Кофемашина в последнее время барахлила, и вместо эспрессо получился жиденький стыд пополам с молоком. Он должен был принести клиентке кофе. Трудно плакать с чашкой горячего напитка в руках. На то и был циничный расчет Сергея, не выносившего женских слез. Но бурду пришлось выплеснуть. «Надо купить новую, с капучинатором», – подумал он и застыл с пустой чашкой над раковиной. Если они больше не будут работать с Макаром, какая ему разница, сумеет ли машина делать пенку для капучино?

Он на секунду задумался, как быстро Илюшин сможет найти нового напарника. И сам себе ответил: молниеносно.

– Ты чего завис? – озадаченно спросил Макар, заглянув в кухню.

– Просто слово смешное – капучинатор, – сказал Сергей.

2

Жанна оставила им адрес и уехала домой. Договорились, что сыщики выедут к ней через час.

– Серега, она не помнит ни имени оперативника, ни номера, – покаянно сказал Илюшин, словно это была его вина. – Придется тебе самому поискать.

– Сделаю.

Сергей вбил в навигатор маршрут, проверяя, не застрянут ли они в пробке по пути в Зеленоград.

– Что ты из нее вытащил, пока я возился с кофе?

– Почти ничего. В основном говорили о финансовой стороне дела. Я объяснял, что могут возникнуть непредвиденные траты. Она меня, по-моему, не слушала и готова была выложить любую сумму.

– Надеюсь, ты этим не воспользовался?

– Разумеется, воспользовался, – оскорблено сказал Илюшин. – За кого ты меня принимаешь! Когда еще у меня выпадет шанс слупить денег с несчастной измученной женщины. Я тут присмотрел новую кофемашину всего за сто пятьдесят тысяч.

– Сто пятьдесят штук? – ахнул Бабкин. – Ты решил латте на районе продавать, что ли? Кофейня «Ночи Кабирии»?

Илюшин насмешливо поднял брови. Сергей мысленно взвыл, поняв, что только что довольно нелепо подставился.

– Ого! – уважительно протянул Макар. – Маша исполнила свою угрозу и приобщает тебя к мировому кинематографу! Это я одобряю. Ты был питекантроп.

– Каким я был, таким я и остался, – пропел Бабкин, твердо намереваясь не дать Илюшину ни единого шанса воткнуть в него бандерилью.

– Неужели ты запомнил, как зовут актрису? Не верю! Это даже Машке не под силу!

– Джульетта Мазина, – с достоинством сообщил Сергей.

Макар всплеснул руками.

– А ведь до вчерашнего дня ты считал, что Кабирия – это столица Антананариву!

Бабкин сделал вид, что получил сообщение, и, не ответив, неопределенно махнул рукой и вышел из комнаты. Вкрадчивый голос Илюшина догнал его, когда он пытался с третьей попытки ввести проклятую Анта…ната… нана… в окошко поиска.

– Антананариву – столица Мадагаскара. Можешь не гуглить, мой компетентный друг.

3

На въезде в садовое некоммерческое товарищество «Серебряные родники» Сергея Бабкина разобрал смех.

– Серебряные рудники, – выдавил он сквозь хохот. – Поселок, блин… каторжников… и рудокопов…

Редкие рудокопы безразлично смотрели на едущих мимо сыщиков.

– Сережа, это нервное, – сочувственно сказал Макар и похлопал его по руке.

Бабкину стало не по себе. Он довольно долго варился в раздумьях о том, что не сможет работать с Илюшиным после Карелии[1]. Что все зашло слишком далеко. Но вслух ничего не говорил. Не пытался обсуждать с Макаром случившееся. Работал как прежде.

Откуда Илюшин узнал?

Глупый вопрос. Как-как… Это же Илюшин.

– Жена покинула тебя ради каких-то гребенчатых. Ты рулишь арендованной машиной, – перечислил Макар. – Но все наладится, мой бедный друг. Хотя сиденья, конечно, так себе, тут я тебя понимаю.

Сергей осторожно выдохнул. Ничего Макар не понимал, он списывал его нервозность на переживания из-за отъезда Машки в какую-то неведомую глушь. Бабкин уговорил ее взять свой «БМВ», а сам зашел в ближайший автосалон и выбрал «Тахо» – монументальный внедорожник, как описывали его рекламщики. Теперь мучился, никак не мог привыкнуть к габаритам.

«Кто будет возить Илюшина?» Эта мысль впервые пришла ему в голову. Макар не водит машину.

Бабкин неожиданно разозлился. Какого лешего он тут мучается чувством вины?

– Триста метров до конца маршрута, – сообщил навигатор.

Он свернул в проулок и заглушил мотор. Темно-зеленая растянутая гармошка гофрированного забора тянулась вдоль дороги; пыльные плети крапивы с узкими злыми листьями походили на выстроившийся в шеренгу взвод, охраняющий его.

– Ты можешь мне кое-что объяснить? – Сергей вглядывался через лобовое стекло. – Вот есть люди. У них есть деньги на гектар земли и строительство двух домов…

– Трех, кажется, – поправил Макар.

– Ну, мне отсюда не видно. Зачем они ставят это уродство профнастильное? Профнастиловое? В общем, вот это, что перед нами – зачем? Ведь получается же как… как… – Не в силах подобрать достаточно оскорбительных и в то же время цензурных слов, Бабкин смолк.

– От бедности, – сказал Макар.

– Ааа, ну да, ну да. После покупки земли и постройки дома деньги закончились. Скажите спасибо, что не за сеткой Рабица живем.

– От бедности, Серега, во всех смыслах, – повторил Макар, выбрался и пошел к приоткрытым воротам пешком.

4

Василика Токмакова стояла у окна и смотрела на двоих мужчин, быстро идущих к дому. Впереди – невысокий худощавый парень лет тридцати. Нет, поправила она себя, не такой уж и невысокий. Это обман зрения: он кажется ниже из-за громилы, что движется следом. На лиственнице висит кормушка, в которую Пелагея с Яшкой подсыпают семечки для синиц. Ребятам, чтобы достать до нее, приходится тащить стул. А у громилы голова вровень с фанерным домиком.

Метр девяносто? Или даже выше?

Короткий ежик волос, кожаная куртка до пояса, едва не лопающаяся на спине, загорелая бычья шея. Мрачная неулыбчивая морда.

Господи, кого Жанна наняла?

Парень, идущий первым, вдруг остановился и повернул к ней голову.

Токмакову поразили две вещи. Во-первых, он безошибочно определил, что на него смотрят. Не просто огляделся, а выцелил ее, как охотник белку по еле слышному шуршанию в ветвях.

Во-вторых, башибузук, враскачку топающий за ним, неизбежно должен был в него врезаться. Слишком маленькое расстояние разделяло их, слишком резко затормозил парень. Но вместо того, чтобы подтолкнуть своего спутника в спину, башибузук странно легким, почти незаметным глазу движением ушел в сторону. Это выглядело как фокус, как цирковой номер. Он встал вровень с парнем и что-то спросил.

– Василика Богдановна, – позвал неслышно подошедший Яша. – А нам разве не пора двигать в хоромы?

– Угу, – неопределенно отозвалась Токмакова.

С другой стороны под локоть ее толкнула Пелагея своей ребристой, как у динозавра, головой.

– Жанна Ивановна сказала, что всем обязательно нужно быть!

– Угу-угу.

– Так мы пойдем?

Дети смотрели на нее выжидательно.

– Назара позовите, – попросила Токмакова.

Яшка свистнул. Назар появился секунду спустя. Уставился на Токмакову своими большущими и темными, как сливины, глазами в густых ресницах. Удивительно, думала она, как такие выразительные глаза могут так умело ничего не выражать. Назар легко менял лица. То перед тобой улыбчивый и любезный восточный мальчик, то пасмурный нелюдимый пацан с враждебным взглядом, шакаленок, рычащий из-за дерева.

Сейчас к ней было обращено лицо «благодарный мальчик, который понимает, как много для него сделали».

– Не актерствуй, пожалуйста, – сказала она. – Не до этого.

Назар ухмыльнулся и стал тем, кем он был на самом деле.

– Видите двоих? – она кивнула в окно. – Запомните: у них нет никаких прав. Они не могут заставить вас говорить с ними.

Три головы одновременно повернулись к стеклу. Светлая Пелагеина, вся в косичках, плотно прижатых к черепу. Темная, коротко стриженная – Назара. У Яшки русые волосы лежат гладкой шапочкой, как у мальчика-пажа. У пожилых преподавательниц рука сама тянется погладить его по шелковой макушке. Токмакова пару раз наблюдала в музыкалке, как это происходит. Визгу потом было… Ну, сами виноваты. Это мальчик, а не котенок.

– А они кто? – спросила Пелагея.

– Частные детективы. Жанна Ивановна собирает всех именно затем, чтобы эти люди могли поговорить с нами.

– А опер чо, не явится? – басовито осведомился Назар.

Токмакова помолчала.

– Явится. В свое время. Не знаю, кто придет, оперативник или следователь, но кто-то непременно придет. Они не имеют права разговаривать с вами без родителей.

– Все они имеют, – буркнул Назар. Яшка согласно кивнул. – Не родителей, а законных представителей. Мусора звякнут предкам, спросят, дают ли они согласие. Те вонять не станут. Им вообще пофиг. Вас позовут, чтобы вы присутствовали. Вы и есть законный представитель. Ну и все!

Частные детективы скрылись в доме.

– Вы имеете право не разговаривать с ними, – повторила Токмакова. – Учтите это. А главное, вам ведь и нечего им сказать…

Перед тем как кивнуть, они быстро переглянулись.

– Конечно, Василика Богдановна, – голоском хорошей девочки сказала за всех Пелагея. – Нам с ними совершенно не о чем разговаривать. Мы ведь даже живем на отшибе. Что мы можем знать!

Яшка перетаптывался на месте.

– Так мы чего, потащимся туда или как?

Токмакова строго взглянула на него сверху вниз.

– Довожу до вашего сведения, Яков Владимирович, что в настоящее время у нас должна идти репетиция. Будьте так любезны, проследуйте в репетиционный зал. Я скоро приду.

Не сказав ни слова, дети гуськом вышли из комнаты. Она прислушалась, но за дверью встала прозрачная тишина. Словно оказавшись снаружи, в коридоре, они не затопали, как все нормальные десятилетки, не бросились бежать и не стали толкаться и перешучиваться, а просто исчезли. Беззвучно. Бесследно.

Токмакова приложила холодные пальцы к вискам. Репетиция, да. Им нужно репетировать. А ей нужно придумать, что говорить частным детективам, когда они явятся сюда.

5

Все отработано. Сначала – знакомство. Наниматель должен представить сыщиков людям, с которыми им предстоит иметь дело. Вступление, но очень важное: оно может задать тон всему расследованию. Затем – опрос свидетелей. В зависимости от обстоятельств, эту обязанность они делили между собой; обычно естественным образом складывалось, что мужчин опрашивает Бабкин, а женщин – Макар.

Но это дело им придется вести иначе. Главная задача сейчас – наладить связь с полицией.

За это целиком и полностью отвечал Сергей, сам бывший оперативник.

Баренцева права: время ценно. Он, собственно, приехал лишь для того, чтобы взглянуть на дом Оксаны и познакомиться с ее близкими.

Все обитатели коттеджа собрались в гостиной. Это была просторная комната с низким потолком, подпираемым колоннами. За годы работы Бабкин привык не удивляться колоннам в самых неожиданных интерьерах. Коринфский ордер в двухкомнатной хрущевке? Милый мой, родной! Маша немного рассказывала ему об архитектуре, и Бабкин, точно попугай Сильвера, временами хрипло вскрикивал про себя, встречая очередной архитектурный изыск в тесной квартире клиента: «Пилястры! Пилястры!»

Вокруг него царил стилевой хаос. Хотя Илюшин, наверное, сказал бы: эклектика. На белом кожаном диване, необъятном, точно круизный лайнер, сидел мужчина с лицом чрезвычайно четкой лепки: нос с горбинкой и великолепными скульптурными ноздрями, высокие своды бровей, резко очерченные бледные губы и смелый подбородок, который не портила даже небольшая бородавка. «Этот красавец у нас, похоже, муж, – подумал Бабкин. – Не слишком-то он безутешен».

– Лев Медников, – представился красавец. – Я двоюродный брат Оксаны. Буду рад помочь. Надеюсь, все это не более чем недоразумение, которое скоро разъяснится.

Некоторая небрежность почудилась Бабкину сквозь тот несомненно уважительный тон, который придал голосу Лев Медников.

В стороне стояли женщина лет сорока, приземистая, коренастая, с убранными под темную косынку волосами, и молодая девушка со светлым каре – ее Сергей в первую минуту принял за няню.

– Домработницы мы, – хрипловато сказала за обеих женщина. – Горничные.

Девушка молча кивнула.

Он обругал себя за ошибку, уже вторую. Затем пригляделся и понял, что ввело его в заблуждение. На девушке была длинная юбка и голубая в серую полоску блузка с накрахмаленным воротником-стойкой, подпирающим подбородок. Этот наряд никак не вязался с обязанностями уборщицы. Она скорее походила на гувернантку.

Илюшин так и сказал:

– Я думал, вы гувернантка.

Девушка залилась краской.

– Нет… я вовсе не… – пробормотала она. – Мы с Ладой Сергеевной… за порядок отвечаем…

– Как вас зовут?

Макар вглядывался в нее. Сергей не понял, чем эта стеснительная бедняжка его заинтересовала. Девчонка как девчонка: брови широкие, губы пухлые, смуглая кожа с пушком над губой – симпатичная, но вполне заурядная барышня. Он бросил взгляд на Льва Медникова: тот о чем-то разговаривал с Жанной, полуобняв ту за плечи, и в их сторону не смотрел.

– Инга, – выдохнула девушка. Она придвинулась к Ладе, будто хотела спрятаться за нее.

Ни Инга, ни Лада Сергеевна ничего не знали о том, где может находиться Оксана Баренцева.

Макар настоял, что ему нужно познакомиться со всеми, кто живет в доме, и Жанна ушла, чтобы возвратиться с девочкой, крепко сжимавшей ее руку. У девочки были светлые волосы, некрасивое личико с близко посаженными глазами и чудесная улыбка, которой она безбоязненно одарила Бабкина, мгновенно подкупив его. Он не раз сталкивался с тем, что дети, увидев его, в первую секунду пугаются.

– Леночка, это наши друзья, – сказала Жанна. – Дядя Сергей и дядя Макар.

На щеках Баренцевой вспыхнули красные пятна. Бабкин понял, что ребенку пока ничего не сказали об исчезновении матери. Он присел на корточки и улыбнулся.

– Привет!

– Здравствуйте. Вы пирог любите? – доверительно спросила Лена.

– С яблоками?

– Я не знаю… Кажется, нет. Надо спросить у Магды!

– Спроси, пожалуйста. Вообще я очень люблю пироги.

Она просияла, как будто он сообщил что-то чрезвычайно важное, и перевела взгляд на Макара.

– Я тоже, – с улыбкой сказал тот.

– Я спрошу!

Взглядом попросив разрешения у Жанны, она помахала им и убежала.

Со стула возле окна поднялся невысокий человек.

Бабкин с Илюшиным переглянулись, озадаченные одной и той же мыслью: как они могли его не заметить? Он был здесь все это время: мужской силуэт на фоне ярко освещенного окна. Илюшин мог проворонить его. Но Сергей, входя в любую комнату, первым делом производил подсчет численности вероятного противника. Взрослые, дети, кошки, собаки, кактус и моль – он учитывал всех. Если бы кто-то сказал ему, что он действует как телохранитель Илюшина, Сергей рассмеялся бы.

– Здравствуйте, – бесцветным голосом сказал человек. – Простите, я должен был сразу… Юрий.

То же некрасивое лицо, близко посаженные глаза. Они с дочерью были очень похожи. Сутулый, с ранними залысинами, похожий на старого мальчика, Юрий близоруко сощурился на Макара и Бабкина.

– Никаких до сих пор новостей?

– Нет, Юрик, ничего нет, – ответила вместо них Жанна.

– Вы проверили вещи? – спросил Илюшин.

Юрий кивнул.

– Мы не смогли найти ее сумки, большой, с которой Оксана обычно путешествовала. А вот насчет одежды… Жанна сможет подсказать точнее, чем я.

– Пропала куртка кожаная, джинсов, по-моему, тоже нету, – заторопилась Жанна. – Купальник, и костюм ее спортивный, утепленный я не смогла найти. Еще три платья: одно короткое, как бы деловое, и два длинных, летних. Я спросила у Лады – она говорит, в химчистку ничего не отдавала.

– А что насчет обуви? – спросил Макар.

– Туфель нет, в которых она уехала в субботу утром, – сразу сказал Юрий. – И, по-моему, исчезли кроссовки, но я не уверен. Жанна, помнишь, на высокой подошве, с золотой цепочкой?

– Они у меня.

– Значит, только туфли.

«Что ж, она взяла с собой какие-то вещи, это уже хорошо», – подумал Сергей.

Теперь трое членов семьи собрались вокруг стола: Лев Медников, Юрий и Жанна. Домработницы стояли у двери и перешептывались.

– Кто еще есть в доме? – спросил Макар.

– Магда, наша повариха, – ответил Лев. – Полное ее имя – Магдалена. Она сейчас готовит, подойдет чуть позже. Вроде бы все.

– А домик, мимо которого мы проходили? Слева от дороги. Там кто-то был, когда мы шли.

По лицу Жанны скользнула гримаса раздражения.

– Василика Токмакова. Подруга Оксаны. Бывшая. Они приятельствовали здесь, в Москве, когда Оксанка только приехала.

– Она здесь живет или появилась сегодня?

Жанна враждебно промолчала, и за нее ответил Лев:

– Она занимает гостевой коттедж с девятого августа. Оксана пригласила ее погостить. И не только ее, – многозначительно добавил он. – Вместе с ней постоянно обретаются трое чрезвычайно одаренных детей, которые, у меня сложилось такое впечатление, рассматривают это место как свой летний лагерь, а нашу Лену – как ручного попугайчика.

Юрий покачал головой.

– Они не чрезвычайно одаренные. – Он обращался к Макару. – Обычные, в меру способные ребята, которые занимаются музыкой. Им нужно готовиться к концерту, а музыкальная школа внезапно закрылась на ремонт. Они целыми днями репетируют. У них инструментальное трио: скрипка, флейта, фортепиано. И с Леной они замечательно играют. Она последнее время капризничала по вечерам, а сейчас носится с ними до упаду и засыпает как убитая, едва ложится в постель.

– Я видел в отдалении еще один коттедж, – вмешался Бабкин. – Он занят?

– Пустует, – ответил Лев. – Иногда там остается ночевать Магдалена, иногда горничные. – Он кивнул в сторону Лады и Инги.

– Вы проверяли его?

– Мы обошли весь участок и осмотрели все постройки. – Юрий наклонился и свел вместе ладони в молитвенном жесте, только кончики пальцев были нацелены не в небо, а на Илюшина. – Гараж тоже осмотрели, и подвал, разумеется. Но Лева видел, как Оксана выехала отсюда около… Лева, около половины второго?

– М-м-м… скорее, около двух. Да, я как раз вернулся и видел ее в окно, она ехала к воротам и помахала мне.

– Мы посмотрим записи с камер, – пообещал Сергей, взглянул на вспыхнувший экран телефона и поднялся.

Ему пришло сообщение от оперативника, занимавшегося исчезновением Баренцевой.

6

С первого взгляда на оперативника Бабкин подумал, что они сработаются. Круглолицый, рыжий, лопоухий парень в футболке сидел за столиком у окна и широко ухмыльнулся, завидев Сергея. «В меру хитрый, в меру сметливый, в меру простодушный, в меру честный, – определил Сергей. – Работает не больше трех лет, испортиться не успел, а вот опыт наработать – вполне. Своего не упустит. На чужое рот разевать не станет».

– Слыхал о тебе, слыхал, – радостно сказал парень, тряся ему руку. – Павел! Лучше просто Паша. Татаров.

– Сергей!

– Тут сосиски отличные, советую. С капустой.

– Не могу. Меня жена худеет.

Тут Бабкин покривил душой. Маша никогда в жизни не говорила, что ему нужно сбросить вес. Но у образа подкаблучника есть свои преимущества.

– О, и меня моя! – обрадовался Татаров. И тут же предъявил Сергею фотографию молодой красивой женщины с чрезвычайно лопоухим младенцем на руках. – Тут Сонька еще мелкая, сейчас ей уже пять!

Сергей взглянул на него пристальнее. А ведь парнишка, как и Илюшин, старше, чем кажется.

Веснушчатый нос – широкий, переломанный, и, как и у самого Бабкина, не единожды. Значит, в прошлом либо драки, либо бокс, либо и то, и другое. Телефон на столе – «Самсунг», простая рабочая модель. Тоже хорошо.

Он попросил кофе и поинтересовался, что успел сделать Татаров.

На многое Бабкин не рассчитывал. Поэтому первые же слова оперативника его поразили.

– Телефон Баренцевой нашли два часа назад, – сказал Татаров. – Очень ты вовремя проявился, Сергей.

– Как нашли? Когда ты успел?

– Заявление в воскресенье подали, сегодня вторник, – удивленно и несколько обиженно отозвался тот.

– А судебное разрешение?

– Будет, – с таким честным видом пообещал Татаров, что Бабкин рассмеялся. – Непременно будет! А пока я, знаешь, ножками взял и доехал до телефонной компании. У меня там корешок один трудится. Толковый парняга!

«Толковый парняга – это у нас ты, – мысленно поправил Бабкин. – Ты ведь не знал, что появлюсь я, что у меня в кармане лежит конверт, чтобы, как выражаются в определенных кругах, тебя простимулировать. Ты просто работал. Оторвал задницу от стула, приехал сам в телефонную компанию. В службах безопасности всех этих гигантских корпораций работают все те же бывшие опера. Ты попросил своего «корешка» пробить для тебя телефон раньше, чем придет разрешение от судьи».

– Нашли только телефон?

– Ага.

– Где? – Бабкин подался к нему.

– Под Долгопрудным есть заброшенная промзона. Еще год назад я туда ездил на шиномонтаж, но потом и эти ребята оттуда сбежали. Телефон валялся в яме во дворе промзоны, сверху был присыпан землей и галькой. Но непонятно, специально присыпали или просто земля осела. Дождливо же было в субботу. Ну, ты помнишь! Разряжен был в ноль, ребята его подзарядили и включили – работает! Позвонили: номер точно Баренцевой, но на экране стоит пароль, так что отдали экспертам.

– Что по камерам? – быстро спросил Сергей.

– Я пока запрос послал, планировал как раз после обеда поехать, лично поговорить с ребятами. Но вокруг промзоны нет ни одной, это точно. Я там покрутился вокруг, присматривался к многоэтажкам. Надеялся, что двор из какого-нибудь окна на девятом этаже виден – ну, знаешь, чем черт не шутит.

– Без толку?

– Дохлый номер! Ближайшее здание в трехстах метрах. Офисная стекляшка. В принципе, не так далеко, но к промзоне стоит слепым торцом, окна выходят на дорогу. Отпечатков покрышек нет, там песок вперемешку с галькой.

– Телефон был на этой промзоне с субботы?

– Точно. Вот, подожди, у меня все распечатано… – Татаров вытащил измятый лист бумаги и разгладил ладонью на столе. – Значит, смотри: Баренцева выезжает из «Серебряных родников» семнадцатого, в десять тридцать три. Ну, телефон ее выезжает. Давай пока для простоты считать, что она сама. По камерам увидим, на этом маршруте их полно. Она чешет прямиком на промзону.

– Никуда не заезжает и нигде не останавливается?

– Нет.

– Кой черт понес ее на эту галеру? – озадаченно спросил Бабкин. – Что ей понадобилось на пустыре?

– Да я уж всю голову сломал, – поморщился Татаров. – Ума не приложу. Но давай сперва по фактам. В одиннадцать сорок она там. И все, больше телефон не покидал этой точки. Походу, Баренцева его там просто выронила.

Бабкин кивнул:

– Логично. Тогда сходится: выронила, вернулась домой – ее видел двоюродный брат, – спохватилась, что телефона нет, и вернулась за ним. Найти не смогла… А дальше что-то произошло.

– Ага. Заброшенная промзона плюс небедная тетка на «кушке» минус навыки самозащиты – равно преступление насильственного характера. – Татаров огорченно щелкнул языком. – Придется снова трясти местных синяков. Я пробежался в понедельник наскоро по району, но тогда у меня еще распечатки не было. В этом дворе мог ошиваться кто угодно. Подростки, нарики, гастарбайтеры… И саму зону надо будет еще раз обследовать хорошенько сверху донизу. По периметру кто-то сто лет назад гаражей-ракушек понатыкал, но их немного, штук десять… И все разбитые, с выдранными воротами… Я бегом пробежался, не фиксировался. Машины там никто не ставит, дураков нет.

Сергей коротко, как от боли, втянул воздух сквозь стиснутые зубы.

– Ты чего? – забеспокоился Татаров.

Бабкин коротко взмахнул рукой, давая понять, что тревожиться не о чем, но не удержался:

– Да ребенок у нее – дочка, пять лет! Сестра, муж, брат. Все вместе живут, с виду вроде бы дружные.

Оперативник коротко угукнул, устало потер глаза. Встряхнулся:

– Сергей, мы с тобой что-то раньше времени Баренцеву хороним! Ты погоди, погоди! Рано еще для реквиема! Ты говоришь, она забрала вещи из дома?

– Да, сумку и летние платья, как минимум. Это то, что при мне вспомнили родственники. Может быть, всплывет что-то еще, с ними сейчас как раз работает мой напарник. Если появится что-то важное, мы об этом узнаем.

Татаров взглянул на часы.

– Мне обещали, что до трех часов дня отправят информацию обо всех телефонах, которые были запеленгованы на промзоне в субботу, воскресенье и понедельник. Да и технари уже должны разблокировать трубку Баренцевой и прислать отчет. Так, что я упустил? О чем еще ты хотел меня спросить?

– Не про Баренцеву. Удовлетвори мое любопытство: ты занимался музыкой, верно?

Татаров уставился на него с озадаченной улыбкой:

– Ха! Четыре года мучил баян! Как ты догадался?

– Ты упомянул реквием. Обычно Моцарта знают те, кто ходил в музыкальную школу.

– А-а-а! – Парень рассмеялся. – Нет, это не оттуда. У меня жена – католичка, кое-что мне рассказывает. Она говорила, что раньше реквиемом называлась заупокойная месса. А может быть, и сейчас называется… У меня память – как у голубя! В одно ухо влетает, в другое вылетает.

Телефон у него в кармане завибрировал. Татаров жестом извинился и вышел на улицу, прижимая трубку к щеке. Сергей наблюдал через пыльное стекло, как он ходит по парковке, ловко огибая машины, жестикулирует, что-то записывает, склонившись над капотом автомобиля, и, кажется, ругается.

Разговаривал он долго. Бабкин успел выпить кофе, заказать омлет, съесть его и поразмыслить, не взять ли, в самом деле, капусту с сосисками, когда Татаров вернулся, потирая покрасневшее ухо.

– Фух! – Он плюхнулся за стол. – Так, смотри, новые вводные…

7

Макар осматривал дом. Мансарда, подвал, гардеробные, технические помещения, гараж – он обследовал каждый угол, точно крыса в лабиринте в поисках сыра. Лев остался в гостиной, Жанна ушла с домработницами еще раз проверить вещи сестры. Его сопровождал Юрий.

Макар не раз сталкивался с раздражением заказчиков, наблюдавших, как сыщики дублируют уже проделанную ими работу. «Вы тут прогуливаетесь в свое удовольствие, а денежки-то мои капают», – как выразился один разозленный отец исчезнувшей дочери. Макар со своей нежнейшей улыбкой, наиболее проницательных собеседников наводившей на мысль об оскале голодной акулы, встретившей жирного пловца на глубоководье, ответил, что они могут наилучшим образом сэкономить денежки заказчика, прямо сейчас прекратив расследование. И готов был сию секунду отказаться от дела. Но клиент, к его огорчению, пошел на попятный.

Такие всегда идут на попятный, стоит им утратить иллюзию, что за свои «денежки» они купили не только расследование, но и целого частного детектива с потрохами.

Восемнадцатилетняя дочь оказалась не исчезнувшей, а сбежавшей. Макару было очевидно, от чего и от кого пустилась в бега несчастная девчонка. Бабкин настаивал на том, чтобы довести расследование до конца. Они отыскали ее в загаженной квартире, среди веселых, обкурившихся марихуаной юнцов. И приобрели врага в лице ее папаши, которому вернули гонорар, присовокупив, что дочь жива-здорова, а местонахождение ее просила не раскрывать. «Где эта сука? – бесился тот, брызжа слюной. – Я вам заплатил! Вы, козлы, мне должны! Где она?»

Но Юрий ни разу не выразил недовольства. После того как обыскали дом, он показал сыщику территорию. Одна из дорожек выводила к задней калитке; дальше, за жиденьким березовым перелеском, начиналось поле; за полем вилась заасфальтированная лента дороги. Шум редких машин сюда не доносился.

Участок был прекрасный, поросший соснами и лиственницами. Синели тоненькие колокольчики, из мха глядели крошечные желтые цветы. Здесь все росло как будто само собой.

Только альпийская горка перед домом, обсаженная по периметру чем-то полосатым, мясистым и глянцевым, резала глаз. Наверняка над этим убожеством потрудился ландшафтный дизайнер, подумал Макар. Почему ландшафтные дизайнеры везде пихают эту полосатую дрянь с острыми листьями? Рядом с величественной хвойной простотой, с устремлёнными ввысь стволами это глянцевитое месиво звучало безбожной фальшью.

– Уродство, правда? – негромко сказал Юрий.

Макар с любопытством взглянул на него. Этот вежливый тихий человечек точно угадал, о чем подумал Илюшин.

– Я про нашу клумбу. – В его улыбке сквозило мягкое обаяние неудачника. – Уговаривал я Оксану посадить здесь обычный чубушник, уговаривал… Или сирень. Выглядываешь в окно, а она цветет. Я бы сам и посадил. Знаю подходящее место, где есть хорошие саженцы: питомник возле Тимирязевского лесопарка. У меня жена пропала, а я вам про сирень – это как-то дико, да? – не меняя интонации, сказал он.

– Пока все выглядит так, будто ваша жена уехала, не поставив никого из домашних в известность, – спокойно ответил Макар. Лучи били сквозь ветви деревьев, он пожалел, что оставил в машине Сергея солнцезащитные очки. С другой стороны, когда разговариваешь со свидетелями, очки надевать нельзя. Люди должны видеть твои глаза. Для многих темные стекла действуют как шторка, отсекающая возможность откровенности. – Вы с ней ссорились?

– Оксана со всеми ссорилась. И со мной тоже. – Юрий присел, поднял галечный камешек и поднялся, вертя его в руках. – Но скандалы – это, как бы выразиться, обычный фон ее жизни. Я хочу сказать, из-за такого семью не бросают.

– Она и с Жанной скандалила?

Юрий усмехнулся.

– Видите ли, бизнес, которым управляет Жанна, куплен на деньги Оксаны. Собственно, ею самой. Жанна никогда не мечтала заниматься сферой услуг такого рода, она ее даже пугала.

– У нее косметический кабинет, как я понял?

– Не кабинет – салон красоты. «Роза Азора».

– Как, простите? – не удержался Илюшин.

Баренцев сдержал улыбку.

– Жанна и Оксана не… не вспомнили, что это из «Буратино», а если проследить до истоков, то из Фета. Им понравилось звучание.

Илюшин оценил деликатность, с которой Юрий в последнюю секунду заменил «не знали» на «не вспомнили».

– Они не вспомнили, а вы не сказали?

Баренцев всерьез задумался, потирая камушек в пальцах.

– Полагаю, они вообразили себе нечто вроде острова, небесной земли с дивным названием Азор. Обеих в детстве возили на Азовское море, и Азор лег на слух вполне естественно. На Азоре, где всегда тепло, цветут волшебные розы. Этими розами будут представлять себя их клиентки. Вот что они вообразили, а я мог прийти и все разрушить, сказать им, что это вырванный лоскут, кусок из палиндрома, который не годится для косметического салона… Но мне, ей-богу, стало жалко отнимать у них этот остров. Неприятно чувствовать себя взрослым, разрушающим песочный замок, построенный ребенком. Они гордились своей идеей и тем, что сэкономили деньги на рекламном агентстве… Я промолчал. Осуждаете меня?

– Бог с вами, – искренне сказал Илюшин. – С чего бы!

– Лева осуждает. Убежден, что я выставил его сестру на посмешище, вернее, не воспрепятствовал этому.

– Вы помните причину последней ссоры между вашей женой и Жанной? – спросил Макар.

По тропинке пробежали, толкаясь, двое мальчишек и исчезли в гостевом доме. Когда Илюшин осматривал его, дом был пуст. Куда-то исчезли и преподавательница музыки, так и не явившаяся для знакомства, и трое музыкальных вундеркиндов. И вот двое из них вернулись.

– Причина была связана как раз с салоном. Оксана – человек необычайно деятельный, энергичный. Она из тех, кто с полным основанием мог бы внести в свое резюме это пошлое выражение: «с активной жизненной позицией». Топтаться на месте, не двигаясь, для нее недопустимо. Не забывайте, что салон – в значительной степени ее детище. Оксана решила, что нужно развиваться, и стала требовать от Жанны соответствия. А Жанна по каким-то причинам этого не желала.

– Расхождение настолько серьезно, чтобы поссориться?

– Об этом вам лучше спросить у Жанны. Я не вдавался в подробности. Оксану всегда выводила из себя инертность. Вот я – пассивный человек, бездеятельный, – добавил он, – и ее эта моя черта безумно злит. К счастью, она быстро вспыхивает и так же быстро остывает. Иначе наша жизнь была бы невыносима.

Юрий взглянул на сыщика с извиняющейся улыбкой, показывая, что говорит не всерьез, но Илюшин не был в этом уверен. Они обошли дом и остановились возле летней кухни. Судя по идеальному порядку, в котором она содержалась, пользовались ею редко.

Возле забора, укрытые пленкой, были сложены стройматериалы.

– Срубили и выкорчевали сосну, чтобы поставить беседку, – с горечью сказал Юрий, кивнув на небольшую зацементированную площадку. – Мне было ее безумно жаль. Но у меня нет права голоса, все решает Оксана. Это справедливо, и я был бы неблагодарной свиньей, если бы осмелился предъявлять претензии. Но сентиментальность сильнее доводов рассудка.

– Почему все решает ваша жена? – спросил Илюшин, хотя ответ был ему известен.

Баренцев пожал плечами:

– Это ее собственность. Оксана очень разумно распоряжается своим имуществом. Оглянитесь вокруг: все, что здесь есть, она спроектировала сама, без помощи архитекторов или дизайнеров. Даже дорожки спланированы ею, и спланированы, заметьте, очень продуманно. С одной стороны, есть кратчайшие пути, соединяющие все объекты. Но если вам вздумается побродить под соснами в свое удовольствие, для вас проложены извилистые тропинки. И таков ее подход ко всем сферам жизни. Она и бизнес свой максимально защитила.

– У вас есть предположения, где сейчас может быть ваша жена?

Тот покачал головой.

– Я очень боюсь, что с ней случилась какая-то беда. Понимаете, она может рассориться со мной, с Жанной, с Левой, в конце концов. Может взбрыкнуть и решить, что нам полезно побыть без нее, эдакое «Попробуйте-ка справиться со своей жизнью без мамочки». Я готов это допустить. Но Леночка? Она никогда не оставила бы нашу дочь, не поговорив с ней, не предупредив ее об отъезде. Оксана – прекрасная мать!

«Готов поспорить, нет никаких миллионов у Баренцева, – подумал Макар. – И не просто так жена оттерла его в сторону при покупке жилья».

Он мысленно записал: проверить и это. Мужья убивают жен из-за наследства, убивают случайно, убивают в драке, убивают из-за любовницы. Убивают по тысяче причин. Перед ним стоял умный, грустный, как будто на всю жизнь огорчившийся человек. «Деньги. Кто наследник имущества, если Оксана мертва?»

8

– Оксана – прекрасная мать? – переспросил Лев Медников и захохотал. – Он так и сказал? Ну, Юрик, ну, орел! Орлиная душа! Полет только воробьиный. А так – великодушнейшая личность!

Они сидели в комнате самого Медникова. Свой просторный, со вкусом обставленный кабинет Медников насмешливо обозвал будуаром. Что-то здесь и впрямь было от будуара: атласные розовые портьеры, узенький, совершено дамского вида стол-бюро, наконец, огромная трехстворчатая лакированная ширма в стиле «шинуазри» – черная, блестящая, с тускло светящимися в лаке золотыми бабочками и колосками; она закрывала кровать. Медников мимоходом обронил, что у него была квартира в Москве, но он ее продал – «в ней нет необходимости, я все больше времени провожу здесь, в кругу семьи».

На полках выстроились солдатики наполеоновской армии.

Лев Медников раскинулся в кресле у окна, положив ногу на ногу и демонстрируя сыщику замшевые туфли дивного горчичного оттенка. Он выглядел как человек, позирующий художнику. «Портрет артиста больших и малых академических театров». Поразительно расслабленный у нас братец, подумал Макар. Женщины любят таких мужчин, вальяжных и обаятельных, широко ухаживающих, мелко живущих. Чем он, интересно, занимается?

– Чем вы занимаетесь, Лев Леонидович?

Недовольный тем, что сыщик проигнорировал его замечание о прекрасной матери, Лев Леонидович ответил, что может позволить себе уже ничем не заниматься.

– Стяжал годами беспорочной службы, – объяснил он.

– Где служили? – спросил Макар с видом круглого идиота.

– Хм. Это, юноша, выражение такое. В разных присутственных местах служил, работал на пользу государства, страны своей, России!

«Проворовавшийся чиновник, что ли?» Некоторая легкая разболтанность присутствовала в Льве Леонидовиче. Он уже начал оплывать, но не лицом, как его сестра, а фигурой. Великолепная точеная голова сидела на вяловатом, местами пухлом теле, Илюшин наметанным взглядом определял эту вялость, телесные излишки, несмотря на то, что Лев Леонидович был прикрыт просторной рубахой, мягкими широкими брюками, трикотажным жакетом, выглядевшим так, словно его вязала неумелая подслеповатая бабушка и, следовательно, обошедшимся Медникову недешево. Жакет, при всей его нелепости, очень ему шел.

По словам Медникова, первую половину дня он провел в Москве, вернулся только к обеду. Оксану он застал выезжающей из ворот, помахал ей издалека и вернулся к своим делам.

Ни в самом коттедже, ни на ограде не было камер слежения. Илюшин чертыхнулся, узнав об этом. Второй раз он чертыхнулся, когда выяснилось, что у соседей камеры есть, но направлены строго на свои ворота. Охват у них был такой узкий, что засечь выезжавшую от Баренцевых машину они не могли.

Илюшину требовалось знать точное время, когда Оксана покинула «Родники».

Он дошел до въезда в СНТ, где стояли камеры, поговорил с охранником и сказал про себя нехорошее об охранной фирме, отвечавшей за безопасность обитателей «Серебряных родников». Запись сохранялась всего двое суток.

Приходилось пока, до результатов Бабкина, полагаться на слова Медникова.

– Почему вы сказали про Баренцева «воробьиный полет»?

– Так Баренцев он только по Оксане, – засмеялся Лев Леонидович. – А на самом деле он у нас Голубцов. Выходит, не прав! Голубиный полет, го-лу-би-ный!

– Они официально не расписаны с Оксаной?

Медников всплеснул руками.

– Нет, что вы! Чтобы такая женщина как Оксана, дитя Запорожья, плоть от плоти его, поймите меня правильно, не зарегистрировала брак, захомутав нашего умника Юрика? Никогда! Исключено! Только замужество, только хардкор. – Он довольно рассмеялся. – Однако Юрик напрасно взял ее фамилию. Не нужно было этого делать. Власть имени, знаете, и все в таком духе. Вроде бы схожее звучание: Баренцев, Голубцов! – Он поцокал, перекатывая звенящие фамилии на языке. – Но между ними пропасть, пропасть!

– Оксана родом из Запорожья?

– Они с Жанной родились там, росли, учились. Она закончила… дайте вспомнить… Запорожский национальный университет, специальность «банковское дело», если не ошибаюсь… Или не закончила, а бросила на четвертом курсе? Не помню! Приехала в Москву покорять столицу, вернее сказать, сбежала, ха-ха-ха! Но я ее одобряю! Оксанкина пассионарность меня всю жизнь восхищала. Я-то, поймите правильно, избалованный московский мальчуган: любящие мама с папой, художественные галереи с раннего детства, кружки, музеи, в цветаевский ходил как к себе домой – я имею в виду музей изобразительных искусств. В МГУ поступил на политологию с первой попытки. Оксана решила: надо прорываться к хорошей жизни! Диктум эст фактум! Мы, само собой, приютили ее, она у нас прожила три или четыре года, прежде чем встала на ноги. Конечно, боготворила моих родителей. Руки им целовала. Сколько бы она денег отдала за съем, можете посчитать! А мыкаться по чужим углам – то еще испытание… Тем более юная девушка, красивая, бедная… Но пробивная, пробивная. Этого не отнимешь. Да и зачем отнимать, нам и при своем неплохо, ха-ха-ха!

– А Юрий Алексеевич? Тоже из Запорожья? – наивно спросил Илюшин. Он уже знал, что Баренцев родился и вырос в Москве, но хотел посмотреть на реакцию Льва Леонидовича.

И Медников не обманул его ожиданий. Он снова широко захохотал, и хлопал ладонью по кожаному подлокотнику своего кресла, словно Илюшин отпустил великолепную остроту, и тряс головой, и утирал выступившую от смеха хрустальную слезу.

Наконец, отсмеявшись, он сказал вполне серьезно:

– Юрик – большой ум.

– А большие умы в Запорожье не рождаются? – все с той же наивностью осведомился Илюшин. И, видимо, переборщил с дозой лучезарного идиотизма, поскольку Медников поджал губы и заверил, что он против Запорожья ничего не имеет, не подумайте, а уж против Оксаны и подавно, а то знаем мы вас, господ сыщиков, мастеров искаженного трактования чужих слов!

Господин сыщик заверил, что не будет ни трактовать, ни искажать.

– Юрик – москвич, потомственный, в отличие от меня – мой-то папаша военный, мы кочевали по разным городам, а родом и он, и матушка из славного города Свердловска. Поймите меня сейчас правильно: Оксана – неглупая женщина, у нее есть интуиция, деловая хватка… А у Юрия есть большой академический ум.

Говоря о муже двоюродной сестры, Медников утратил свою шаловливость. «Похоже, к «академическому уму» Баренцева он относится с уважением, – удивленно подумал Макар. – Странно только, что это сочетается с полным отсутствием уважения к самому Баренцеву».

– Юрик закончил не что-нибудь, а МИФИ. Занимался физикой магнитных явлений. Могу немного переврать названия, я как политолог далек от этой стези, вы понимаете. Но факт в том, что наш Юрик – человек, который мог бы двигать науку. А вместо этого двигает кресло в своем кабинете, выбирая наиболее удачное местоположение, хотя ему, по правде сказать, ни кабинет, ни кресло вовсе не нужны. Я по вашему лицу вижу, что вы предположили: алкоголик! Пробухал все выданные от природы возможности, ум, талант и упорство!

Илюшин не стал ни отрицать, ни подтверждать предположение, хотя ему и в голову не пришло, что Юрий пьет. Насколько он успел понять, Оксана Баренцева ни дня не стала бы держать при себе пьющего мужа.

– Вы ошиблись, – авторитетно заверил Медников. – Юрик – трезвенник. Даже вкуса коньяка не понимает. – Он сокрушенно усмехнулся, и стало ясно, что сам Лев Леонидович вкус коньяка понимает отлично, чувствует все нюансы и держит в шкафу, не доверяя вкусу хозяйки, правильные коньячные бокалы. – Они познакомились с Оксаной, когда обоим было по двадцать пять. Десять лет назад, получается, м-да. Оксана – блеск, живость, сила! Сахарная косточка! – Илюшину почудилось, что Медников вот-вот облизнется. – Вы не представляете, как она была хороша десять лет назад! Скарлетт О’Хара запорожского разлива. И вдруг в общей компании ей встречается Юра Голубцов. Умница! Интеллектуал! Вокруг него вьются девицы, – да-да, не удивляйтесь, мягкая Юрикова обходительность и обаяние многих к нему влекли. И потом, он прекрасный рассказчик! При этом в меру рассеянный, как подобает будущему профессору. Да, Юрик был личинкой профессора в те времена, и Оксана в нем прозрела его будущее. Как и многие другие барышни. Но окольцевать его удалось именно ей. Она, конечно, ненавидела его отца, – задушевным голосом признался Медников без всякого перехода.

– Почему? – полюбопытствовал Макар.

– Мать Юрика давно умерла, у него остался только отец. У них очень нежные отношения. Папочка – интеллигентнейшая душа! «Оксана Ивановна», обращение всегда на «вы», квартирка неподалеку от Новодевичьего – маленькая, но каковы координаты! Книги до потолка, и притом все содержится в аккуратнейшем состоянии! Без всяких домработниц Алексей Юрьевич еженедельно сам наводит порядок. Такой маленький сухонький старичок, добрейшая душа. Тоже какой-то ученый клоп, я вот только позабыл, чем именно он занимался… Всю жизнь при своем институте, преподаватель, миллион монографий…

– За что же его ненавидеть?

– За это и ненавидеть, – снисходительно улыбнулся Медников. – Оксана надеялась, что будет говорить ему «папаша» и радовать тестя своими, извините, закрутками.

– Чем?

– Ну, закрутками, закатками, – Медников пощелкал пальцами. – Помидорами своими консервированными и огурцами. А он, подлец, каждым своим «Оксана Ивановна» ставил ее на место, сам того не подозревая. Перед ней открывался, как перед Алисой в стране чудес, совершенно другой мир, а подсмотреть его она могла только через щелочку. И даже женитьба на сыне нашего добрейшего Алексея Юрьевича, вопреки ее ожиданиям, не приблизила ее к этому миру ни на шаг. Если у тебя великанская туша, тебе не пролезть в крошечную дверцу, за которой цветут сказочные розы. Оксанка наша выгрызала себе зубами все свои блага. А у Голубцовых они имелись, как она полагает, по факту рождения. Их образованность, ученость, их огромное трудолюбие и отсутствие всякой корысти она в расчет не берет. Последнее, хе-хе, к Юрику уже не относится! Ни трудолюбие, ни отсутствие корысти. Как сменил Юрик фамилию на Оксанину, так на нем эти родовые черты и кончились.

Медников как-то весь собрался и подался вперед, напряженно глядя на Макара.

– Я вот тут насмешничаю перед вами, а ведь на самом деле мне жаль этой уходящей натуры – Юрикова отца. И жаль, что мы испортили Юрку.

– Вы?

– Ну, в широком смысле: наша семья, Оксана… «Это со мной она стала плохая, а брал-то ее хорошую!»

– Что случилось?

– Когда они поженились, Юрик работал в Академии наук, однако три года спустя потерял свое место. Формально его сократили, но, насколько мне известно, он стал участником нормальных подковерных интриг, а Юрик при своем блестящем уме никогда не умел играть в эти игры. Эх, меня бы туда, – вполне искренне вздохнул он, и Макар подумал, что уж Медникова-то никто не смог бы выжить. – К этому времени Оксана уже вовсю крутила большими деньгами. Она была влюблена в Юрика по уши. Это очень важно! Она из лучших побуждений уговорила его сделать перерыв, поработать дома, отдохнуть, прийти в себя… Он ведь был морально истощен всей этой историей с потерей работы. Массажи, бассейны, гольф-клуб… Все это она ему преподнесла на блюдечке. В бизнесе он ничем не мог быть ей полезен. Они попытались пристроить его к делам Оксаны, но из этого ничего не вышло. И вот, точно лягушка в теплой воде, Юрик стал вариться в благополучии, которое обеспечивала его жена. И в этом благополучии из живой, относительно конкурентноспособной лягушки превратился в кипяченое нечто. Лапками он шевелит, но не более того. Последние годы он не работает. Домашнее хозяйство, как вы могли заметить, полностью переложено на плечи прислуги. Он годами ведет праздный образ жизни. Разумеется, для выживания ему пришлось мимикрировать! Наш Юрик из молодца-холодца превратился в подкаблучника, тихушника, угождающего жене в надежде, что ей не придет в голову заменить его на выставочную модель.

Макар поразмыслил.

– Однако дочерью в основном занимается Юрий?

– Не в основном, а целиком и полностью! Впрочем, нет, виноват: еще Жанна прикладывает к этому руку. Я – ну, постольку-поскольку. Любить детей – тяжелый крест, а Леночка не то чтобы прекрасный, нет, совершенно обыкновенный ребенок, умненький, послушненький, но, как бы сказать, не часто одаряет перлами детской мудрости. Есть дети, умеющие смешить взрослых. Непроизвольно, разумеется! Я вот был таким ребенком, развитие с опережением, множество книг не по возрасту… В результате сыпал фразочками, вызывающими у окружающих гомерический хохот. Конечно, выглядел полным дурачком, – с добродушной улыбкой признал он. – Леночка этого лишена. И правильно. Нет ничего хуже, чем выступать обезьянкой перед взрослыми болванами, – с внезапной горечью закончил он.

– Ребенок – не такая уж маленькая нагрузка…

– Если только этот ребенок не проводит все дни в коммерческом детском саду! Целыми днями Юрик свободен. Он живет в свое удовольствие. По выставкам вот разъезжает…

– По каким выставкам? – поднял брови Макар. – Своим или чужим?

– Откуда возьмутся свои! – раздраженно воскликнул Медников. – Или вы не слышали, что я о нем рассказывал? Нет, Юрик не стал овладевать новыми умениями и не взялся за живопись, если вы это вообразили! В Вене открывали выставку Питера Брейгеля Старшего, и наш голубь вбил себе в голову, что непременно должен там быть. Прикоснуться к великому! Я, между прочим, полностью одобряю стремление прикоснуться. Однако Юрик не понимает, что в его случае он смешон с этой претензией: ах, Брейгель, ах, я должен это увидеть своими глазами! Оксана послала бы его, но Жанна, добрая душа, заступилась.

– Сестры не из-за этого поссорились?

– Поссорились – смелое слово! Оксана взбесилась, потому что Жанка осмелилась ей возражать. Она у нас танк, наша Оксанка! – Он одобрительно хохотнул. – Какие-то планы насчет салона у них не сошлись, не знаю подробностей, я не любитель наблюдать сестринские склоки. Хотя это могло бы быть занятно, если присмотреться! Две запорожские барышни делают бизнес в Москве! Занятно, занятно!

«А ты ведь, братец, неблагодарный сукин сын, – подумал Макар. – Раскинулся тут, как сытая кошка на шкурах, сидишь в чужом доме, ешь с чужих тарелок, и если спросить, каков твой вклад в общее хозяйство, то окажется, что никаков. Не считая, конечно, красоты и остроумия. За свою улетность ты денег не берешь».

– Вы поразительно беспечны для человека, у которого пропала близкая родственница, – заметил Илюшин.

Медников, надо отдать ему должное, перешел в боевой режим мгновенно.

– Хо-хо! А вы уже, юноша, решили атаковать, а? – Он подмигнул. – Дельно! Оксана не пропала, а предается наслаждениям в райском саду, можете мне поверить. Я ничего не знаю о том, что происходит, но мне известна ее натура. Она уехала с вещами! Сама! Так что же вам еще нужно? Нет, я понимаю, что вам нужно! Отработать гонорар. И это правильно, не подумайте, что я не одобряю! Вполне, вполне. Ваше рвение похвально, юноша. Но, умоляю, не заставляйте меня имитировать тревогу и вливаться во всеобщий психоз. Это пошлость.

– Может, вам и адрес сада известен? – спросил Илюшин, серьезно глядя на него.

– Откуда! Я не из тех, с кем Оксана пустилась бы откровенничать, и слава богу, скажу я вам, слава богу! Женской откровенности с меня хватит, предпочитаю аристократическую сдержанность и высоко ценю умение соблюдать дистанцию.

«Ему тридцать пять. Всего тридцать пять. Откуда эти выражения, эта поза, как у престарелого донжуана? Откуда театрализованная манера речи? Люди в тридцать пять слушают подкасты и на самокатах рассекают по набережным, а у меня тут какой-то бессмысленный и беспощадный косплей Ширвиндта».

9

Обе домработницы, по их словам, в субботу не появлялись в коттедже.

– Я работаю по понедельникам, вторникам и четвергам, а Лада Сергеевна выходит в среду и пятницу. – Инга Смирнова говорила так тихо, что Макару пришлось придвинуть стул к ней ближе, и все равно она время от времени сбивалась на шепот. – Она здесь уже два года, а я только восемь месяцев.

– Получается, уборка проводится каждый день?

Макар пока задавал ничего не значащие вопросы. Девочка стесняется и боится, не понимает, как ей себя вести, за что ее отругает вернувшаяся Баренцева, а за что похвалит. Пытается просчитать, что можно говорить, а о чем лучше умолчать. О чем умалчивать, непременно найдется: помощницы по хозяйству видят многое.

Он успел узнать, что она родом из Ворсмы, в Москве живет всего полтора года. Приехала, потому что в ее городе нет работы.

– Здесь много дел. – Она покраснела и сразу попыталась оправдаться: – Вы только не подумайте, что я жалуюсь. Мне очень повезло, что Оксана Ивановна взяла меня к себе.

– В чем повезло?

– Высокая зарплата. Я живу в Зеленограде, снимаю квартиру с двумя девочками, мне ездить сюда близко. Когда пробок нет, добираюсь за тридцать минут. Для Москвы это вообще ни о чем. И никто на тебя не кричит. На меня за восемь месяцев ни разу голоса не повысили. Жанна Ивановна очень добрая, денег подбрасывает иногда, просто так, как бы тайком от сестры, но, кажется, Оксана Ивановна об этом знает. Лев Леонидович всегда здоровается, спрашивает, как дела. Я поначалу ошибалась, путалась от растерянности: начну протирать пыль в его комнате, переставлю всех солдатиков с полок на стол, а потом забываю, где кто стоял. Лев Леонидович любит, чтобы все было на своих местах. В самый первый раз я вообще их всех перемешала. Он меня отыскал и говорит: «Инга, пойдем, я тебе кое-что объясню». А сам смеется. И правда объяснил. Солдатики из разных полков, у них разные мундиры, они должны держаться друг друга. Так объяснял, как будто я совсем тупенькая. – Она вдруг широко улыбнулась. – Нет, я не в обиде, наоборот!

– Все, что вы расскажете мне о семье ваших нанимателей, останется между нами, – предупредил Макар.

Она ему не поверила, конечно.

– Какие отношения у Оксаны Ивановны с мужем?

Девушка задумалась.

– Юрий Алексеевич постоянно возится с Леночкой, когда она дома, а не в садике. Она хорошая девочка, но иногда начинает так капризничать, что не уймешь. Захочет что-нибудь и, пока не получит, не успокоится. Моя мама говорит, что это кризис пяти лет. Два раза в неделю он уезжает играть в гольф.

При слове «гольф» Илюшин напрягся. Где гольф, там клюшки – подходящее орудие для убийства. Клюшкой можно размозжить голову человеку с одного удара. «Странно, что сумка с клюшками нигде не попалась мне на глаза, а ведь я осмотрел все».

– Раньше Юрий Алексеевич посещал спортивный зал, «Вордкласс», кажется, но в последнее время перестал. Он потянул коленку… или сухожилие? Я не знаю точно. Иногда мы с ним играем в настольный теннис, на заднем дворе есть стол, пятнадцать минут мы гоняем шарик, а потом он каждый раз извиняется, что отнял у меня время. Мне-то в радость! – Она пожала плечами. – Я играла в школе, ходила в секцию настольного тенниса, а тут бесплатно, да на свежем воздухе… Юрий Алексеевич твердит, что не хочет быть эксплуататором. Он учит Леночку, но она маленькая, пока плохо играет, конечно, ему неинтересно. Когда дома, он обычно с книжкой сидит. Читает много.

– А вот это забавно, – сказал Макар, и девушка взглянула на него с недоумением. – Вы сейчас говорили пять минут, и ни одно ваше предложение не являлось ответом на мой вопрос. Из чего я делаю вывод, что отношения у Баренцевой с мужем из рук вон плохи. А вы выгораживаете симпатичного вам человека, опасаясь, что его обвинят в исчезновении жены.

Она молчала, и Макар понял, что больше от нее ничего не добьется.

– Кто ваши родители? – спросил он.

Удивляясь, она взглядывала неуверенно сквозь густые ресницы, будто прикрываясь веером, и тотчас опускала глаза. «До странности застенчивая девушка, и очень крепко чем-то испуганная». Он чувствовал, что дело не в его вопросах.

– Мамочка – терапевт в поликлинике, а папа – учитель в средней школе. Он предметник, географ. У меня есть сестра, она закончит педагогический и вернется в Ворсму, наверное. Тоже будет работать в школе, вместе с папой.

Инга не возмущалась интересом частного детектива к ее родным, не заявляла, что ее жизнь и семейные связи никак не относятся к исчезновению Баренцевой. Нет, о семье она говорила с удовольствием. Однако страх, плотно спрятанный за маской стеснительности, не только не исчез, но даже обострился, словно Илюшин улавливал вибрации ужаса от птицы, сидевшей на гнезде и прикрывавшей крыльями птенцов, и при каждом шаге, приближавшем его к гнезду, эти вибрации усиливались.

Макар не мог понять, с чем имеет дело. В нем включился инстинкт прирожденного сыщика, заставлявший его при одном намеке на тайну вскидываться, подобно таксе, учуявшей лису. Он послал несколько пробных мячей, внимательно наблюдая за лицом девушки, вслушиваясь не в слова, а в изменения оттенков голоса. Отец? Мать? Сестра? Где-то здесь сидит заноза, заставляющая ее сжиматься от боли? Семейное насилие? Инцест? Расспрашивая об отце, он весь подобрался. Однако ничего в ее ответах не подтверждало его предположений. Она улыбалась, говоря об отце и матери, рассказала, что по праздникам то они посылают ей деньги, то она им, и все считают, что должны поддерживать друг друга, хотя ни один не признается, что ему приходится затягивать потуже пояс.

Складывалось впечатление, что у нее крепкая, любящая семья.

Он спросил про ее парня. Инга и к этому его вопросу отнеслась как к вполне естественному. Нет, у нее нет парня. Оксана Ивановна тоже спрашивала об этом, а как же, обязательно должна была спросить, вдруг она встречается с каким-нибудь уголовником, а ведь у нее ключи от всех коттеджей!

Загадка.

10

Лада Сергеевна Толобаева, сорок два года, домработница, работает у Баренцевой больше двух лет.

По ее словам, в субботу отвозила неходячую мать в больницу. Живет в Зеленограде с матерью и бывшим мужем в одной квартире; двое сыновей-студентов учатся в Минске. Муж в субботу был дома.

– Не знаю, где Оксана Ивановна, – буркнула Лада. – Уехала, должно быть.

– Куда уехала? – ласково спросил Макар.

– Куда-то, должно быть.

Она смотрела на него с предубеждением, но без всякого испуга. «А вот здесь пригодился бы Серега, – подумал Макар. – Мне она не доверяет. С ним ей было бы проще». Замкнутое, враждебное лицо, четко очерченные скулы и тяжелый подбородок, красноватая кожа в лопнувших сосудах. Эта женщина много и тяжело жила, много и тяжело работала. «Живет с бывшим мужем в одной квартире».

– А почему вы, Лада Сергеевна, отправили сыновей учиться в Минск? – неожиданно спросил Макар. Неожиданно даже для себя самого: он до последней секунды прикидывал, с какой стороны к ней подойти, и вопрос сам сорвался с языка прежде, чем он успел что-то придумать.

– А что такое? – Она вздрогнула и уставилась на него с тяжелым подозрением. «Тебе-то что до моих детей?»

Илюшин принял решение.

– Смотрите, Лада Сергеевна, как мы с вами поступим. Я объясню, почему ваши сыновья учатся в Минске. А вы определитесь, будете со мной говорить начистоту или нет.

– А какая тут связь? – хмуро спросила она.

– Вы сейчас видите перед собой мальчишку, выскочку. – Она пыталась возражать, но Илюшин не дал ей продолжить. – Моим способностям вы не доверяете ни на грош и не хотите на меня тратить ни время, ни силы. Вы очень устали, я вижу. Учтите: я еще ничего не успел о вас выяснить, кроме того, что вы сами мне сказали.

Ее глаза неотрывно следили за ним.

– Так вот, сыновья в Минске. Странно, что не в Москве! Образовательных учреждений здесь пруд пруди, зачем потребовалось отсылать детей в Белоруссию? Вариантов два. Первый: в Минске оба получают редкую специальность, которую нельзя получить у нас. Или можно, но они не смогли поступить. В это объяснение я не верю.

– А второй вариант какой же? – не выдержала она.

– Вы в разводе с мужем, при этом продолжаете жить с ним в одной квартире. Отношения у вас с ним плохие…

– Это ты с чего взял? – перебила она.

– Я знаю, что такое перевозить неходячего пациента, – сказал Макар. – И что такое дожидаться в больнице его оформления – не час, не два и даже не три. Это тяжело. Вы были одна, Лада Сергеевна. Ваш муж ничем вам не помог. Муж, который в одной квартире с вашей мамой прожил Бог знает сколько лет.

Толобаева хотела что-то сказать, но сдержалась, только мяла красные руки, точно ком теста.

– Взрослый мужчина, у которого нет никаких дел, который проводит субботу дома, – и не помогает бывшей жене с престарелой матерью, – неторопливо сказал Макар. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но, по-моему, он у вас большой паршивец. Вы не можете продать и поделить квартиру, потому что даже если разменять вашу мизерную двушку, вам не хватит денег, чтобы купить себе жилье. И муж саботирует все ваши попытки по размену. И еще он вас бьет. Пьет наверняка – и бьет. У вас характерный жест: вы рукава свитера постоянно натягиваете на запястья. Не знаю, есть ли на них сейчас синяки, но они точно там были. Это привычное для вас движение. Вы отослали детей, чтобы ваши взрослеющие мальчишки не прибили ненароком собственного папашу, которого они ненавидят. Жадного, дрянного, бессовестного папашу. Не представляю, какой лапши на уши вы им навешали от страха за них, но вам удалось их уговорить. Одной вам с ним легче справиться, правда?

Она окаменела, не сводя с него глаз. Потом кивнула.

– Когда ему не приходится постоянно доказывать, кто тут главный вожак, он даже бывает похож на человека. – В сипловатом голосе проскользнула насмешливая нотка. – Не на мужчину, нет. На человека. Я и тому рада! А рядом с Колькой и Митей он как стареющий волк, возле которого прыгают подрастающие волчата. И ему нужно то и дело прикусывать их за шкирку, чтобы не забывались.

– Тоже мне, нашли волка!

– Твоя правда. – Она вдруг улыбнулась. – Шакал он. Бывают шакалы-кровопийцы, как считаешь?

– Я, Лада Сергеевна, считаю, что если ваш благоверный снова начнет рукоприкладствовать, на него нужно написать заявление. Иначе все закончится тем, что не ваши мальчишки, а вы сами попытаетесь его убить, и тогда вас посадят, а он останется в квартире с вашей матерью. Как вы считаете, много времени ему понадобится, чтобы сжить ее со свету?

Толобаева побледнела, не переставая улыбаться, и лицо ее застыло, превратившись в маску. Илюшин быстро встал, налил воды, вернулся и приблизил чашку к ее губам.

– Пейте сейчас же!

Она вздрогнула и начала пить – жадно, давясь, расплескивая воду и кашляя. Илюшин принес бумажные салфетки, заставил ее промокнуть одежду.

– Ты бес… – выдавила она, когда смогла перевести дыхание.

– Я частный сыщик, – жестко сказал Илюшин. – И очень хороший. Мне нужно найти Баренцеву, и я ее найду. Для этого мне понадобится помощь всех, кто живет в доме, и ваша в том числе. А вы мне козью морду строите…

Она отчаянно замахала на него руками:

– Все, все, пристыдил! Хватит уж! Что тебе рассказать?

– Что за семья у Баренцевых?

Она вылила остатки из чашки в ладонь, промокнула взмокший лоб.

– Семья как семья. Я особо описывать людей не умею. Оксана Ивановна со мной всегда очень добрая, грех жаловаться! Я за ее здоровье свечки в церкви ставлю. Рублем не обижает. Требовательная очень, это есть. Ну, так и я работы не боюсь.

– Какие у нее отношения с мужем?

– По-разному бывает. Если она в хорошем настроении, то и с ним приветливая. Если в плохом… Он ее настроение чует, как умная собака, заранее прячется, чтобы не попасть под горячую руку. Тогда достается или Жанне Ивановне, или Льву Леонидовичу. Ну, с этого всё как с гуся вода, он своим весельем и с Оксаны весь градус сбивает. А Жанна Ивановна, та может завестись. Кровь-то общая! Но тоже не сказать, чтобы всерьез. Пошумели, поплакали да разошлись. Камней за пазухой вроде бы никто не держит.

– «Как умная собака» – не очень-то достойно звучит, – заметил Макар.

– А чего ж тут недостойного? – спокойно возразила Толобаева. – Если в семье один сильный, а другой слабый, глупо сильному приспосабливаться к слабому. Так не бывает. Оксана Ивановна у них глава семьи. Так ведь и живут люди хорошо, сытно и просторно, грех им жаловаться.

– Между мужем и женой были серьезные скандалы?

– Откуда! Юрий Алексеевич человек не склочный. Он жене старается угодить. И правильно!

– Это называется «бесхребетный», – бросил провокационно Илюшин.

– Ерунду несешь, – отрезала Толобаева. Ему удалось опрокинуть ее на спину, рассказав о бывшем муже, но она уже вновь стояла на ногах, и эта способность вставать раз за разом вызывала у Макара искреннее восхищение. Пять минут назад белизной лица соперничала с простыней, он даже испугался, что переборщил, – а теперь сидит снова красная, крепкая, как свеколка, и даже успевает между ответами поставить его на место.

– Почему ерунду? – старательно подыграл Илюшин.

– Мягкий – еще не значит размазня. Юрий Алексеевич – добрый мужчина. Но если его вывести из себя…

– А кто-то выводил? – встрял Макар.

– Было дело, Федул его разозлил. В воскресенье. Я утром заехала, потому что паспорт свой забыла, боялась, без него мне пропуск в больницу не оформят. А он и не понадобился. Но их ссору я застала. Только это даже не ссора была, а избиение младенцев, хотя, если со стороны поглядеть, кто из них еще младенец!

– Постойте-постойте! Кто такой Федул?

– Никита Федулов, прораб бригады. Они у нас работают, беседку строят. Основательно строят, ничего не скажу: яму вырыли, опалубку сделали, укрепили цементом фундамент – все как положено. В воскресенье приехали, чтобы дальше трудиться. Тут их Юрий Алексеевич и встретил. Выгнал Федула, прохиндея! И как выгнал! – Она восхищенно хлопнула в ладоши. – Федул – наглец, потерял и совесть, и страх. Хозяйку обворовывает, но вьется, как кот, смотрит умильно! Строители все такие. Честных днем с огнем не найдешь. Оксана все ему прощает!

– Не любите вы Федулова, как я погляжу…

– Лживых кобелей я не люблю, – отрезала она. – Он перед Оксаной Ивановной хвостом бьет, лисой стелется. А со мной ему церемониться не нужно: я же старая вешалка, прислуга. Он сразу улыбочку дёрг с лица – и в кармашек, до нового случая. И на детишек матом рявкал.

– На Леночку?

– Нет, Леночку он как раз привечал. А троицу, которая в гостевом коттедже, при каждой возможности шпыняет и гоняет. Я один раз услышала, как он матерком прошелся при них. Ты что же, говорю, за языком не следишь? А он в ответ: ты здесь никто, прислуга, будешь мне замечания делать – вылетишь быстрее, чем пукнешь.

– Занятно, – сказал Макар. – Угроза была реальна? Он и в самом деле имеет такое влияние на Баренцеву?

– Вот уж чего не знаю, того не знаю, – быстро ответила она. Слишком быстро. Однако Илюшин решил эту тему пока оставить в стороне и перевел разговор на Медникова.

– У Льва Леонидовича не было значительных ссор с Баренцевой?

– Я за ними круглые сутки не хожу, всего знать не могу. Говорю же, с ним поссориться трудно. Он как угорь: ты его схватил, а он уже выкрутился.

Уже перед уходом Макар вспомнил, что хотел спросить у нее кое-что еще.

– Лада Сергеевна, трое детей, которые живут в гостевом коттедже… Кроме того, что прораб ругал их, вы еще что-нибудь можете сказать о них и об их учительнице?

Она в недоумении развела руками:

– Учительницу я совсем не вижу. Ну, красивая, молодая, вежливая очень. Бывает, я днем постучусь в домик, она сразу репетицию прекращает и всех гонит на улицу. Чтобы я, значит, могла прибраться спокойно и никто меня не отвлекал. А мелкие – ну, дети как дети. Чего-то там на своем птичьем языке чирикают, мне это непонятно. У них много слов новых, я половины не знаю. Музыкой занимаются целыми днями, молодцы такие. А по вечерам с Леночкой возятся. Это для меня тоже удивительно! Таким детям с пятилеткой разве интересно? А они с ней как с котенком – и туда, и сюда, и какие-то башенки с ней строят, и в прятки играют. Может, у них братья-сестры младшие и они по ним скучают? Даже и не знаю.

– Учительница нормально общалась с Баренцевой?

– Да почитай, что вовсе не разговаривали. Ну, или я не видела. Вы учтите, меня ведь по выходным тут не бывает… Может, они по субботам чаи гоняли на крылечке или винцо белое с виноградом употребляли.

Может, мысленно согласился Макар. Но что-то ему подсказывало, что не было ни чаев, ни крылечка, ни белого винца с виноградом.

11

Повариха, Магдалена Мирчева выразилась о Баренцеве гораздо определеннее.

– Никчемушник! – Полные красно-синие губы скривились. – Захребетник он, и больше никто! Оксана Ивановна загнала себя, как лошадь! Ты понимаешь, сколько нужно бабе вкалывать, чтобы вот это все в порядке содержать! – Она широко вытянула перед собой руки, словно преподнося Илюшину каравай с тремя коттеджами, машинами и домработницами, увенчанный клумбой. Руки у Магдалены были короткие и крепкие, как у борца сумо, волосы стрижены по-мужски, и вся она была крепко сбитая, без намека на рыхлость, с глубоко посаженными блестящими черными цыганскими глазами и густым баском, и двигалась так целеустремленно, словно собиралась впечатать собеседника в стену. – Я тут пять лет служу. Сердце за нее кровью обливается. Присосался, кровосос. Тьфу!

Она сплюнула на пол и ожесточенно растерла тапочкой. Тапки у нее, как заметил Макар, были не простые, а немецкой фирмы, производящей ортопедическую обувь; стоимость одной пары начиналась от десяти тысяч.

– Это мне она купила, Оксана, – сказала Мирчева, заметив его изучающий взгляд, и подняла левую ногу. – Ать! Видал, какая подошва? Я в них у плиты три часа могу крутиться, и ничего! Хошь – на балу отплясывай, хошь – лезь на Эверест! А! Понял! И ни одна коленочка не развалится. Оксаночка Ивановна заказала мне! Прямо сюда приехал мужчинка, ласковый такой, сладенький, как леденчик! – Она облизнулась. – Выгрузил из багажника двадцать коробок.

– Двадцать? – усомнился Илюшин.

– Может, и все тридцать! – Она презрительно взглянула на него, не верящего в такое богатство исключительно по нищете своей души и ничтожности опыта. – Я примеряла их, выхаживала тут, как королева. Выбрала эти. А Оксаночка Ивановна их оплатила. Понял! Вот так-то! А этот только на словах вежливый, но от него поступка мужского не дождешься. Ничтожество он. Десять лет сидит на шее у нашей хозяйки, ни дня не работал. С какой стороны половником суп зачерпнуть – не знает.

– Я слышал, Юрий Алексеевич полностью взял на себя воспитание Лены, – заметил Макар.

– Ха-ха-ха! – Магдалена выплевывала «ха», словно расстреливала автоматными очередями. – Взял он! Знает, с какой стороны подойти. Если бы не Ленка, его давно погнали бы отсюда ссаными тряпками! На кой ляд он здесь нужен, дармоед? Бабы-то наши вкалывают, горбатятся целыми днями! А Ленка весь день в садике, круглый год! У них даже летом всякие программы, то танцуют, то английский учат… А уж он упахался, бедненький, по вечерам с собственным ребенком книжку почитать! Ты спроси, чем он целыми днями занимается.

– Чем?

– Ничем! На диване валяется. Или в гольф свой играет. А то к нему еще массажист приходит, раз в неделю, мнет его со всех сторон. Он, вишь, спину имеет больную! Ай! Ой! Держите меня семеро! Спину! Совесть бы ему размять, а не спину, может, был бы прок. А еще прогуливается: ручки за спину заложит – и ходит, ходит, ходит! Ногами своими ленивыми перебирает.

– Мне говорили, Оксана срубила сосну, которая ему нравилась, – вспомнил Макар. («Можно ли убить человека из-за срубленного дерева», – неожиданно пришло ему в голову).

– Оксанина сосна – пусть что хочет, то с ней и делает, – флегматично отозвалась повариха. – Ты свой участок с соснами заведи и распоряжайся им, сколько влезет. А если ты даже на хвою не заработал, так сиди и молчи в тряпочку, а не скандалы закатывай.

– Так они поссорились?

Об этом Баренцев не упомянул.

Повариха насмешливо оскалила зубы.

– Боится он ссориться, – презрительно объяснила она. – Ему нельзя Оксану выводить из себя. А ну как погонят! Но тут вроде как волю дал себе, пошумел: «Как ты могла! Живое! Просто так, ради каприза!» А она ему: «Тут каждый мой каприз потом и кровью оплачен! Хочу – и капризничаю!»

Мирчева не была в субботу в коттедже. В ее обязанности входило приготовление еды на выходные, поэтому в пятницу она приходила на полдня, заготавливая впрок салаты, супы и десерты.

– Вы замечали какие-нибудь странности в поведении Оксаны Ивановны в последнее время? – спросил Макар. – Что-то необычное?

– Не, ничего такого. Все, как всегда. Она радостная бегала, попросила меня в среду закупиться на рынке, к субботе сделать холодец… Очень она его уважает. Это у нас праздничное блюдо. Говорила мне: Магдаленочка, холодец нужно готовить дважды в году, один раз на Новый год, это уж как положено, а второй раз – по зову сердца, на какой-нибудь неожиданный праздник.

– Вы не знаете, какой неожиданный праздник она имела в виду?

– Да не, откуда. Я сделала, от него в понедельник ничего не осталось. Могла она сама съесть, а могли и эти… У них ничего святого нет.

– «У них» – это у Льва Леонидовича и Юрия Алексеевича? – уточнил Макар.

– Вроде как больше здесь трутней не наблюдается! Слава Богу! – Она всерьез перекрестилась.

– Как вы думаете, Магдалена, где сейчас может быть Оксана?

Повариха пощипала губу.

– Не знаю я. На ней тут все держится. Может, надоело ей, уехала, чтоб глаза не глядели? Холодца моего поела напоследок, радость наша, и сбежала от них! Никому ничего не сказала, чтобы не доставали. Оксаночка Ивановна такая, она могла!

Макару вспомнилась другая женщина, сбежавшая от своей семьи. Та, похоже, так и останется жить в Карелии…

Он спохватился, что Мирчева продолжает с восторгом рассказывать о способностях Баренцевой. В одном можно было не сомневаться: повариха глубоко уважала свою нанимательницу.

– У ней все до единого крутились! Все денежки зарабатывали! Вон Жанна – раньше всего боялась. А теперь чего? Бизнесом рулит, как большая! Только своего паразита не сумела Оксана Ивановна ни к какому делу приспособить. Видать, нашла коса на камень. Она всех в поселке строила! Асфальт новый положили? Положили! Охрану посадили? Сидит в будке хомячок, наблюдает! За это все кого надо благодарить? Нашу! Она щелкнет пальцами – все крутится! У ней хватка, понимаешь ты? У меня вот нету такого, деньги летят, как листья. Зато я готовлю по-царски. А у нее другой дар. И ко всякому она подход умеет найти! – Мирчеву переполняло восхищение. – Ай, что далеко за примером ходить! Вот возьми меня. – Она придвинула табуретку, грузно опустилась на нее, подалась к Макару. По той осторожной медлительности, с которой она садилась, он увидел, что колени у нее и в самом деле больные. – Я, когда только устроилась сюда, сперва работала… Ну, можно сказать, особо и не работала. Не напрягалась. Кормила их как свиней: жрите чо дают, вам и такое сойдет! – Магдалена улыбнулась ему широко и добродушно. – Покушать вкусно немногие умеют! Мне такие семьи попадались – им хоть мусорное ведро в тарелки вывали, все проглотят и хвалить будут! Зачем же для таких стараться? Только себе обиду делать.

Макар понял ее последние слова, пусть и облеченные не в совсем стройную форму. «Себе обиду делать», – унижать свой труд хорошего повара, выкладываться для тех, кто не в состоянии понять, как хорошо ты потрудилась.

– Ну, пара недель прошла. То мне Оксана Ивановна одно замечание сделает, то другое. «Пюре пересолено, говядина в борще жесткая»! А я чего? Слушаю да ухмыляюсь про себя. Ничего, думаю, привыкнете как миленькие, поросятки мои. Все привыкают, и вы привыкнете, иначе не давились бы две недели.

– А если бы она вас уволила? – спросил Макар.

– А и что! Ну, уволила бы, подумаешь, горе гореванное! Я новое место за пять минут найду. Я бы, может, даже и обрадовалась. Сюда добираться-то не ближний свет, а еще продукты приволочь, и рынок далеко. Проходит еще три дня. Сварила я им рассольник. Никогда в жизни этого рассольника не забуду. – Она вздрогнула и прижала ладонь к груди. На лице ее проявилось выражение глубокого благоговения. – Оксана Ивановна приходит с недоеденной тарелкой на кухню. А я уже уходить собиралась. Уже и переоделась. Она приходит, ставит тарелку на стол. Я платок снимаю, как ни в чем не бывало. Она мне говорит эдак спокойненько: «Как ты считаешь, Магда, вкусный ты суп приготовила?» Я такая: «А чего такого. Суп как суп!» А Оксана Ивановна напирает: «Нет, ты скажи, вкусный?» Мне сложно, что ли, порадовать человека? «Вкусный, говорю! Отличный суп! Сама бы ела и радовалась!» А она мне уже ложку протягивает: «Так ешь. А я за тебя порадуюсь». И смотрит на меня. И улыбочка у нее такая…

Магдалена попыталась изобразить улыбочку Баренцевой. Макар отодвинулся вместе с табуреткой.

– Я налила себе половник, одну ложку съела… – Она медленно вытерла губы, словно капли супа до сих пор чувствовались на губах. – Поблагодарила. А она мне: «Что ж ты стеснительная какая. Съешь еще одну». Ну, я съела вторую. Она меня глазами будто подталкивает. Съела третью. Весь половник уговорила. Все, говорю, спасибо. А она мне: «Разве четырьмя ложками наешься! Угощайся, если вкусный!» Кастрюлю придвигает ко мне и показывает: прямо отсюда.

Макар представил, как под неумолимым взглядом Баренцевой повариха зачерпывает ложку за ложкой. Дрянной суп застревает в горле, она проталкивает его, глотает, давится, но почему-то не может отказаться.

– Всю кастрюлю я съела, – помолчав, сказала Магдалена. – Слава богу, там немного оставалось, литра два. Она так и стояла надо мной. Молчала, только прищуривалась, когда я замирала. Мне уж начало казаться, что кастрюля бездонная. Жру-жру, а супа не уменьшается. Когда дно показалось, я чуть не заревела от счастья. Доела! Сижу, едва дышу! Оксана Ивановна говорит: «И в самом деле, вкусный суп!» И ушла. Тут-то меня прямо в раковину и вывернуло. Ох, давно мне так плохо не было! Ты подумай!

Она засмеялась и звонко хлопнула себя ладонями по бедрам. Макар молча смотрел на нее.

– Ну, после такого стало понятно, что никуда я от нее не уйду, от Оксаночки моей Ивановны! Пришла я к ней на следующее утро, попросила прощенья за недоразумение. Она отвечает: давай поглядим, сработаемся ли. Вот шестой год срабатываемся. Люблю я людей с характером! А у нее характер – ух! Всех в кулаке держит!

Глава 2. Таволга

1

Вечером разлаялся Цыган возле церкви. Маша третий день обещала себе, что пойдёт и выяснит, кто дразнит старого пса, но, стоило ей выйти на крыльцо, решимость опять ее покинула.

В сумерках приходил туман. И сейчас он сочился из сада, полз над травой – мутный, белесый, плотный. Казалось, за его клубами на траве должен оставаться липкий след, как за гигантским слизнем.

Маша постояла на крыльце, без всяких мыслей глядя на графитовые стволы яблонь, таявшие в молочной мути, развернулась и ушла в дом.

Полает и перестанет.

Гниловатые кухонные половицы пружинили под ней. Из-за этого Маше казалось, будто она очутилась внутри живого, подвижного организма. Вот-вот изба примется раскачиваться, готовясь выпустить из-под себя две согнутые морщинистые куриные лапы, а затем приподнимется, потянется – и припустит со всех ног в лес.

– Интересно, курятник с собой потащит? – вслух спросила Маша.

Налила в блюдечко молока из холодильника, поставила на пол у двери, покрошила в него печенье. Домовых задабриваем! Эдак и соль начнём сыпать вдоль порога. Что там еще? Мусор не выкидывать по воскресеньям. Полынным веником мести половицы. Хотя насчет веника мысль неплоха, блохи полынь не любят.

Она задернула шторы. Открыла ноутбук, разложила на столе исписанные от руки листы. К началу сентября у нее должны быть готовы черновики пяти глав. Она, собственно, ехала сюда в надежде спокойно поработать. И что же? Первую главу закончила вчера. Еще три – только в подстрочнике. И это к двадцатому августа! Зато обитатели птичника сыты и довольны. Потрясающая работа, Мария Анатольевна. А редактору вы предъявите куриц породы Ломан Браун.

Маша уткнулась в листы второй главы. Где и работать над чудесной английской сказкой о господине Кроте и его подземном доме, наполненном волшебными предметами, как не здесь, в Таволге, в глуши и тиши. Господин Крот не продает вещи. Он их обменивает. Маша любила такие истории. И иллюстрации прекрасны!

Кротовья нора глубока. Вход в нее задернут бархатной темнотой, таинственной, точно занавес в театре. По стенам норы – шкафы красного дерева. Художница заполнила все полки крошечными предметами, принадлежащими Кроту. Вот лампа, что освещает путь своему обладателю, даже когда её нет рядом. Чудесная шаль из трав: если закутаешься в неё, окажешься рыбкой на дне озера, а чтобы стать тем, кем ты был, придется сплести из водорослей новую. Зонтик, под которым всегда льет дождь из сладкого чая. «Чаепитие у Крота», – записала Маша. Сложный отрывок, сплошные игры слов и фразеологизмы. Вот с ними-то она и разберется…

В дверь постучали.

На крыльце стояла, сунув руки в карманы, Ксения в длинном светло-голубом платье, похожем на ночную рубашку. Точь-в-точь мотылек, сложивший крылышки.

– Здрасьте, теть Маш! Можно к вам?

Выйдет Ксеня из тумана, вынет ножик из кармана. Маша подозревала, что, если вывернуть карманы ее незваной гостьи, там найдутся предметы поинтереснее ножа. Может быть, кое-что удивило бы даже старого Крота из английской сказки.

– Привет! Заходи.

Ксения помедлила, слабо шевеля губами, словно читала краткую молитву, и перешагнула через порог.

– Опять будешь какао варить? – вслед ей спросила Маша.

– Ага!

«Можно было и не пускать, – подумала Маша, глядя, как девочка хозяйничает на кухне. – Но ведь обидится, чего доброго».

Обижать это странное дитя ей совершенно не хотелось.

Ксения достала пачку какао. Налила воды в чайник, умело зажгла газовую конфорку. «Сахар, сахар», – пробормотала еле слышно. Где хранятся сахар и специи, как и всё остальное, она знала лучше Маши и, как подозревала Маша, уж точно не хуже хозяйки.

– Почему Цыган каждый вечер лает? – спросила Маша.

– Бесы его дразнят, – спокойно ответила девочка.

Маша присела на стул в уголке. Бесы, конечно. Как она могла забыть.

– Жидковатые какие-то бесы, тебе не кажется? – Она наблюдала за движениями девочки. Никакой детской неуклюжести, и осанка прекрасная, словно занималась балетом, хотя откуда взяться в ее жизни балету. – Какой им прок в старой собаке?

– Так до нас-то им не добраться, – удивленно отозвалась Ксения. – Хотя до вас, может, и смогут. Вы святой водой дверь кропили?

Маша вздохнула.

– А окна?

Маша вздохнула еще раз.

– Вы как ребенок, теть Маш, – по-взрослому сказала девочка. – Ладно, я вам сама окроплю.

– Замечательно, – сказала Маша. – Святую воду ты где возьмешь? Священника вы прогнали, если я правильно помню.

Ксения пренебрежительно махнула рукой.

– Отец Симеон? Какой он священник! Бабушка говорит, он расстрига. Нечего ему тут делать.

– И церковь у вас в руинах.

– Пойдемте к Валентину Борисовичу сходим, – предложила Ксения так легко, словно продолжала разговор, хотя Валентин Борисович никакого отношения к церкви не имел.

– Не сегодня. Ксень, мне работать надо.

– Зря! Вы ему нравитесь! А как ваши курицы поживают?

– Одна, кажется, приболела, – задумчиво сказала Маша и спохватилась. – Только не вздумай ее ничем кропить!

– Дура я, что ли! С курицами по-другому надо. У вас куриный бог висит в курятнике?

Маша представила куриного бога и содрогнулась. Страшен куриный бог: клювами щелкает, гребешками колышет, кривыми желтыми когтями скрежещет по полу и кудахчет басом.

Она вспомнила птичник и сообразила, о чем говорит девочка.

– А-а, камешек с дыркой!

– А вы что подумали?

– Есть, не переживай. Прямо под потолком.

А она еще гадала, зачем Татьяна приладила там этот камень, довольно увесистый, надо сказать.

– Если висит, значит, все будет нормально, – заверила Ксения, отпивая какао. – Без него курицам хана. А с ним и воры не сунутся, и дохнуть не будут.

Маша уставилась на нее во все глаза.

– Ксеня, от вас тридцать километров до ближайшего подобия цивилизации, – раздельно сказала она. – По бездорожью. Через лес. Ты хоть раз видела в Таволге воров? Да их сюда ссылать можно, в наказание за грехи.

– Я много чего другого видела, – туманно отозвалась девочка. – А вот вы зря… это, как его… скептицизируете, – выговорила она по слогам.

– Не скептицизирую, а здравомыслю. Хочешь бутерброд?

– С колбасой?

– С сыром. Плавленым.

– С сыром не хочу, – отказалась Ксеня. – Опять у вас все не как у людей!

«Кто бы говорил».

– Кстати, ты так и не объяснила, откуда берёшь святую воду.

– Так с прошлого Крещения стоит, – удивилась Ксения. – У вас тоже наверняка есть, вы просто не искали.

– Вряд ли.

Маша хотела добавить, что хозяйка дома далека от религии, но вовремя спохватилась. Кому она собирается это объяснять? Десятилетнему ребенку? За тот год, что Муравьева провела в Таволге, многое могло поменяться. Это место, похоже, странно влияет на людей. Взять хоть Ксению…

Немочь бледная, а не девочка. Маша знала, что немочь – это малокровие, но бледная немочь представлялась ей живым существом, и существом исключительно болотным. Водилась немочь не в тех топях, где грязь, осока и мухоморы, а там, где вода черна и глубока, и вешками болезненных осин размечены ее контуры; где мох тянет жиденькие лапки к твоим следам, и упавшая ветка под ногой не трещит, а расползается беззвучно, как сгнившее тряпье.

Невероятно: ребенок все лето провел в деревне на свежем воздухе, но загар к ней так и не прилип. Кожа бледна и влажна, под глазами синева. Личико худое, заостренное, и глаза на нем большие, как у лемура.

– А что это вы на меня так смотрите? – спросила Ксения, облизывая ложку. – У вас, кстати, молоко убегает.

Маша отвернулась к плите – только чтобы убедиться, что ее разыгрывают, – а когда повернулась, за столом сидел самый обычный ребенок, по уши перемазавшийся в какао. И пальцы у нее были в какао, и щеки. Только бледно-голубое платье осталось чистым, словно его только что прополоскали и высушили.

«Она просто чрезвычайно аккуратная девочка».

– Очень вкусное какао! Спасибо, теть Маш!

«И воспитанная к тому же».

Маша взяла свою чашку и собиралась отпить, но Ксения встала, подошла к окну, прилипла к стеклу носом. А Маша прилипла взглядом к ее ногам.

– Ксеня, ты босиком ко мне пришла?

– Ага, – безмятежно отозвалась девочка.

– А почему у тебя подошвы чистые?

Ксения медленно обернулась и посмотрела на неё прозрачными глазами.

2

Таволга, день восьмой. Два часа дня. Надо бы работать, но вместо этого Маша набросила рубашку и вышла на улицу. Ни души… От Бутковых доносился пронзительный скрежет пилы. Она и этому визгливому пению сейчас была рада.

Пастораль, пастораль, кого хочешь выбирай.

А ведь именно такие ожидания у нее и были перед приездом. Дымок над крышами, березоньки, рощи золотые, бабушки возле колодцев, коровушки в полях – кудрявая провинция, пусть и не сусальная, но есенинская. «Изба-старуха челюстью порога жует тяжелый мякиш тишины».

Жует, ага, как же. Прожевала и выплюнула.

Небо оплывшее, побитое, в синяках туч, и воздух плотен, и собака смотрит из-под калитки тяжелым взглядом, как кондуктор на безбилетника. Захочешь сорвать цветок репейника над рваными лопухами, а он облеплен мелкими черными муравьями. Муравьи копошатся, собака не отводит взгляда, и кот щурится тебе вслед, словно ты слишком крупная крыса, которая ему не по зубам.

Самое удивительное, что Маша даже не стала бы утверждать, будто ей здесь не нравится.

До сегодняшнего утра.

Собственно говоря, что такого утром случилось? Ничего особенного. Ничего необъяснимого, ничего из ряда вон выходящего.

…Маша после завтрака отправилась к старику Колыванову, потому что такие инструкции ей оставила Татьяна. «Если что-то случится с курами – иди к Колыванову».

Возле развалин церкви к ней подбежал поздороваться старый Цыган – ничейный и одновременно общий пес, которого подкармливали все по очереди. Маша не могла взять в толк, отчего он полюбил крутиться именно на руинах, хотя его привечали в каждом дворе.

– Пойдешь со мной, старичок?

Цыган помахал хвостом, но компанию составить отказался.

– Заглядывай, если что. Угощу тебя супом.

С церковью тоже странная история. Жители деревни, определенно, были верующими. Существовали они в том своеобразном изводе православия, где сквозь религиозность глубоко пускают корни дичайшие суеверия, не выкорчевываемые никаким просвещением. В Таволге крестились, молились, взывали к Николаю Угоднику и Марии Заступнице, вешали в красных углах иконы и ездили на Пасху и Крещение за тридцать километров, чтобы поставить свечки в церкви.

Это не мешало старухе Прохоровой держать на комоде странных существ величиной с бидон, выточенных из камня, с раскосыми глазами и уродливыми дырами широко разинутых ртов. Стояли они у Прохоровой ровно напротив красного угла. Идолы, числом пять штук, переглядывались с Серафимом Саровским. Над головами у них покачивались пучки зверобоя. В ноги им Тамара Михайловна складывала кисти рябины, недозрелую калину или быстро сохнущую клюкву, собранную прямо со мхом. Откуда старуха взяла этих каменных страшилищ и что они символизируют, Маша не спрашивала. Она очень быстро поняла, что лишних вопросов здесь задавать не нужно.

Пастораль, пастораль.

Или вот Полина Беломестова. Здравомыслящая женщина! Бывший фельдшер, между прочим! Швырнула Маше под ноги горсть золы, когда та случайно оцарапалась в ее доме о какой-то подлый гвоздик, торчащий из спинки стула. Ксения потом объяснила: «Это она от чужой крови в избе».

У Колыванова висит над дверью молитва Спиридону Тримифунтскому, вышитая его покойной женой. Но кто яростнее всех восстал против идеи реставрации церкви? Валентин Борисович. А все остальные его поддержали.

И это при том, что Кулибаба – имени-отчества ее Маша не знала, и для всех она была Кулибабой, – так вот, старуха Кулибаба каждую неделю приносит к столетним могилам, что за церковью, свежие цветы.

Необъяснимо.

И чужих здесь не любят. Не просто не любят – близко не подпускают.

Это было совсем уже непонятно.

Таволга умирала. Кто-то сказал бы, что она засыпает, но то был сон дряхлой старухи, присевшей на минутку в кресло посреди жаркого полудня и погрузившейся в нескончаемую тяжкую дремоту, – сон на грани со смертью. Все неслышнее дыхание, все глубже тишина.

Стояло некогда большое село, в котором были церковь, совхоз и три магазина. Вывеска от одного из них – «Промтовары» – сохранилась у Колыванова. Рачительный старик подпирал ею дверь в сарай. Сарай восстановить было невозможно: окончательная гибель его, как и гибель всей Таволги, была вопросом ближайшего времени. Может быть, поэтому Валентин Борисович раз в неделю старательно отчищал вывеску от ржавчины и грязи. «С энтропией борется по мере своих слабых сил», – думала Маша. Мысль о том, что Колыванов давно и прочно сошел с ума, она отгоняла с той же настойчивостью, с которой старик чистил металлический лист лимонной кислотой.

Первым закрылся совхоз. Богослужения в церкви не велись последние сто лет, но кирпичное здание, по слухам, строившееся на яичных желтках, держалось стойко, пока год назад не случилась снежная зима. Под грузом снега крыша рухнула, и это было началом конца. Потребовалось всего несколько месяцев, чтобы осели и рассыпались стены, и над ними постепенно сгустилось бледно-малиновое облако кипрея, как салют над павшими.

Продуктовый магазин работал до последнего. Но когда в Таволге от шестисот жителей осталось тридцать, он мутировал в автолавку. Здание магазина от стыда ушло в землю по самые окна, лишь бы не видеть фургон с выцветшими рекламными плакатами на бортах, раз в неделю останавливавшийся на площади перед бывшим продуктовым.

К августу, когда здесь появилась Маша, в Таволге проживало круглогодично восемь человек. Девятым была Ксения Пахомова, внучка Тамары Пахомовой.

Появление новых жителей могло вдохнуть жизнь в деревню. Дачники, арендаторы, даже безумный Аметистов со своим проектом восстановления церкви – все пошло бы ей на пользу. Новая кровь влилась бы в иссыхающее тело, и существование Таволги продлилось.

Но Аметистова из Таволги гнали поганой метлой. Церковь реставрировать не желали. Дачников не зазывали. Семейную пару тихих художников, мечтавших снять угол в просторном доме Беломестовой, не пустили.

Маша не могла понять, как при таком отношении к чужакам в Таволге сумела прижиться ее подруга.

«Если что-то с курами, обращайся к Колыванову», – сказала Татьяна перед отъездом.

3

Маша толкнула незапертую калитку, прошла широкой вымощенной дорожкой мимо отцветающих флоксов и постучала в окно. За стеклом краснели шапки герани. Все, за что брался Валентин Борисович, он делал хорошо. Ксения рассказывала, что в деревне ему дали прозвище Немец, – за основательный подход к любой работе.

В доме отозвались ленивым лаем. Свою кривоногую толстую собаку Колыванов поэтично звал Ночкой.

Старик выглянул в окно.

– А, Мариша, это ты! Здравствуй-здравствуй! Подожди минуточку, сейчас выйду.

Спустя ровно минуту он показался в дверях – подтянутый, сухощавый, в куцых брюках со штрипками и старомодном коричневом пиджаке со штопкой на локтях. Маша задержала взгляд на его подбородке. Чисто выбрит, ни одного пореза. Колыванов брился дважды в неделю: по средам, когда он был трезв, и по воскресеньям, когда он «позволял себе», по выражению Беломестовой. Порезаться своей опасной бритвой Колыванов мог только трезвым. Стоило ему выпить, пальцы его обретали хирургическую точность и бестрепетность.

– Валентин Борисович, у меня, кажется, курица захворала.

Старик потер переносицу.

– Давай в подробностях, Мариша.

– Вчера была относительно бодрая, а сегодня с утра не ест.

– Ты ее трогала?

– Погладила, да. Она тихая такая сидит, смирная, даже не дернулась.

– А остальные как?

– Остальные – такие же звери, как и всегда, – с чувством сказала Маша. – Не понимаю, как они меня до сих пор не разорвали на куски.

Колыванов рассмеялся.

– Церемонишься ты с ними! Этого не надо. Они не то чтобы злобные, просто нету мозгов-то в голове, не-ту. – Он легонько постучал пальцем по своей макушке. – Пинай их в стороны, когда заходишь кормить.

– Таня то же самое говорила, – пробормотала Маша. – Но ведь жалко… Живое существо, как его пинать.

– Жалко может быть того, у кого соображалка работает. А наши с тобой тупые. Вот у деда моего, у него водилась пара куриц, в которых они с бабкой души не чаяли. На руках сидели, можешь себе представить?

– Удивительно!

Маша не стала добавлять, что еще лучше может представить, во что превращалось после нежных посиделок бабкино платье.

– От этих такого не дождешься! Значит, смотри: я тебе сейчас лекарство принесу, антибиотик. Растолчешь таблетку и будешь давать курице по утрам и вечерам.

– Я не смогу! – перепугалась Маша. У нее был опыт принудительного кормления таблетками кота, и она не сомневалась, что курица даст ему сто очков вперед по части сопротивления насильственным действиям двуногих.

– Это дело простое, – успокоил Колыванов. – Несколько крупинок разведешь водой. Утром подошла к курице, шприц ей вставила в клюв – без иглы только, смотри! – нажала – и вот она у тебя уже леченная сидит. И вечером так же. Если другие начнут грустить, разведи таблетку в поилке, пусть все пьют.

– Спасибо, Валентин Борисович!

– И яйца от больной, смотри, не вздумай съесть, – предупредил старик. – Сначала пролечи, потом три дня выжди, потом ешь.

Маша клятвенно пообещала, что к яйцам не прикоснется.

– Все будет хорошо, поправится твоя кура. – Старик ушел в дом, вернулся с маленьким бумажным кульком и вручил его Маше. – Пойдем, провожу тебя. Заодно и Ночку прогуляю.

Он сунул босые ноги в калоши, свистнул собаку.

Они шли по пустынной улице. Дома с заколоченными наглухо окнами, провалившимися стенами; пепелища, поросшие травой, осевшие крыши, и повсюду – бурьян, бурьян, бурьян. Из шелестящих волн травы то здесь, то там выскакивали мелкие и кругленькие, точно горошины, желто-серые пичужки и, пролетев немного, ныряли обратно.

– Валентин Борисович, почему наследники этих участков их не продают? Наверняка нашлись бы желающие.

– Отчего же, продают. Вот только жадничают. Заламывают цену. Ставят, как в Анкудиновке. А теперь посмотри, где Таволга, а где Анкудиновка. Газ у нас не проведен, уж сколько лет просим, все впустую. Дороги человеческой нету. Электричество как минимум дважды в год вырубают, когда обрыв на линии, и сидим по трое суток без света, с керосинками, как при царе. И за это – платить? Потому и не едет никто, и правильно делают. Спасибо, что зимой из Анкудиновки трактор приезжает снег разгребать на улицах. Ну, и Альберт с Климушкиным помогают, чистят тропинки, если нужно.

– Аметистов хочет… – начала Маша, но старик сердито перебил ее:

– Какой Аметистов! Шубейкин он! А фамилия это наследственная. Он архивы раскопал, подлец. – Колыванов поджал губы, словно раскапывание архивов было занятием предосудительным. – Нашёл, что прадед его был Аметистов, действительно, из священников, только не смоленских, а саратовских. В семинариях и духовных училищах, как ты знаешь, меняли юношам фамилии на благозвучные, вот его предок и стал Аметистовым. Может, порядочный был человек, об этом нам узнать неоткуда. Но потомок его – шелупонь, и сюда его пускать нельзя. Он как плесень: раз заведется, потом не выведешь.

– Валентин Борисович, ко мне вчера Ксения забегала вечером… – Маша решила перевести разговор на более безопасную тему. – Она пришла в одних носках. На крыльце сняла, спрятала и в дом вошла босиком. По ее словам, бабушка отобрала у нее обувь, чтобы она весь день провела дома. Я не понимаю: это детские выдумки или Тамара Михайловна действительно склонна к подобным… ограничениям?

– Конечно, Тома чудит, – добродушно отозвался старик.

– Но почему?

– Да кто же ее знает! Может, решила, что наступил Еремин день? У нее, понимаешь, дни-то путаются, могли и времена года перемешаться.

– Что за Еремин день? – осторожно спросила Маша.

– Семнадцатое ноября. «Ерема-сиди дома» – слыхала про такое?

– Никогда.

– За порог в этот день выходить нельзя, и вещей никаких выносить, и взаймы давать тоже. Иначе случится несчастье. Свадьбу не играть, нового дела не начинать. Может, поэтому Тома обувку внучкину спрятала? Да что гадать! Спроси у нее, все и разъяснится.

Но Маша не была уверена, что все разъяснится. И разговаривать с диковатой старухой Пахомовой тоже не хотела. Тамара Михайловна напоминала ей кусок янтаря: снаружи желтая, как воск, окаменевшая миллионы лет назад смола, а внутри непременно какая-нибудь тварь неприятного вида, даром что засохшая.

– Валентин Борисович, вы считаете, это нормально?

Старик поднял с дороги длинную палку, обтер от песка.

– Тут ведь, Мариша, вся ситуация не совсем нормальная. Одно могу тебе сказать: никто девочку не обидит. Тома, конечно, женщина с выкрутасами. Но посидела бы Ксения один день дома, ничего бы с ней не случилось.

– Вы же понимаете, что это не разовое явление.

– Непростая у них ситуация, – повторил Колыванов и сковырнул палкой поганку под столбом.

Он помолчал и добавил:

– А помочь, считай, нечем. Я, когда Ксению только привезли, размышлял, что тут можно сделать. Даже ездил советоваться с одним моим давним приятелем в Смоленск. Вернее, это Любы моей покойной коллега… Ну, не важно. Он мне объяснил, что можно, так сказать, организовать бузу с органами опеки и попечительства, забросать их жалобами, обращениями, они в наше время все обязаны проверять по первому свистку, так что и напрягаться особо не пришлось бы… Но станет ли лучше в итоге – это вопрос! Вопрос, – повторил он значительно и снова взглянул на Машу. – Я понаблюдал вблизи и решил, что нынешний способ жизненного, так сказать, устройства для девочки самый правильный.

– Вы хорошо знаете ее мать, Валентин Борисович?

– Знаю, – с неохотой сказал старик. – Безалаберная женщина. И, как бы выразиться, до счастья жадная. Все вертится, ищет, смотрит, у кого бы отобрать. Не злая, нет. Безалаберная, – повторил он снова, как будто это все объясняло.

Он замедлил шаг, и они остановились возле избы.

– Ну, увидимся, Мариша, – доброжелательно проговорил Колыванов. – А насчет Ксении не беспокойся. Наладится потихоньку.

Маша помолчала. Затем огляделась и неловко улыбнулась.

– Валентин Борисович, это не мой дом.

Старик засмеялся и похлопал её по плечу:

– Я бы, может, тоже хотел в другом месте обосноваться. Что ж поделать, Мариша. Жизнь такая.

Свистнул собаку и ушёл.

Маша осталась стоять перед серой избой с наглухо заколоченными окнами. Навесной замок ржавеет на двери. Между досок рассохшегося крыльца пробилась трава. Перед окнами скрюченная бузина, точно карликовое дерево бонсай, изгибается змеиным стволом.

Маша села на верхнюю ступеньку и машинально провела ладонью по колоску, оказавшемуся под рукой. В кожу впились острые усики. Она дернулась и прижала ладонь к губам.

– Жизнь такая, – повторила она вслух, поднялась и пошла прочь от мёртвого дома.

4

Не было ничего особенного в том, что старик, безвыездно живущий в Таволге, немного тронулся умом. Это даже сумасшествием назвать нельзя, говорила себе Маша, он разумный человек, достаточно послушать его рассуждения о Ксении, чтобы понять это. Просто перепутал. Вот как с именами. Называет же он ее Маришей вместо Маши. Все потому, что имена похожи. Ну, вот и дома похожи.

«Он привёл меня к нежилой избе и сказал, что это мой дом».

Воспоминание о безмятежном взгляде старика повисло в голове, как клейкая лента, и мысли липли к этой ленте дрянными, навязчиво жужжащими мухами. Что-то странное было в этой избе, к которой привел ее Колыванов. Не просто заброшенный дом, нет…

«Лекарство для курицы», – напомнила себе Маша, чтобы отвлечься.

Она надела перчатки, взяла в сарае корзину и вышла в огород. Сыроватый мокрец, душные лопухи, крапива – она бездумно набросала полную корзину, прежде чем вспомнила, что можно было воспользоваться косилкой. Татьяна предупреждала, что измельчать нужно только длинные травинки – они застревают у курицы в зобу и сбиваются в ком. Но Маша решила перестраховаться. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из Татьяниных любимиц издох из-за ее неосторожности.

Под лезвиями ножниц лопухи и крапива превращались в ярко-зеленое пахучее месиво. Мягкие побеги мокреца Маша порвала руками, прикинула, не сварить ли себе травяной суп вместо того, чтобы обеспечивать глупых кур витаминной подкормкой, но решила, что старые травы на исходе лета не годятся для ее затеи.

– Праздник у вас, сударыни, – сообщила она, зайдя в курятник.

Пока курицы бойко растаскивали траву, она подошла к единственной тихоне. Птица сидела на насесте, нахохлившись. Когда Маша погладила ее по гладкой рыжей спине, курица презрительно сощурилась.

– Больной, примите лекарство, – сказала Маша, доставая из кармана заранее припасенный шприц.

К ее удивлению, процедура прошла как по маслу. Курица покорно проглотила содержимое шприца.

– Вот и умница, – одобрительно сказала Маша, и тут снизу её больно клюнули в ногу.

5

Они не были подругами с Таней Муравьевой, но, когда Маше пришлось объяснять мужу, зачем она едет в богом и людьми позабытую деревушку под Смоленском, она использовала именно это слово. «Подруга».

В качестве ярлыка он годился. А главное, упрощал ситуацию до прозрачной: подруга попросила помочь в трудной ситуации, нельзя ее не выручить.

Когда пристально вглядываешься в нечто, помеченное ярлыком, предмет твоего интереса всегда оказывается несколько сложнее.

Маша с Таней не только не дружили, но и не разговаривали последние два года. Конец их общению положила сама Маша – и за это решение теперь расплачивалась, нянчась с малознакомыми курицами.

Давным-давно они учились в одном институте, затем волею обстоятельств встретились снова и сошлись на почве любви к книгам. Вернее, у Татьяны это была большая и всеобъемлющая страсть к литературе – писателям, их биографиям, сложным связям между произведениями, отсылкам и постмодернистским играм. Муравьева цитировала авторов, фамилии которых звучали для Маши как названия мексиканских соусов. Она могла объяснить смысл всех аллюзий в романе Умберто Эко. При этом собственно книг она, по-видимому, не любила. Во всяком случае, Маша никогда не слышала, чтобы она похвалила какую-нибудь из них. Однажды Маша не удержалась и спросила, понравился ли Татьяне «Щегол» Донны Тарт. «Я не рассуждаю в таких категориях» – был дан несколько высокомерный ответ.

Однако говорила Муравьева интересно. И потом, она была единственным знакомым Маше человеком, который действительно прочитал произведения всех нобелевских лауреатов по литературе.

Когда одна женщина готова слушать, а вторая – рассказывать, это может заложить исключительно прочный фундамент отношений. Приятельство переросло бы в дружбу. Однако Татьяна допустила ошибку: она решила, что если Маша слушает ее рассуждения о Ферлингетти и Керуаке, она будет слушать обо всем.

Из близких у Татьяны были дочь и муж. Дочь была вялая, ленивая девица, не желавшая ничего, кроме пончиков. Это пристрастие обеспечило бы ей искреннюю Машину симпатию (люди, любящие пончики, вызывали теплый отклик понимания в ее душе), но и для добычи пончиков девушка не предпринимала никаких усилий. Она жила с родителями, презирала домашний труд и, как выяснилось, любой труд вообще. «Или ты учишься, или ты работаешь», – предупредила Татьяна. Дочь со скрипом поступила в институт, но полагала, что с ней обошлись несправедливо.

Муж звался «наше ничтожество». Маша предпочла бы не знать о нем ничего, но Татьяна не оставила ей такой возможности. В какой момент разговоры о литературе были вытеснены жалобами на семейную жизнь? Маша не помнила. Но однажды она поймала себя на том, что потратила два часа, слушая рассуждения своей приятельницы о ее страданиях.

Как все сложноустроенные люди, Татьяна страдала тоже сложно. Иной раз трудно было определить, что именно в этот раз дало повод к терзаниям. Маша подозревала, что и «наше ничтожество» находится в недоумении.

Увлекательную, ни к чему не обязывающую болтовню сменили тягучие жалобы. Тоска, тоска… Маша попыталась вернуть былую легкость. Сперва намеками, а затем прямо она дала понять, что содержание их нынешних бесед ей не в радость. Татьяна соглашалась, каялась, заверяла, что Маша – ее единственная родственная душа. И ничего не менялось.

Если заткнуть фонтан жалоб и излияний, непременно прослывешь человеком бесчувственным и жестоким. Маша начала задаваться вопросом, кто более бесчувственен: тот, кто не замолкает, несмотря на просьбы, или тот, кто слишком слаб, чтобы выдержать чужие горести в таком объеме.

– Ты моя жилетка, в которую я всегда могу поплакать! – доверчиво говорила Татьяна.

Маша уже давно ощущала себя не жилеткой, а эмалированным тазиком, в который собеседницу тошнило непереваренными эмоциями.

Чтобы отвлечься и развлечься, она придумывала названия для стратегии, выбранной Татьяной. Нытинг? Плаксинг? Прессинг плаксингом?

Она мучилась, пытаясь найти наилучший для всех выход, пока в один прекрасный день не сказала себе: «Из этой ситуации нельзя выбраться без потерь».

Эти слова привели ее в чувство. Как и понимание, что с этого момента определять, где именно находится выход и кто понесет потери, будет она и никто другой.

От трех встреч Маша уклонилась под надуманным предлогом, на четвертый раз Татьяна приехала к ней сама и потребовала объяснений. Состоялся некрасивый разговор на лестничной клетке. «Ты меня бросила в сложной ситуации! – кричала Татьяна. – Ты мне не подруга! Я нужна тебе только для интеллектуальных бесед о каком-нибудь паршивом Бегбедере!»

«Нет, – с сожалением согласилась Маша, – я тебе не подруга. Но ведь и ты мне не подруга тоже».

«Я бы все для тебя сделала!»

«Как зовут моего мужа?» – кротко спросила Маша.

Татьяна открыла рот. Потом закрыла. Потом спросила, что Маша хочет сказать этим вопросом.

«Этим вопросом я хочу спросить у тебя, как зовут моего мужа, – раздельно повторила Маша. – Мы общаемся с тобой несколько лет. Все эти годы я замужем за одним и тем же человеком. Как его имя?»

Татьяна развернулась и ушла.

Маша вздохнула и попыталась выкинуть случившееся из головы. Слабая, но отчетливая вина покусывала ее: она ведь знала, что Татьяна не сможет ответить на ее вопрос, и все равно приперла беднягу к стенке. Если на то пошло, ей и самой не было известно имя Татьяниного супруга.

Некрасиво.

Это «некрасиво» преследовало ее каждый раз, когда она вспоминала о бывшей приятельнице.

От общих знакомых до нее доходили известия о Муравьевой. Вскоре после их последнего, такого неудачного разговора муж Татьяны переехал в Таиланд и теперь жил там. Татьяна осталась вдвоем с дочерью. А год спустя ей в наследство от умершей родственницы перешли земля и дом в Смоленской области.

Удивительно было не это. А то, что Татьяна разом бросила городскую жизнь, оставила дочь хозяйничать в квартире и обосновалась в своем новом имении.

Десятого августа Машу разбудил телефонный звонок.

– Маш, это Таня. Таня Муравьева.

– Привет, – сонно сказала Маша.

– Прости меня, пожалуйста, я была дура. Душная занудная дура.

Маша немедленно проснулась.

– Что случилось?

– Мне очень нужна твоя помощь, – сказала Таня. – Мне куриц оставить не с кем.

– Я не понимаю, – говорил Сергей, перекладывая документы на машину в сумку жены, – там что, нет соседей? Что значит «Куриц оставить не с кем»? Она их грудью кормит, что ли?

– Она их очень любит. За ними нужно постоянно присматривать.

– Ты – последняя женщина, которую я попросил бы о присмотре за курятником! Я еще могу понять, отчего она попросила. Но ты-то почему согласилась?

«Потому что я поступила с ней нехорошо. Изобразила все так, будто Татьяна использовала меня как дупло для своих жалоб, при этом ни секунды не интересуясь моей жизнью.

Но она и не должна была. У нас был негласный договор – она ни о чем меня не спрашивает, все наши беседы – на сугубо отвлеченные темы. Да, она нарушила правила, ныла и жаловалась. Однако я выставила ее виноватой совсем в другом, и это было нечестно.

«Как зовут моего мужа?» Я все испортила этим вопросом. Можно было промолчать и остаться в выигрыше. А я поставила эффектную точку – и оказалась должна».

Все это Маша подумала, но вслух сказала:

– Слушай, у нее единственная оставшаяся родственница попала в больницу в Томске. Татьяна – моя подруга. По-моему, я обязана ей помочь.

6

– Куры – иерархические твари, – предупредила Татьяна. – Им нужно показать, кто главный петух в курятнике, а главный петух в курятнике – это мы, дорогая. До тех пор, пока ты не докажешь, что сильнее, они будут на тебя нападать и клеваться. Смело давай им по сусалам, от них не убудет! Они людей не различают, так что не думай, что раз курятник теперь обслуживает новый человек, у них принципиально что-то сместится в головах. Им, в общем-то, плевать.

Они сидели на верхней ступеньке крыльца. Татьяне предстояло уехать на следующее утро.

На коленях у Маши лежал открытый блокнот, в который она собиралась заносить бесценную информацию о курицах, Татьяна быстро и очень ловко штопала носок на старом деревянном грибке – Маша помнила такой же выцветший мухомор еще в хозяйстве своей бабушки.

– Главное, не вздумай их как-нибудь пометить. Ни ленточку на шею, ни ниточку на ногу, боже тебя упаси. – Татьяна поймала Машин взгляд, брошенный на носок, и рассмеялась. – Это я не от нищеты, не подумай, а то ты сейчас нафантазируешь всякого и кинешься деньгами помогать, я тебя знаю… У меня за год выработалось две привычки: во-первых, не избавляться от годных вещей, если их можно починить, а во-вторых, не бездельничать.

– Вообще-то ты даешь мне инструкции.

– Все разговоры проходят по разряду безделья, – отрезала Татьяна. – Ты запомнила, что нельзя никого выделять в курятнике?

– Запомнила, – кивнула Маша. – А почему?

– Расклюют, – флегматично отозвалась Татьяна.

– Так же, как собаки разлизывают операционные швы?

Татьяна взглянула на Машу с насмешливой жалостью.

– Другие птицы расклюют, – объяснила она раздельно, как ребенку. – Поэтому курам трудно лечить внешние повреждения. Их нельзя мазать ни зеленкой, ни йодом – остальные накинутся и будут клевать, пока не растерзают. Мои, может, и не растерзают, их всего дюжина, но помучают изрядно. И будет у тебя раненая курица, вся в крови. Ее придется держать отдельно, и все равно она отдаст концы.

– И на ниточку кинутся? – ошарашенно спросила Маша.

– И на ниточку.

Маша содрогнулась.

– Я у Кена Кизи о таком читала в юности, но решила, что имею дело с художественным преувеличением.

– Никаких преувеличений! – Татьяна оборвала нитку. – Даже новых кур к старым подсаживать нельзя – забьют насмерть. У меня, кстати, как-то раз курица померла вечером. Знаешь, что ее товарки сотворили с ней за ночь?.. Нет, ты не хочешь этого знать. В общем, следи, чтобы они не наглели.

– Таня, а Таня, – позвала Маша, щурясь на закат. – Слушай, а за что ты их любишь?

Татьяна задумалась.

– Во-первых, это мой личный биореактор. Разве не удивительно? Забрасываешь отходы, а на выходе получаешь съедобные яйца! Очистки, картофельная шелуха, скорлупа от яиц, рыбьи кости – всё проваливается в курятник, как в измельчитель мусора.

– Естественнонаучный интерес, помноженный на полезный результат, – подытожила Маша. – Это мне понятно. А во-вторых?

– Я как-то раз видела карикатуры, где люди изображались в виде кругов с выемками сложной формы. Сразу было видно, какие из них могут образовывать пары, а у каких разъемы не совпадают. Я поняла, что и с животными это работает. В каждом человеке есть выемка под существо, которое ему идеально подходит. У кого-то под собаку. Встречает менеджер по продаже сотовой связи на улице какую-нибудь мальтийскую болонку и сразу понимает, что она у него в душе уместится как родная. Или возьми кошатников, которые обожают этих, как их… ориентальных котов. Ты видела ориенталов? Они же страшные, Маша! Ноги мускулистые, задница толстая, нос горбатый… Гибрид кенгуру, Мерилин Монро и грузинского князя. Как их можно полюбить? А просто у кого-то под их носы и задницы как раз выемка. Я раньше думала, мои существа – собаки или кошки, например. Может быть, крысы. А потом увидела куриц вблизи, почитала про них – и всё, пропала. Никто с ними не сравнится. Мощные, свирепые, яростные.

– Гордый, хищный, разъяренный, – в тон ей процитировала Маша.

– Я считаю, что это моя собственная стая динозавров. Живое пособие по иерархии доминирования, агрессии и бог знает чему еще. Увлекательнейшее пособие, между прочим, не сухие учебники! Так что береги моих кур, Машка, Христом-богом прошу.

7

Снизу клюнули еще раз. Одна из куриц стояла над Машиной ногой и тщательно прицеливалась в голую полоску кожи между штаниной и галошей.

– Голову оторву! – страшным голосом сказала Маша и топнула.

Курица убежала.

Выйдя из птичника на свежий воздух, Маша глубоко вдохнула.

Тусклое солнце тускло светило над Таволгой. Кружок с неровными краями, как рисуют маленькие дети.

Дом, к которому привел ее старик Колыванов, не выходил у Маши из головы. «Я просто посмотрю еще раз», – сказала она себе и вышла на улицу.

Из-за поворота вывернула белая «Тойота». За лобовым стеклом желтело круглое, как блин, лицо водителя. С пассажирского сиденья выпорхнул Геннадий Аметистов и кинулся к Маше.

«Чтоб тебя!» – мысленно выругалась она.

Куда бы она сейчас ни пошла, Аметистов отправится за ней. Отвязаться от него можно было, только выстрелив ему в голову. «Нет, этого недостаточно. Он и с пробитой головой будет тащиться за мной, свесив руки. Или ползти по песку, оставляя кровавый след». Маша усмехнулась. Аметистов, не догадывавшийся, что за последнюю минуту он успел погибнуть от ее руки и восстать в образе зомби, ликующе заулыбался ей в ответ.

Аметистову было около тридцати пяти. Лицо у него было какое-то стертое – точно аверс монеты, долго бывшей в обращении. Он носил жиденькую бородку, которая не добавляла ему индивидуальности, а лишала ее. Маша была уверена, что он пытается культивировать в себе сходство со священником.

Геннадий Тарасович не был чиновником, но его всегда можно было встретить в чиновничьих кабинетах. Аметистов забегал туда что-то «порешать», «поделать дела», «устроить кое-что»: эвфемизмов для пронырливого жулья, год за годом откусывающего свой небольшой кусок бюджетных средств, хватало. Однако если бы кто-то обозвал в лицо Аметистова жуликом, Геннадий оскорбился бы.

Сам он называл себя «предприниматель-меценат». Официальный список облагодетельствованных им лиц был обширен. Аметистов помогал детскому дому, инвалидам, обществу слепых, собакам-поводырям и ветеранам военных действий; когда приходило время, он выводил за руку слепого сироту с собакой-поводырем и трагичным голосом сообщал, что его возможностей уже недостаточно, нужны дополнительные средства… И средства находились.

Ведомый таинственным, но мощным чутьем, он в нужную минуту оказывался перед камерами журналистов, решивших запечатлеть плачевное состояние очередного памятника архитектуры, и произносил пылкие речи, из которых зритель понимал только одно: что Аметистов – за сохранение всего хорошего и против всего плохого. Он просачивался в проекты, присасывался к фондам, и когда все заканчивалось невнятицей и пшиком, волшебным образом оказывался в выигрыше. Аметистов был везде – и нигде. Никто не принимал его всерьез. Однако на круглых столах по проблемам предпринимательства Аметистов неизменно занимал одно из кресел. Он умел создать себе репутацию значительного человека в глазах людей ничтожных, и человека ничтожного – в глазах людей значительных. Эта несколько парадоксальная стратегия провела его, точно рыбу-лоцмана, мимо водоворотов сумы и тюрьмы и позволила не нажить крупных врагов.

Таков был человек, который распахнул объятия навстречу Маше.

– Если вы опять хотите обсуждать реставрацию, Геннадий Тарасович, лучше воздержитесь, – сказала она, делая шаг назад к калитке.

– И вам доброго денечка! – Аметистов приложил ладонь к груди, слегка поклонившись. – И благословения во всех трудах и начинаниях ваших!

– Такими темпами вы скоро начнете младенцев крестить без спроса и отпевать чужих покойников, – заметила Маша. – В прошлый раз, помнится, хлеб мой благословляли. Вы не священник.

– Почин мой от сердца идет, – елейным голосом сообщил Аметистов, ни капли не смутившись.

Маша выжидательно молчала, глядя на него.

– Я тут договорился кое с кем… – деловито начал предприниматель-меценат, мгновенно сменив тон. – Завтра подъедут тележурналисты, хотят сделать небольшой репортаж о восстановлении реликвии…

– Забудьте, – ласково посоветовала Маша.

– В каком смысле? Мы уже договорились!

– Обо мне забудьте. Я не стану ни с кем общаться.

– Две минуты всего! Неужели вы не хотите, чтобы здесь стоял храм? Не верю! У вас на лице написано, что вы добрая, умная, понимающая женщина, что душа ваша открыта для чуда…

– Для чуда открыта, – согласилась Маша. – А для вас и ваших телевизионных проходимцев на зарплате – закрыта и заколочена. Кстати, учтите: руины – не реликвия. Если скажете так на камеру, опозоритесь.

Аметистов ударил себя в грудь с такой силой, что изо рта его вырвалось кряканье.

– Я душу Таволги понимаю! – с надрывной хрипотцой крикнул он. – Душу! А вы…

Для Маши было загадкой, блажит ли предприниматель-меценат по привычке, чтобы не терять сноровки, или действительно утратил вменяемость. Временами в глазах его загорался нехороший бесноватый огонь. Но это могли быть отблески сожаления об утраченных возможностях.

Все дело заключалось в фонде «Путь к небесам».

«Путь к небесам» готов был выделить грант на восстановление памятника старины. Было подано много заявок, в которых рассказывалось, среди остального, о доме слепого деревенского художника с расписанными стенами, о храме на берегу озера, сложенном монахами в семнадцатом веке. Противостоять этим игрокам было трудно. Аметистов пошел с карты «Люди – наша главная ценность». Он повсюду вещал о вымирающей деревне, которая сплотилась бы вокруг восстановленной церкви. О ее великом художественном, религиозном и историческом значении. О том, как не хватает жителям служб, как они приходят на развалины и молятся под дождем.

Все это было враньем. Никакой особой ценности, ни художественной, ни исторической, церковь не имела. А главное, восстановление ее было делом совершенно бессмысленным при том количестве жителей, которое оставалось в Таволге. Все это прекрасно понимали. Однако заявить вслух о вздорности затеи Аметистова никто не осмеливался. За него постоянно вступались какие-то говорливые священнослужители, местечковые деятели искусств и даже директор дома культуры в соседней Анкудиновке – женщина, по словам Колыванова, неглупая и порядочная. Маша не могла взять в толк, чем Аметистов соблазнил ее.

К самой Маше он явился на второй день после ее приезда. Каким образом он прознал, что она заняла дом Муравьевой, осталось неизвестным. Татьяна не предупреждала об этом человеке, и Маша некоторое время терпеливо вслушивалась в его велеречивое обращение, в котором все слова по отдельности были понятны, однако общий смысл ускользал.

В конце концов ей удалось прижать его и заставить выдавить, словно остатки зубной пасты из плоского тюбика, что он надеется с Машиной помощью переубедить упершихся жителей деревни. Те дружно заявили, что накладывают вето на работы по восстановлению. Церковь им не нужна, а стройка на ближайшие три года – и подавно.

Какие бы аргументы ни приводил взбешенный Геннадий Тарасович, они стояли насмерть. На его глазах вожделенный грант уплывал из рук.

Маша вежливо отказала. Тогда он открыто предложил ей денег, чем окончательно убедил в своей нечистоплотности. Не дослушав, Маша попросту ушла и закрыла калитку на засов.

И вот он снова явился. Что за неугомонный человек!

– Два слова скажете! – упрашивал Аметистов. – Что вам, жалко, что ли? Вас по телевизору покажут, знакомые вас увидят, будут гордиться… Вы что, славы не хотите? Или боитесь, что это престарелое дурачье будет вам мстить?

– Вы бы про престарелое дурачье лучше в лицо Беломестовой сказали, – посоветовала Маша и с удовлетворением увидела, как мрачнеет Аметистов.

– Погорячился, виноват! – Предприниматель с самым сокрушенным выражением лица прижал руку к сердцу.

«Надо отдать ему должное, перестраивается он мгновенно, – подумала Маша. – Но людей совсем не чувствует».

– Не интересовались ли вы историей Таволги? – спросил вдруг Аметистов, словно иллюстрируя ее наблюдение о его способности к быстрой смене темы разговора.

Маша собиралась игнорировать этого пройдоху, но вопрос ее озадачил.

– Что вы имеете в виду?

– Знаете что-нибудь про купца Дубягина? Читали? Слышали?

Он так и впился глазами в нее, весь подобравшись, словно изготовившись к прыжку. Бороденка его встопорщилась, как у козла, но впервые Маше показалось, что Аметистов не смешон, а опасен.

– Вы постоянно забываете, что я здесь в гостях. Я почти ни о ком ничего не знаю. Чем он вас заинтересовал? – не удержалась она от встречного вопроса.

Аметистов коротко мотнул головой.

– Не он. Дети его. Двое сыновей и дочь. Незадолго до революции похоронили папаню, а буквально через пару месяцев началось… Ну, вы знаете. – Он говорил со странной сосредоточенностью, как бы прислушиваясь одновременно к внутреннему голосу. – Их дом сожгли, они разбежались, больше сюда не вернулись. – Он неестественно хохотнул. – Я б на их месте тоже не вернулся!

– Довольно обычная история для тех лет.

– Обычная, да…

У Аметистова явно что-то еще было на уме. Маша ожидала, в какую сторону он вывернет, чтобы вновь свести все к теме восстановления церкви. Однако их прервали. К ним быстро приближался Альберт Бутков.

«О Господи!» – мысленно выдохнула Маша. Альберта она видела уже четырежды, и это было на четыре раза больше, чем ей бы хотелось.

Бутков был плотный, желтоватый, рыхлый и наводил на мысль о протухшем фаршированном кролике. Его мутные глаза, найдя, на чем остановиться, больше уже не двигались – как вставшие под водорослями рыбины, тупо укачиваемые течением.

В Таволге Альберт считался мастером на все руки. Он уже несколько раз заглядывал к Маше с вопросом: «Помочь не надо?» – и даже после ее вежливого «Спасибо, все в порядке» продолжал стоять в дверях, утягивая Машу за собой в глубину чрезвычайно неловкой паузы. Однажды они простояли так не меньше минуты – Альберт безмолвствовал, Маша смотрела на него, – пока она не оттолкнулась от дна, чтобы вынырнуть наружу, и не ухватилась за спасательный круг с надписью «простите-мне-нужно-работать».

– Чего тебе здесь?.. – кислым голосом осведомился Альберт у предпринимателя.

Маше вместо приветствия достался легкий кивок.

– А ты что, хозяин здесь? – окрысился Аметистов. – Не твое дело, чего я здесь.

– Давай, проваливай. Не приставай к девушке.

Маша озадаченно наблюдала, как Бутков начал теснить Аметистова к машине. Назревала драка. Как и все остальные жители, Альберт выступал против идеи Аметистова и при каждом удобном случае гнал его прочь. Физический и моральный перевес был на его стороне, однако у Аметистова в запасе был водитель – крупный грузный мужчина, отдувавшийся на сквозняке за приоткрытой дверью. Маша, правда, никогда не видела, чтобы он покидал водительское место, и не знала, заступится ли он за босса.

Но все рассосалось.

Аметистов, криво ухмыляясь, медленно обошел машину, притворяясь, будто не замечает следующего за ним по пятам Буткова, захлопнул дверь перед его носом и уехал.

Маша запоздало сообразила, что, пока Альберт занимался варягом, ей тоже следовало сбежать.

– Водички нальешь? – попросил Альберт. – Спасителю твоему…

И подмигнул.

Маша надеялась, что он останется снаружи. По неписаному деревенскому этикету входить без приглашения в дом не полагалось. Если ты просишь что-то у хозяина, жди, когда вынесут. Однако Альберт проследовал за ней.

Он обвел комнату рыбьими глазами, остановил взгляд на разбросанных по столу листах и с легким пренебрежением осведомился:

– Чем занимаешься-то?

Губы у него были бледные, едва намеченные расплывчатым контуром на мясистом лице.

«Он это не специально, – сказала себе Маша. – Здесь так принято».

Здесь так принято, и она будет следовать местным правилам.

– Я перевожу книгу.

– Типа, переводчик, что ли? – Глаза Альберта превратились в щелочки от еле сдерживаемого смеха.

Маша не знала, что смешного в том, чтобы быть переводчиком, но натянуто улыбнулась и сказала, что не совсем, то есть, она не совсем настоящий переводчик, в смысле, настоящий, но лишь иногда…

И замолчала, запутавшись. «Я время от времени берусь за переводы, но назвать себя переводчиком не имею права, потому что у настоящего переводчика должно быть профильное образование, которого у меня не имеется, и не три переведенных детских сказки за плечами, а больше; однако если вы решите, что дело в синдроме самозванца, то ошибетесь – просто я действительно не переводчик».

Вываливать все это на Альберта не имело смысла.

Она на секунду испугалась, что он сейчас спросит, какую книгу она переводит, и придется врать, чтобы укрыть от этого неприятного человека то, что ей дорого. Но гостя интересовало другое:

– Платят-то много?

– Не очень.

Вопрос о деньгах не покоробил ее, она была к нему готова. Однако реакция Альберта оказалась неожиданной. Он вдруг засмеялся.

– Ха-ха, не очень! – Не переставая посмеиваться, Альберт снова подмигнул. – Ишь ты какая! Не очень, значит. Типа, мало, да?

Он явно ждал от нее каких-то уточнений. С такими людьми, как Альберт, беда в том, что в самую невинную и простую фразу они способны вписать бездну посторонних смыслов и выбрать из них один, чтобы оскорбиться. Маша предположила, что он посмеивается над ее «не очень», подразумевая, что для жителя Таволги это была бы ощутимая сумма. Таким образом, беседа свелась к понятному ей высказыванию «москвичи зажрались», и Маша даже обрадовалась.

– Переводчики – действительно не самая высокооплачиваемая профессия, – извиняющимся тоном начала она.

– Ага, понял я, понял. – Интонация Альберта теперь была недвусмысленно саркастичной. – А тачку во дворе тебе этот подарил! Писатель! Который написал ту книжку, которую ты переводишь. В благодарность, ну!

«Так вот в чем дело!» Маша и думать забыла о «БМВ».

– Это автомобиль мужа, – суховато сказала она.

Лицо Альберта изменилось. Маша читала его мысли, как открытую книгу. Теперь перед ним стояла не тетка, на которую за тупую и бессмысленную деятельность с неба незаслуженно падали большие деньги, а мужняя жена, супруг которой не просто заработал на крутую машину, но и позволял жене на ней ездить.

Это в корне меняло дело.

– Аа, ну так бы сразу и сказала! Муж, значит, купил! – Он удовлетворенно кивнул самому себе. – Чем занимается-то он? Бизнес?

– Бизнес, – коротко подтвердила Маша.

– А чего с тобой не приехал?

– У него много дел. Альберт, вы меня извините, мне действительно пора работать.

– Мужу, должно быть, звонить? – Он снова подмигнул. – Отчитаться, не снесла ли зеркало его ласточке, а? За зеркало муж ата-та сделает по попе!

Маша молча смотрела на Альберта. Она не понимала, как ей реагировать на этого кривляющегося мужлана, отпускающего скользкие шуточки. Будь Маша у себя дома, давно выставила бы его, но она была не одна: за ней возвышалась невидимая Татьяна, молча говорившая: «Ты уедешь, а мне с ними жить». А потому Маша лишь сдержанно повторила:

– Мне нужно работать.

И Альберт, недовольно шмыгнув, удалился. Глядя на его вислозадую фигуру из окна, Маша говорила себе, что в следующий раз не впустит его, даже если дома действительно что-то сломается.

Встречу с этими двумя ей хотелось чем-то перебить. Маша достала из сумки набор пастельных мелков и отправилась к Пахомовым.

Тамара Пахомова безжалостно выдирала из земли вислые плети золотых шаров в палисаднике.

– Доброе утро, Тамара Михайловна, – сказала Маша, подойдя.

Старуха выпрямилась, уставилась на нее.

– День уже давно.

Ни улыбки, ни приветствия. «Не любят здесь чужих».

Одежда на старухе болталась как на вешалке. Совсем мало было Тамары Михайловны под этой розовой китайской футболкой, российской мохеровой кофтой и тренировочными штанами неизвестного происхождения, на которых было неубедительно вышито во всю штанину: «LITVA». Маше на секунду показалось даже, что если раздеть Пахомову, под этими тряпками не окажется ровным счетом ничего. Пустота. Как в детстве, когда разбираешь капустный кочанчик, листик за листиком, надеясь обнаружить в его сердцевине что-то секретное, но не находишь даже жучка.

Меднолицая остроносая старуха глядела на гостью не мигая.

– Я принесла мелки для Ксении, Тамара Михайловна. Она на днях упомянула, что хочет поучиться рисовать.

Маша протянула коробку с пастелью.

Пахомова выудила из кармана кофты очки, нацепила на нос и, перегнувшись над низким штакетником, пристально рассмотрела коробку.

– А-а, карандашики, – протянула она. – Вот это хорошо. Ксеня порадуется. Спасибо, милая! Сколько я тебе должна?

Она полезла в другой карман, словно собираясь немедленно отсыпать Маше горсть мелочи.

– Что вы, Тамара Михайловна! Это просто так, в подарок!

– Ну хоть цветочков возьми. Да не тех, не выполотых!

Она скрылась во дворе и вскоре вернулась с пучком небольших фиолетовых и розовых астр.

– Красивые какие. Спасибо!

– На здоровье! Ксеня! – вдруг тонко и пронзительно выкрикнула Пахомова. – Ксения! Иди сюда!

В доме прошуршало, но никто не отозвался. Маша взглянула на Тамару Михайловну – слышала ли она этот звук?

– Уроки свои, должно быть, учит, – с осуждением пробормотала Тамара. – Я ей передам твою коробочку, не бойсь.

Маша бережно перехватила цветы под тоненькие ребристые стебли.

– Тамара Михайловна, – небрежно спросила она, будто только что вспомнив, – а кто жил в пятнадцатом доме на Школьной?

Тамара задумчиво пожевала сухими губами.

– Дай-ка сообразить… В пятнадцатом, пятнадцатом… Это какой же?

– Третий за поворотом. Перед ним ещё бузина старая.

– А, бузина! Марина Мякинина там жила.

«Мариша»!

– Где она сейчас? – спросила Маша.

– Марина-то? Померла она. В прошлом году померла.

Маша поблагодарила и отошла, но от дороги снова вернулась к палисаднику.

– Тамара Михайловна!

– Ась?

– А как она выглядела? Марина Мякинина.

Старуха поправила на голове платок.

– Ну как… Обычно выглядела. Женщина как женщина. Рослая. Молодая. Волосы рыжие, навроде твоих.

8

Вот все и объяснилось, говорила себе Маша на обратном пути. Имена похожие, и волосы рыжие, и возраст близкий – не удивительно, что Колыванов перепутал, он, должно быть, эту Марину-Маришу много раз провожал до дома по стариковской своей галантности. И тут ему снова подворачивается рыжеволосая женщина. Память дала сбой.

Астры покачивали мохнатыми головками в такт ее шагам.

Официальных улиц в Таволге было четыре. Улица Ленина, переименованная в девяностых в Центральную, улица Гагарина – в честь одноименного совхоза. Школу в Таволге построили, но так и не открыли, а длинное одноэтажное здание приспособили под клуб. От него отсчитывала начало Школьная, бывшая Советская. Четвертая же улица была, по сути, нагромождением переулочков, тупиков и проездов на задворках Гагарина и Центральной и носила название Лесная.

Дойдя до развилки Гагарина и Школьной, Маша несколько секунд постояла, раздумывая, а затем свернула на Школьную.

Змеиный ствол бузины перед домом она увидела издалека. В первую секунду ей показалось, что под бузиной кто-то стоит, но она прищурилась – и иллюзия растаяла. Где-то лаял Цыган. Перекрикивались сороки. Шелестела высокая трава. Улица выглядела хоть и пустынной, но безмятежной.

Маша хотела уже возвращаться – зачем она вообще снова явилась сюда? – но какое-то смутное чувство заставило ее подойти ближе. Снова кольнуло едва уловимо: что-то здесь не так.

Она поняла, что именно, когда оказалась прямо перед домом. В щель между досками, которыми были заколочены окна, падал солнечный свет, и в этом свете Маша разглядела слабую зеленую поросль.

В первую минуту она решила, что за то время, что изба стояла бесхозной, пол в доме сгнил, крыша провалилась, и внутри, за этими стенами, которые с улицы казались крепкими, выросли вечные спутники разрушения человеческого жилья – березки. Но потом пригляделась и ахнула.

Никакая это была не березка. Это была герань в горшке, зеленеющая герань.

«Собственно, в этом ведь тоже нет ничего удивительного… – начала было мысленно Маша. – Да, хозяйка умерла, а горшки забыли унести, и за год цветы в них разрослись…»

Она осеклась, поскольку на ум ей пришло очевидное соображение: забытые растения кто-то должен был поливать. Без воды не растет даже очень стойкая герань.

Ржавый навесной замок был похож на дохлую черепаху.

9

Маша приманила Цыгана на вареную индюшатину. Цыган, сообразительное существо, быстро понял, что ему время от времени будут выдавать лакомство, если он последует за этой странной женщиной, и согласился на условия сделки.

Без собаки Маша не чувствовала бы себя и вполовину так уверенно. Пёс, трусивший чуть впереди, как бы придавал ее затее характер обычной прогулки. Дама с собачкой. Отчего бы благородной даме не прогуляться со своим верным псом в ближайшую дубраву?

Скажем, полтора километра.

Ровно столько отделяло Таволгу от кладбища.

Возле развалин церкви Маша, гуляя, видела старые могильные плиты. Под ними упокоились священники и члены семьи купца Афанасия Дубягина, щедро жертвовавшего на нужды прихода, – чтобы разобрать его фамилию, Маша долго вглядывалась в полустершуюся надпись.

Но жителей Таволги хоронили на официальном кладбище.

Извилистая дорога привела ее под своды леса. До места назначения, если верить гугл-карте, оставалось совсем немного. На всякий случай Маша подобрала увесистую палку и свистнула Цыгана, чтобы не отбегал далеко.

Беспокоили ее не сами могилы и, уж конечно, не их обитатели, спящие вечным сном. При кладбище жил сторож.

Его самого Маша еще ни разу не встречала. Имени у этого человека как будто вовсе не было, только фамилия – Климушкин: мягкая, безобидная фамилия, тянется в середине тоненько, словно детский голосок, а затем подпрыгивает небрежно подброшенным камушком. Клиииииимуш-кин!

Сторож был фигурой загадочной. Он жил на отшибе, хотя мог бы занять один из десятков пустующих домов в Таволге. Все были бы только рады: в тех условиях, в которых оказались таволжане, они были вынуждены сбиваться вместе, как пингвины, а на плаву их держала взаимовыручка. Здесь Климушкин тоже был незаменим: его призывали, когда требовалась помощь, связанная с тяжелым физическим трудом. Покосившийся забор у Пахомовых стоял только благодаря Климушкину, и с ульями Валентину Борисовичу помогал тоже он.

Климушкин мог оказаться кем угодно. Например, человеком, не любящим чужаков. Именно на этот случай Маша взяла с собой проводника – Цыгана. Пес должен был засвидетельствовать ее благонадежность; она всерьез на это рассчитывала.

Развалюха, где жил сторож, бросилась ей в глаза раньше, чем само кладбище. Кирпичный дом в одно окно, заросший плющом, притулился у входа, обозначенного ржавой аркой. Маша, подойдя, вежливо спросила в пространство, на месте ли хозяева, но ответа не получила. Климушкин то ли ушел, то ли не желал отвечать. Пес вел себя спокойно, и Маша двинулась за ним.

Она сразу убедилась, что сторож действительно ухаживает за могилами. Дорожки были расчищены. Маша ожидала увидеть повалившиеся кресты, но их не было вовсе. На могилах цвели бархатцы, их резкий горьковатый аромат плыл над кладбищем. Под ногами в траве покачивались поздние ягоды земляники, в воздухе вилась лесная мошкара.

Цыган вопросительно посмотрел на Машу. Еще один кусочек мяса перекочевал из пакета в ее кармане в его пасть.

– Подожди меня здесь, дружочек, – сказала Маша. – Я пока осмотрюсь.

Пес, потоптавшись, улегся в траву и зевнул. Маша неторопливо пошла по дорожке, выхватывая взглядом фамилии с надгробий.

Когда солнце коснулось макушек деревьев, она потерла воспалившиеся от усталости глаза и села прямо в траву рядом с дремавшим псом. Полтора часа она бродила, расширяя круги, и теперь с уверенностью могла сказать, что Марины Мякининой на кладбище нет.

«Это еще ни о чем не говорит. Родственники могли похоронить ее в другом месте».

Спросить бы у сторожа, но он так и не появился.

– Пойдем домой, Цыган.

10

Перед отъездом Татьяна познакомила Машу со всеми соседями. Маша записала их имена в тетрадку. Первым, выделенным в красную рамку, там стояло имя Полины Беломестовой.

– Она негласная староста Таволги, – сказала Татьяна. – А может быть, и гласная, я не знаю, как у них здесь дела обстоят.

– Ты здесь живешь уже год и не знаешь, как у них обстоят дела? – Маша насмешливо выделила «у них».

Татьяну это не смутило.

– Не хочу погружаться в хитросплетения их отношений. Во-первых, неинтересно. Во-вторых, начнешь – завязнешь в этой топи. Кто кого когда обидел, кто кому что остался должен… Нет, спасибо. У меня как-то сама собой выстроилась с ними дистанция. Меня это устраивает. Их, надеюсь, тоже. Вон дом Беломестовой, почти пришли. Подожди, докурю.

Маша посмотрела искоса на бывшую приятельницу. Татьяна выглядела спокойнее и увереннее, чем когда-либо. Прежние жалобные интонации, приглашавшие «Пожалей меня, раздели мои страдания», сменились медлительной, флегматичной манерой. Она снова курила, и курила много, перестала красить свои черные волосы, чтобы скрыть седину, носила заляпанный краской мужской комбинезон из магазина рыболовных принадлежностей, меньше говорила и больше смеялась.

– Не вздумай назвать ее Полей. Она Полина, Полина Ильинична.

Маша заверила, что не собиралась называть незнакомую женщину Полей.

– Даже если вы выпьете и она будет настаивать, – все равно не называй.

За этим предупреждением крылась какая-то загадка.

«Будет меня спаивать и требовать называть ее Полей», – думала Маша, идя к Беломестовой. Цыган проводил ее до перекрестка, но затем побежал к церкви привычным путем.

Вечерело, и запахи обострились. Ветер нес с собой дым: Тамара Пахомова топила баню. Пахло горькой травой и пылью. Сумерки лишали предметы привычных очертаний, и издалека дом Беломестовой был похож на хлебную горбушку с дырками, прогрызенными мышами.

Полина увидела Машу в окно и вышла встретить.

Это была моложавая, крепко сбитая женщина в спортивном костюме, с коротко стриженными густыми светлыми волосами, собранными в хвостик. Маша знала, что она вдова, что ей около пятидесяти и что не работает она по инвалидности. На ее вечно грязной «Ниве» с прицепом был кривовато прилеплен желтый знак с человечком в инвалидной коляске. Со стороны о нездоровье догадаться было невозможно. Под ее руками все цвело и зеленело. В теплицах вызревали огурцы с помидорами – в достаточном количестве, чтобы дальняя родня Беломестовой могла продавать их на рынке в Смоленске. Она держала кур и двух коз, таких же грязных, как ее машина, и раз в пару лет привозила в Таволгу бог знает где подобранного чахлого мужичонку. Мужичонка, пожив немного простой жизнью на свежем воздухе, либо набирался сил и сбегал, либо окончательно скисал – и тоже сбегал.

Беломестова, по словам Татьяны, была женщиной прямолинейной и довольно жесткой. Она не терпела алкоголиков, курильщиков, бездельников, дебоширов и «стрекулистов». Под определение стрекулиста попадал, например, предприниматель Аметистов. Их с Беломестовой связывала какая-то давняя история, которая привела к тому, что у Аметистова в Таволге появился злопамятный враг.

– Добрый вечер, Полина Ильинична.

– Здравствуй-здравствуй, Машенька. – Загорелое лицо Беломестовой осветилось приветливой улыбкой. – Что ж не заглядываешь, не рассказываешь, как дела. Скучно тебе у нас, наверное?

– Нет, что вы! Просто работы много. – Маша не стала уточнять, какой именно работы, потому что призрак непереведенных глав преследовал ее и здесь. – Полина Ильинична, я вас надолго не отвлеку…

– А чего ж, – удивилась Беломестова. – У меня дела переделаны, я как раз чаевничать собиралась. Пойдем, угощу тебя.

У жителей Таволги, похоже, было какое-то предубеждение против гостей в доме; вот и теперь Машу не провели внутрь, а посадили за самодельным столиком на улице, под липой. Было, однако, тихо и хорошо. На перилах крыльца трехцветная кошка дремала, подрагивая кончиком хвоста. У вазочки с вареньем сидела поздняя муха, молчаливая и сосредоточенная, как самурай, собирающийся сделать сеппуку.

Беломестова принесла чайник, поставила перед Машей стакан в мельхиоровом подстаканнике, а себе большую белую чашку с нарисованным петухом.

– Печенье наше, местное, свежее. Угощайся, не стесняйся. Вы, молоденькие, все, поди, на диетах сидите.

Беломестова держалась приветливо, может быть, даже с несколько искусственной любезностью, однако Машу не оставляло ощущение, что ее внимательно изучают. Напевности и некоторой умильности речи противоречил испытующий, проницательный взгляд Беломестовой.

Поначалу Маша собиралась притвориться, будто зашла перекинуться со старостой парой слов, спросить ее совета о курах и лишь затем перейти к тому, что ее волновало. Но сейчас, видя, что за ней наблюдают, она передумала. Сама того не зная, Маша последовала рабочей тактике собственного мужа: пошла напролом.

– Полина Ильинична, я искала могилу Марины Мякининой. Где ее похоронили?

Беломестова едва не уронила чашку.

– Марины? Ох… Зачем?!

– Колыванов, кажется, спутал меня с ней, – спокойно ответила Маша. – Он называет меня Маришей. Тамара Михайловна сказала, что так звали Мякинину, и еще добавила, что Марина всего год как умерла. Я прогулялась до кладбища, но ее могилы там нет. Меня это удивило.

Беломестова надолго задумалась, опустив глаза. На какую-то секунду Маше даже показалось, будто она заснула. Но с губ старосты сорвался тяжелый вздох:

– Тома наша, похоже, начала терять память. Не Мякинина, а Якимова. Марина Якимова.

Машу кольнула острая досада. Из-за глупой старухи она провела два часа, разыскивая несуществующего человека.

Маша-Мариша. Мякинина-Якимова.

– Ты не огорчайся, – сказала Беломестова, прочитав ее мысли. – Все равно найти ее могилу тебе не удалось бы.

– Почему?

– Марину вообще не хоронили.

– В Смоленске есть колумбарий? – удивилась Маша.

Полина Ильинична медленно покачала головой.

– Не в этом дело. Никаких похорон не было – ни традиционных, ни кремации. Тело-то откуда взять? Вот то-то и оно.

Маша внимательно посмотрела на нее.

– Как это могло произойти?

– В лес она ушла. И заблудилась. А найти ее не смогли.

Кажется, собеседница не горела желанием рассказывать эту историю. Но какое-то чувство, которого Маша сама толком не осознавала, заставило ее вцепиться в Беломестову мертвой хваткой – даже Сергей позавидовал бы вкрадчивому напору жены, под которым Полина Ильинична в конце концов сдалась.

«Маша-Мариша». Спутав двух женщин, Колыванов протянул между ними тонкую нить, и Маша чувствовала натяжение этой нити.

В конце концов Беломестова махнула рукой:

– Ладно. Подожди, к чаю еще что-нибудь отыщу.

На этот раз она ушла надолго. Маша заподозрила, что таким грубоватым образом от нее пытаются отделаться, но вскоре Полина Ильинична вернулась с конфетами.

– Якимова, конечно, не твоя ровесница. Только Тома могла такое ляпнуть. Ей было хорошо за сорок, да какое там – ближе к пятидесяти! Но волосы – да, это правда, волосы похожи. Она ими очень гордилась. Ни одного седого волоска! А уж блестят – как маслом облили.

Полина тяжело вздохнула.

– Она была вашей подругой? – сочувственно спросила Маша.

– Характер у нее для этого был слишком уж… – Беломестова без экивоков выразилась о характере покойной. – С таким норовом на друзей можно не рассчитывать. Но она активная была, Марина, и если хотела кому понравиться, то нравилась. А пела как! – Полина Ильинична грустно улыбнулась. – Выпьет – и заведет. Ух, голосина над всем селом летел, над лесом… Разное пела, но в основном народные. «Выйду ночью в поле с конем» особенно любила.

– Она не народная, – сказала Маша. – Музыку к ней написал Матвиенко, а слова… Не помню. Кажется, Шаганов.

– Правда, что ли? – удивилась Беломестова. – Ну, этим двоим понравилось бы, как Марина ее пела. Обычно как услышишь эту песню где-нибудь на радио, так и тянет подпевать. Но когда Марина пела, все молчали. В такие минуты все ей можно было простить.

– Было что прощать?

– Характер у нее был поганый, – повторила Беломестова. – Один день ходит веселая, в другой на тебя волком смотрит. Склоку могла на пустом месте затеять. Силы в ней жизненной много было, распирала она ее, а применения ей найти Марина не умела. Дома у нее творился вечный бедлам, в огороде – помойка какая-то, господи прости… Ну, и выпивала, не без этого. Редко, правда, то есть не пьянчужка, не подумай. И еще уважения в ней ни к кому не было. Настоящего уважения, не показного.

Маша догадалась, что в первую очередь в Марине не было уважения к самой Беломестовой.

– Она и решения наши всерьез не принимала, – продолжала Полина Ильинична. – Выполняла, но все через губу, кое-как. У нас тут, ты видишь, жизнь не самая простая. Поддерживаем друг друга, как можем. Нам здесь ссориться нельзя! Хоть из кожи вон вылези, но худой мир сохрани. Такое правило. А Марине все было нипочем! Все оттого, я думаю, что она не была вынуждена постоянно жить в Таволге, как мы, а приезжала, когда хотела. У нее была квартирка в Смоленске, крошечная и на окраине, но все-таки. И сбережения. Она много лет проработала на одном месте. Детей нет, мужа нет, увлечений или, скажем, пристрастий по женской части – цацки всякие или шмотки – у нее не водилось, чтобы на них много денег потратить. Она откладывала. В один прекрасный день уволилась, сказала, как отрезала: не желаю больше работать! И не работала. Бездельничала. Сюда приехала, собачонку с собой привезла. Лаючую! – Полина схватилась за голову. – Брехала без умолку. Мелкая, а голосу в ней – как в Марине, ей-богу. Мы уж ее и по-хорошему просили, и ругали – уйми ты свое брехло… Раздражает – сил нету. Вроде живем не так уж близко, но лай был такой пронзительный, разносило его по всему селу. Как будто иголочку мелкую тебе в висок вкручивают. В конце концов Альбертовна с ней поскандалила всерьез. Они к ней ближе всех, им совсем житья не стало. Пригрозили, что отравят сучонку. Марина поняла, что они не шутят, и пристроила собаку знакомым. Ты, может быть, решишь, что дело яйца выеденного не стоило, но я тебе так скажу: с Марининой стороны это было наплевательством чистейшей воды…

– Я отлично знаю, как может раздражать беспрестанный лай. Кстати, Цыган по вечерам стал брехать – вы его слышите?

Лицо Беломестовой омрачилось.

– Слышу. Не знаю, что это с ним. Надо его силком во дворе запереть на ночь. Я пыталась пару раз, да он удирает, как завидит меня – умный, подлец! Понимает, что стреножат его по рукам и ногам! Вот и Марина…

Она осеклась, сообразив, что сравнение покойницы с собакой вышло не совсем уместным.

– С остальными она тоже плохо ладила? – спросила Маша, чтобы скрыть эту неловкость.

– Неправильно я, значит, рассказываю, – вздохнула Беломестова. – Раз ты так и не поняла, что ладила она со всеми отлично. Если хотела. Беда в том, что иногда ей взбредало в голову всякое и хотелось не спокойной жизни, а суматохи и скандала. Но не подумай, она была не из тихих подстрекателей. Кем-кем, а интриганкой ее никто бы не назвал. Устроить там-тарарам, а самой стоять в центре, чтобы вокруг кастрюли, ножи и чашки летали – вот это было по ней! Вот тут она расцветала! Да что уж теперь говорить…

Беломестова сникла.

На Таволгу опустился прозрачный синий вечер. «Первый день, когда не пришел туман», – подумала Маша. Это как-то было связано с ее сегодняшним походом в лес, на кладбище…

– Марина плохо знала лес? – спросила она.

– Отлично знала! – неожиданно вскинулась Беломестова. – Отлично! Любила его, могла часами по нему бродить. Городская – а ориентировалась лучше местных. Она ведь, как и подруга твоя, получила землю по наследству, от родни. Якимовы здесь свои. Маринка к ним приезжала часто, была у людей на виду. О чем, значит, мы с тобой?.. А, про лес! Она грибник от природы. Пойдет в сухую рощу – принесет корзину подберезовиков. Выйдет за околицу, возвращается – в каждой руке по боровику, вот такенному, и ни одного червя! Скажу тебе без ложной скромности, я сама грибник и грибы закатываю каждый год – у меня и клиенты есть, берут-покупают, заранее заказывают, хотя грибы – такой непростой продукт… Я бы вот не рискнула есть приготовленное чужими руками. А они берут. Доверяют мне очень! Я потайные места знаю, чувствую, что гриб любит… Но Марина меня бы обставила в два счета.

– Как же она заблудилась, с такой-то способностью? – недоуменно спросила Маша.

Беломестова помолчала. Взгляд голубых глаз остановился на мухе, так и сидевшей под вазочкой. Когда Маша начала беспокоиться, что этот вопрос чем-то оскорбил ее собеседницу, Полина Ильинична, наконец, ответила.

– Способность – это не волшебная палочка. Ее недостаточно. Если возомнишь о себе слишком много, она подведет. Слыхала поговорку про старуху и проруху?

У Маши сложилось ощущение, что Беломестова что-то недоговаривает. Температура на улице быстро начала падать, она замерзла в своей вельветовой рубахе, которая всего пару часов назад казалась ей не по погоде теплой. Она поспешно отпила еще чаю, надеясь хоть немного согреться.

Можно было распрощаться с Беломестовой и отправиться домой, чтобы там выпить горячего чаю и завалиться с книжкой в постель. Но недосказанная история не дала бы ей покоя. Как Якимова сумела заблудиться в лесу, который должна была знать, как свои пять пальцев?

– Может быть, она была пьяна?

– Вот уж нет, – отозвалась Беломестова. – Пьяной она в лес ни за что бы не пошла. Я думаю, проучить она нас хотела.

– Проучить? – недоверчиво переспросила Маша. – Каким образом? За что?

Беломестова помешала в чашке уже размешанный сахар. Ее движение вспугнуло муху, и та с неприятным жужжанием пронеслась мимо Машиного лица.

– У нас с ней вышла ссора где-то за три дня до ее ухода. – Взгляд Полины Ильиничны не отрывался от чашки. – Крупная ссора. Я хочу сказать, у всех нас.

– У всех, кто живет в Таволге?

– Да.

– Опять из-за собаки?

– Собака ни при чем. Ее уже год как не было к тому времени. Марина стала привозить сюда своих приятелей… Дурные люди, если коротко сказать. И мы все с ней поговорили. Неудачно выбрали время, – поморщилась она, – у Марины на дне рождения. Она всех позвала, стол накрыла, а тут мы… с нравоучениями. Ну, Марина и взбеленилась. Выставила всех нас, кричала вслед, что мы пожалеем… Три дня ни с кем не разговаривала, на глаза не показывалась. А двадцать восьмого рано утром собралась и ушла в лес. И пропала.

– А кто видел, что она уходила?

Беломестова заколебалась.

– Да многие… Я видела, Альбертовна. Может, и Тома, не помню…

– Вы так рано встаете? – удивилась Маша.

– Ты поживи здесь с наше, научишься вставать засветло, – неожиданно резко ответила Беломестова. – Дел-то – полный дом! Это тебе не в городе, где вода сама из крана течет и греется. Марина, может, нарочно у нас перед окнами помаячила, кто ее знает. И спряталась.

– Вы думаете, она специально заблудилась, чтобы вы стали ее искать? – Маша с удивлением взглянула на Беломестову. – Как ребенок, который уходит из дома и ждет, чтобы родители нашли его и вернули обратно? Внимание к себе привлекала?

– Она в каком-то смысле и была как ребенок. Капризный, ремня не знавший. Не знаю, Машенька. Не знаю, что и думать. Мы спохватились к вечеру, к ночи пошли искать. На следующее утро поехали в полицию. Думали, может, нам спасателей выделят, на вертолет надеялись… – Она усмехнулась. – Дуры старые! Ничего нам не выделили, посочувствовали, сказали – ну, сейчас тепло, может, вернется еще… И отпустили с миром. Ступайте, ползайте по лесам, как муравьи… авось отыщете кого. Мы и пошли. Девять часов бродили, вернулись еле живые. Позвонили опять, просим – дайте нам хоть поисковую собаку! А в ответ ржут: ваша потеряшка с наркотиками в лес ушла, что ли? Нет? Ну и все. На таких заблудившихся собак не напасешься.

– Так и не нашли? – спросила Маша.

Беломестова покачала головой.

– Сгинула наша Марина в лесу. Ее через полгода признали умершей. Но тела не было, значит, и могилы тоже нету. Не по-человечески это, конечно. А что сделаешь? Я уж думала – может, хоть условные похороны провести, не настоящие… Как бы это выразиться…

– Символические, – подсказала Маша.

– Символические, да, – благодарно подхватила Беломестова. – Не знаю, почему не стала. Должно быть, не сообразила, с какой стороны к этому делу подойти, как все устроить, чтобы оно выглядело по-человечески, а не…

Она оборвала мысль и замолчала, не закончив.

Маша поняла, что на этот раз продолжения не последует.

– Простите, что разбередила тяжелые воспоминания, Полина Ильинична. – Она поднялась, и хозяйка дома тоже встала.

– Ты здесь ни при чем. Даже и хорошо, что вспомнили: эту мысль, про похороны, надо мне все-таки докрутить. Как раз год прошел.

Глава 3. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

Сергей вошел в комнату, осмотрелся. Макар обосновался в самом маленьком коттедже – том самом, который предназначался для персонального водителя.

Домик ему понравился. Никто не старался придать ему ни уюта, ни индивидуальности, и внутри царила спартанская простота. Окно в половину стены. Вид на сосны.

– Стола нету, – сказал Макар, бесшумно появившийся из комнаты. – А стол нужен. Давай нам кто-нибудь стол привезет, а?

Под этим подразумевалось, что Бабкин должен выбрать стол, причем в таком магазине, откуда его мгновенно доставят, поскольку Илюшин не переносит никаких задержек: ему требуется немедленная материализация того, что душа просит. Выбрать, оплатить, договориться насчет доставки, дождаться и получить. А Макар, значит, сядет за стол, посидит, скорчит такую физиономию, будто у него сдох любимый хомячок, и пробормочет что-нибудь вроде: «А пониже не было?» И тогда Бабкин оторвет от стола столешницу и приложит его по русой головушке.

Сергей усмехнулся. Как ни странно, мысль о том, чтобы заниматься столом, не вызвала у него отторжения.

Они разворачивали штаб. Начиналось полноценное расследование. Много работы – но понятной работы, привычной, осмысленной деятельности, а не участия в театрализованных представлениях маньяка! Не состязание двух больных, или, скажем мягче, весьма оригинальных умов, а скрупулезный, шаг за шагом, в учебниках прописанный и на собственном опыте неоднократно пройденный путь.

– Со столом разберусь, – сказал он.

– И стул. Стул нужен тоже.

Бабкин уставился на Макара. Макар невинно смотрел на него.

– Крутящийся?

– На твое усмотрение, – великодушно позволил Илюшин. – Я любому буду рад.

– Ха-ха-ха! – мрачно сказал Бабкин. – Очень смешно. Ладно, смотри сюда. Есть новости, и много. Я даже хотел позвонить тебе с дороги, но решил, что полчаса ничего не изменят.

Они расположились прямо на полу. Илюшин оперся спиной о диван, вытянул длинные ноги. Бабкин хотел принести из машины подстилку, чтобы бросить на пол, но вовремя вспомнил, что и машина, и подстилка у Маши.

Макар молча стянул покрывало с дивана.

Устроившись на импровизированном ковре и разложив записи, Сергей рассказал, что телефон был найден на промзоне. Илюшин помрачнел. Мысль его шла тем же путем, что и у Бабкина: женщина, исчезнувшая в таком месте, почти наверняка мертва. Им предстоит искать тело.

– Подожди, подожди. – Сергей предостерегающе вскинул ладонь. – Оперативник, который ведет дело, очень дельный парень. И быстрый, как ртуть. Он получил из телефонной компании полную информацию по мобильникам, которые появлялись в той же точке, где был найден сотовый Баренцевой. Все ходят с сотовыми. Хоть гопники, хоть наркоманы.

– И много человек там перебывало?

– А вот здесь начинается самое интересное. – Бабкин сверился с записями в блокноте, достал чистый лист и начертил квадрат. – Это – промзона. Сюда в одиннадцать сорок приезжает телефон Баренцевой. – Он поставил точку в квадрате. Точка расплылась в микро-кляксу. – И больше он это место не покидает. Мы предполагаем, что Оксана вернулась домой, выяснила, что телефона при ней нет, и совершенно правильно вспомнила, где она могла его выронить. Вернулась за ним – или не вернулась, свернула где-то по дороге. Это будет ясно завтра утром.

– Почему только завтра? – напряженно спросил Макар.

– Сейчас объясню. Но в любом случае проверка камер – кропотливая, муторная и долгая работа, не мне тебе объяснять. Итак, мы с Татаровым предположили, что в определенный момент вот тут, – гелевая ручка выписала круг в воздухе над нарисованной промзоной, – в субботу объявилась дюжина телефонов.

Илюшин, внимательно слушавший его, кивнул. Логично: компания подростков, например.

– Или два телефона! – продолжал Сергей. – Пара пьянчуг забрели отлить, увидели женщину, которая что-то ищет… Случайное и бессмысленное убийство. В две тысячи первом мы нашли товарища, который случайно заехал на пустырь и остановился, чтобы залить омывайку, увидел там блуждающего пьяного мужика средних лет, в приличном костюме, убил его ударом монтировки по голове, обокрал и уехал. Причем весь его улов составил пять, что ли, тысяч рублей. До этого ни в одном насильственном преступлении замечен не был. Считался хорошим, порядочным мужем. На работе уважали. Двоих детей воспитывал. Вот как, а?

– Он всю жизнь мечтал убить, но не решался, – не задумываясь, ответил Макар. – Увидел пьяного и решил, что это его шанс. Деньги его не интересовали, он взял их для отвода глаз. Есть такие типы, которые носят в себе жажду убийства. Как вы его отыскали? Свидетели?

Бабкин покачал головой.

– Свидетелей не было. Говорю тебе – пустырь! Но он бросил использованную канистру. Этой омывайкой, на наше счастье, торговала единственная заправка во всех окрестных районах. Мы приехали туда, просмотрели записи с камер, наложили на маршрут время убийства и время покупки и в итоге взяли в оборот двоих покупателей омывайки. Второй признался сам. Он, может, и держался бы, но на его ботинках осталась кровь убитого.

– А не надо было свинячить, – нравоучительно сказал Илюшин. – Взял бы канистру с собой, как все приличные люди, довез бы до мусорного бака, так до сих пор гулял бы с детишками и кормил их мороженым. Сколько человек в субботу было на промзоне?

Сергей усмехнулся.

– Один!

– Один? – недоверчиво переспросил Макар. – В самом деле?

Бабкин кивнул.

– В субботу этот участок оставался практически полностью чистым. Даже в разрушенных гаражах никто не тусил! Место пользуется у населения дурной репутацией. И оно на отшибе, то есть забрести туда по дороге из школы тоже не получится. Офисные товарищи из высотки избегают его. А главное, там никто не ходит пешком. Но в двенадцать тринадцать там появился еще один телефон. – Сергей пририсовал рядом с кляксой человечка. – Он оставался в этой точке до… секунду, дай сверюсь… точно! До двенадцати тридцати пяти! Причем с него поступило десять вызовов на номер Баренцевой.

Илюшин нахмурился.

– Подожди… Звонки на телефон Баренцевой, который все это время был там?

– Ага. Тоже не понимаю. Разберемся. Пока у нас не появились записи с дорожных камер, чтобы мы могли проследить маршрут Оксаны, этот человек – наша единственная зацепка.

– Имя известно?

– Куратник Игорь Игоревич. Индивидуальный предприниматель. Двадцать восемь лет. Через час я должен быть возле Белорусской. Мы с Татаровым встречаемся там и едем к Куратнику.

2

В машине Бабкин долго боролся с собой, сунул в рот две жевательных резинки, одну случайно проглотил, когда ехавший перед ним идиот ударил по тормозам, явно услышав предупреждение навигатора: «Впереди камера на шестьдесят». Скотина безмозглая, сказал идиоту Бабкин, что же ты творишь, мать твою, ты ведь и так тошнишься пятьдесят пять в крайнем левом, куда тебе еще тормозить!

И поморщился. Месяц назад он эту ситуацию даже не заметил бы.

Жвачка не помогала, и он, сдавшись, вытащил из нагрудного кармана пачку сигарет. Хорошо ведь держался, укоризненно сказал себе Сергей, какого же лешего…

Какого-какого. Карельского лешего, вот какого.

Илюшин в петле. Илюшин бледный, веселый, обезумевший, согласившийся быть фишкой в жуткой, чудовищной игре.

Он вытянул зубами сигарету и спохватился, что сидит в арендованной машине, где нельзя курить. Сергей даже не знал, огорчился он больше или обрадовался.

Татаров дымил на парковке у Белорусского вокзала. Как ни удивительно, но всего пять минут назад мечтавший о сигарете Бабкин даже не подумал, что можно присоединиться к нему. Он забыл о сигаретах. Игорь Куратник, фирма которого арендовала помещение в десяти минутах ходьбы от вокзала, полностью занял его мысли.

Единственный человек, встречавшийся с Баренцевой. Возможно, единственный, кто знал, где она находится.

– Грохнуть ее он точно не мог, – заметил Татаров, угадав ход его мыслей. – Она вернулась домой после их встречи живая-здоровая.

– Это еще не значит, что не мог.

– Ну, согласен. Потопали, да? Офис за Грузинским Валом.

3

Куратник выглядел не испуганным, а разозленным. Он ритмично молотил сжатым кулаком по собственной ладони, повторяя в такт ударам:

– Пять, сука, «Суперстаров»! Пять, сука, «Муромцев»!

Бабкин попросил его успокоиться и все объяснить. «Да он чем-то закинулся», – шепнул ему Татаров. Однако Куратник с размаху опустил тощую задницу на стул, раздувая ноздри, и объяснил.

Его фирма торговала фейерверками и воздушными шариками.

– «Русскую тройку» разбирают в хвост и в гриву, – горячился Куратник, не слыша сам, что говорит каламбурами. – «Маскарад» тоже идет на ура. А те, которые дороже, зависают. Не сезон сейчас для радости, ясно? Ну, когда она объявилась, я прямо возликовал, чего скрывать-то. На пятьдесят восемь штук разовый заказ. Нормально, а?

Постепенно из его сумбурного рассказа, из которого выстреливали то «Мушкетеры», то «Брызги шампанского», стала ясна картина случившегося.

Оксана Баренцева заказала у Куратника фейерверки. Отыскав его фирму в интернете, она позвонила, чтобы договориться об условиях.

– Когда это было? – перебил Татаров.

– Когда, когда… – забормотал Куратник, запустив пальцы в длинные сальные волосы. – В среду. Четырнадцатого.

Куратник, нанимавший дополнительных курьеров только перед новогодними праздниками, когда фейерверки разбирались как горячие пирожки, собирался сам привезти такой крупный заказ. Однако выяснилось, что у Баренцевой имеется дополнительное условие.

– Она, короче, попросила, чтобы я ей привез по конкретному адресу все десять коробок. Расставил и показал, как поджигать.

– И назначила местом встречи Долгопрудный, – кивнул Сергей, догадавшийся, к чему все идет.

– Ну! Сука, Долгопрудный! Что ж сразу не Анадырь! Я в субботу! На восходе! Как ишак! Десять коробок на горбу! В какую-то стремную дыру, задницу, блин, долгопрудную, ни души, даже дворняги обоссанной не встретишь!..

Здесь рассказ Куратника вновь утратил связность.

Татаров сумел добиться от него, что встреча была назначена на двенадцать часов. Именно это время продавец фейерверков считал ранним утром.

Они с Бабкиным переглянулись. Пока все совпадало с данными телефонной компании.

На встречу Куратник подъехал на десять минут позже назначенного срока.

– На опоздание это по-любому не тянет! – горячился он. – По московским меркам, считай, даже раньше приехал! А все ваши коллеги постарались.

Выяснилось, что в субботу на въезде в Долгопрудный дежурили два экипажа ДПС.

– Передо мной сразу троих приняли, – усмехнулся Куратник. – Ваших тоже можно понять: суббота же, а жить-то всем надо. Короче, пока всех нас продули и по базам пробили, минут двадцать потерял. Уж и в ноги им падал: «Братцы, говорю, клиент ждёт! Крупный! Что я, идиот, что ли, с пиротехникой пьяным за руль садиться!» А они только лыбятся в ответ: «Извините, придётся подождать». Вежливые, блин, такие. Прилетел на точку, думал, щас начнется обычное: «Где вас носит? Я тут уже час жду!» – а там и нет никого… Выдохнул, глянул вокруг – ну такая дыра, каких я ещё и не видывал!

Он все-таки начал выгружать коробки, опасливо оглядываясь и не глуша двигатель. У него закралось подозрение, что вот-вот из-за гаражей появятся заросшие шерстью долгопрудовцы с пращами и дубинами.

В двенадцать пятнадцать он начал нервничать.

В двенадцать тридцать пять проклял непунктуальных тупых баб, Долгопрудный, себя, побросал коробки обратно и уехал.

– Я ей, твари, звонил, она трубку не брала.

– Не брала или абонент был недоступен?

– Не брала. Если б недоступен, я бы сразу понял, что ловить здесь нечего. А так был шанс, что либо ещё рулит где-то, либо проспала и сперва будет кудахтать-извиняться, а потом примчится. Только лишние полчаса потерял, идиот!

Бабкину все-таки удалось из него выжать еще кое-что. Оксана Баренцева совершенно точно планировала запустить фейерверки на промзоне. Расплатиться она собиралась наличными, а не переводом на карту. Кроме того, Куратник потребовал тысячу сверху за доставку и запуск, вернее, подготовку салютов к запуску, и Баренцева согласилась без торга.

– Надо было догадаться, что она меня кинет, – с горечью говорил Куратник. – А я… Всю жизнь людям верю, как дурак!

– Зачем запускать фейерверки на промзоне? – вслух подумал Сергей. – А главное, днем?

– А я знаю? – Куратник, решив, что вопрос обращен к нему, раздраженно фыркнул. – Ну, дура баба, что с нее взять.

– Может, тестовый запуск? – предположил Татаров. – Когда у ее дочери день рождения?

– Как раз вскоре, – встрепенулся Бабкин, вспомнивший, как Жанна плакала: сестра пропала перед днем рождения дочери, что же они будут говорить Леночке.

– Ну, вот! Типа репетиции, почему нет!

– Э-э-э… Мужики, извиняюсь, не катит, – вмешался слушавший их Куратник. – Я ей предложил карту постоянного клиента, типа, хорошая скидка на следующий заказ. Она ответила: не надо, это разовое развлечение. И еще смеялась.

4

– Макар, объясни: зачем заказывать фейерверки, чтобы выпустить их над промзоной? – спросил Сергей.

– Расцветить унылые будни Долгопрудного? – предположил Макар.

– Рыло бы тебе расцветить, – вздохнул Бабкин и ушел варить кофе в турке на плите.

Плита была электрическая, он перекипятил кофе, а главное, так и не придумал, для чего нужны взрывающиеся облака «Муромца» и «Суперстара».

– Самое простое, – сказал Илюшин у него за спиной, – это выяснить, нет ли у кого-нибудь из ее подруг квартиры в Долгопрудном, в которой окна выходят на промзону. Если подруга отмечает в субботу день рождения, чем ее можно обрадовать? Например, неожиданным салютом.

Бабкин огорчился, что эта простая мысль не пришла ему самому в голову. «И все-таки, почему днем, а не вечером? Боялась оставаться по темноте в таком месте одна?» Что-то здесь было не так.

– И почему бы не допустить, – продолжал Макар, – что это реализация детской мечты.

– А зачем ее нужно было реализовывать в таких условиях?

– Может быть, не нашла других. Здесь вокруг деревья, Баренцева могла бояться пожара. А до Долгопрудного и ехать недалеко, и место относительно безопасное. В конце концов, она, может, хотела сохранить свой маленький праздник втайне от близких.

– Отмечала десять лет любовной связи?

– Например, – согласился Макар.

Пока Сергей морщился, пытаясь маленькими глоточками протолкнуть в себя кофе, Илюшин позвонил Жанне. Некоторым утешением послужила для Бабкина его вытянувшаяся физиономия.

– Никаких подруг в Долгопрудном. Может, конечно, Жанна не в курсе…

Он придвинул табуретку и сел. Лицо у него было такое растерянное, что Бабкин сжалился.

– Сварить тебе кофе?

Он ждал, что Макар проедется насчет бурды, но тот пробормотал:

– Фейерверки. Заказать и не приехать. Что ты сказал? Да, свари, пожалуйста, все равно пока спать не собираюсь.

Вдвоем они осмотрели комнату Оксаны. Не нашлось ничего, что могло бы объяснить ее исчезновение. Жанна сказала, что всю переписку ее сестра вела с телефона. Аккаунта в социальных сетях у нее не было.

– Если в почте что-то найдется, – сказал Бабкин, осматривая содержимое выдвижных ящиков, – Татаров позвонит.

Украшения, духи – Оксана любила парфюмерию и держала два десятка флаконов в шкафу, – любовные романы в мягких обложках, мягкие игрушки, забытые ребенком, наручные часы, массажер…

– Где рабочие документы? – спросил Макар.

– Татаров увез. Ты что-то нашел?

Илюшин держал в руках длинную прямоугольную коробку матового черного цвета.

– Портативный принтер, – сказал он.

– Ну, ничего удивительного для женщины ее образа жизни. Мало ли, что ей требовалось распечатать в поездках!

– Да, только что он делал на подоконнике, за шторой? Выглядит так, словно она сунула его туда в спешке и забыла.

Ни сестра, ни муж, ни брат ничего не могли сообщить о принтере.

– Ой, я его впервые вижу, – удивилась Жанна. – Не знаю, зачем он ей понадобился.

– Вы не замечали, чтобы Оксана им пользовалась?

– Никогда. А это точно ее?

Бабкин снял отпечатки. Они принадлежали Оксане.

Он не видел ничего странного в этой находке.

– Я все равно не понимаю, зачем он ей нужен, – сказал Макар, запирая комнату.

Сергея кольнуло неприятное ощущение, что, отвлекшись на принтер, они что-то упустили, но тут позвонила Маша, и комната Оксаны Баренцевой вылетела у него из головы.

5

«Все ходят с сотовыми, хоть гопники, хоть наркоманы, – повторил про себя Илюшин слова напарника, – и за каждым остается след; за любой проплывающей рыбой тянется невидимая ниточка, можно вообразить мир как перекрестье этих линий, путаницу узлов, сгустившуюся штриховку рыбьей стаи, замершую тысячеголово – и вновь разбегающуюся одиночными чиркающими серебристыми следами. Каждый телефон уникален. Он безостановочно подает сигнал. Если бы в две тысячи первом была такая система пеленга телефонов, как сейчас, можно было бы не объезжать заправки, не демонстрировать сотрудникам пустую канистру, не таращиться до покрасневших глаз в мутную запись с камер. Достаточно было бы распечатки от телефонистов. Там, на этой распечатке, была бы записана вся история: как два телефона двигались навстречу друг другу, столкнулись и целых пять или даже шесть минут находились рядом. Как второй уплыл прочь, к другому телефону, только что вернувшемуся из детского сада или магазина, а первый остался лежать на пустыре. Даже если ты успел смыть кровь с ботинок, а лучше – выкинул их, уничтожил, съел вместе со шнурками, – попробуй-ка объясни, добропорядочный гражданин, стоящий перед нами в одних носках, как получилось, что ты провел пять минут рядом с жертвой? В то самое время, когда, согласно экспертизе, жертва принимала смерть от монтировки? Молчишь? То-то и оно».

Обогнув альпийскую горку, Макар прошел по мощеной камнем дорожке. Пахло смолой и поздними августовскими травами – знакомый горьковатый запах, он даже огляделся в поисках пижмы или полыни. «Надо бы Маше позвонить», – подумал он ни с того ни с сего.

Минуту спустя Илюшин постучал в дверь гостевого коттеджа, который занимала женщина со странным именем Василика.

6

– А теперь вы должны спросить: «Откуда у вас это редкое имя», – холодно сказала Токмакова.

Она не пустила визитера в дом, заявив, что они вполне могут поговорить на свежем воздухе. И что она, собственно, оказывает ему одолжение, соглашаясь даже на пятиминутную беседу.

– Вы не оперативник и не следователь!

Он предложил расположиться на крыльце, но Василика неумолимо качнула головой.

Вскоре она сама об этом пожалела. На ее стороне было наработанное на концертах умение стоять. Парень должен был выдержать две минуты, а затем начать выкручиваться: опуститься на траву, опереться о ствол сосны, хотя бы просто переминаться с ноги на ногу – и страдать! Он сам свернул бы разговор, плюнул и ушел бы.

Ничего из этого он не сделал. Встал напротив нее, нешироко расставив ноги и перенеся вес тела на левую – и застыл. Что-то звериное было в этой позе. Но главное, что она, по-видимому, не доставляла ему ни малейшего неудобства. Сыщик выглядел как человек, способный простоять так и час, и два. Она видела такую постановку стоп и позу у балетных – но этот парень не имел к танцам никакого отношения, видно по осанке.

Невозможно!

И еще этот взгляд. Теперь, вблизи, она разобрала, что глаза у него светло-серые, льдистые, и контраст холодного цвета зрачка и теплоты взгляда поразил ее. Хотелось, чтобы он как можно дольше смотрел на нее; поймав себя на этом желании, Василика разозлилась.

– По закону о частной детективной и охранной деятельности я имею право собирать доказательства по гражданским и уголовным делам, – сказал парень. – Кстати, откуда у вас это редкое имя?

– От папы-болгарина. Вы имеете право собирать, но я не обязана вам в этом содействовать.

– У вас что-то личное к частным детективам, или вы просто очень не любите свою подругу?

Токмакова задохнулась от возмущения.

– Как вы смеете!..

Наглец пожал плечами.

– Оксана пропала. Ее ищут. Есть заявление в полицию. Вы – ее подруга, живете в ее доме на ее территории. И саботируете все мои попытки что-то узнать у вас о пропавшей. Что я должен думать?

– Что я не доверяю вам, – отрезала Токмакова.

– Это входит в первую часть моего предположения: у вас личная неприязнь к частным детективам. Вы где-то сталкивались с ними раньше?

Она, прищурившись, смотрела на него. «С ними», а не «с нами». Умно. Дистанцировался, обозначая заранее: даже если вы сталкивались, мы-то не такие, мы-то приличные детективы.

– Оксана предложила нам занять гостевой коттедж, чтобы иметь возможность спокойно репетировать. В сентябре будет концерт, моим ученикам нужно хорошо к нему подготовиться, а для этого нужны занятия. Для них это очень важно. – Сейчас, говоря правду, она успокоилась. – Это первый концерт, где они будут играть вместе. Дети даже придумали себе название: трио «Сириус». Мы с ними искали разные варианты и зашли в тупик. У них дома проводить репетиции невозможно по разным причинам. А у меня – из-за сумасшедшего соседа, который при первых звуках музыки принимается колотить по батарее, и даже участковый не может на него повлиять. Вот, собственно, и все. Мы с ней мало общались эти дни. Оксана оказала мне огромную услугу, я старалась не мешать ей и просила детей вести себя тихо.

– С дочерью Оксаны они играют каждый день, я слышал, – нейтрально сказал парень.

Токмакова проконтролировала свое лицо: вежливо улыбнуться, в глазах – только нормальное умиление взрослого от того, что дети таких разных возрастов нашли общий язык.

– У Пелагеи есть младшие братья и сестры, – сказала она. – Девочка привыкла относиться к малышам покровительственно.

Правда, только правда и ничего, кроме правды. Тогда этот парень с повадками хищника и светлыми, почти серебристыми глазами отстанет от нее и детей.

– Насчет субботы я совсем ничем не могу вам помочь, – добавила Токмакова. – Мы уехали отсюда ранним утром, вернулись только вечером. Дети прекрасно занимались всю неделю. Я устроила им маленький праздник – поездку в зоопарк.

– А в воскресенье?

Токмакова растерялась.

– Так что вы делали в воскресенье? – повторил парень, не сводя глаз с ее лица, и ей показалось, что он может читать ее мысли. Отвратительное ощущение! Твоя голова прозрачна, точно стенки аквариума, и все мелкие глупенькие гуппи, дергающие разноцветными хвостами, видны со стороны.

– Ничего. – Она пожала плечами. – Мы очень устали от субботней поездки и до обеда спали, а потом у нас был ленивый день. Когда у детей такой жесткий репетиционный график, им обязательно нужно предоставлять хотя бы раз в две недели сутки полной свободы. Они могут валяться, дурачиться, зависать часами в социальных сетях… Мы ничего не делали.

Разумеется, он спросил, как давно они знакомы с Оксаной. Не связывалась ли Оксана с ней в последние дни? Не упоминала ли о том, что собирается уехать? Не было ли чего-то необычного в ее поведении? Стандартные вопросы – но человек, задающий их, был необычен.

И он ни разу не поменял положение тела. Не переступил с ноги на ногу. Токмакова держалась из последних сил, однако из какого-то детского упрямства не уступала.

– Может быть, все-таки присядем на крыльце? – предложил парень. – Я, признаться, устал стоять. Не представляю, как вы выдерживаете.

– Практика, – машинально ответила Токмакова, и только спустя минуту подумала, что он дал ей возможность выйти из дурацкой ситуации без потери лица. Что он-то, в отличие от нее, мог бы простоять так и десять минут, и двадцать, и час.

Она использовала старую детскую уловку – села к солнцу спиной.

– Что за странное имя – Макар?

– Бабушка назвала, – спокойно ответил он. – Ей хотелось редкое имя для внука. Где вы познакомились с Оксаной?

– Случайное знакомство, в общей компании, – не задумываясь, сказала Токмакова. – Меня привел в нее Юрка…

– Юрий Алексеевич?

– Да. – Она улыбнулась: странно слышать, как твоего школьного приятеля называют Юрием Алексеевичем. – Мы с ним сто лет знакомы. Он в то лето вкалывал на стройке где-то в Подмосковье, вернулся, зашел ко мне. Уставший, как собака, зато при деньгах! – Она снова рассмеялась. Хорошее было время, и они с Юркой были хорошие. – Потребовал кутежей, больших компаний и светской жизни. А за светскую жизнь у нас в те времена отвечала я. Мы пришли к Лешке Бородицкому, притащили пять бутылок портвейна, а там уже была Оксана, хохотала, крутилась, танцевала, накрывала на стол, в ее руках сама рождалась какая-то вдохновенная закуска – она великолепно готовила, когда на нее находил кулинарный стих.

Василике нравилось об этом рассказывать. Нравилось вспоминать. Оксана веселилась вовсю, она не испытывала ни малейшего стеснения в незнакомых компаниях, очень легко признавалась в том, что чего-то не знает, так и говорила: ты меня прости, я же баба невежественная! – и собеседник сразу готов был все ей простить за ее лукавое простодушие и радость, жадную радость к жизни.

– Чем она вам понравилась, Василика Богдановна? – спросил парень со странным именем Макар.

Макар Андреевич, поправила она себя, лучше называть его полным именем, с отчеством, и вот, кстати, интересный вопрос: сколько ему лет?

– Легкостью. Необычностью. Оксана была в амплуа простушки, но при этом сразу становилось ясно, что это именно амплуа, что она совсем не простовата и не глуповата. В ней ключом била жизнь. И еще – смешно! – тем, что ей сразу понравился Юрка. Оксана как-то смутилась, притихла, стала совершенно прелестна в своем смущении, явно ей несвойственном, и только вскидывала на него синие глазищи – васильковые, яркие-яркие, просто два прожектора, а не глаза. Не удивительно, что Юрка тоже ослеп. Это все штампы, шаблоны – ключом, фонтаном, – пробормотала Василика. – Но в тот вечер в компании были в основном сонные претенциозные барышни, девы-русалки, все сплошь образованные, цитирующие Камю, упивающиеся своей сложностью… Оксана на их фоне выглядела как живой цветок возле искусственных. А после… Я заканчивала Гнесинку, пыталась приобщать Юрку к музыке, таскала его на самые попсовые, самые понятные концерты – знаете, Бетховен, Вивальди, Моцарт. Они с Оксаной тогда уже встречались и однажды пришли вдвоем. Я выступала, она сидела в первом ряду. У нее было лицо… – Она задумалась, подбирая слова. – …как у язычника в церкви. В огромном готическом храме, куда привели дикаря, и вот он пытается осмыслить стрельчатые своды, колонны, витражи, все это огромное пространство воздуха и света. Она пыталась слушать и понять. Меня это очень подкупало в ней тогда.

Токмакова замолчала, переводя дыхание. Как непринужденно он вывел ее на эти воспоминания! А ведь она не собиралась вовсе ничего ему говорить.

Но это давнее прошлое. От того, что она вспомнила об их знакомстве, ничего не изменится.

Парень задумчиво смотрел на нее – и молчал. Тени перекрещивались на его лице, и Василике почудилось, что он куда старше, чем выглядит. Но солнце опустилось ниже, сыщик прищурился, и впечатление рассеялось.

– Я бы хотел поговорить с детьми, – сказал он наконец. – Если вы не против.

А теперь нужно немедленно стряхнуть эту ностальгическую одурь, в которую он ввел ее – легко, незаметно, точно гипнотизер, погружающий пациента в сон покачиванием шарика на цепочке, – и собраться.

Она встала, приоткрыла дверь, крикнула:

– Назар, Яша, Пелагея!

Они появились один за другим, расслабленные, как самые обычные дети, не ждущие плохого, напрочь равнодушные к проблемам взрослого мира, и вразнобой пропели, что ничего не видели, никого не знают, понятия ни о чем не имеют, и он вынужден был уйти от них ни с чем, а они даже не стали смотреть ему вслед и убежали в дом раньше, чем подошвы его кроссовок коснулись опавших сосновых игл.

7

В том, что Жанна Баренцева очень не любит преподавательницу музыки с редким именем Василика, Илюшин успел убедиться еще при общей встрече в гостиной. Теперь он только подтвердил это впечатление. При упоминании имени Токмаковой из добродушной испуганной мыши Жанна превратилась в крысу, защищающую свое гнездо.

– Не знаю я, что она здесь делает! Пускай бы убиралась к себе. Я бы ее выгнала, да без Оксаны…

Она не договорила, но Илюшин понял: никто не смел самоуправствовать без Оксаны. Это могло дорого обойтись.

– Что она вам сделала? – не удержался он.

– Мне? Ой, да мы с ней почти не знакомы! Так, как говорится: здоровкались-прощевались, больше ничего.

– Тогда в чем причина вашего отношения?

– Жадная она. Завистливая! Мужчины этого не видят, а женский глаз наметанный, женщина завистливую суку всегда узнает! Оксана этого не понимала, а я ей говорила: гони ты в шею эту Василику, она змея, только притворяется, что вся из себя утонченная, как духи Шанель, а сама только и глядит, как бы чего увести у тебя.

Однако когда он спросил, могла ли Василика Токмакова иметь отношение к исчезновению ее сестры, Жанна замахала руками:

– Какое там! Оксана к ней раз в день заглянет на минутку – и убегает.

«Откуда тебе это знать, если ты каждый день в своей «Розе Азора»?» – мысленно возразил Макар. А вслух спросил, не припомнила ли Жанна что-нибудь еще, что могло иметь отношение к исчезновению ее сестры.

Она огорченно покачала головой.

– Разве что про состояние ее. Она все-таки возбужденная была в последнюю неделю. Как на охоту вышла!

– На охоту?

– Ну, не знаю даже, как объяснить-то получше. Азартная такая, веселая! Ух! Даже родителям позвонила, хотя вообще-то они только и делают, что лаются! Гостевой-то коттедж она ведь для них построила. Хотела, чтобы они приезжали сюда почаще, может, даже совсем бы переехали. Все вместе жили, одной большой семьей… – Она мечтательно вздохнула. – А родители отказались. У них из-за этого большой скандал вышел. Она им кричит: что вы за отец с матерью такие, к родным дочерям приехать не можете! А они ей говорят: ты нас спросила, прежде чем строиться? Мы твою Москву видали знаешь где! Хочешь – приезжай, а нас и тут все устраивает. Ну, правильно, – рассудительно добавила Жанна. – У них там огород, капустка, птички-курочки…

«Птички-курочки, – повторил про себя Макар. – Надо узнать, как дела у Маши».

С родителями Баренцевой связались почти сразу же – чтобы убедиться, что у них она не появлялась.

– Жанна, почему Оксана поехала в Долгопрудный, как вы думаете?

– Ох, я голову себе сломала, – призналась она. – Это на нее совсем не похоже!

– Может быть, собиралась сделать для вас сюрприз?

– Не, это вряд ли, – подумав, сказала она. – Я к салютам как-то ровно дышу, вечно переживаю, что искры куда-нибудь залетят. Юрик вообще их боится. Лева… Ну, Леве-то что до салютов? Разве только ради Леночки Оксана могла, но не верится мне в это.

– Жанна Ивановна, у Юрия есть свои доходы? Собственность?

– Квартирка вроде возле Новодевичьего монастыря на них с папой записана, – неуверенно сказала она. – А вообще не знаю. Вроде бы нету.

– А у Льва Леонидовича?

Она смущенно засмеялась.

– Ой, я половину слов не понимаю, что Левушка говорит. А вы про доходы спрашиваете! Это вам у него нужно узнать. Вроде как он не работает, но точно сказать не могу: может, акциями торгует!

8

Сергей Бабкин вернулся мрачный и с виду совершенно больной. Они с Татаровым три часа искали, где на дорожных камерах засветилась машина Баренцевой.

– И пьяницы с глазами кроликов! – процитировал Илюшин, увидев его покрасневшие глаза.

– Я бы тебя стукнул, но я тебя не вижу, – сказал Сергей и пошел прикладывать компрессы с холодной водой.

Макар уже понял по его лицу, что их с оперативником ждала неудача. Бабкин это подтвердил.

– Как сквозь землю провалилась, – сказал он, появившись в дверях, и повалился на диван с двумя нашлепками из ватных дисков на глазах. – Единственное, что мы смогли, – это подтвердить правоту Медникова. Он довольно точно запомнил время, когда видел сестру. В тринадцать двадцать две Баренцева въехала в поселок, в четырнадцать ноль семь выехала. Следующая камера зафиксировала ее «Ауди» на Пятницком шоссе, в районе Жилина, движущимся в сторону Москвы, в четырнадцать тринадцать. После этого она сворачивает на Георгиевское шоссе в четырнадцать семнадцать. И после этого пропадает окончательно.

Макар открыл карту.

– Маршрут выглядит так, словно она намеревалась пересечь железную дорогу и по Панфиловскому проспекту выехать на Лениградку. С развязки можно повернуть в любую сторону, и на выезд из города, и в Москву.

– Я подумал точно так же, – пробасил Сергей. – На Георгиевском и вокруг половина камер нерабочие, и мы искали ее на Панфиловском. Заодно вокруг посмотрели: все эти Солнечные аллеи, Сосновые, черт знает еще какие… Вдруг она решила объехать пробку, или заехать в аптеку, или за вином… Нет. Ничего. Нигде не появлялась, нигде не всплывала. Георгиевское шоссе – и в четырнадцать часов семнадцать минут машина стоимостью пять лямов растворяется бесследно.

– Может, потому и растворяется, что пять лямов, – предположил Макар.

– Я позвонил Жанне и Юрию, поговорил с каждым по отдельности, спросил, нет ли у Баренцевой знакомых в этой местности. Может быть, подруги или дела? Они разводят руками. Ни у той, ни у другого нет версий, зачем Оксане вообще понадобилось туда ехать.

Илюшин помолчал, озабоченно насвистывая под нос.

– У тебя есть распечатки с камер?

– В кармане куртки. – Бабкин махнул рукой в сторону двери. – В левом боковом.

Илюшин вернулся с черно-белыми распечатанными снимками и разложил их перед собой.

Бабкин повернул к нему слепое лицо с ватными нашлепками.

– Что ты надеешься увидеть?

– Ищу, нет ли намеков на то, что Баренцева была в машине не одна. – Прошуршали листы. – Но ты это, надо думать, первым делом проверил.

– Само собой. Если кто-то заставил ее ехать таким маршрутом, камера его не увидела. Человек небольшого роста может спрятаться за сиденьем или лечь на пол, свернуться в улитку и направить пушку в спину водителю через сиденье. Но это все только ничем не подтвержденные предположения. Во всяком случае, мы знаем, что Баренцева не вернулась за своим телефоном на промзону.

– Или вернулась, но позже, – поправил Макар. – Нам нужно проверить записи вокруг Долгопрудного. В конце концов, такой опытный водитель, как Баренцева, мог проехать дикими тропами, огородами, где нет камер или они давно отключены. Мы в город Долгопрудный идем дорогой трудной! – пропел он.

У Сергея зазвонил телефон. Он протянул руку, не открывая глаза, буркнул: «Бабкин, слушаю» и некоторое время молчал.

– Я тебя понял, – с выражением, которого Макар не смог истолковать, сказал он наконец и отложил сотовый.

– Есть новости?

– Не идем мы в город Долгопрудный, не судьба. – Он сбросил ватные диски и сел, моргая, как сова. – «Ауди» Баренцевой найдена в селе Алабушево.

9

Белые кроссовки Макара мгновенно превратились в серые, окунувшись, как воробьи, в придорожную пыль.

И белая машина, стоявшая в тени американских кленов, тоже была покрыта ровным толстым слоем пыли и грязи. Вокруг нее ходили и переговаривались люди. Татаров, завидев сыщиков, махнул приветственно, показал растопыренной пятерней: пять минут!

Илюшин огляделся. По телефону оперативник сказал, что Баренцевой в машине нет. Ни тела, ни следов борьбы. Об остальном сообщит эксперт.

«Тела нет – что ж, уже хорошо».

Он погуглил в пути село Алабушево. Солнечногорский район Московской области. Находится рядом с Зеленоградом. Население, по данным Википедии: две тысячи девятьсот девяносто четыре человека. Округлим до трех тысяч. На территории села действует алабушевская средняя общеобразовательная школа.

И это тоже хорошо: значит, в селе Алабушево хватает детей. А дети сейчас болтаются на каникулах и могут видеть то, что пропускают взрослые.

«Ауди» припарковали в небольшом кармане между домами, съехав на обочину. Место оказалось выбрано так удачно, что на машину никто не обращал внимания несколько дней. Мало ли кто приехал к соседям! Карман, в глубине перегороженный бетонной плитой, с обеих сторон зарос бурьяном и неряшливыми американскими кленами. Тихое место. Невдалеке Макар разглядел автобусную остановку. Тут и сам автобус пропылил мимо. Внутри, как сонные рыбы в аквариуме, покачивались пассажиры. Илюшин насчитал всего шестерых. Ни один не задержал взгляда на мужчинах, топчущихся возле «Ауди».

«У водителей тоже должны стоять видеорегистраторы». Макар проследил траекторию движения автобуса и понял, что машину бросили, умышленно или нет, так, что она не попадала в поле зрения камеры.

Рыжий ушастый парень снова махнул им, на этот раз пригласительным жестом.

– Короче, такие дела: тачка стоит здесь с субботы, – сказал он, пожав руку Макару и Бабкину. На Илюшина, знакомясь, Павел взглянул с нескрываемым любопытством. – Получается, Баренцева свернула с шоссе, припарковалась и ушла. Все выглядит именно так. Из аудюхи ничего не забрали, даже мелкие купюры болтаются в подстаканнике, свернутые в трубочку. А на зеркале заднего вида висит крестик золотой. Тоже на месте. Похоже, она бросила тачку и пошла на станцию. – Словно соглашаясь с ним, невдалеке по-совиному ухнул поезд. – По прямой здесь идти ровно километр. Все, с тачкой мои ребята закончили, на ближайшие два часа она ваша.

– Что насчет отпечатков и прочего? – спросил Сергей.

– Завтра будет ясно, в первой половине дня. Я пока обойду ближайшие дома, поговорю с народом. Может, Баренцева у кого-то остановилась, а потом уехала. Кто-то мог ее заметить. Ну, и на станции есть камеры, там она тоже должна была засветиться.

Макар спросил, могут ли они привезти сюда родственников Оксаны. Сперва Татаров его не понял, затем задумался.

– Интересная мысль, – медленно сказал он. – Только пусть перчатки наденут и волосы спрячут.

10

В перчатках и резиновой шапочке, плотно обтягивающей голову, Баренцев был похож на неудачливого наемного убийцу в отставке. Посидев в «Ауди», он выбрался и покачал головой.

– По-моему, все как и было. Но я не очень часто езжу с Оксаной, могу ошибаться. Ее очки для вождения в бардачке, обе пары. Она всегда возит запасные. Даже не знаю, что еще проверить.

Его место заняла Жанна.

По тому, как она дернулась, вскинула голову и принялась торопливо осматриваться, Сергей понял, что расчет Илюшина оказался верен. Юрий заволновался, подошел ближе.

Жанна оглядела заднее сиденье. Вылезла, открыла багажник, постояла перед ним и вернулась в салон. Макар и Бабкин молча ждали.

– Жанна, что не так? – не выдержал он, протиснувшись между сыщиками. – Я ведь вижу!

– Подожди минутку, Юрик…

Она тщательно все осмотрела, второй раз проверила бардачок. Наконец, выбралась наружу и с облегчением стащила с головы платок, сдернула рывком перчатки.

– Фух! Господи, душно-то как… Вся употела…

– Чего не хватает? – спросил Илюшин.

– Коврик. То есть шкура, шкура икеевская, овечья. Как раз по размеру сиденья. Сейчас их перестали выпускать, кажется, заменили искусственными, глупость какая-то, я не знаю… Оксана подкладывает ее на сиденье. Для тепла.

– В этой модели есть функция подогрева сидений, – с сомнением начал Сергей. – А уж в августе…

– Она постоянно возит ее с собой, – перебила его Жанна. – Постоянно! Можете не сомневаться, я знаю, что говорю, мы с ней вечно спорим из-за этой шкурки. Она уже старенькая, лезет, у Оксаны на заднице, извините, шерсть, я ее ругаю, а она все смеется и отмахивается. Нравится мне, говорит, чтобы было мягко и тепло. Нету шкурки, и в багажнике нет, я проверила, хотя зачем? Ей в багажнике делать нечего, она на сиденье нужна…

– В багажнике она могла бы оказаться, если бы Оксана залила ее чем-нибудь, – проговорил Макар. – Соком или кофе… Оксана не могла выкинуть ее в сердцах?

– Что вы! Да ни в жизни! Новую-то не купить.

Илюшин озабоченно покусал губу. Бабкин видел, что он зацепился за эту шкуру, но не понимал, отчего. Могла выкинуть, почему бы и нет. Если бы ее из этого коврика куснул за попу клоп или еще какая-нибудь насекомая пакость.

– Чего не хватает кроме шкуры, Жанна Ивановна? – спросил Макар. – Отсутствие коврика вы заметили сразу, как только сели в машину. Но потом вы искали что-то еще.

«Черт! Идиоты мы оба два! – сообразил Сергей. – Надо было мужа куда-нибудь отослать, а потом уже расспрашивать ее. Может, она искала пачку резинок, которые ее сестра всегда возит с собой на всякий случай. Или еще какую-нибудь вещицу, о которой мужу знать не следует».

– Ножницы, – сказала Жанна, переводя взгляд с Макара на Бабкина. – Они должны быть в кармашке. Их нету. Большие портновские ножницы. Вот с такими лезвиями. – Она изобразила руками что-то похожее на пасть кашалота.

Подул ветер, взметнул на обочине окурки и прочую мусорную шелуху. Все четверо, не сговариваясь, отошли поближе к бетонному блоку.

– Я и не знал, что Оксана возит с собой ножницы, – удивленно признался Юрий.

– Она посмотрела ролик на ютубе, где мужик один в тачке сгорел, – зачастила Жанна. – Не насмерть, нет, потушили его, но я к чему веду-то? Он попал в аварию, а у него из-под капота дым повалил, потом все загорелось, а ремень безопасности не сработал. Ну, не отцепился. Заблокировался замок, и все! Мужик пристегнутый, дергается, вылезти не может, вокруг огонь, дымища, вонь, а он орет изнутри – страшно смотреть! Оксана испугалась до ужаса! Сказала, что она вообще больше не будет пристегиваться. А чтобы датчик не пищал, отгонит машину к знакомым механикам, они там все подкрутят, как надо. Я ей говорю: ополоумела ты, мать? Попроще выхода не нашла? Лучше купи ножницы, если что, разрежешь этот несчастный ремень и выберешься. Она и купила. Положила их под левую руку, даже тренировалась находить их с закрытыми глазами – типа, если задымление, чтобы она была готова. Их тоже нету, я везде смотрела.

В ножницах клоп завестись не мог.

– Улетели под кресло? – предположил Юрий. – У меня так однажды телефон провалился. Я его с большим трудом вытащил. Собственно, проверить нетрудно…

Он направился к машине, но Илюшин остановил его:

– Салон будут осматривать. Если ножницы внутри, их найдут. Жанна Ивановна, все в порядке?

Баренцева уставилась невидяще на ближайший дом, весь в огромных, как гнезда аиста, тарелках-антеннах.

– Не могу сообразить, – виновато сказала она.

– Что?

– Что-то еще с машиной… не пойму, что такое. Уже все вещи в памяти перебрала по два раза, а все равно как будто какую-то важную забыла. Даже сосредоточиться не могу…

– Бывает, воспоминания приходят с запозданием, – утешил ее Макар. – Если вспомните, скажите нам.

Они пошли к обочине.

Баренцев остался возле «Ауди», сунув руки в карманы. Перчатки он снял, а шапочку забыл, и выглядел нелепым и одновременно покинутым, как ребенок-переросток, которого бросили в бассейне родители.

– Юрий Алексеевич, – окликнул Илюшин, обернувшись.

Жанна уже дошла до своей машины и дала волю слезам. Бабкин был на полпути к остановке. Баренцев не двинулся с места.

Макар, поколебавшись, вернулся к Юрию.

– Не могу ее здесь оставить, – недоуменно проговорил тот, когда Илюшин оказался рядом. – Вроде бы все понятно, это просто дорогостоящая груда железа. Почему у меня такое чувство, будто я бросаю старую собаку?

– Юрий Алексеевич, надо ехать, – мягко сказал Макар. – За машиной с минуты на минуту приедет эвакуатор. Жанна вас ждет.

Баренцев со вздохом подчинился. Илюшин видел, как он добрёл, шаркая, до серебристой «Тойоты», забрался внутрь. Хлопнула дверца. Жанна уткнулась Юрию в плечо.

Сергей шел к остановке и думал: Макар догадался привезти родственников. А я бы догадался? Если бы я был один? Да, наверное. А может быть, и нет, теперь уже не проверить. И неясно, поможет ли чем-нибудь исчезновение коврика и ножниц, имеет ли это какой-то смысл; вряд ли, скорее всего, просто совпадение, но ведь дело-то не в этом. Ему, Бабкину, хватило заверений оперативника, что все на месте. Само собой, раз золотой крестик и деньги остались, какие еще могут быть вопросы!

А вот могут.

У Илюшина они возникли.

Он добрел до остановки, исписанной подростками, постоял под мутноватым куполом из оргстекла, сунув руки в карманы. Вокруг никого не было. Всех пассажиров увез автобус. Возле черной глыбы «Тахо» Илюшин крутил головой – высматривал камеры на фонарных столбах. Или птиц высматривал, бог его знает.

Сергей вернулся обратно.

– Надо доехать до станции, осмотреться.

Заборы-березы-заборы-березы. За березами снова заборы. За окном проплывали коттеджи, гаражи, столбы и летние дачи. Когда впереди показалась железнодорожная линия, Илюшин хмуро сказал: «Ага».

– Что – ага?

– Здесь есть парковка, вот что.

Это Бабкин и сам видел. Они предположили, что Баренцева бросила машину, чтобы уехать на поезде. Но отчего она не подъехала к станции? Зачем шла пешком с тяжелой сумкой, в неудобной обуви, по пыльной обочине, где под каблук, того гляди, подвернется камешек, а справа окатят из лужи проносящиеся мимо лихачи?

Мимо них к надземному переходу потянулись люди с баулами.

– Скоро поезд, – сказал Илюшин. – Ответь мне, если ей нужна была станция, отчего она не подъехала прямо сюда?

– Ну, допустим, объяснение можно придумать. Скажем, Баренцева из тех пугливых водителей, которые боятся не найти парковку. Им проще встать там, где гарантированно есть место, и оттуда идти пешком.

Илюшин хмыкнул.

– У меня сложилось впечатление, что Баренцева из тех людей, которые скорее въедут на переход, чем пойдут куда-то пешком. Не забывай, она была в туфлях. Ты потащился бы по этой обочине, которую развезло после дождя?

Точно. Еще ведь и дождь.

– Там кое-где дорожка просматривается в траве, – буркнул Сергей.

– Именно просматривается, – поддакнул Илюшин.

Под объявление о скором прибытии поезда они побродили вокруг станции, дошли до касс. Совсем маленькая станция, всего две платформы.

– Что на той стороне?

– Алабушевское кладбище и что-то вроде промзоны, – ответил, не задумываясь, Бабкин, внимательно изучивший карту окрестностей. – Хочешь, доедем, посмотрим? Ты думаешь, Баренцева перешла пешком на другую сторону?

Макар покачал головой.

– Свяжись, пожалуйста, с Татаровым. Если в Алабушеве есть работающие камеры, надо снова проглядеть записи. Только теперь ищем не «Ауди», а женщину, идущую пешком.

11

Ни «Ауди», ни идущей пешком женщины, – никого. Баренцева исчезла среди бела дня, словно даже не выходила из машины, а растворилась внутри вместе с ножницами и ковриком. Сергей увеличил радиус поиска и обошел те дома, в которые не заглядывал оперативник; он потратил на опрос свидетелей четыре часа и не получил ни одной, даже малюсенькой зацепки. Светловолосой женщины с сумкой никто не видел. Если Бабкин, оказавшись во дворе, замечал прислоненный к стене велосипед, он просил позвать детей. Дети гоняют повсюду, наплевав на запреты взрослых. Они могли что-то углядеть. Но и владельцам велосипедов тоже нечего было ему сказать.

Илюшин вместе с оперативником в четыре глаза изучили запись с камеры наблюдения над платформой. Их, как и Сергея, ждала неудача. Оксана не появлялась на станции. Не уезжала на поезде.

– Впору предположить, что Баренцева прячется у любовника, – в сердцах сказал Сергей, когда они встретились. Он взмок, пропитался пылью и вонью шашлычных дымов. На него лаяли дворовые собаки и ругались старушки, не желавшие, чтобы этот огромный страшный мужик расспрашивал их внуков.

– А почему тогда родной дочери не позвонила? – спросил такой же хмурый уставший Татаров. Он весь как будто потускнел, даже волосы утратили яркость.

– Поссорилась с любовником, – развил мысль Сергей. – Тот ее в ссоре убил. И лежит она в подвале, завернутая в ковер, под здешним коттеджем.

– …обшитым сайдингом, – уточнил Макар.

– Почему именно им?

– Люди, использующие сайдинг, способны на все, – твердо сказал Илюшин.

Бабкин похлопал озадаченного оперативника по плечу:

– Не обращай внимания. У Макара Андреевича это личное. Макар Андреевич у нас эстет.

Татаров пожал плечами:

– У тестя моего дом весь в сайдинге. Розовый, вроде симпатичный. Не знаю, мне нравится!

– Я бы на вашем месте приглядывал за тестем, – посоветовал неуемный Илюшин, но Бабкин ткнул его кулаком в бок, и Макар заткнулся.

К счастью, Татаров вроде бы не обиделся.

Он обещал позвонить, как только эксперты разберутся с машиной. Следы крови или борьбы и отпечатки, принадлежащие кому-то, кроме Оксаны, – вот что интересовало их в первую очередь.

– Да, чуть не забыл! – Татаров напоследок хлопнул себя по лбу. – Мы хотя бы знаем, что Баренцева не покидала пределов страны. Не зарегистрировано пассажиров с таким именем ни на авиалиниях, ни на железной дороге.

12

Вернувшись в коттедж, временно ставший их рабочим местом, Макар нарисовал схематично Алабушево в виде овала, отделенного от «Серебряных родников» двумя кривоватыми линиями железной дороги, и обозначил точку, где была найдена машина.

– Мы с тобой упустили из виду самый очевидный вариант, – сказал он.

Бабкин согласно кивнул. Он тоже увидел, где в их предположениях дыра.

– Баренцева никуда не шла, – проворчал он. – Она пересела в другую тачку…

– …вместе с ковриком и ножницами, – закончил Илюшин. – И на этой машине могла и до станции доехать, и скрыться в любом направлении. Нам нужно своими глазами посмотреть съемку с ближайших дорожных камер. Она могла сидеть на пассажирском месте.

Бабкин застонал.

– К счастью, не такое уж там оживленное автомобильное движение, – утешил Макар. – Нам нужен промежуток с четырнадцати пятнадцати – самое раннее, когда она могла оказаться в Алабушеве – и, допустим, до шестнадцати часов. Но что заставило ее бросить свою машину? Не заметала же она следы, пытаясь скрыться от семьи?

Сергей молчал. Он представлял, как Маша идет по деревне, – не селу Алабушево, пыльному пригороду, а настоящей русской деревне, где дома с наличниками, амбары, пьяницы и гуси, – идет в длинном платье до пят, а на голове у нее, допустим, зеленый платок. Или синий. Нет, лучше зеленый – пойдет к глазам и ее мягкой золотой рыжине. Вокруг крапива колосится! Иван-да-марья цветет! Буренки доятся! Молоко звенит, ударяясь о стенки подойника! А Маша подходит к нему, сияя, и ласково говорит:

– …что-то смущает меня твоя привычка вырубаться во время серьезных производственных совещаний.

Сергей дернул головой и пришел в себя.

– Не вырубаться, а проваливаться в дремоту, – проворчал он. Макар, подлец, вырвал его из чудесного сновидения. – Забыл спросить: тебе удалось поговорить с музыкальной училкой и ее троглодитами?

– Угу.

Такое это было «угу», что Сергей мигом сбросил с себя остатки сна и приподнялся на локте.

– Что-то выяснил?

Макар отрицательно покачал головой.

– Она держит язык за зубами, и дети тоже. Я даже не могу понять, известно им что-то, или это отработанная стратегия на все случаи жизни.

– Может, Татаров их разговорит?

– Сомневаюсь. Ни Татаров, ни следователь. У тебя может получиться.

– У меня? – изумился Бабкин. – Ага, ну да. У меня-то точно есть отработанная стратегия в разговорах с детьми! Поймать – и ноги вырвать. А Токмакову я, кстати, видел сегодня утром, когда шел к машине. Красивая баба.

Красивая, мысленно согласился Илюшин. Интересно было бы увидеть их с Оксаной рядом десять лет назад. Веселая бойкая Баренцева, смешливая, яркая, жадная до впечатлений – и холодновато-отстраненная Василика с узкой прямой спиной, узкими кистями, узкими длинными глазами под иссиня-черной челкой, неожиданно светлыми, словно выгоревшими, на загорелом лице. Он поймал себя на том, что хочет спровоцировать ее, вывести из себя, чтобы она сбросила свою холодность, точно лягушачью шкурку.

– Дети сверяют по ней каждое слово, – сказал Макар. – Скажут что-то – и смотрят на нее.

– А она?

– Делает вид, что не замечает. За этим могут стоять обычные отношения учителя и учеников.

– В общем, если я увижу мелких, я тебе отловлю одного-двух, – пообещал Бабкин.

13

На следующее утро Илюшин позвонил Жанне Баренцевой и попросил о встрече.

– Да-да, я только через час собиралась уезжать! Вы заходите, я на кухне как раз завтракать закончила…

Подходя к коттеджу, он видел в окне ее силуэт.

Сергей поднялся раньше Макара, чтобы отработать линию с чужой машиной и камерами. С дороги он отправил сообщение: эксперты закончили обследование «Ауди». Ни крови, ни волосков, ни чужих отпечатков: только самой Баренцевой и членов ее семьи.

– Жанна Ивановна, вы поссорились на днях с Оксаной, – сказал Макар.

Она вскинула голову. Черные крашеные кудри смялись, обвисли.

– Вы думаете, она из-за этого… Нет, Оксана никогда бы! Это для нее ерунда, плюнуть и растереть.

– И все-таки, что случилось?

Ох, как ей не хотелось отвечать! Она мялась, налила себе воды, предложила ему, оттягивая тот момент, когда все-таки придется все объяснить, она ежилась, будто собственное тело было ей велико, и жизнь была ей велика – жизнь собственницы частного бизнеса и второй хозяйки просторного коттеджа. Макар вдруг подумал, что, если бы не сестра, Жанна никогда не приехала бы в Москву. Это Оксана вытащила ее, пристроила к делу. Ты у меня будешь жить нормальной жизнью.

Он отпил воды, молчаливо поблагодарил и поставил чашку на стол.

– Оксана придумала план развития, – выдавила, наконец, Жанна. Он слышал, что «план развития» – не ее слова, а чужие. – План развития, да…

И вдруг заговорила взахлеб, уже своими собственными словами, выстраданными, многократно произнесенными про себя, но до этой минуты запертыми внутри:

– Ну какой план, какой план! Божечки, ну девочки мои что делают-то? Ноготочки пилим, масочки, массажики, у нас мужчина такой хороший на массаже, турок! Его клиентки любят! Два кресла на весь салон, мы даже за химию пока не беремся! Я только отправила одну из девочек на обучение, будет специалист по японке.

Макар не знал, что такое японка, но перебивать не стал.

– К нам ведь кто приходит? Мамочки окрестные, уложиться перед праздником, маникюр-педикюр, понежиться, поскрабиться… Чтобы встретили, кофейку предложили, вокруг приятно, красиво, птички поют, я даже канареечку в клетке повесила, кенара, он оказался голосистый – заливается, как счастливый!

Она всхлипнула.

– Еще договорилась с одной цветочной базой поблизости, мы у них закупаемся по оптовой цене, а объем берем небольшой, но они все равно нам скидку делают хорошую, а мы им всякие процедурки предлагаем, тоже по приятной цене. Обертывание медовое! Или бразильская эпиляция, перед сезоном девочкам очень актуально! Зато у нас цветы по всему салону, и если у клиентки день рождения, мы букетики дарим! Знаете, как женщины радуются! Вроде букетик-то несложный, а все равно приятно. Я уж в цветах начала разбираться, а ведь даже названий таких сроду не знала! Альстремерия! – выдохнула она сквозь слезы. – Я ее полюбила брать: она вроде с виду неброская, по цене недорогая, а постоит денек-другой и ну так красиво распускается! А потом цветет неделю, а то и две! Не то что наши кустовые розы, их совсем разучились выращивать: они пять часов постоят – и вянут.

– Вы поссорились с Оксаной из-за цветов?

Жанна вытерла слезы.

– Нет, конечно, что вы. Ей до этого дела нет. Оксана только повторяет, что это не для хозяйки работа – цветочки подбирать. Подшучивает надо мной: «Ты, Жанка, как секретарша! Еще начни клиентов обзванивать!» Да-а-а… А я бы и обзванивала, почему нет-то! Но Оксана придумала другое. Приходит неделю назад и говорит: хватит ерундой заниматься, сколько можно брови красить, надо развиваться! Обучим твоих девок колоть!

– Колоть? – переспросил Макар.

Жанна раскраснелась, прядь черных волос прилипла ко лбу.

– Инъекции. Гиалуронка – самое простое. Мезококтейли. Сейчас много всякого. Ну, ботокс ставить в морщины, хотя ботокс уже вроде как вчерашний день, но многие любят, предпочитают его, а не диспорт или миотокс. Много всякого, – нервно повторила она. – А мне страшно, понимаете, страшно! У меня ведь девчонки – не врачи, в лучшем случае медсестры. Наблатыкались, руку набили. Двое из Украины, одна из Казахстана. Всем жить как-то надо! Но вы поймите, если брови испортить – они отрастут! А если что-нибудь иглой заденешь? Это ведь лицо! – Она взялась ладонями за щеки. – Там одних нервов… Ой, я не знаю! А Оксана мне твердит: не ссы, все будет нормально, все колют, а мы чем хуже! Я ей ору: ты с ума сошла, у нас даже лицензии нет! А она мне: как будто проблема купить! Оксана всегда лучше меня знала, что делать, и я всегда ее слушалась. Но тут меня как будто током ударило. Я трясусь, кричу: не буду этого делать! А если, не дай бог, мы человека изуродуем? Я всякие передачи смотрела – это страшное дело! Все под суд пойдем! Ох, Оксана взбеленилась. «Какой суд, что ты понимаешь, дура, ты в бизнесе полный ноль, я тебя в люди вывела, ты бы сейчас сидела с каким-нибудь пьянчугой в однокомнатной хате, мечтала утопиться в Днепре! У тебя ни мозгов, ни предприимчивости!» И всякое такое. А за что она меня так! – Жанна снова всхлипнула. – Я канареечку завела…

14

Сергей вернулся ни с чем. Он стоял, запрокинув голову, и заливал в глаза капли, купленные по дороге в аптеке.

– Ноготочки пилить, – задумчиво сказал Макар.

Бабкин с нескрываемым любопытством уставился на него.

– Что это?

– Призвание Жанны Баренцевой. Но дело не в этом. А давай-ка мы, Серега, поглядим, на чем разбогатела Оксана Баренцева.

– Этим занимается Татаров. Он предполагает, что в первую очередь надо отрабатывать линию конкурентной вражды.

– Да, я тоже так считал. – Илюшин встал, посмотрел в окно, сунув руки в карманы. За окном бегали дети. – Но теперь не уверен. Оксана год как отошла от дел, это приличный срок. Если были какие-то конфликты из-за недвижимости, зачем убирать человека год спустя?

Бабкин пожал плечами:

– Например, заинтересованность в недвижимости, на которую наложила лапу Баренцева, появилась только сейчас. Кто-то решил, что ему необходимы именно эти пять тысяч метров именно в этом месте. С ней он договориться не смог и подошел к вопросу основательно. Если кто-то выходил на связь с Баренцевой и вел переговоры, Татаров это разроет. И потом, слушай, что значит «отошла от дел»! Решила отдохнуть, не ввязывалась в новые проекты. Но старые-то никуда не делись.

– А вот это вопрос! – Макар обернулся. – Что у нас с ее сделками по недвижимости? Что по завещанию?

– Это тоже Татаров взял на себя. Скоро узнаем.

Сергей вышел из коттеджа, твердо намереваясь покурить на свежем воздухе.

По тропинке медленно шла молоденькая горничная. В руках у нее был большой коричневый конверт. Она недоуменно разглядывала его.

Сергей окликнул ее.

– Инга, что это?

– Только что мне сунули на улице, – растерянно сказала она. – Какой-то мальчик подбежал и положил прямо в руки.

– Макар! – позвал Сергей, приоткрыв дверь.

Илюшин тотчас оказался рядом. Инга показала конверт и объяснила, как он к ней попал.

– Мальчик что-то сказал? – спросил Макар.

– Буркнул что-то неразборчивое, вроде: «Это вам».

Она перевернула конверт. На нем большими печатными буквами от руки было написано: «ВСЕМ».

Бабкин взял у нее конверт. Бумагу изнутри распирал какой-то жесткий предмет полукруглой формы.

– Идем в дом. Инга, позовите, пожалуйста, Юрия Алексеевича и Жанну Ивановну, – попросил Макар.

На крыльцо главного коттеджа вышел Медников.

– Что за шум, а драки нет? – осведомился он. Взгляд его упал на конверт, и из расслабленного попугая Лев Леонидович превратился в кречета, пикирующего на добычу. – Что это? Покажите!

Бабкин не отдал письмо, пока не появились муж и сестра Оксаны. Макар попросил всех пройти в гостиную. Он успел надеть перчатки, и при всех вскрыл конверт. Из него на стол со звяканьем выпал золотой браслет. Жанна ахнула и прижала ладонь к губам.

– Это Оксанкин, – удивленно сказал Медников. – С птицей, помню его.

Следом за браслетом на стол спланировал обычный лист формата А4, свернутый вдвое. Макар развернул его и вслух прочел:

– «Она у меня. Сегодня в десять вечера за Мирелью. Положите в сумку три миллиона, поставьте в двух метрах снаружи от шлагбаума. Если сделаете, скоро ее увидите. Если нет, в следующий раз получите не браслет, а руку».

Глава 4. Таволга

1

Захворавшая курица ожила. Зайдя утром в курятник, Маша увидела ее среди остальных – бойкую, дерзкую, готовую к борьбе за правое куриное дело. Маша обрадовалась. Ей захотелось позвонить кому-то, рассказать о своем героическом поступке, покрасоваться в роли сельского ветеринара Хэрриота. Она набрала Татьяну, но абонент оказался недоступен. Позвонила мужу. По его интонации с первых же слов стало ясно, что он занят, и Маша, заверив, что звонила с сущей ерундой и у нее все в порядке, разочарованно нажала «отбой».

«Нет во мне самодостаточности, – удрученно подумала она. – Постоянно требуется тот, с кем можно разделить торжество победы разума над сарсапариллой».

Утро стояло теплое и затхлое, как вода в болоте. Необходимо было сесть и как следует поработать, но Маша представила, как целый день будет с тяжелой головой корпеть над переводом в этом доме, где воздух одновременно спертый и промозглый, и внезапно ей вспомнилось, что неподалеку от Таволги есть лесное озеро. Там наверняка свежий ветер собирает воду в складки, и камыши шелестят, а рогоз стоит торжественный, точно эскимо на палочке – чудесное прохладное эскимо в этот удивительно душный для конца августа день.

«Ксению взять за компанию…»

Она с облегчением захлопнула ноутбук и мысленно пообещала старому Кроту разобраться с его гостями чуть позже.

Перед выходом Маше на глаза попался зеленый платок, в последний момент сборов брошенный в сумку. Она поколебалась – и прикрыла им волосы, завязав узел сзади на шее. Пусть ее рыжая шевелюра не сбивает с толку местных жителей и не навевает тягостных воспоминаний о погибшей Якимовой.

«На прогулку, на прогулку!» – напевала она, проворачивая ключ в скважине. Здесь не было принято запирать двери. Соседи, увидев, что она делает, могли бы и обидеться. Но Маше было неприятно оставлять дом открытым, не говоря уже о том, что в комнате остался дорогой ноутбук.

Вспомнилась чета Бутковых. Рыхлый Альберт с мутным взглядом. Его востроносая жена с неизменной улыбочкой. Маша поморщилась и провернула ключ на второй оборот.

К Бутковой подходили уменьшительно-ласкательные формы слов. Улыбочка. Челочка. Глазки. Лобик. Голосок. Может быть, даже голосочек.

Она, единственная в Таволге, красила губы, и не блеском, а рубиновой помадой. Когда бы Маша ни увидела Буткову, ярко-красный рот плыл впереди нее, накрашенный ровно, как по трафарету. Маша, любившая искать объяснения, задумывалась: быть может, в этом содержалось нечто вроде вызова Таволге, и красная помада в действительности была не чем иным, как отпором углам и печам, сныти с лебедой, колорадским жукам, мышам и домовым? Что можно противопоставить бесстрастному и тяжелому, как могильная плита, деревенскому быту, если не самую непрактичную вещь: золотой тюбик с алеющим внутри стиком вместо стяга? В таком случае напомаженный ротик Бутковой становился программным заявлением, протестом.

Маша отдавала себе отчет, что ничего подобного Виктория, проводя помадой по губам, в свое действие не вкладывает. Но эта фантазия помогала ей смотреть на жену Альберта с меньшей неприязнью, и оттого Маша держалась за неё крепко.

При знакомстве Вика сказала, кокетливо хихикнув: «Я – творческая личность». Маша существовала в среде, где заявить о себе такое без иронии было так же невозможно, как и сказать, например, всерьез: «Я кушаю». Она вежливо улыбнулась Бутковой, решив, что шутка сейчас разъяснится.

Виктория провела ее в мастерскую. Там на полках готовились к обжигу в большой печи глиняные фигуры: бабы с выпученными глазами, приземистые, вислозадые, с неправдоподобно высокими беременными животами и грудями по всей окружности крепко сбитого туловища.

«Авторская скульптура», – представила свою работу Виктория. Она явно ждала слов восхищения, но Маша рассматривала этих уродцев с недоумением. Это не было ни наивным искусством, ни переосмыслением палеолитических Венер, ни даже китчем; она видела перед собой обыкновенную грубую халтуру.

Буткова сунула ей под нос одну из своих баб с дюжиной грудей. «Какая оригинальная отсылка к Капитолийской волчице», – сказала Маша. Татьяна хмыкнула, а Вика, явно не удовлетворенная ответом, сухо выпроводила обеих.

На пути обратно Маша мысленно ругала себя. Что ей стоило похвалить чужую работу? Человек старался, трудился, искал красоту, любовался своими уродцами… А она раздавила бабочку вдохновения кованым сапогом. Нехорошо.

Она не удержалась и сказала об этом Татьяне.

Та искоса взглянула на нее и расхохоталась:

– Какое вдохновение? Бутковы ими торгуют. Знаешь, сколько просят?

Она назвала стоимость одной фигурки. Маша переспросила, решив, что ослышалась.

– Она продает их через Инстаграм как магические скульптуры с Кавказа. Символы плодородия. Женщины, которые хотят забеременеть, должны поливать им живот соком давленого винограда. Сок, кстати, нужно давить самим.

– А виноград? Тоже самим выращивать?

– Виноград можно рыночный, – серьезно ответила Татьяна.

Позже Маша зашла на страницу Бутковой и поразилась числу желающих купить магическую фигуру. Виктория, возможно, была бездарным скульптором, но у нее был нюх на тайные желания аудитории. «Вам больше не нужно ходить по врачам! Не нужно глотать таблетки! Наш талисман из древней Грузии, Нона-покровительница, поможет вам обрести желанное дитя! По всем вопросам пишите в директ».

Маша вдавила белую кнопку звонка на калитке. В глубине дома отозвалась мелодичная трель. Долгое ожидание – и наконец за забором мелькнула знакомая тощая фигура в длинной темной юбке и серой шерстяной кофте.

Завидев Машу, старуха встала как вкопанная и несколько секунд молча, без выражения смотрела на нее.

– Здравствуйте, Тамара Михайловна! – крикнула Маша через забор. – Я собираюсь на прогулку до озера, хотела пригласить Ксению пойти со мной. Она занята?

Старуха по-прежнему молчала. Маша ощутила себя девочкой, спрашивающей у чужой взрослой тетки, отпустят ли погулять ее подружку.

– Ксеня-то? – Пахомова будто проснулась. – А как же! Сейчас только вернется от Альбертовны – и пускай идет. Солнышко разошлось сегодня, верно? Вон как припекает!

Маша бросила взгляд на ее кофту, застегнутую под горло. Оживление старухи показалось ей наигранным и неприятным.

– Я зайду попозже, – сказала она.

– Постой-ка! Подожди здесь, сейчас вернусь.

Старуха исчезла. Спустя всего несколько минут она появилась, распахнула калитку:

– Мне помощь нужна кое с чем…

Не поясняя больше ничего, Пахомова развернулась и двинулась в глубь сада, уверенная, что гостья последует за ней.

«Немного странно, как это я оказалась на побегушках у Кролика», – процитировала про себя Маша, вздохнув и шагая за старухой. В чем именно потребовалась ее помощь? «Вытащить из ловушки медведку? – гадала Маша. – Сбить палкой осиное гнездо?»

Но остановились они перед сараем. Под низким скатом крыши на открытых полках сохли яблоки, порезанные на дольки. Кое-где над ними и впрямь жужжали осы.

Старуха обернулась к ней. В глаза почему-то не смотрела, упорно отводила взгляд.

– В погреб нужно слазить, достать пару банок.

Она с некоторым усилием открыла низкую дверь и отодвинулась в сторону, сделав пригласительный жест.

Маша шагнула в прямоугольник пыльной темноты.

– Здесь электричество есть, Тамара Михайловна?

В слабом свете, падавшем снаружи, она рассмотрела справа на стеллажах садовые инструменты, хранившиеся в коробках, и пустые стеклянные банки. Слева, вдоль стены, тускло поблескивали велосипедный руль и пыльные спицы на снятых колесах. Ксения не принадлежала к числу любителей кататься на велосипеде.

Снаружи не доносилось ни звука. Маша расчихалась от пыли. Она пыталась нашарить на стене выключатель – наверняка сюда подведено электричество, вряд ли старуха спускается в погреб с налобным фонариком – но под ладонью была лишь шершавая поверхность. «Еще заноз насажаю. А, кстати, где сам погреб?»

Высокая фигура загородила дверной проем.

– Тамара Михайловна, вы меня окончательно света лишили, – сказала Маша, не оборачиваясь.

Старуха не отозвалась, лишь несильно подтолкнула Машу.

– Ладно, тогда включите свет сами. – Маша начала раздражаться. Манеру общения Тамары Михайловны и прежде нельзя было назвать обычной, но она по крайней мере не передавала свои пожелания тычками в спину.

– Ступай, ступай, – проскрипели сзади.

Маша сделала еще шаг в темноту, как вдруг шестое чувство заставило ее остановиться.

За спиной послышался шорох. Не отдавая себе отчета в своих действиях, движимая лишь тем же ощущением близкой опасности, которое заставило ее замереть на месте, Маша быстро отодвинулась в сторону, почти отпрыгнула – и снова замерла. Пальцы нащупали в заднем кармане сотовый телефон; Маша вытащила его, включила фонарик. То, что она увидела в его свете, заставило ее отшатнуться.

Прямо перед ней зияла распахнутая пасть погреба. От Машиных кроссовок до жуткого провала оставалось не больше ладони. Кто-то забыл закрыть крышку. Отверстие было сделано вровень с полом, ни бортик, ни бордюр не остановили бы ее от падения, если бы Маша попыталась еще хоть чуть-чуть продвинуться вперед. Крутая деревянная лестница уводила вниз. Основание ее терялось в непроницаемой черноте, которую не пробивал даже свет телефонного фонарика.

Маша обернулась и направила телефон на Пахомову.

Старуха стояла совсем рядом. Она непроизвольно подняла ладонь к глазам, закрываясь от резкого света, и за эти несколько секунд Маша осторожно, но быстро прошла по краю погреба и остановилась на противоположной стороне провала. Теперь ее и старуху разделяла яма. У стены поблескивали грабли, вилы и лопаты. Маша, не задумываясь, схватила ближний инструмент – им оказался небольшой, но тяжелый заступ – и сжала покрепче.

– Зачем вы это делаете? – спросила она.

Пахомова с непроницаемым выражением лица вглядывалась в нее.

«Сошла с ума», – подумала Маша. И еще подумала, что нельзя обманываться ее возрастом и видимой худобой: эта женщина может быть куда сильнее, чем кажется.

Белый прямоугольник света снова померк.

– Чего ты тут? – громко спросила Ксения. – Ба-аб? Ой, теть Маша, здравствуйте!

Старуха всем телом повернулась к ней.

– А-а, вернулась уже! – сказала она как ни в чем не бывало. – А я решила к обеду огурчиков достать. – Тамара вновь посмотрела на Машу, так и сжимавшую заступ. – Огурчиков, говорю, слышь, милая? Но теперь-то уже без надобности. Ксеня мне вытащит. Что тебе по подвалам лазать, паутину собирать. У тебя вон кофточка какая красивая.

Она попятилась, поклонилась – и выбралась из сарая.

– Здравствуй, Ксения, – сказала Маша, ощущая свой голос чужим и странно севшим. – А я вот погулять тебя хотела позвать. На озеро.

– А-а! Пойдемте! А заступ вам зачем?

– Заступ? – переспросила Маша. – Да это я просто так… взяла…

Она не без труда разжала пальцы и аккуратно поставила инструмент на место.

– Только погреб надо закрыть, – распорядилась Ксения. – Открытый оставлять нельзя!

– Бесы оттуда полезут? – с усталым пониманием сказала Маша.

Ксения фыркнула.

– Шею можно сломать! Или спину! До конца дней под себя ходить будете. – Она явно повторяла за бабушкой. – Закрывайте, только осторожно.

Когда они, закрыв погреб, выбрались наружу, Ксения отряхнулась, как собачонка.

– Ну что, на озеро? Или куда?

– Тамара Михайловна, должно быть, забыла опустить крышку, – рассеянно сказала Маша.

– Никогда бы она не забыла, – категорично возразила Ксения. – Она меня однажды чуть не высекла, когда я сама в погреб полезла. А я хотела сливы достать. Она сливы закатывает – ум отъешь!

Сливы, повторила про себя Маша. Лежала бы я внизу, и последнее, что увидела бы в жизни, – банку с консервированными, ум отъешь, сливами.

– Ну мы идем или как? – поторопила девочка.

– Идем-идем, конечно, идем, – пробормотала Маша. Она чувствовала себя так, будто целый день только и делала, что ходила до озера и обратно. Очень хотелось вернуться за заступом – просто так, на всякий случай, чтобы был.

2

За деревней веял свежий ветер. Ящерицы шныряли в сухой траве, нестройно трещали кузнечики, и понемногу Маша пришла в себя. Ей хотелось расспросить Ксению о Тамаре Пахомовой, но она не знала, с какой стороны к этому подойти. «Не убивала ли раньше твоя бабушка гостей?»

Она поглядывала на Ксению, ища в ее лице доказательства… «Чего? – сердито спросила себя Маша. – Что Пахомова опасна для собственной внучки?» Рядом с ней шла, подпрыгивала, веселилась, напевала, кидалась шишками и жевала травинки веселая жизнерадостная девочка. Да, не совсем обычная. Но ведь и жизнь ее в Таволге не назовешь обыкновенной.

– У тебя прекрасная осанка, – заметила Маша, любуясь прямой тоненькой спиной.

– А это мы с Валентином Борисовичем занимаемся зарядкой! – охотно откликнулась Ксения. – То есть теперь я уже сама, а сначала он меня заставлял. Я вот так делаю, и еще наклоняюсь, и вот так стою… – Она помахала руками и изобразила «ласточку» на одной ноге. – А еще возле стены! Нужно встать ровно и втянуться в себя спереди и сзади.

– Какие вы изумительные молодцы с Валентином Борисовичем, – искренне сказала Маша. – Я пыталась делать упражнения у стены, но не смогла. Терпения не хватило.

– Мне тоже не хватало! Валентин Борисович научил меня петь про себя песню, чтобы было не так скучно стоять.

– Какую? – заинтересовалась Маша.

Девочка подпрыгнула и достала до нависающей над дорогой сосновой ветки.

– Я разные люблю! А Валентин Борисович поет: «Когда весна придет, не знаю! Пройдут дожди, сойдут снега…» Ой! Смотрите, стрекоза какая искристая!

Под соснами зеленел папоротник. Маша хотела сорвать один, чтобы отмахиваться от редких мух, но крепкий на первый взгляд стволик не сломался под ее сильными пальцами, а превратился в мочалку.

– С орляком так не выйдет, теть Маша. Дайте мне.

Девочка вытащила из кармана складной нож, щелкнула кнопкой. Выскочило лезвие устрашающих размеров. С ножом она обращалась умело и ловко.

– Вот, держите!

Некоторое время они шли молча, обмахиваясь папоротниками.

– Ксения, ты знала Марину Якимову? – спросила Маша.

Девочка закивала.

– Ага! Она красивая была! На вас похожа. То есть вы на нее.

– По-моему, у нас похож только цвет волос. – Маше отчего-то была неприятна мысль об их сходстве.

– Ну, может, – покладисто согласилась девочка. – Мы с бабушкой ходили ее искать, когда она пропала.

Маша замедлила шаг.

– Даже ты принимала участие в поисках?

– Ну да! А как иначе-то? – Ксения удивленно посмотрела на Машу. – Если вы пропадете, мы вас тоже пойдем искать все вместе!

– Даже не надейся, – пробормотала Маша. – Слушай, а ты сама любишь гулять в лесу?

– Не-а, не люблю, – легко ответила Ксения. – Только по дороге и когда паутина в лицо не лезет. Мне плавать нравится, только меня бабушка на озеро одну не отпускает. И Марина не любила. Вообще-то я должна говорить «Марина Алексеевна», – поправилась она. – Вы бабушке не скажете?

– Не скажу. Подожди, как же не любила, когда она была прекрасным грибником?

Девочка покосилась на нее и промычала что-то неразборчивое.

– Что-что?

– Ей здесь вообще ничего не нравилось, – повторила Ксения. – Ни лес, ни Таволга, ни грибы ваши… И дети тоже!

Маша невольно рассмеялась и спросила, откуда Ксении это известно.

– А она мне сразу заявила, чтобы я к ней не лезла, потому что она детей терпеть не может, – спокойно объяснила та. – И дым в лицо выпустила. Она все время курила. И велела ее собачек фарфоровых не трогать. У нее собачки стояли на полке, такие хорошенькие, блестящие, мокрые с виду… как будто их настоящие собаки облизали. Я все равно потрогала, – похвасталась она. – Незаметно, пока все кричали друг на друга.

«Это она, наверное, о той самой ссоре на дне рождения у Якимовой, о которой говорила староста», – подумала Маша.

– Я бы тоже на них покричала. – В голосе Ксении гордость сменилась внезапным ожесточением. – Даже, может, побила бы их. Просто я отвлеклась на собак, так получилось. Они хорошенькие, я бы даже одну взяла себе, но из чужих домов нельзя ничего забирать, особенно гладкое.

«Почему именно гладкое? Какое-то очередное суеверие».

– А для чего бы ты покричала на них? – рассеянно спросила Маша. Она пыталась вообразить, как эта водоросль бледная, болезненный хилый росточек орет на Беломестову или, еще хуже, Кулибабу с ее большим непроницаемым безухим лицом.

– Они гниды.

– Что, прости? – изумилась Маша.

До сих пор ей казалось, что Ксения в Таволге занимает место сына полка. Сын полка не может приложить командира бранным словом.

– Гниды, – твердо и зло повторила Ксения.

Ее заостренное личико исказилось от ненависти, маленький рот сжался в красную линию. Пока Маша подыскивала правильные слова для вопроса, Ксения со всей силы пнула валявшийся на дороге камешек и проследила за его полетом прищуренными глазами.

– Так и отпинала бы их, – пробормотала она.

– За что? – негромко спросила Маша.

Ксения некоторое время шла молча, только сопела под нос.

– За то, что они бабушке наговорили, – сказала она наконец. – Бабушка плакала потом ночью. Твари.

Недоверие разбухало в Маше, точно губка, на которую все подливали воды. Наговорили Пахомовой? Здесь, в Таволге, где ей все уши прожужжали, как бережно они относятся друг к другу? И старуха плакала? Та самая, которая меньше часа назад хладнокровно пихала ее в спину, подталкивая к открытому люку? Высушенная до того, что в ней, кажется, и крови не осталось, не то что слез, а по венам течет медленная смола…

– В голове не укладывается, как такое могло произойти, – честно призналась Маша.

Ксения глубоко вздохнула.

– Ну, бабушка отругала их за музыку. Они очень громко включали радио, а там песни играли с матом. С самым настоящим матом, – сердито повторила она. – Бабушка позвала меня, привела к ним и сказала: если мои уши не жалеете, ребенка пожалейте. Марина ей ответила… – Ксения набрала воздуха и заговорила чужим высоким голосом: – «Это не ко мне вопросы. И кстати, не лапай статуэтки, котик. Тебя учили, что чужое без разрешения трогать нельзя? Тамара Михайловна, вы бы лучше за внучкой приглядывали, а не уши грели у чужого костра».

Насмешливый безапелляционный тон, брезгливость, которую Якимова не давала себе труда скрывать, – все это Маша явственно услышала в голосе Ксении.

Она, наконец, поняла, о чем идет речь.

«Дурные люди, если коротко сказать», – вспомнилось ей описание, данное Беломестовой.

Приятели, которых приглашала к себе Якимова и которые стали поводом для серьезного разговора на ее дне рождения, – после него Марина ушла в лес, обидевшись на соседей.

– Так это друзья Якимовой наговорили твоей бабушке гадостей?

– Угу. Корниловы.

Дорога вывела их на пригорок. С возвышения Маша увидела, как невдалеке среди редких сосен и бересклета синеет озеро – ровно такое, какое ей представлялось, окаймленное зарослями камыша и тростника, с ветхими мостками, спускавшимися к самой воде. По мере того как они подходили, все громче раздавалось лягушачье кваканье. Духоты, преследовавшей Машу в деревне, не осталось и в помине. Ветер гнал мелкую волну, на которой покачивались круглые толстые листья, словно вырезанные детьми аппликации, зеленые на синем, и ярко-желтые цветки кубышек.

Они спустились поближе к воде и расположились на траве. Маша предварительно прошла кругами, вглядываясь в землю.

– Что ищете? – полюбопытствовала Ксения.

– Хочу убедиться, что мы с тобой не окажемся на муравейнике.

– Муравейник мы бы сразу заметили! Он же высокий!

– Муравьиных троп тоже хотелось бы избежать. Я, честно говоря, терпеть не могу муравьев.

– У них попки вкусные, кисленькие, – поделилась Ксения.

На озере ее злость, так поразившая Машу, исчезла бесследно, от недавней вспышки гнева не осталось и следа. Девочка, ухмыляясь, наблюдала за Машей и небрежно отмахивалась от комаров.

Здесь было тихо. Во всех смыслах тихо. Даже мысли теряли яркость, постепенно уплывали в безмолвие, как облака за горизонт, и в голове оставался только ровный шум ветра. Лес смотрел в небеса голубым глазом озера. У листа кувшинки барахтался жук-плавунец.

– Вы крутитесь, точно собака перед тем, как лечь. – Ксению увлекла новая мысль. – А вы какой собакой были бы?

– Лабрадором, – сказала Маша, немного подумав. – Добродушный веселый простак, любит детей.

– Ну нет! Вы были бы этим, как его… Сейчас сама вспомню, не подсказывайте! А! Сеттером! Ирландским!

– Из-за цвета?

– Из-за толщины, – поправила девочка. – Они тоже плоские. – Маша засмеялась. – Ну, в смысле, тонкие! А вы поесть с собой случайно не взяли?

– Не взяла. Ты проголодалась?

– Не. Просто когда так сидишь, хочется что-нибудь пожевать! Вы «Смешариков» смотрели?

– Только первые сезоны. – Маша, подумав, легла на траву, запрокинула руки за голову. – Потом они перестали мне нравиться. Когда у них анимация поменялась.

– Мы их с бабушкой по телевизору смотрим. – Ксения тоже легла рядом. – Бабушка сначала ругалась, а потом стала смотреть со мной. И смеяться. Она со мной смеется. В правильных местах. Я смеюсь – и она.

Маша начала размышлять, как здорово дети умеют перепрыгивать с темы на тему. Только что говорили о собаках, и вдруг из ниоткуда появились «Смешарики»! Как это, интересно, связалось в девочкиной голове? Ведь не может быть, чтобы на самом деле само по себе, должна быть какая-то причина…

И вдруг поняла, что связь действительно есть. Что Ксения продолжает, в некотором смысле, рассказывать ей о бессовестных людях, которые довели до слез ее бабушку – бабушку, научившуюся вместе с ней смотреть «Смешариков», и не просто смотреть, но еще и смеяться в правильных местах. Это очень важно: когда обоим смешно от одной и той же шутки.

Маша приподнялась на локте.

– Ксень, что это за люди такие были, Корниловы?

– Муж с женой, – помолчав, сказала девочка. – На лицо вроде нормальные. Не сильно меняются, даже, может, совсем не меняются. – Эту фразу Маша не поняла, но переспрашивать не стала. – Готовят вкусно. Когда бабушка меня привела, у них мясом пахло! И пирогами! Я думала, меня угостят, – наивно призналась она, – а потом началось…

– Что они сказали бабушке?

Ксения сосредоточенно обгрызла ноготь на мизинце.

– Не хочу вспоминать.

– Ну и черт с ними, – согласилась Маша. – Они ведь больше не приезжали?

– Не. А Цыган, между прочим, до сих пор иногда хромает!

– Подожди, при чем здесь Цыган?

Ксения перевернулась на живот, с легкостью вывернула голову в сторону Маши под немыслимым углом. «Если бы я так сделала, у меня бы голова отвалилась. Вот же удивительный ребенок. Не шейка, а стебелек».

– Они к вечеру напились пьяные, – пояснила она, – и пошли бить бутылки о столбы. Бабах! Бабах! Стекла была вот такая куча. Оно острое, а там постоянно Цыган гуляет! Я раньше тоже бегала босиком, меня бабушка за это ругает. Мама привозила кроксы, у них цвет такой классный, оранжевый, только я их не люблю, они с ноги слетают. А со шнурками возиться – фуууу! Мы с бабушкой купили на рынке сандалии на липучках, я из них уже выросла, пальцы торчат. Но они все равно самые удобные! А Цыган порезал лапу, когда бегал по осколкам, прихромал к Валентину Борисовичу, бедняжечка, а тот пошел к Дораде…

– К кому?

– К Полине Ильиничне, – исправилась Ксения. – За ним кровь оставалась в песке, я видела! Целые блюдечки крови. За Цыганом, в смысле. Пришлось везти его в Вязьму, в ветклинику, чтобы зашить лапу. Подушечки!

Она снова перекатилась на спину, подняла руку и показала на собственной ладони, в каких именно местах накладывали швы бедному Цыгану.

– Я его потом на руках переносила через каналы на торфяниках, – похвасталась она. – Чтобы Цыган не прыгал. Ему нельзя было давать серьезную нагрузку на лапу. Так ветеринар сказал.

– Неужели ты тоже ездила в ветклинику?

При всем желании Маша не могла представить, чем могла бы девочка ночью помочь взрослым. Ксения производила на нее впечатление разумного и развитого ребенка. К тому же Тамара Михайловна привлекала внучку ко всем домашним делам. У Маши не было сомнений, что Ксения способна справиться с хозяйством на порядок лучше нее самой. Пахомова не делала никаких скидок на то, что девочка должна заниматься и вовремя сдавать зачеты, – на учебу Ксении время выделялось по остаточному принципу. Маша подозревала, что в глубине души Тамара Михайловна считает корпение над учебниками пустой тратой времени.

Но при всей ее самостоятельности Ксения оставалась десятилетним ребенком. Не для моральной же поддержки позвала ее с собой Беломестова?

– Валентин Борисович мне все рассказал, – развеяла ее непонимание девочка. – Они ездили вдвоем, а он мне всегда повторяет, кто что говорил. Если бы все произошло днем, меня бы обязательно взяли с собой, потому что взрослые должны, так сказать, обеспечить ребенку разнообразие впечатлений.

Маша не выдержала и засмеялась, до того точно Ксения скопировала интонацию Колыванова.

– Когда я ходила на кладбище, Цыган составил мне компанию, – поделилась она, – и он бегал как здоровый. Никогда бы не сказала, что у него была травма.

– Больше года прошло, – по-взрослому отозвалась Ксения. – Правду говорят: заживает как на собаке. А зачем вам наше кладбище? Местечко себе присматривали?

Маша фыркнула. Она никак не могла привыкнуть к ехидным шуточкам, которые время от времени отпускала Ксения, копируя то ли бабушку, то ли Беломестову, то ли кого-то третьего, но только не Колыванова – деликатный Валентин Борисович никогда не стал бы насмешничать.

– Искала могилу Марины. Потом мне объяснили, что она пропала и могилы нет.

Ксения, кажется, хотела что-то сказать, но сдержалась.

– Марина все равно отсюда уехала бы, – сказала она после долгого молчания. – Никто не знал. Она только мне сказала. Хитренькая такая: сначала взяла с меня слово, что я никому не разболтаю, а потом говорит: учти, малявка, я отсюда уеду! Только душу отведу напоследок! Ой, – спохватилась она, – а можно было рассказывать, раз она уже померла? Или это считается как нарушение обещания?

– Можно-можно, – успокоила Маша. – А что она имела в виду – насчет души?

– Не знаю, – с сожалением признала Ксения. – Но уж не про грибы, это сто процентов! Правда, она пьяная была, могла и выдумать… Взрослые, когда бухие, могут дичи наплести! У матери как-то был один такой…

Она осеклась, замолчала и стала с независимым видом жевать травинку. «Бедный ты детеныш», – мысленно сказала Маша, рассматривая тощие косицы, из которых торчали волоски. Ксения явно не знала, как вернуть разговор на рельсы, с которых он съехал. Маша пришла ей на помощь:

– А что, Марина часто выпивала?

Ксения повернулась к ней, взглянула испытующе. Маша надела вежливое вопросительное лицо; его выражение означало, что она в меру интересуется делами Таволги, но лишь постольку, поскольку ей приходится здесь временно жить. Девочка, кажется, успокоилась и перестала ругать себя за слишком длинный язык.

– Не, редко. Может, по вечерам хлопнет стопочку перед телевизором…

Ее правая рука взлетела вверх, наклонила невидимую бутылку. Ровно через десять секунд, необходимых, чтобы наполнилась стопка, бутылка вернулась в вертикальное положение. Ксения поднесла к губам пальцы, обхватывавшие несуществующее стекло, запрокинула голову, облизнулась и испустила удовлетворенный вздох.

«Ну, блеск. Тамара Пахомова, похоже, еще и пьянчужка». Маша прекрасно понимала, что эта короткая, но выразительная пантомима возникла не на пустом месте.

– Но вообще-то я не в курсе, врать не стану, – спохватилась Ксения. – Я не то чтоб с Мариной каждый день общалась. Может, она вообще была запойная! Знаете, как бывает: человек такой алкаш, что ему нужно постоянно выпивать, чтобы никто не заметил, что он алкаш.

«Я-то знаю, – мысленно ответила Маша. – А вот откуда десятилетний ребенок это знает – это хороший вопрос. То есть как раз плохой. Плохими мы назначаем те вопросы, ответы на которые нам не нравятся».

Ксения выбросила травинку, встала и потянулась. Маша тоже поднялась, смахнула с джинсов жучка. Теперь они стояли рядом и смотрели на озеро. Ветер усилился. Желтые головки кубышек покачивались, как поплавки, под которыми клюет большая рыба.

Маша попыталась примерить на себя жизнь этого ребенка. Крошечная община. Ни одного ровесника. Да что там – ни одного человека младше тридцати! Интернет? Книги? Если только Колыванов привозит их из библиотеки в Анкудиновке. Вся жизнь проходит среди взрослых людей, взрослых разговоров, сплетен и проблем.

– Слушай, а тебя огорчало, что Марина с тобой не общается? – спросила она.

Когда вокруг меньше десятка взрослых, каждый из них становится значимым.

Ксения неожиданно рассмеялась:

– Ну, поначалу, ага. Не из-за дружбы… Не дружит – не больно-то и хотелось! Но она на меня так смотрела… как будто я больная на всю голову. Это из-за того, что мне здесь нравится, а ей не нравилось. А я бы здесь все жила, и жила, и жила, и жила… Только на Новый год домой возвращалась бы!

– Почему на Новый год? – не поняла Маша.

Девочка смущенно улыбнулась.

– На елке дают сладкий подарок. Коробка очень красивая, а в ней сюрприз. Конфеты – фигня, мне их бабушка может хоть целую гору насыпать. Только это не то. Я не из-за конфет.

– Ксень, неужели ты так любишь Таволгу, что готова прожить здесь еще много лет? – серьезно спросила Маша. – Ты не ходишь в школу. Ладно, согласна считать это не минусом, а плюсом. Но у тебя нет друзей. Не бывает, я не знаю, походов в кино или Макдоналдс. Кстати, ты как к Макдоналдсу относишься?

– Ужасно люблю! Особенно курицу с кисло-сладким соусом! Видели? Такие маленькие как бы котлетки! – Ксения показала размер перепачканными в травяном соке пальцами.

– Ну вот, Макдоналдс! Наверняка, если подумать, наберется много всего такого, что тебе нравится в городе. Кроме Нового года и подарка на елке.

Ксения покачала головой и подняла на Машу ясный спокойный взгляд.

– Здесь есть правила, – сказала она, словно это всё объясняло.

– М-м-м… Какие, например?

Ксения помолчала.

– Ксень, что за правила? – повторила Маша. – Кто их устанавливает?

– А давайте кто быстрее лягушку поймает, – вдруг крикнула девочка прямо в Машино ухо. – Вон они, две штуки сидят на берегу! Моя – зеленая!

И сорвалась с места.

Маша сняла с коленки божью коровку, посадила на ближайший кустик и пошла за ней. Никаких лягушек на берегу не оказалось. «Ускакали, пока вы косточками трясли», – сказала Ксения.

Ксения

«Кто их устанавливает, кто их устанавливает!» Тетя Маша смешная! Такие вопросы задает – как маленькая! А ответ простой: кому надо, тот и устанавливает.

А ведь она вовсе не глупая. И хорошая. Не орет, как Якимова, и не бьет по рукам, если потрогать что-нибудь у нее в комнате.

Ксения ее провоцировала поначалу. Нарочно хваталась за все и ждала, когда теть Маша взорвется. А та ничего, сидит себе, улыбается, будто так и надо. Только почему-то испугалась, когда увидела ее босые ноги. Может, думала, что к ней покойница завалилась в гости? Ха-ха-ха! Покойники всегда босые ходят, так и есть. И у них подошвы чистые. Потому что к ним земля не липнет: сердится, что они из нее выбрались, вот и не пристает к их синей коже.

Но если тете Маше об этом рассказать, она только фыркнет. Скептически настроенная женщина, как сказал бы Немец.

Глаза у нее серые, как мотыльки, с зелеными точками. Легкие-легкие! Она ими гладит тебя по лицу, будто крылышками. И смотрит, по-настоящему смотрит! А то у некоторых глаза – это просто дырки в лице. И еще она улыбается – как человек, который не знает, что он улыбается, не думает об этом вообще.

И сама легкая. Ходит быстро. А говорит медленно. Это намного лучше, чем когда наоборот.

Ксения в первые дни в Таволге вообще не разговаривала. Потому что не понимала, что можно говорить, а что нельзя. И боялась бабушку до ужаса. Это сейчас она стала смелая и постоянно называет ее про себя «бабка», а иногда и «Тамара». А в то время – у-у-у! «Бабушка Тамара», на «вы» и на полусогнутых.

Постепенно определилось, что можно делать в доме бабушки, а чего нельзя. Сначала, конечно, были запреты.

Нельзя ходить по дому в пижаме. Встала – переоденься.

Волосы в хвост завязывать – нельзя! Только в косу. С хвостами известно кто ходит: проститутки.

Нельзя выйти из-за стола, пока бабушка не поела. Сидишь, корочкой водишь по краю тарелки, собираешь сметану, ждешь. Если бабушка будет час допивать свой компот, значит, мучаешься час. Уже вся попа плоская, ерзаешь, а уйди не можешь. Это не-у-ва-жительно!

Все, что положили в тарелку, надо доесть. Кто не доедает, тот фашист.

К супу бабушка клала ей кусок ржаного хлеба. Его нельзя было оставить или отказаться съесть. «Без хлеба обед – в помойное ведро!» – не совсем ясно выражалась Тамара. Ксения уважала батоны! Батон пухлый, нежный, вежливый, золотой! А буханка – дикая, злая, кислая! Тьфу! Бабка постоянно покупала бородинский. На этом Бородинском поле, между прочим, столько народу полегло! Они в школе изучали. А Ксении теперь страдать с прикуской.

Колыванов как-то заикнулся: «Тома, не обязательно заставлять девочку заедать суп мучными изделиями, нынешняя диетология на многое смотрит по-другому…» Ой, что началось! Бежал Немец, бежал, закрывая голову руками от рвущихся вслед снарядов. Чуть не лег в землю под рябинушкой. И никто не узнал бы, где могилка его.

Ну, с хлебом Ксения выкрутилась. Она его незаметно крошила и бросала себе под ноги. Потом, когда разбирала со стола, поднимала кусочки и рассовывала по карманам. В мусорном ведре бабка могла их заметить, а по карманам не лазила: боялась, что наткнется на жука. Хотя та бронзовка была совсем дохлая и не могла ее укусить, и вообще попала в карман случайно, можно было и не орать.

Если бы хоть крошка хлеба оказалась в мусорке, Ксению закопали бы за баней под лопухами. Прямо заживо закопали бы. Потому что хлеб выбрасывать нельзя, это грех и преступление. Она как-то спросила: а если заплесневел? Или зачерствел?

«Птичкам отдай! В сухари насуши!» – рявкнула бабка. У самой этих сухарей в мешках такой запас – на три войны хватит!

В общем, Ксения быстро разобралась, что хлеб – это святое.

У матери ничего подобного и близко не было. Она могла накупить со скидкой десять кило булок, у которых заканчивался срок годности, притащить домой, а потом выкидывать по одной. Булки, плюшки, лепешки, хлебцы, буханки – все летело в вонючий мусоропровод! Зато когда однажды Ксения надела кусок хлеба на пальцы, проковыряв в нем четыре дырки, она получила такой подзатыльник, что носом приложилась об стол. Кровищщи было! «Хлебом не балуются, дура!»

А в другой день мать сама налепила хлебных шариков, швырялась ими в открытую форточку и смеялась.

Вот как тут разобраться?

А у бабушки сразу все просто. Уважаем хлеб – значит, уважаем! И сегодня уважаем, и завтра. Все всегда одинаковое.

Это и есть счастье. Когда твердо знаешь, за что похвалят и за что прилетит. И ничего не меняется.

Правило выстраивалось за правилом, как доски забора, внутри которого Ксения чувствовала себя в безопасности.

Нельзя есть в кровати. И лежа читать. Ксения обожала валяться с книжкой и что-нибудь жевать при этом. Но при бабке – запрещено, хоть убейся.

Нельзя полы мыть в воскресенье!

Нельзя выйти с распущенными волосами на улицу. А еще сесть на углу стола, иначе замуж не выйдешь, и двумя вилками есть – два мужа будет. Ксения гадала, что хуже: когда два мужа или ни одного? Наверное, все-таки два. Бабка говорит, что все мужики прожорливые, как боровы. Двое, наверное, едят так, что самой Ксении не останется.

Запрещено есть сладкую землянику с кладбища. Нельзя выбрасывать волосы с расчески на улицу – птичка найдет, унесет в гнездо, будет голова болеть. И воду пить нельзя из чашки, только из стакана! Потому что чашка – для чая. А стакан – для воды и морса.

Такое правило.

Так-то!

В щель у двери были воткнуты ножницы – старые, ржавые. Прежде чем выйти из дома, нужно дотронуться до них. Тогда никто тебя не сглазит.

Пустую посуду соседям отдавать нельзя, нужно положить на дно хоть кусочек хлеба, хоть монетку. С ведром так же: если взял у соседа, верни полным. Хоть огурцов туда напихай, хоть картошки.

За болтание ногами под столом Ксения получала по лбу ложкой: «Не смей чертей качать!» Идешь из бани – захвати с собой грязное белье или замочи в тазике, только не оставляй, иначе банник рассердится. А банник – мстительный: в следующий раз угоришь, или ошпаришься, или на листике от веника поскользнешься и башку разобьешь об порог.

Если воет собака, обязательно следует сказать: «Вой на свою голову». А когда трехцветная кошка перебегала дорогу, бабка принималась изо всех сил смотреть под ноги. И Ксению заставляла: смотри внимательно! Клад найдем!

И правда, находили пару раз по десятирублевой монете.

Потому что все здешние правила – верные!

Конечно, бабка многого Ксении не говорила. У нее были свои собственные, бабушкины правила, которые распространялись на нее одну.

Например, привечать мертвецов можно только по средам и субботам.

Когда Ксения прибежала с озера, бабки не было. Проведя расследование, девочка выяснила, что та ушла к Колыванову. В холодильнике не хватало банки с солеными груздями. Отправься бабка к Дораде, она захватила бы настойку на калине, которую староста любила. К Бутковым – тоже грибочков, но других: белых и подберезовиков. Кулибаба предпочитала чистую водку. Про Клима можно даже не упоминать, никто из таволжан не имел права пересечь порога его дома. И подношений он у них не возьмет, уже пытались. Бесполезно.

Такое у него правило.

Бабка вернулась после разговора с Немцем сама не своя. Ксения прислушивалась к нервному шарканью, к постукиванию железной кружки: на крыльце стояло ведро с питьевой водой, чтобы можно было напиться, не входя в дом, но бабка им пользовалась редко, потому что вообще пила мало. Ее за это даже упрекала Беломестова. «У тебя мозги засохнут, Тома, – выговаривала Дорада. – Пей воды побольше, хоть термос бери с собой, хоть банку. Я по телевизору передачу хорошую смотрела, там об этом много говорили». Бабка поддакивала, но воду продолжала игнорировать.

Откуда, собственно, взялось прозвище Дорада? Это Ксения придумала. Очень уж Беломестова напоминала ей белую рыбину.

Мать привела домой очередного друга. Очкарика. Щеки толстые и гладкие, как попка у младенца. Посреди ягодиц растет маленький нос, под ним – усики. Попа с усиками! Некоторое время Ксения хихикала, наблюдая, как шевелятся его щеки, когда он говорит. Прямо ходят в стороны, словно в гости собрались, а их не пускают!

Мать как-то особенно суетилась, и этим Щекастый сразу Ксении не понравился. При Синем все было по-другому: её, Ксению, вообще не замечали, и это было прекрасно! Никому бы в голову не пришло тащить ее ужинать со взрослыми! «Марш в свою комнату», – и сидишь там тихо, занимаешься своими делами. А тут – платье нацепили, волосы в хвостики затянули, привели в кухню… «Зачем это?» – одними глазами спросила Ксения у матери. Но та делала вид, что ничего не замечает.

На стол поставили не привычные человеческие сосиски или там макарошки по-флотски, а рыбу и с ней какие-то зеленые стебли с пупырышками на концах. Наверное, рыба среди них выросла, и вытащили их из моря вместе.

Рыбой кормить людей! Мать нормальная вообще, а? До сих пор Ксения видела эту дрянь только в школьной столовке и даже с большой голодухи никогда в рот не брала. А про зеленое не знала, что и думать. Оно выглядело так, словно ему не нравилось, что его собираются съесть. Это вообще-то очень важно: готова пища к поеданию или нет! Эта определенно не была готова. Она их всех троих ненавидела и своим ядовито-зеленым цветом и бугорками об этом сигнализировала.

Ксения вспомнила, как психолог в школе учила ее проговаривать вслух свои желания. Дико трудно было! Но ее хвалили. Значит, у нее получалось. Значит, надо следовать советам Алии Давыдовны.

– Это мне не нравится, – четко проговорила Ксения, указав пальцем на тарелку, а лицо приподняв и косясь на потолок (белое, безопасное, не изменится, значит, можно смотреть). – Я не хочу это есть.

Щекастый плавно пошевелился, будто собирался утечь под стол, и она, не удержавшись, перевела взгляд на него. Он стал удивленный-преудивленный! И глаза у него выпучились до того сильно, что едва не столкнули очки с носа. Прямо-таки выкатились, точно два яйца.

– Дее-евочка, – бесконечно удивленно протянул он, – это же ДОРАААААААДА!

Ксения дико захохотала и забила ногами под столом от восторга. «Дее-евочка, это же дораааааада!» Хахахаха! Взрослые любят отмочить такие шутки.

Но ни мама, ни щекастый не рассмеялись. У дядьки лицо как-то совсем упростилось; он с тупым видом уставился на мать, а та покраснела и визгливо приказала Ксении сейчас же прекратить действовать им на нервы.

Ксения сползла под стол от хохота (ЭТО ДОРААААХАХАХАДА), но оттуда ее вытащили, и по глазам матери она поняла, что та разъярилась не на шутку. Ей отвесили подзатыльник и снова усадили за стол, велев прийти в себя, но теперь, после того как ЭТОЖЕДОРАДА объявилась у Ксении в тарелке, легче было пробежать по потолку, чем успокоиться. Мать начала жаловаться на дочь Щекастому, а Щекастый заметил, что на самого избалованного ребенка всегда найдутся правильные меры воздействия, вот, скажем, не читала ли Наталья Петровна рассказ известного писателя Аверченко «Берегов, воспитатель Киси»? Нет? Он настоятельно рекомендует! Будет счастлив, если Наталья Петровна сможет принять на вооружение некоторые методы, которые, возможно, не одобряет современная так называемая гуманистическая педагогика, но которые великолепно зарекомендовали себя для исправления педагогической запущенности…

Он все говорил и говорил, словно масло размазывал жирным слоем по хлебу, все напластовывал тускло-желтые слова, а Ксения ненавидела хлеб с тошнотворным маслом, и к тому же она ведь не дура, она понимала, что он говорит о ней, и говорит нехорошее. Ей уже было не смешно, но она продолжала смеяться, чтобы он не подумал, будто своей дохлой дорадой так запросто заткнул ей рот. Ксения давно заметила, что когда она начинает смеяться, взрослые как-то теряются.

Этот не потерялся, а оскорбился.

«Я извиняюсь, конечно, Наталья Петровна, но это ведь хамство чистейшей воды, – сообщил он. – Невербальная агрессия, вы заметили? Ничем не спровоцированная, я особенно хочу это подчеркнуть».

«Очкарик, в жопе шарик поехал на футбол! – выразительно продекламировала Ксения. – Очки ему разбили, сказали: это гол».

Щекастый побагровел и снял очки. Ну точно: зенки у него были как яичные белки, в которых плавает сероватый переваренный желток.

«Что, яйца решил проветрить?» – обрадовалась Ксения.

На этом их совместный ужин и закончился.

Вскоре после этого ее отправили к бабке.

…Кружка звякнула на крыльце. Бабка пила воду. Если бабка начинала делать то, чего обычно не делала, значит, что-то серьезно пошло не так.

И точно: когда Тамара вошла в дом, она не накинулась на Ксению – почему на постели валяешься?! – а села на стул и уставилась в пустоту.

Глаза у нее тоже стали пустые, как две миски, вылизанные голодными собаками. Ксения повозилась, чтобы бабка заметила ее и устроила выволочку. Вызверится на нее бабка или нет?

Бабка молчала. Не замечала ни кровать свою, ни внучку на кровати.

Ксения восстановила мысленно, что произошло этим днем. Бабка за завтраком была такая же, как обычно, значит, причина спрятана в следующих нескольких часах.

Вроде бы ничего особенного. Утром зашла тетя Маша. Нарядная! В платке, как будто в церковь собралась! Ксения ее даже не узнала в первую минуту и чуть не закатила скандал, но едва услышала, что предстоит идти на озеро, передумала.

Пока они были на озере, бабка навестила Колыванова.

Что еще?

Ничего.

Неужели Валентин Борисович наговорил ей чего-то страшного? Нет, от него такой подлости ждать нельзя.

Тогда что происходит?

И зачем вообще она побежала к Немцу? Как пить дать, советоваться, или пожаловаться, или наябедничать на нее, Ксению.

Но Ксения поводов не давала.

Правда, на прошлой неделе они отчаянно поругались из-за мертвецов. Бабка считала, что размороженную куриную печенку унес Федор, ее двоюродный дед, а Ксения стояла на том, что это кошка Дорады постаралась. Хитрая Люшка открыла для себя лаз в сетке на кухонном окне и бессовестно подворовывала.

В пользу версии Ксении говорил кровавый след от размазанной печенки, тянущийся к окну. Но бабка раскричалась, что дед обожал печень в молоке, к тому же суббота – это его день, жена всегда отпускала его по субботам проведать родню.

Федор был умный. Он объяснял, чем нужно закупаться, гречкой или, допустим, солью. Рассказывал, какая будет зима: снежная или не очень. Предупреждал о заморозках. Полезный был покойник этот Федор, совсем не то, что второй дед, Алексей, который только расстраивал бабку и ничего толкового не говорил.

– Порядка нету, – вдруг сказала Тамара скрипучим голосом.

Ксения обрадовалась было, что это о ней, но оказалось, что бабка разговаривает сама с собой.

– Кто в землю, тому положено в земле, – бормотала бабка. – Кроме среды и субботы. А так что же получается? Привели, а обратно – забыли? Может, не далась? Пестуны-пестуны, ох, а нам-то что делать?

Бабка раскрыла ладонь, сосредоточенно уставилась на нее, снова что-то обдумывая.

– Через воду? Нельзя. – Она загнула большой палец. – По огню? Уйдет. – Загнула указательный. – Яма – она яма и есть. Ох, напасть на наши головы. Она если зубами будет рвать, тогда как быть? Зубы-то у нее хорошие, Каплан делал, Каплан плохого не делает, я сама у него мосты ставила в девяносто шестом… или в девяносто седьмом?..

Она задумалась, шепча себе под нос, перебирая даты, как горох.

Затем поднялась, кряхтя, подошла к своим истуканам. Принялась трогать ягоды клюквы перед ними. Бормотала теперь совсем уже тихо.

Ксения сползла с кровати, подкралась поближе. Но разобрать по-прежнему не могла ни слова. Зато увидела, что Тамара делает. Бабка давила ягоды. Положит одну на ладонь, а пальцами другой руки давит, точно клопа. И соком обмазывает разинутые пасти своих каменюк, красит им рты изнутри.

Ксении стало не по себе.

Последний раз бабка обращалась к камням, когда меняла ей имя. Ксению привозили в деревню и раньше, – изредка, когда матери взбредало в голову проверить, как дела в Таволге. И никогда, ни единого разика не называла ее бабка Алисой. «Алиса – это кошачья кличка, – отрезала она однажды. – Ребенка так звать – грех».

До шести лет Ксения была «деточка».

А потом мать оставила Алису в деревне на целую неделю. Сразу после ее отъезда бабка подвела девочку к идолам, заставила вложить пальчики в пасть самого страшного. Алиса хотела зареветь, но Тамара так глянула, что она прикусила язык. Стояли, молчали. Девочка шмыгала носом.

– Когда родилась? – прокаркала бабка.

Алиса не сразу поняла, что спрашивают именно ее.

– Я не знаю… – Она и впрямь не помнила, когда у нее день рождения.

Бабка обругала ее бестолочью, усадила на стул и отправилась искать сотовый, чтобы позвонить матери. Выяснилось, что родилась Алиса пятого февраля. Бумажку с корявой надписью «пятое февраля» бабка положила в рот каменному чудищу, размазав по ней ягоды земляники, вытащила на следующее утро. Что уж там бабка вычитала на ней, Алисе известно не было, но Тамара взяла ее за руку, отвела к Беломестовой, у которой был дома компьютер и более-менее нормальный интернет, и вместе они нашли сайт со святцами. «Ксения», – прочла бабка, когда ткнули в пятое февраля.

Выпрямилась, вполне удовлетворенная.

Имя легло на девочку, как родное. В глубине души она всегда ощущала, что имя Алиса существует отдельно от неё. В «Алисе» сидела лиса, разложив вокруг лапок пушистый хвост, а где лиса – там и заяц, и нора, а в норе – барсук, а над норой – сосна с дуплом, в котором обитают белки, и все эти звери жили, прыгали, ссорились, спали и ели в ее собственном имени, так что для самой девочки места там почти не оставалось.

«Ксения» было имя просторное, как комната. Алиса вошла в него, огляделась. И поняла, что она здесь хозяйка.

Впервые в жизни у нее появилось что-то по-настоящему свое.

Игрушки мать могла забрать в любой момент, чтобы подарить сыну или дочери одного из своих щекастых. Так исчезли заяц Яша и безымянный медвежонок с заштопанным ухом. А вот имя – имя полностью принадлежало девочке. Его не отнимут.

– Где две беды, там и пять, – сообщила бабка.

Ксения не выдержала.

– Бабушка, что случилось?

Даже на кукушку в часах Тома обратила бы больше внимания. Она ходила, бормотала, шепталась со своими идолами, и постепенно из ее бормотания перед внимательно слушавшей девочкой стала вырисовываться картина случившегося. Ксения сначала обмерла, потом догадалась спрятаться под стол. Затаилась, забывая дышать.

Бабка уже стала сама не своя. Накричала на кого-то: «Говорила ведь, давайте с вами пойду! Куда вы ее понесете? Где положите? А вы – сами справимся, сами! Напортачили, бестолочи! А Тамара исправляй».

Ой-ей, думала Ксения. Теперь все изменится.

Смерть вернулась из леса.

3

Что произошло в сарае? Этот вопрос не давал Маше покоя. Старуха заманила ее туда и собиралась столкнуть в погреб? Если нет, почему он был открыт? Ксения утверждает, что ее бабушка всегда опускает крышку. И если Пахомова оставила его распахнутым специально, была ли эта ловушка устроена специально для Маши, или Тамара Михайловна поджидала первого попавшегося беднягу?

– Не слишком-то большой у нее был выбор, – бормотала Маша, растапливая печь.

К ночи обещали похолодание.

Ей нравилось топить печь, нравилось выбивать половики. Проветривать, вытирать пыль, выгонять мух. Заботиться не только о себе, но и об этой старой, довольно тесной и не слишком-то уютной, по правде сказать, избе.

Когда Маша впервые вошла в Татьянин дом, у нее перехватило дыхание. Она оказалась в знакомом, почти родном интерьере. Выцветшие обои в зеленую полоску. Диван под флисовой накидкой. Лаконичные фарфоровые статуэтки на книжной полке, коробка с деревянными бочонками лото на подоконнике: способ скрасить вечера, почти забытый с появлением телевизора. И сам телевизор, вполне приличная «плазма» на стене, где когда-то висел ковер: об этом свидетельствовал прямоугольник, внутри которого бумажные обои сохранили первоначальную яркость цвета.

Интерьер был Маше знаком, потому что с той же функциональной простотой была обставлена дача ее дедушки. Дачу Маша не просто любила – дом был частью ее. И когда дед продал его, Маша ощутила себя так, словно из нее вырезали кусок ее самой. Без этого фрагмента можно было функционировать, но его отсутствие постоянно ощущалось. Она превратилась в инвалида, чья ущербность не была видна никому, кроме нее. Ее даже мучали фантомные боли: она тревожилась, застраховали ли в этом году дачу от пожара, листала прогноз погоды, и только увидев «Синоптики обещают дождливое лето», вспоминала, что беспокоиться уже не о чем.

На дачу она больше никогда не приезжала. Может быть, ее купили добросердечные люди. Может быть, они пустили бы Машу внутрь, позволили побродить по саду, откусить от кисловатого жесткого яблочка старой китайки. Может быть. Но старый дом, подобно кораблю, исчез с ее радаров навсегда. Он не уплыл, а затонул. Погружаться на дно, плыть над заросшей водорослями палубой, слыша собственное тяжелое дыхание… Зачем? Даже богатое воображение ни на секунду не помогло бы ей поверить, что она снова отправляется на нем в плавание.

В этом заключалась еще одна причина, отчего Маша с готовностью согласилась на неожиданную просьбу Татьяны. «Дом, свой дом!»

Да, комнаты были похожи на те, в которых они жили с бабушкой и дедушкой. Тем острее ощущалось несходство всего остального, что было вокруг. Таволга не походила ни на одно из тех мест, где Маше доводилось бывать прежде. Она как будто оказалась в стеклянном шаре с метелью, только вместо снега здесь падали желтеющие листья берез. В шаре, где всегда одно и то же время года – «на исходе лета».

Она до сих пор на стыке августа и сентября попадала в безвременье, где была счастливой и в то же время встревоженной маленькой девочкой, которой почему-то не нужно идти в школу, и счастливой, но встревоженной девушкой, которой не нужно идти в институт. Словно эти, более ранние ее личности отпечатались ярче, чем нынешняя.

Безвременье. Подаренные две недели – светлые, но отзывающиеся в сердце смутной тоской. Как будто она, радуясь паркам, теплым солнечным улицам, поздним цветам и дымным запахам, в то же время в глубине души понимала, что должна быть не здесь. Но где?

Чем-то это ощущение было сродни тому, что охватывало ее каждое первое января. На один день реальность истаивала, приобретала зыбкость и сумеречность. Потому-то так тянуло к вчерашним салатам и бутербродам с икрой, подсыхающим в холодильнике, – они неоспоримо овеществляли эту реальность, придавали ей плотности, набивали материей жизни, словно опадающее тельце куклы – грубой ватой.

Все эти дни Машу тяготило, что приходится балансировать на грани правды и вранья в телефонных разговорах с мужем. Узнай Сергей, как обстоят дела на самом деле, он примчался бы к ней. «Оставаться там одной небезопасно». Она прямо-таки слышала, как он произносит это.

– Таволга – довольно большое село, – сказала Маша на второй день, почти не погрешив против истины. Таволга действительно была когда-то большим селом. Жителей кот наплакал, но ведь об этом ее никто не спрашивал. – Дом совсем простой, изба-пятистенок, но, знаешь, построена на совесть. Внутри тепло, уютно. Даже не знаю, что тебе еще рассказать. В общем, я собираюсь здесь работать, работать и еще раз работать.

– А курицы?

– А, их всего дюжина, – небрежно отозвалась Маша. – Совершенно беспроблемные птицы.

– Не сказал бы я, что они беспроблемные, – недоверчиво отозвался Сергей. Маша запоздало вспомнила, что в детстве его отправляли в деревню к бабушке и куриный быт ему неплохо знаком.

– Сейчас ведь все не так, как прежде, – исправилась она. – Например, в курятнике стоит автопоилка. И гуляют они в закрытом вольере, так что мне не приходится ловить их по соседям или отбивать у собак. Всех обязанностей – только засыпать корм утром и собрать яйца. Ничего сложного.

Маша подумала, что слишком напирает на отсутствие сложностей. Но Сергей не обратил на это внимания.

Итак, она загнала себя в ловушку. Ей не с кем было посоветоваться о происходящем. Она представила лицо мужа, когда он услышит, что его жену безумная старуха пыталась столкнуть в погреб. Или не пыталась? «Мое воображение может работать против меня, – трезво признавала Маша. – Я городской человек, попавший в чуждую мне среду. Я бываю склонна к преувеличениям. В моей профессии необходимо уметь создавать историю из любого незначительного события, и я это умею. Может быть, я все придумала? Раздула серьезную угрозу из старческой забывчивости?»

Она раз за разом прокручивала в голове воспоминания о том, как все произошло – от первой встречи до той минуты, когда Тамара Михайловна ушла, поклонившись напоследок. И в конце концов вынуждена была признать, что все случившееся выглядит более чем скверно.

Будь Пахомова одинокой старухой, Маша просто держалась бы от нее подальше до своего отъезда. Но с ней жила Ксения – и это все меняло.

«Я подумаю об этом завтра».

Маша взялась за перевод, чтобы отвлечься, но вместо кротовьей норы перед ее мысленным взором открывался квадратный проем погреба. Она прикинула, не позвонить ли Татьяне. Но чем могла помочь Муравьева из другого города? Подтвердить или опровергнуть ее подозрения насчет душевного здоровья Пахомовой? Звонок был бы не более чем средством переложить ответственность на чужие плечи, а Маше это претило.

Что ж, остается одно. Маша проверила, прогорели ли дрова в печи, накинула куртку и вышла из дома, в туман, который вновь съел и лес, и сад, и неумолимо подбирался к дому.

4

– Ты, я смотрю, все на закате являешься, – шутливо сказала Беломестова, снова выйдя ей навстречу прежде, чем Маша успела дойти до калитки.

– Здравствуйте, Полина Ильинична. Как вы узнали, что я к вам иду?

– Я по вечерам люблю разложить пасьянс. Возле окна светло. Когда кто-то появляется на дороге, сразу видно. Пойдем, зябко на улице стоять.

Машу, к ее удивлению, провели в дом. Правда, Беломестова усадила ее на застекленной веранде, а не в теплых комнатах, но, по сравнению с первым визитом, это был прогресс.

– Чаю?

– Спасибо, Полина Ильинична, с удовольствием.

Хозяйка направилась к кухне, но остановилась на пороге.

– Может, ты поужинать хочешь? Я-то сама по вечерам не ем, а ты молодая, сильная – должно быть, постоянно голодная ходишь?

– Нет-нет, спасибо!

– Ну, смотри. Проголодаешься – скажи, не стесняйся. Я тебе супчику согрею или картошки отварю. Мы тут привыкли без церемоний. Постороннему человеку, может быть, кажется, что это… – она замялась… – бескультурно…

– Что вы, вовсе не кажется, – заверила Маша. Беспокойство хозяйки тронуло ее. – Просто я дома поела. А вот если у вас осталось печенье, которым вы меня угощали… мягкое такое…

– А, это «фантики», – обрадовалась Беломестова. – Чудесное, я говорила.

Она вернулась с чайником и печеньем, накрыла на стол. Перемещалась Беломестова легко, практически беззвучно, и даже чашки с блюдцами не звякали, когда она ставила их перед Машей. В глубине дома работал телевизор. Когда Беломестова приоткрывала дверь, до Маши доносились голоса сериальных актеров, деревянные и плоские, точно дешевые отрывные спички. Она представляла, как они бесконечно чиркают ими, не высекая ни единой искры.

Низкий потолок. Тени по углам. За окном – темнеющий сад. Дом Беломестовой стоял выше, чем Татьянин, и туман еще не дополз сюда. Может, и не доползет, подумала Маша. Она почувствовала, что успокаивается – по-настоящему успокаивается, впервые за весь день. Паук карабкался по невидимой ниточке вдоль оконной рамы, строча длинными ногами. В телевизоре кто-то гнусаво признавался в любви.

– Опять про Марину будешь расспрашивать? – спросила Беломестова, разлив чай.

Маша покачала головой.

– Полина Ильинична, вы не замечали серьезных странностей за Тамарой Пахомовой?

Она сделала ударение на слове «серьезных».

– Да я вовсе никаких не замечала, – не задумываясь, ответила Беломестова. – Пока ты не пришла и не рассказала про Якимову. Память, видать, подводит ее, раз и фамилию перепутала, и возраст. Но прежде этого не случалось, а может, просто в глаза не бросалось. Живешь-живешь рядом с человеком, изменения в нем накапливаются незаметно… А потом раз – и карстовый провал. У нас тут встречаются провалы, кстати. А что тебя встревожило? Я ведь вижу, ты беспокоишься.

– Сегодня я заходила к Пахомовым, – подбирая слова, начала Маша, – и Тамара Михайловна вела себя странно.

– Ну, как именно – странно? Странности тоже разные бывают…

– По-моему, она хотела столкнуть меня в погреб.

Маша ожидала, что Беломестова поднимет ее на смех, но хозяйка нахмурилась и поставила на стол чашку с петушком.

– Как так – столкнуть?

– Тамара Михайловна попросила помочь ей вытащить банки, завела меня в сарай и, подталкивая в спину, заставила подойти к погребу. Он был открыт. Она не включила свет в сарае, поэтому я в темноте ничего не видела. Не свалилась туда по чистой случайности. Потом прибежала Ксения, и Тамара Михайловна ушла.

– А банки? – спросила Беломестова с таким озабоченным видом, словно судьба консервированных овощей волновала ее в этом происшествии больше всего.

– Банки остались на месте, – с некоторой язвительностью сообщила Маша.

Беломестова помолчала, задумчиво постукивая ложечкой о край блюдца.

– Машенька, ты уверена? – спросила она наконец.

– Нет, – честно ответила Маша. – Может быть, Тамара Михайловна забыла, что не закрыла крышку. А потом ей стало неловко. Я не знаю. Но меня это беспокоит.

– Охо-хох…

Беломестова помрачнела.

Маша была почти уверена, что ее слова не будут восприняты всерьез, что Беломестова начнет посмеиваться и переубеждать, и реакция старосты приятно удивила ее.

– И ведь не проверишь никак, что она нынче выкинула… – пробормотала Беломестова. – Машенька, давай вот как сделаем: я завтра дойду до Пахомовых. Поговорю с Томой. Побуду у нее. Если что-то замечу… Ну, тогда станем думать. Если все будет нормально, то понаблюдаю еще. И Немца попрошу, чтобы приглядел. Валентина нашего.

– Спасибо, Полина Ильинична. – Маша, не рассчитывавшая на такой результат, обрадовалась. – Я только за Ксению опасаюсь. Вы не считаете, что лучше было бы отправить ее в город, к матери?

В стекло снаружи шумно ударилась ночная бабочка.

Беломестова тяжело поднялась. Короткий разговор с гостьей как будто прибавил ей лет. Маша невольно почувствовала себя виноватой: гонец, приносящий дурные вести. Всем этим людям нелегко приходится в Таволге. Ухудшение состояния любого из них – удар по маленькой общине.

– Я тебе кое-что покажу. – Беломестова вздохнула. – Не очень это хорошо, потому что никто меня не уполномочил, но выбирать не приходится. Лучше один раз увидеть, чем слушать мои пересказы. Доливай сама чайку, не стесняйся.

К первой бабочке присоединилась вторая, такая крупная, что Маша поначалу приняла ее за летучую мышь. Бабочка села на подоконник снаружи. Пушистые крылья цвета шоколада с седым налетом медленно закрывались и распахивались снова. Что-то таилось жутковатое в этом создании, и Маша, подошедшая было ближе, чтобы рассмотреть узор на крыльях, отвела взгляд.

Беломестова вернулась. Она несла сотовый – не из кнопочных динозавров, как у Колыванова или Пахомовой, а еще не успевшую устареть модель в кокетливом розовом чехле с цветами. Маша, усилиями Илюшина, который боготворил гаджеты и регулярно просвещал ее о новинках этого технологичного мира, немного разбиралась в телефонах.

Придвинув стул к Машиному, Беломестова позвала:

– Иди сюда, смотри.

Она выбрала видео, увеличила громкость звука. На экране появился Колыванов в своем неизменном пиджаке.

– Здравствуй, милая моя, – ласково сказал он. – Как тебя зовут?

– А-а-а-алиса…

На первой букве девочка долго набирала воздух, а затем резко выдохнула.

– А меня Валентин Борисович. Будем знакомы. Ты любишь животных, Алиса? У меня живет собака, я назвал ее Ночка. Может быть, вы захотите познакомиться?

Маша отдала должное мягкой и в то же время уважительной манере, в которой Колыванов вел разговор.

– Баааааюсь собак! – выкрикнула девочка.

И вдруг заговорила – сумбурно, быстро, неразборчиво. Это был, кажется, поток испуганных жалоб. Маша смотрела, широко раскрыв глаза. Больше всего ей хотелось отвернуться, но она не могла оторвать взгляд от ребенка. Ничего общего он не имел с той девочкой, с которой она несколько часов назад ловила лягушек на берегу лесного озера.

Перекошенное лицо, наполовину закрытое сальными волосами. Выдвинутая вперед челюсть. Плечики, скрученные вперед, словно в попытке закрыть грудную клетку. Судорожные взмахи руками.

– Подожди-подожди, ты торопишься, – все с той же мягкостью и полным отсутствием смущения от ее поведения сказал Колыванов. – Попробуй, так сказать, объяснить помедленнее. Я не умею понимать, когда быстро говорят. Ты уж не сердись.

Пауза. Девочка вся скукожилась – и вдруг распрямилась.

– Я говорю, что любая собака имеет право укусить человека, и ей ничего за это не будет, – чрезвычайно четко произнесла она, преувеличенно артикулируя. – Потому что собак судить нельзя. Такой закон.

Камера остановилась на девочке и больше не сходила с ее лица.

– Хм-хм… Это, безусловно, верно, – прозвучал голос Колыванова. – Но есть, так сказать, нюанс. За собаку отвечает ее хозяин. Если собака кого-то обидела, то его будут судить. Такой закон.

Маша обратила внимание, что девочка все время таращится на потолок.

– Ты не могла бы посмотреть на меня? – попросил Валентин Борисович.

– Нет! – резкий выкрик. – Ты меняешься!

Колыванов, видимо, не нашелся что возразить.

– Ладно, смотри куда тебе удобно, – согласился он после недолгого молчания. – Расскажи, что ты любишь? Ну, что тебе нравится?

– Танцевать!

Девочка конвульсивно задергалась на диване, не отводя взгляда от потолка. Движения выглядели так, словно Ксению опутали невидимыми веревками, прикосновение которых причиняло ей боль.

– Выключите, – попросила Маша, не в силах больше выносить это тягостное зрелище. – Полина Ильинична! Выключите!

– А? Ох, да-да, выключаю! – спохватилась Беломестова. – Ты меня извини, Машенька, я тебя не подготовила… Нужно было предупредить, конечно. Мы-то ее именно такую увидели. От Ксении, знаешь, пахло. Она не переносила мытья, каждый раз со скандалом приходилось тащить ее в баню, буквально силком, за плечи и за ноги… Если бы кто-то со стороны нас увидел, он бы вызвал полицию – она же кричала, вырывалась. В самой бане, правда, успокаивалась, как только ее обливали из тазика. Поначалу этим занималась я, она почему-то воспринимала принуждение с моей стороны спокойнее, чем с бабушкиной, а через пару месяцев уже и Тома подключилась. Что еще? Невозможно было заставить ее смотреть в глаза, ну просто ни в какую. Много всего было. Один давний знакомый Валентина Борисовича надоумил нас делать видеозаписи. Он опасался, что мать Ксении с ее новым мужем могут объявить, что это Тома довела девочку до такого состояния… Не знаю, зачем бы им это понадобилось, потому что ведь мать, собственно, и была инициатором переезда Ксении, но он сказал, что перестраховаться не помешает, и мы с Валентином Борисовичем решили прислушаться к его словам. Со дня этой записи прошло… дай-ка сообразить… полтора года, да. Чуть поменьше.

– Но что вы с ней сделали? – потрясенно спросила Маша. – Неужели нашли врача?

– Что ты, какой врач! Это все заслуга Томы. Тома заботилась о ней, как считала нужным. Только и всего. И мы с Валентином поначалу были на подхвате. – Беломестова устало потерла виски. – Теперь ты понимаешь, почему я не уцепилась сходу за твою идею – отправить Ксению обратно в город, к матери? Мы помним, в каком состоянии она привезла ее к нам. А посмотри на нее сейчас… Это другой человек! Очень жалко ее туда возвращать. Я поговорю завтра с Томой, а там видно будет. Ты никак не поймешь одного…

Она замолчала, кажется, пожалев о том, что начала говорить.

– Не пойму чего? – спросила Маша, со спокойным интересом глядя на нее. – Может быть, вы скажете, а я постараюсь понять?

Беломестова усмехнулась, словно говоря: постараться-то ты, может, и постараешься, да что толку.

– Ксения – это часть Таволги, – медленно, неохотно сказала она. – Да что там: она уже и есть Таволга. Вот так получилось. Не местным это сложно объяснить. Да и зачем?.. В чужих объяснениях никакого толку нет. Польза бывает только от тех мыслей, до которых сам додумался. – Она легонько постучала указательным пальцем по виску. – У нас тут, если со стороны поглядеть, жизнь не очень веселая и интересная. Скудная. Тяжелая. Не совсем нормальная. Но для девочки – самая подходящая. Ты думаешь, у Тамары странностей мало?

Маша так вовсе не думала. Она считала, что Тамара – одна большая странность, и передать ей девочку, точно надоевшую собачонку, могла только бессовестная и совершенно равнодушная к ребенку мать. Но Полина Ильинична не обратила на ее протестующий жест внимания.

– Что в малом, что в большом, у нее все по-своему, – продолжала она. – Еду в пластиковую миску не положи – только в стекло. Пустой чайник с плиты не сними: сначала долей туда хоть немного воды. Дверь левой рукой не закрой. К колодцу без нужного слова не подойди. – Она понемногу распалялась. Голос ее повысился. Маша поняла, что при желании Беломестова может говорить оглушительно громко. – К соседям без подношения не зайди. Лук без поцелуев над грядкой не сажай!

– Каких поцелуев? – не удержалась Маша.

Беломестова раздраженно отмахнулась.

– Если хочешь, чтобы лук хорошо рос, две бабы должны поцеловаться с разных сторон над грядкой. Мало ли глупостей! И всем им Тома следует, как праведник – Библии. Женщина она упорная, даже, я бы сказала, упертая. Ее не сдвинуть. Если что-то задумала, обязательно выполнит.

Она заметила, что Маша изменилась в лице, и спохватилась:

– Что-то я тебе наговорила ерунды. Ты не подумай, к тебе это не относится. Я не о том хотела… А о чем? – Она поднесла ладонь ко лбу, прикрыла глаза. – Ах да! Про Ксюшу. Кстати, Ксюшей ее тоже нельзя называть, с именем у Томы свои заморочки… Ну, не важно. У нас здесь все по-своему, – как-то скомканно завершила она. – Для нас то, как мы живем, – это самое правильное.

– Это если бы у вас был выбор, – тихо возразила Маша. Не стоило этого делать, не стоило вообще ввязываться в этот разговор, но в последних словах Беломестовой прозвучало что-то вроде вызова, и она его приняла. – Ваш таволжанский патриотизм – это, по-моему, форма смирения.

Полина Ильинична усмехнулась.

– Хочешь сказать, сбежать отсюда мы не можем и, чтоб не повеситься с тоски, придумали, что нас все устраивает?

– Не так прямолинейно.

– Ошибаешься.

– Может, и ошибаюсь, – покладисто согласилась Маша. – Вы правы, я ведь и в самом деле о вас ничего не знаю. Я только не понимаю: вы, с одной стороны, переживаете за вашу Таволгу. С другой стороны, никого не подпускаете близко. Дачников, например.

– Дачники у нас не приживаются.

– А как же Татьяна?

– Это другое, – отрезала Беломестова. – Земля и дом к ней перешли по наследству. И тихая она, своя.

– А дачники что же – чужие? – спросила Маша, ловя себя на том, что начинает раздражаться. Любой разговор со старостой рано или поздно соскакивал на одну и ту же тему чужеродности. Как будто, стоя на тонущем плоту, Беломестова придирчиво рассматривала протянутые к ней руки помощи и отвергала одну за другой, не переставая произносить речей о том, как крепки и хороши бревна, из которых сколочен плот.

– Дачники – чужие, – спокойно подтвердила Полина Ильинична.

– С дачниками здесь будет лучше, – упрямо сказала Маша.

– Нам не надо как лучше. Нам надо как всегда.

Маша замолчала, вглядываясь в невозмутимое моложавое лицо.

«Нам не надо лучше. Нам надо как всегда».

– Вы поэтому не хотите восстанавливать церковь? – догадалась она.

Беломестова страдальчески поморщилась.

– Церковь… Да не нужна она здесь. Отец Симеон это от большой гордыни затеял, а Аметистов – от жадности. Им ни до нас дела нет, ни до Бога. Ты посмотри вокруг – кто в ней будет молиться? Две бабки да три калеки?

Она отодвинула чашку и замолчала. Маша, чуткая к изменениям настроения собеседника, поняла, что аудиенция закончена, и поднялась.

– Спасибо, что поговорили со мной, Полина Ильинична.

– Что ты! Заходи по любой нужде.

Маша хотела спросить о цветущей герани в доме покойницы, но в последнюю секунду что-то заставило ее удержаться. Макар Илюшин часто повторял, что любая информация имеет ценность, и делиться ею необдуманно – поступок как минимум опрометчивый. Маша отлично понимала, что «опрометчивость» в данном случае не что иное, как эвфемизм глупости. Она вспомнила Макара – и промолчала, хотя в глубине души тихий голос шепнул, что она совершает ошибку.

Глава 5. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

Жанна оцепенело застыла, не отрывая взгляда от браслета. Юрий непонимающе мигал; вид у него был совершенно ошарашенный. Он выглядел как человек, только что получивший удар и не успевший даже осознать, что ему больно. Медников среагировал первым.

– Похититель! – безмерно удивленным тоном проговорил он. – Оксанка наша… Как же так! Она же умница! Как он сумел-то?..

Илюшин рассматривал письмо. Бабкин кончиком карандаша осторожно приподнял браслет.

– Он был на руке у Оксаны в субботу?

Жанна не помнила. Юрий покачал головой – не знаю, не обратил внимания.

– Я не понимаю, что мы с вами обсуждаем! – горячо заговорил Медников. – Деньги, деньги нужно собирать, скорее… Или нет, зачем собирать? В сейфе есть! Правда, Жанна? Может, есть и больше!

Он с силой вцепился в волосы, дернул вверх, словно хотел вытянуть себя из болота.

– Надеюсь, он не причинит ей вреда! Жанна, пойдем скорее, нужно ведь еще сумку найти, большие деньги, в первую попавшуюся авоську не уберутся…

– Так, – негромко сказал Илюшин, и Медников замолчал. – Я бы настойчиво рекомендовал, Жанна Ивановна, передать письмо в полицию. Делом занимается очень толковый человек. Нет никаких фактов, подтверждающих, что ваша сестра действительно у того, кто отправил письмо. Написать и отправить его мог любой, знающий, что она исчезла.

– Что вы лезете, что вы лезете! – визгливо закричал Медников. – Это дело частного порядка! Жанна, послушай, нельзя впутывать сюда полицию! Они нам не помогут! Это кучка беспомощных, никчемных людишек! Ты хочешь поставить жизнь Оксаны в зависимость от их непрофессионализма? Юрик, ну скажи ты ей! Что такое три миллиона! Мы можем достать их прямо сейчас, они тут, в двух шагах, только руку протяни! За ними даже в банк не нужно идти! О чем тут думать! Жанна, если бы тебя похитили, Оксана выложила бы деньги сразу, не раздумывая! Что ты можешь взвешивать в такую секунду?

Его высокий плачущий голос наполнял комнату.

– Я ничего… я не взвешиваю… – пробормотала Жанна, беспомощно переводя взгляд с Медникова на Макара.

– Что такое «Мирель»? – спросил Сергей.

Ответил ему Юрий:

– Магазин за поселком, на перекрестке. Полгода назад он закрылся. Здание осталось, ждет новых арендаторов.

– А шлагбаум?

– На заднем дворе. Поселковые часто парковались там и перекрывали подъезд грузовикам. Он сейчас, кажется, не работает.

– Покажите мне на карте, – попросил Сергей, доставая телефон.

Да, шантажист выбрал удачное место. С одной стороны, тихая дорога без камер. С другой, можно подъехать откуда угодно и исчезнуть в любом направлении.

Бабкин коротко глянул на Медникова. Этот представительный, важный, красивый человек в первой же ситуации, которая вышла из-под контроля, потерял лицо. Растерянными и ничего не понимающими выглядят и Жанна, и Юрий, но только Лев Леонидович скачет в своих дивных горчичных туфлях, точно теннисист, отбивающий невидимые подачи, паникует, визжит, не замолкая ни на секунду, – по правде говоря, за каких-то несколько минут Бабкин от него изрядно устал. Однако в чем-то он прав. Это действительно дело семьи.

– Юрик, что ты думаешь? – испуганно спросила Жанна.

Юрий покачал головой.

– Я не знаю, что думать. И не знаю, что делать. Макар Андреевич, вы советуете отдать письмо в полицию, верно? А вы, Сергей?

Бабкин коротко сказал, что полностью разделяет мнение напарника.

– Еще бы вы не разделяли! – выкрикнул Медников со слезой в голосе. – Это ведь не ваша сестра! Если бы это была ваша родственница, я готов поклясться, вы бы уже собирали деньги, а мысль о полиции вам даже в голову не пришла бы!

Сергей заметил, что если бы это была его родственница, он поступил бы точно так же.

– Слова, слова! – зло отмахнулся Медников. – Пустая болтовня! Жанка, не слушай их, умоляю! Думай только об Оксане! Ох, я не могу вообразить… что он с ней делал? Если он решит отомстить ей за то, что мы не отдали эти несчастные три миллиона? Изобьет! Отрежет руку! И в следующий раз потребует больше! Разве вам этого мало?! – Он схватил браслет прежде, чем Бабкин успел его остановить, и потряс им. Теперь он походил на шамана, камлающего своим темным богам.

Лев Леонидович размахивал браслетом над головой, золотые искры разлетались по комнате, Жанна щурилась сквозь слезы, Юрий притулился на краешке кресла, глядя перед собой и, кажется, не замечая беснующегося Медникова. Илюшин незаметно выскользнул из комнаты. Бабкин догадался, что он решил отыскать Ингу, узнать побольше о том, кто передал письмо. Большого смысла это не имело: первый попавшийся мальчишка, которому сунули пятьсот рублей. Но если девушка встречала его в поселке раньше, пацаненок может стать ниточкой к вымогателю.

Или не стать. Увещевания Медникова достигли цели. Жанна неуверенно посмотрела на Бабкина и кивнула.

– Мы… мы отдадим деньги. Лучше перестраховаться, правда же? Только, Левушка, я ведь не знаю код от сейфа…

– Ну, а кто знает? Юрик! Юрка! Очнись же, бог ты мой, нельзя бездействовать, когда Оксана страдает! Она мучается, ведь он жуткие вещи может с ней проделывать, ты понимаешь или нет?

Юрий поднялся. Повинуясь несильным толчкам в спину, которыми Медников подгонял его, он побрел, как несчастный исхудавший бык, не знающий, что его ждет, – бойня или схватка с пикадором. За ними следовала Жанна, а замыкал процессию Бабкин.

За одной из приоткрытых дверей мелькнули фигуры Илюшина и Инги, донеслись тихие голоса. Причитания Льва Леонидовича заглушили их. Юрий, пошатывающийся, точно пьяный, подталкиваемый сатиром-Медниковым, испуганная нимфа в кудрях и Бабкин, ощущавший себя при них кем-то вроде сторожевого пса, – вся эта процессия добрела до комнаты Оксаны Баренцевой и ввалилась внутрь.

– Открывай, открывай! – пихал Медников Юрия к металлическому шкафу.

Сейф стоял в углу. Бабкин, дважды осматривавший комнату, при первом взгляде на тусклую серебристую глыбу решил, что в нем хранится оружие. Однако, когда Юрий дрожащими руками набрал код, оказалось, что внутри полки, забитые наличными, и футляры с ювелирными украшениями.

– Оксанка… как знала!.. – забормотал Медников, выгребая пачки.

Он перекидывал их на кровать одну за другой. Юрий, глядя, как они летают, вышел из оцепенения.

– Все, хватит, достаточно! – Он оттер родственника. – Уймись, Лева. Пересчитай – должно быть, три уже набралось.

– Ладно… ладно.

Жанна с Медниковым пересчитали деньги.

– Глаз-алмаз, – нехотя бросил Медников. – Два девятьсот пятьдесят. Еще пятидесяти тысяч не хватает.

Нашли спортивную сумку, уложили тугие пачки на дно.

– Я думал, вся сумка забьется, – растерянно сказал Медников. – Будет неподъемная. Ох, только бы он ее не тронул, только бы не тронул…

Бабкин больше не мог слушать истерические взвизгивания Льва Леонидовича. Он отыскал Илюшина.

– Что, собрали деньги? – спросил Макар.

– Собрали. В сейфе не меньше восьми миллионов. Разговор с девушкой что-нибудь прояснил?

– Да нет, все как я предполагал. Снаружи висит корзинка с цветами, Инга выходит их поливать по утрам. Мальчишка знал о порядках в доме. Вернее, не он сам, а тот, кто передал ему письмо.

Они посмотрели друг на друга. Обменялись безмолвно мыслью, одинаково хорошо понятной обоим.

За открытой дверью показалась Жанна.

– Жанна Ивановна, вы не могли бы зайти, – позвал Илюшин. И когда она протиснулась внутрь, попросил: – Прикройте, пожалуйста, дверь, мы бы хотели поговорить с вами с глазу на глаз.

2

Стемнело быстро, словно задернули шторку. Раздутыми светящимися рыбами равномерно поплыли вдоль дороги фонари.

В двух километрах отсюда текло шоссе. Толпились, обгоняли, ругались, уступали, рычали моторами, помаргивали аварийками, извиняясь. Но до перекрестка доносился только негромкий ровный гул, казавшийся таким же естественным, как шум ветра. Изредка из этого шума птичьими вскриками вырывались сигналы.

«Мирель» оказалась двухэтажным лабазом, сложенным из кирпича, с черепичной крышей, – здоровенная махина, удивительно, подумал Макар, что восемь месяцев стоит без арендаторов. Место было странное. С одной стороны, на отшибе, и движение никак не назвать оживленным. С другой, перекресток.

«Мирель», как узкую насыпь, обтекали два пути: заасфальтированная полностью дорога, которая соединяла ее с поселком, и дорога, заасфальтированная отчасти, – та самая, подъездная для грузовиков, привозивших коробки с товарами. Выбоин на ней было больше, чем асфальта. Кое-где их присыпали щебенкой.

Лев Леонидович поднял камешек и швырнул в кусты.

– Не надо, Лева, – попросил Юрий.

– Все будет нормально! – Медников даже попытался залихватски присвистнуть, но поймал взгляд Илюшина и вместо свиста с губ сорвалось сиплое шипение, как у спустившего мяча.

Жанна осталась дома. Сергей в ответ на вопрос Юрия, поедет ли он с ними, качнул головой: Макара Андреевича будет достаточно.

Медников, Илюшин и Баренцев приехали в половине десятого. Фонарь над бывшим магазином не горел. Они бросили машины возле главного входа и обошли здание. Шлагбаум, к удивлению Макара, остался цел и даже перегораживал въезд, хотя уже много месяцев никто сюда не подъезжал. «Странно, что его не сломали».

Без десяти десять.

Сумку крепко сжимал Юрий. Когда Медников попытался забрать ее, Баренцев сухо сказал: «Перестань» – и отошел в сторону. Теперь Макар сидел на выщербленных ступеньках, Юрий застыл у дороги, сам похожий на коротенький шлагбаум, а Лев Леонидович бродил по пыльной, пустой, темной площадке.

Без пяти десять. Медников стал вздрагивать от каждой проезжавшей мимо машины, словно его поражал беззвучный выстрел. Баренцев замер, вглядываясь в темноту.

– Ты сумку-то поставь, поставь куда приказали, – нервно сказал Медников.

Юрий послушался. Носком туфли, на этот раз не горчичной, а черной, но по-прежнему замшевой, Лев Леонидович отпихнул сумку с ее содержимым подальше за шлагбаум. В этом движении Макару почудилась как будто даже некоторая брезгливость, словно не три миллиона было в ней, а горсть монет, набранных неудачливым нищим.

Без одной минуты десять.

Вдалеке вспыхнула одинокая фара. Кто-то одноглазый быстро приближался к ним, ревя мотором, и только когда подъехал вплотную, стало ясно, что это мотоциклист. Он притормозил возле шлагбаума. Водитель вильнул рулем, второй, сидевший за ним, в блестящем черном шлеме, наклонился, зачерпнул сумку, водитель поддал газу, и они умчались, стремительно превращаясь из круга в мельтешащую точку, пока не скрылись совсем.

Макар поднялся со ступенек.

– Что… И все? – спросил Юрий. – Как-то это…

Он не договорил, но Илюшин его понял. Только что было напряженное ожидание, волнение, страх – и вдруг обыденная вечерняя пустота. Разве что фонарь в отдалении заговорщически подмигивает. Макар взглянул на часы: десять ноль одна. В две минуты уложилась вся операция.

– Что стоим? – проговорил Медников. – Поехали… Пора домой.

– Минуточку подождите, пожалуйста, – попросил Илюшин.

Он достал телефон, обошел площадку, фотографируя все углы. Склонился над тем местом, где притормозил мотоцикл, общелкал его со всех сторон. Медников прищурился от вспышки.

– Вы думаете, остались отпечатки? – неуверенно спросил он. – Можно найти их по этим следам?

– Ничего нельзя исключать, – глубокомысленно откликнулся Илюшин.

Юрий наблюдал за его действиями с тоской во взгляде, и, кажется, только воспитание не позволяло ему заявить Илюшину, что тот занимается полной ерундой. Никаких отпечатков шин в этом галечном месиве разобрать невозможно. А кусты? Зачем снимать кусты?

Однако, вместо того чтобы оставить Макара развлекаться в одиночестве, оба терпеливо ждали, пока он закончит. Макар бродил себе неторопливо, даже посвистывал. Прошло не меньше пятнадцати минут. Он поднял голову и обнаружил, что Медников и Баренцев обосновались на ступеньках.

– Что ж вы домой не поехали, Лев Леонидович? – с изумлением спросил он. – Неужели меня ждете?

У Льва Леонидовича вытянулось лицо. С его губ едва не сорвалась грубость.

Юрий усмехнулся:

– Я вас сюда доставил, должен и обратно увезти. А Лева – со мной за компанию. Вы, наверное, уже закончили?

– Закончил, – удовлетворенно согласился Макар.

Две машины почти одновременно подъехали к коттеджу Баренцевых. Первым припарковался Юрий, грустно кивнул Макару и побрел внутрь. Он выглядел так, словно с этими деньгами они отдали своими руками надежду на возвращение его жены. На крыльце ждала Жанна.

Юрий зашел в холл первым, Илюшин замешкался, пропуская Медникова. Лев Леонидович, едва сдерживавший возбуждение, сделал несколько шагов по ярко освещенному коридору и застыл. У дверей гостиной стояла спортивная сумка, которую он сам пихнул под шлагбаум полчаса назад.

– Эт-то что… – начал Лев Леонидович, не в силах оторвать взгляда от сумки.

– А это я забрал у двоих несовершеннолетних прохиндеев, – донесся из комнаты голос Бабкина.

Медников ворвался в гостиную.

Сергей сидел за столом.

– Что значит – вы забрали?! – взвился Медников. – Вы с ума сошли? Кто вам позволил?

– Я вот стал думать: почему сумку нужно было оставить именно за шлагбаумом, а не перед «Мирелью»? – неторопливо начал Бабкин. – Дорога жуткая, проехать по ней нормально нельзя… И мне пришло в голову, что это сделано с определенной целью: чтобы, если за шантажистом кто-то погонится, уйти по этим выбоинам от преследования. На четырех колесах это сделать затруднительно. Можно там крепко сесть. А на мотоцикле – запросто! При условии, что мотоциклист знает карту дороги как свои пять пальцев. И второе условие: мотоциклистов должно быть двое. Из соображений безопасности. Один за рулем, второй схватит сумку. Задача моя сводилась к тому, чтобы найти в окрестностях двух молодых парней с мотоциклом, возможно, братьев, которые живут тут достаточно долго, чтобы изучить каждую выбоину в лицо. Здесь, в «Родниках», публика немного другого толка. Так что я сразу выдвинулся в поселок. И что вы думаете? Нашел! Дальше было дело техники: дождаться, когда они вернутся к себе с деньгами, и встретить их. – Бабкин поднялся в полный рост, и Медников сглотнул. – Я так и поступил.

Повисла тишина.

– И они вас сдали, Лев Леонидович, – доброжелательно сказал возникший за его спиной Илюшин. – Сдали с потрохами.

– Я не понимаю, – забормотал Медников, отступая. – Что это значит? Что вы себе позволяете? Вы забрали деньги у похитителей? Кто вам вообще позволил? Вы же Оксану подставили! Жанночка!

– Я им позволила, – на удивление твердо сказала Жанна. – Макар Андреевич и Сергей… они убедили меня, что нужно выследить тех, кто написал это письмо.

Вперед выступил Юрий Баренцев.

– Лева, – недоуменно начал он, вглядываясь в Медникова, – что все это означает? Ты имеешь к шантажистам какое-то отношение?

Медников воздел руки к небу.

– Господи, Юра, Жанна, о чем вы говорите! Вы что, не знаете меня? Разумеется, не имею! Это законченная чушь, вы поглядите на их рожи, вот на эту рожу, например, поглядите! – Он по-ленински указал на Бабкина вытянутой ладонью. – Это же бандит! Я не знаю, Жанна, где были твои глаза, когда ты их нанимала, но они подставят всех: меня, тебя, Юрика, кого угодно, чтобы только нажиться на нашей беде! На горе нашем нажиться! А эта физиономия пронырливая? – Медников живо обернулся к Макару. – Я вас, вас, юноша, имею в виду! У вас на лбу написано, что вы лжец и шельмец! У вас в послужном списке столько расследований, сколько у приличных людей к пятидесяти годам не наберется! – Он повысил голос. – Что вы наделали, подлецы, бездари? Вы же оборвали единственную ниточку к Оксане!

Но его выступление не произвело ожидаемого впечатления. Илюшин вежливо покивал в ответ на лжеца и шельмеца, а когда Медников выдохся, пожал плечами:

– Сначала вы даете понять, что с вашей сестрой все в полном порядке, окружающие напрасно тревожатся. А затем, получив письмо от вымогателя, в истерике требуете от Жанны и Юрия выложить полную сумму! Ну, Лев Леонидович! Вы нас за идиотов держите! А это нехорошо. Нехорошо, – укоризненно закончил он.

Лев с неудовольствием посмотрел на него.

– Козлина ты, черт серый, – сказал он без намека на прежний добродушный широкий баритон. – Надо было нашу дуру подбить гнать тебя к чертовой матери. Упустил я, блин, драгоценный момент.

Со сменой интонации Медников скинул двадцать лет и превратился в тридцатипятилетнего мужчину.

Жанна ахнула. Илюшин обрадовался:

– О! Вот сейчас, Лев Леонидович, вы похожи сами на себя! Наконец-то! Эти ваши словечки, ужимки, маска престарелого ловеласа сбивали меня с толку и попросту надоели, честно говоря.

– Не смей оскорблять Жанну, – процедил Юрий. – После того, что ты сделал…

– Не тебе, содержанке, меня учить! – огрызнулся Медников. – Если б ты мог, первым вывел бы три ляма. Я просто раньше тебя сообразил, как это сделать!

– Как я и предсказывал, Жанна Ивановна, – подал голос Бабкин. – Этот тип понятия не имеет, где ваша сестра. Он нанял двух мальчишек и заплатил им, чтобы один вручил утром письмо Инге, а второй сел за руль мотоцикла и забрал деньги. Они несовершеннолетние оба. И оба ревели от ужаса, что родители узнают об их похождениях. Мысль о полиции им даже в голову не пришла. Хотя вымогательство в целях получения имущества в особо крупном размере – не сказать чтобы мягкая статья. От семи до пятнадцати, если мне память не изменяет. А еще ведь и с участием организованной группы!

– Это двое малолетних идиотов, что ли, организованная группа? – фыркнул Медников.

– Именно этот богатый аргумент в свою защиту вы предъявите на суде, – посоветовал Макар. – Вот с этой самой интонацией. Он вдребезги разрушит всю линию представителей обвинения, которые будут требовать для вас десяти лет!

Медников изменился в лице.

– Я даже не похищал никого! – выкрикнул он.

– Тогда семи, – согласился Илюшин.

– Вы чокнулись, что ли? Какие семь лет? Я эти деньги, считай, просто взял из семейного кармана! Вы видели ее сейф? Он лопается от бабла!

– Из семейного кармана, – без выражения проговорила Жанна, и вдруг кинулась на Медникова, завывая, как дикая кошка. – Сволочь, тварь! Ненав-и-и-ижу! Скоти-и-и-ина!

Остро заточенные ногти-стилеты вспыхнули серебром, и Медников заорал, схватившись за лицо.

– Мы думали!.. Оксану нашу!.. А ты! Ворюга, жадина! У-у-у!

Бабкин оттащил ее; Жанна рвалась со страшной силой, выставив перед собой руки и целясь двоюродному брату в глаза. Бледный Лев Леонидович, на правой щеке которого алели три ровных, словно по линейке проведенных полосы, шатаясь, подошел к дивану и рухнул.

– Юрик… перекись… – слабо бормотал он.

– Серную кислоту тебе в морду, тварь, а не перекись! – рвалась и плевалась Жанна. – Барином он тут ходил, харя! Аа-а, пусти меня!

– В полицию звони, Юрик… покушение… Она на меня покушалась!

Сергей бросил взгляд на Илюшина и увидел в глазах напарника мечтательное выражение: Макар тоже представлял, что сделает разъяренная женщина с этим сытым холеным паршивцем. Это заставило его прийти в себя.

– Жанна Ивановна, дайте нам с ним поговорить, – прогудел он.

Баренцева перестала вырываться. Она тяжело дышала, с красного лица струился пот. Юрий сообразил: подошел, полуобнял ее за плечи.

– Пойдем, Жанна, пойдем…

– Юрик, он ведь все это придумал, для нас придумал!

– Знаю…

– Оксана тут вовсе ни при чем!

– Пойдем, пусть Макар Андреевич и Сергей разберутся.

Судя по яростно-мстительному взгляду, брошенному Жанной на братца, она была уверена, что его будут пытать паяльником. Илюшин подумал о том же, потому что, когда за Баренцевыми закрылась дверь, шепнул напарнику:

– Ну у тебя и репутация, Серега!

– Ты-то вообще шельмец, – напомнил Бабкин.

– Обеззараживающее, срочно… – стонал Медников.

Как ни странно, даже с распухшей щекой он не утратил своей античной красоты.

Макар придвинул стул.

– Позвольте, я вкратце обрисую ситуацию, – вежливо сказал он. – Если сейчас Жанна Ивановна решит дать этому делу ход, вам грозит обвинение в вымогательстве, – это как минимум. Прибавьте к этому разъяренных родителей тех двоих оболтусов, которых вы втянули в ваше предприятие, посулив им сказочные три тысячи рублей. Прибавьте, что вы попадаете под подозрение в убийстве. У вас не блестящие перспективы, Лев Леонидович. Ваш театр одного актера без зрителей работать не будет, а мы с многоуважаемым Сергеем в этом участвовать отказываемся. Передадим вас в руки полиции, и разбирайтесь как знаете.

– А альтернатива? – мрачно осведомился внимательно слушавший его Медников, перестав стонать.

– Рассказываете все. Честно. Без утайки. Начнете юлить, я уйду.

Медников усмехнулся.

– Уйдете – и лишите себя возможности раскопать новую информацию насчет Оксаны?

– Вы мне очень мало интересны, Лев Леонидович, – вздохнул Илюшин. – У вас нет ничего такого, что мы не выясним сами, приложив чуть больше усилий и потратив чуть больше времени. Хотите вести себя как престарелая кокетка – ради бога! Только взвесьте последствия. На взвешивание у вас полторы минуты.

Медников взвесил. Посмотрел на Бабкина и взвесил еще раз.

– Ладно, – хмуро кивнул он. – Перекись только дайте.

Бабкин с куда большим удовольствием дал бы этому красавцу не перекись, а в морду. Но встал, высунулся за дверь, где Инга недоуменно рассматривала брошенную сумку, и попросил пероксид и ватные диски. Заодно и сумку прибрал к себе поближе, от греха.

Лев Леонидович, морщась, долго протирал лицо, разглядывал, вздыхая, бледные розовые следы на вате.

– Ведьма, елки… кошка драная, чуть без глаза не остался.

– Рассказывайте, – потребовал Макар. – Вы были уверены, что с Оксаной все в порядке. У вас есть от нее какие-то сведения?

Медников еще раз обмыл все лицо перекисью – и рассказал.

3

Он нашел камеру. Камеру наблюдения в том самом коттедже, который носил название «водительский», хотя в нем никогда не жили водители, и где сейчас расположились Сергей с Илюшиным. Лев Леонидович явился туда в поисках горничной – ему потребовалось что-то срочно то ли отгладить, то ли отпарить. Горничной в коттедже не оказалось, и Медников прошелся по комнатам, просто так – окинуть хозяйским глазом помещения, как он выразился.

Тут-то он и заметил в спальне непонятный серебристый шарик под потолком.

– Полез я наверх, сковырнул его, – говорил Медников, потирая нос. – Тут до меня дошло, что это за штуковина. Главное, только в водительском коттедже! А в гостевом нету. Я проверил потом, когда эта музыкальная цаца ушла гулять вместе со своими убогими.

– Почему убогими-то? – не удержался Сергей. Дети, репетировавшие день за днем, в его представлении никак не могли быть причислены к убогим.

– Ай, они из нищебродов, – раздраженно махнул рукой Медников. – Социальное дно общества. Все на лицах написано: и пьяное зачатие, и отсутствие предохранения у полуграмотной мамаши, и дошираковая диета.

Медников немедленно проверил и основной дом, и гараж. Ни в том, ни в другом системы наблюдения не оказалось.

Камеру он обнаружил в пятницу. А в субботу Оксана не вернулась домой.

Здесь Медников начал юлить. Илюшин прижал его, и Лев Леонидович сознался, что в субботу утром он залез в комнату Оксаны, стащив ключ у горничной, и нашел на столе планшет. Медников торопливо, боясь скорого возвращения хозяйки, унес планшет и вызвонил своего знакомого, который пользовался в кругу приятелей славой взломщика и хакера. Когда Оксана возвратилась, Мельников молился, чтобы она не заметила пропажи планшета. И вслед ей махал с невыразимым облегчением. Он от всей души надеялся, что приятель управится до вечера.

– Стоп, – сказал Сергей. – Зачем столько усилий? Ради чего? Ну, поставила она камеру… Тебе-то что за дело?

– Плохо ты знаешь Оксану, – усмехнулся Медников. – А, пардон! Я и позабыл: ты ж ее совсем не знаешь. Вы здесь так долго глаза мозолите, словно не три дня живете, а три месяца. Она ничего не делает просто так. Ничего! И на кой ляд устанавливать наблюдение в водительском коттедже? У нее было какое-то подозрение! Ну, я проявил интерес! Любопытство – не порок!

«Врешь, – думал Бабкин. – Не любопытство ты проявил, а сообразил, что твоя сестра собирается кого-то прищучить, и решил ее опередить. Вдруг и здесь удалось бы вытянуть из кого-нибудь денег».

– Что было на записях? – спросил Макар.

Медников мрачно усмехнулся:

– Тут такое дело… Я ведь думал, что Оксана к вечеру приедет, и торопил своего чувачка. А папок с записями, оказывается, четыре. Разбиты в хронологическом порядке, и каждая отдельно запаролена. Он успел вскрыть только последнюю. А там – ну, вполне ожидаемо…

Он сделал паузу. Макар с Бабкиным молча ждали, не проявляя видимого интереса, и Лев Леонидович, сникнув, закончил:

– Наша краля кувыркается в койке.

– Не с мужем, надо думать, – сказал Макар.

– Ха! Шутишь, что ли? Они с Юриком со дня зачатия Ленки, должно быть, не спали в одной постели. Не! Там наш красавец, Никита Федул! В плавочках в обтяжечку, – вдруг хихикнул Медников. – Я целиком смотреть не стал, не подумайте, я же не извращенец.

– Что еще за Федул? – нахмурился Сергей.

Илюшин вспомнил горничную Ладу Толобаеву.

«Выгнал Федула, прохиндея! И как выгнал! Федул – наглец, потерял и совесть, и страх. Хозяйку обворовывает, но вьется, как кот, смотрит умильно… Оксана Ивановна все ему прощает».

– Никита Федулов, прораб, – сказал Илюшин.

– Он здесь много чего строил, – кивнул Медников. – Потом Оксанке взбрела в башку блажь забабахать беседку, и снова позвали Федула. Но я вам вот что скажу: ей просто требовался повод. – Он откинулся на спинку дивана и пожал плечами. – Скучающая богатая самка, неудовлетворенные сексуальные потребности. Кадавриха!

– Кстати о кадаврах. – Илюшин бросил взгляд на сумку. – Вы, значит, решили воспользоваться всеобщей паникой и унести под шумок три миллиона.

Бабкин думал, что Медников обидится на кадавра, но тот лишь пожал плечами.

– От этих не убудет. Сестрицы все профукали бы, спустили бабки на свои глупости. А мне для жизни надо. Для жизни! – убедительно повторил он и показал на себя.

Да, сама жизнь сидела перед Бабкиным и Илюшиным на чужом диване, выбранном сестрами, в доме, построенном ими, и печально поглядывала на три близких, но в то же время стремительно растворявшихся в недостижимой дали миллиона.

Времена, когда семья Медникова могла принять у себя нищую девочку из Запорожья, давно прошли. Закончив университет, Левушка некоторое время менял работы, пристраиваясь к бывшим одноклассникам. Он не мог сказать, в какой момент что-то пошло не так. Путеводная звезда, освещавшая ему путь, заставлявшая его лучиться самодовольством победителя, померкла. Левушка был профессиональный трепач, пускатель пыли в глаза, и некоторое время эта способность его кормила. Но затем вакансии, на которые он претендовал, стали занимать другие люди. Женщины, за которыми он ухлестывал – слово «ухаживал» Левушка приберегал только для них, для него самого оно смысла не имело, – уходили с другими мужчинами. Он всегда снисходительно смотрел на родителей, называя их иронично: «батя» и «маман». Маман всю жизнь работала медсестрой, отец был военным в отставке. «Вы ж моя соль земли», – смеялся Левушка, обнимая их. Когда они начинали рассуждать о чем-то, что выходило за пределы их бытового опыта, он раздраженно посмеивался. Глупенькие его старики…

Но пять лет назад старики вдруг продали свою московскую квартиру и купили участок земли на юге, под Сочи. Два пенсионера растили виноград, пили местное вино, играли с соседями в карты и, кажется, не желали себе иной судьбы.

С их отъездом у Левушки все окончательно пошло наперекосяк. «Выбросили меня из гнезда, как кукушонка», – злобно размышлял тридцатилетний птенец. Он был настолько уверен, что родительская трешка перейдет к нему, что широко тратился на съемные квартиры в пределах Садового, и заезжие барышни восхищенно ахали, задирая головы на полуторавековой давности лепнину или рассматривая улицу через французские окна от пола до потолка.

После недолгих мытарств он прибился к двоюродной сестре. В конце концов, рассудил Левушка, в ее успехе был и его вклад. Если бы не помощь его семьи, кто знает, как сложилась бы ее судьба! Сдохла бы под забором – запросто! Сколько их, простушек, тянется на московских окон негасимый свет, как мотыльки, и сгорает, сгорает, сгорает…

Раздувая в себе драматическое чувство собственной благородной правоты, Левушка понемногу тянул из Оксаны деньги. «Равновесие! – обосновывал он. – Теперь настала ее очередь платить добром за добро».

Со временем в его сознании случился некоторый перекос. Левушка утвердился в мысли, что он оказывает семье Баренцевых услугу, оставаясь с ними на правах вечного гостя. Кто-то вроде наемного актера, который мог бы играть на большой сцене, срывая овации, но из родственных чувств соглашается на камерные спектакли. В кругу своих.

В один прекрасный день все закончилось.

– Левка, отвали, – лениво сказала Оксана, когда он снова подкатил с привычной просьбой. – Жить тут – живи, мне не жалко. Ты веселый! Не то что мой тошнот. А баб твоих оплачивать – извини, не моя карма!

Что значит «баб»? Что значит «баб»?! Не баб, а всё, что вертелось, крутилось, искрилось вокруг баб! Рестораны, такси, прогулки по Москве-реке в «Рэдиссоне» (ни один порядочный мужчина не повезет свою даму кататься на каком-нибудь, господи прости, теплоходе «Радость»)… А цветы! А милые пустячки! А милые пустячки для самого Левушки, наконец! И это уже не говоря о том, что ему требуется обновление гардероба.

Он бы подыскал подходящую синекуру! Но синекур не подворачивалось.

В субботу он украл ее планшет и посмотрел видео. Мелькнувшая у него мысль шантажировать им Оксану тотчас погасла. Чего ей бояться? Развода с иждивенцем Юриком? Нет, это Юрик боится развода! Он все потеряет, если его вышвырнут отсюда. Оксана может устроить шабаш на газоне перед окнами – Юрик все стерпит. Левушка его не осуждал: на его месте он вел бы себя точно так же.

Но когда Оксана не вернулась, а затем Жанна подняла тревогу, у него появилась новая идея. Несравнимо лучше прежней.

В отличие от всех остальных, он-то знал, что Оксана проводит время с любовником. Она плюнула на дуру-сестру, закисшую, как забытое тесто в квашне, на скучного мужа и укатила развлекаться.

– С прорабом, – кивнул Макар.

– Ну… там не только прораб, – сознался Медников. – Сами увидите.

– Вы нас подготовьте, Лев Леонидович.

Но Медников отвечать отказался. «Я этих мужиков первый раз в жизни вижу. Прораба – знал, а этих не знаю».

Он понимал, что вскоре Оксана вернется. Случай, счастливый случай сам слетел к нему в руки – конечно, не журавль, но и не синица; как минимум сытый, раскормленный удод! И Левушка подбил двух юных дурней подыграть в его маленькой шалости. Кому станет хуже от того, что он немножко разбогатеет? Конечно, Оксана будет ругаться, вернувшись, но на радостях все забудется!

– Зачем она вела съемку, как вы думаете? – спросил Илюшин.

– Наслаждаться холодными зимними вечерами! Или шантажировать женатых любовников. Оксанка – баба веселая, ей движухи не хватает. Она от этого голода что угодно могла выдумать. Фантазия у нее будь здоров!

Судя по тому восхищению, с которым Медников произнес последние слова, Бабкин заподозрил, что он все-таки посмотрел видео полностью.

– Планшет выдайте, – потребовал Сергей. И глядя, как Лев Леонидович мнется, рявкнул для убедительности: – Прямо сейчас!

4

Ни Бабкин, ни Макар не верили в правоту Медникова. Оксана поставила в коттедже камеру не для того, чтобы потом пересматривать любительский порнофильм. Илюшин подозревал, что ответ спрятан в планшете. В тех папках, до которых «хакер» Медникова не добрался.

Папки компоновались в хронологическом порядке. Четыре папки, в каждой записи за неделю. Оксана поставила камеру всего месяц назад.

Они опросили домашних. Что произошло перед этим? Что заставило ее организовать наблюдение? Но ни Юрий, ни Жанна, ни горничные не смогли ничего вспомнить.

Сергей нашёл специалиста и передал ему планшет.

– Будет, обещают, через три-четыре часа, – сказал он.

– Отлично!

– И еще Татаров прислал биографическую, так сказать, справку. Оксана Баренцева дважды проходила как свидетель по уголовным делам о контрабанде.

– Ого! – Илюшин оживился. – Впрочем, я чего-то в этом роде и ожидал. Есть подробности?

– Она начала бизнес с того, что стала закупать в Италии одежду и ввозить в Россию.

– Да, Жанна упоминала об этом. – Илюшин сел на подоконник, внимательно слушая.

Нет, пожалуй, слово «внимательно» не отражало степени вовлеченности Макара. Он не просто слушал, он впитывал, втягивал информацию; в его голове откладывалось не только изложение событий, но и паузы, и мельчайшие мимические движения рассказчика, и смена интонации; он год спустя после разговора мог вспомнить, что Бабкин вышел в кухню, чтобы налить воды, и разбил стакан. Для него все было важно.

При этом он мог перебивать. Мог задавать нелепые вопросы. Правда, со временем Сергей пришел к выводу, что нелепыми они кажутся только на первый взгляд: за ними всегда имелась какая-то подоплека, твердое основание, которое он сам не успел разглядеть.

– А Жанна не упомянула, что итальянская одежда частично отшивалась на фабриках в Италии, а частично была копией с готовых фасонов? Копии шили таджикские женщины в Подмосковье. Баренцева не жадничала, не сильно разбавляла партию, и ее разоблачили только потому, что накрыли подпольный цех.

– Кому нужен подпольный швейный цех? – удивился Макар. – Или они гнали бешеные объемы?

– Нет, объемы были скромные. Но таджикские женщины ещё немножечко выращивали в подвале коноплю.

Макар посмотрел на Бабкина круглыми глазами, захохотал и повалился на пол.

– Может, это была конопля для портняжных целей, – ухмыляясь, заметил Бабкин. – Ну там, знаешь, веревки, лямки, тесемки…

– Тесемки жжем, смеемся!

– Оксане пришлось переквалифицироваться. У нее были накопления, к тому же она взяла кредит в банке. Это позволило ей уйти в ювелирный бизнес. Ввозила золото из Турции и Арабских Эмиратов, открыла несколько точек в торговых центрах – преимущественно на окраинах. Здесь возникает первое уголовное дело. Ее взяли на попытке перевезти контрабанду в барабане стиральной машины. Точнее сказать, барабан был обернут слоем фольги, а в фольге везли пять кило колец и прочих побрякушек. Я предполагаю, Баренцева проделывала такой фокус не один раз, а попалась, когда на таможне сменили досмотровые установки на более совершенную модель. Всю вину взял на себя один из ее помощников. Отделался двумя годами условно – и получил щедрую выплату от Оксаны. Следователь, который вел дело, говорит, что разыграно было чисто: хозяйку бизнеса вывели из-под удара, заодно отделались от обвинения в организации преступной группы. Через год Баренцева вынырнула уже хозяйкой сети ювелирных магазинов. Поэтому я уверен, что не единственная стиральная машинка проползла через границу, как золотая черепашка.

– Или она наладила новый канал контрабанды, – предположил Макар.

– Тоже вариант. Но мне кажется, на некоторое время она должна была притихнуть. А тут всего год – и как феникс из пепла! Магазины продержались три года, однако обнаружились подделки. Причем наглые! Вместо драгоценных камней – ювелирное стекло. И имитация бирюзы.

– Бирюза массово копируется, это не новость. Найти натуральные камни очень сложно. Помнишь, нам еще Сема с Моней это объясняли? Они сами использовали, если мне не изменяет память, кварц и окрашенный халцедон.

– Ага. Но Баренцева продавала не синтетическую бирюзу и не керамику, а откровенный пластик. Одна из клиенток заплатила за колье восемьдесят тысяч, а дома поднесла к камню раскаленную иголку. Когда бирюза задымилась и завоняла, клиентка тоже задымилась и понесла заявление в полицию. Баренцева выкрутилась вторично, и вообще все как-то сошло на нет. Следователь, который вел дело, уволился. Либо она откупилась от него, либо от заявителей. Или и то, и другое. Но сколько счастливых женщин до сих пор носят ювелирное стекло вместо аметистов и сапфиров, одному богу известно. После этого скандала – снова год перерыва, и затем Баренцева берется за недвижимость. Здесь все выглядит чисто. Сначала она покупала квартиры на стадии котлована и перепродавала их, когда дом был готов. Затем перешла на коммерческую недвижимость. Огромных сделок за ней не числится, честная бизнесменша средней руки.

– Сделавшая первичный капитал на контрабанде и обмане потребителей, – заметил Илюшин.

– Она нечиста на руку, – согласился Бабкин, – но Татаров почти уверен, что в последних сделках не найти зацепки к ее исчезновению. В телефоне за последние две недели нет ни одного звонка, который имел бы отношение к этой сфере деятельности. Она исправно получает арендную плату за свои квадратные метры и не затевает новых игр.

Макар выбил на подоконнике какую-то меланхолическую мелодию.

– М-да. И зачем такой практичной женщине понадобились фейерверки пасмурным летним днем в Долгопрудном?

– …и почему она их не забрала, – в тон ему отозвался Сергей. – Ладно, больше нечего тянуть. Пора переходить к эротическому фильму.

Сыщики одновременно тяжело вздохнули. Мало что может быть скучнее, чем смотреть документальную съемку сексуальных игр.

5

Запись, до которой добрался Медников, специалист перебросил на компьютер Макару.

– Понеслась, – сказал Илюшин и открыл самый первый записанный день: двенадцатое августа.

Тринадцатое.

Четырнадцатое.

Пятнадцатое.

На шестнадцатом Илюшин, не выдержав, нажал на паузу.

– Я даже не знаю, что трогательнее, – помолчав, сказал он. – Убежденность Жанны в добропорядочности своей сестры или ее надежда скрыть весь этот… – Он ткнул в экран.

– …блуд! – подсказал Сергей.

– Как ты считаешь, она соврала нам или действительно не знала, чем занимается ее сестра в этом коттедже?

– Надеюсь, первое! Тогда мы хотя бы установим личности этих перцев.

– Не упоминай при мне перцы в ближайшие сутки, – сказал помрачневший Илюшин и ушел на кухню варить кофе.

Бабкин его понимал. За пять дней в постели Баренцевой побывало четверо любовников. Сергея с Илюшиным ни секунды не беспокоила ее нравственность. Но список подозреваемых в причастности к исчезновению Оксаны расширился почти в два раза.

– Их всех можно установить, и не прибегая к помощи Жанны, – крикнул он в сторону кухни. – Достаточно посмотреть телефонные звонки за последнюю неделю…

За окном пробежали двое мальчишек. Бабкин знал, что Илюшин поговорил с преподавательницей. Макар не был доволен разговором, Сергей это чувствовал. Накануне приезжал Татаров и опросил всех, включая детей, но это был, в общем-то, формальный опрос. Оперативник справедливо рассчитывал на частных детективов.

Один из пацанов вернулся и остановился перед окном. Он стоял, сунув руки в карманы, похожий на маленького недоброго мужичка. Что он разглядывал? Окно? Фигуру Бабкина в глубине за кисейной шторой?

«На свое отражение он пырится». Что-то было в этой приземистой фигурке неестественное, как в брошенном в пруд камне, который не ушел на дно, а завис под поверхностью воды.

Короткий свист заставил мальчишку сорваться с места.

Зазвонил телефон. Когда вернулся Илюшин с кофе, Сергей сообщил, что у них есть доступ ко всем папкам.

– Планшет будет у нас через час. Есть время выпить кофе и поспать.

6

Поспать, конечно, не удалось.

Бабкин согнал с дивана Илюшина и повалился на него сам, заложив руки за голову. Макар пристроился на краешке стола, запивая кофе пиццу. Он первым делом забил морозильник морожеными кругляшами. Сергей еще хотел сказать: «Куда тебе столько», но прикусил язык. Никто не знает, как долго они будут заниматься этим делом.

Предварительно Жанна поставила ограничение в три недели. Три недели – это много. Если за три недели они не отыщут Баренцеву, значит, расследование перешло в вялотекущую форму. Оно может длиться месяцами, оживляясь при появлении новых фактов. Мало кто из клиентов в состоянии оплачивать такой долгий процесс.

– У нас возник внятный мотив, – сказал Сергей. – Если Юрий видел свою жену с любым из этих ухарей, он мог ее ревновать. Убийство из ревности, помноженное на корысть. Оксана исчезла в субботу. Допустим, Баренцев убил ее в тот же день. Тогда понятно, отчего в воскресенье он так безбоязненно прогнал Федула с его строителями. Можно было больше не опасаться, что вернется жена и поставит его на место.

– А где тело? – спросил Макар. – Где орудие убийства? Пять лет не спали – и только сейчас приревновал?

– Лопнуло терпение.

– Оно даже у меня лопнуло, – фыркнул Макар. – А я наблюдал за интимной жизнью Баренцевой меньше двух часов!

Он пересел за компьютер и попросил:

– Серега, давай еще раз пройдемся по близким Баренцевой. Мне нужны те данные, которые есть у Татарова. Хочу сопоставить их с рассказами свидетелей.

Бабкин помнил наизусть расписание всех свидетелей, но все равно по старой привычке полез в блокнот.

– Поехали, помолясь! Юрий Баренцев. В восемь тридцать отвез дочь в детский сад в Зеленограде, в девять десять был дома. Дальше телефон все время оставался в этой зоне, кроме промежутка с шестнадцати сорока до семнадцати тридцати, когда он забрал ребенка из сада. В воскресенье картина та же самая, за исключением поездок: девочка весь день оставалась с ним, занятий в саду не было. Эта картина подтверждается его рассказом?

Илюшин кивнул:

– По его словам, он в субботу видел жену мельком, рано утром. В обед, когда она вернулась, слышал звук мотора и видел ее машину из окна, но выходить и здороваться не стал.

– Он видел ее отъезжающей или вернувшейся?

– Вернувшейся. Об отъезде рассказывает только Медников.

– Тот еще фрукт, – буркнул Бабкин.

– Согласен! Теперь взглянем пристальнее на помпезную фигуру Льва Леонидовича.

– Фигура Льва покидает в субботу утром коттедж в одиннадцать двадцать две. Встречается на Речном с неким Папардашвили и возвращается домой к четырнадцати ноль пяти, заехав на обратном пути в торговый центр в Зеленограде. Мы уже знаем, что он передал приятелю планшет Оксаны, Папардашвили раскололся как миленький, когда его прижал Татаров. Поскольку Папарадашвили заплатили за работу, взломанный планшет с одной-единственной открытой папкой он доставил прямо сюда. Сервис на грани фантастики!

– Перемещения телефона Папардашвили дотошный Татаров тоже отследил, надо думать? – спросил Макар.

– А как же! Все подтверждается.

– Значит, Оксана возвращается, и ее машину видит муж. Собирает вещи – на это у нее уходит чуть меньше часа – и уезжает. Машину видит Медников. И камеры. Все остальные в это время где?

– Так, минуту, дай соображу…

Бабкин пролистал блокнот и дошел до Смирновой Инги Андреевны. В день исчезновения, по ее словам, была у себя дома, на съемной квартире в Зеленограде. Это отчасти подтверждалось словами участкового, который по просьбе Татарова заглянул в квартиру и обнаружил там троих парней. Те сообщили, что Инга вышла, но в субботу – да, вроде была здесь, правда, Леха? Точно-точно, дрыхла полдня как убитая, потом резалась в «Ведьмака», а вечером сбегала на свою тренировку, в соседний дом. Что за тренировка? Спортивные танцы.

– Постой, – прервал напарника Макар. – Ты сказал, трое парней?

– Ага. А что?

– Инга совершенно определенно сказала, что снимает квартиру с двумя девушками.

Бабкин почесал в затылке.

– Похоже, Оксана Баренцева предъявляла строгие требования к облико морале своих помощниц. Кто-то из парней наверняка ее бойфренд, но девчушка побоялась об этом рассказывать, чтобы не потерять работу.

– Да, правдоподобно. А вторая домработница, Толобаева?

– В субботу ездила с матерью в больницу, провела там шесть часов. Ее бывший муж, который проживает с ней на одной жилплощади, весь день провел дома.

– Жанна Баренцева?

– Ее рассказ тоже подтверждается. В десять десять выехала в свой салон в Зеленограде, оставалась там до половины пятого, затем вернулась домой.

– И ни у кого никаких подозрительных звонков, никаких подозрительных активностей, – задумчиво сказал Макар.

– Если не считать субботней выходки братца. Да, мы с тобой забыли Василику Токмакову, подругу детства! Ее в субботу здесь вообще не было. Она со своими тремя подопечными провела целый день в зоопарке на Баррикадной. Уехали в девять пятнадцать на автобусе из поселка, вернулись на такси в девятнадцать десять.

Пискнул телефон Сергея: пришло сообщение.

– И снова с нами фильмы с ограничением «восемнадцать плюс», – протянул Бабкин, поднимаясь с дивана. Писал его знакомый, который привез планшет и сообщал, что ждет перед воротами.

Вернувшись, Сергей положил планшет на стол.

– С начала будем смотреть или с конца?

– Давай в обратном направлении, раз уж мы начали с последней недели, – решил Макар.

– Тогда третья папка. Поехали.

Одиннадцатое августа.

Десятое.

Девятое.

Восьмое.

Три дня почти пустых записей. Появлялась в середине дня горничная, быстро, но старательно пылесосила, споро протирала пыль – и все. Больше никого. Сергей стал надеяться, что они больше не увидят развлечений Оксаны.

Седьмое августа. Снова Инга Смирнова.

Заходит. Прибирается, прячет в кладовку пылесос. Вытаскивает из кармана коробочку томатного сока. Наливает. Пьет. Давится, кашляет, проливает сок на себя, чертыхается, отскакивает, надеясь, что томатная струя прольется мимо – но и блузка, и юбка уже залиты, и девушка, проверив задвижку на двери, достает пакет со сменной одеждой из кладовой комнаты и начинает раздеваться.

Пакету Сергей не удивился. Макар упоминал, что Оксана строго относится к внешнему виду домработниц и требует от них всегда выглядеть опрятно. Запасные комплекты одежды хранились, очевидно, во всех трех коттеджах.

– Так, это можно не смотреть, – сказал Бабкин, когда девушка стала расстегивать пуговицы блузки, и потянулся к клавише перемотки.

Но перемотать не успел: Инга, плюнув на пуговицы, одним движением стянула блузку через голову.

Макар нажал на паузу и длинно присвистнул. Бабкин крякнул.

– Вот это номер, – протянул он. – Ты что-то такое подозревал?

– И близко не было!

Оба синхронно повернули головы и вновь уставились на монитор, где застыла с разлетевшимися волосами наполовину обнаженная Инга Смирнова.

7

– Инга, с вами хотят поговорить, – бросила Жанна на бегу.

Девушка бочком протиснулась в комнату, остановилась, не доходя до стола, за которым сидел Макар. Бабкин придвинул стул и устроился слева от напарника.

Инга прошелестела:

– Здравствуйте…

– Скажите, где вы взяли паспорт? – без предисловий спросил Макар, с любопытством глядя на нее. Бабкин тоже таращился, точно малолетний пацан на стриптизершу, вышедшую в сценическом костюме перекурить на задворки заведения. – Баренцева не могла не проверить у вас удостоверение личности. Она обязательно заметила бы несходство. Значит, на фото именно вы. Так где? Неужели просто нарисовали документы?

Домработница сделала едва уловимое движение в сторону двери.

– Я бы не советовал. – Макар покачал головой. – Серьезно, не надо. Мой друг вас догонит – это раз. Вы начнете сопротивляться, а он тяжеловес, неизбежны травмы… Во-вторых, мы же видели запись. Неужели вы думаете, что мы не подстраховались?

Никакой подстраховки не было – Макар, по своему обыкновению, блефовал. Но Инга Смирнова об этом не знала.

Она выпрямилась, плавно подняла голову. Не вскинула, а именно подняла, словно внутри нее очень медленно расправилась долго стягивавшая ее пружина. Уголки пухлых губ вскинулись в подобии невеселой улыбки.

– Да и к черту, – хрипловатым баском сказал парень, называвший себя Ингой.

Сдунул челку с лица. Подошел, одним движением развернул стул и уселся верхом.

Он смотрел на частных сыщиков без вызова, и хотя Макар понимал, что парень нервничает, он в то же самое время видел, что в нем впервые явственно проявилось спокойное достоинство.

– Надоело трястись, – сказал тот. – Вы бы все равно докопались, раньше или позже. Что вы хотите знать?

– Давайте начнем с того, как вас зовут, – попросил Илюшин.

– Смирнов Артем Андреевич.

Бабкин еще пытался сообразить, почему Смирнов, зачем Смирнов, это же не его фамилия, а Макар уже по-птичьи склонил голову набок, точно скворец, обнаруживший червяка, и спросил:

– Близнецы? Или просто брат и сестра?

– Близнецы, – кивнул парень.

Теперь и Сергей понял, что именно тот проделал. Их двое: Инга и Артем, брат и сестра; даже во взрослом возрасте между ними сохранилось сильное сходство, и это сходство парень использовал в своих целях. Уложил отросшие волосы в каре. Чуть-чуть подкрасил глаза. Тронул губы едва заметным блеском. Он надел юбку и блузку с высоким и жестким воротом, чтобы скрыть адамово яблоко, приучил себя говорить негромко, словно от стеснения, – и скромница Инга Смирнова вышла на сцену.

Но для чего этот спектакль. Наводчик? Восемь месяцев работы – не слишком ли долго для наводчика? Может, они надеялись сорвать огромный куш?

– Кто все это придумал? – спросил Сергей. – Чья идея?

Для начала нужно выяснить, сколько человек участвует в сговоре.

– Идея? – Артем, кажется, растерялся. – В смысле – чья? Моя, конечно. Какие еще варианты?

– А парни, с которыми ты снимаешь квартиру?

– А-а, Леха с друганами… – Артем улыбнулся. – Мне с ними дико повезло. Другие зачморили бы меня вконец. А эти вообще легкие, им по барабану – хоть ты девочка, хоть мальчик, хоть веселый тяни-толкай. Может, потому что они на театральном? У них как-то помягче относятся к таким, как я. Я имею в виду, по сравнению с учащимися какого-нибудь деревообрабатывающего техникума в Самаре – там меня давно забили бы тем, что они обрабатывают.

«К таким, как я».

Бабкин начал прозревать.

Прозрение ему не нравилось. Он уже мысленно писал что-то вроде отчета: банда, намеревавшаяся ограбить Оксану Баренцеву, внедрила в ее дом юношу женоподобного вида, переодетого девушкой, в целях сбора полной информации о проживающих, их привычках, расписании и так далее. Эта же банда избавилась от Оксаны Баренцевой…

Здесь отчет забуксовал. Если банда избавилась, отчего парень остался работать, а не исчез в тот же день?

«Потому что у Баренцевой хранилась копия паспорта его сестры. Он должен был отвести от себя подозрения и продержаться здесь еще какое-то время, иначе его исчезновение стало бы саморазоблачительным».

Сам главный герой рушил эту схему. Парень, сидящий напротив. С нежной, как у девушки, кожей. Со здоровой злостью в глазах.

Эта злость путала Бабкину все карты.

– Ты поэтому уехал из Ворсмы, да? – услышал он голос Илюшина.

Артем развел руками:

– Не, ну а как? Она меня этим и взяла за горло. Когда все вскрылось, я даже удрать отсюда не мог. Она навела справки, узнала, где живет моя семья, кем работают папа с мамой. Она все про них выяснила, вплоть до телефонов, до домашнего адреса.

– Они не знают о вас? – спросил Макар.

– Им своих проблем выше крыши! Не хватало еще повесить на них, что сынок вырос… нестандартный. – Он усмехнулся. – Даже Инга не в курсе. Я сказал ей, что есть отличная вакансия, загруженность всего несколько дней в неделю, зато отлично платят, я больше нигде столько не заработаю. И несколько дней остается свободными. Я успевал и работать, и тренироваться.

– Что за тренировки? – вмешался Бабкин.

– Танцы на пилоне. Я пока занимаюсь индивидуально… Через три недели будет набор в труппу моей мечты. Надеюсь, меня возьмут. Если нет, что-нибудь придумаю. – Он тряхнул светлой головой, и на несколько секунд снова превратился в девчонку. – Инга поворчала, но дала мне свой паспорт на несколько дней. Я устроился к Баренцевой. Пахал, как вол. Каждый сантиметр паркета вылизывал, все пылинки стирал. В фирме, через которую я сюда поступил, нам провели трехдневный курс клининга, как они это называли. На самом деле я, честное слово, из ютуба больше узнал, чем из их программы.

– Расскажи про Баренцеву, – попросил Макар.

– Это было… две недели назад, что ли. Я залил платье, когда делал уборку в гостевом коттедже, и стал переодеваться. Мне в мою тупую тыкву не пришло, что могут быть камеры. – Он с досадой постучал себя кулаком по голове. – Она меня спалила. Я без лифчика, кадык наружу… А, вы ведь тоже видели! Она вызвала меня к себе на следующий день. Я приперся, наивный такой, как осел, уши развесил – думал, премию выдадут по итогам хорошей работы. И когда она мне все выложила, растерялся. Идиот! Своими собственными руками ей себя заложил! Дебилушка.

– Вы что-то рассказали ей о себе? – спросил Илюшин.

– Потому и дебилушка, что не рассказал. – Парень выругался. – Как кролик на заклание… Надо было морду ящиком и чесать как по писаному: изображал девчонку, потому что хотел устроиться к вам, надоело вкалывать официантом за копеечные чаевые, а мальчиков вы не брали! Простите, Оксана Ивановна, за обман, готов в любую минуту нацепить штаны и отрастить усы! И катилась бы она тогда куда подальше со своим разоблачением. А я напрочь оцепенел. Как школьник перед учительницей. А потом сам попросил ее: Оксана Ивановна, только родителям не говорите! Идиот… Сам себя принес, разделанного, как цыпленка.

– Как она отреагировала?

– Как рыбак!

– В смысле?

– Как будто у нее блесну повело. Глаза загорелись, вся такая предвкушающе-радостная, нацелилась на меня, взгляда не отрывает, губы облизывает. Спрашивает: как же ты, миленький, дошел до такой жизни? Обращался ли ты к психиатру? И всякое такое начала из меня вытягивать.

– Что еще, например?

Артем вздохнул.

– Постоянно ли я хожу в женском платье или нет. Нравятся ли мне парни или девушки. Буду ли я делать операцию. Мне еще в тот момент надо было сообразить и послать ее прямым текстом! Изучала меня, как лягушку препарировала! Пальчиком тыкала. Ах, посмотрите, как интересно!

– И вы признались, что вам нравятся парни? – полувопросительно-полуутвердительно сказал Макар.

Артем обозлился.

– Нет, блин, не парни! Черепашки ниндзя! Алё, брат, проснись! Я – гей! Конечно признался! Я как размазня перед ней сидел, как будто в башке не мозги, а навоз. Гадал только, выставит она меня или нет, и чем я буду платить за хату!

– Хорошо, хорошо, я понял, – примирительно сказал Илюшин. – Но она ведь вас не уволила, так? Вы продолжили приходить сюда на работу, как ни в чем не бывало.

– Ну да, продолжил… – нехотя сказал Артем.

Его злость разом потухла. И всю энергию, бившую в нем, словно пригасили, накрыв стеклянным колпаком.

– Что было после этого разговора? – подождав продолжения и не дождавшись, спросил Макар.

Тот пожал плечами.

– Ничего. Работал как прежде. Все нормально было.

Макар негромко засмеялся. И Смирнов снова ошибся: вместо того чтобы спросить, что смешного он сказал, только уткнулся взглядом в пол, словно реакция сыщика его не удивила.

– Вы стабильно допускаете один и тот же промах, – мягко сказал Илюшин.

– Чего?

– Ты реально тормозишь, дружище, – подал голос Бабкин.

– В каком смысле?

– Слишком поздно переобулся. Тебя сначала понесло на откровенность от неожиданности, и ты брякнул, что зря ей проболтался… А теперь поёшь, что работал как прежде. Нет, не так! Если «как прежде», что же плохого в том, что проболтался?

Артем исподлобья смотрел на сыщиков и в эту минуту как никогда прежде был похож на хорошенькую и очень сердитую девчонку.

– Вы спохватились в последний момент, что вам нужна линия защиты. – Макар говорил убедительно, доброжелательно. За пять минут до того, как мальчишка оказался в этой комнате, он четко предсказал Бабкину, как тот себя поведет. «Или сразу замкнется, и тогда мы с тобой разговорить его не сможем, он спрячется в своем молчании, как птенец в дупле. Или начнет говорить, на половине пути опомнится и попробует вилять. Это – удачный расклад для нас, но и здесь существует опасность, что он рано или поздно выберет сыграть в молчанку, когда поймет, что зашел в тупик. Наша задача – заставить его трепаться о чем угодно. Хоть врать, хоть петь, хоть читать лекцию о происхождении видов».

– Ваше поведение, кстати, говорит о том, что вы ни в чем не виноваты, – продолжал Илюшин. – Человек, имеющий отношение к исчезновению Баренцевой, не смог бы сначала забыть об этом и откровенничать с нами, а на полпути встрепенуться и сказать себе: что же я делаю! Я же должен молчать! Нет, вы ни при чем.

– Но что-то между тобой и Оксаной произошло, – неторопливо подал свою реплику Бабкин. – Ты что, ее ударил?

Они не отрабатывали с Макаром этот диалог. Сама логика ситуации подсказывала: один выводит на откровенность, и осуществляет это идеальный слушатель, умеющий вжиться в рассказчика и почувствовать его лучше, чем он сам; гениальный эмпат, остающийся при всей своей чуткости человеком, практически лишенным жалости и сочувствия по отношению ко всем, в чью шкуру он влезал; безжалостный насмешник. Второй подбрасывает свои объяснения, как поленья в костер. Парень должен захотеть опровергнуть лживые предположения. Объясниться перед первым, который смотрит внимательно и хорошо, и в серых, как мартовская вода, глазах плещется безграничное понимание.

– Ударил? – взвился Смирнов. – Ты с ума сошел, что ли, дядя?! Я бы здесь после этого минуты не проработал!

– Ну, не знаю… Обидел чем-то!

По его собственному убеждению, мало что Бабкин способен был делать лучше Илюшина. Но вот умение притворяться болваном определенно входило в число его талантов.

Артем посмотрел на эту гигантскую безмозглую тушу почти с сожалением.

– Оксану Ивановну? Обидел? Ты понимаешь, о чем говоришь?

– Мы действительно не понимаем, – сказал Макар. – Объясните нам, пожалуйста. Мы ведь не знакомы с Баренцевой, и все, что мы о ней знаем, нам известно с чужих слов.

Секунду парень колебался. Ему еще можно было отыграть назад, заявить, что они здесь никто, и объяснять он им ничего не будет, и вообще уходит прямо сейчас, только попробуйте остановить! И ушел бы, как нечего делать. И был бы совершенно в своем праве.

Но вопросительный взгляд Илюшина удержал его на месте.

– Она начала со мной играть, – неохотно сказал он.

Бабкин про себя тихо выдохнул. Все, понеслись саночки по горочкам. Мальчишка сел в них сам и оттолкнулся, теперь его не остановить.

– Играть, – повторил Макар.

– Даже не могу нормально объяснить… – Он вдруг покраснел от шеи до кончиков ушей. Бабкин подумал, что если посмотреть сейчас на его макушку, она тоже будет красная. – Входила в комнату, когда я занимался уборкой, и… Как сказать… Прижималась, что ли… Я сначала даже не понимал, что она это специально… – Он потер щеки, как от холода. – Блин, ну как? Входит и грудью трется. Или прикоснется, как будто случайно. И посмеивается… – Его прорвало. – Я сначала делал вид, что ничего не замечаю, просто отстранялся от нее, вроде как она мне мешает, а я весь в работе, мне же нужно по часам все делать, у меня график… А она все откровеннее и откровеннее! Один раз толкнула меня, когда я не ожидал, прямо на постель! Я упал! А она сверху повалилась! Вот вам смешно, наверное… Парни смеялись, когда я им рассказал. А мне, блин, не до смеха!

«Рассказал третьим лицам, – поставил метку Сергей. – Нужно проверить».

– Нет, не смешно, – без улыбки сказал Макар. – Довольно противно.

– Вот! Вот! Я и говорю: противно! Я тогда увернулся – ну, слушайте, у меня все-таки физическая подготовка, пилон и все такое… Мускулатура знаете какая должна быть! Я просто перекатился по постели, вскочил – она, блин, лежит, как русалка, раскинулась по всей кровати! Хохочет! «Я пошутила, дурачок, ты чего!» – передразнил он. – Я чего! Я, не она! Я реально чувствовал себя как жертва домогательства. Понял всех девчонок, к которым пристают старые вонючие начальники с брюхом.

– А она старая и с брюхом? – удивился Бабкин.

– Она баба! У меня на нее не встанет, даже если она будет выглядеть как Лана Дель Рэй!

Бабкин поставил вторую метку: посмотреть, кто такая Лана Дель Рэй.

– Она меня прямо в угол загоняла, – горячился парень, не понимая, как звучат его слова – он несся на санях с горы во весь опор. – Я ей только один раз прямо сказал, что мне не нравится. И знаете, что она мне ответила, знаете?

«Что ты у нее в кулаке, дружочек».

– Что уволит? – предположил Макар.

– Щас! Ага! Уволит! Это я сказал, что уволюсь нафиг, мне такие заходы в гробу снились! А она мне говорит: ах ты мой бедный котик, а у котика папочка и мамочка! А что скажут у папочки на работе, если узнают, что он вырастил сына-педераста? Сынок в Москве совсем вразнос пошел, ходит, переодетый девкой, и губы красит. Проститут!

– Слушай, – осторожно начал Бабкин, – вроде на дворе уже не Советский Союз, чтобы из-за чужой ориентации устраивать выговор с занесением отцу в трудовую. Или я ошибаюсь?

Мальчишка так и сидел красный, взъерошенный, живо переживающий воспоминания об унижениях заново.

– Ты за МКАД давно выезжал, дядя? В маленьких городах бывал? Там все друг друга знают, косточки соседям перемывают. Школа – вообще змеиное гнездо! Вот радости-то всяким гадюкам косточки обсасывать моим папе с мамой.

– Тем более родители не в курсе…

– Во-во! Еще и этот сюрприз им на головы! Я уже придумал: поеду в Ворсму, сам им все расскажу, чтоб хотя бы подготовить морально. Чтобы не получилось так, что матушка утром заходит в свою поликлинику, а ей со стенда улыбается моя рожа с подписью: «Геи столицы». Нафиг-нафиг, от такого и отъехать недолго! Я Баренцеву знаю! Она… – Артем пощелкал пальцами, подыскивая определение. – Театральная!

– В смысле склонности к театральным эффектам? – уточнил Илюшин.

– Ага. Если бы решила мне отомстить, подошла бы к этому творчески.

– Были прецеденты?

– Сходу не соображу. Но я вам точно говорю, просто так она бы меня из лап не выпустила!

Напоследок Илюшин спросил:

– Артем, нет ли у вас предположений, зачем Баренцева поставила камеру в гостевом коттедже?

Тот хмуро улыбнулся.

– У меня не предположения. Я точно знаю зачем. Она мне сама сказала. Хотела поймать нас на воровстве, меня или Ладу.

– А что, были случаи воровства?

– Не было. Это у нее, как бы назвать точнее… провокация! Она иногда уходила в гостевой домик. Я прихожу с уборкой – на комоде всякие побрякушки валяются, серьги, кольца, браслеты… Я их собирал и в шкатулку складывал. Иногда деньги попадались. И на полу, и на кровати, но меня Лада еще в самом начале предупредила: наши деньги – только те, что из рук в руки переданы. Мы не в отеле, чтобы нам чаевые на постели оставлять.

8

– У него физическая подготовка, – процитировал Макар, когда Артем ушел. – Пилон и все такое.

– Думаешь, он грохнул Баренцеву случайно, уворачиваясь от ее прелестей? – Бабкин пересел со стула в кресло. – На хорошего актера пацан не очень похож. Хоть чем-нибудь он себя выдал бы, тебе не кажется? А он просто боялся, что мы заподозрим его в ее исчезновении. Хотя, конечно, вариант соблазнительный…

Илюшин фыркнул, и он понял, что его последние слова прозвучали двусмысленно.

– Татарову нужно проверить, где наша красавица была в субботу и в воскресенье, – сказал Илюшин. – И еще раз опросить парней, которые с ним живут. Вряд ли все трое будут покрывать Смирнова, если узнают, что речь идет о пропаже человека. Но что-то мне подсказывает, что Артем действительно резался весь день в «Ведьмака», а потом отправился на свои занятия. Он мог бы убить Баренцеву, но у него не хватило бы ума так замести следы, что мы четвертый день не можем ее найти.

– Четвертый день! Ты так говоришь, словно мы ее четвертый месяц ищем.

Сергей потер глаза. Удивительный предмет мебели – кресло! Заснуть в нем невозможно, – по крайней мере человеку таких габаритов, как Бабкин, – но стоит сесть в него, и тебя охватывает дремота. С другой стороны, сколько он спал сегодня? Пять часов…

Ночью они составляли с Макаром недельный график перемещений всех, кто связан с пропавшей. В процессе Бабкин вознес хвалу небесам за то, что Баренцева практически отошла от дел. Если бы им пришлось выстраивать еще и ее рабочие связи, одной ночью они не отделались бы. А так у них в коттедже на стене висела роскошная схема, где каждый, от Леночки до поварихи, был обозначен своим цветом, и ниточка его тянулась, показывая, где побывал субъект и с кем пересекался.

Перед тем как уйти из коттеджа, они снимали схему. Не слишком-то удобно – но оставлять ее постоянно на виду было нельзя. Рабочие материалы на то и рабочие, чтобы посторонние к ним доступа не имели. Илюшин прятал трубу ватмана в шкаф.

Труба, труба… Может, кто-то спрятал так же в шкаф и Баренцеву? В Алабушеве наверняка есть подходящие шкафы, он ведь обходил дома и видел. Шкафы, шкафы, шкафы… за заборами тянутся шкафы, в них живут люди. Жива Баренцева или нет? Может быть, она хотела всех запутать и потому спряталась в шкаф – как маленькая девочка во время игры в прятки? Маленькая девочка, которой доставляет удовольствие дразнить окружающих. Спряталась, свернулась клубочком и уснула, а ее все ищут, ищут, ищут…

– Серега! – Макар стоял над ним и тряс его за плечо. Бабкин тряхнул головой и проснулся окончательно.

– Ого. Задремал.

– Не задремал, а выключился. Сидел-сидел, таращился, потом смотрю – уже храпишь. Подъем, дорогой товарищ! У нас с тобой еще две недели записей не отсмотрены.

Глава 6. Таволга

1

Маша не знала, поговорила ли Беломестова с бабушкой Ксении, как обещала. Не хотелось и выяснять. Встав очень рано, она работала до полудня и поняла, что пора сделать перерыв, когда не смогла с первого раза правильно написать имя Крота – Фредерик.

Она заглянула к Ксении. К счастью, встретила ее не Тамара Пахомова, а сама девочка, но составить компанию на прогулке отказалась.

– Дел много. Давайте завтра!

Маша, подумав, отправилась к Колыванову.

По дороге ей попалась Кулибаба, бредущая своей невообразимой походкой в неизвестном направлении. К Маше она повернулась своей большой, как ведро, головой, не ответив на приветствие, и долго провожала ее взглядом.

Обычно Маша составляла мнение о людях неторопливо. Она всегда давала человеку шанс исправить и первое впечатление, и второе. К ее собственному удивлению, за то недолгое время, что она провела в Таволге, ее отношение к соседям обозначилось вполне недвусмысленно.

Колыванову она от души симпатизировала. Беломестову уважала, что не мешало ей ждать от Полины Ильиничны подвоха. К обоим Бутковым испытывала нечто вроде враждебной брезгливости, как к тараканам, способным кусаться. Пахомова-старшая вызывала бы в ней живейшую неприязнь, если бы не Ксения. В свете истории с погребом Машины чувства были сродни сомнениям человека, который вглядывается в черную чешуйчатую рептилию, пытаясь разобрать, есть ли у нее на голове желтая «корона» безобидного ужа или это гадюка.

Об Аметистове, едва познакомившись, Маша подумала: «Проходимец». Десять минут общения заставили ее внести уточнение в эту лаконичную характеристику: «Проходимец со сдвигом».

И только одного человека в Таволге Маша по-настоящему боялась – старуху Кулибабу.

Кулибаба не была высокой, но производила впечатление огромной, как великанша. Природу этой иллюзии Маша не могла объяснить. Широкая, плечистая, с очень длинными руками и ногами, она двигалась, будто шла на ходулях; при необходимости эта ходьба могла быть очень быстрой, в чем Маша убедилась, наблюдая, как Кулибаба ловит сбежавшую курицу. Когда беглянка оказалась в огромных лапах, Маша с содроганием ждала, что птице у нее на глазах свернут голову. На непроницаемом лице старухи ничего не отразилось. Она сунула курицу под мышку, точно сумочку, и убрела, раскачиваясь, сопровождаемая паническим квохтаньем пленницы.

Кулибаба была молчалива. Когда Татьяна привела к ней Машу, старуха пробурчала что-то неразборчивое и отвернулась. Над вдовьим горбом жидкий седой хвостик был перехвачен розовой резинкой.

Кулибабу в Таволге не то чтобы недолюбливали, но определенно держали в памяти, точно камень в кармане, что она не выросла здесь, а переехала из Украины вместе с матерью и отцом, когда была подростком. Были ли у нее муж и дети, Татьяна не знала.

И не хотела знать. Маша, от природы склонная вглядываться в мир с широко раскрытыми глазами, пыталась представить, каково это – свести свою жизнь к одному лишь хозяйству. По большому счету, Татьяна не интересовалась ничем, кроме своих драгоценных кур. Не осматривалась, не изучала своих новых соседей. Она была бы последним человеком, обнаружившим, что в заколоченном доме покойницы отчего-то цветет герань. Но даже узнай Татьяна об этом, новость не вызвала бы отклика в ее уме. Она практиковала нечто вроде осознанного закукливания.

Разумеется, и о старухе Кулибабе ей нечего было рассказать.

Маша залезла в Яндекс и выяснила, что странная фамилия образована от кульбабы – цветка, напоминающего одуванчик: желтого, мелкого, неприметного, цветущего до поздней осени. Википедия обзывала его сорной травой. «И луговым сорняком, луговым сорняком!» – сказала про себя Маша.

Кулибаба казалась ей стихией, а не человеком. Снесет на полном ходу или попросту ладонью прихлопнет, точно мошку, – и не заметит. Встречая ее на улице, Маша всегда здоровалась. Старуха молча шла мимо, белесые глаза за толстыми стеклами очков смотрели бесстрастно, как у идола. Очки на ее желтом загрубелом лице видеть было так же неожиданно, как если бы Маше попался дуб в монокле.

«Может, она меня вообще не слышит?» Никто не упоминал, что Кулибаба страдает глухотой, однако Маша не удивилась бы, окажись это правдой.

И еще ей отчего-то казалось, будто у Кулибабы нет ушей. Бред какой-то. Она дважды специально смотрела: есть уши, есть! Небольшие, красноватые, даже не слишком прижатые к черепу.

Валентин Борисович гостье обрадовался.

– Пойдем, Мариша, на прогулку, непременно пойдем! Ходьба исключительно полезна. Подожди, подожди, не суетись… – Это было обращено уже к собаке, которая крутилась у хозяина под ногами, чтобы, боже упаси, не забыли, не оставили дома.

По дороге они разговорились о Таволге.

– …Тут, Мариша, получается замкнутый круг, – говорил старик. – Дачники и хотели бы приехать, но для них это место слишком уж на отшибе. С детьми-то как? Поблизости ни магазинов, ни квалифицированной медицинской помощи. Вот они и не едут. Хотя, конечно, случается, что все-таки кто-то решает здесь обосноваться. Например, твоя подруга! Но обычно бывает иначе. Лет десять назад дом Волжаниных унаследовал единственный их родственник: вообще-то седьмая вода на киселе, он их толком и не знал, но это, так сказать, принципиального значения для моей истории не имеет. А изба у Волжаниных, если ты помнишь, срублена на совесть и могла еще лет сто простоять. Я сам, грешным делом, подумывал, не перебраться ли туда после смерти Аркадия – он пережил жену на год, мы с ним были дружны. Но не стал; а тут и наследник объявился.

– Кто он такой?

Колыванов задумался.

– Не совсем понятный для меня человек, – сказал он наконец. – Ну, молодой, лет сорока, а то и меньше; разведенный. Вежливый, воспитанный. Раньше продавал электронику, потом решил, что город и постоянная беготня ему надоели, и, когда подвернулся случай, переехал сюда. С деревенской стороной жизни он не был знаком, но спрашивал, интересовался, осваивал потихоньку… В общем-то, особых премудростей в этом и нет, Мариша, главное, чтобы было здоровье и силы.

– Портрет как раз того человека, который мог бы прижиться в Таволге, – заметила Маша.

– Если бы он был с подругой или женой, может, все обернулось бы по-другому. Не берусь судить. Время жизни здесь нужно мерить по зиме. Перезимовал – считай, протянул год! В первую зиму этот Анатолий еще держался. У меня кое-какие подозрения возникали на его счет, но я не показывал виду. Надеялся, пообвыкнется парень, приживется. Знаешь, как растение после пересадки хандрит, а потом глядишь – и уже подняло листики, расправило веточки. Излишний оптимизм – вот моя давняя беда, Мариша. На следующую зиму Анатолий запил. Даже не зимой, а в ноябре. Ноябрь у нас – самое, пожалуй, гнусное время… Да ты сама знаешь. Пустое, тоскливое. Анатолий запил основательно, со всем размахом, присущим русскому человеку. К весне уже в лужах ползал, как свинья. А к следующей зиме мы его похоронили.

Маша охнула.

– Повесился пьяный, – удрученно подтвердил Колыванов. – В общем, ни жить, ни пить не умел.

Мысли Маши от похорон скользнули к Аметистову.

– Валентин Борисович, вы знаете что-нибудь о купце, который похоронен возле церкви?

Колыванов озадаченно взглянул на нее и покачал головой.

– Что за чудеса – все вспомнили Дубягина! Я недавно возвращал книги в библиотеку Анкудиновки, Поля меня отвозила, так мне Булгакова, библиотекарь – добрейшей души женщина и большая умница, хоть и предпочитает серьезной прозе разнообразную беллетристическую ерунду, – так вот, Булгакова рассказала, что у них околачивался Шубейкин и разыскивал ни много ни мало мемуары, в которых упоминалась бы семья Дубягиных. Чрезвычайно огорчился, узнав, что таковых нет, и решил, по ее словам, «поднять архивы» – что бы это ни значило. Крайне, крайне заинтересовался наш хитроумный делец фигурой Дубягина! Я вот думаю, Мариша: это все не просто так. Не иначе он нам очередную пакость готовит. Поднимет, так сказать, на щит сто лет как покойного Афанасия Степановича – и двинется в лобовую атаку. Но как можно приспособить купца к его пустой затее? Ума не приложу! Есть у тебя догадки?

Маша тоже предполагала, что Аметистов решил подойти к делу с другой стороны. Ей запомнилось, что он с особенной интонацией упомянул о детях Дубягина.

– Может быть, он разыскал его наследников, чтобы привлечь их на свою сторону? Это, Валентин Борисович, вполне кинематографическая история: род, стараниями которого Таволга расцвела, был изгнан из нее неблагодарной чернью, и вот теперь потомки мечтают вернуться, чтобы восстановить из руин то, что было возведено благодаря их прадеду. Развитие движется по спирали, мы как раз на новом витке.

– Когда ты эдак живописуешь, даже я готов подписаться под проектом этого прохвоста, – пробормотал Колыванов.

Маша рассмеялась.

– Ничего у него не выгорит, – заверила она. – Полина Ильинична его близко не подпустит. Кстати, отчего они враждуют?

– Из-за потенциальной стройки, сама понимаешь…

– Не только из-за нее, – возразила Маша. – Есть еще какая-то причина.

Колыванов помялся, зачем-то позвал Ночку, гонявшую в кустах ящериц, потрепал по загривку и снова разрешил: «Ну, гуляй».

– Инициативу он проявлял. Излишнюю инициативу. Ну, ты знаешь, что он за человек, можешь вообразить…

– Понятия не имею, о чем речь, – чистосердечно призналась Маша.

– Ну, хорошо, – сдался Колыванов. – Шубейкин из тех проходимцев, которые всюду суют свой нос и надеются извлечь выгоду. Подсказал ли ему кто-то или он сам догадался – не знаю, но только он решил, что неплохо бы поучаствовать в дележе выморочного имущества. Выхватить, так сказать, пару крошек и из этой кормушки тоже.

– Постойте-постойте, – запротестовала Маша. – Вы имеете в виду заброшенные дома? Но разве частное лицо может принимать участие в их продаже?

– По закону – не может. Все эти избы, и земля, на которой они стоят, и обстановка – все это собственность государства. Но смотри, какое дело: муниципалитет должен продать их, чтобы деньги пополнили городскую казну. Следишь за мыслью?

– Слежу.

– А вот как это выглядит на практике: сперва приезжают специальные уполномоченные люди, чтобы сделать опись имущества. Им непременно нужны двое свидетелей-понятых. Обыкновенно вызывались мы с Полей. Скучная обязанность, только время отнимает: сидишь себе на табуретке, а какая-нибудь взъерошенная дама обнюхивает дом, точно крыса, заполняет от руки бумажки, иной раз что-то сфотографирует… Затем, после этой дамы, должны явиться грузчики и увезти имущество на склад. Потом оно продается…

– На аукцион выставляется?

– Не знаю таких подробностей, врать не буду. Однако и эта схема работает, Мариша, только при большом желании всех заинтересованных сторон. На практике же в случае с Таволгой муниципальная машина пробуксовывает и застревает. Сперва нужно оформить свидетельство о праве на наследство (наследником, как ты понимаешь, выступает государство). Приехать сюда! Изучить, так сказать, со всех сторон! Потом увезенные вещи где-то складывать, участок выставлять на продажу… Ох и муторное дело! Будь здесь дорогая земля, все шевелились бы куда быстрее. А к нам уполномоченные приезжали в лучшем случае через год после смерти хозяев, а то и через полтора-два. Что там остается-то от избы за два года, если в ней никто не живет!

Они вышли к озеру. Маша внимательно слушала, пытаясь сообразить, какие сливки собирался снять Аметистов-Шубейкин. Последнее замечание Колыванова показалось ей преувеличением, но она промолчала.

– Однако здесь подо мной образуется тонкий лед, – неожиданно серьезным голосом сказал старик и впрямь остановился. Из-под ног его выстрелил кузнечик. – Буду говорить прямо, Мариша. Живем мы небогато, кое-кто так и просто бедственно… И бросать в жерло государственной машине имущество наших соседей, друзей и знакомых – неоправданное расточительство.

Маша, наконец, поняла, о каком тонком льде вел речь Колыванов. Догадка была не из приятных.

– Вы забирали вещи покойных, если не было наследников?

– Ты, кажется, близка к тому, чтобы назвать это мародерством, – печально заметил старик.

– Вовсе нет.

Она постаралась скрыть растерянность. Как ни крути, ей неприятно было представлять Колыванова роющимся в шкафах умерших соседей. Маша одернула себя: при уровне жизни этих людей грешно бросать в них камень за то, что они сами распределяли между собой оставшееся бесхозным имущество, а не дожидались, пока на него наложит лапу городская казна.

– Я сам в этом никогда не участвовал, – спокойно сказал Колыванов. – Не из принципа… Скорее, не возникало нужды. Потребности мои, по правде сказать, невелики. А где велики, там я практикую смирение.

Он тихонько рассмеялся.

Маша испытала облегчение. Аргументы аргументами, но это растаскивание по крохам чужого жилья безотчетно вызывало у нее отторжение.

Колыванов продолжал рассказывать. Ей приходилось самой заполнять смысловые лакуны, там, где он обращался к ней как Марине Якимовой – в уверенности, что эта часть истории ей известна. Маша не могла понять, полностью ли он отождествляет ее с Мариной, или все же ее собственный силуэт временами проглядывает сквозь чужую тень.

За потрошение опустевших гнезд отвечали Бутковы. Услышав об этом, Маша понимающе усмехнулась. Вместе с ними разбирать вещи приходила Беломестова. Из намеков, брошенных стариком, Маша сделала вывод, что староста присутствовала в роли надзирающей инстанции. Альберт и Вика, предоставленные сами себе, вынесли бы все подчистую.

– Ты сама знаешь: люди они завистливые и, так сказать, охочие до чужого добра. Вырвать у них то, на что они положили глаз, – ох и сложно, Мариша. Поля держала их в узде. У нее рука крепкая. Иначе приедет уполномоченный, оглядится: где движимое имущество? Нет движимого имущества! Поднимет шум, а там и до уголовного дела недалеко.

В деревне закрывали глаза на происходящее. Присваивать вещи мертвецов Бутковы начали только в последние годы, когда людей осталось совсем мало. Если ожидались наследники, Альберт с Викой держались поодаль, – во всяком случае, так дал понять Колыванов. Маша заподозрила, что он либо не знает всей правды, либо кое-что умалчивает. Она сомневалась, чтобы Бутковы оказались настолько совестливы.

В первую очередь разбирали инструменты. Хороший инструмент – вещь на вес золота. Потом доходила очередь до предметов, которые легко было продать. Через родственников Беломестовой вывозили их на рыночную барахолку.

– По правде говоря, выгода с этой торговли копеечная, – размеренно говорил Колыванов. – Ну, посуда что-то приносит. Одежду и обувь Поля и вовсе свозила в церковную общину, чтобы раздали бедным. Книги даром никому не нужны. Стеклянные банки вот хорошо идут. Ведра еще.

Они спустились к воде. Стало припекать, и Маша собрала волосы в хвост на макушке. Старик наклонился, поднял палку и с размаху забросил в воду:

– Ночка, апорт!

Ночка хрюкнула, рухнула в траву и стала валяться.

Маша с удовольствием смотрела, как она лягает воздух короткими кривыми ногами. Любая собака, даже пузатая и коротконогая, валяясь, становится похожа на дикого мустанга, покорителя прерий.

Собака кряхтела. Палка дрейфовала у берега. В кустах кто-то угрюмо куковал.

Порядок, заведенный Бутковыми, нарушился с появлением Аметистова.

В этом месте рассказ Колыванова сделался невнятен. Из недосказанностей и околичностей Маша смогла уяснить: старик винил себя в том, что приманил Аметистова к Таволге, как лося зимой на соль.

При первом знакомстве предприниматель смог найти подход к старику. «Змей-искуситель!» – плевался Валентин Борисович. Польщенный его интересом, Колыванов рассказал о семье купца, в частности, о том, что Дубягин собирал старинные иконы. Судьба икон была неизвестна. Считалось, что их забрали с собой дети купца, покидая Таволгу. Однако Валентин Борисович сомневался, что дело было именно так, и семечко сомнения он заронил в душу Аметистова, где оно дало богатые всходы.

Аметистов задался целью найти иконы. Будучи человеком невежественным, он отказывался верить, что купец средней руки на селе не мог быть коллекционером сродни известному фабриканту Постникову.

– Конечно, какие-то иконы у Дубягина были, – размеренно говорил Колыванов, почесывая пузо счастливой Ночки. Они с Машей отыскали бревно, оставленное рыбаками, и сидели на нем, подставляя лица теплому ветру. – Но я уверен, что он передал их церкви незадолго до своей смерти. А вскоре грянула революция, и стало не до них. Почему церкви? Есть книга воспоминаний живописца Проклова, любившего работать в Анкудиновке – там была помещичья усадьба, которой владел его приятель. Художник он посредственный, но кое-что интересное почерпнуть из его записок можно. А главное, сохранились его наброски внутреннего убранства двух церквей: в Таволге и в Анкудиновке. На этих набросках очевидно, насколько иконостас у нас был богаче. Мне думается, это заслуга старого купца.

Это простое объяснение Аметистова не устроило. Он придумал альтернативную историю. Наследники Дубягина бежали в спешке, бросив все имущество. Дом купца был разграблен, и иконы оказались в руках новых владельцев. Все прошедшие годы они хранились у таволжан, и если потрепать старух, можно отыскать настоящие драгоценности.

Живые старухи давали Аметистову отпор и отказывались не то чтобы торговать, но даже показывать иконы. Таволжане были подозрительны, а к предпринимателю – подозрительны вдвойне (Маша догадалась, что немалую роль в формировании общественного мнения сыграл ее собеседник).

Оставались старухи мертвые.

«Трупоед!» – обозвал Колыванов предпринимателя. Хотя в действительности Аметистов делал то же, что и Бутковы с Полиной Ильиничной: выискивал жемчужные зерна в куче хлама, ему не принадлежавшего. Бутковы после похорон деловито растаскивали то, что позволяла взять староста. Это продолжалось пару лет, а затем явился Аметистов.

Он сумел с кем-то договориться. Теперь сразу после похорон дом покойного опечатывали, и очень скоро появлялся представитель власти под руку с предпринимателем.

Понятых они привозили с собой. Беломестову, которая пару раз поинтересовалась, что происходит, развернули на пороге. «Что нужно, то и происходит. Опись делаем, не видите?»

– Да он самый обычный вор! – возмутилась Маша.

Валентин Борисович развел руками. Где пострадавшие? Что украли? Аметистов не наглел, а если что-то и выносил, этого никто не видел. Небольшую икону можно спрятать под куртку.

– Я, правда, думаю, что ничего ценного он не отыскал. Во-первых, как я тебе сказал, его версия случившегося – это ахинея, высосанная из пальца. Во-вторых, он все роет и роет землю носом, а торжества на его ничтожной физиономии что-то не наблюдается. Но теперь-то ты понимаешь, Мариша, отчего наша Поля встала насмерть, когда он явился со своим новым проектом?

«Ну, еще бы! – усмехнулась про себя Маша. – Прямой конкурент!»

Ветер усилился. Облака набежали на солнце, и сразу ощутимо похолодало.

– Ну что, Мариша, двигаем обратно? – весело спросил старик, щурясь на небо. – Не продует тебя? Сейчас погода такая, как Ксения выражается, неуравновешенная.

Они вскарабкались по берегу вверх. Хотя уклон был невелик, Колыванов запыхался и раскраснелся. Когда дорогу им преградил узкий лесной ров, он протянул Маше руку, чтобы помочь перейти его, и она почувствовала, что его кисть слегка дрожит.

– Кстати, о Ксении… – Они неторопливо пошли обратно бок о бок. – Валентин Борисович, я видела запись, на которой вы разговариваете с ней, когда девочку только привезли в Таволгу. Меня поразили две вещи: то, как она выглядела тогда, и то, какого прогресса вам удалось достичь за короткое время. Полина Ильинична сказала, что прошло немногим больше года. Как вы этого добились?

Колыванов улыбнулся, глядя на нее.

– Здесь есть одна, так сказать, хитрость. Видишь ли, Мариша, то поведение, которое ты наблюдала в записи, – это не ее собственные выкрутасы, а заимствованные.

– Что вы имеете в виду?

– У Ксении в классе учился мальчик, он везде ходил со взрослым, который должен был ему помогать. Забыл, как называется эта профессия, ну, не суть…

– Тьютор, – сказала Маша.

– Точно! Откуда тебе известно?

– У меня есть подруги, дети которых в школе пользуются сопровождением специально обученного педагога. Тьютор – это кто-то вроде наставника.

– Вот-вот. В мое время такого не было. Ксения мне рассказала – не сразу, конечно, со временем, – о том, как вел себя этот мальчик и как им объясняли в школе, что обращаться с ним нужно, учитывая, так сказать, специфику его восприятия действительности. Он учился с ними с первого класса. Она убедилась, что можно получить определенного рода выгоду, если ты… отличаешься от других. Ксения – очень сообразительная девочка! – В голосе Колыванова прозвучала нескрываемая гордость.

Маша уставилась на него.

– Вы хотите сказать, она притворялась?

Старик потер переносицу.

– Не совсем так, Мариша, не совсем так. Если бы притворялась, было бы куда проще. Нет. Она, так сказать, вполне усвоила эту манеру поведения. Примерила ее на себя и решила, что та ей идет, но не как платье, а как вторая кожа, если ты понимаешь, что я хочу сказать. Притворство – это платье. А вторая кожа… – Он тяжело вздохнул. – Её нельзя содрать. Это приведет к увечью. Можно добиться, чтобы человек сам сбросил её, точно змея – прошлогоднюю шкуру. Я бы сам до всего этого не додумался, но у нас был телефон классного руководителя, и когда мы созвонились с этой дамой, она перенаправила нас к школьному психологу. Оказалось – чрезвычайно толковая женщина! Она доходчиво объяснила нам, что смена обстановки вызвала такую реакцию. Мы-то были в полном замешательстве, понимаешь ли.

– Ещё бы!

– Здесь есть один деликатный момент. Нормальному ребенку не придет в голову использовать подобную… э-э-э… тактику. А если он и додумается до чего-то подобного, это будет выглядеть…

– …неубедительно? – подсказала Маша.

– Именно! А Ксения была чрезвычайно, так сказать, органична. Мы имели дело не с актерствованием, а с чем-то вроде мимикрии. Ну, это я тебе сейчас в таких терминах и с метафорами объясняю, а в то время я едва смог осмыслить, что аутизма у Ксении, по мнению педагогов, нет. Мы ведь и с аутизмом никогда не сталкивались, ни я, ни Полина, ни Тома. А нам об этом говорили как о распространенном явлении.

– Но как вы добились, чтобы Ксения сбросила вторую кожу?

– Даже не знаю, что тебе ответить. Все как-то интуитивно решалось, в процессе. Многое стало проще, когда Тамара сумела наладить ей человеческий сон. Ксении снились кошмары, она просыпалась по десять раз за ночь, наутро была разбитая, ничего не соображала… Жаловалась, что сильно болит голова, и это была не выдумка – у неё даже губы синели.

– Тамара давала ей снотворное?

Колыванов всплеснул руками:

– Бог с тобой, Мариша! Никаких таблеток!

– Но как же тогда…

– Одеяло, – веско сказал Колыванов. – Старое ватное одеяло. Очень тяжелое. Она стала укрывать им Ксению. Я как-то лег под него любопытства ради. Был близок к приступу клаустрофобии! А Ксения засыпала под ним как убитая. Ее перестали мучить дурные сны. Кроме того, травы. Тома заваривала для девочки успокоительные чаи, после каждого мытья ополаскивала ее какими-то настоями – хвойными, по-моему, или дубовой корой… Я-то, Мариша, в этом полный профан. Шиповник, конечно, собираю по осени, и завариваю сосновые почки, чтобы не мучили простуды, но на этом все. А у Томы и корешки какие-то вечно сушатся, и цветы, и даже за иван-чаем она ходит на дальнее озеро, хотя этого самого иван-чая у нас в двух шагах можно набрать на три года вперед.

Маша обдумала услышанное.

– Неужели одними только травами и тяжелым одеялом удалось достичь такого эффекта… – Она постаралась, чтобы в голосе не звучало то сомнение, которое она испытывала.

– Ну, смотри: здоровый сон – раз. Свежий воздух – два. Девочка постоянно в движении, постоянно при деле. Это три. Ну, и вычти из этого уравнения мать с ее, так сказать, сердечными привязанностями.

– Полина Ильинична говорила, что вам с ней приходилось силком затаскивать Ксению в баню, – вспомнила Маша.

– А-а, было дело! Ксения у нас барышня с чрезвычайно богатым воображением. Ее фантазия порождает страхи и себя же ими подпитывает. Наши бани, как ты знаешь, имеют очень низкие потолки, а у Томы она вдобавок еще и покосившаяся. Ксения была уверена, что стоит людям оказаться внутри, как здание от сотрясения осядет и похоронит их заживо. Я не раз замечал, что этот страх – быть похороненной заживо – очень буйно в ней цветет. Должно быть, она посмотрела какой-нибудь глупый триллер. Ксении было несколько спокойнее с Полиной, потому что та крепче Тамары, и девочка полагала, что в случае катастрофы она на некоторое время удержит падающую крышу – подобно, так сказать, мраморной кариатиде.

Маша представила Беломестову в образе кариатиды и засмеялась.

– Полина до сих пор не знает, какая героическая участь была ей уготована, – с улыбкой сказал старик. – Беда в том, что об этих страхах Ксения рассказывала нам только тогда, когда они уже были изжиты. После того как переживания уходили в прошлое, она могла вытащить их на поверхность и сама посмеяться над ними. Но пока они были с ней… Ни словечка нельзя было от нее добиться. В этом-то, Мариша, и заключалась сложность.

Они вышли из леса и поднялись на пригорок, с которого близкая Таволга была видна как на ладони. Маша разглядела на дороге Цыгана. Пес валялся в песке, помахивая хвостом.

Она внезапно рассердилась. Какого лешего! К черту эту Якимову, злыдню, издевавшуюся над больной девчонкой! И ведь Ксения отлично запомнила, как Якимова на нее смотрела презрительно! Только девочка нашла происходящему свое собственное объяснение.

Поди прочь, бессердечная баба. Жестокая, злая, грубая. След из собачьей крови тянется за тобой и твоими гостями. Стекло бить в деревне – это же надо додуматься!

– Валентин Борисович, я не Марина, – твердо сказала она. – Я Маша.

Старик недоумевающе уставился на нее. И вдруг в глазах его мелькнул ужас. Губы дрогнули, рот приоткрылся, словно Колыванов готовился закричать; он отступил на шаг, не сводя с Маши оцепеневшего взгляда.

Теперь перепугалась уже она.

– Господи, Валентин Борисович, что случилось? Это я, Маша! Подруга вашей новой соседки, Тани Муравьевой! Присматриваю за ее курицами, пока она в отъезде!

– М-м-м-маша… – выдавил Колыванов и с силой зажмурился. Он стоял, похожий на старого ребенка, которому показали оживший кошмар, и зубы его мелко и часто стучали. Маша не сразу поняла, что это за звук, а когда поняла, кинулась к нему и заставила опуститься на траву.

– Прилягте, Валентин Борисович, прилягте… – ласково говорила она, с ужасом наблюдая, как синеют и взбухают жилки на лбу старика. – Лекарства есть у вас с собой? Сейчас найдем или позовем кого-нибудь…

Колыванов покорно лег, не открывая глаза, и вытянулся в струнку. Он лежал среди высокой сухой травы – нелепый, длинный, жалкий – и прерывисто дышал.

Маша быстро обыскала его пиджак и брюки. Вопреки ее надеждам, в карманах не нашлось ни единой склянки.

– Ну хоть бы паршивый валокордин, – пробормотала она.

«А ведь тысячу раз говорила себе – сходи на курсы оказания первой помощи! Он сейчас потеряет сознание, и мы его даже до больницы не успеем довезти. «Поухаживала за курицами! – прозвучал чужой саркастичный возглас в ее голове почему-то голосом Альбертовны. – Угробила доброго старика. Сократила население Таволги на одну восьмую. Ай, молодец».

– Валентин Борисович!

Колыванов лежал. Вокруг него покачивалась трава. По лацкану пиджака бодро полз невесть откуда взявшийся жук-пожарник и слегка подпрыгивал в такт мелкой тряске, бившей тело старика. На крыше заброшенной бани гарцевала ворона. Картина эта была до того нелепа, что Машу, вопреки всякому здравому смыслу, охватил гнев. Курицы, кладбища, пропавшая женщина… А теперь еще и это! Дурная, искаженная логика действий, как во сне, – она назвала Колыванову свое настоящее имя, и с ним случился приступ, – но в этот чужой тягучий сон засосало и ее, и теперь она ощущала ту всепоглощающую болезненную беспомощность, которая преследует в кошмарах: бежишь от погони – и вязнешь в песке, захлопываешь дверь от чудовищ, а ключ не проворачивается в скважине.

– Что за финты такие, позвольте спросить? – рассерженно сказала старику Маша. – Что мне теперь прикажете с вами делать? Вы почему не озаботились никакими инструкциями на случай приступа? Я сейчас весь ваш паршивый хутор на уши поставлю.

Колыванов, которого она уже причислила к умирающим, внезапно открыл глаза. Теперь в них был не страх, а вопрос. Он впился в нее взглядом, как человек, ожидающий, что ему откроют тайны мироздания, но тайны эти будут страшны.

– Что? – растерянно спросила Маша. – Что такое?

– Мариша, – шепнул старик.

– Да, Валентин Борисович, я здесь. – Сейчас было не до того, чтобы разъяснять ему его ошибку.

Он нащупал ее руку и с силой сжал.

– Мариша, послушай…

– Я слушаю, Валентин Борисович!

У нее мелькнула мысль, что она неправильно истолковала его взгляд, и сейчас ей предстоит не отвечать на вопросы, а выслушать и поклясться исполнить его последнюю волю. Она неимоверным усилием заставила себя сохранять видимость спокойствия.

– Я вот что думаю… Ты на гребень-то у курицы смотрела?

– Что? – опешила Маша.

– На гребешок, говорю, у курицы твоей, – окрепшим голосом повторил Колыванов. – Смотрела? У них по цвету гребешка можно много понять. Если он голубоватый, тут уж все, пиши пропало. А если светло-розовый, нужно лечить, конечно. У моих бывал туберкулез, должно быть, из-за некачественного корма. Пришлось поставщика менять. Первым делом, помню, бледнел гребешок и сережки. В первый-то раз я четырех несушек потерял. Потом уже был, так сказать, наученный горьким опытом, сразу стал давать антибиотик. И ничего, выправились!

Маша решила бы, что старик заговаривается, но поверить в это не позволял его ясный спокойный взгляд, из которого исчезли и страх, и то напряженное, мучительное внимание, которое так поразило ее.

Выпустив его руку, она некоторое время сама боролась с желанием лечь в траву и лежать, пока что-нибудь не случится. Например, дождь. Пусть прольет ее насквозь.

– Что-то я совсем распустился, – осуждающе пробормотал Колыванов и сел. – Мариша, прости, испугал я тебя? Слабость какая-то… Погода, должно быть, меняется.

– Что вы, все в порядке, – соврала Маша. – У вас тут… жучок.

Валентин Борисович проследил за ее пальцем, осторожно смахнул жука с лацкана в ладонь и выпустил в траву. Именно этот бережный жест лучше всего остального убедил Машу, что Колыванов в порядке.

– Сыро тут, – беззастенчиво оболгала она сухую траву. – Пойдемте домой, Валентин Борисович.

Ксения

Ужасно хотелось отправиться на прогулку с тетей Машей! Но Ксения не пошла. А все почему? Наклевывалось кое-что интересное.

Ночью бабка спала плохо: ворочалась, требовала у кого-то отчета, спрашивала, все ли сделали правильно. Под утро уснула, встала такая, словно ее переехал поезд.

– Не получится у самой, – сокрушенно пробормотала она, сидя на кровати. – Руки не те… надо с Альбертовной.

Она позавтракала, закончила домашние дела и стала собираться.

Ксения обязательно напросилась бы с ней за компанию, если бы речь шла о ком-то другом. Но Буткова!

Во-первых, у Вики два лица. Одно – с бесцветными узкими глазками, словно следы от ножей в сероватом снегу. Это лицо Вика прячет. Рисует на нем другое и преображается. Она вор: крадет у других собственное обличье. Рот у нее такой, словно она только что облизала красный фломастер. Хотя фломастеры невкусные и облизывать их будет только дурак.

За то время, что Ксения провела в Таволге, она немного приспособилась к тому, что люди могут меняться. Перестала выть от гнева, когда это происходило. Хотя все равно ненавидела, когда женщина стригла волосы или, еще хуже, перекрашивала. А челки вообще надо запретить! Кто челку отрастил, тот преступник. Начешет на лоб – и вообще не видно, кто под волосами! Все другое: глаза другие, ноги другие, и даже сзади в трусах, может, хвост отрос!

Бабка однажды попробовала самой Ксении выстричь челку. Но Ксения пригрозила, что заколется ножницами прямо в сердце. Левым лезвием – в левый желудочек, а правым – в правый! Бабка выругалась, но отступила. Спасибо Колыванову, который рассказал про желудочки! Оказывается, это чистая правда, что все знания когда-нибудь да пригодятся. Если бы не желудочки, ходить бы Ксении стриженой (и даже, может быть, с хвостом).

Сам Немец, кстати, тоже любит меняться.

Ксения ему однажды за это выговорила. Даже, честно сказать, наорала. «Зачем бреетесь? Вы себе делаете другое лицо! Плохо, плохо, плохо!» Ногами топала и визжала. Стыдно вспомнить.

Другой человек дал бы Ксении по шее – и всех разговоров. И бабке бы наябедничал. Но Валентин Борисович не просто добрый, он любит во всем досконально разобраться, раскрутить, так сказать, до винтиков и гаечек. Он достал из шкафа коробку какао и попросил Ксению сварить для него. Хитренький такой! Она уже потом догадалась, что какао ему вовсе не хотелось. Он просто ее отвлек.

В общем, пока пили, каждый из своей чашки, Ксения немного успокоилась. И объяснила ему, что именно он проделывает дважды в неделю. Ведь у человека главное – это лицо! Его же на голове носят, причем впереди, а не на затылке! Понимать надо.

– Но позволь, – сказал Валентин Борисович, дослушав, – здесь существует загвоздка. Если я перестану бриться, у меня отрастет борода и, так сказать, полноценные бакенбарды, а это означает, что я изменюсь окончательно и бесповоротно. Поверь, Ксения: борода и усы меняют мужчину значительно сильнее, чем исчезновение короткой щетины. Собственно говоря, женщину тоже… Хм-хм. Но речь сейчас не об этом. Подожди минутку, я покажу тебе, как буду выглядеть, если перестану бриться. Однако не станешь ли ты снова кричать? Я собираюсь принести фотографию.

Ксения одобрительно кивнула. Вот так и должны действовать все порядочные люди! Сначала сообщить, что планируешь сделать, и только потом делать. А то каждый раз совершается НЕОЖИДАННОЕ!

Она заверила, что фотографию вытерпит.

Валентин Борисович притащил не одну фотку, а целый альбом. Скучный, почти весь черно-белый. На одном из разворотов Ксения увидела строгого старичка в окладистой бороде и пышных усах. Наверное, чтобы высушить такие усы, нужно развешивать их на бельевой веревке и цеплять прищепками.

Он и правда был похож на Немца. Как сказал с гордостью Валентин Борисович, «приходится констатировать неоспоримое фамильное сходство».

– Я буду таким же, и боюсь, это тебя не устроит.

Ксения никогда не смотрела на вещи с такой точки зрения. Удивительно все-таки полезный человек Немец!

– Так и быть, брейтесь! – великодушно позволила она.

До вечера ходила и раздумывала над этим разговором. Оказывается, малые перемены бывают нужны, чтобы не позволить совершиться большим переменам! Прикольно.

Бабка собиралась к Бутковым, позвякивала бутылками в скрипучем буфете. «Выбирает настойку… Значит, тоже будет пить».

Это слегка примирило Ксению с походом в гости. Бабка, возвращаясь навеселе – или, как она сама говорила, «подгулявшей», – начинала рассказывать про нечисть, про слепых покойников, про мертвую и живую воду, а еще про детские косточки, которые кое-кто любит доставать из могилок, и что если у кого-то в роду подряд рождается семь девок, седьмая непременно будет ведьма, и можно увидеть ее настоящее ведьминское лицо через отверстие в доске, оттесанной на гроб… Ксения даже как-то примерялась подпоить бабку, чтобы еще послушать. Но Валентин Борисович однажды объяснил, что Таволга жива лишь потому, что здесь пьют мало, а Дорада, присутствовавшая при этом разговоре, удрученно кивала и называла водку не иначе как лютая. Так что Ксения эту затею оставила.

– Грибков забыла взять Альбертовне. – Бабка, не разуваясь, вернулась к холодильнику. Внучку она по-прежнему то ли не замечала, то ли делала вид.

Вот еще одна мерзость, кроме кражи собственного лица. Альберт – это муж Вики, но все зовут ее Альбертовна, словно она ему не жена, а дочь. Фу, гадость! И такая особенная гадкая гадость, про которую и не объяснишь, почему именно она такая.

Когда бабка хлопнула входной дверью, Ксения подождала пару минут – и выскочила за ней.

Она собиралась спрятаться под окнами и подслушать, о чем будет разговор. Но Бутковы провели гостью не в комнаты, а в сад, в беседку, построенную самим Альбертом и торчащую посреди лужайки, точно гвоздь, забитый в лысину. О том, чтобы подкрасться незаметно к решетчатым стенам, и говорить было нечего.

Ксения мрачно потопталась на месте. Ну, и куда теперь ей податься?

Надо было идти на озеро с тетей Машей! Она веселая, с ней можно болтать по дороге обо всяком, не задумываясь! Только тревожная, как птица на гнезде. Ей бы пожить в Таволге пару месяцев… А лучше – всю зиму! Да, здорово было бы зимовать тут с тетей Машей – куда веселее, чем с тетей Таней! Она, как говорит бабка, очень себе на уме и, кроме того, никогда не обсуждает с Ксенией всерьез всякую чепуху, а ведь это одно из самых прекрасных занятий на свете.

Ксения шла-шла и незаметно оказалась возле церкви. До нее донеслись голоса.

Она пригнулась и пробралась между кустов к зарослям иван-чая. Паутина противно липла к лицу, мягкая и неизбежная, как старушечьи прикосновения. Всякие чужие старухи почему-то всегда рвались потрогать Ксению, ощупать ее голову, как слепые.

Девочка ползла на животе, раздвигая сухие стебли, пока не смогла рассмотреть две фигуры.

Аметистов и Кулибаба. В руках старухи пламенели огромные, точно футбольные мячи, срезанные георгины.

– …даже цветочки приносите… – проникновенно вещал Аметистов, – значит, вам не все равно, чувствуете что-то, отзывается в вашем сердце, расцветает, аки Божья благодать, так ведь, Анна Ивановна?

Ксения и забыла, что Кулибаба – Анна Ивановна! Хорошее имечко, ровное такое и светлое, как песчаная отмель.

– Цветочки я прадеду своему приношу, на могилу, – проскрипела в ответ старуха. – Про церковь – это не мое дело, меня не касается.

– Как не касается, как не касается! – всполошился Аметистов. – Это родина ваша, Анна Ивановна! От вас зависит, какой ей быть!

– Ты мне лозунги свои в зубы не пихай. Я их слышала поболе твоего. Как про родину начинают орать, значит, денег хотят.

«Так его, Кулибабочка, так его, милая!»

Аметистов, почуяв, что ступает на зыбкую почву, ретировался и зашел с другой стороны.

– Светлая память вашему родственнику, Анна Ивановна! Неужели вам все равно на то, что он упокоился, как бы это выразиться поделикатнее, в развалинах? Можно было бы и крест установить новый. Подумайте! А мраморный обелиск – хотите? – Он доверительно понизил голос. – Можно ведь и семейное захоронение обеспечить. Берусь помочь в решении этого вопроса. Поглядите, ведь даже фамилии вашего прадедушки не разобрать, разве это по-христиански?

Кулибаба не отвечала.

– Сердце кровью обливается, когда вижу, в каком состоянии находится могила священника! – с надрывом произнес Аметистов.

Старуха не выдержала, обернулась к нему.

– Да что ты языком мелешь? С чего ты взял, что он священник?

– А кто же еще, раз лежит в церковной ограде! Только священников так хоронят.

– Глупый ты мужчина. Афанасий Дубягин это, светлая ему память. Много жертвовал на нужды села и церкви. Потому здесь и лежит.

Аметистов надолго замолчал. Должно быть, подумала Ксения, обиделся на глупого мужчину.

Кулибаба отошла к могиле. Она, кажется, считала диалог законченным, однако он последовал за ней, разве что не наступая на пятки. Девочка подползла еще ближе, вжалась в траву. Жалко, что нельзя ему врезать! А еще лучше – кинуть яйцом в гладкую харю!

Она представила, как стекает желток по шубейкинскому носу, и ухмыльнулась.

– Ты за мной очередь занял? – осведомилась Кулибаба. – Боишься на кладбище опоздать или как?

Аметистов, сконфузившись, немного отстал.

Старуха разложила цветы на могильной плите, перекрестилась, косясь в сторону Аметистова, но тот не понял ее молчаливого призыва или сделал вид, что не понял. Он тоже старательно перекрестился. Ксения от отвращения даже язык высунула. Почему Кулибаба не огреет его по загривку? Не скажет: «Пошел вон, троглодит»? Бабка часто твердила, что когда человек хочет побыть в одиночестве, обязательно нужно его оставить, иначе он может озвереть… А на Кулибабе прямо-таки большими буквами написано, что она не желает оплакивать своего прадедушку в компании Аметистова.

Интересно, какой он был, это прадед? Высокий, большеухий, как Валентин Борисович? Или толстяк? Если купец, то, наверное, бородатый и с выпирающим животом. Вот про Аметистова даже нельзя сказать, тонкий он или толстый. Никакой!

Старуха пошла прочь. Сухая трава хрустела под ее ботиками. Аметистов, к удивлению Ксении, остался на маленьком кладбище.

После ухода Кулибабы он сделал поразительную вещь: во-первых, бухнулся на колени возле надгробия, прямо в траву. Во-вторых, сбросил цветы. «Ах ты подлец!» – мысленно обругала девочка. Затем достал телефон. До слуха Ксении донесся отчетливый щелчок. «Фотографирует зачем-то…»

За спиной послышалось шумное сопение. Цыган! Она испугалась, что ее разоблачат, но пса интересовала не она, а Аметистов.

– Гав! Гав!

– Заткнись, – коротко приказал Аметистов. Это был третий по счету голос, не такой лживый, как предыдущие. – Пшел отсюда! Погань…

– Гав! Гав! Гав!

Аметистов обозвал пса бранным словом, сделал еще несколько снимков и, наконец, убрался, ругаясь под нос. Цыган с видом победителя улегся на ступенях.

Выждав на случай, если Аметистов вздумает вернуться, девочка выползла из кустов, тряхнула головой. С волос посыпались подсохшие розовые цветки иван-чая.

– Привет, Цыган!

Пес лениво вильнул хвостом и задремал. Ксению он считал за свою и никогда не повышал на нее голос. Она хотела было потеребить его за уши – они внутри мягкие-мягкие, точно бархатные кармашки! – но вспомнила бабушкино предостережение и вздохнула. Цыган, наверное, тоже хочет побыть один.

Георгины валялись на траве. Ксения подняла один, осторожно провела ладонью по фиолетовой шапочке. Лепестки вроде бы колкие, а в то же время нежные. Смешно!

Она бережно собрала цветы и положила на могилу. Надгробие глубоко ушло в землю, местами раскрошилось, а с год назад на нем появилась глубокая трещина. Оно выглядело как заплесневелый ломоть ржаного хлеба. Ксения однажды специально оставила кусок, чтобы посмотреть, как будут расти споры. Хлеб из черного стал серо-зеленым – точь-в-точь как эта плита, под которой похоронен Афанасий Дубягин.

Буквы вытерлись. Годы жизни тоже. Не разобрать ни имени, ни даты.

2

Маша бессмысленно побродила по комнатам, даже поднялась на чердак, постояла, прислушиваясь к свисту ветра в разбитом окне. Почему Татьяна за год не вставила стекло? Маша примерила ее жилище на себя – морщась, точно человек, влезающий в колючее и слишком тяжелое суконное пальто. Ей было бы неуютно жить в доме, где из оконной глазницы торчат осколки.

Она подошла к окну, тронула пальцем острый край запылившегося стеклянного треугольника и порезалась. Держа палец во рту, спустилась вниз, промыла ранку, заклеила пластырем. «Знала ведь, что порежусь – и все равно полезла. Зачем?»

День представился как цепочка бессмысленных действий. Вот и еще одно звено. Теперь этот чертов порез будет напоминать о себе неделю, прежде чем заживет…

Машу вдруг охватила сонливость. Как будто на стекло, которым она порезалась, был нанесен специальный усыпляющий состав. Она доплелась до дивана, набросила вместо одеяла старую фланелевую рубашку, успела подумать, что под старыми вещами почему-то спится лучше, чем под новыми, – и провалилась в глубокий сон.

Ей приснился лес. Орешник, затянутый паутиной, шлагбаумы еловых веток. Маша подныривала под них и пробиралась дальше. Во сне у нее была какая-то цель. Ее движение сквозь лес было осмысленным, как у пловца, ныряющего за сокровищем.

Стоило ей подумать об этом, как она увидела того, за кем пришла сюда. Женская фигура – высокая, в длинном красном платье – появилась и снова пропала за деревом. «Марина! – крикнула Маша. – Марина, подожди!»

Ели взмахивали ветвями. Женщина уходила сквозь лес, не оборачиваясь, лишь иногда задерживая шаг, будто бы нарочно, чтобы Маша успела догнать ее. Но разделявшее их расстояние не сокращалось. Маше нужно было дотронуться до ее руки, расспросить… Во сне она чувствовала, что одной фразы будет достаточно, чтобы все встало на свои места. Зеленоватый туман покачивался вокруг, женщина в красном платье плыла сквозь него, как лодка, слабый свет фонарика освещал ей путь. Это тоже было важно – фонарь… Он оттягивал Маше руку, но без него она боялась совсем потерять тропу.

«Марина!» – снова крикнула Маша.

Она отшвырнула в сторону тяжелый фонарь и бросилась бежать из последних сил. Туман загустел, теперь Маша пробивалась сквозь него, как сквозь зеленое желе.

– Подожди!

Женщина обернулась. Маша увидела ее так четко, словно та стояла прямо перед ней.

Рыжие волосы, серые глаза. Лицо, которое не узнаешь в первые секунды именно потому, что оно тебе слишком хорошо знакомо.

На нее смотрела она сама.

Закричала ли она во сне? Сделала ли что-то ужасное? Женщина с Машиным лицом не отвернулась, а начала пятиться, как старуха Пахомова, а Маша, словно ее зеркальное отражение, сделала шаг назад – и провалилась в черный колодец.

«Она нарочно оставила люк открытым».

Это была ее последняя четкая мысль, принадлежавшая сну. В следующее мгновение Машу вытряхнуло из кошмара, словно клопа из встряхнутой простыни, и она оказалась на диване – под скомканной рубашкой, с колотящимся сердцем, взмокшая до того, что слиплись волосы на затылке.

За окном синели сумерки. «А ведь предупреждала бабушка – не спать на закате!» Маша пыталась приподняться, но вновь обессиленно повалилась на диван. Вместо того чтобы принести облегчение, сон окончательно высосал из нее все силы.

Перед ней снова встало лицо Марины – её собственное лицо. По спине пробежал озноб.

Она полежала немного, глядя в потолок. У нее с детства имелся рецепт: как быстро прийти в себя от кошмара. Не задумываясь, Маша начала читать:

– В решете они в море ушли, в решете, в решете по седым волнам…

Возьми любое стихотворение, прочно отпечатавшееся в памяти, лучше всего из тех, что читала мама в детстве. Домашняя магия. Сила добрых слов – ибо все хорошие детские стихи по-настоящему добры.

– «И четырнадцать бочек вина Ринг-Бо-Ри, и различного сыра – рокфора и бри, и двенадцать котов без усов!..»

Дыхание выровнялось. Голос окреп. Силуэт женщины, укравшей ее лицо, отступил в тень.

Маша поднялась с дивана, чувствуя себя более разбитой, чем час назад.

И увидела в окне женщину. Бледное лицо, притиснутое к стеклу, над которым поднимались пышные рыжие волосы. Женщина прижала ладони к щекам, чтобы свет снаружи не мешал ей разглядеть, что внутри. Большие темные глаза в черных полукружиях теней встретились с оторопелым Машиным взглядом.

У психофизиолога Уолтера Кэннона Маша читала, что в момент опасности человек непроизвольно выбирает всего из двух стратегий: «бей» или «беги». Нападение или отступление. Перечитывая его работы о стрессе, она пыталась представить, что выбрала бы сама. Благополучная жизнь – это жизнь, в которой тебе не представляется возможность проверить утверждения американских психофизиологов.

Позже она узнала, что к этим двум стратегиям многие прибавляют третью: «замри». «Точно жучок, – думала Маша, с умилением представляя себя в этой роли: скрючилась, на спине, поджатыми лапками кверху. – Дохлый жучок».

Увидев в своем окне бледное лицо, уродливо расплющившее нос о стекло, Маша вскочила с дивана и метнулась к двери. Лицо расплылось в улыбке. Это определенно была улыбка – или же гримаса, долженствующая изображать удовольствие от Машиной реакции… Однако Маша бежала к двери не просто так. За дверью стояла кочерга.

Схватив ее, она обернулась.

Снаружи никого не было.

Маша выбежала из комнаты, распахнула дверь на крыльцо и, как была, в тапочках помчалась вокруг дома. Длинная кочерга лежала в руке хуже, чем заступ. Завернув за угол, она замахнулась.

Никого.

Качалась сломанная ветка сирени, и в сумеречном воздухе пахло чем-то странным. «Нежитью», – подумала она в первый момент. Мертвый был запах, и она невольно подалась назад, не желая оставаться в его облаке.

В следующую секунду она взяла себя в руки. Присела на корточки, обследовала землю под окном. Трава была не просто примята, а как будто вытоптана. Кто бы здесь ни был, он провел под окном немало времени. Маша вернулась домой за фонариком, посветила на траву. Почти ровный круг… Ей представилась неправдоподобная картина: рыжеволосая женщина кружится возле ее избы в беззвучном диком танце, босыми ногами вытаптывая траву. Почему-то вспомнилась Ксения, прибежавшая к ней вечером в одних носках.

Из сада дохнуло сыростью. Маша обернулась к саду. Среди яблонь расползался туман.

Муравьевская изба была поднята на кирпичном основании. Это составляло предмет гордости Татьяны, она объясняла Маше выгоды такого строительства. О выгодах Маша забыла. Она смотрела вверх и думала, что человек ее роста не смог бы дотянуться до него так, чтобы заглянуть внутрь.

Высоты скамейки оказалось недостаточно. Ей пришлось встать на табуретку, чтобы ее голова оказалась вровень с тем местом, где было лицо женщины. Посветив на подоконник, Маша увидела в пыли смазанные следы пальцев.

Какого же та роста? Или она подтянулась, ухватившись за подоконник?

Маша постояла, оглядываясь вокруг. Её не оставляло ощущение, будто кто-то подглядел ее сон.

Она запоздало подумала, что нужно было поднять тревогу. Но поднять тревогу в Таволге можно было одним способом: добежав до перекрестка и ударив арматуриной в кусок ржавого рельса, игравшего роль гонга. Рельс был подвешен на старой березе. Арматура прислонена к стволу. Маша представила себя пляшущей возле рельса с металлической палкой и поморщилась.

И все-таки, кто это был? Она сама не так давно с занудством взрослого объясняла Ксении, что до ближайшего населенного пункта тридцать километров бездорожья. Цыгане забрели в Таволгу? В лице, которое она видела, существовала какая-то неправильность… «Может быть, маска? Но маска скрыла бы мимику, а я видела улыбку». Она предположила бы, что ее испугал кто-то из местных, если бы не знала твердо, что здесь нет рыжеволосых. Трудно ошибиться, если рядом с тобой живет всего восемь человек.

«Рыжеволосой была Марина».

Маша отогнала эту мысль. Да, рыжеволосой была Марина, но она ушла в лес и заблудилась, погибла в лесу больше года назад, незадолго до того, как в Таволгу приехала Таня.

«А ведь Татьяна на них похожа, – вдруг подумала Маша. – На местных. В самом деле, похожа. Взгляд этот прозрачный, водянистый…»

Мысль была неприятная. А особенно неприятно в ней было то, что Маша не могла понять, отчего именно она ей не по душе.

«Ну и славно, ну и хорошо, – успокаивающе сказала Маша. – А сейчас мы дойдем до старосты и предупредим ее, что кто-то шастает по подведомственной ей территории и суется немытой харей в чужие окна».

Можно было и позвонить, конечно. Но хотелось посмотреть на лицо Беломестовой, когда она расскажет ей о случившемся.

Маша шла по бесконечной улице. Ночь растягивает пространство, она знала это с детства. В сумерках улицы Таволги удлинялись, провисали, и переулки втыкались в темноту не короткими перочинными ножиками, а остриями сабель. «До ночи еще далеко», – сказала себе Маша, но дряблый свет фонарей говорил обратное. Пустые дома, похожие на осевшие кучи лежалого мартовского снега, – почерневшего, изъеденного, – возвышались вдоль дороги. Маша проходила мимо – и ей хотелось обернуться на каждую избу, остававшуюся за спиной, чтобы убедиться, что никто не смотрит ей вслед.

Вспомнились картины Смирнова-Русецкого. Маша в юности любила его пейзажи, где души берез и облаков, изображенные в виде берез и облаков, тянулись через бесконечное, само собой светящееся пространство. Она не встречала художника, который точнее передавал бы ее ощущение от пейзажа средней полосы России.

Вдалеке зашёлся Цыган в хриплом лае. Глуховато отозвалась Ночка, запертая Валентином Борисовичем в теплых комнатах. Пес Бутковых по кличке Тарзан, мрачное существо в репьях и колтунах, визгливо выкрикнул что-то – и замолчал. Для деревенской собаки этот кобель был поразительно небрехлив, но Маша все равно его недолюбливала – за повадки, больше подходившие бродячей шавке, чем домашнему сытому псу. Она замечала иногда, что он преследует ее, труся в двадцати шагах; когда Маша оборачивалась, Тарзан ложился в кусты и ждал, пока она снова тронется с места. Это было не сопровождение любопытной, но робкой собаки, и не здоровый интерес к новому человеку в их маленьком мирке. Нет. Маша отчетливо чувствовала исходившую от него враждебность. Она пробовала заговорить с ним, но пес прижимал уши, оскаливал зубы, медленно пятился, и она оставила эти попытки. «Трусливая собака». С трусами, она знала, связываться нельзя. Скорее укусит трус, чем злобный пес.

Впрочем, Тарзан, кажется, объединял в себе оба этих достойных качества.

Перед мысленным взором Маши возникла Виктория Буткова. Накрашенные губы растянуты в улыбочку. «Наша собачка вам не докучает?»

Маша однажды прямо сказала, что собачка все-таки докучает – скажем, не далее как этим утром рычала на нее из кустов, пока она поливала цветы перед домом. Виктория возразила, что Тарзан никогда не укусит хороших людей. Глаза ее заискрились от сдерживаемого смеха. Она, кажется, полагала, что этим утверждением загнала Машу в ловушку. У Маши на языке вертелся ответ, способный превратить искры в тусклые головешки, однако она помнила, что ей-то предстоит уехать, а вот Татьяне здесь еще жить, и будет нехорошо, если Маша оставит ей наследство в виде неприязни соседей.

Так что Маша проглотила все замечания и промолчала. Вика, не дождавшись ответа, недовольно удалилась. Красный ротик на прощание дернулся и выплюнул «здоровьичка вам», прозвучавшее как «чтоб ты сдохла».

За поворотом показался дом Беломестовой. При взгляде на освещенные окна Маша облегченно выдохнула.

«А ведь в Альберте есть что-то жуткое. И в его жене».

Странные люди для такого места, как Таволга. Неподходящие, сказала бы Маша, но кто она такая, чтобы решать, кто подходит Таволге, а кто нет. Что далеко ходить за примером – Ксения Пахомова, которую, на первый взгляд, следовало немедленно вернуть в город, здесь, в Таволге, совершенно своя.

Она огляделась, прислушалась. Только теперь ей пришло в голову, что человек, заглядывавший в окно, может следовать за ней.

Но все было тихо.

Навстречу Маше из-под калитки вынырнула, распластавшись на коротеньких лапах, кошка Беломестовой, пробежала мимо и исчезла в зарослях соседского палисадника.

– Люшка! – послышался голос Беломестовой. – Лю-уша! Кис-кис-кис!

– Она только что убежала, Полина Ильинична, – отозвалась Маша и привстала на цыпочки, чтобы разглядеть хозяйку.

– Вот поганка, – в сердцах выругалась Беломестова. – Охотница! А утром начнет орать под дверью, чтобы ее пустили.

Скрипнул засов, распахнулась калитка. Беломестова была в своей обычной униформе: темно-синем тренировочном костюме с лампасами на брючинах.

– Здравствуй, Машенька.

– Добрый вечер, Полина Ильинична. Я к вам по делу.

– Ну наконец-то! – добродушно разулыбалась хозяйка. – А то все разговоры да разговоры!

Однако Маша ее шутливый тон не поддержала.

– Кто-то заглядывал ко мне в окно, пока я спала, а потом исчез, – сказала она. – Женщина с яркими рыжими волосами, очень пышными – будто шапка. А еще точнее, как клоунский парик.

Беломестова смотрела на нее без всякого выражения.

– Я не успела разглядеть лица, – продолжала Маша. – Пока я бегала за кочергой, она исчезла. Вы не знаете, кто бы это мог быть?

Вопрос был нелепым: если за то время, что Маша жила в Таволге, она не встретила этой женщины, вряд ли Беломестова смогла бы предъявить ее сейчас. Но у Маши все равно оставалась надежда. Загадочное происшествие еще могло разъясниться самым тривиальным образом. Чья-нибудь не в меру любопытная родственница, приехавшая погостить. Или Танина знакомая из Анкудиновки, собиравшая грибы в местных лесах и заглянувшая к приятельнице; она, конечно, стучала в дверь, но стука крепко спящая Маша не услышала.

– Нету у нас таких, – медленно ответила Беломестова.

– Вы уверены?

Полина Ильинична молчала – то ли решила, что ее ответа с Маши достаточно, то ли обдумывала новый. Маша шагнула в сторону, невольно вынудив ее повернуться лицом к окну, и в желтом сливочном свете увидела, что лицо Беломестовой приобрело не просто бледный, а зеленоватый оттенок.

– Полина Ильинична, что с вами? Вам плохо?

Беломестова, не отвечая, добралась до скамейки и села, переводя дыхание. Глаза ее были закрыты.

– Я сейчас воды принесу.

Маша забежала в дом и вернулась с первым, что попалось под руку – небольшой кастрюлькой, в которой плескалась вода. Она так торопилась, что выплеснула немного воды на штаны Беломестовой. Полина Ильинична даже не заметила.

– Вот, попейте.

Беломестова жадно приникла к кастрюльке.

– Давление третий день скачет, – объяснила она, намочив пальцы и прикладывая ко лбу. – Нынче утром еле встала. Гипотоник я, Машенька… А лекарства не люблю, у меня после них поджелудочная капризничает, не знаешь, что и хуже. Ну, ничего. Вроде бы, отсиделась – теперь получше. – Она покрутила головой и приложила ладонь, смочив ее водой, к шее под волосами. – Так о чем мы с тобой?..

– Женщина, – напомнила Маша. – В моем окне.

– А-а, да-да-да. Это, должно быть, Вера.

Беломестова замолчала с таким видом, словно все исчерпывающе объяснила.

– Вера? – повторила Маша в недоумении. – Кто такая Вера?

– Ходит тут одна… – Беломестова неопределенно махнула рукой. – Точнее, приезжает. Встают компанией на озере, в палатках, рыбу ловят, коптят. Купаются. Она – завзятая грибница… как это по-русски-то сказать? Как будет «грибник» в женском роде, Машенька?

– Нету у грибника женского рода, – сказала Маша, обдумывая ее слова.

– Как нету? А мы кто такие? Все-таки, может, грибницы?

– На каком озере они ставят палатки?

– На ближнем. – Беломестова кивнула в сторону дороги.

– На ближнем озере мы сегодня были с Валентином Борисовичем. Там никого нет.

– Значит, на дальнем, – покладисто согласилась Полина Ильинична. – Здесь много озер. Они то на одном останавливаются, то на другом. Постоят пару дней и уезжают. Обычно я их видела в выходные… Какой сегодня день недели?

– Среда.

– Все в голове перепуталось, – пожаловалась Беломестова. – Она, наверное, хотела купить у Танюши яичек. Увидела тебя и смутилась. Не бери в голову. Давно это было?

– Минут сорок назад. Странное время для покупки яиц.

– Так выпили они, Машенька, – с улыбкой сказала Беломестова. – Спьяну и побрели к нам. Ты одну Веру видела, или с ней еще кто-то был?

Маша покачала головой.

– Кажется, одну. Под окном сильно примята трава, словно там слон топтался.

– Точно, Вера, – убежденно кивнула Беломестова. – Она у нас женщина крупная, в теле, что называется. Ох, пойду прилягу…

Она с трудом поднялась и оперлась на Машину руку. Так вдвоем они доковыляли до крыльца, где им кинулась под ноги возникшая из ниоткуда кошка.

– Люшка! Ах ты, умница! Почувствовала, что хозяйке нездоровится, – с гордостью сказала Беломестова. – Все понимает! Ну, пойдем, мышеловка ты моя…

Маша убедилась, что женщина в состоянии зайти в дом сама.

– Спокойной ночи, Полина Ильинична. Если что-то понадобится, звоните!

– И ты, Машенька!

Маша уже приоткрыла калитку, когда Беломестова негромко покашляла ей вслед.

– Ты, Машенька, знаешь что? Дверь на ночь запри, хорошо? И окна нараспашку не оставляй.

Маша молча смотрела на нее. Полина Ильинична стояла спиной к фонарю, и разглядеть выражение ее лица было невозможно.

– Они люди не злые, но могут и похулиганить, – извиняющимся тоном пояснила Беломестова. – Особенно если уже поддали. Мало ли что. А знаешь, пойдем-ка, я прогуляюсь с тобой! Надо голову проветрить перед сном.

Оставив на крыльце недовольную Люшу, Беломестова спустилась к Маше.

– А вы сами дверь запирать не будете? – кротко спросила Маша.

Полина Ильинична несколько смущенно рассмеялась в ответ.

– У меня брать нечего, Машенька! А если сунутся, Люша их отвадит. Люша, стереги!

По дороге до Татьяниного дома им никто не встретился. Беломестова дождалась, пока Маша провернет ключ в замочной скважине, приветливо кивнула напоследок и повторила тем же ласковым тоном:

– Дверь запирай, миленькая. И окошки.

Последним, что Маша увидела на улице, были бледные бабочки, вившиеся вокруг лампы, и силуэт летучей мыши, которая стремительно пронеслась над садом и исчезла в складках ночи.

3

После предостережений Беломестовой Маша ожидала, что к ней непременно полезут если не через дверь, то через окно, и на этот случай зарядила старое охотничье ружье, пылившееся в углу за буфетом. «Все-таки права была бабуля, утверждавшая, что одними из самых необходимых навыков для современной женщины является умение водить машину и пользоваться огнестрельным оружием. Борщ за тебя могут сварить в ресторане, пол помоет домработница, а вот застрелить какого-нибудь ублюдка нужно уметь самой».

– Это домработнице не делегируешь, – задумчиво сообщила Маша фарфоровой фигурке девочки с коромыслом.

Перед сном она позвонила домой и пятнадцать минут болтала как ни в чем не бывало, одним ухом слушая мужа, а другим – окрестные шорохи. Вранье всегда давалось ей с трудом, но что она поистине талантливо умела изображать, так это беззаботность. Сергей ничего не заподозрил.

Они никогда не обсуждали его работу по телефону. Но по приподнятому тону мужа, по его разговорчивости Маша поняла, что все идет хорошо. Выдыхать было рано: расследование еще не закончено, и до его окончания Илюшин мог успеть тысячу раз выкинуть какой-нибудь фортель. Но пока ничего подобного не случилось. «Возрадуемся же, братья и сестры!»

Поклявшись мужу напоследок, что она будет чрезвычайно осторожна с печкой, Маша нажала отбой.

Сидеть, вцепившись в ружье, было глупо. Маша заварила улун и попыталась работать, но переводы всегда требовали от нее полной концентрации; сосредоточиться, частью сознания прислушиваясь к звукам за окном, не удалось, и тогда она наугад достала одну из хозяйских книг. Это оказался Фейхтвангер. Маша, вздохнув, принялась читать о несчастьях, выпавших на долю безобразной герцогини.

Она не заметила, как заснула.

Никто не будил ее. Даже Цыган не издал ни звука, и Маша проспала на неудобном диване всю ночь, подложив под голову вместо подушки томик Фейхтвангера. Несмотря на это, проснулась она бодрая как никогда. Щека хранила отпечаток переплета.

Маша покормила куриц, выпустила их на прогулку и вытащила поилку на траву. В разговоре с мужем она расхвалила это чудо конструкторской мысли, умолчав о том, какую ошибку совершила в самый первый раз, когда стала чистить поилку прямо в курятнике. Куры приняли такое живое участие в происходящем, что следующие полчаса Маша отмывала от помета и себя, и одежду, и пластиковую конструкцию. Урок был усвоен: теперь она хватала поилку, выбегала с ней наружу и там спокойно заканчивала свою работу.

– Ах, Арбат, мой Арбат, – пропела Маша и выплеснула воду под яблоню. – Ты моё призвание!

В вольере закудахтали курицы.

– Куры – вот мое призвание!

Она поднялась и увидела Ксению.

Девочка стояла в двух шагах, молча глядя на нее.

– Ксенька, привет! – радостно сказала Маша. – Я не слышала, как ты вошла. Ты перемещаешься бесшумно, как индейский вождь.

Ее осенила новая мысль, и она уже хотела предложить построить вигвам возле бани, как вдруг девочка заплакала. Маша опешила. Ксения не могла плакать, как обычные дети, это было невозможно! И все-таки она плакала, низко опустив голову, и светло-русые косички вздрагивали у лица.

Маша, ни разу за все время не дотронувшаяся до девочки, откуда-то знавшая, что не нужно этого делать, сейчас, не раздумывая, кинулась к ней и крепко обняла. Ксения приникла к ней, обхватила двумя руками.

– Что случилось? Что-то с бабушкой?

«Господи, только не проклятая старуха!»

– Цыга-а-ан умираа-ает! – прорыдала Ксения.

– Где он?

– Возле церкви!

После завтрака Ксения вышла на прогулку, удивилась, когда Цыган, всегда встречавший ее, не попался ей на глаза, и свернула к руинам. Пса она нашла лежащим без сил на ступенях. Из ее отрывочных восклицаний Маша поняла, что тот очень плох.

– Даже голову!.. Даже голову не смог! – рыдала девочка.

– Жди меня здесь, я сейчас.

Маша забежала в дом, схватила ключи от машины, сунула телефон в карман куртки.

– Забирайся на заднее сиденье.

Ксения, не задавая вопросов, нырнула в «БМВ». Маша выехала, бросила мельком взгляд на ворота, оставшиеся открытыми. «Черт с ними. Куры все равно в вольере».

Они доехали до церкви. Маша бросила джип перед развалинами и побежала следом за девочкой, поскальзываясь на росистой траве. Пес пошевелился, заслышав их шаги, и, увидев это движение, Маша облегченно выдохнула. Но когда они подбежали ближе, сердце у нее упало.

Это были судороги. Лапы несчастного пса слабо подергивались, на губах выступила розоватая пена.

– Цыган, миленький! – Ксения, заливаясь слезами, положила ладонь на седую морду. – Он умирает, да? Умирает?

Маша застыла рядом. Ответ был очевиден.

– Я не хочу! – выкрикнула девочка, обратив к ней покрасневшее от слез лицо.

– Жди меня здесь! – приказала Маша и сбежала по ступеням.

Она вынула из багажника подстилку, благословляя мужа за предусмотрительность, и бегом вернулась к Цыгану. Ксения, сообразившая, что от нее требуется, помогла расстелить ткань, и вместе они осторожно перенесли на нее трясущегося пса. Маша сжалась. Он вот-вот испустит последний вздох. Они только ухудшают его последние минуты.

Внутренний голос твердил, что лучше дать собаке спокойно умереть, чем потакать собственной слабости, мучая его напоследок. Но Маша, стиснув зубы, дотащила собаку до машины и погрузила на заднее сиденье. Ксения устроилась рядом с Цыганом. Она больше не плакала. Огромные глаза с надеждой следили за Машей.

Эта надежда была хуже всего. «Не довезем мы его», – с тоской подумала Маша.

– Пристегнись, – вслух сказала она.

Они сделали короткую остановку возле дома Беломестовой. Услышав о том, что произошло, Полина Ильинична охнула и побледнела. Казалось, известие о Цыгане поразило ее едва ли не больше, чем девочку. В ответ на Машину просьбу она молча кивнула и поковыляла к машине, не переодеваясь и не переобув тапочки.

Маша села за руль и сунула ей телефон.

– Навигатор уже открыт. Вбейте адрес клиники. Вы его помните?

Первые десять минут дороги она мысленно молилась о том, чтобы не угробить пса, затем – о том, чтобы не угробить подвеску, а потом просто вела машину, без всяких мыслей, следя за тем, чтобы не попасть колесом в какую-нибудь особенно жуткую выбоину. Пару раз ей казалось, что Беломестова издает какой-то звук, но когда Маша взглядывала на нее, она видела побледневшее лицо, сжатые губы и взгляд, устремленный перед собой. Возможно, бледность объяснялась Машиной манерой вождения. Эта мысль пришла Маше в голову, когда они затормозили возле одноэтажного здания ветклиники. Путь, на который, согласно навигатору, они должны были потратить чуть больше часа, был преодолен за двадцать восемь минут.

Маша боялась оборачиваться. Но Ксения уже выскочила, открыла дверь с той стороны, где лежал пес, и ждала взрослых.

– Полина Ильинична, давайте вдвоем.

Они занесли Цыгана внутрь. Там странная апатия, во власти которой Беломестова пребывала всю дорогу, словно испарилась. Староста громко объявила, что им нужна помощь, потребовала конкретного врача, и ее сделавшийся командным голос подействовал на двух неторопливых дам за стойкой регистратуры, как удар кнута на коров. Прибежали люди, унесли Цыгана, и Маша осталась одна. Добрела до скамейки, села и провалилась в какое-то странное состояние: она снова мысленно вела машину, на этот раз собирая все ямы, мимо которых так удачно проскочила, и раз за разом ее с пассажирами выкидывало на обочину.

В кармане зазвонил телефон.

– Да?

– Привет! Все в порядке? – спросил Илюшин.

– Да… Почему ты звонишь? – Она вдруг ужасно испугалась. – Что с Сережей?

– С Серегой? – удивленно переспросил он. – Торчит возле стойки, выбирает между фо-бо и… слушай, я не воспроизведу это название. Похоже на кваканье очень старой жабы. А я уютно расположился за столиком, жду свой суп и кофе с булочкой. Решил позвонить тебе, узнать, как дела.

– Все нормально. – Маша даже улыбнулась. Фо-бо. Кофе с булочкой.

– Ага, – сказал Макар задумчиво. – То есть нет.

– Что – нет?

– Не все нормально. Что случилось?

Она молчала. Чертов Илюшин с его чертовым чутьем. Сначала позвонивший в ту самую минуту, когда она в очередной раз видела в зеркале заднего вида летящего по салону пса и обрушившийся на них склон, а затем не поверивший ей.

– Успокой меня: скажи, что ты завела роман с молодым волосатым трактористом, – доверительно попросил Илюшин. – И я от тебя отвяжусь.

– Почему волосатым?

– Я так вижу, – важно объяснил он. – И потом, тебе нужно как-то компенсировать вот это… как назвать то, что у Сереги на голове?

– Прическа.

Макар презрительно фыркнул. Маша не выдержала и рассмеялась.

– Здесь нету трактористов, – сказала она с легким сожалением.

– А что есть? – тотчас спросил Илюшин.

– Собака. Местный пес. Он отравился, и я везла его… Не одна, в машине еще были пассажиры, и мы ехали очень быстро, а ты знаешь, я не очень умелый водитель…

– Ты сейчас где?

– В ветклинике. Жду, что скажут врачи.

– В машине был ребенок?

Маша ошеломленно замолчала. За все эти годы она так и не привыкла к способности Илюшина попадать с завязанными глазами даже не в яблоко, а в высунувшегося из него на секунду червяка.

– В машине был ребенок, – утвердительно сказал Макар. – Маша, ты всех довезла. Ты молодец. Когда вернешься домой, выпей бокал вина.

– Белого? – машинально спросила Маша.

– Любого. Имеется в доме вино?

– Не знаю… Я не проверяла. Не было необходимости.

– Ну, а теперь есть, – спокойно сказал он. – И не работай сегодня, отдохни.

– Я только и делаю, что отдыхаю… Подожди! Откуда ты узнал, что со мной был ребенок?

– У тебя такой голос, словно ты истребила целый детский сад, – любезно объяснил он. – Из-за взрослых ты так не испугалась бы. А вот скажи, как у тебя там обстоят дела с фильмами?

– Отлично! – Маша обрадовалась, вспомнив о своей коллекции. – Сережа мне скачал два десятка!

– Каких, например?

Маша начала перечислять. Илюшин слушал, угумкая в трубку, и где-то на тринадцатом по счету названии она сообразила, что фильмы его ни на секунду не интересуют: он попросту заставил ее переключить внимание. Простой способ, отлично работает с детьми.

– Макар, ты негодяй, – смеясь, сказала она.

– О, Серега тащит поднос, – жизнерадостно сообщил Илюшин. – Вспомнил! Ми куанг! Это мой суп так называется. Ни за кого не тревожься больше, Маша. Ни за собаку, ни за ребенка.

– Не буду, – пообещала Маша.

Она сунула телефон в карман. Ми куанг! Илюшин наверняка сейчас сидит и квакает над супом, а Сережа требует, чтобы он заткнулся и жевал спокойно свою лапшу.

Ее отпустило. Маша прикрыла глаза и поняла, что собаки и летящие в кювет машины больше не мучают ее.

Издалека доносился голос Ксении. Маша не улавливала в нем тревожных, испуганных или горестных нот и закрыла глаза, привалившись к стене.

Когда она проснулась, было тихо. Часы показывали, что с момента разговора с Илюшиным прошло не больше шести минут, но Маша чувствовала себя так, словно проспала два часа.

Она потянулась, зевнула. Женщина за стойкой не обращала на нее внимания, уткнувшись в бумаги. Маша подняла взгляд и обнаружила на стене напротив плакат «Основные паразиты кошек».

Плакат был незаурядный. Он выглядел как афиша триллера и обещал зрителю такие страх, ужас и трепет, перед которыми Хичкок показался бы доброй семейной сагой. Блоха, власоед, а также иксодовый, ушной и чесоточный клещи, не говоря уже о ленточных червях и аскаридах, были изображены художником значительно выпуклее и ярче, чем собственно кошка. Человек, ознакомившийся с этим плакатом, должен был в страхе бежать от мысли завести домашнего питомца. В лучшем случае он согласился бы взять блоху. В ее круглых глазках читался какой-никакой интеллект и надежда на светлое будущее, которого сама кошка определенно была лишена.

Ксения замолчала. Беломестовой тоже не было видно. Вестибюль опустел, издалека доносились чужие голоса. Где-то поблизости раздосадованно мяукнул кот. «Интересно, я машину закрыла?» – отстраненно подумала Маша. Ей снова подумалось: она выжала из машины такую скорость, а ведь они могли перевернуться! На заднем сиденье была Ксения!

Но в этот раз усилия воли ей хватило, чтобы прекратить это запоздалое истязание. Хватит быть самой себе власоедом. Они доехали, и даже Цыгана каким-то образом ухитрились довезти живым. Незачем мусолить страхи.

В клинику зашла старушка с йорком на поводке. Маша поднялась и выбралась во двор. Машина, конечно, оказалась заперта и даже стояла под большой старой акацией, хотя Маша совершенно не помнила, что припарковала ее в тени.

Беломестова и Ксения вышли из клиники через десять минут. Староста снова погрузилась в молчание, зато Ксения говорила за них двоих, для убедительности размахивая руками.

– Отравился!.. Капельницу!.. На ночь!.. Завтра приехать!

Она, кажется, не сомневалась, что самое страшное позади. У Маши не было и грамма этой уверенности, но она порадовалась, что пса оставили в стационаре.

– Я же деньги забыла, – спохватилась она. – Придется возвращаться.

– Без паники, – призвала Ксения. – Полина Ильинична обо всем договорилась. Правда, теть Поль?

Беломестова кивнула и вяло подтвердила ее слова. Да, можно заплатить завтра.

– Тетю Полю тут знают, – гордо сказала Ксения.

Маша почувствовала укол совести. Беломестова казалась ей человеком, у которого преобладает сугубо прагматичное отношение к домашним животным. Когда Цыган охромел, именно Колыванов настоял на том, чтобы отвезти его в клинику. Полина Ильинична сочла его желание придурью, но уступила. «Придурь» – это словечко повторила Ксения, когда рассказывала Маше подробности.

Но сейчас Маша видела, что Беломестова глубоко переживает случившееся. Она едва держалась на ногах. Маша усадила ее в тени, открыла бутылку с водой.

– Полина Ильинична, выпейте. Хотите еще отдохнуть, или поедем обратно?

– Поедем. Только окошко откроем, Машенька, хорошо? Или нельзя, чтобы пыль летела в салон?

Маша укоризненно покачала головой и опустила стекло.

До Таволги они ехали чуть больше часа.

После обеда Маша позвонила в клинику. Цыган был жив. «Он спит, – сдержанно сказал врач. – Будем наблюдать, при необходимости скорректируем лечение».

«Будем наблюдать, – повторила про себя Маша. – При необходимости скорректируем лечение». Хозяева заболевшего питомца, должно быть, остаются в убеждении, что им сообщили нечто важное. Скорректируем же!

Ужасно жалко было бедного пса и Ксению.

Из короткой беседы с врачом Маша поняла, что Цыган наелся отравы, – судя по всему, крысиного яда. «Частая история», – добавил ветеринар, как ей показалось, с осуждением.

Где же ты нашёл крысиный яд, дурень хвостатый?

Чтобы отвлечься, Маша немного поработала. Затем решила заглянуть к курицам и обнаружила, к своему ужасу, что забыла вернуть на место автоматическую поилку. Ксения прибежала, когда Маша собиралась нести ее на место, а дальше все завертелось…

Куры набросились на Машу с поилкой так, словно бродили по пустыне и вот, наконец, вышли из неё, мучимые адской жаждой. Они толпились у двери, путались под ногами, и Маша отдавила не одну пару лап, пока пробивалась через осаду к возвышению, где обыкновенно стояла поилка. К ее удивлению, курицы, которым наступили на пальцы, не орали как резаные, а издавали укоризненный вяк. Взбив воздух крыльями, словно намереваясь оставить этот грешный мир, где всякий готов наступить калошей на твои тонкие натруженные пальцы, и улететь в небеса, курицы передумывали и торопливо бежали за водой.

– Смешные вы все-таки ребята, – задумчиво сказала Маша.

…Пожалуй, она в чем-то понимала Татьяну. Своя собственная стая динозавров…

Она забрала из ящика с опилками четыре свежих яйца и вновь ощутила ту же гордость, что и в первый раз. «Как будто я сама их снесла».

Когда Татьяна показывала ей, как обращаться с птичником, дело дошло и до яиц.

– Лучше всего забирать их по вечерам, во время кормежки.

– Что мне с ними делать? – Маша вопросительно посмотрела на Татьяну.

– Их нужно прокоптить, потом законсервировать с соевым соусом и продать в ресторан «Пути Господни».

– Что, правда? – испугалась Маша.

– Боже мой, да нет, конечно! – Татьяна засмеялась. – Яичницу сваргань или омлет, а пожелаешь – так вообще гоголь-моголь… Употреби любым способом, какой тебе по душе. Хоть маску для волос сделай, если будет угодно.

– Ресторан «Пути Господни» ты тоже только что придумала? – подозрительно спросила Маша.

– Ага. Хочешь застолбить название?

Омлет вышел отменный.

4

Именно ее утренняя поездка и то, что Цыган остался жив, послужили причиной следующего Машиного поступка. Утром у нее и в мыслях не было ничего подобного. «Если у меня получилось довезти по разбитой дороге полумертвую собаку, не угробив ее окончательно, я способна решить и более сложную задачу».

Помыв сковородку, Маша переоделась в спортивный костюм. И, не оставляя себе времени на раздумья, дошла до дома Якимовой.

Калитку открыть не удалось: трава поднялась плотной стеной, обвила штакетник, – и Маша просто перелезла через нее. Она пыталась сочинить объяснение на случай, если ее кто-нибудь заметит, но в голову не приходило ничего мало-мальски убедительного. «Я написала полторы сотни сценариев про ежика и зайца – и не в состоянии придумать ни одной причины, почему я оказалась в саду Марины?»

В конце концов она решила, что отделается выдумкой об убежавшей курице.

Ей пришлось продираться сквозь траву, вымахавшую выше ее макушки. Из-под ног выскакивали кузнечики, шею облепила мошкара. Отмахиваясь от насекомых, Маша обогнула дом и остановилась.

Отсюда через сад вела дорожка, вымощенная камнем. Желто-серые булыжники походили на позвонки динозавра, ушедшего в землю. У динозавра был сколиоз. Задней калиткой поигрывал ветер. Кто-то ходил этим путем – кто-то, не желавший, чтобы его заметили с улицы.

К дому был пристроен крытый двор. Дверь оказалась заперта. Маша, бесплодно подергав за нее, решила было сдаться, но взгляд ее упал на ржавое детское ведерко, подвешенное на гвоздике. Она сняла его. На дне были два ключа, обернутые полиэтиленовым пакетом.

Первый же ключ подошел. Дверь подалась тяжело, но без скрипа.

Внутри оказалось неожиданно светло: сквозь щели в истлевшем рубероиде падал свет, и первое, что бросилось Маше в глаза, – аккуратно сложенная поленница березовых дров у внутренней стены, отделявшей дом от хлева.

Здесь уже много лет не держали скотину, но в воздухе сохранился – не запах, нет, лишь эхо запаха скотного двора. Он щекотал ноздри. Маша разглядела деревянные ступени в углу, а над ними почерневшую иссохшую дверь с железной скобой. Она не удивилась, когда второй ключ подошел к этой скважине.

За дверью тянулся длинный темный коридор. Воздух в пристрое прогрелся за день, здесь же царили холод и сырость, как в склепе. Половицы тяжко скрипели под ногами.

– Есть кто-нибудь? – негромко спросила Маша.

Тишина.

Третья дверь – пухлая, обитая красным дерматином – вела в жилые комнаты. Еще одного ключа у Маши не было. Она потянула ее на себя, и в приоткрывшуюся щель просочился аромат цветущей герани. Когда Маша закрыла за собой дверь, обивка приглушенно чавкнула. Дом проглотил гостью.

Она огляделась.

Внутри был воссоздан почти городской интерьер – вернее, интерьер семидесятых-восьмидесятых, отозвавшийся в Маше мгновенным безрадостным узнаванием, памятью о собственном детстве, лишенном уюта. Полированный раздвижной стол у окна, неуловимо знакомый торшер с бледно-желтым абажуром, сервант с фарфором… Даже клетчатый диван с исцарапанными деревянными подлокотниками был такой же, какой стоял когда-то в квартире Машиных родителей. Над ним пестрел ковер – дань комфорту, а не эстетике.

Комод покрывала ажурная белая скатерть. Вазочки, свечки, керамические фигурки собачек, сухоцветы пылились на ней – памятный мусор, обесценившийся со смертью хозяйки. Трехстворчатый шкаф-гардероб венчала корона из обувных коробок. Потемневшее зеркало на месте средней секции отразило Машину фигуру: человечек, провалившийся в прошлое, неуместный в своем спортивном найковском костюме, как конькобежец в музейном зале. Этот интерьер принадлежал поколению, которое не знало слова «худи».

Маша подождала, пока глаза привыкнут к полумраку. На центральном подоконнике за тюлевыми шторами цвела герань. Она подошла, потрогала землю в горшке. Влажная. В углу подоконника в банке отстаивалась вода.

Ее внимание привлекла фотография на стене. Смеющаяся женщина средних лет смотрела на Машу сквозь стекло. Длинные рыжие волосы выбивались из-под изумрудного платка. Происхождение рыжины было заслугой парикмахера, или Марина сама красилась хной.

Маша почувствовала себя несколько уязвленной. Сказать, что ее медный оттенок похож на эту вульгарную морковь? Смешно даже сравнивать!

Но, подойдя ближе, она вынуждена была признать, что некоторое сходство между нею и женщиной с портрета все же есть. Это могла быть злая карикатура на Машу: чрезмерно заостренные черты, набрякшие веки, сардоническая складка возле уголков рта. Женщина смеялась, однако в глазах ее таился вызов, и чем дольше Маша всматривалась, тем явственнее читалась ей враждебность.

«Что ты делаешь в моем доме, стерва?»

В соседней комнате была спальня. Маша дотронулась до пушистого покрывала на высокой кровати, рассмотрела картины: плоские пейзажи, мазня, что продается на туристических улицах всех больших городов. Чайки над морем, медведи на бревне. О, бедный Шишкин!

«Похоже, все это куплено на Авито, – подумала Маша. – Или перешло по наследству. Тогда дичайшее соседство русской печки и сервиза “Мадонна” объяснимо».

Здесь чего-то не хватало. «Пепельницы, – сообразила Маша. – Ксения упоминала, что Марина курила».

Она еще раз осмотрелась. Теперь стало заметно то, что поначалу ускользнуло от нее. На статуэтках и вазах пыль лежала едва заметным слоем. Салфетка была накрахмалена. Палец не оставлял следов на глянцевых поверхностях стола и шкафа.

В этих комнатах не так давно делали уборку.

Немного подумав, Маша отыскала в коридоре холодильник и заглянула внутрь. Полки были безжизненны и стерильны. Она не удивилась бы, обнаружив продукты: тот, кто побывал здесь, мог оставлять и запасы продовольствия. «Стоп! Тут ведь нет электричества…» Это объясняло, почему холодильник пуст.

Но кому и зачем понадобилось поддерживать порядок в доме покойницы?

Вещи в шкафах лежали сложенными. Тетради, блокноты, мелкое барахло в выдвижных ящиках… Медленно идя вдоль открытых полок, Маша увидела то, что заставило ее остановиться. С самого верха, из-за аляповатой фарфоровой балерины и искусственного цветка таращился на нее круглый глазок телефонной камеры. Сам телефон стоял вертикально, прислоненный к балерине и цветку и отчасти замаскированный ими. Если бы Маше не вздумалось осматривать полки, она не заметила бы его.

Маша смотрела в глазок, не шевелясь. Транслирует ли камера запись куда-то? Кто-то в эту секунду на экране своего монитора видит ее, застигнутую врасплох? Или камера лишь фиксирует происходящее, а хозяин телефона проглядит запись позже?

Оказаться под наблюдением было неприятно. «Чувствую себя, как воровка, пойманная с поличным».

Маша шагнула к стене, приподнялась на цыпочки и осторожно вытащила телефон из-за холодной спины балерины.

Он был выключен. Мертвый черный экран не отзывался на нажатие кнопок. Маша повертела его: далеко не самая старая модель, экран должен реагировать на прикосновение. Похоже, сел давным-давно. Хозяйка когда-то делала селфи: выбрала правильный ракурс, в котором глаза кажутся больше, встала так, чтобы рассеянный свет смягчал ее черты. Если включить телефон, на последней фотографии в папке «Фото» будет сама Марина.

На мгновение Маше остро захотелось увидеть его – снимок, сделанный женщиной, которая вскоре умерла. Может быть, она снималась голая. Может быть, она отправила это фото американскому полковнику, пишущему ей из далекой страны с предложением выйти за него замуж и стать хозяйкой огромного дома в Калифорнии. Может быть, она всего лишь хотела поменять юзерпик в соцсетях. Может, планировала взглянуть со стороны, как сидит новая кофточка – та, что в шкафу, цвета фуксии. Не просвечивает ли грудь. Не выглядит ли она в этой бешеной фуксии как старуха, или, еще хуже, молодящаяся старуха.

Черный экран – закрытое ставнями окно, в которое можно заглянуть и увидеть живую Якимову, позирующую перед камерой, смеющуюся, принимающую эффектные позы.

Последние дни Машу не оставляло странное чувство. Она оказалась в Таволге не чужой, не своей, а кем-то промежуточным – в замещающей роли, дублером Татьяны. В этом еще не было ничего удивительного, но после ошибки, которую совершил Колыванов, спутав ее с Якимовой, к этой роли прибавилась вторая – дублер Марины.

Из первого брака Маша вынесла тягостное, сковывающее воспоминание о том, каково это, когда тебя подменяют кем-то другим; о том, как тяжело пробиться сквозь заслоняющую твою личность выдуманную личину; как беспомощен ты и жалок в этих попытках. Временами она чувствовала себя призраком, бесплотной тенью, пытающейся докричаться до живых. Первый муж был неплохим человеком. Но это не мешало ему пусть медленно, но неуклонно стирать ее. Он жил с выдуманной Машей, разговаривал с выдуманной Машей, спал с выдуманной Машей. И только ссорился – с настоящей.

Кто бы мог подумать, что она вновь столкнется с этим в Таволге – там, где ее вообще никто не знал!

Маша поставила телефон на место. Не нужно самообмана: она не имеет отношения к этой женщине. Ее не касается ни жизнь Марины Якимовой, ни смерть.

Присев на стул, чтобы завязать распустившиеся шнурки на кроссовках, она поймала себя на том, что хочет поскорее уйти, не дожидаясь возвращения хозяйки.

Такое чувство, будто…

– …будто Марина никуда и не уходила, – проговорила Маша вслух.

Хозяйка уже не улыбалась, а злобно скалилась с портрета.

Перед уходом Маша стерла свои отпечатки с телефона и дверных ручек. Логичного объяснения этому поступку у нее не имелось, ей всего лишь не хотелось оставлять никаких, даже невидимых следов своего пребывания в доме. Нырнуть в коридор, как в холодную воду, – и вынырнуть в теплом пространстве пристроя. Маша не заметила, как успела продрогнуть. Скорее, скорее на солнечный свет!

Но, распахнув последнюю дверь, Маша вздрогнула от неожиданности и подалась назад. Свет перед ее глазами померк в буквальном, а не переносном смысле: выход загораживал человек.

Это была Кулибаба.

Старуха возвышалась на пороге, точно каменная глыба. О том, чтобы обойти ее или поднырнуть сбоку, не могло быть и речи. Схватят, как злосчастную курицу, и сунут под мышку.

– Д-день добрый, – выдавила Маша и сглотнула.

Кулибаба молчала.

– Я увидела, что внутри цветет герань, и решила проверить, так ли это. – Сказав правду, Маша почувствовала облегчение.

Тонкие и тусклые, как высохшие гороховые стручки, губы зашевелились.

«Дай сюда», – разобрала Маша.

Она протянула старухе тихо звякнувшие ключи. Связка утонула в широкой ладони; Кулибаба сжала пальцы в кулак и хрипло выдохнула:

– Хааагырхах!

Маша отступила еще на шаг. И когда Кулибаба, переваливаясь, зашла внутрь, стремительно проскользнула мимо нее к дверному проему. Старуха начала разворачиваться ей вслед, тяжелая, как танковая башня, но было поздно: Маша уже оказалась снаружи. Не оборачиваясь, она быстрым шагом добралась до калитки, отбрасывая листья и стебли, жадно лезущие в лицо, и попыталась перебраться через забор тем же способом, что и в первый раз.

Ей помешала внезапная слабость. Маша прислонилась спиной к забору. В любую секунду Кулибаба могла показаться из-за угла избы, от которого ее отделяло не больше дюжины шагов, и двинуться на нее, точно клоун на ходулях, – огромный жуткий клоун со стручкообразным ртом. Собравшись с силами, Маша поставила ногу на перекладину и перенесла свое тело, ставшее тяжелым и клеклым, будто пропитанная водой вата, на другую сторону.

Во рту пересохло, по лбу струился пот. Держась тенистой стороны улицы, Маша медленно пошла к себе. Шаг за шагом, шаг за шагом – пока, наконец, не ощутила, что страшное притяжение мертвого дома, притворяющегося живым, не отпустило ее.

5

На следующее утро Маша проспала.

Когда она открыла глаза, комната была залита солнцем. Не ранний бледный свет царил вокруг – розоватый, деликатный, позволяющий запоздавшим ночным теням неторопливо растекаться по углам, – а победоносный, неумолимый, как волна.

Господи, сколько времени?

Первая ее мысль была о бедных изголодавшихся курицах, оставшихся без завтрака. На экране телефона высвечивалось четыре пропущенных вызова – два, похоже, от спамеров, два – от мужа. Маша сразу перезвонила.

– Привет! Что-то случилось?

– Нет, просто так звонил, узнать, как дела. – Судя по гулу и автомобильным гудкам на заднем плане, Сергей вел машину. – Все в порядке?

– Ага. Я только проснулась…

– У нас с утра дождь зарядил. Едем перекусить. Макар машет граблями, передает тебе привет!

Некоторое время Маша пыталась сообразить, зачем Макару грабли, а главное, отчего Сергей позволил размахивать ими в салоне. Вот что сельское хозяйство делает с людьми…

– Ему тоже передавай. Вечером созвонимся, хорошо?

– Скучай там по мне как следует, – строго сказал ее муж прямо в ухо, и в трубке раздались гудки.

Маша тихо рассмеялась. Перекусить они едут, значит! Переводим: Илюшин тащит напарника в пиццерию.

При мысли о пицце она почувствовала, что голодна. Хотелось не яичницу, которая успела надоесть ей до чертиков, и не омлет, и не кашу, а тарелку хрустящей жареной картошки или, скажем, бифштекс со свежим салатом…

– Рота, подъем! – скомандовала себе Маша.

Завтракать она будет потом, первым делом следует накормить и выпустить кур.

Нагретые половицы под ее босыми ногами отзывались легким поскрипыванием. «И все-таки, почему к вечеру дом скрипит сильнее?».

Все еще зевая, Маша отодвинула засов, распахнула дверь и застыла, пораженная открывшейся картиной.

На перилах лежала курица. Голова ее, уныло свесившаяся набок с короткой измусоленной шеи, находилась в полуметре от тушки. Глаза были подернуты молочной пленкой; желтые лапы бескомпромиссно торчали вверх. Над ней вились мухи.

Маша, не успевшая проснуться окончательно, сначала поняла лишь, что мертвая птица каким-то образом выбралась из курятника и оказалась на перилах. Некоторое время она тщилась разрешить эту загадку. Однако вскоре мозг вместил расстояние между куриной головой и телом. Маша подошла ближе, склонилась над птицей и внимательно рассмотрела ее горло.

Ее вторым предположением было, что хищный зверь пробрался в курятник, но не успел завершить начатое и удрал, бросив добычу на крыльце. Она уже догадывалась о слабых местах этой версии, но вид куриной шеи окончательно расставил все по местам.

Горло птицы было чем-то перерублено. Такой ровный срез мог оставить только хорошо заточенный инструмент: топор или нож.

На всякий случай Маша перевесилась через перила и посмотрела вниз – словно тот, кто убил злосчастную птицу, мог затаиться под крыльцом, дожидаясь ее реакции. В траве никого не было. Тогда она зашла в дом, сунула за пояс молоток для отбивания мяса, отыскала телефон, вернулась обратно и сфотографировала «место обнаружения тела». У нее не было ни единой мысли, зачем бы ей в будущем могли потребоваться сорок снимков курицы с отрубленной головой, но она помнила, что говорил ей муж. «В случае экстраординарных событий первым делом обеспечь свою безопасность. Затем – зафиксируй то, что видишь. Запиши, проговори про себя, если можешь – сфотографируй. Время, обстоятельства – все это потом может оказаться крайне важным».

Она бросила взгляд на циферблат. Одиннадцать часов двенадцать минут. Судя по слабому запаху и мухам, труп лежал здесь не один час.

Кто-то, пока она спала, пробрался в курятник, поймал курицу, обезглавил и разложил на перилах. «Спасибо, что не принес мне в кровать».

– Хорошо, что меня не оставили присматривать за конюшней, – пробормотала Маша.

Новая ужасающая догадка словно толкнула ее изнутри: Машу осенило, что эта курица – лишь предвестник еще более ужасающей трагедии, первая ласточка, обещающая кровавый дождь…

Идиотская мысль о том, может ли курица работать ласточкой, билась в ее голове, а Маша уже мчалась со всех ног к курятнику. Распахнув дверцу, она замерла, приготовившись увидеть последствия чудовищной расправы.

Ее оглушило возмущенным кудахтаньем. Куры – разгневанные, злобные, проголодавшиеся, но, главное, неоспоримо живые, – налетели на нее со всех сторон.

Маша перевела дыхание. Слава куриному богу!

Птицы хлопотали у нее под ногами, ругались, пихались, били крыльями, поднимая пыль, карабкались вверх по ее штанинам, точно попугаи, а одна дурында, взлетев, зацепилась за рукав рубашки и сосредоточенно пыталась склевать с Машиного пальца обручальное кольцо. Но Маша в эту минуту готова была простить им все. Она с трудом высвободилась, протиснулась наружу и вернулась с кормом. Птицы переключились на еду, и ей наконец-то удалось пересчитать их.

Одиннадцать. Кто бы ни убил курицу, он расправился только с одной.

Обдумывая случившееся, Маша открыла дверь в вольер для прогулок, долила в поилку воды, распинала тех, кто особенно злостно расклевывал ее калоши, и извлекла из ящика два яйца. Куры не выглядели потрясенными гибелью своей товарки. Они вообще вряд ли заметили ее исчезновение.

Маше вспомнился знаменитый цыпленок Майк, ухитрившийся прожить без головы полтора года и ставший достопримечательностью Колорадо. Когда она рассказала эту историю мужу, Бабкин флегматично ответил в том духе, что многие без голов по пятьдесят лет живут и ничего, даже за зарплату в ведомости расписываются.

– Курица, значит, – вслух сказала Маша. – Ладно. Посмотрим.

Она переоделась, собрала останки жертвы в пакет и заперла дом. Молоток перекочевал за пояс джинсов. Сверху Маша закрыла его рубашкой навыпуск. Она была растеряна, зла и одновременно сбита с толку. Но если человек, прикончивший птицу, надеялся, что ему удастся ее испугать, он просчитался.

Однако ситуация требовала каких-то действий; она была совершенно, абсолютно ненормальной даже для Таволги, и Маша ясно это понимала. Не полицию же вызывать из-за убитой курицы…

Она позвонила Татьяне. Абонент был недоступен.

«Нужно поставить в известность главу деревни».

Если Беломестова, увидев Машу, и подумала, что та зачастила, она ничем не выдала этих мыслей. Лицо ее было так же приветливо, как всегда. Но когда она заметила пакет, выражение ее глаз почти неуловимо изменилось.

– Здравствуй, Машенька! – начала она, и чуть преувеличенно умиленная интонация подтвердила первое Машино впечатление: Беломестова ожидала чего-то нехорошего. – А что это ты какая хмурая?

Маша молча выложила на траву перед палисадником две части курицы. Можно было ограничиться фотографией, но она решила, что так будет нагляднее.

– Это я нашла утром на перилах крыльца, Полина Ильинична, – буднично сказала Маша, глядя снизу вверх. – Кто-то поймал птицу, отрубил ей голову и принес к моей двери.

На лице Беломестовой медленно проступило понимание, а следом – отрешенность. Маша видела такие лица у покупательниц в мясном отделе. Вглядываясь в окорока, вырезку, печенку и филе, женщины производили в уме сложную операцию: прикидывали свежесть мяса, одновременно выбирая рецепт для ужина, и мысленно пополняли список продуктов, которые пришлось бы докупить. Если б не очевидная нелепость этого предположения, Маша сказала бы, что староста прикидывает, пустить ли дохлую курицу на бульон или на холодец.

– Ох, да что ж такое творится-то… – начала Полина Ильинична. Однако ее голосу по-прежнему не хватало убедительности. – Кто же это сделал?

Когда Маша в смятении шла к дому старосты, она ожидала получить от Беломестовой нечто вроде утешения. Так ребенок бежит к взрослому, – зная, что тот найдет решение, и полностью доверяя ему. Какое счастье, когда есть человек, который прокладывает курс и всегда знает, что нужно делать! В глубине ее души жила надежда, что Беломестова со своей неизменной снисходительной улыбкой разъяснит, что именно произошло. Пусть даже это объяснение выставит Машу в глуповатом свете, зато после него не останется никаких вопросов. Все будет предельно ясно. «Например, Татьяна договорилась с соседями, что раз в месяц кто-то из них будет забивать курицу. А меня она просто забыла об этом предупредить».

От притворно удивленного тона старосты вся эта хрупкая конструкция убеждений дрогнула и рухнула. Распределение ролей, существовавшее в Машином сознании, – распределение, согласно которому она занимала нижнюю ступень иерархической лестницы Таволги, а староста – высшую, – перестало существовать.

– Машенька, здесь, наверное, какая-то ошибка, – понизив голос, сообщила Беломестова.

– И какая же? – заинтересовалась Машенька.

Даже курица, казалось, слегка разлепила глаз и выжидательно уставилась на старосту.

Беломестова пошевелила губами, поразмыслила. И сказала совсем другим тоном:

– Это ведь знаешь, кто мог натворить?

– Неужели Вера? – с готовностью подхватила Маша. Беломестова осеклась. – Я, Полина Ильинична, после нашего разговора открыла карту и посмотрела, где находится дальнее озеро. Десять километров через лес. Это если Вера полетит по прямой, аки почтовый голубь. А если пойдет ногами, обходя болота, то все двенадцать, наверное. Допустим, если хочется свежих куриных яиц, можно пройти и больше. Но зачем же тогда курицу гильотинировать? Омлет не понравился?

– Ты мне не ерничай… – сурово начала Беломестова, мгновенно перестроившись, как человек, привыкший управлять разношерстным коллективом.

Маша подняла палец, словно осененная новой идеей.

– Вот в чем причина! Может быть, она ерничала? – Маша подняла куриную голову за увядший гребешок и строго осведомилась у нее: – Ты ерничала? Отвечай!

– Хватит кривляться! – резко оборвала ее Беломестова.

Маша бросила голову в пакет и выпрямилась в полный рост. Полина Ильинична непроизвольно сделала шаг назад.

– Отличное предложение, – без улыбки сказала Маша. – Нам обеим стоит к нему прислушаться, вы не находите? Кто мою курочку убил, Полина Ильинична? Что у вас здесь вообще происходит?

Беломестова молча смотрела на нее. Маше стало бы легче, прочитай она в этом взгляде враждебность или злость, однако Полина Ильинична умела сохранять выражение, сделавшее бы честь даже опытному игроку в покер. Лицо ее становилось не просто непроницаемым, а в каком-то смысле искусственным, как если бы староста со словами: «Минуточку, мне нужно подумать» – выбралась из собственного тела и отошла, оставив возле Маши какой-то манекен, муляж, черт возьми!

Побродив в чертогах разума, Полина Ильинична вернулась. Она вздохнула, как человек, принявший неприятное решение, поджала губы и посмотрела на Машу взглядом очень определенным, который Маша про себя называла учительским. Это был взгляд, не позволявший событиям и предметам выходить за пределы дневника, класса и школы и притворяться чем-то, кроме того, что предписано правилами. Если ты ученик, положи руки на парту. Если писатель, молча виси на стене.

– Я думаю, это сделал Клим, – твердо сказала Беломестова. – Климушкин то есть. Не хотела тебе говорить… Чем меньше народу знает, тем лучше. При посторонних мы его не обсуждаем, обычно обходится без… инцидентов. – Она спохватилась: – Да что мы с тобой торчим тут, как два пугала! Пойдем в дом, угощу тебя чаем или морсом.

От морса и чая Маша отказалась, но во двор зашла. Под густой прохладной тенью липовых ветвей ей на мгновение почудился сладкий медовый аромат. Беломестова смахнула со скамьи опавшие листья, Маша села, староста опустилась рядом с ней. Они сидели близко друг к другу, будто две подруги, над их головами шумела листва. Эта сцена выглядела бы почти идиллической, если бы не пакет возле Машиных ног.

– Зачем кладбищенскому сторожу убивать мою курицу? – спросила Маша.

Она была напряжена и ожидала, что Беломестова начнет выкручиваться. Староста выдернула Климушкина, которого она называла Климом, из ниоткуда, точно фокусник – кролика из цилиндра, и Маша всматривалась в него очень пристально, чтобы не быть одураченной.

– Не только твою. – Беломестова потерла лоб. – Машенька, мы даже с Танюшей не обсуждали эту историю, я тебя очень прошу: не говори ей, пожалуйста.

Маша издала неопределенный звук, который можно было трактовать, как угодно. Она не собиралась брать на себя никаких обязательств.

– Ох, с чего бы начать… Ты точно не хочешь чаю? Ну, если захочешь, скажи. Клим не сам ушел, мы его выгнали. Он мужик хороший, просто, как бы это сказать… непутевый. Пьющим он был всегда, да что говорить – у нас все мужики пьющие, даже Колыванов, хотя Валентин-то по местным меркам практически трезвенник. Мы здесь живем тесно. С одной стороны, ты вроде бы в своей норке, а с другой – у всех на виду. Пока Клим пил у себя, ему никто слова поперек не говорил. Ну, сорвал пару работ, не явился вовремя… Бывает. Но потом у него зародился бзик. Не знаю, может, он до белой горячки допился. В общем, Клим вбил себе в голову, что наша живность – ему первый враг. Жила у нас такая Зоя Гордеева… Ты ее не застала, она два года как умерла, сгорела от рака, светлая ей память. – Полина Ильинична перекрестилась. – Ей делали химию, мы надеялись, что выкарабкается, но не сложилось. Все огорчалась, бедная, из-за волос… Зоя держала кроликов, с них все и началось. Клим убил одного из них, оставил тушку возле клеток и вернулся к себе. Соседи его видели. Да он и не скрывался! Через пять-шесть месяцев повторилось, только уже не с кроликом, а с гусем. Так и пошло потихоньку: то у одних курицы недостает, то у других. Может, он и раньше хозяйничал, но кур на вольном выпасе никто не считает. Не вернулась – ну, может, пес придушил, а может, под машину попала! Но все-таки Клим в то время выступал редко, потом прощения приходил просить, возвращал деньги…

– Зачем он это делал?

– Сейчас уже не помню, как он это объяснял. Да вот еще великое дело – всматриваться в алкаша! – Беломестова вдруг рассердилась. – Может, черти вселялись в кроликов и гусей, пес его знает! Ну, постепенно все это зашло далеко. К этому времени нас тут оставалась всего горстка. Он как раз у меня прирезал курицу. Не на улице поймал – да ты попробуй еще поймай ее, – а открыл вольер, достал и зарезал. Мы собрались все вместе, отправились к нему – только дождались, понятно, когда прочухается… У тебя муж-то пьющий? – внезапно спросила она.

– Нет, – испугалась Маша.

– Слава богу. Береги его! Мы раньше много раз предупреждали Клима, что больше не позволим ему выкрутасничать, а тут окончательно терпение лопнуло. Клим это понял. Женщины помогли ему вещи собрать, Бутковы обустроили сторожку, отмыли полы, привели в порядок… Погрузили его вещи в мой прицеп – и перевезли. С тех пор он на кладбище живет. Вот такие дела.

– Давно это произошло?

Беломестова задумалась, загибая пальцы.

– Чуть больше года, получается. Еще до того, как твоя подруга переехала сюда. За это время срывов у него не было, я уже думала, что и не будет… Получается, рано радовалась. Характер-то у Клима незлой, – извиняющимся тоном произнесла она. – Руки золотые. Но вот находит на него иногда – что поделаешь…

Кладбищенский сторож с топором, бредущий по деревне в поисках злобной силы, вселившейся в безвинную птицу или кролика… Маша вспомнила свою прогулку на кладбище. Следующая ее мысль была о Ксении.

– Вы не боитесь, что Климушкин после очередного запоя решит, что бесы вселились в кого-то из вас?

– Побаиваюсь, – спокойно отозвалась Беломестова. – А что поделать? Мы здесь, Машенька, предоставлены сами себе. В вытрезвитель Клима сдать не выйдет, нету давно никаких вытрезвителей, заставить лечиться – тем более. Тома собирает для него какие-то травяные сборы. С одной стороны, ерунда. С другой, кто знает – вдруг без них было бы хуже! Он, конечно, сильно обижен на нас за то, что выпроводили его отсюда. Но в помощи никому не отказывает. Разговаривать, правда, не очень любит. Ты, если встретишь его, в беседы не вступай, от греха подальше.

– Я и не собиралась… – Взгляд ее упал на пакет. Кто бы мог подумать, что до курицы добрался кладбищенский сторож. – Послушайте, это дикость какая-то! – вырвалось у нее.

– Дикость, Машенька, натуральная дикость! – охотно подхватила Беломестова. – Нам-то деваться некуда. А ты, может, в город вернешься? У Клима, похоже, обострение. Я уже покрутила так и сяк и думаю: вдруг это из-за того, что в Таволге чужой человек?

– То есть из-за меня?

– Не любит он перемен…

– У Татьяны сторож тоже убивал кур?

– Кажется, нет. – Уверенности в голосе Беломестовой не было. – Она человек нелюдимый, могла нам об этом и не рассказать. Машенька, вдруг Клим вернется? Мы ведь не можем предсказать, как он себя поведет. Охрану к тебе не приставишь. Если только ты ко мне переедешь… – Она вскинулась, положила ладонь Маше на плечо. – А и в самом деле, переезжай! Будешь под присмотром! Места хватает, и мне на душе будет спокойнее…

Маша отрицательно покачала головой.

– Переехать… Нет. Спасибо, Полина Ильинична. Это совсем не вариант. Спасибо.

Беломестова сняла ладонь, вздохнула, подумала еще.

– Тогда возвращайся в город, раз такие дела, – рассудительно сказала она. – Никто не мог этого ожидать. Я тебе твердила, что в Таволге безопасно, но теперь не поручусь, уж прости.

– А что будет с курятником?

– Ну, обижаешь! Мы с Валентином приглядим. У Танюши так все грамотно устроено, что это нетрудно. Ей-богу, Машенька, подумай! Опять же, погоду обещают ненастную… Я опасаюсь, как бы Клим к тебе за второй курицей не полез. Если пьяный начнет ломиться, радости мало! У тебя ружье-то хоть есть?

– Ружье есть, – рассеянно ответила Маша. – Стрелять нельзя, это уголовное преступление.

– Сама знаю, – в том же тоне откликнулась Беломестова. – А что делать, если Клим последний ум пропил?

Обе замолчали. Пятнадцать минут назад Маша стояла перед домом старосты, пылая гневом, и вот они уже сидят рядом и обсуждают, можно ли пристрелить кладбищенского сторожа, которого она не видела ни разу в жизни. «Какой-то абсурд, ей-богу».

В конце концов Маша обещала подумать. Собрав курицу в пакет, она пошла домой. За ней следом летели раздосадованные мухи.

Дома Маша засунула пакет с курицей в холодильник и положила на стол телефон. Может быть, пора звонить мужу? Она не была напугана, однако положение дел теперь, после того, что сообщила Полина Ильинична, выглядело иначе, чем утром. Сторож-пьяница, выгнанный из деревни, впадающий в белую горячку и убивающий мелкую птицу… Это выглядело нехорошо.

Известно, что ответит Сережа! «Я выезжаю, жди в доме, закройся изнутри и не выходи».

Нет. Она не станет сидеть взаперти, дожидаясь, когда ее спасут из заточения. Это глупо.

Беломестова хочет, чтобы она вела себя так, словно буйный сторож выбрался из клетки, в которой провел двадцать лет, и теперь бродит по Таволге – озверевший, утративший человеческий облик, сжимая в мозолистых руках топор в пятнах крови. Но ведь ничего подобного не случилось.

Маша включила чайник и безбоязненно спустилась в сад. Во-первых, молоток за поясом придавал ей уверенности – иллюзорной, поскольку Маша отдавала себе отчет, что никого и никогда не сможет им ударить. Во-вторых, и это было куда важнее, два года назад она начала бегать по утрам в парке и с быстротой, удивившей ее саму, из едва ползущей одышливой гусеницы превратилась если не в гепарда, то в мустанга. Десять километров она пробегала с легкостью и готова была поклясться, что сильно пьющему немолодому мужчине за ней не угнаться.

Негромкий стук падающих яблок сопровождал ее, когда она шла через сад. Сморщенные молодые листочки черной смородины, пара бледно-лиловых метелок душистой мяты… Нарвав листьев, Маша поднялась на крыльцо. В небе ныряли ласточки. Из приоткрытого окна доносилось бульканье закипающего чайника.

В одном Беломестова права. Если Маша невольно спровоцировала сторожа, ей лучше уехать, пока он не перебил всех птиц в курятнике.

Она выпила свой чай, вдыхая его аромат с легким сожалением – как человек, знающий, что ему вскоре придется оставить все это: тихое умиротворенное одиночество в солнечной кухне, запах свежезаваренного смородинового листа…

Зазвонил телефон. Ветеринар сообщал, что Цыгана завтра можно забрать. «В принципе, можно и сегодня, – сказал он. – Но я бы еще немного понаблюдал. На всякий случай. Пес немолодой, сами понимаете». Маша заверила, что понимает, и пообещала, что кто-то из них приедет на следующее утро.

Закончив разговор, она попыталась разыграть воображаемую беседу с Муравьевой. Надо было как-то подготовить Татьяну к известию о гибели одной из ее любимиц.

– Таня, у нас тут кое-что случилось, – вслух проговорила она в пустой кухне. – Не беспокойся, пожалуйста, ничего страшного. С домом все в порядке.

Она еще пару раз отрепетировала вслух, добиваясь точной дозы беззаботности и деловитости в голосе.

Но все это оказалось напрасно. «Абонент временно недоступен», – ответил в трубке пустой женский голос.

– Что за ерунда!

Маша проверила папку с сообщениями и обнаружила, что ее письмо, отправленное накануне, вернулось с пометкой «не может быть доставлено».

На протяжении следующего часа она пыталась дозвониться трижды – и трижды слышала механическую женщину. «Абонент временно недоступен». Выходит, Татьяна минимум двое суток не выходит на связь.

– А когда мы с ней разговаривали? – спросила Маша у фарфоровой девочки с коромыслом.

Она проверила даты звонков. Получалось, что их последняя беседа состоялась на следующий день после отъезда Муравьевой. Дальше – тишина.

– Ерунда какая-то, – в сердцах сказала Маша.

Она не может уехать, не предупредив подругу. Если подумать, удивительно, что за все это время Татьяна ни разу не позвонила сама… А Маша была так поглощена своей новой ролью, что не заметила этой странности.

«Из близких у Татьяны есть дочь и бывший муж… Но муж давно не живет в России, вряд ли он в курсе ее дел».

«Ирина Муравьева». Маша ткнула на имя в телефонных контактах, надеясь, что номер не изменился.

Недовольный девичий голос ответил почти сразу:

– Алё!

– Ира, здравствуй! Это Маша, подруга твоей мамы. Я сейчас присматриваю за ее домом в Таволге. Она, наверное, рассказывала тебе.

– Ну ясно, – без энтузиазма отозвалась дочь. – Слушайте, я вообще-то на лекциях…

Маша скрипнула зубами, но сдержалась.

– Я не могу дозвониться до твоей мамы, а она мне нужна. У тебя есть телефон ее тети?

– Какой тети? – раздраженно спросили в трубке.

– К которой она поехала, чтобы ей помочь. В Томск.

Молчание. Маша заподозрила, что девица понятия не имеет, чем занята в эти дни ее мать.

– Ты, может быть, не знаешь, – мягко начала она, – но Зинаида Львовна сейчас в больнице. Поэтому мама и уехала. А мне нужно с ней связаться для решения одного вопроса. Телефон у нее не отвечает, поэтому я хочу подать ей весточку через Зинаиду Львовну. У тебя наверняка где-то записан ее телефон. Скинь мне его, пожалуйста, на этот номер. Это может быть важно для твоей мамы.

Господи, если эта сонная корова, любительница пончиков, и сейчас не разберется…

– Нет у мамы никакой тети в Томске, – сказала девушка.

– Что, прости?

– Какая, нафиг, Зинаида Львовна? Кто это вообще? У мамы одна-единственная родственница есть! В смысле, была!

В трубке зашикали, и девушка стала говорить приглушеннее.

– Не знаю, кто вам что наболтал, но в Томске у нас никого нет. И нигде нет. Вы чего-то напутали!

– Ты не знаешь Зинаиду Львовну? – медленно переспросила Маша.

– Блин! Ну как вам еще объяснить-то! Я не то чтобы не знаю. Просто ее реально нету. Не существует, понимаете? Реально, это чушь какая-то, я без понятия, откуда вы это все взяли. Все, мне сейчас препод навтыкает…

Бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип-бип.

Маша осторожно положила телефон на стол.

Никакой тети в Томске нет.

Но где, в таком случае, Татьяна?

И почему у нее такое чувство, будто она две недели бегала с отрубленной головой?

6

Маша знала за собой особенность: попав в непонятную или неприятную ситуацию, она стремилась как можно быстрее принять решение. Почти всегда оно оказывалось ошибочным.

«Мне не нужно ничего решать прямо сейчас, – твердо сказала она себе. – Для начала постараюсь просто все обмозговать».

Она взяла тряпку для пыли: под уборку ей легче думалось. Но что-то ещё не давало собраться с мыслями, и, прислушавшись к себе, Маша поняла, кто тому виной. Курица, лежавшая в холодильнике. Ее разинутый клюв безмолвно взывал к временной опекунше. Жертва топора требовала не отмщения, но какого-то решения, определения своей дальнейшей судьбы.

«В самом деле, не оставлять же ее до возвращения Татьяны. Да и как улика она вряд ли годится».

Маша сказала себе, что вершиной жизненного пути любой курицы является бульон. Именно его и стоило сварить из убиенной птицы. Открыв компьютер, Маша провела больше часа, изучая ролики на ютубе, где подробно объяснялось, как ощипывать и потрошить кур. Как это часто бывает, придя с простым и понятным запросом, некоторое время спустя Маша обнаружила себя читающей о специфике лечения ушной чесотки у кроликов. Затем ее засосал форум владельцев куриц, где только пух и перья летели в схватках на тему, какая порода больше подходит для выращивания в России. С трудом выбравшись оттуда, Маша решила, что сама разберется с ощипыванием.

Стрелки часов показывали уже четыре. Открыв холодильник и дотронувшись до пакета, Маша отняла руку и некоторое время стояла в задумчивости.

Она вдруг поняла, что все делает не так. Как часто бывает с людьми, явственно ощутившими, что они идут неверным путем, Маша мгновенно испытала огромное облегчение. В этом состоянии облегчения она отыскала в сарае заступ, ушла за огороды и вырыла на заднем дворе в рыхлой земле яму, а затем принесла мертвую птицу и опустила в могилу. «То, что я живу в деревне, не означает, что я обязана действовать так, как здесь принято». Она забросала яму землей. Похороны курицы – это было смешно и глупо, но это было правильно.

Затем она пересадила несколько кустиков воробьиной травки, выкопанных за сараем, – не для того, чтобы украсить могилку, а чтобы не портить вид черной земляной проплешиной. Воздух сразу стал прохладным, будто температура упала на несколько градусов. Над горизонтом сгустилась синева. И пока Маша бездумно стряхивала комки земли с крохотных листиков, перед ее мысленным взором возникла утренняя сцена: она выбегает на крыльцо с телефоном и начинает ожесточенно фотографировать убитую курицу.

Как будто кто-то докричался до Маши. Она быстро поднялась, забыв отряхнуть колени. Вот что неосознанно тревожило ее с самого утра – с той минуты, как она вышла от Беломестовой!

Телефон оттягивал карман кофты. Зубами стянув перчатки, Маша присела на ступеньках бани и открыла папку с фотографиями.

Ее подозрение оказалось верным. Голова и тушка птицы были не брошены как попало, а уложены на перилах с умыслом. Сразу это не бросилось ей в глаза, однако на снимках было видно: в расположении курицы присутствовал некий расчет. Голова с разинутым клювом и затянутыми пленкой глазами была обращена к двери, а не произвольно свешивалась с шеи, как Маше показалось утром. В торчащих к небу ногах определенно читалось что-то глумливое.

«Нет, это не смахивает на выходку пьяницы».

Она получила послание.

«УБИРАЙСЯ».

Глава 7. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

Бабкин возвращался к коттеджу, гадая, какие еще секреты откроет видеонаблюдение. Одна неделя принесла любовников Оксаны – целую горсть, как котят в мешке. Хороши у нас котята, их по счету ровно пять. То есть четверо. И этих-то Татарову предстоит проверять.

Другая неделя – здравствуй, горничная Артем Смирнов! Блузки с воротниками, тень длинных ресниц на нежной коже. А девкой был бы краше.

– Давай начнем смотреть в хронологическом порядке, с самой первой недели, – попросил он Илюшина. – Мне надо как-то морально подготовиться.

– Я думаю, там будут те же лица в тех же позах. – Илюшин поднялся на крыльцо, склонился с ключом над скважиной.

Однако первая неделя не принесла ничего, кроме горничных. И Оксаны, однако не в том виде, в котором они ожидали. Она прошлась по спальне, подмигнула в объектив. Красивая баба, думал Макар, глядя на нее. Ладная, крепкая, синеглазая. Шапка светлых кудрей над темными бровями вразлет. Только руки были грубоваты – руки, с которых она сняла кольца и щедро рассыпала по столу и комоду.

– Ага, вот с чего все началось, – буркнул Бабкин.

– Не одобряешь таких проверок?

Сергей мрачно зыркнул на него.

– Не одобряю – слабо сказано. Провокаторша фигова!

Камера включалась, когда срабатывал датчик движения. Перед ними пронеслась очень короткая неделя. Дважды приходили горничные. Один раз бесстрастный глазок камеры зафиксировал прыгнувшую на подоконник снаружи бродячую кошку, но больше по ночам никто не приближался к коттеджу.

– Половину просмотрели, – с облегчением выдохнул Бабкин два часа спустя. – Открывай последнюю папку. Может, там тоже тишина?

Макар посмеялся над прозвучавшей в его голосе надеждой. И, как выяснилось, посмеялся не зря.

В понедельник в коттедж пришли.

– Это еще кто? – страдальчески спросил Сергей, глядя на высокую темноволосую девушку, перед которой Юрий Баренцев распахнул дверь.

– Впервые ее вижу…

Они слушали, о чем говорят эти двое, и Бабкин мучился чувством неловкости. Почему, когда немолодой мужчина ухаживает за девушкой, он выглядит полным идиотом? И ведь умный человек! А несет какую-то ужасную чепуху, и даже не сказать, что несет от стеснения…

Пара тем временем опустошила бутылку белого вина и перебралась в постель. Илюшин нажал на перемотку.

– Если и в этой папке за неделю будет четыре девки, я не вынесу, – мрачно сказал Бабкин. – Это какой-то… Тинто Брасс!

– Скорее всего, мы убедимся, что темперамент у Баренцева скромнее, чем у его супруги.

Бабкин гыгыкнул.

– Ты чего? – удивился Макар.

– Представил, как эту фразу говорит Николай Дроздов. Ладно, поехали дальше.

В отличие от Оксаны, выпроваживавшей всех своих любовников без лишних слов после того, как их обязанность была исполнена, Юрий вел себя иначе. Он принес девушке кофе. Сделал ей массаж. Обращались они друг к другу на вы, и Бабкин записал в блокнот: Екатерина Дмитриевна. После массажа Юрий ушел в душ, девушка присоединилась к нему, и оттуда еще полчаса доносились хихиканье и плеск.

– Хвала Аллаху, что в душевой нет камеры. Это какое число?

– Пятое августа.

– Интересно, где в это время была Баренцева, раз он так безбоязненно привел любовницу.

Выйдя вместе с девушкой, Юрий вернулся час спустя. Он постоял с расслабленной улыбкой, а затем начал уборку. Наблюдая, как Баренцев планомерно уничтожает следы измены, Бабкин отдал должное этому человеку: тот подошел к делу основательно. Поменял белье, проветрил, прошелся пылесосом по ковролину. «Все правильно: у твоей подруги длинные, прямые, темные волосы, и если горничная найдет волосок и доложит хозяйке, тебе не на кого будет свалить вину».

Бабкин представил, как эту запись просматривала Баренцева, и ему стало не по себе. Все усилия Юрия были тщетны. Он не знал о главном – о глазке нацеленной на него камеры. Перед ним был человек, занятый самым бесплодным в мире трудом.

Закончив с уничтожением следов, Юрий сел в кресло и замер, глядя в окно, за которым постепенно сгущались сумерки.

– Сколько он уже сидит? – Бабкин подумал, что неправильно запомнил время.

– Сорок минут.

Сорок минут – без книги, без телефона, даже без чашки чая. Наконец Юрий встал и вышел.

Вторник – тишина.

Среда – никого, кроме горничной.

В четверг Юрий привез девушку снова. Все повторилось: постель, кофе, душ, болтовня, и снова сорок минут одиночества. Бабкин пристально вглядывался в этого человека, даже попросил дважды Илюшина остановить запись, чтобы можно было рассмотреть его лицо. Может быть, он молится? Нет, Юрий просто смотрел в окно.

– Я бы предположил, что он обдумывает развод, но все сходятся на том, что развода Баренцев боялся как огня.

Пятница, суббота, воскресенье – никого.

– Так, значит, дважды – одна и та же любовница, – подытожил Сергей. – На этом вроде бы все. Что дальше?

Илюшин встал, потянулся. Покружил по комнате. Остановился перед большой, в полстены, картой перемещений. Она постоянно дополнялась новыми маршрутами.

Бабкин очарованно глядел на нее. Вот она, настоящая работа! Не озарения, которые к делу не пришьешь, не всплески интуиции, а огромная кропотливая муравьиная деятельность. Он чувствовал, что в нем щекочется целый муравейник, и все до единого заняты плодотворным трудом.

Макар тем временем поставил палец на село Алабушево. С селом у них были личные счеты. Машину нашли именно там, а вот Баренцеву именно там найти не смогли, несмотря на все его усилия, и с этого дня Алабушево не вызывало в нем ни малейших теплых чувств.

– Серега, посмотри, пожалуйста, какие автобусные маршруты проходят через эту остановку.

Бабкин сверился с Яндекс-картой.

– Тридцать пятый, девятый и четырнадцатый-экспресс. Их обслуживает два автопарка. Татаров побывал в обоих с фотографией Баренцевой. Никто из водителей ее не опознал.

– Да, но мы предполагали, что она доехала на автобусе до станции…

– Верно. А ты думаешь что-то другое?

Илюшин насвистел бравурный мотивчик. Автобус, машина, коврик, ножницы, фейерверки. Он чувствовал себя как фокусник, жонглирующий десятью мандаринами. Только вместо плодов ему приходилось подкидывать игрушечный автобус, который в воздухе над ним выписывал сложную фигуру своего маршрута; маленькую белую «Ауди» – на ее пыльном корпусе смазывались следы от прикосновений Илюшина; овчину, расправлявшуюся в воздухе, точно маленький ковер-самолет, и длинные кривые ножницы с десятком фейерверков. Фейерверки взрывались, он не успевал их ловить. Над головой Илюшина распускались огненные цветы и медленно гасли в теплом воздухе коттеджа.

Все эти предметы физического мира как-то связаны между собой. Но если ее не было в автобусе…

Воображаемый автобус развернулся над его левым ухом и поехал в какую-то другую, не запланированную сторону.

– Стой, куда? – сказал Макар, и Бабкин непонимающе уставился на друга.

Автобус ехал не туда, куда ему полагалось. Он упорно двигался к центру Москвы. Илюшин подошел к карте и пробежался по ней взглядом.

«Куда ты собираешься меня привезти?»

Две булавочных головки, одна над другой, привлекли его внимание. Белорусский вокзал, десятое и двенадцатое августа.

– Серега, а зачем Баренцева ездила на Белорусский вокзал, мы не знаем? Десятого августа ее телефон засекли там с тринадцати до тринадцати двадцати. И двенадцатого – почти в такое же время. В тринадцать двенадцать она приезжает, в тринадцать двадцать две покидает зону вокзала.

– Не знаем, – с некоторым удивлением отозвался Сергей. – Может быть, подругу встречала с поезда?

– Дважды?

– В первый раз перепутала день, потопталась вокруг и уехала. На второй раз встретила.

– Тогда они отправились бы в кафе или в гостиницу. А Баренцева оба раза поехала прямиком домой.

– Может, встречала, но что-то пошло не так. – Бабкин встал, подошел ближе. – Почему ты заинтересовался вокзалом?

– Мы знаем все перемещения Баренцевой за три недели до дня исчезновения. Ее маршруты довольно однообразны. Она ездит к сестре в салон, в бассейн на целый день – этим воспользовался ее муж, чтобы привести свою красавицу. Что еще? «Икея» в Химках, пять часов в торговом центре, а десять дней спустя она снова там же, только на четыре часа. Еще ювелирный салон: два раза по часу, выбирала украшения. Только два места выбиваются из ее графика за это время.

– Какое второе?

– Андреевка. Поселок городского типа, минутах в двадцати езды отсюда. Пятнадцатого августа ее телефон был там в промежутке с двенадцати сорока пяти до тринадцати ноль двух. Но Андреевка хотя бы недалеко. А вот до Белорусского вокзала ей ехать и ехать в будний день.

– Подожди-ка, подожди… – начал Сергей.

Информация выстрелила в его голове, как пробка из бутылки шампанского. Он вспомнил, что уже видел и Андреевку, и Белорусский вокзал; видел, но отложил в дальний карман, не успев нанести на карту.

– Юрий Баренцев побывал там же в те же дни…

Он открыл компьютер, нашел файл с перемещениями Баренцева. Так же, как и жена, двенадцатого и пятнадцатого августа Юрий отклонился от своих обычных маршрутов.

– Белорусский вокзал: с двенадцати двадцати пяти до двенадцати пятидесяти двух. Андреевка: с двенадцати двадцати семи до двенадцати сорока пяти.

– То есть, два раза он приезжает в эти точки на пятнадцать минут раньше жены, проводит там четверть часа и уезжает. Затем появляется Баренцева, тоже на десять минут – и тоже уезжает. Что это за пятнашки?

Сергей непонимающе покачал головой. У него не было ни одного предположения; у Макара, судя по озадаченному лицу, тоже.

– Пора побеседовать с Баренцевым.

2

Юрий разговаривал по телефону в кабинете, то и дело поправляя сползающие с переносицы очки. При виде Макара и Бабкина он извинился перед собеседником, закончил разговор, положил трубку и прикоснулся к вискам своим обычным жестом, который выглядел не как попытка что-то вспомнить, а как неуверенность в собственном существовании. Здесь ли я? Возможно ли до меня дотронуться? Он словно нащупывал самого себя. Глаза смотрели сквозь Илюшина и Сергея.

– Мы все подвисли в каком-то нелепом состоянии… – растерянно сказал он. – Присаживайтесь, пожалуйста. Простите, чаю? Кофе, может быть?

– Спасибо, не нужно, Юрий Алексеевич. У нас в коттедже отличная кофемашина.

– И турка, – прогудел Бабкин.

– Да, это я дарил Оксане, но она ею не пользовалась, кофемашина удобнее…

«И турку сослали в водительский домик», – мысленно закончил Сергей.

– Что вы имели в виду, когда сказали о подвисшем состоянии? – спросил Илюшин.

Баренцев сдвинулся на край стула и ссутулился. Сейчас он как никогда был похож на нахохлившуюся птицу на жердочке.

– Месяц назад мой знакомый выставил на продажу свой дом в Карелии. Я бывал у него в гостях, рыбачили вместе. Дом – мечта! И место, где он расположен… Одним словом – Карелия.

Сергей поймал себя на том, что перестал внутренне дергаться при слове «Карелия». И перестал прикидывать, чем будет заниматься без Макара.

– Но он просил за него шесть миллионов! Я поговорил с Оксаной. Жена справедливо возразила, что ей этот дом не нужен, а отдавать шесть миллионов за мой каприз – это слишком. И она была права, права тысячу раз! Я и сам это прекрасно понимал. Но дом не выходил у меня из головы, и, несколько дней покрутив эту мысль, я понял, что все-таки хочу его приобрести. Привозить туда Леночку, учить ее рыбачить. Там совсем другой мир. – Он невесело улыбнулся. – Я обратился к своим партнерам по гольфу… Вы знаете, наверное, что я давно играю в гольф, чисто любительски, конечно. Три миллиона я занял у знакомых, еще три надеялся взять в банке. Но теперь, когда Оксана исчезла… – Он потерянно развел руками. – Дом в Карелии нужен мне, только если моя жена рядом со мной. Пусть не в буквальном смысле… вы понимаете? Но ее нет, и никто не может мне сказать, что с ней. Как быть с деньгами? Возвращать друзьям? Идти в банк за оставшейся суммой, надеясь, что Оксана вскоре появится, а если я не куплю дом сейчас, то упущу его навсегда? Мы не можем строить планов, потому что болтаемся в огромном вопросительном пузыре. При этом жизнь идет как прежде. Я отвожу дочь на занятия. Жанна разбирается с конфликтными клиентами. Лева… Лева, кажется, выбирает в интернет-магазине новые запонки. Вы только не подумайте, что я осуждаю его! У каждого из нас свой способ бороться со страхом…

«Что-то я не заметил, чтобы Лева был сильно испуган», – мысленно сказал Сергей, и по едва заметному движению Макара рядом понял, что тот подумал то же самое.

– Я все болтаю и болтаю, а вы ведь пришли не просто так. – Юрий с надеждой взглянул на них. – Неужели у вас есть новости?

– Мне жаль вас расстраивать, – отозвался Илюшин. – Новостей пока никаких. Мы хотели кое-что уточнить…

– Да-да, конечно, я полностью к вашим услугам.

– Как зовут девушку, которую вы приводили в коттедж?

Бабкин внимательно наблюдал за Юрием Баренцевым. В первую секунду тот нахмурился, затем губы дрогнули в слабой улыбке.

– Ах да, конечно, – медленно проговорил он. – Я не сообразил, что вы… Впрочем, не важно.

– Кто она, Юрий Алексеевич? – повторил Макар.

– Катенька… Екатерина Дмитриевна. Фамилию я не знаю, вернее, не помню, а может быть, и вовсе не знаю, кстати говоря… – Он явно смутился. – Дело в том, что она воспитательница в Леночкиной группе.

– Ваша подруга работает в детском саду? – Бабкина это почему-то удивило. Спать с воспитательницей своего ребенка! Он ощущал в этом что-то глубоко неправильное. Мелькнула мысль, что молодая красивая девушка из всех папаш в группе выбрала именно мелкого, начинающего лысеть Баренцева.

Юрий кивнул.

– Что сказала жена, когда узнала о вашей связи? – спросил Макар.

Тот уставился на него сквозь очки, замигал и вдруг рассмеялся. Отсмеявшись, снял очки и потер покрасневшую переносицу двумя пальцами, покачивая головой, словно недоумевая, как они все оказались в ситуации, когда сыщики вынуждены задавать, а он вынужден выслушивать подобные вопросы.

– Простите, это моя вина. Я должен был вам сразу рассказать о деталях наших отношений с Оксаной. Видите ли, у нас открытый брак. Относительно открытый: никто не афиширует свои связи, даже, я бы сказал, скрывается. Относительно! – подчеркнул он. – Это вопрос, скажем так, приличий. Вы же не думаете, что, если бы я таился от жены, то догадался бы привести любовницу в один из ее коттеджей? Собственно, практически домой, где нас мог увидеть любой из ее родственников? Увы, все это делается по взаимному согласию.

– Почему же «увы»? – не удержался Бабкин, вспомнив постель, кофе, душ и непринужденные разговоры Баренцева и воспитательницы.

– Потому что семейная жизнь должна выглядеть не так! – В Юрии, кажется, впервые проснулся гнев. – Я разбираю сарказм в вашем голосе. Поверьте, я человек старомодных представлений в том, что касается брачных отношений: промискуитет мне глубоко чужд. Но я не готов становиться аскетом, если жизнь складывается не так, как мне бы хотелось. После рождения Леночки мы с Оксаной отдалились друг от друга. Я не соответствую ее идеалу мужчины, да и вообще мало чьему, по правде говоря. Когда появился ребенок, я превратился в наседку. Окситоцин должен был бы вырабатываться у Оксаны как у только что родившей женщины, а вместо этого вырабатывался у меня. – Он говорил о себе с сухой, отстраненной иронией. – Помнится, я даже поглупел. Не мог производить в уме обычные арифметические действия. Это тоже, я слышал, характерно для матерей в первый год жизни их ребенка: все ресурсы мозга брошены на заботу о младенце. Оксана хотела видеть меня другим человеком… Все пришло к тому, к чему пришло. Несколько лет назад мы с ней откровенно поговорили и решили, что каждый будет жить своей жизнью. У Оксаны свои партнеры, у меня свои. Так продолжалось довольно долго… В последнее время я попытался… мы оба попытались делать шаги навстречу друг другу. Но результат… Результат обескураживающий. Для меня, – поправился он. – Насчет Оксаны ничего не могу сказать.

– Эти шаги как-то связаны с Белорусским вокзалом и Андреевкой? – спросил Макар.

Выстрел оказался точен. Баренцев вскинул на Илюшина изумленный взгляд. Он даже вновь надел очки, наклонился, с детским удивлением вглядываясь в сыщика и вытянув губы трубочкой. Он и сам в этот момент стал до смешного похож на ребенка, и Бабкин подумал, что, может быть, не так уж и необъясним выбор красивой молоденькой воспитательницы.

– Верно. Откуда вы знаете?

– Расскажите, пожалуйста, что произошло, – попросил Макар.

Баренцев потер указательный палец. Сергей видел, как не хотелось ему посвящать их, посторонних людей, в свои семейные дела, в очередной раз саморазоблачаться, выставлять на обозрение свой провал.

– Я вкратце постараюсь… – начал он.

– Это как раз не обязательно, – вежливо возразил Макар. – Можно и развернуто.

– Мы с Оксаной договорились, как я вам уже сказал, сделать некие шаги друг навстречу другу… В каком-то смысле начать заново. – Он вертел в руках очки, линзы отбрасывали блики, заставляя Бабкина щуриться, но Сергей молчал: нельзя перебивать свидетеля, которому тяжело дается откровенность. – С чего начинается знакомство мужчины и женщины? С прогулок, встреч в ресторанах, а дальше – совместные поездки… Для поездок мы еще не дозрели, а прогулки Оксана терпеть не может: она мечтает о том времени, когда повсюду будут установлены траволаторы и женщине на каблуках не придется делать ни шагу – знай себе переступай с одной ленты на другую!

И вновь по едва уловимому движению Илюшина Бабкин понял, о чем в этот момент подумал напарник: как встроить в карту предпочтений Оксаны Баренцевой тот километр, который, как предполагает Татаров, она прошла пешком от машины до станции Алабушево?

– Одним словом, мы договорились выбраться в ресторан! Назначили друг другу свидание, как в юности. Встретиться решили на Белорусском вокзале. Есть где припарковать машину, поблизости много заведений: что-нибудь ей понравилось бы.

– На какое время вы условились? – спросил Сергей.

– М-м-м… Сейчас соображу. Двенадцатого августа мы должны были встретиться на вокзале в двенадцать тридцать. Да, в половине первого, – твердо повторил он. – Я приехал вовремя, прождал Оксану… Не помню сколько. Двадцать или двадцать пять минут. И к концу этого времени совершенно вышел из себя, непростительно вышел, конечно! Оксана могла встать в пробке, Ленинградка в будний день едет из рук вон… – Он оборвал себя и с силой сказал: – Но я-то приехал вовремя! Я приложил усилия, это было наше первое за много лет свидание! Ее опоздание показалось мне насмешкой, демонстрацией пренебрежения! Я бог знает что надумал и наговорил себе, пока мерил шагами вокзал; вокруг меня постоянно были люди, и эта неприкаянность среди себе подобных… Я ведь мог вернуться в машину, но я боялся пропустить жену, боялся, что она придет, не обнаружит меня на условленном месте и рассердится! – Баренцев послал случайно новый солнечный зайчик, заметил, наконец, как щурится Бабкин, и спохватился: – Ох, простите! Дурацкая привычка… – Юрий сложил очки и спрятал в выдвижной ящик. Но ему необходимо было что-то держать в руках, и, поколебавшись, он схватил ручку из письменного набора – удивительно аляповатого, явно очень дорогого малахитового набора, не подходившего под обстановку этой простой, со вкусом обставленной комнаты с книжными шкафами и птицами на обоях. Бабкин подумал, что это подарок Оксаны – из тех времен, когда они еще делали друг другу подарки. – Когда мы встретились дома в тот день, Оксана оправдывалась, ссылалась на дела, которые заставили ее задержаться в салоне у сестры… Но ведь она даже не удосужилась позвонить мне, прислать сообщение, в конце концов! Это задело меня больше всего. Оксана – фанат голосовых сообщений. Из любой пробки она могла тысячу раз надиктовать мне, что задерживается, сказать, чтобы я не ждал ее, а садился в ближайшей кофейне, вместо того чтобы торчать там, как какой-то неудачливый в любви юнец… В конце концов мы договорились как бы переиграть наше провалившееся свидание. Я выбрал Андреевку – это небольшой поселок, ехать от нас относительно недалеко, и там есть где посидеть. Конечно, заведение очень скромное, не то что на Тверской или Брестской, но нам и не требовался пафосный ресторан. Нужно было с чего-то начать.

– И история повторилась, – утвердительно сказал Макар.

– Да, – кивнул Баренцев. – История повторилась. То же самое время: двенадцать тридцать. И снова я жду, проклиная все на свете, и моя идея уже не кажется мне удачной, но я все еще надеюсь… Волнение юноши, терзающегося из-за отсутствия ветреной девицы, понятно каждому из нас. Оно вызывает сочувствие и незлую усмешку. А волнение человека моего возраста, пожившего с женой в открытом браке и решившего, видите ли, начать все сначала… Это, ей-богу, смешно! Я был смешон и чувствовал это острее с каждой минутой. В конце концов я уехал, как и в первый раз, проклиная собственную наивность.

– А Оксана?

– О, она придумала какое-то объяснение… Что-то в меру нелепое: кажется, она готовилась к свиданию и мастер нанес ей слишком долго сохнущий лак… Самое смешное, что я, понимаете ли, не знал – а вдруг это правда! Вдруг для окрашивания ногтей используется сложнейшая технология, и ошибочно нанесенный слой лака ни в коем случае нельзя снять, иначе испортятся ногти! Вдруг моя жена действительно старалась, украшала себя перед встречей со мной, ей было невдомек, что я даже не замечу цвет ее ногтей, я не очень внимателен к этим деталям, которые для женщин имеют большое значение. Какой-то я был со всех сторон идиот, – неловко подытожил он. – Чувствовал себя дураком весь день и потом тоже. Сорвалось наше второе свидание. А третьего не случилось, потому что в субботу Оксана уехала.

Бабкин заметил, что Юрий сказал не «пропала», а «уехала», и подумал, что Баренцев почти уверился в том, что жена бросила его ради поездки с любовником. Две попытки «свиданий» не удались, и она окончательно махнула на мужа рукой.

Илюшин понимающе покивал.

– Кстати, чья была идея – выбрать Белорусский вокзал? – спросил он как будто невзначай.

– Не помню, – пожал плечами Юрий. – Кажется, моя, но я не уверен. Мы говорили о кафе, и вокзал как-то сам собой возник в разговоре. Какое это имеет значение?

– Дело в том, что Оксана была на вокзале за день до вашей неслучившейся встречи. Вы не знаете, что ее туда привело?

– Честно говоря, не имею ни малейшего понятия. – Юрий выглядел озадаченным. – Вы уверены, что она приезжала на Белорусский?

– Абсолютно. Если только ваша жена не имеет привычки передавать свой телефон третьим лицам.

– Что вы! – Он даже рассмеялся. – У нее последняя модель айфона. Поверьте, Оксана не выпускает его из рук. Но вы меня действительно удивили…

Предположение, что его жена встречала кого-то на вокзале, Баренцев уверенно отверг.

– Не могу представить ее в роли встречающей. Она не такой человек, поверьте! И потом, у нее и подруг-то нет.

– Возможно, ей кто-то что-то передавал?..

– Но она отправила бы одну из наших помощниц, Ладу или Ингу. Нет, это действительно странно! У меня имеется одна догадка, единственное возможное объяснение… Но тогда придется допустить, что вы все-таки ошиблись и Оксана побывала не на самом вокзале, а около него. Офисы вокруг Белорусского напичканы фирмочками в меру шарлатанского уклона. Целительные алтайские бальзамы, омолаживающая косметика мертвых и живых морей… Оксана, при ее грандиозной предприимчивости, всегда была падкой на подобные предложения. Я помню, несколько лет назад она ездила на другой конец города, чтобы некий старец, приложив к ней электроды, поведал ей о направлениях токов энергии в ее организме. Само собой, старец прописал ей ещё гору гомеопатических шариков, которые можно было купить только у него. Я могу лишь предположить, что и на Белорусском Оксана нашла что-то подобное. Других идей у меня нет.

– Юрий Алексеевич, почему вы прогнали Федулова? – неожиданно спросил Илюшин.

– Накричали на него, – в тон ему, добродушно поддакнул Сергей.

– Оскорбляли прилюдно…

Юрий вскинулся, словно у него над ухом прозвучал выстрел.

– Мало оскорблял! – с неожиданной яростью процедил он. – Надо было не кричать, а ударить его по лицу, по этой омерзительной харе…

Бабкин вспомнил Федула – сорокалетнего дюжего краснорожего мужика с ручищами и бицепсами, перекатывавшимися под кожей как чугунные шары, и подумал, что щуплый Баренцев не продержался бы в этом противостоянии и пяти секунд.

– Но вы ведь сами рассказали нам, что у вас с Оксаной была договоренность…

– Оксана здесь вовсе ни при чем! – перебил его Баренцев. Ручку он отшвырнул, так что она пролетела через весь стол и упала на ковер, снова выхватил очки из ящика резким движением, как в вестернах выхватывают кольт из кобуры, и таким же точным движением кинул их себе на нос. Огромные его глаза за стеклами очков теперь не казались Бабкину нелепыми. Он даже подумал, что, пожалуй, дал бы Юрию не пять секунд, а все двадцать. – Она может спать с кем пожелает, хоть… хоть с Ингой! – выпалил он, и Бабкин, не удержавшись, сдавленно крякнул. – Федулов – урод! Урод! – с нажимом повторил Юрий.

– Он вас обворовывал? – непонимающе спросил Бабкин.

Юрий махнул на него рукой:

– Как он мог меня обворовывать? Все свои дела он ведет исключительно с Оксаной, я – человек посторонний, не считая, конечно, того незначительного факта, что он трахается с моей женой. Дело не в этом. Он…

На Баренцева вдруг напала немота. Он силился выдавить что-то через плотно сжатые губы – и не мог. Зрелище было странное и неловкое.

– Это касается Леночки? – неожиданно спросил Макар.

Юрий медленно выпустил воздух. Реплика Илюшина, казалось, вернула ему дар речи.

– Да, – глуховато сказал он. – Это касается Леночки. Я ни в чем не могу официально обвинить этого человека, потому что моя уверенность основывается на его небольшой промашке и моей отцовской интуиции. Но я запретил бы Федулову приближаться к девочкам. И вообще к детям. Он видит в них сексуальные объекты. Я заметил это накануне, не поверил своим глазам. Бригада как раз подготовила яму для беседки и залила цементом. Вечером, после их ухода я расспросил Леночку, надеясь, что мне все-таки показалось… – Ноздри его раздулись. – А наутро выставил этого ублюдка. До сих пор жалею, что не врезал ему.

«Пожалуй, даже тридцать секунд», – уважительно решил Сергей.

Поговорив с Юрием, сыщики обошли всех домашних. Ни Жанна, ни Медников, ни горничные ничего не знали о том, что могло потребоваться Оксане на вокзале.

– Я уверен, это она предложила мужу встретиться там, – говорил Сергей, пока они шли к своему коттеджу. – Он забыл об этом, и ему кажется, что это его идея. Но вот отчего Баренцеву тянуло туда со страшной силой – это вопрос!

– У нас сплошные вопросы. Промзона – зачем? Фейерверки днем в субботу – зачем? Машину бросать в подмосковном селе – зачем? И коврик из машины уносить с собой…

– И ножницы, – напомнил Бабкин.

– Ножницы можно использовать как оружие самозащиты. А вот как можно использовать овечью шкуру, я не могу представить.

– Все-таки стою на том, что она ее выкинула по естественным причинам. Или уехала в чужом автомобиле, а мы не смогли ее отследить.

– Может быть, может быть… Я ищу одно общее объяснение, в которое укладывались бы все детали, в то время как они могут быть лишь цепочкой случайных совпадений.

Между деревьев появилась Василика Токмакова. Медленно прошла к своему коттеджу, едва заметно кивнув сыщикам.

– Двойная спираль получается с Баренцевой, – сказал Илюшин, глядя ей вслед.

Сергей попросил пояснить, что он имеет в виду.

– На первом витке этой спирали Оксана выглядит врагом почти для всех, кто оказывается в ее зоне поражения. Она прогибает их, ломает, давит из них сок, выкручивает им суставы. Творит из них, как демиург, то, что ей хочется. Правда, не слишком успешно.

– Ты имеешь в виду сестру?

– И ее тоже, – согласился Макар. – Сопротивление материала заставляет ее злиться, и это еще сильнее обостряет конфликт. Однако на втором витке, если присмотреться, становится ясно, что жизнь всех ее близких находится в прямой зависимости от нее.

– Из-за денег?

– И Жанна, и Медников, и Юрий – все заинтересованы в том, чтобы Баренцева жила и здравствовала долгие годы. Бизнес ее сестры неустойчив. Жанне постоянно нужна направляющая рука, а еще лучше – приток новых средств. Медников нашел себе дом, за который не нужно платить. К тому же Оксана капризна, как барыня: сегодня не дала денег, а завтра возьмет и даст, если он ее развеселит или хорошо спляшет. С Юрием похожая история. Оксана оплачивает его досуг, то есть почти всю его жизнь.

– Интересно, каково это, когда вся жизнь – сплошной досуг, – мечтательно сказал Сергей.

– Надеюсь, нам с тобой не скоро предстоит это выяснить. – Илюшин ухмыльнулся, и Бабкин вдруг обрадовался непонятно чему.

– Ты совершенно упустил из виду третий виток. – Он поднялся. – Можно убрать Оксану и остаться наследником половины нажитого в браке имущества. Вот тебе и средства для досуга. Ладно, позвоню Татарову, узнаю, есть ли у него успехи. И обрадую, что ему нужно выяснить алиби некоей Екатерины Дмитриевны без фамилии.

3

Сергей уехал, а Макар пошел побродить по участку и незаметно для себя вновь оказался в главном доме. Дверь здесь, кажется, вообще не запирали.

В гостиной играли Лев Леонидович и Леночка.

Что бы ни говорил Медников о своем отношении к девочке, он держал ее на коленях, улыбался ласково-снисходительно, отвечал, и не отстраненно, а вовлекаясь в ее маленькие пустяковые вопросы. Илюшин стоял, никем не замеченный, и наблюдал, как, осторожно извернувшись, чтобы не уронить Лену, Лев Леонидович достает из кармана кусочек фольги и сворачивает его в миниатюрную корону, надевает на голову ее кукле, усаживает попрочнее, расправляет зубчики.

Макар думал о том, как мало в этом доме нитей притяжения между взрослыми. Разве что сестры прочно прикованы друг к другу. А всех остальных объединяет ребенок. Нить короткая, яркая, сияющая натянута между Леночкой и отцом; почти такая же – между ней и тетей. Провисающая, но все равно заметная – между ней и дядей.

Но даже этой доброй веселой девочки не хватало, чтобы дом ожил по-настоящему. Казалось бы, все колесики механизма общежития вращаются: ходят взрослые, играет ребенок, горничные моют полы, кашеварит повариха, – все они представились ему человечками в часах, выезжающими в свою минуту по узеньким рельсам, раскланиваясь перед столпившейся на площади публикой, – но в нужный миг не раздастся звон, не ударят молоточки, не разлетится над площадью тяжелый, веский бой часов.

– Кто твой котик? – смеясь, спросила Леночка.

По хитрому блеску в ее глазах, по улыбке предвкушения Илюшин понял, что это давний ритуал.

– Ты мой котик, – ответил Медников с внезапной, неуместной жалостью, отозвавшейся в Илюшине эхом боя старинных часов, и поцеловал ее в макушку.

В дверях напротив появился Юрий.

– Лева, ты сегодня вечером дома? – Он был в джинсах и льняном пиджаке. – Сможешь присмотреть за Леной, пока не вернулась Жанна?

– Я и сама могу за собой присмотреть! – обиделась девочка.

Макар ожидал, что Медников откажется, но тот спокойно сказал:

– Присмотрю, Юрик, никаких проблем. У тебя срочное дело?

– Не срочное. Позвонил мой давний институтский друг, с которым мы не виделись много лет. Он в Москве всего на день.

– Уж не Валя ли Корзоян?

– А-а-а, ты помнишь! – обрадовался Юрий. – Он самый. Я и забыл, что вы встречались!

– Спроси у него, научился ли он с тех пор плавать, – хохотнул Медников.

– Папа умеет плавать, – строго сказала Леночка.

– Вот именно, папа твой умеет. А его институтский друг не умел и едва не утонул, но папа его героически вытащил…

Макар не стал дослушивать эту семейную легенду, отступил назад и растаял в темноте коридора.

Материализовался он на заднем дворе. Осмотрев летнюю кухню, Макар прошел по дорожке – мимо длинного забора, мимо подготовленной под беседку площадки, – и вышел к задней калитке. Пользовались ею нечасто: под ногами бестрепетно поднимались травинки, белели маргаритки. Он откинул щеколду, постоял на границе участка и углубился в перелесок.

Могла Оксана Баренцева пройти этим путем в субботу?

Нет. Камеры на выезде из поселка зафиксировали ее, управляющую «Ауди».

Он миновал поле, над которым носился теплый, веселый, как щенок, августовский ветер и все пытался сбить Макара с ног. Вышел на дорогу. Из редких проезжающих машин на стоящего у обочины парня как-то подчеркнуто не смотрели, отворачивались – может, боялись, что он вот-вот вскинет руку и будет голосовать, и тогда ты уже не водитель, едущий по своим делам, а черствый душою человек, не подбросивший усталого путника.

Илюшин огляделся, прикидывая, идти ли ему вдоль движения или обратно. Выбрал попутное направление как более перспективное. И километр спустя за поворотом уперся в остановку, скупо обозначенную столбом и вывеской. Макар подумал, что остановка не действующая, но тут же подъехала, жестяно громыхая, маршрутка, остановилась возле него, с силой хрястнув передней дверью. Илюшин благодарно приложил руку к сердцу и сделал жест: спасибо, не надо. Водитель с добродушным загорелым лицом махнул в ответ и уехал.

Что ж, остановка все-таки действующая. Сюда можно было приехать хоть на машине, хоть на маршрутке. А отсюда – без труда добраться до коттеджа.

Проделав обратный путь, Илюшин убедился, что для калитки не нужно и ключа. Он легко открыл примитивный замок, просунув пальцы сквозь сетку.

– Из дома вышел человек с веревкой и мешком, – пробормотал Макар, шагая по тропе. – И в дальний путь, и в дальний путь отправился пешком…

Он заметил слева какое-то движение. Среди деревьев выросли трое детей.

Макар остановился и вежливо наклонил голову. Дети не шевельнулись. Они следили за ним из-за кустов бересклета, как волчата.

Вместо того чтобы вернуться в свой коттедж, Илюшин свернул к гостевому домику.

Токмакова была там. Сидела на крыльце, курила, словно ждала его, и, когда он подошел, молча подвинулась.

Макар опустился на нагретую солнцем ступеньку ниже нее.

В соснах над ними шелестел ветер. По дороге за воротами проехал велосипедист, вихляясь и дребезжа.

– Она неплохой человек, – сказала Василика, будто продолжая начатый разговор. – Что бы вы о ней ни думали, она неплохой человек. Но с одной стороны, она ненавидит, когда ей сопротивляются. В любой форме. Тот, кто сопротивляется – враг, и его нужно уничтожить, унизив предварительно. Это ее способ показать, кто хозяин ситуации. Ее способ справиться с жизнью, если хотите. Она не может выпустить бразды правления из рук, иначе все развалится. Больше всего, я помню, ее пугало, что она заболеет и останется беспомощной на попечении своего семейства. «Кто будет всем рулить? – кричала мне Оксана, когда я ее успокаивала. – Эти слабаки, ничтожества? Не хочу издохнуть, наблюдая, как они все профукают!»

– А с другой?

– Что, простите?

– Вы сказали: с одной стороны, Оксана ненавидит, когда ей сопротивляются. А с другой?

– С другой стороны, ей интересны только сопротивляющиеся. Они пробуждают в ней естественнонаучное любопытство, она вооружается скальпелем и лупой, чтобы все-все-все в них рассмотреть, понять и таким образом присвоить.

– …вспоров им предварительно брюхо, – вскользь заметил Макар.

– Не без этого. Но Оксана не понимает, что именно она делает. В этом смысле она невинна.

Илюшин повернул голову и взглянул на нее через плечо.

– Серьезно? По-моему, она отлично понимает, что именно творит. И я, кстати, тоже понимаю.

– И что же?

– Ловит мотыльков и отрывает им крылышки.

– Однако, жестокое сравнение, – помолчав, сказала Токмакова.

– Так ведь и ваша подруга далека от того любопытного невинного ребенка, портрет которого вы мне рисуете. Я не увидел пока ни одного человека, с которым она была бы добра.

– С дочерью, – немедленно сказала Токмакова. – Она добра к Леночке.

– А, ну да, наверное, – небрежно согласился Илюшин, и женщина тревожно взглянула на него. – В ее понимании доброты. И только до тех пор, пока Леночка остается безответным маленьким ребенком. Сейчас ей пять? Значит, шестой год, седьмой, восьмой… – Илюшин загибал пальцы. – Да, пожалуй, еще лет семь в запасе у Леночки есть. А затем ее будут унижать, оскорблять, попрекать деньгами, мучить ее отца на глазах у нее, высмеивать, орать на нее и отвешивать пощечины.

– Не будут, – тихо сказала Токмакова.

– Вы так верите в свою подругу? – усмехнулся Макар. – Или даете мне понять, что она мертва?

Токмакова молча протянула ему пачку с сигаретами. Илюшин взял, но, по примеру Бабкина, курить не стал: сидел, вертел сигарету в пальцах, наблюдая, как высыпаются из нее понемногу крошки слабо пахнущего табака.

– Вы описываете обыкновенную хабалку, дорвавшуюся до небольшой власти, – сказала, наконец, Токмакова, словно не было его последнего вопроса. – А это не так.

– Вы хотели бы, чтобы это было не так, – поправил Илюшин. – Куда полезнее для самолюбия считать, что подчиняешься незаурядной натуре, сложной, многогранной, непростой, но в чем-то даже выдающейся. А знать, что тебя продавила обыкновенная дрянная баба… Это унизительно, я понимаю. Кстати, знаете, что я заметил? Во всех беседах о вашей подруге рано или поздно всплывает это слово. «Унизительно». Она мастер унижать людей.

– Никто из ее родных не выглядит униженным, – холодно заметила Токмакова. – Ни муж, ни брат, ни сестра. Им троим, собственно, грех жаловаться.

– Не знаю, – покачал головой Илюшин. – Не уверен.

– Вы так говорите, словно Оксана привязала их и держит у своей ноги! – Василика начала сердиться. – При этом совершенно упуская из виду, что Жанну она обеспечила, купив ей собственное дело. Брату много лет помогала деньгами, не говоря уже о том, что пустила его к себе жить, не попрекая этим и ничего не требуя взамен. А Юрка! Вы рисуете этих людей соловьями, запертыми в золотую клетку! Однако он имел возможность, которой у меня, например, никогда не было: жить припеваючи, пальцем о палец не ударяя, и заниматься чем пожелаешь. Книги, выставки, поездки, спорт, наконец!

– Все-таки странно, что Оксана его не выгнала, – заметил Макар.

Он сбил ее с ритма и с мысли. Токмакова перевела дух и вдруг засмеялась:

– Я не понимаю, как вы ухитряетесь злить меня, почти ничего не сказав.

– Потому что хроническое безденежье – ваше больное место?

– И вот опять!

Снова повисло молчание. И снова женщина продолжила с тихим смешком, как ни в чем не бывало:

– Ваши слова показывают, между прочим, как мало вы в ней поняли. Оксана не выгнала Юру, потому что это – трофей. Медвежью голову, добытую охотником в честном бою, выкидывают, только если она сгниет. А если не сгниет, будет услаждать взоры охотника и его потомков, скалясь со стены.

– К тому же медвежья голова не может уйти, когда ей вздумается. Не для этого на медведя ходили с одним колом.

– Спросите у Юры, мог он уйти или не мог, – равнодушно посоветовала Токмакова. – Думаю, он сильно удивится вашему вопросу. Юра жил в крепком браке и сделал бы все, что в его силах, чтобы этот брак не рухнул.

Мимо пробежала Пелагея. Но в этот раз она с улыбкой приветствовала Илюшина, словно пребывание рядом с ее учительницей музыки сделало его видимым, проявило в том мире взрослых, к которому нужно проявлять уважение.

– Василика Богдановна, где Оксана? – спросил Макар.

Несколько секунд ему казалось, что сейчас он услышит откровенный ответ. Ей было что скрывать, он чуял это нюхом ищейки, отточенным за годы расследований. Но Василика сказала совсем другое:

– Вы знаете, отчего Оксана пригласила погостить меня и детей?

– Откуда мне знать, если вы старательно оберегаете нас от любой информации, – усмехнулся Илюшин.

– Она подыскивала живые игрушки для своей дочери. Лена стала вечерами капризничать, отец с ней не справлялся, а Оксана терпеть не может детские слезы. Она поставила меня перед выбором: я получаю место для репетиций почти на целый месяц, а она – бесплатных маленьких нянек для своего ребенка. Слушайте, перестаньте так шею выворачивать, это выглядит просто пугающе!

Илюшин развернулся к ней всем корпусом.

– Да, вот так намного лучше. И постарайтесь, пожалуйста, хотя бы изредка мигать, когда так внимательно слушаете. Вы какой-то эльф, честное слово! Вам следует качественнее притворяться человеком. Не знаю, чему вас учат в вашей эльфийской школе шпионажа за нормальными людьми.

– Нормальными? – Илюшин негромко засмеялся.

– Да, мы все здесь немного чокнутые, – согласилась она. – У меня была единственная ценность – смехотворная, маленькая, ничтожная, но моя.

– И что же это?

– Независимость. Оксана обещала подыскать мне подходящее – с ее точки зрения! – место работы, раз за разом предлагала помочь с деньгами на квартиру, на машину, на обувь, черт бы ее побрал! Ботинки, которые я хочу, стоят двадцать тысяч. Могу ли я их себе позволить? Это вопрос риторический. До некоторых пор я черпала утешение в нехитрой мысли, что моя бывшая подруга не может меня купить. Что я не пошла ни по пути Юры, ни по пути ее кузена и сохранила свою копеечную свободу. Не поддалась искушению. – Она хрипловато рассмеялась. – Но Оксана всегда найдет, чем вас соблазнить! Знаете, Макар Андреевич, это как-то удивительно органично сочетается в ней с тем восторгом, о котором я вам рассказывала, – восторгом от созерцания чего-то, что ей недоступно. Но ей непременно нужно ловить мотыльков. Самых невзрачных, самых хрупких. Чтобы держать при себе, рассматривать дымчатые узоры на их крылышках. Знать, что они в ее собственности, и ни один не в силах улететь.

– По-моему, ничего нет проще, – без всякого сочувствия сказал Макар. – Вызываете такси, диктуете домашний адрес – и вуаля! Мотылек свободен, словно птица в небесах.

Она вдруг протянула ладонь и ласково погладила его по голове. И снова тот же мягкий хрипловатый смех. Илюшин начал догадываться, за что Токмакову ненавидит Жанна Баренцева.

– Простите! Не смогла удержаться! Один из моих мальчиков не выносит, когда дотрагиваются до его волос. Он поднимает визг, как дикий зверек, одновременно подпрыгивает и щелкает зубами в воздухе.

– Очень эффектно! Если вы ждали от меня такой же реакции, то знайте: сидя на попе, прыгнуть вверх затруднительно.

– Пока речь шла о ботинках и даже о новой квартире, я могла прикидываться стойкой, как самурай, – сказала Василика. – Но как только Оксана разыграла карту с моими учениками… Вы говорите: вызвала такси, уехала домой! Если бы это было так просто, я б вообще здесь не оказалась. Пелагея – шестой ребенок у родителей. Православная семья. Живут не просто скромно – фактически бедствуют, их содержит община. Мы взяли ее к себе бесплатно, я сама купила ей инструмент – она об этом не знает, естественно, считает, что ей выделила его музыкальная школа. Прекрасная девочка, с чутьем и пониманием музыки. Она самая благополучная из них троих. У Назара отец с тремя отсидками, пьющая и распускающая руки мать, три старших брата, бесконечно лупящих друг друга, и самые мрачные перспективы, потому что его уже дважды брали за воровство на рынке. Я не идеализирую роль музыки в его жизни. Но он однажды обронил, что наша школа – единственное, что в ней есть хорошего. Он обокрал меня два года назад. Унес из кабинета мое пальто и меховую шапку, попался на сбыте. Потом рычал на меня волчонком, бился в истерике, орал: «Я тебя порежу». У него не было другого языка, понимаете? Я ему сказала: можешь резать, но завтра я тебя жду на занятиях, и чтобы был подготовлен. Он плакал у меня на уроке и до конца года ходил за мной по пятам после музыкальной школы – следил, чтобы меня не обидели. У нас район такой, знаете… Не очень благополучный.

– А Яков?

– Яшу воспитывает дед. Его мать в пьяной драке убила отца – давно, Яков был еще маленький и, к счастью, ничего не помнит. Дед у него прекрасный. А Яшка из них троих, пожалуй, самый одаренный. Но тоже со своими сложностями, конечно.

– И этих детей Оксана Баренцева выторговала в роли нянек для своей дочери? – Макар недоверчиво усмехнулся. – Смело!

– Умоляю вас! При чем здесь смелость? Она просто не понимает, с кем имеет дело! Подумаешь, дети – да они все одинаковые! Она видит в них только болванки, заготовки взрослых. В ней есть эта душевная глухота и слепота, которые мешают ей понять, что перед ней три огромных мира, сложных, во многом страшных. А она считала, что им можно просто дать по шее или приказать – и они послушаются, потому что она же взрослая.

Последние слова Токмакова произнесла с невыразимым сарказмом.

– И вы не боялись за ее ребенка? – нахмурившись, спросил Макар.

– Вот и вы тоже, – грустно констатировала она. – Вы тоже ничего в них не понимаете. Ни Пелагея, ни Назар, ни Яшка пальцем не тронули бы девочку. Они честно выполняли свою часть договора, когда я объяснила, чего от них ждут. Не знаю, прониклись ли они к Леночке теплыми чувствами… Но ни один из них ее не обидел бы.

– А Баренцеву? – спросил Макар.

Токмакова молчала. Илюшин поднялся, встал над ней; она продолжала упорно смотреть на ступеньку, где он сидел.

– Василика Богдановна, ваши дети что-то сделали с Баренцевой? – тихо спросил Макар. – Она обидела не их, она обидела вас. Придумала хитроумный способ заманить вас в ее красивую богатую жизнь. Использовала детей как наживку. Унизила. Ваши три сложно устроенных мира это поняли, так ведь?

Токмакова молчала. Наконец она вскинула голову, отбросила назад струящуюся гладкую прядь волос.

– Ну, о чем вы говорите, Макар Андреевич, – скучным голосом сказала Василика. – Это же дети!

4

Как и предсказывал Илюшин, Татаров вышел на людей, имевших отношения с Баренцевой, гораздо более коротким путем, чем они сами. Ему не потребовалось смотреть запись: каждому из своих гостей Оксана звонила накануне и в день встречи. По телефонным номерам их и вычислили.

– Номер первый, – объявил Сергей, уставившись в свои записи. – Никита Федулов по прозвищу Федул. Ему сорок два, знаком с Оксаной девять лет, с тех времен, когда еще был обычным работягой и вкалывал на здешней стройке. Утверждает, что в то время они не спали. За девять лет вырос до прораба, периодически помогал ей с небольшими строительными работами, месяц назад она подрядила его для возведения беседки на участке. Татаров повис на нем, как бульдог, но всерьез зацепиться ему пока не за что. Федулов подтверждает, что дважды побывал у Баренцевой, двенадцатого и пятнадцатого августа, в пять вечера. Оба раза провел у нее около полутора часов и уехал. Видали мы эти полтора часа, – не удержался он. – К ее исчезновению, по его словам, отношения не имеет. Про Долгопрудный, Алабушево, фейерверки и прочее ничего не знает. Факт воровства материалов или денег категорически отрицает. Считает, что Баренцев выгнал его на почве личной неприязни.

– Что же ему еще утверждать, – усмехнулся Илюшин.

– Татаров говорит, он мутный тип. Здоровый бычара с гнильцой. Баренцев его примерно так и охарактеризовал. Федулов последнюю неделю мотался по объектам, в основном – ближнее Подмосковье. Пересечений с телефоном Оксаны, кроме двух упомянутых, не выявлено.

Макар, усевшись на полу и разложив перед собой большой лист, набросал в углу что-то, сильно напоминающее, по мнению Бабкина, плесень на трубе.

– А Баренцева где? – поинтересовался Сергей.

– Будет позже. Кто номер два?

– Трофим Волынкин. Двадцать пять лет, массажист в спортивном центре в Зеленограде. Навещал Баренцеву тринадцатого августа. Чего ты усмехаешься?

– Эвфемизмы мне твои нравятся, – сказал Макар. – «Навещал!» Если я правильно запомнил время, указанное на записи, это было около двух часов дня?

– Да, он пробыл здесь с двух до пяти. Волынкин, как под копирку, твердит то же, что Федулов. Были знакомы, изредка спали, тесных личных отношений не заводили, обычный приятельский секс. Не знает, не видел, не участвовал, не привлекался. С родственниками Баренцевой никак не связан. Забыл сказать: Федулов холост, а у Волынкина жена и двое детей.

Макар изобразил кружок размером с пятикопеечную монету. Сергей подождал, не заполнит ли он его чем-нибудь, но кружок остался пустым.

– Четырнадцатое августа забито номером три – Саркис Гороян! Сорок девять лет, владелец ювелирного бизнеса в Москве и Армении. Детей шестеро, жен трое – полный комплект!

– Да-да, помню этого вепря мохнатого! – обрадовался Илюшин.

Однако нарисовал вовсе не вепря, а какой-то куст с глазами.

– Он встречался с Баренцевой три года назад в течение двух месяцев, а знакомы они еще с тех времен, когда она торговала ювелиркой. Рассказал Татарову, что после долго молчания она позвонила и пригласила его прямым текстом для секса, без всяких ухищрений – его даже покоробила ее прямолинейность. Прибыл в одиннадцать тридцать, уехал около часа дня. Слушай, вот неутомимая баба, а! – перебил он самого себя.

– Она неутомимая в течение ровно одной недели, – поправил Илюшин, покусывавший карандаш и явно думавший о чем-то своем. – И это тоже должно быть как-то связано с ее исчезновением, нутром чую. Неспроста вся эта активность, Серега. Он, разумеется, тоже ничего не знает?

– Абсолютно. И, наконец, номер четыре, темная лошадка в нашем списке – ты не поверишь! Артур Гороян.

Илюшин поднял на него удивленный взгляд:

– Однофамилец или родственник?

– Родной племянник. Двадцать восемь лет, без определенных занятий, без жены, без детей, ездит на дорогих арендованных машинах, меняя их по настроению. Шестнадцатого, то есть накануне исчезновения Баренцевой, провел у нее четыре часа, с шести до десяти вечера. И с тех пор толком не известно, где он. Татаров сейчас пробивает его телефон, но дело осложняется тем, что этих телефонов у Горояна то ли три, то ли четыре, один забыл, сразу купил новый – в общем, широкой души парень. Нормальный богатый бездельник, спортивный, накачанный… Ну, ты видел. Ни перед кем не отчитывается. Свободная птица, короче говоря! И единственный, с кем Татарову не удалось поговорить. Его дядя последний раз общался с ним позавчера. Телефон, с которого поступил звонок, находится в Ростове, но это не сотовый, а стационарный аппарат ресторана «Кишмиш». Артур там кутил. По словам Саркиса, был так очевидно пьян, что дядя разозлился и бросил трубку.

Илюшин изобразил напротив куста сильно похудевшего человечка «Мишлен». Постучал карандашом, оставляя на листе мелкие серые точки.

– Выглядит так, словно Баренцева провела кастинг и остановилась на последней кандидатуре.

– Ага. Тест-драйв. Взяла молодого здорового самца и укатила в неизвестном направлении. Татаров, само собой, связался с рестораном и предъявил им фото Баренцевой для опознания. Но Артур в тот вечер сидел в компании то ли трех, то ли четырех девиц, и официанты не уверены, что ее не было среди них. Вернее, они считают, что ее не было, но как-то неуверенно. Прежде, чем ты заведешь нашу песню про камеры, – камеры есть, и стол, за которым кутил Артур, даже попадает в поле их обзора…

– Но?..

– Но запись обновляется каждые сутки. В смысле, сутки записываются на предыдущие. То есть, можно полагаться только на память официантов.

– Чеки? Карты?

– Гороян расплачивался наличными. А карта Баренцевой, как ты знаешь, нигде не засветилась после ее исчезновения. Может быть, она взяла деньги из сейфа.

– Социальные сети?

– У Артура один-единственный аккаунт Вконтакте, фактически мертвый: последнее посещение – два года назад. Если он и выкладывает фотографии, то под другой фамилией или вообще под ником.

– Неужели все-таки любовник? – пробормотал Макар. – Уехала, как мы и предполагали с самого начала, но уехала второпях: побросала в сумку первые попавшиеся вещи, они встретились в селе Алабушево, она пересела в его машину, может быть, на заднее сиденье – и тогда неудивительно, что мы ее не обнаружили на камерах, – и они умчались вдвоем, плюнув на дорогой потерянный айфон, на фейерверки, на дочь и близких… Едут на юг, останавливаются у приятелей Горояна, у таких ребят всегда широченный круг знакомств… Пьют, веселятся, пока Жанна рыдает, а мы землю носом роем вместе с Татаровым…

– По-твоему, Баренцева на такое способна?

– У меня сложилось впечатление, что она могла бы наплевать на мужа и на дочь, не говоря уже о брате, но сестру должна была предупредить, – медленно сказал Илюшин. – С другой стороны, они ссорились накануне ее исчезновения; Жанна вывела Оксану из себя.

– Татаров бросил все усилия на поиски Горояна. Он считает, что они объявятся в ближайшую неделю где-нибудь на нашем юге.

Илюшин молчал. Сначала он нарисовал маленькую лягушку в центре листа – хорошенькую, большеглазую, почему-то с коротким хвостиком. «Короны не хватает», – чуть было не ляпнул Бабкин, но прикусил язык: мешать и приставать с советами нельзя! Макар никогда об этом не говорил, и поначалу Сергей лез со своими ценными комментариями, но спустя несколько расследований – вот она, поразительная наблюдательность профессионального оперативника! – заметил, что Илюшину работается легче, если не подавать вообще никаких звуковых сигналов. Прикинуться ветошью. Не отсвечивать.

При этом его молчаливое присутствие, как Бабкин заметил еще примерно через пять расследований, Макару скорее нравилось. Или не нравилось, а, как бы это сказать… Стимулировало, что ли. Вдохновляло. Раскрепощало. Тьфу, черт его разберет, что оно делало с ним, уж раскрепощение-то Илюшину точно не требовалось, но только Макар рисовал живее и быстрее.

Свидетели, жертвы, подозреваемые – все, пропущенные через реторту илюшинского воображения, были пойманы и запечатлены на бумажном листе в дистиллированном виде. Беспримесная суть. Так, во всяком случае, обозначал это для себя Бабкин. А что думает сам Макар про свои каляки-маляки, он не знал.

Илюшин стер лягушечку. На ее месте возникла рыбка. Сергей молча наблюдал, как появляется и разрастается пышный хвост – все больше, все наряднее, до чрезмерности, до уродства. Тщедушное тельце и огромная, тяжелая, грозовая туча хвоста. «Золотая рыбка? Исполнение желаний?»

Макар оторвался от рисунка и снова подошел к карте. Ткнул острием в Алабушево.

– Какие, ты сказал, маршруты проходят через эту остановку? Тридцать пятый, девятый…

– …и четырнадцатый экспресс, – Сергей помнил их на память.

Карандаш переместился к той остановке, на которую Макар вышел через поле.

– А через эту?

– А это у нас что?.. Так, подожди, надо поискать. Ага, здесь всего два: двадцать восьмой и четырнадцатый-экспресс.

Илюшин подошел к нему, склонился над компьютером.

– Четырнадцатый-экспресс – это обычная маршрутка. Я ее встречал.

– Думаешь, Баренцева села в автобус, добралась сюда и пешком через поле вернулась домой? Зачем? И почему ее здесь никто не видел? Давай предположим, что она решила бросить все, уехать – пускай с одним из тех любовников, с которыми она кувыркалась последнюю неделю. Подъехала к станции – ба, забыла любимую сумочку! И что она делает? Бросает машину, пересаживается в автобус, едет, идет пешком два или три километра, прокрадывается в дом – зачем? Здесь и так все принадлежит ей! Я не уверен, что она вообще умела ходить пешком. Ты видел каблуки на ее туфлях?

Макар вернулся к рисунку, покатал карандаш в пальцах. Наконец подбросил его и с размаху воткнул остро заточенный грифель в угол листа наподобие копья.

Сергей хотел спросить, означает ли что-нибудь эта рваная дырка, но у него завибрировал телефон в кармане.

– Здорово! – крикнул Татаров сквозь какие-то шумы и трески. – Я коротенечко! Гороян пока не объявился, зато пришли полные сводки по имуществу Баренцевой.

Бабкин щелкнул пальцами, привлекая внимание Илюшина, и включил громкую связь.

– Слушаем тебя с Макаром Андреевичем очень внимательно.

– Ты не поверишь! Весь бизнес оформлен на ее мать, Баренцеву Анну Игнатьевну, шестидесяти двух лет. Все коммерческие площади, пять с лишним тысяч квадратных метров в разных районах Москвы. А две московские квартиры – на сестру.

– Так. А земля, а недвижимость? Здесь три жилых строения!

– Она оформила завещание два года назад. Все остается сестре и дочери, в равных долях. Но учти, что земля зарегистрирована на Жанну Баренцеву.

– Как на Жанну? – изумился Сергей. – Она сказала, ей принадлежит только половина дома!

Трески и шумы внезапно стихли, и голос Татарова стал слышен так ясно, словно он стоял рядом с сыщиками.

– Не знаю, что она вам наговорила, но в ее собственности три легковых автомобиля, гектар земли, два коттеджа и… Ван момент, проверю… А, ну да. Триста сорок квадратных метров жилой площади находятся в долевой собственности сестер Баренцевых. Все верно.

– Спасибо, Паша!

Он положил телефон, и они с Макаром уставились друг на друга.

– Вот это сюрприз! – протянул Бабкин. – Получается, Юрий Баренцев после ее смерти остается ни с чем? Нет, постой! Даже если есть завещание, он же законный супруг. Ему должна достаться половина нажитого имущества. То есть четверть этого дома.

Илюшин хмыкнул.

– Человек без постоянного заработка не сможет содержать и обслуживать это имущество. Слушай, да о чем мы говорим! Я уверен, что Баренцев не в состоянии покупать даже бензин для своей машины!

– А это и не его машина. «Вольво» Юрия и «Тойота» Медникова записаны на Жанну, как ты слышал. И в случае смерти Оксаны Жанна остается с деньгами, машинами, квартирами и домами. А Анна Игнатьевна Баренцева, шестидесяти двух лет, – с пятью тысячами квадратных метров.

– Значит, гольф, дорогие спортклубы, жизнь за городом, путешествия в Вену, одежда, машина и свой кабинет – все существует лишь до тех пор, пока это оплачивает его жена, – констатировал Илюшин. – Картина переворачивается с ног на голову. Баренцев – последний человек, заинтересованный в смерти Оксаны.

– Ты считаешь, ему известно о распределении ее имущества?

– «Она и бизнес свой максимально защитила», – процитировал Макар. – Я осёл! Не придал значения его словам, а ведь Юрий прямым текстом все мне сказал. Необходимо поговорить с Жанной, но я совершенно уверен: он в курсе.

– Ну, что-то-то он все-таки получит! – запротестовал Сергей. – Давай предположим, что Баренцева решила выгнать его и отсудить ребенка. Мог бы он убить ее? Вполне! Что ты головой качаешь?

– Баренцев предпочел бы договориться с ней. Он десять лет приноравливается к ее характеру, тут уступает, там распластывается, здесь вертится ужом. Судя по всему, что я узнал, Оксана не горела желанием играть роль заботливой матери, и она достаточно практична, чтобы не лишать девочку отца. В таком случае где мотив? Где способ? Где тело, в конце концов?

Бабкин развел руками. Макар был прав.

– Тело едет с любовником отдыхать, – вздохнул он. – На овечьем икеевском коврике.

5

Юрий Баренцев знал, что бизнес Оксаны зарегистрирован на ее мать. Это подтвердила Жанна, когда на следующее утро Макар и Бабкин задали ей прямой вопрос.

– А что, а что такое? – встревожилась она. – Оксаночка Юрику все объяснила, он сам согласился, а если бы к ней явились из налоговой, они бы с нее ни копеечки не содрали, шиш им, а не наши денежки!

Макар подумал, что неспроста каждый их разговор происходит в кухне. У Юрия есть свой кабинет, и у Льва Медникова. А Жанна отчего-то спокойнее всего чувствует себя не в собственной комнате, а среди еды и посуды, когда уходит Магдалена, оставив на плите полные кастрюли, и можно сидеть за столом и неторопливо вытирать полотенцем столовые приборы, хотя с этим вполне справляется штатная посудомоечная машина.

– Почему вы не сказали, что земля тоже принадлежит вам, как и машины? – спросил Макар.

– А я что? Разве нужно было? Я как-то и значения-то не придала, какая разница, на кого записано, главное ведь, чье оно по совести, правда? А по совести оно все Оксанино, если бы не она, ничего бы не было, и меня бы тут тоже не было.

Жанна сбивчиво бормотала, откладывая на расстеленное чистое полотенце уже вытертые ложки и вилки, а Макар пытался понять, с чем они имеют дело – с честным простодушием или с расчетливостью.

– Если с Оксаной что-то случится, что ваша мать будет делать с доставшимся ей имуществом? – не удержался он.

– Тьфу-тьфу-тьфу! – Жанна суеверно поплевала за плечо. – Пусть ничего не случится, ничего плохого! Что вы спросили-то? А, про маму! Мама все Юрику отдаст, он же муж, и Леночка с ним, ну, или мне, и Леве, наверное, тоже, хотя после того, что он выкинул, может, и не отдаст…

– Странно, что вы не выставили его после его поступка, – сказал Бабкин.

– Да я уж думала, – призналась она. – Крутила так и сяк. Но Левка ведь это не со зла сделал. Если бы со зла, тогда надо было бы гнать в шею. А он-то не со зла. Он мне все объяснил, извинился. Ему денег на жизнь не хватало, а нервы он нам трепать вовсе не хотел, думал, Оксана к сегодняшнему дню уж вернется… Я тоже прощения у него просила, что морду ему раскровила. Поплакали вчера, обнялись, простили друг друга… И я его, и Левушка меня простил.

Она вздохнула и вытерла краешком полотенца выступившую слезу.

Макар и Бабкин, онемев, смотрели на нее. Первым пришел в себя Илюшин.

– Жанна Ивановна, у следствия есть версия, что ваша сестра уехала со своим другом.

Он рассказал ей об Артуре Горояне.

– Ой, а я ведь знаю его, – удивленно сказала она. – Он к нам стричься забегал. Такой красавчик, прямо куколка, пупсичек! Ну, если Оксана с ним, то и хорошо, и слава Богу!

– Жанна Ивановна, это лишь предварительная версия…

Она кивала, улыбалась, и Макар видел по ее отрешенной улыбке, что теперь его слова проходят мимо ее сознания, проносятся, будто легкий сквознячок, а в памяти ее засело убеждение, что сестра сбежала отдохнуть от семейных дрязг, от балласта в виде глупой сестры, бесполезного мужа и настырного брата… Он оборвал себя на полуслове и замолчал. Жанна, кажется, этого даже не заметила.

Когда они вышли на улицу, Сергей не удержался:

– Вот же добрая душа!

– Или прирожденная актриса. Очень продуманный образ. Кофточки с люрексом, сапоги, которые были в моде во времена юности ее мамы…

– Ты просто циник, – с чувством сказал Бабкин.

– Это я почему такой злой был, – нравоучительно начал Илюшин. – Потому что у меня своего дома в Подмосковье не было…

Его прервал женский крик.

– Стойте, стойте!

Жанна бежала к ним, выпучив глаза, размахивая телефоном. Она смеялась и плакала одновременно.

– Позвонила! Позвонила!

Глава 8. Таволга, Маша

1

На следующее утро Маша забрала из ветклиники ожившего Цыгана. Бедняга обрадовался ей: бил хвостом, скулил и порывался сунуть морду ей под мышку. Маша растроганно положила руку на теплую плешивую макушку. Ветеринар, выглядевший так, словно крысиного яда наелся он, а не собака, рассказал, что ей предстоит делать. Уколы, таблетки…

– Капельницу сами поставите?

– Не поставлю, – отказалась Маша. – Лучше я его к вам привезу.

– Будем надеяться, не придется. Он вроде бы парень живучий. – Ветеринар потрепал Цыгана за ухом. – Если сможете его подержать дома, чтобы он отдохнул и отоспался, будет неплохо. Ну, и чтобы его другие собаки не тревожили. Еще нужен лечебный корм… пойдемте, я вам покажу, у нас есть.

В машине Цыган ехал спокойно, и в комнаты зашел так уверенно, словно он здесь уже бывал. Свернулся в углу и сразу уснул.

– Бедный ты старичок!

Маша погладила его и пошла сообщать Ксении радостную новость. Девочка с силой обняла ее.

– А давайте в лес сходим?

– Зачем?

– Нууу… За ягодами. Принесем Цыгану черники. Она полезна для зрения, между прочим!

Маша рассмеялась.

– Если тебе хочется черники, так и скажи! Не прикрывайся бедным псом! Пойдем, только недалеко. Я боюсь надолго оставлять его одного.

– Подождите, я сотовый возьму, – крикнула Ксения и скрылась в доме.

Появилась она почти сразу же, раскручивая на пальце шнурок – к нему был прицеплен чехол.

– О дивный новый мир, когда человек, идущий в лес, первым делом берет с собой телефон! – сказала Маша.

– Если в лес, то еще надо брать спички и воду, – поправила Ксения. – У вас есть спички?

– Нету.

– Беда с вами, теть Маш. А вода?

– Из озера попью, если что.

Девочка снисходительно усмехнулась.

– Озеро еще найти надо! В общем, запоминайте: в лес нужно брать – ну, телефон, это понятно, лучше вообще-то два, а еще соль, спички, воду, свисток, бутерброд, шоколадку, ножик и компас.

Она оттарабанила этот список четко и быстро, как выученный ответ на уроке.

– А почему телефонов должно быть два? – озадачилась Маша.

– Один разрядится. А второй-то у вас в кармане, выключенный. Вы его включите, и еще на пару дней заряда хватит. Чтобы вас могли найти. Ну, если честно, так у нас никто не делает… – Она засмеялась. – Но Валентин Борисович учит, что если по всем правилам, то нужно два.

– Валентин Борисович ужасный перестраховщик, – в тон ей ответила Маша.

За ними увязалась кошка Люшка и некоторое время бежала по дороге, независимо подняв хвост. Затем исчезла в кустах.

Ягод в лесу не оказалось. «Тогда до озера?» – предложила Ксения, когда им надоело ползать на корточках среди зарослей и отмахиваться от комаров. «Давай до озера», – согласилась Маша.

С каждым разом дорога до него казалась ей все короче.

На этот раз они вышли с другой стороны. Берег здесь был пологий, местами песчаный. В зарослях тростника голубела пластиковая канистра, брошенная заезжими рыбаками.

– Вчера утром кто-то убил мою курицу, – сказала Маша, внимательно глядя на девочку.

Ксения рисовала палочкой по песку, выводя замысловатые узоры. Кончик импровизированного карандаша замер на мгновение, когда девочка услышала новость, а затем вновь двинулся, оставляя за собой узкий неглубокий след.

– Лиса? – спросила Ксения, не поднимая головы. – Может, хорь?

– Если только лиса вытащила топор из сарая, отрубила курице голову и художественно разложила останки на крыльце.

Девочка уставилась на нее. Однако неподдельное удивление плескалось в ее глазах или фальшивое – этого Маша понять не могла. Она спокойно смотрела на Ксению, не делая попыток ничего прояснить. Захочет задавать вопросы – пусть задает.

Вновь, как навязчивый слепень, ее куснуло воспоминание о Ксении, срезающей папоротник отточенным движением.

Однако когда вопрос последовал, он оказался неожиданным.

– Крови много осталось на крыльце?

– Что?

– Кровь, – повторила Ксения, подавшись вперед и впившись в Машу взглядом. – Много ее было или нет?

– Почти не было. При чем здесь кровь? Она вся слилась в том месте, где бедную птицу обезглавили.

«Об этом-то я и не подумала».

– Ты понимаешь, что это вообще-то уголовное преступление? – Маша надеялась, что ее слова прозвучат весомо, но реакция Ксении в очередной раз поставила ее в тупик.

Девочка рассмеялась.

– Какая ей разница! Она не по нашим законам живет.

Маша замерла.

– Кто живет? – Она постаралась спросить это как можно небрежнее.

«Она!» Похоже, ее первое предположение было истинным: курицу убила Кулибаба, мстя за вторжение в якимовский дом.

«На Кулибабу мне не найти никакой управы. Хм… Что делать-то теперь? Хоть с берданкой в курятнике спи. Впрочем, будем смотреть на вещи здраво: она эту берданку узлом завяжет и засунет мне же…»

– Марина.

Маша глубоко погрузилась в домыслы о том, что сделает с ней Кулибаба, если придет по душу второй курицы и обнаружит в курятнике засаду, а потому ответ Ксении в первую секунду прошел мимо ее сознания.

– Марина? – машинально переспросила она.

Ксения, как ни в чем не бывало, подняла свою палочку. Теперь она воткнула ее в землю и рисовала вокруг ее тени искривленный циферблат.

– Ты сказала – Марина?

С безмятежной улыбкой Ксения кивнула и продолжала свое занятие. У Маши мороз пробежал по коже при виде выражения на ее лице. «Они только усугубили ее состояние, – с тихим ужасом осознала она. – Ни Колыванов, ни Пахомова, – никто из них в действительности ей не помог, они только глубже затолкали ее болезнь, точно тряпку в бутылку…»

– Марина заблудилась в лесу, – дрогнувшим голосом сказала она. – Ты сама рассказывала, как вы организовывали ее поиски.

«Зачем я это повторяю?»

– Ну да, заблудилась! В прошлом августе, ага.

– Ты думаешь, она провела год в лесу и вернулась за моей курицей?

Жалость во взгляде девочки была ненаигранной.

– В лесу нельзя прожить целый год. Там холодно зимой и есть нечего, – выделяя каждое слово, медленно, как для маленького и очень глупого ребенка, растолковала Ксения. – Вы что, теть Маш! Сами-то попробовали бы хоть неделю тут провести. – Она хихикнула. – В воде, между прочим, червячки, мне про них Немец рассказывал, они невидимые, ну, как микробы… – Ее гладкий белый лоб прочертила сосредоточенная складка. – Только они, кажется, не настоящие микробы, а микро-орга-низмы. Это другое! Если эту воду пить некипяченой, то можно отравиться. А кипятить ее нужно правильно, я вам потом покажу. Уж точно не в чайнике! – Она коротко рассмеялась, но вновь посерьезнела. – Марина умерла. Ох, упокой Господь и прими душу ее! – Маша узнала интонацию Тамары Михайловны. И неторопливое, торжественное движение руки от лба к груди для крестного знамения тоже было ее.

Она тяжело вздохнула.

– Если Марина умерла, кто убил мою курицу?

– Марина и убила. Мертвые любят кровь. Поэтому на крыльце ничего не было.

Маша на несколько секунд закрыла глаза. Темные пятна замерцали на изнанке век, а между ними поплыли головастые червячки – должно быть, те самые микро-орга-низмы, перебравшиеся из воды в ее мозг.

– Здесь лес хозяин, – доносился до Маши уверенный детский голос. – Сначала взял Марину к себе, потом вернул. Только они возвращаются уже другими. Это я виновата.

Маша открыла глаза и повернула голову на внезапно одеревеневшей шее.

– Я загадала в лесу на ведьмином круге, чтобы Марина вернулась, – объяснила девочка в ответ на ее невысказанный вопрос. – А загадывать надо было правильно. «Вернулась живая-здоровая и чтобы ни один волосок не упал». Про волоски обязательно надо говорить. Я не сказала, и Марина теперь ходит по Таволге. Только она, ну, неживая. Плохо, конечно. – Ксения вздохнула. – Мне ее надо найти. Если у вас еще одну курицу убьют, вы мне скажите, ладно? Это значит, ей у вас понравилось, она к вам часто будет наведываться.

– Зачем тебе ее искать?

– Кто привел мертвеца, тот может загадать ему потом одно желание, – авторитетно объяснила Ксения. – Мертвец обязан выполнить. Марина здесь из-за меня. Она должна теперь сделать, что я попрошу.

– А что ты попросишь?

Маша была уверена, что не получит ответа под предлогом «нельзя рассказывать о желаниях, иначе не сбудутся». Но девочка спокойно отозвалась:

– Чтобы бабушка жила еще сто лет и никто меня отсюда не забрал.

Маша так же медленно повернула голову обратно и стала смотреть в небо. Почему шея ворочается как у Железного Дровосека? Продуло ее, что ли? Или это пепел покойной курицы стучит в ее выю?

– У тебя два желания, – уточнила она.

– Чего?

– Ты в одну обертку хочешь упаковать две конфеты. Первое твое желание – про бабушку, второе – чтобы тебя не забирали.

Ксения, забыв про палочку и часы, уселась перед Машей.

– Ой, и правда, – огорчилась она. – Я не подумала. Надо как-то по-другому… Сейчас, я соображу…

Она почесала за ухом, точно щенок. «Напрасно я развожу панические настроения на ровном месте, – думала Маша, краем глаза наблюдая за ней. – Конечно, когда она сказала о мертвой Марине, ее слова прозвучали жутковато… Но в действительности для нее это просто увлекательная сказка… Она верит в домовых, куриных богов, ведьмины круги и прочую разнообразную нечисть, и бродячие покойники вписываются в эту картину мира как родные».

– Как бы мне так… – бормотала Ксения, сморщив нос. – Пожелать, может, чтобы такие, как Корниловы, больше никогда здесь не появлялись? Не, это незачем. Они и так не появятся.

– Почему ты так думаешь?

– Марина их извела.

– Не извела, а изгнала. Но они ведь, кажется, были друзьями?

– Она со всеми грызлась. Сегодня друзья, завтра шкура от осла. А эти, Корниловы… звери, а не люди. Хуже Бутковых!

Вот так раз. Ксения, оказывается, тоже не любит Альберта с женой.

– Бутковы-то тебе чем не угодили? – миролюбиво спросила Маша.

Девочка не ответила. Она сосредоточенно завязывала узлом черешок листика.

Маша вытянулась во весь рост, сцепила пальцы под затылком. В позвоночник уперлась какая-то кочка. «Надеюсь, это не муравейник».

– Что еще вытворяли здесь Корниловы? – спросила она, сквозь полуприкрытые ресницы наблюдая за Ксенией.

– Ульи подожгли у Валентина Борисовича.

Маша широко раскрыла глаза и села.

– Подожгли ульи?!

– Да. Четыре улья спасли, а один сгорел. Валентин Борисович плакал, я сама видела. А в тех, которые спаслись, пчелы потом болели. Они же умные, все понимают.

Маша потерла лоб.

– Ксения, полицию вызывали?

– Вызывали, а как же! Приехал какой-то жирный гад. Морда – как блин на Масленицу. Пошушукался с Корниловыми. Потом к нашему Немцу подъехал с кривой рожей. Типа, ваши ульи оценили в три тысячи рублей каждый, вот вам шесть тысяч, скажите спасибо. Валентин Борисович аж затрясся весь. Пчелы! – кричит. – Они живые! Требую уголовного наказания! А мордастый ему: ну-ну, смотри, дедок, чтобы требовалка не треснула. – Девочка обернулась к Маше, прикрыла ладонью козырьком глаза от солнца. – Теть Поля говорит, тут нету закона. Если только не поднять волну в газете. Или в телевизоре. Тогда все забегают. А если нет, то ничего не выйдет. Теть Поля и Валентин Борисович ездили потом, заявление писали. А все равно – отказали им.

Маша поймала себя на том, что теперь она грызет ноготь. Ульи подожгли. Господи, бедный, бедный Колыванов.

– А еще после поджога Климушкин пошел разбираться с этими козлами, – продолжала девочка. – Собирался им морды бить. Не, ну а как еще-то?

– Набил?

– Да конечно, набил, – сердито передразнила Ксения. – Они же хитрющие, как змеи. Марина их предупредила, что придут разбираться. Они местных ментов прикормили. А когда Климушкин стал орать у них под окнами, чтобы Корнилов вышел драться, приехали менты и скрутили его. И не лень им было тащиться сюда! Я в доме напротив на чердаке сидела и видела, как они потом все вместе самогонку пили. Вечером пьяные за руль сели и поехали. И ничего! А Валентин Борисович говорит, за рулем пить нельзя.

– Это он очень правильно говорит.

Характер Марининых гостей обрисовывался очень выразительно. Если битое стекло и даже хамство по отношению к Прохоровой Маша могла списать на пьяную дурь, то происшествие с ульями в рамки дури не вписывалось.

– Они нас за людей не считают, – спокойно сказала Ксения. – Так Полина Ильинична говорит. А бабушка говорит: это зло сюда пришло. Марина ему двери открыла.

– Но ведь Марина их потом сама выгнала? – спросила Маша.

Ксения помолчала.

– Можно и так сказать, – не совсем уверенно согласилась она. – Теть Маш, а давайте ловить плавунцов!

Девочка вскочила и помчалась по берегу вниз, точно козленок, высоко подкидывая ноги.

Маша смотрела ей вслед, размышляя, что кроется за этой неожиданной идеей: утрата интереса к разговору или наивная попытка переключить ее внимание.

– Ксеня, пойдем! – позвала она. – Цыгана пора кормить и колоть!

Обратно шли быстро. Маше показалось, что за деревьями промелькнул силуэт, и она остановилась.

– Вы чего, теть Маш?

– Кажется, в лесу какой-то человек.

– Нет здесь никаких людей. Только мы! Бу!

Девочка подкралась и схватила ее за руку. Маша старательно вздрогнула всем телом.

– Ну-у, вы не испугались! – разочарованно протянула та.

– Ксень, а Ксень, – задумчиво сказала Маша, не двигаясь с места и не сводя взгляда с нескольких березок, тесно стоявших в глубине среди осин. – Видишь березы?

– Ага.

– А за ними фигуру – видишь?

Вместо того чтобы вглядеться, Ксения тотчас сорвалась с места и рванула в лес. Маша от растерянности только успела окликнуть ее, а девочка уже обогнула березы и мчалась обратно.

– Никого! – доложила она, запыхавшись. – Нате листик!

И в самом деле протянула Маше желтый березовый листок. Ни дать ни взять щенок, притащивший апорт и в восторге виляющий хвостом.

– Слушай, а если бы там кто-то был? – очень серьезно спросила Маша. – Ты, пожалуйста, не выкидывай больше таких фокусов.

– Да кто там может быть! Никто по лесам не шляется, все заняты делом. Только мы с вами, так сказать, тунеядцы.

В другое время Маша рассмеялась бы над ее подражанием Колыванову, но ей было не по себе.

– Это мог быть Климушкин, например.

Девочка подняла брови.

– Кли-и-и-им? – В голосе ее звучало веселое удивление. – Нет, Клим… Зачем ему? Если он куда-то выбирается, то рыбачит на реке или на дальнем озере. В лесу ему делать нечего, он не охотник.

– По-моему, от человека, которого выгнали из деревни, можно ожидать чего угодно.

– Кто это его выгонял? – насмешливо осведомилась Ксения.

– Таволжане. Тебе не рассказывали?

Маша спохватилась, что староста с Пахомовой могли беречь ребенка от душераздирающих подробностей гибели кур, кроликов и прочей мелкой живности.

– Ну нет, – решительно сказала девочка. – Клим сам ушел. Они его упрашивали, но он отказался. Сказал, что теперь они сами по себе, а он сам по себе, и ничего общего с ними больше иметь не желает.

– Почему?

Ксения пожала плечами. Они снова шли рядом, она слегка подпрыгивала в такт словам.

– Не знаю. Рассорились из-за чего-то. Мне не рассказывали. Он приходит, помогает, если требуется. Но живет на кладбище. И знаете что еще? Он в дом к себе никого из них не пускает. Если что-то нужно, ему или звонят, или посылают меня, чтобы я передала. Ну, это если телефон недоступен.

– Посылают тебя? – переспросила Маша.

– Ну да, я же говорю. Однажды сильный ветер порвал провода, и мы остались без света. И у Кулибабы дверь заклинило. Вернее, придавило… – Она поморщилась. – Забыла, не помню. Что-то, в общем, упало, и нужно было оттащить, а Альберт с Викой уехали в город. И связи нет, представляете! Кого отправили? Меня! А я, между прочим, по пути туда лося встретила. Они редко выходят к дороге, это мне повезло. И лосю тоже повезло! – добавила она, подумав. – Может быть, он ветра испугался? Еще мне однажды приходилось в сильный ливень бегать к Климу. – Она преувеличенно поежилась. – И в июне, но там ничего такого не было, просто у него телефон разрядился. Он меня угощает чипсами, между прочим! Ой, только бабушке не говорите!

Маша совсем растерялась. Ксения рассказывала о своих обязанностях так просто и безыскусно, что заподозрить ее во вранье было трудно. Но отправлять десятилетнего ребенка к агрессивному запойному алкоголику? У нее не укладывалось это в голове.

А может, все из-за таволги, подумала она. Может, в окрестностях произрастает какой-то особенный сорт? Люди от запаха этих цветов дуреют, мерещится им… всякое. Ребенок – и тот слегка ополоумел. Стал мертвецов видеть, как Полумна Лавгуд.

– Что он за человек? – спросила Маша, чтобы отвлечься о навязчивых мыслей о всеобщем помешательстве.

Ксения перестала подпрыгивать и приноровилась к Машиному шагу.

– Ну-у-у… Клим упрямый. Если что-то вбил себе в голову, ни за что не отступится. Не очень любит рассказывать, больше молчит и смотрит. И не любит, когда я болтаю. Зато он показывал мне, как ставить донку! И удочку забрасывать. Так-то забрасывать несложно, но нужно выбрать правильное место, а то, знаете, бывает такая вода, на нее смотришь – вроде глубокая, а на самом деле там сплошные водоросли, крючок зацепится – не вытащишь.

– Ты ходила с ним на рыбалку?

– Ага! Клим меня часто с собой берет. У него резиновая лодка, мы каждую весну проверяем, где появились дырки.

Это «проверяем каждую весну» из уст ребенка, прожившего в деревне год, позабавило Машу, и она не сразу сообразила, о чем ей рассказывают.

– …заклеиваем, потом опять накачиваем «лягушкой» и смотрим, нет ли пузырьков там, где послюнили…

– Подожди-ка! – Маша замедлила шаг. – Так вы рыбачите с надувной лодки?

– Ну да, я же говорю. Меня на ней раньше укачивало, а потом перестало. Вас укачивает, теть Маш? Я знаю одно средство: нужно красную шерстяную ниточку обвязать вокруг среднего пальца и сказать: «Тошно´та-тошно´та, перейди на Федота…»

– …с Федота на Якова, с Якова на всякого, – рассеянно закончила Маша, думая, что нарушение правил техники безопасности налицо, потому что, можно поспорить, никаких спасательных жилетов у этого Климушкина не водится. Да каких там жилетов – даже нарукавников нет! И рыбачить они выходят на дырявой лодке, и со всем этим совершенно непонятно что делать. Куда смотрят Беломестова и все остальные? Как они позволяют Ксении проводить время с больным мужчиной, то ли изгнанным из деревни, то ли самостоятельно покинувшем ее, – черт их разберет! Если бы в Таволге проживало хотя бы десять детей, такое расточительство еще можно было бы понять. Но ребенок всего один!

– Сами вы Якова, – фыркнула девочка. – «С Федота на клопа, с клопа на болота, болота-трясину, и там сгинь!»

– Ты хоть плавать умеешь? – удрученно спросила Маша.

– Я все умею, – отозвалась Ксения.

Маше снова вспомнился одним взмахом ножа перерезанный папоротник.

2

Днем позвонил Сергей.

– Чем занимаешься?

– Пересматриваю «Грань будущего», – честно ответила Маша.

Она действительно валялась на диване с планшетом. На улице стояла такая духота, что при одной мысли о прогулке ее бросало в пот. Спасал только сквозняк. За распахнутыми окнами Таволга подрагивала, мерцала, расплывалась в мутном мареве. Изнемогающий от жары Цыган забрался под стол, развалился на половицах. Изредка тяжело вздыхал. Рядом с ним в миске с водой плавал пух.

– Грань, грань… – забормотал Сергей. – Что-то знакомое. А, боевик с Томом Крузом?

– Фантастический, – уточнила Маша.

Муж скептически похмыкал. Она слышала, как где-то рядом с ним заливаются птицы. «Интересно, почему у меня не заливаются? Только сороки верещат да петухи с курами».

– Маша! – воззвал Сергей. – Ты творческий человек!

– А вот не надо оскорблений.

– У тебя тонкая душевная организация, – стоял на своем Бабкин. – Ты должна смотреть Феллини. Или Тарковского. В крайнем случае – Вуди Аллена.

– Жана-Люка Годара, – подсказала Маша.

– Не знаю такого. Пусть будет Годар. Но не этого… кто снял «Грань будущего»?

– Даг Лайман. Между прочим, «Идентификация Борна» – тоже его.

– «Идентификацию», допустим, я одобряю. Но ты-то как можешь смотреть затрапезный боевик? Ты, культурная женщина!

Культурная женщина задумалась.

– Я смотрю не боевик, а историю перерождения.

– Поясни?

– Жил-был довольно плохонький человек, трус и мелкий пакостник. А потом начал умирать раз за разом. И через смерть пришёл к возрождению в качестве героя.

– Позвольте! – запротестовал Сергей. – Я вообще-то тоже смотрел этот фильм и ничего подобного в нем не помню.

– Это потому что ты смотрел на щупальца пришельцев, – ласково сказала Маша. – А я смотрю на лицо Круза и на пластику его тела в самых первых сценах и в заключительной части. Это два разных человека. Удивительное перевоплощение. Помнишь, как вначале он еще пытается спасать солдат из своего взвода? А в конце даже не поворачивается в ту сторону, где они погибают, потому что понимает, что и секунду времени тратить на них бессмысленно: все равно солдаты умрут. И все это отражается в его глазах. Преображение и возрождение, – повторила она.

– Ну, может быть, может быть. – В голосе мужа звучало неприкрытое сомнение, и она рассмеялась. – Бог с ним, с Крузом. Как у тебя дела? Тебе там не скучно?

Маша добросовестно рассказала о курицах, о соседской девочке, с которой она ходит на прогулку, о лесе и озере. И ни слова о том, что происходило вокруг на самом деле.

Нельзя дергать мужа. Нельзя. Она видела, как мрачен он был в последнее время. Как при упоминании Илюшина замыкался и уходил в себя. А сейчас – смеется, называет его «этот троглодит». Пусть работает с троглодитом спокойно, не нервничая из-за жены.

– Расследование движется? – осторожно спросила Маша.

– Еще как! – Голос у него был бодрый, и она обрадовалась. – Спим только мало. Илюшин сегодня от недосыпа пытался откусить от замороженной пиццы.

– И как?

– Ты же его знаешь. Если он чего-то хочет, он это получает. Пицца со слезами сама отломила от себя лучший кусок и вручила ему.

Маша засмеялась.

– Скучай и пиши, – строго сказал Сергей. – И пересмотри «Крепкий орешек». Там наверняка тоже найдется философская подоплека.

На экране застыла с разлетевшимися волосами Эмили Блант. Маша подумала и отложила планшет в сторону.

«В самом деле, почему именно этот фильм? Почему я ухватилась за историю о герое, который умирает и вновь возвращается к жизни?»

Мертва ли Марина?

Могла ли женщина в окне быть Якимовой?

А еще курица, боже мой, курица!

«Но зачем Марине скрываться, если она не погибла?»

Маша пересела за стол, нарисовала избу. Над трубой дымок. Под окном цветок. А из окна выглядывает женщина с красными волосами.

Ксения сказала: «Марина извела Корниловых». А Маша поправила ее: не извела, а изгнала. Но девочка часто проговаривается, сама того не замечая.

Что произошло между Корниловыми и хозяйкой?

Она отложила карандаш и некоторое время мрачно смотрела в окно. Все повторяют, что Марина мертва. Но что, если мертва не она?

Допустим, только допустим, что Марина что-то сделала со своими гостями. Что-то, заставившее ее сбежать… И прятаться в лесу, пока односельчане дружно врали, что она ушла за грибами и заблудилась. Правда, Ксения утверждала, что она принимала участие в поисках, но это мог быть спектакль, разыгранный для кого-то третьего.

Здесь мало жителей. Они все помогают друг другу.

Могут ли они покрывать убийцу?

Прятать ее?

Поддерживать ее дом в жилом состоянии?

Ее рука, выписывающая все более густые завитушки дыма, замерла над рисунком. Дом Марины не был нежилым, но и обитаемым назвать его нельзя.

– Кто-то терем прибирал да хозяев поджидал…

Да, в комнатах чисто, однако сад зарос и пришел в запустение. Там, где живут постоянно, не качается трава с человеческий рост, не обвивает калитку дикий вьюнок. И запах! Запах места, где нет людей, тоже ни с чем не спутать.

Если Марина жива, она должна чем-то питаться. Холодильник был пуст.

«Не в коробках же ей приносят еду»!

Почему Колыванову стало плохо, когда она сказала, что ее зовут Маша, а не Мариша?

К Якимовой приезжали гости, и у них вышла ссора с таволжанами. Они обидели старуху Пахомову. Поджигали ульи. Устроили в тихой Таволге переполох.

– Как бы мне проверить, живы ли Корниловы?

Она побарабанила пальцами по столу, подражая Макару. Даже имена неизвестны. Допустим, имена ей подскажет Ксения… Но что дальше?

Здравый смысл подсказывал: если бы год назад здесь случилось двойное убийство, об этом до сих пор говорили бы.

Но если Корниловы живы, зачем сбежала Якимова?

…Маша сама не заметила, как придала нарисованной женщине в окне свои черты. Сердито схватила ластик и стерла все лицо – до грязно-серой дырки в обрамлении красноватого пуха.

Себе трудно врать. Ее беспокоило их сходство – мнимое или реальное – из-за которого в уме старика так прочно утвердилась мысль, что она и есть Марина. Была ли тому виной трагедия, связанная с ее исчезновением? Может, ему не хватало хорошего друга, которым Марина была для него? Фотографический портрет вставал перед мысленным взглядом: сардоническая усмешка, холодный взгляд.

«Я не хочу стать такой же через десять лет!»

Будь рядом Сергей, он развеял бы Машины опасения за минуту. Но Бабкин остался в Москве. Маша недооценила, до какой степени она разучилась быть одна. Не в бытовом смысле – с бытом она отлично справлялась, и ей, пожалуй, доставляла удовольствие роль хозяйки, тем более, что играть ее она собиралась недолго, – но в смысле неосознанной привычки к постоянному диалогу с тем, кто рядом. Точно путешественник по неизведанным землям, каждые десять миль сверяющийся с компасом, Маша имела обыкновение прокладывать свои пути и узкие тропинки, сверяясь с мужем. «Кажется ли тебе удачной идея этого сценария?» «Надеть ли синее пальто на прогулку?» «Ты согласен, что мне не стоит браться за эту работу?» – десятки коммуникаций, десятки решений, от пустяковых до серьезных: почти незримый контрапункт счастливой семейной жизни, сигнал, отправляемый в космос: я тебя вижу; я тебя учитываю; ты мне важен.

Подошел Цыган. Положил морду ей на колени.

– Ну что, старичок? Хочешь на прогулку?

Маша опасалась, что Цыгану у нее будет тяжко. Но пес освоился с такой легкостью, словно был собачьим принцем, украденным из дома в щенячестве и вспомнившим о привилегиях, принадлежащих ему по праву. Своим законным местом он определил диван. Будь диван Машиным, она бы, может, и не возражала. Однако распоряжаться чужой мебелью ей не позволяла совесть.

В конце концов они с Цыганом договорились, что он будет спать на старом ватнике.

В остальном пес оказался удивительно покладист. Для первого укола Маша позвала на помощь Колыванова, но сразу стало ясно, что Цыгана не нужно держать: он терпеливо вынес инъекцию и только печально отворачивал морду, словно говоря: глаза бы мои не глядели на то, что вы со мной творите.

Лечение шло ему на пользу. Маша была уверена, что пес, окрепнув, сбежит, но Цыган, к ее удивлению, не проявлял ни малейшего желания вернуться к прежней жизни. «Может быть, он пока слаб? Или возраст дает себя знать?» Как бы там ни было, она радовалась его компании. Есть что-то удивительно правильное в том, чтобы, встав утром, еще до всяких домашних дел, выйти на улицу в сопровождении собаки. Цыган неспешно бежал впереди, обнюхивая знакомые столбы. Маша следовала за ним и думала, что пес, подобно проводнику, ведет тебя в новый день.

По ночам ее будил собачий храп. «Сережа, повернись на другой бок», – недовольно говорила Маша сквозь сон. Просыпалась от собственного смеха, шла на кухню попить воды, возвращалась, осторожно перешагивала через собаку.

В углу на кухне, где раньше было блюдечко с молоком, теперь стояла миска. Пару раз Маша по рассеянности покрошила туда печенья – к восторгу Цыгана. После этого пес ходил за ней по пятам, преданно заглядывал в глаза, клялся ноги мыть и воду пить.

– Что у вас здесь происходит, Цыган? – спросила Маша.

Пес вильнул хвостом и ухмыльнулся.

– Пойдем, выпущу тебя.

Они вышли на крыльцо. Воздух был как теплая вода. Маша распахнула калитку, дав понять псу, что сегодня не будет его сопровождать, и Цыган поплелся по своим делам, а она уселась на крыльце, в теньке.

Курица убитая. Вранье Татьяны.

Надо как-то собрать это все в общую картину.

Оставался небольшой шанс, что дочь Муравьевой все-таки ошиблась. «Молодая девушка. Не слишком интересуется делами семьи. Забыла, что у матери есть еще одна родственница…»

Но что-то подсказывало Маше, что за это последнее утешение не стоит цепляться.

Номер, по которому нельзя дозвониться. Ложь о причине отъезда.

«Но зачем, зачем? Не связано ли это с Якимовой?»

Татьяна появилась в деревне после исчезновения Марины. Они даже не были знакомы.

– А если бы и были, что с того? – вслух пробормотала Маша. – Допустим, Таня приезжала к тетке, виделась с Мариной, здоровалась, они обменивались новостями. Что из этого следует?

Она не знала.

Однако все происходящее выглядело нехорошо.

Вернулся Цыган, положил морду ей на колени.

– Слабенький ты еще. – Маша ласково погладила его. – Пойдем в дом.

3

Крот с иллюстрации сочувственно следил за Машей из своей бархатной темноты, пока она мерила шагами комнату, пытаясь понять, что ей делать.

Беломестова открытым текстом предложила уезжать. «Она что-то знает, но не говорит». Смеющаяся женщина за окном, убитая курица… Самым разумным поступком было бы прямо сейчас собрать вещи, оставить кур на Колыванова и последовать совету старосты. Бросить Таволгу к чертям собачьим! А если Муравьева объявится с претензиями, послать ее к этим же чертям. Ротозейством ли было вызвано ее исчезновение (на что Маша надеялась всей душой), или же у нее были какие-то недобрые замыслы в отношении бывшей подруги (о чем Маша старалась не думать) – в любом случае в свете сложившейся ситуации попытка предъявлять Маше претензии выглядела бы смехотворно.

Так почему она до сих пор не собрала вещи?

Маша со спокойной душой оставила бы своих подопечных на Колыванова и Беломестову.

Но вокруг творилось что-то непонятное. Теперь это уже можно было признать. Что-то происходит, – и это не ее фантазии.

Бросить бы таволжан самих разбираться со своими загадками.

Но все меняла Ксения.

Лютик чахлый, водоросль бледная. Девочка, ждущая возвращения мертвецов, чтобы загадывать им желания. Что, если дурные события закручиваются водоворотом не вокруг Маши, а сами по себе? Что, если они не исчезнут с ее отъездом?

На кого она оставит ребенка? На Колыванова? Который чуть что ложится и собирается умирать? На жутковатую Кулибабу или, может, на родную бабку, которая сегодня готовит ловушку для Маши, а завтра, окончательно утратив рассудок, решит столкнуть в яму собственную внучку?

Или Бутковы? К Альберту Маша и близко не подпустила бы ни одного человека младше восемнадцати.

О зловещем пьянице с кладбища и говорить нечего. Но даже Беломестова, – спокойная, ответственная, способная найти общий язык с девочкой и явно принимающая участие в ее судьбе, – даже она в сложившихся обстоятельствах казалась Маше скорее источником угрозы, нежели человеком, у которого можно получить защиту.

«Мне нужно разобраться, что здесь происходит».

Ее вдруг охватило чувство голода.

Маша порезала себе салат из помидоров и огурцов, который всегда любила, но, начав есть, поняла, что аппетит исчез так же внезапно, как и появился. Она отнесла салат курицам и, глядя, как стремительно они уничтожают огурцы, в который раз вспомнила слова Татьяны: «Моя личная стая динозавров».

Представилось, что Муравьева никуда не уехала. Сидит в одной из брошенных изб, притаилась, наблюдает за Машей, как за курицей в собственном вольере: куда та побежит? Как поведет себя?

Может быть, прямо из Марининого дома и наблюдает. Поливает герань на окне…

– Надо поговорить об этом с Беломестовой.

Бедная Полина Ильинична скоро будет вздрагивать при виде гостьи.

«Ничего она не бедная, – одернула себя Маша. – Она лгунья».

Сергей сумел бы разговорить старосту и выведать у нее все о женщине за окном, о которой Полина Ильинична что-то знала, но скрывала, и о странном поведении Колыванова с Пахомовой, и о многом, многом другом. Будь он здесь, она не проверяла бы перед сном двери и окна, не шарахалась бы от Кулибабы. Доверие ее к Сергею было безграничным.

Но Маша не могла вызвать в Таволгу мужа. Она не могла даже рассказать ему о том, что происходит, чтобы получить совет, поскольку Бабкин тотчас бросил бы все и примчался в деревню, оставив Илюшина в одиночку заканчивать расследование. Маша скорее отрубила бы голову еще одной курице, чем допустила это.

По этой же причине она не могла обратиться и к Макару.

«Какая ужасная несправедливость! На расстоянии протянутой руки двое первоклассных сыщиков – а я вынуждена сама ломать голову, что делать. В то время как моя голова совершенно для этого не приспособлена».

«Хе-хе!» – сказал старый Крот.

Ксения

Что-то происходило.

Ксения смотрела во все глаза, слушала во все уши, – и все равно что-то ужасно важное ускользало от нее. Вот если бы можно было разделиться! Пускай одна ее копия следила бы за Дорадой, другая наблюдала бы за бабкой, третья заглядывала бы в окна Колыванову.

В Таволге, где всегда стояла тишина, теперь что-то происходило.

Последний раз нечто похожее случилось год назад. Но тогда Ксения понимала причину. Исчезла Марина, нарушилось привычное течение событий. Болотце, в котором все они существовали, всколыхнулось – но вскоре успокоилось. Прежней тухловатой ряской затянуло теплую воду. Прежние лягушки заняли сторожевые посты за корягами.

Ксения любила болота.

Но что творится сейчас? Этого она не понимала. За то время, что девочка жила в деревне, она привыкла быть ее частью. Больше не существовало Таволги без Ксении и Ксении без Таволги – так она полагала.

Однако в эти дни ее словно оттеснили куда-то за границу деревни. «Как будто выгнали из собственного дома!» – злилась она. А кто виноват? Да все сразу!

Самое главное: люди стали нарушать правила.

В Таволге нельзя было ссориться. Нельзя кричать. Староста не уставала повторять Ксении: нас мало, нам нужно беречь друг друга, даже если ты не любишь человека, это не повод с ним ругаться… Последнее, конечно, относилось к Бутковым.

И Колыванов учил ее тому же.

А что она видит в последние дни?

Дорада наорала на Альберта и Вику. Ксения сама слышала. Прямо голосом взяла и наорала. Это испугало даже Бутковых, у которых, как говорит бабка, нет ни стыда, ни совести, ни страха. Оказалось, страх все-таки есть. «Третьего раза не будет, иначе пеняйте на себя», – отрезала под конец разговора староста. Хотя какой там разговор! Вика только твердила, что они хотели как лучше, а Альберт бубнил, что к ним не подкопаешься, ну что ты, Поль, близко к сердцу принимаешь, ведь не подкопаешься же… Тут Дорада переспросила очень тихим голосом:

– Не подкопаешься?

И все трое замолчали. А потом хлопнула дверь – и староста вышла на улицу.

И вот еще что удивительно. К дому Бутковых она шла очень-очень быстро, можно сказать, неслась галопом. А обратно брела ужасно медленно.

Ксения даже встревожилась, что ей станет плохо. Она понимала, что, как сказочный остров на Царь-Рыбе, Таволга держится на Дораде, и испугалась за обеих.

Но ничего, Дорада крепкая, не брякнулась по пути мордой в лопухи.

Кроме Бутковых, староста побывала у Кулибабы и в доме самой Ксении. На Кулибабу она уже так не кричала. Может быть, выдохлась. Или охрипла.

– Анна Ивановна, ты доиграешься со своим святилищем.

Ответа не последовало. Дорада, кажется, и не ждала его.

– Пока сюда не совались чужие, это было твоим делом. Теперь – нет.

Она собиралась уйти. Уже скрипнула дверь. Ксения разочарованно поморщила нос: и только-то? За этим Дорада притащилась? Но напоследок староста сказала еще кое-что.

– Ну, цветы – я понимаю, – устало проговорила она. – Но зачем ты с домом все это затеяла?

Ксении показалось, что это не вопрос, а упрек. Но Кулибаба неожиданно отверзла уста.

– Чтоб Марина не сердилась. Ей радостно, когда в дому чисто.

Староста издала странный звук: нечто среднее между смешком и всхлипом. Ксения не стала дожидаться, когда она выйдет, и юркнула за угол.

К вечеру Дорада явилась к ним. И в этом тоже было нарушение заведенного порядка. Прежде Тамара приходила сама и приводила Ксению.

Девочка ждала ее визита. Пока бабка шлепала к двери, она проскользнула без спешки в привычное гнездо в шкафу, устроилась между старыми пахучими кофтами.

Существовал ритуал. Сначала бабка прикроет оконную створку и скажет: «Сквозняки разгулялись», – даже если оттуда вообще не дует. Дорада ответит, что обещают похолодание или потепление. Обе поохают, что погода никуда не годится. Ни разу еще Ксения не слышала, чтобы кто-нибудь в Таволге воскликнул: «Да ладно вам, отличные стоят деньки!»

Колыванов называл эту смешную болтовню этикетом.

После обсуждения и осуждения сквозняков хозяйка должна предложить чай. Что принести к чаю, она не спрашивает, а молча ставит на стол, что отыщется в холодильнике и шкафу. Тут почему-то этикет не работает. Конфеты, печенье, соленая рыба – все вперемешку! Пускай гость мучается, сам выбирает.

За чаем обсуждают дела садовые, огородные и лесные. И еще рецепты. Хотя сто тысяч раз уже о них переговорено! Все равно будут неспешно чесать языками о баклажанах, которые на вкус не отличишь от грибов, и о груздевых местах за Синими болотами.

Когда Ксения спросила Колыванова, зачем нужен этот дурацкий этикет, раз всегда болтают об одном и том же, тот задумался, а потом сказал: «Ты когда печку растапливаешь, что сначала поджигаешь?» «Бересту. Ну, или газеты». «Вот и с гостями так же. Серьезный разговор похож на огонь. Чтобы разгорелся, нужно подбросить то, что быстро прогорит: бересту или бумагу. А затем уже переходить к, так сказать, основательным поленьям».

В общем, Ксения даже приготовилась задремать, пока бабка и Дорада гарцуют друг вокруг друга, обмахиваясь сквозняками и груздями.

И вдруг староста заговорила. Не дожидаясь, пока ей предложат чай.

Сказала она такое, что Ксения едва не выпала из шкафа.

– Если ты еще раз свой фокус выкинешь, Тамара, я у тебя девчонку заберу. Отправлю в город. И больше ты ее не увидишь.

Голос ее звучал спокойно и холодно.

Бабка охнула, опустилась на стул, плаксиво забормотала. Дорада ее перебила:

– Ты, старая дура, чуть не угробила живого человека!

«Старая дура?» – ахнула про себя Ксения.

Ей стало по-настоящему страшно. Никто никогда не обзывал так ее бабушку в Таволге. И вообще никого не обзывал. На «угробила человека» она даже внимания не обратила.

– Она не живая… – испуганно начала бабка.

– Здесь все живые! – повысила голос Беломестова. – Все, поняла?

– Мне Валя рассказал… – пролепетала бабка.

– Дура, – в ледяном бешенстве повторила староста, точно хлыстом стегнула. – Маразматичка старая! Верно говорили Маринины хлыщи: у тебя не мозги в голове, а труха. Я тебе не дам нас всех угробить. Ясно тебе? Если хоть шевельнешься, хоть дыхнешь в ее сторону…

Слова стекали с губ Дорады, будто капли с крыши, и собирались в сосульку. Этой сосулькой она пригвоздила бабушку к стулу. Ксения сглотнула. Кофты больше не были гнездом, они навалились и душили ее. Выбраться бы, глотнуть воздуха, но она боялась даже пошевелиться.

– Ей надо обратно, в землю! – выкрикнула бабка сквозь слезы. – Не по-людски это! Шляется, как у себя дома… Всякий стыд потеряла!

– Если не будешь сидеть тихо, я тебя в институт сдам, на опыты. Пусть шуруют в твоей голове своими инструментами.

Тамара заплакала.

Это была жуткая угроза. Девочка знала о давнем бабкином страхе: сойдешь с ума, увезут в больницу, где над стариками делают всякое нехорошее и испытывают новые таблетки. Колыванов сердился и говорил, что это ерунда, и Ксения ему верила.

Выскочить из шкафа и врезать озверевшей Дораде! Или хотя бы толкнуть. Хотя бы наорать! Чтобы та поняла, что нельзя так поступать с бабушкой. Что это… преступление!

Но девочка не могла двинуться. Она не догадывалась раньше, что Беломестова способна говорить таким голосом и такие страшные слова. Что в ней может быть столько ярости.

Человек, в котором столько ярости, раздавит её, Ксению, одним пальцем. Бабушка останется одна.

Девочка тоже заплакала от бессилия и обиды. Уткнулась в локоть, чтобы ее всхлипы не донеслись до Беломестовой.

Что-то страшное происходило в Таволге. Все сбилось, перекрутилось, перекосилось.

Когда Дорада, превратившаяся в зубастую хищную тварь, уплыла, Ксения не сразу вылезла из шкафа. Сначала с облегчением подышала в приоткрытую дверную щель. Воздух после шкафа всегда свежий, как мороженое.

Бабка всхлипывала.

Ксения выползла наружу, посидела на полу, привыкая к свету. Правила помогают жить. Когда правила, ты знаешь, что делать. С правилами ты человек, а не беспомощная куча тряпья.

Ксения собрала себя. Заставила встать, расправиться – как платье вешают на плечики, и сразу не шмотка вялым комом, а красивая вещь.

Подошла к бабке.

– Баб, ты ее не слушай. Мы разберемся.

Бабка подняла на нее слезящиеся глаза.

– Ксень, держись ты от нее подальше. Она тебя за собой уведет.

Ксения не поняла, о старосте говорила бабка или о мертвой Марине, но кивнула на всякий случай.

4

С утра к Маше прибежала Ксения и рассказала новость. На развалинах церкви ночью объявился сторож.

– Какой сторож? – не поняла Маша. – Что он там охраняет?

Девочка пожала плечами. Она и сама была удивлена не меньше Маши.

– Это водитель Аметистова. С пузом – встречали его?

Водителя с пузом Маша, конечно, помнила. Она ни разу не видела, чтобы он прогуливался и разминался, пока Аметистов обстряпывал свои дела. Зад его был глубоко утоплен в автомобильное сиденье, короткие пухлые руки лежали на руле, даже когда «Тойота» никуда не ехала. Она сама не знала, что сильнее поразило ее: тот факт, что этот толстый птенец все-таки вылетел из гнезда, или место, которое он выбрал для новой службы. Она почти не сомневалась, что Аметистов оставил своего помощника с заданием.

– Пойдем-ка, – решительно сказала она. – Цыган, как насчет прогулки?

По дороге к ним присоединился Колыванов.

– Новые фокусы, – проворчал он. – Ну, давайте узнаем, что еще задумал этот прохвост.

Подойдя к церкви, они увидели массивную фигуру Кулибабы и рядом с ней Беломестову. Громкий рассерженный голос старосты разносился по деревне. Она отчитывала невозмутимого водилу. Тот сидел на перевернутом деревянном ящике и грыз семечки, сплевывая шелуху в кулак.

– Поля, что происходит? – Колыванов уставился на мужчину сверху вниз. – Вы зачем здесь, простите, обретаетесь?

Беломестова обернулась к ним. Машу поразил облик всегда уравновешенной старосты. Бледные губы, мелкие капли пота на висках, запавшие глаза… Руки у Беломестовой тряслись. Она выглядела как человек, находящийся в шаге от сумасшествия.

Колыванов, очевидно, подумал о том же. Он ласково положил ладонь ей на плечо и проговорил:

– Ну-ну, Поля, не волнуйся! Разберемся!

Цыган зарычал. Он припал к земле, спрятавшись за Машиными ногами, и скалил зубы.

– Фрески… – неестественным голосом проговорила Беломестова.

– Что за фрески?

Полина Ильинична взмахнула рукой, словно говоря, что она не в силах ничего объяснить, и отошла. Маша проводила ее встревоженным взглядом. Кулибаба стояла на месте, неподвижная, как валун, и смотрела куда-то в сторону. Колыванов требовал от водителя объяснений.

Тот поднял к старику бледное одутловатое лицо. К губе его прилипла лузга. Он распространял вокруг себя запах несвежего белья, обжаренных семечек и одеколона.

– В семь часов утра нынешнего числа Геннадием Тарасовичем на стене разрушенной церкви имени… э-э-э… Благовещенской была обнаружена старинная фреска, являющаяся достоянием отечественной культуры, – ленивым голосом проговорил водитель.

У Маши мелькнула мысль, что его заставили выучить текст наизусть. Отечественной культуры! Нынешнего числа! Над этой белибердой определенно топорщилась бороденка Аметистова.

– Послушайте, вы можете нормальным человеческим языком объяснить, что происходит? – спросила она. – Тише, Цыган!

– Да по какому праву он с нами через губу разговаривает, будто представитель власти! – возмутился Колыванов. – Гнать его отсюда в шею!

Водитель осклабился.

– На каком это основании вы меня погоните? Со своей частной территории можете кого хотите гонять. А здесь я имею право находиться.

– Послушайте… – Маша пыталась собраться с мыслями, но возмущенное бормотание Колыванова и рычание Цыгана мешали ей. – Как ваше имя-отчество?

– А вам зачем? – подозрительно осведомился водитель.

– Чтобы обращаться к вам по имени. Меня зовут Мария Анатольевна. – Она все еще не теряла надежды провести мирные переговоры.

– Ну, а я, допустим, Константин! – Он широко усмехнулся.

– Никакой он не Константин! – вмешалась Ксения. – Врун мелкий! Аметистов зовет его Борькой. Как свинью! – мстительно добавила она.

Уши водителя побагровели.

– Слышь, девочка! Я сейчас встану и портки-то с тебя сдеру…

– Вы мне эти педофильские замашки оставьте! – внезапно рявкнул Колыванов.

На несколько секунд наступила тишина. Замолчал даже Цыган.

– И все-таки, что за фреску вы обнаружили? – как можно миролюбивее спросила Маша, воспользовавшись паузой.

Водитель сплюнул шелуху в кулак, помолчал, надменно разглядывая ее, но все же снизошел до объяснения.

По его словам, ранним утром Аметистов с помощью специального ультрафиолетового фонаря обнаружил на стене церкви – вернее, на том, что от нее осталось, – следы фрески. Это было изображение Иисуса Христа. Фонарь показал, что возраст фрески – начало семнадцатого века. Пораженный тем, что он совершил историческое открытие, Аметистов кинулся за журналистами. Теперь не оставалось никаких сомнений в том, что церковь Таволги должна быть восстановлена. Однако он опасался, что таволжане решат избавиться от культурного наследия и разрушить стену, а потому оставил сторожа.

– Я здесь подежурю, а к обеду меня подменят, – сообщил водитель и бросил взгляд на часы.

Маша с Колывановым переглянулись.

Все это звучало сущей бессмыслицей. На остатках кирпичных стен не было и не могло быть никаких фресок, не говоря уже о том, что церковь построили в девятнадцатом веке. Чем дольше Маша слушала, тем сильнее проникалась уверенностью, что водитель и сам знает, что несет околесицу. Он даже не старался придать правдоподобие своей выдумке.

«Нет, это выдумка Аметистова», – сказала она себе.

Зачем он оставил здесь охранника?

– Знаете что, любезный… – решительно начал Колыванов.

В следующую секунду Цыган пронзительно залаял и кинулся на водителя. Он вцепился бы ему в ляжку, если бы не Ксения: она повисла на шее у пса, вопя ему в ухо: «Фу! Цыган! Нельзя!»

Позже Маша сообразила, что девочка ждала чего-то подобного. Она единственная из всех вслушивалась не в слова этого нагловатого жлоба, а в нарастающее рычание собаки.

Водитель дернулся, опрокинулся вместе с ящиком, черная лузга обсыпала ему лицо. Маша ухватила Цыгана за ошейник и оттащила назад.

– Перестань! Что с тобой?

Водитель матерился, пес лаял, Колыванов требовал, чтобы взрослый мужчина вел себя прилично при детях. Кулибаба даже не шевельнулась. Маша бросила взгляд на Беломестову. Староста должна была вмешаться, обязана была вмешаться – однако она по-прежнему стояла в стороне, потирая переносицу.

– Ксения, отведи, пожалуйста, Цыгана ко мне. Я скоро приду.

– Ага!

Девочка ушла, придерживая пса за ошейник. Цыган оборачивался и рычал.

– Полина Ильинична. Полина Ильинична!

Беломестова не отвечала, и Маше пришлось дотронуться до ее плеча. Староста вздрогнула и повернулась. По лбу ее стекал пот. Глаза остекленели.

– Господи, Полина Ильинична! Вам плохо? Присядьте…

Чудовищным усилием воли – Маша видела это – Беломестова взяла себя в руки.

– Насижусь еще, – с коротким смешком сказала она. – Все в порядке, Машенька. Где Цыган?

– Ксения его увела.

Недоукушенный поднялся и стал отряхиваться.

– Как вы считаете, чего хочет Аметистов? – спросила Маша.

– Победы. – Голос у старосты прозвучал глуховато, странно. И еще было странно, что она ни на мгновение не задумалась, прежде чем ответить.

– Победы над кем?

Беломестова не ответила. Она смотрела вслед Ксении, быстро перебиравшей тощими ножками в джинсовых шортах. «Комарик натуральный», – подумала Маша.

– Цыган кидался раньше на людей?

– У него память хорошая, – невпопад ответила Полина Ильинична. – Пойду я. Много дел еще. И ты ступай, Машенька. Валентин Борисович, миленький мой, я вас про мед хотела спросить…

Она взяла под руку Колыванова, отвела в сторону, беседуя о меде и словно начисто позабыв о водителе Аметистова. Беломестова махнула рукой Маше на прощанье. Вслед за ней пару минут спустя ушла и Кулибаба.

В высокой траве стрекотали кузнечики. Водитель снова устроился на своем ящике, перетащив его в тень. С него градом лил пот. На Машу он не смотрел.

Она почувствовала себя глупо. Интерлюдия не закончилась, а оборвалась, и неясно было, последует ли за ней новый акт. Что-то случилось только что на ее глазах, – что-то, помимо нападения Цыгана, – но вместо внятной мелодии события она услышала лишь какофонию. Бессмысленное нагромождение слов и поступков.

Маша неторопливо пошла к себе, гадая, застанет ли там Ксению. На полпути что-то заставило ее свернуть на Школьную. Перед домом номер пятнадцать она остановилась, разглядывая порыжевшую табличку. Перевела взгляд на окна, придвинулась, всматриваясь в глубину застекольного пространства.

Герань пропала.

Чего-то такого она и ждала. Гадая, что означает исчезновение цветочных горшков, Маша пошла домой.

Ксении не было. Цыган дрых на ватнике как ни в чем не бывало.

– Что ты устроил, скажи на милость?

Пес зевнул.

Она села на диван, не зная, чем заняться. И вдруг представила, что Татьяна не вернется; она ведь и не собиралась возвращаться, не правда ли? История с несуществующей родственницей была придумана, чтобы заманить Машу в Таволгу, даже не Машу, а вообще любую женщину, просто Маша оказалась единственной, согласившейся помочь. Нельзя просто так взять и уехать из Таволги. Нужно оставить себе замену. Принести жертву куриному богу.

Итак, Татьяна не вернется, а Маша не сможет никого заманить сюда, чтобы сделать очередную доверчивую женщину пленницей этой куриной норы. Ооо, как глубок птичник! Как долго можно падать в его пыльную глубину! Выходит, оставаться ей здесь на веки вечные: растить картошку, вести хозяйство, таскать воду из колодца, когда отрубят электричество… «Ты вон и собаку уже завела», – одобрительно сказала Татьяна. Маша пригляделась. Муравьева выглядывала из угла, где висело старое зеркало, кивала маленькой цветущей головкой, как бузинная девочка. «Бузинная девочка – это Андерсен, – подумала Маша. – Почему Андерсен? А-а! Потому что они все бузины объелись!»

Локоть соскользнул с подлокотника, Маша дернулась – и проснулась.

«Задремала. Как дряхлая старушка».

Мысль о том, что она незаметно пускает корни в Таволге, ужаснула Машу, и она решила отвлечься. «Если не знаешь, что делать, сделай уборку», – говорила бабушка. В ее квартире всегда царил бардак. Видимо, бабушке чужды были сомнения, чем занять свой досуг.

Маша протерла девочку с коромыслом и керамический грибок. В доме Якимовой больше никто не будет топить печь и вытряхивать половики; никто не положит в шкафы пластинки от моли, не накрахмалит салфетки. Шестое чувство подсказывало, что Кулибаба не просто так забрала цветы: старуха навсегда покинула Маринин дом.

Маша двигалась по комнате, но мысленно она была там, у Марины, под злым взглядом с портрета. Что станет с этими вещами, с обстановкой, устаревшей прежде, чем она появилась на свет?

Одежда, предметы интерьера… «Стеклянные банки вот хорошо идут», – вспомнилось ей.

Слетятся падальщики Бутковы, растащат все, что можно растащить. Но еще прежде них явится Аметистов, шакалья душа, обнюхает стены в поисках икон, скривится разочарованно, сплюнет и растворится в дыму и копоти, мелкий бес.

Если подумать, люди оставляют после своей смерти гору хлама. В буквальном смысле хлама: вещей, которые годятся только для мусорной кучи. «Я не исключение. Разве что иллюстрированные книги… Да, самое ценное, что останется после меня, – это книги».

Было что-то умиротворяющее в том, чтобы вот так невозмутимо проводить ревизию собственного имущества, пребывая при этом в абсолютной уверенности, что будешь жить вечно.

«А ведь кто-то скупит копеечные фарфоровые статуэтки из дома Марины, и скатерти, и вазочки. Что там еще? Телефон… Ну, с телефоном понятно: в него можно вставить новую сим-карту. Совсем простые модели идут на запчасти, но у Марины хороший телефон, с камерой, он стоит по местным меркам вполне прилично».

Какая-то мысль, связанная с телефоном, ходила за Машей по пятам – как привидение Марины. Но стоило Маше обернуться, оно растаяло.

Телефон, телефон…

Маша уставилась в окно, забыв про уборку. Что-то очень важное было связано с телефоном. «Марина, что с ним не так?»

Но вместо Марины в мысли ей, как щенок под локоть, лезла Ксения. Воображаемая Ксения была навязчивее реальной. Требовала какао, болтала, напевала, рассказывала про лес, куда нужно было брать спички, воду и телефон, а лучше два…

– Про лес, – вслух сказала Маша. – Господи, про лес!

Она поняла, что было не так с телефоном.

Ксения

Ксения отвела Цыгана к Маше и убежала, не дожидаясь хозяйки. Она с удовольствием задержалась бы и обсудила происшествие, но бабка предупредила, что всыплет ей, если она не вернется через полчаса. Отведенное время давно вышло.

Во дворе дожидалась рассерженная бабка. Она хлестнула Ксению мокрым полотенцем по ногам, но девочка проскользнула мимо, стараясь не хихикать и не злить старуху, и кинулась скорее чистить картошку. Человека, занятого делом, бабка не трогала.

Дочистить картошку ей не дали. Снаружи послышались голоса. Ксения выглянула в окно и увидела, что к дому подходит Дорада в сопровождении Альберта и Виктории. Викторию она в первый момент даже не узнала. Она была какая-то не Альбертовна, а будто совсем другая женщина.

– Тетя Поля, я сейчас бабушку позову, она в огороде, – крикнула девочка в приоткрытое окно.

– Ксения, не надо. Я хочу поговорить с тобой. Выйди, пожалуйста.

Девочка выбежала на улицу.

Дорада присела на скамейку, вынудив ее встать перед собой. Бутковы угрюмо маячили за спиной. Они не издали ни звука – впрочем, они и прежде не считали нужным здороваться с Ксенией. Что-то с ними было не в порядке… Она искоса взглянула на них, но ее окликнула староста.

– Послушай! Ксеня, нам нужна твоя помощь. Водитель, который сторожит возле церкви…

– Дурак какой-то! – Девочка пожала плечами. – Что там сторожить?

Кто-то из Бутковых за ее спиной издал сдавленное восклицание. Ксения обернулась и посмотрела сначала на Альберта, потом на его жену. Ох! Вот в чем дело! Виктория не накрасила рот! Бледные тонкие губы слабо шевелились, как червячки в навозной куче.

Ксения замерла. Без помады – неправильно! Это как переходить широкую дорогу с оживленным движением, где не работает светофор! Красный, красный, ты где?

Бутковы заметили ее замешательство.

– Слушайся Полину Ильиничну, – прошипел Альберт.

Лицо у него было такое, что Ксения сразу отвернулась и стала смотреть на Беломестову. Альберту даже помада не помогла бы, хоть всего закрась.

– Я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня, – ласково сказала Дорада. Слишком ласково. Где-то Ксения уже слышала точно такие же интонации, только никак не могла вспомнить где. – Сходи, пожалуйста, к этому человеку, Борису, и извинись за свою собаку.

Ксения так и вскинулась. Чего-о?! Еще извиняться?

– За нашу собаку, – исправилась Дорада. – Цыган его цапнул…

– Ничего и не цапнул!

– Напугал, – с нажимом сказала Беломестова. – В общем, Ксения, тебе нужно подойти к нему, сказать, что ты извиняешься за поведение собаки. Поставь перед ним вот это…

Из ниоткуда в ее руках появилась корзинка, закрытая марлей. Староста откинула марлю. Внутри в пакете белел здоровенный, как одеяло, бутерброд с колбасой, покачивался яблочный сок в стеклянной банке: она знала, этот сок выжимала сама Дорада, он получался сладкий и искристый. Больше всего Ксению удивила чекушка водки, скромно зажатая между бутербродом и плетеным боком корзинки.

– Он что, еще и нашу еду будет жрать? – возмутилась она.

Корзинку сунули ей в руки.

– Отнеси, – улыбаясь, сказала Дорада. – Извинись. И все.

Тут-то Ксения и вспомнила. Клим, нацепляя на крючок червя или какого-нибудь жучка, бубнил им что-то успокаивающее. Звучало смешно и довольно жутенько. «Нормально все, не зря пожил, – нежно говорил Клим, – сейчас в воду, оглядишься, а там зови кого-нибудь, чтобы схавали тебя побыстрее, выбирай покрупнее, надеюсь на тебя, мужик». И мужик отправлялся в озеро.

Ксения набычилась и поставила корзинку на скамью.

– Не пойду. Сами идите, раз так хотите извиняться.

Она уловила за спиной какое-то движение, но староста взглянула так выразительно – гвозди можно такими взглядами заколачивать! – и кто бы это ни был, он затих.

– Милая моя, я не хотела тебе говорить… Это водитель отравил Цыгана.

Ксения ахнула, подалась назад, широко раскрыв глаза. Отдавила ногу Альберту, который стоял прямо у нее за спиной.

– Он?! Откуда вы… Он отравил?!.. Правда? Честное слово?

Дорада скорбно кивнула.

– Поэтому Цыган на него и кинулся.

– И теперь вы его бутербродами кормите?! – в ярости выкрикнула Ксения.

– Они тоже отравленные, – со смешком сказала Дорада.

– Да-а?

– Не крысиным ядом, не подумай. Но если он съест этот бутерброд, будет мучиться поносом до завтрашнего утра.

Ксения зло рассмеялась и схватила корзинку. До завтрашнего утра? Лучше бы до следующего года! Но так тоже неплохо. Молодец, Дорада! Очень круто придумала!

Она быстро шла, помахивая корзинкой, и веселилась про себя. Красная Шапочка идет отравить Животастого Охотника, который хотел убить ее друга, Серого Волка! Дорада попросила ее подождать двадцать минут, прежде чем отправляться к церкви. Ксения едва вытерпела. Чуть было силком не перевела стрелки, как в детстве, когда мама надолго уходила.

…Она размахивала корзинкой с такой яростью, что в конце концов внутри предупреждающе звякнуло. Она притихла. Не хватало еще кокнуть банку.

Животастый сидел, вытянув ноги, и потел как свинья.

– Здра-а-сьте! – медовым голоском протянула Ксения. Даже самой стало противно.

– Чего тебе? – буркнул тот.

– Вы нас простите, пожалуйста, – очень вежливо проговорила Ксения, вспомнив уроки Дорады. – Мы не хотели вас кусать. Бабушка попросила вам передать вот это…

«И горшочек маслица!»

Она поставила перед ним корзинку и улыбнулась. Разве что этот не сделала, как его… книксен!

Животастый сплюнул в траву.

– Забери свои харчи. Я на работе не употребляю.

– Здесь сок, бутербродик…

– Сказал – забери. Вашу дрянь еще жрать… Нет уж. Меня шеф предупредил: ничего у вас не есть и не пить. Давай, ступай. Бабульке привет!

Дорада попросила: поговори с ним подольше, заболтай его. Ксения не знала, нужно ли забалтывать этого козла, если он откажется от подношения, но решила, что хуже не будет.

– А мы завтра варенье будем варить, – сообщила она и переступила с ноги на ногу. – Из крыжовника. Он волосатый, как гусеница. Получается вроде варенья из гусениц!

– Слушай, проваливай… – с тоской начал Животастый.

– А вам жена варенье варит? Можно еще из смородины, но я его не очень люблю, мне только пенки нравятся, пока теплые.

Из-за стены церкви выступил Альберт, быстро побежал к ним. Водитель начал оборачиваться на звук шагов, но ему мешал живот, мешала висячая грудь, он был слишком медленный и вспотевший, и Альберт с размаху ударил его по голове прежде, чем тот успел подняться.

Водитель крякнул и повалился вместе с ящиком.

Ксения отскочила, зажала палец зубами, чтобы не закричать, а Альберт уже уселся верхом на Животастого, который только что разговаривал с Ксенией, пусть и не слишком вежливо, а теперь лежал на траве, точно дохлая туша моржа на морском берегу!

Ксению схватили за плечи. Если бы не палец во рту, она заорала бы так, что в Анкудиновке услышали.

Это была Дорада.

– Иди, иди отсюда! – зашептала ей в ухо староста. Она снова была страшная – как тогда, когда пообещала сдать бабушку на опыты. – Иди, ты ничего не видела, поняла? Тебя здесь не было, если кто-то спросит, отвечай, что сидела дома, учила уроки…

– Бабке не проговорись, – рявкнула, пробегая мимо, Вика и склонилась над телом водителя.

– Я в это время уроки не…

– Пошла отсюда! – взвизгнула Вика своим безгубым ртом.

Ксения кинулась бежать. Она обогнула церковь, нырнула в развалины, протиснулась в дыру, оцарапав плечо о торчащие обломки кирпичей, и оказалась в узком пространстве между стеной и валом крапивы. Задержала дыхание, как перед нырком, – и поползла, поползла впритирку к стене, щурясь от страха, что крапивный лист ткнет в глаз. Но здесь, у основания, только стебли были крепкие, ребристые – древесные стволы, а не стебли, – а листья висели вялые, жухлые, не страшные, только противные. Пахло вокруг зелено-горько-душно, как на дне болота. Ползком, вдоль стены, вздрагивая от прикосновений крапивы, она добралась до того места, от которого до водителя оставалось не больше двадцати шагов.

Сильнее всего досталось правому плечу. Оно вспухло волдырями, но Ксения даже не подула на израненную кожу. Происходило что-то ужасное. Что-то такое, рядом с чем крапивные ожоги ничего не стоили.

– …у нее могло получиться! – Жесткий голос Дорады.

– Да хрен там! Ничего не получалось! Не стал он жрать!

– Господи, да переверни ты его! Алик! Вяжи!

– Веревку сначала дай, дура!

Пыхтение, возня, шуршание, стон.

– Мешок! – вскрикнула Дорада.

Ксения медленно приподнялась над кустами и увидела, как на голову туше нахлобучили коричневый мешок из-под сахара. «Это чтобы он их лиц не увидел, когда очнется», – поняла она.

Альберт, сволочь! Он отвлек Животастого с ее помощью! Она и в самом деле жук на крючке, которого подвесили перед неповоротливой рыбой!

«Я тебе отомщу, гад!»

Староста убежала, вскоре послышался шум машины. Дорада, сдавая задом, подогнала «Ниву» так близко, что Ксения испугалась, что сейчас она окончательно разнесет своим прицепом все развалины на отдельные кирпичики.

– Лом тащи! – хрипло крикнул Альберт.

Виктория подвывала, что Аметистов может вернуться в любой момент.

– К обеду он вернется! Сказал же!

– А вдруг раньше! Что делать будем?

– Не кипишуй раньше срока!

Эти двое волокли тушу водителя в сторону. Ксения на секунду испугалась, что они хотят бросить его в крапиве, где прячется она сама. Отсюда бежать ей было некуда. Если Альберт с Викой ее увидят, придушат, как котенка.

Она вжалась в землю.

– Хватит с ним возиться! – Это снова Дорада. – Двигайте плиту!

Ксения от изумления выпрямилась в своих зарослях в полный рост.

Трое взрослых склонились над могилой купца Дубягина. Альберт и Вика, поддев ломом плиту, с кряхтением двигали ее в сторону.

– Давай, давай!

– Вот! Пошло!

Плита сдвинулась.

– Лопата где?

– Не нужна вам лопата! Руками справимся!..

– Знаешь что…

Крапива мешала разглядеть Ксении все, что происходит. И еще она боялась, что Альберт вскинет голову и заметит ее. Мысль о том, что обнаружить ее укрытие может Дорада, не вызывала у девочки и сотой доли этого липкого страха.

Брань, возня, непонятные шорохи, снова брань… Ругался Альберт, староста молчала. Молчала так основательно, что девочка даже заподозрила, что Дорада ушла, и высунулась быстро, точно суслик. Но нет – староста была там, с Бутковыми.

Наконец до нее донесся громкий шелест полиэтилена. Она видела сквозь крапивные плети, как Альберт с женой тащат из развороченной могилы длинный черный пакет, похожий на огромную рыбину.

В эту секунду заорал телефон. Все застыли в нелепых позах: и Дорада, зажавшая нос ладонью, и потный Альберт, склонившийся над пакетом, и его жена, у которой лицо стало красное и раздутое, как свекла. Потом они одновременно начали крутить головами. Ксения не удержалась от смеха. Ей было страшно, противно и все равно смешно! Телефон орал каким-то металлическим голосом под ужасную музыку, стучащую по ушам.

– Это сотовый у водилы! – крикнул Альберт.

Они снова пришли в движение. Металлический голос оборвался на полуслове, через минуту заорал вновь, но на этот раз никто не обратил на него внимания.

Вытащив мешок, Альберт подвинул плиту на место. Черную гигантскую шуршащую «рыбу» положили в прицеп. Староста села за руль, и спустя минуту от них осталась только пыль на дороге.

Тогда Ксения осмелилась выбраться. Пришлось снова ползти назад вдоль стены. Теперь крапива жалила ей левое плечо. Протиснувшись через дыру, девочка облегченно выпрямилась в полный рост и глубоко вдохнула.

Первым делом она подбежала к плите купца Дубягина. Трава примята и вырвана, след пропахан в земле – сразу видно, что могила разворочена.

Девочка огляделась, ища, куда унесли водителя. Он лежал под стеной, недалеко от ее собственного укрытия. Ворочался, но не стонал.

Ксения подошла, села на корточки рядом с ним. Что ей делать, она не представляла.

– Кто тут? – глухо спросил водитель из мешка.

Она не ответила, и он больше не спрашивал. Наверное, ему тоже было страшно, как и ей. Он поджал ноги, будто огромный младенец, – если бы кто-то додумался связать младенцу руки за спиной.

«Освободить его?» – думала Ксения. Староста будет ругаться! Может быть, даже выгонит ее из Таволги! При этой мысли она чуть не разревелась.

Взрослые творили черт знает что, все катилось в тартарары, а может, не катилось, но покатится, если она помешает Дораде.

Можно было убежать и бросить тушу здесь… Но вдруг он умрет? Задохнется в этом мешке? А если она снимет мешок, он увидит ее лицо и расскажет потом в полиции о девочке, которая не освободила его. Ее отберут у бабушки и отправят в детский дом, а может быть, даже в детскую колонию.

«Мне нужен кто-то из взрослых», – сказала себе Ксения. Бабушка не годилась, это было ясно сразу. Девочка отползла в тень и стала думать.

Первым ее порывом было бежать к тете Маше. Но, посидев чуть подольше, Ксения хмуро покачала головой. Тетя Маша не местная, а это значит, что она сразу начнет звонить в полицию. В отличие от Ксении, ей не будет очевидно, что дело очень деликатное и нельзя выносить сор из избы.

Полицию нельзя. Будет только хуже.

Значит, тетя Маша отпадает.

Колыванов? Он слабый. Нельзя дергать Валентина Борисовича. Надо его беречь.

Кто остается – Кулибаба? С нее станется просто опустить булыжник на голову водителя! Ксения ненавидела его за то, что он пытался отравить Цыгана. Но людей булыжниками бить по голове нехорошо. Тем более ему и так уже досталось от Альберта.

«А вдруг Бутковы вернутся и захотят его прикончить?»

Шум автомобильного двигателя заставил ее вскочить на ноги. Но это была не староста. Звук ее «Нивы» Ксения знала, как знают голос соседа.

Из-за поворота показалась белая «Тойота».

– Мамочки мои! Аметистов!

Добежать до своего укрытия Ксения не успевала; она отползла за обломок стены, торчавший из земли, точно последний зуб, и скорчилась, вжав голову в плечи.

Хлопнула дверца машины.

– Борис! – яростно закричал Аметистов. – Борис!

Тяжелые шумные шаги, короткая тишина, мат, стеклянное звяканье. «Наткнулся на корзинку», – поняла Ксения.

– Борис! Где ты?!

– Помогите!

Аметистов кинулся к туше. Чтобы развязать водителя, ему пришлось вернуться к машине за ножом. Пробегая мимо могильной плиты, он остановился и грязно выругался.

– Кто это сделал, Боря? Ну?!

– Я… это… Геннадий Тарасович, я не видал… – Водитель ворочался на траве, пытаясь сесть. – У вас водичка есть?..

– Твою мать!

Аметистов ушел и снова вернулся с водой. Он едва дождался, пока водитель напьется.

– Рассказывай!

– Да чего рассказывать, – неожиданно бойко огрызнулся тот. – Отоварили меня по затылку – вот и весь рассказ!

– Что, просто подошли и врезали?

– Да, просто подошли и врезали!

– И ты не видел кто?

– Не видел!

– Что ты из меня идиота лепишь! – взорвался Аметистов. – Я тебя посадил так, что к тебе даже мышь не могла подкрасться незамеченной! Ты жрал, как свинья! Вон бутерброды валяются!

– Чего вы сразу, Геннадий Тарасович! – жалобно начал водитель.

– Бабла они тебе сунули, что ли? Я тебе плачу мало? Кто эту корзину принес?

– Девка какая-то… малолетка…

Аметистов начал ругаться. Из него лились слова, от которых Ксении хотелось зажать уши. Но это был не просто мат. Он ругался точно так же, как живший в Анкудиновке сумасшедший старик, которого Ксения встречала несколько раз. Старик, как сказал Колыванов, был ненормальным. Когда он открывал рот, из него вместе со злобой изливалось безумие. На губах у старика изнутри запеклась черная кайма – его след.

«Да Аметистов псих конченый!» Ксения прикинула, в какую сторону бежать, если ее засекут.

– Куда они поехали? – орал тот.

– Откуда мне…

Бамц!

Аметистов влепил оплеуху водителю.

– Лучше б ты сдох!

– Мне и так досталось, и вы еще руки распускаете! – плаксиво выкрикнул водитель. Ксении показалось, он сейчас заплачет.

– Я сам узнаю, сам узнаю… – Шаги стали удаляться. – Она все это провернула. Ну, тварь! Думает, перехитрила меня… Аметистова перехитрила! ХА!

Последнее «Ха» он выкрикнул так, словно его с размаху ударили в спину. Ксения даже осторожно высунулась, чтобы проверить, не лежит ли Аметистов лицом вниз. Она не удивилась бы, увидев над ним покачивающегося водителя с кирпичом в руке.

Предприниматель уходил. Он шел по направлению к дому старосты, подавшись вперед, словно преодолевая сопротивление сильного ветра.

Послышалось кряхтение.

– Очумели все, – сказал водитель на удивление ясным голосом. – Очумели, реально.

Он поковылял следом за Аметистовым. Над могильной плитой тоже остановился, постоял, бормоча что-то себе под нос. Ксения была уверена, что он бросится догонять шефа, однако водитель плюхнулся в «Тойоту». Теперь она наблюдала за ним, почти не скрываясь. Оказавшись на водительском сиденье, он испустил громкий вздох облегчения.

– Видал я вас, – громко сказал водитель. – Мне к врачу надо, ясно? У меня сотрясение.

Он показал в спину шефу неприличный жест, захлопнул дверцу и уехал в сторону, противоположную той, куда шел Аметистов.

Ксения подбежала к дороге и закашлялась от пыли, стоявшей столбом в воздухе.

– Что делать-то? – в отчаянии выкрикнула она вслух.

Аметистова нужно было остановить. Она не понимала, что произошло между ним и старостой, но ощущение надвигающейся беды не оставляло ее.

Только один человек мог ей помочь. Девочка вытерла слезы и помчалась в сторону леса.

5

Цыган беспокоился. Вскидывал голову, переводил взгляд с окна на Машу, словно говоря: там что-то творится, нужно проверить. Маше было не до пса. Она еще не понимала до конца, что произошло, но догадка плавала в воздухе, как улыбка Чеширского кота. Оставалось только сказать или сделать что-то правильное, чтобы объяснение явило себя целиком.

За окном мелькнула детская фигурка. Ксения мчалась куда-то со всех ног.

– Мне надо выяснить, – сказала Маша, провожая ее взглядом. – Невозможно это так оставить…

Цыган заскулил.

– Подожди здесь. Я скоро вернусь.

Ночка гавкнула для порядка, увидев гостью, и повалилась на спину.

– Мариша! – Колыванов спешил по дорожке из сада. – Рад тебя видеть! Пойдем, пойдем. Парит-то как, а! Гроза будет.

Маша не замечала, что парит. Она смотрела на старика, доверчиво улыбавшегося ей, и чувствовала себя препаршиво.

Она ожидала, что Колыванов заговорит с ней об утреннем происшествии. Спросит, сидит ли водитель на своем ящике. Огорчится поведению Цыгана, в конце концов! Но Валентин Борисович ни словом не упомянул ни ящик, ни водителя, ни пса, и от этого внутри Маши подняла голову глуховатая тоска, точно бродячая собака, и тихонько завыла.

В комнатах пахло табаком и каким-то варевом. На плите побулькивал суп.

– Я, Мариша, навострился делать суповые заправки, – с энтузиазмом говорил Колыванов. – Удивительно удобная штука оказалась! В банку закатываю порезанные овощи, заливаю рассолом, а дальше нужно лишь выложить в бульон пару ложек – и вот готовый суп. Экономия времени значительная. Только обязательно нужно добавлять зелень. В наших широтах систематическое употребление разнообразной зелени, свежей и консервированной, – залог здорового пищеварения.

– Кстати, о здоровье, – сказала Маша. – Я ведь отчасти по этому поводу к вам и пришла, Валентин Борисович.

Колыванов выхватил очки из кармана, надел и встревоженно уставился на нее.

– Ты плохо себя чувствуешь? Присаживайся, пожалуйста!

– Нет, речь не обо мне. – Маша села, не отводя внимательного взгляда от старика. – Скажите, у Зои был парик?

Колыванов опешил.

– У Зои? Какой Зои?

– У Зои Гордеевой.

– А-а! Был, и еще какой! Она болела, и, как это часто случается, после лечения у нее выпали волосы. Но отчего вдруг такой неожиданный интерес, если не секрет?

Он озадаченно улыбался, глядя на Машу сквозь толстые линзы.

– Я сейчас объясню, – пообещала она. – А парик, Валентин Борисович, он ведь был рыжий, правда?

– Рыжее некуда! Со стороны Зои это приобретение было, так сказать, демонстративным шагом. В общем, он выглядел довольно дерзко, но к нему все быстро привыкли.

– После смерти Зои в доме хозяйничали Бутковы?

Колыванов нахмурился.

– Я не понимаю, к чему ты клонишь, Мариша… Но не вижу смысла скрывать: да, ее вещами занимались Вика и Альберт. Может быть, ты теперь объяснишь мне, к чему эти расспросы?

Маша сцепила пальцы в замок, подалась вперед.

– Неделю назад кто-то заглядывал ко мне в окно, когда я спала. Рыжеволосая женщина, волосы пышные и очень яркие. Я проснулась, увидела ее, а когда выбежала, она исчезла.

Брови Колыванова полезли на лоб.

– Что за странное происшествие! Почему же ты мне ничего не сказала? Постой! Ты уверена, что это не было, так сказать, продолжение сна? Бывают необычайно реалистичные видения, связанные, насколько мне помнится, с сонным параличом…

Маша покачала головой.

– Это был живой человек, Валентин Борисович. На траве остались следы, и на подоконнике тоже… Если бы я умела, могла бы снять отпечаток расплющенного носа со стекла. Носы, кажется, тоже у всех разные, как и подушечки пальцев.

– Ну, в таком случае это что-то невообразимое! Даже не знаю, как можно объяснить твою гостью.

– Полина Ильинична предположила, что это Вера…

Она специально сделала паузу.

– Вера? Туристка? Она вовсе не рыжая.

– Я так и подумала, – спокойно откликнулась Маша. – Полина Ильинична хотела меня успокоить и отвлечь от разнообразных догадок. У нее это получилось. Но несколько дней спустя кто-то убил одну из моих куриц.

– Что значит – убил? – возмутился Колыванов.

– Рубанул ей по шее топором, а тушку и голову художественно разложил на перилах. Я показала курицу Полине Ильиничне. Она созналась, что это дело рук Климушкина. Объяснила, что на него находит нечто вроде помутнения, и тогда он режет домашнюю птицу. Чужую, конечно. Не свою.

– Да это чушь собачья! – не выдержал Колыванов и вскочил. – Прости меня, Мариша, за резкость… Ты что-то не так поняла! Климушкин никогда не делал ничего подобного! Какое помутнение? Что за глупости про домашнюю птицу?

– Это порох, – сказала Маша.

– Что, прости?

– Порох. Который, говорят, сыплют, если нужно сбить со следа поисковую собаку. Вряд ли я тяну на овчарку… – Она на несколько секунд всерьез задумалась. – А, лабрадор! Я думаю, Полина Ильинична отвлекала лабрадора наспех сочиненной байкой про Климушкина. – Старик непонимающе моргал за очками. – Еще я думаю, она быстро сообразила, кто на самом деле убил несчастную курицу. Полина Ильинична умная женщина. А вот я – не очень. Она достала Клима, как кролика из шляпы, и я послушно уставилась на кролика. Но ведь это смехотворно! Смотреть нужно на того, кто держит его за уши.

Колыванов по-прежнему стоял, вцепившись в спинку стула, и обескураженно смотрел на нее. Он, кажется, заподозрил, что она пьяна.

– Это были Бутковы, – объяснила Маша. – Оба раза. Лицо женщины за окном показалось мне неестественным, но я никак не могла понять, в чем заключается странность. А все объяснялось просто: это был Альберт в парике. Не Виктория, а Альберт. Они накрасили ему глаза, рот, нацепили этот чертов парик – и пошли меня пугать. Вика встала на колени, он забрался ей на спину. Окна в избе высоко, человеку обычного роста не достать.

– Нет, подожди…

– А курицу, – продолжала Маша, не дав себя перебить, – они зарубили, потому что она была больная и единственная из всех дала себя поймать. Та самая, которую мы с вами лечили, между прочим. От антибиотиков ей стало лучше, но потом опять расхворалась. Наверное, она сама скончалась бы. Но все равно ее жалко.

– Мариша, я не понял: отчего ты решила, что это сделали Бутковы? – ласково спросил Колыванов.

Она безошибочно узнала ноты, которые обычно появлялись в голосе старика, когда он обращался к Ксении. Он счел, что Маша не в себе.

– Им казалось, если меня напугать, я уеду из Таволги. Сбегу и перестану интересоваться Мариной. Так и произошло бы. Тем более Полина Ильинична тоже всячески склоняла меня к отъезду. Плохую погоду обещала! – Маша коротко рассмеялась. – Но я не смогла дозвониться до Татьяны, чтобы предупредить ее, и тогда они решили, что нужно проговорить угрозу более внятно. Вот откуда курица.

Колыванов помотал головой и снял очки.

– Я ничего не понял, – решительно сказал он. – Мариша, это все как-то…

– Я не Мариша, – прервала его Маша.

Колыванов смутился.

– Да, прости, это стариковская склонность к уменьшительно-ласкательным именам… Я забыл, что ты не любишь…

– Я. Не. Марина, – раздельно проговорила Маша и тоже встала.

Они застыли друг напротив друга, разделенные двумя стульями: каждый держался за спинку своего. «Словно дети, играющие в рыцарей», – подумала Маша.

– У меня с собой лекарства, – сказала она. – Помните, мы гуляли, и вам стало плохо, когда я сказала, что вы принимаете меня за другого человека? Я позвонила в «Скорую помощь», описала симптомы. Меня проинструктировали, чем можно снять приступ, пока мы будем ждать машину.

– К-какую машину? Господь с тобой, Ма…

Он осекся. В лице что-то дрогнуло.

– Ксения вас обожает, – сказала Маша. – Если с вами что-то случится, ей будет плохо. Вы ее понимаете и любите. Вот бабушка ее любит, но не понимает. Беломестова понимает, но не любит. Хотя она по-своему привязана к ней, конечно… Но Ксения для нее – не живой человечек на тонких ножках, а что-то вроде символа. Символа возрождения Таволги. Смешно звучит, правда? Но где дети, там жизнь. Полина Ильинична делает все, чтобы Ксении здесь было хорошо, потому что с ней Таволга продлится. А вы – вы другое дело! Вы и любите ее, и понимаете. Вы знаете, что она постоянно говорит о вас? «Валентин Борисович меня похвалил, Валентин Борисович мне рассказал!» Она вами ужасно гордится.

Старик снял очки и промокнул платком выступившие слезы.

– Почему мы говорим о Ксении? – Голос у него дрогнул. – Предмет нашей беседы был совершенно иной… Я уже забыл…

– Что вы сделали с Якимовой? – спросила Маша.

Колыванов застыл, прикоснувшись уголком сложенного платка к веку. Повисла тишина, в которой тиканье секундной стрелки зазвучало громко, как бой часов.

– Вы называете меня Мариной, но ведь она была злая женщина, жестокая. И никого здесь не любила.

Маша подалась вперед, вглядываясь в окаменевшее лицо старика.

– Она обижала вас? Что она сделала?

– Марина…

Имя слетело с губ неслышно – Маша прочла его только по их слабому движению.

– Марина Якимова умерла, – мягко сказала она. – Я – не она. Я приехала в гости к Татьяне Муравьевой, живу у нее, пока Таня в отъезде. Меня зовут Маша. За домом Якимовой присматривает Кулибаба, там все осталось нетронутым. Даже телефон не продали… Давайте вы все-таки присядете, Валентин Борисович! Пожалуйста!

К ее удивлению, старик послушался.

– Умерла… – эхом повторил он. Взгляд его застыл в одной точке за Машиной спиной.

– Когда я осматривала дом Якимовой, мне на глаза попался телефон. Она поставила его на полку, чтобы снять селфи. Вы знаете, что такое селфи?

Колыванов криво усмехнулся. По крайней мере, он реагировал на ее слова, он слушал ее и слышал, а не сползал на пол, схватившись за сердце.

– Получается, в день своего исчезновения Якимова ушла за грибами без телефона. Но это странно! Конечно, она могла забыть его, но такая рассеянность плохо вяжется с Мариной. Она тот человек, который вернулся бы с полдороги, потому что нельзя уходить в лес без сотового, вы повторяете это год за годом, у Ксении от зубов отскакивает ваш список, и я уверена, что вы не только в нее вколачивали технику безопасности. «Нас здесь мало, нам нужно друг друга беречь». Вы не удивляетесь моему рассказу, Валентин Борисович. Я ведь говорю то, что вам уже известно, правда?

Старик продолжал смотреть ей за спину.

Послышался звук автомобильного двигателя. Он нарастал, и вскоре белая «Тойота» Аметистова промчалась по дороге в сторону Анкудиновки. «Новые фокусы?» Но Маше сейчас было не до причуд Аметистова.

Она села напротив Колыванова, поставив стул так, чтобы поймать его взгляд.

– Марина не уходила ни в какой лес, да? Иначе она взяла бы телефон. И вряд ли ей пришла в голову мысль делать селфи в шесть утра… Кстати, этот момент вы не продумали. Полина Ильинична сказала, что многие видели, как Марина отправилась за грибами. Однако настоящие грибники выходят очень рано, раньше, чем вы все просыпаетесь. В Таволге ведь нет коров, которых нужно выгонять до рассвета. В полиции на это не обратили внимания, судя по тому, что мой вопрос застал Полину Ильиничну врасплох. Она рассердилась и осадила меня.

Колыванов молчал.

– Где Марина, Валентин Борисович?

Старик посмотрел ей в глаза.

– Не знаю. Никто не знает. Кроме Поли.

– Что с ней случилось?

Колыванов криво усмехнулся.

– Я ее убил.

Глава 9. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

Оксана не позвонила, а прислала сестре аудиосообщение. Сергей с Илюшиным в пятый раз слушали ленивый, тягучий с хрипотцой голос, повторяющий:

– Не беспокойся, все в порядке, я тут задержусь. Когда вернусь, не могу пока сказать! Чмоки-чмоки, Ленку целуй в коленку!

– Это точно голос Оксаны?

– Да что я, родную сестру не узнаю? – засмеялась Жанна. – Она это. Выпила, кажется, малость. И выражение это ее: «Ленку целуй в коленку», она всегда так говорит, когда прощается.

Жанна держала телефон в лодочкой составленных ладонях, точно птичку, готовую взлететь.

– Перешлите мне запись, пожалуйста, – попросил Илюшин. – И еще – у вас ведь остались другие ее сообщения? Я все-таки хочу убедиться, что это именно Оксана.

Прибежал Юрий, за ним торопился Медников.

– Ха-ха, я же говорил! – торжествующе объявил Лев Леонидович. – Можете ничего не сверять! Оксанка это, радость наша шалопутная…

Жанна одернула его, показав одними глазами на Баренцева.

– Юрик обо всем знает, – отмахнулся Медников. – Хватит уже голову друг другу морочить. Ну, загуляла баба, имеет право, в конце концов!..

– Имеет право? – повторил Юрий, и Бабкин понял, что он сейчас бросится на Медникова – просто потому, что более подходящего объекта рядом нет. – Мы здесь с ума сходим! Восьмой день! Частных детективов! Ребенок не спит нормально! – С каждым выплеснутым словом он надвигался на Льва Леонидовича, а тот отступал назад. – Свинство какое! Скотство! Не предупредить никого! Про родную дочь позабыть!

Сергей встал между ними.

– Тише, тише. – Он примирительно поднял руки. – Юрий, брат вашей жены точно не виноват в ее… отъезде.

Баренцев сник. Хотел что-то сказать, с силой прикусил губу – и вышел.

Макар заметил за окном красноватое лицо Лады Толобаевой, на котором медленно проявлялась недоверчивая радость. Горничная прибежала к их коттеджу, услышав новость, но внутрь зайти не осмелилась, ждала снаружи. Илюшин наблюдал, как она кинулась к Баренцеву, остановилась в двух шагах, смутившись, и расцвела в улыбке, когда он кивнул в ответ на ее вопрос.

Медников как ни в чем не бывало радостно потер руки.

– Ну, дивно, дивно! Разобрались! Все, братцы, мы в ваших услугах больше не нуждаемся, освобождайте вагончики, граждане пассажиры, поезд доехал до конечной станции… Давайте, давайте, с вещичками на выход, мои дорогие! И вы, юноша, собирайтесь, и вы, мой дорогой Сергей, не знаю, как вас по отчеству!

Он выпроваживал их, как хозяин, балагурил, распахнул дверь, чтобы они поторапливались, не позволял Жанне вставить ни единого слова и, наконец, приблизившись к Бабкину, вскинул ладони, чтобы подтолкнуть его к выходу, точно зазевавшегося пассажира в трамвае. Сергей мгновенно обернулся к нему. Медников так и оцепенел с поднятыми руками.

– У вас, Лев Леонидович, инстинкт самосохранения отключился на радостях? – с любопытством осведомился Макар.

Жанна наконец обрела голос.

– Да вы что! Лева, ты с ума сошел? Сергей, Макар Андреевич, не слушайте его, он сам не знает, что городит, а вы оставайтесь сколько хотите, вечером ужин праздничный накроем, вы чего, как уезжать-то, чего это выдумали!

Медников медленно сделал шаг назад. Он был очень бледен. «Точно турист, столкнувшийся с медведем», – с удовлетворением констатировал Илюшин. Можно было бы еще поглумиться над зарвавшимся Львом Леонидовичем, но их ждали дела.

– Жанна Ивановна, пока не выяснится, с какого телефона поступил звонок, мы хотели бы остаться здесь, – сказал он. – Если наше присутствие вас не обременит.

Жанна Ивановна поклялась, что ее ничего не обременит. И на застывшего неподвижно Сергея, хранящего молчание, покосилась с таким ужасом, что Илюшин с трудом удержался от смеха. Кажется, если бы он пожелал жить здесь еще год, она и на это дала бы согласие, лишь бы поскорее убраться подальше от взбешенного Бабкина и увести своего братца-остолопа.

Когда за ними закрылась дверь, Макар скомандовал:

– Отомри!

Но напарник уже и без его приказов был на кухне, стучал дверцами шкафа. Сначала до Макара доплыл запах кофе, а затем, бережно неся кружку размером с небольшую кастрюлю, вернулся и Сергей.

– В турке осталось на полчашки. Если хочешь, допивай.

– Не хочу. – Илюшин спрыгнул с подоконника. – Надо срочно связаться с Татаровым, выяснить, откуда был сделан звонок.

– Дай мне две минуты спокойно кофе попить, а?

– Даю три с половиной, – великодушно сказал Макар.

2

– Я знал, я знал! – Татаров хлопнул ладонью по столу, и ложка громко звякнула в его тарелке. На них обернулись из-за соседних столиков. – Смылась отдыхать, никого не предупредила! Надо будет у нее допытаться, когда вернется, отчего она бросила машину в этом селе, как его… Алабушево. Не дает мне покоя этот вопрос. Хотела, чтобы ее угнали? На запчасти разобрали, или что?

Они сидели втроем в том же кафе, где впервые встретились с Бабкиным. Сергей пил кофе – кажется, уже пятую чашку за сегодняшний день, но кофе здесь варили отменный, он не мог упустить такую возможность. Илюшин заказал мороженое и теперь под насмешливым взглядом Татарова десертной ложечкой собирал с белоснежного пика россыпь измельченных орехов.

– Нужно все проверить, – в третий раз занудно повторил Сергей.

– Ясное дело, – согласился Татаров. – Сейчас доем и рвану к телефонистам. Они мою рожу узнают издалека! Каждый божий день к ним, как на работу. Жалко, зарплату ихнюю не платят!

– Компанию тебе можно составить? – спросил Сергей.

– Само собой! А ты, Макар Андреевич, чем займешься?

– Еще не решил, – сказал Илюшин. – Мне не дает покоя вопрос: почему Баренцева не позвонила, а прислала голосовое сообщение?

Бабкин согласно кивнул. Его тоже это занимало.

– Ха! Это я тебе отвечу запросто. – Татаров поднял руку, привлекая внимание официантки. – Не хотела нарываться на семейный скандал. Сидит она на морях вся из себя расслабленная, не желает портить себе настроение. А сестра же голосить начнет! Начнет?

– Может…

– Ну вот. Зачем тратить нервы? Она нарочно сбежала подальше. Вот поэтому голосовое. Девушка, принесите еще порцию сметаны, пожалуйста.

Официантка, улыбнувшись ему, ушла. Бабкин еще в прошлый раз заметил, что Татаров вызывает у людей симпатию – очень ценное качество для оперативника. Меньше минуты спустя она появилась: поставила керамическую плошку перед Татаровым, сказала: «Пожалуйста, приятного аппетита» – и снова улыбнулась. Но прежде чем уйти, взгляд задержала на Илюшине.

«А вот и еще одно ценное качество», – хмыкнул он про себя.

– Допустим, – согласился Макар. – А почему банковская карта нигде не засветилась? Они едут, видимо, на машине Горояна, останавливаются, покупают вино, заказывают еду в ресторанах, она заходит в салон, чтобы сделать укладку или маникюр… Ей тридцать пять, она в компании с любовником на семь лет моложе. У нее с собой странный набор вещей, она собиралась в дикой спешке, как будто убегала. Ей обязательно пришлось бы что-то докупить. Маникюрные ножницы, ушные палочки – да что угодно! Почему она за пять дней ни разу не расплатилась картой?

Татаров с веселым недоумением уставился на него.

– Макар Андреевич, ты чего! Да они из постели не вылезают! Зачем ей этот маникюр-педикюр! Голову помыла – уже красотка. В ресторанах расплачивается Гороян, он ей даже пять рублей вытащить не позволит. Может, они и не едут никуда! Зависли в Ростове, отрываются по полной. Сорвало у тетки крышу, ну.

– Не забывай о горе налички в сейфе, – поддержал оперативника Сергей. – Может, Баренцевой нравится швыряться деньгами. Кое-где, если ты расплачиваешься налом, делают скидку, и неплохую. А ушные палочки ей вообще не нужны. По последним данным отоларингологов уши чистить вредно.

Илюшин в раздумьях постучал ложечкой по креманке. Достал телефон и включил воспроизведение.

«Не беспокойся, все в порядке, я тут задержусь. Когда вернусь, не могу пока сказать! Чмоки-чмоки, Ленку целуй в коленку!»

Сергей с Татаровым уже уехали. Макар, вставив в уши наушники, прослушивал раз за разом: «Не беспокойся, все в порядке… Не беспокойся, все в порядке».

3

Бабкин позвонил, едва вышел из телефонной компании.

– Макар, сообщение отправили из Лазаревского! – Он перекрикивал шум машин, направляясь к припаркованному «Тахо». – Да, под Сочи! Номер зарегистрирован на какого-то Давыдова Егора, древнего старикана, ему сейчас должно быть под сто лет. Телефон выключен, связаться с владельцем невозможно. Но находится по-прежнему в Лазаревском. Выглядит все так, будто она взяла у кого-то мобильник, быстро надиктовала сообщение и отправила сестре. Приеду – поговорим. Я через час буду.

– Час – это очень оптимистично, – заметил Илюшин, взглянув на карту пробок. Но Сергей уже отключился.

«Прислала сообщение, а не позвонила, – повторил он про себя. – Татаров дал убедительное объяснение, и все же, и все же».

Мысли его перескочили на Машу, которая созванивалась с мужем каждый день. Созванивалась – но не присылала фотографии. Макара это сразу озадачило, но он не стал ничего говорить Сергею. Маша – неутомимый регистратор каждодневной реальности! Она на каждый цветущий кустик, на каждую кошку, выглядывающую из форточки, выхватывает телефон и делает снимок. Они вместе выбирали новую модель, потому что ей важна хорошая камера. И вдруг она ничего не шлет мужу! Ни общего вида деревни, ни своего дома, ни комнат, ни сада… Единственное фото, которое Сергей от нее получил, – неразборчивая куриная харя на весь экран. Довольно грозная харя, надо сказать, хоть и смазанная. Натуральный птеродактиль.

Баренцева не звонит. Маша не шлёт фотографий.

«Что-то здесь не то. Что-то неправильно».

Может быть, она болеет? Выходит только покормить птиц, потому и нет фото.

Войдя в коттедж, Илюшин набрал Машин номер.

– Привет! Как ты себя чувствуешь? – спросил он, услышав ее голос.

– Как в подземелье у крота, – ответила она после недолгого молчания.

Илюшин напрягся. Крошечная девочка, зимующая рядом с Крысой и Кротом, выхаживающая умирающую ласточку, – этот образ ему не понравился; он встревожил его. Маша догадалась, о чем он думает.

– Нет, подожди… – Она тихо засмеялась. – Для Дюймовочки я великовата!

– Тогда о чем ты?..

– У меня с собой книга, которую я обещала перевести к сентябрю. О Кроте, в норе которого есть что-то вроде волшебной лавки, только он не продает свои сокровища, а меняет. Гости должны догадаться, что принести Кроту. Эта история начинается как добрая сказка, но постепенно тональность меняется. За уютной норой обнаруживается темное подземелье.

– Там скелеты тех, чьи подношения не понравились Кроту?

– Знаешь, для некоторых из гостей лучше, чтобы там были их скелеты, – вполне серьезно ответила Маша.

– И это детская сказка? – озадаченно спросил Макар.

– Она написана в традициях… дай подумать… пожалуй, ближе всего к Нилу Гейману. Помнишь «Коралину в стране кошмаров»? Жутковатая, но завораживающая история. Если ты не видел мультфильм, тебе обязательно нужно посмотреть.

– Первой в очереди «Грань будущего», – усмехнулся Илюшин. – Серега мне все уши прожужжал. О Феллини он с такой охотой не распространялся! А что в подземелье у Крота, например?

– Тот, кто ловит мотыльков, – не задумываясь, ответила Маша.

Макар не поверил своим ушам.

– Как ты сказала? – медленно переспросил он.

– Здесь прячется тот, кто ловит мотыльков. У этого существа нет имени. Его так и называют: Существо. Когда-то оно ловило мотыльков, потому что они самые безобидные создания в мире, и прятало по банкам. Однажды банки у него закончились, и оно стало сажать всех мотыльков в одну.

– Дело закончилось бунтом?

– Когда мотыльков много, они могут одновременно махать крылышками и рождать голубой свет. Существо об этом не знало. Много лет охотилось на них, но не подозревало, что мотыльки могут быть опасны. Голубой свет ослепил его, оно случайно перевернуло банку, и мотыльки освободились. Но не разлетелись, а кинулись на него.

– Маша, это реально очень кровожадная сказка. Мотыльки добрые!

– На свободе добрые, – возразила Маша. – А в неволе звереют. Существо сбежало от них, и теперь прячется в подземелье у Крота. Извини, у меня тут пес пришел. На прогулку хочет, наверное.

– Маша, подожди секунду! Почему ты не шлешь Сереге фотографии?

– Какие? – не поняла она.

– Таволги, например. Ты всегда фотографируешь в новых местах и сбрасываешь снимки и мне, и Сергею. Только не в этот раз.

– Макар, а Макар, – ворчливо сказала Маша. – Ты хоть представляешь, как я здесь выгляжу? Что я здесь ношу?

– Внимательно слежу за твоей мыслью, – сказал Илюшин. – Ты редко делаешь селфи, поэтому твой аргумент несостоятелен…

– При чем здесь селфи! Я постоянно хожу в трико. Карманов у меня нет! Понимаешь? Карманов! Вернее, есть, но когда я кладу в них этот булыжник, который ты присоветовал мне купить, они с меня сползают. Вот, понимаешь, какая проблема. Сползают! Резинка потому что слабая.

Макар засмеялся. Он мог бы сломать себе голову, но никогда не додумался бы до мысли, что женщина не носит с собой телефон, потому что из-за него с нее спадают штаны.

– А рубаха какая-нибудь? – спросил он сквозь смех.

– Макарушка, ну какая рубаха, здесь двадцать четыре градуса! И, кстати, чтоб тебе было известно: в карман рубахи телефон не помещается. Все, обнимаю, убежала с Цыганом, пока он не задрал лапу на тумбочку!

– Пока-пока! – сказал Макар, продолжая посмеиваться.

«К расследованию исчезновения женщины нужно привлекать женщину».

В дверь постучали. На пороге показалась горничная.

– Макар Андреевич, я тут… На минутку всего…

– Лада Сергеевна, заходите, пожалуйста.

Толобаева не знала, с чего начать.

– Что-то случилось? – спросил Макар.

Придвинул стул, она села – неловко, как женщина, которой редко придвигают стулья и помогают снять пальто. Он понял, что если предложить ей кофе или чай, она совсем замкнется в этой неловкости.

– У мальчишек все в порядке?

– Ох, да! – Она с облегчением выдохнула. – Учатся! Романы заводят, прохвосты! Не дай бог, в сорок пять стану бабкой. И без матери отдохнула чуток, пока она в больнице. Дома-то вечно все не по ней. Пилит меня, пилит. Бог с ним; я не жаловаться тебе пришла…

Илюшин выжидательно молчал.

– Инга мне рассказала, что за суматоха здесь творилась. Ну, с анонимным письмом. Я так поняла, это Лев Леонидович чудил?..

– Да, он признался, – кивнул Макар.

Снова молчание.

– Тут вот какое дело, – медленно начала она. Слова падали по одному, точно капли из крана, который закрыли не до конца. – Анонимки-то эти. Они и раньше приходили. Я не сразу сообразила. Мозги у меня медленные. Раскачиваюсь долго. Сейчас-то, наверное, уже все равно, да? Раз хозяйка возвратилась…

Если бы в эту минуту Толобаева посмотрела на Илюшина, она увидела бы, как загорелись его глаза.

– Пока еще не возвратилась, – почти безразлично сказал он. – Что за анонимки?

– Два я видела. А одно – Инга. Она в позапрошлую субботу выходила в неурочный день, ее Оксана попросила. Мы все конверты, какие из почтового ящика вынимаем, кладем на серебряный поднос в холле. Это хозяйка такой обычай завела. Как в лучших домах Парижа.

Илюшин решил, что она иронизирует, но лицо горничной было непроницаемым.

– Точно серебряный?

– Я его специальным средством чищу, так что знаю, уж поверь. Инга в субботу вытащила конверт. Адреса нет, штампа нет, и написано: «Лично Юрию Баренцеву в собственные руки». Буквы такие, будто ребенок писал. Большие, печатные и кривые. Она ему на стол этот конверт положила.

– Юрий вскрывал его при ней? – быстро спросил Макар.

– Нет. И при мне не вскрывал, а я ему ещё два таких принесла. Точнее сказать, в кабинет его принесла и оставила на столе.

– Когда это было?

– Дай-ка соображу… Во вторник я первое получила. То есть, если с Ингиным считать, вроде как второе. А в пятницу третье. Или в четверг? – она задумалась. – Мы с Ингой менялись местами, у меня все дни перепутались… В пятницу, да. Оксана Ивановна еще не уехала, все время на глазах у меня была.

– Она видела письма?

Лада задумалась.

– Вроде бы нет.

– Вы, конечно, не сфотографировали конверты? – безнадежно спросил Илюшин.

– Да ты что! Как можно! Что я тебе, шпионка, что ли!

– Вспомните, пожалуйста, все, что можно, об этих письмах. Плотность? Почерк? Запах? Цвет букв?

Но Толобаева плохо помнила детали.

– Конверт как конверт, белый, без марки, вроде бы… Не уверена. Мягкий. Если там письмо, то небольшое. Я особо и не разглядывала его, – сокрушенно призналась она. – Ну, удивилась немного. Но меня хозяйские дела не касаются, я в них и не лезу.

– Письма приходили утром?

– Мои – утром, а Инга вечером вынула, вроде как. Она дважды ящик проверяет.

– Баренцев расспрашивал вас о них?

Она обрадованно закивала:

– Спрашивал, спрашивал, точно! Не видела ли я, кто положил письма в почтовый ящик!

– Он волновался?

– Я не заметила. Он ведь такой человек, как бы это выразиться, негромкий. Просто спросил, и все. Да и я, честно говоря, о своем думала, не приглядывалась.

– Спасибо, Лада Сергеевна.

– Не навредила я ему? – с тревогой спросила она.

– Не думаю. Письма пришли до того, как Оксана исчезла. И мы не знаем, что ему писали.

«Но очень хотели бы узнать», – добавил он, когда дверь за Толобаевой закрылась.

Еще и анонимки. Кто сейчас пишет от руки? Если не считать, конечно, Льва Леонидовича.

Илюшин поразмыслил, куда встроить эти три письма, но спустя некоторое время вынужден был признать, что информации катастрофически не хватает. Плохо, что горничные слишком добросовестны. Нормальная домработница обязательно сунула бы нос в конверт, расклеив его над паром. Будь он горничной, непременно так и сделал бы.

«Оставим пока Баренцева. Есть более важные вещи».

Мысли его вернулись к тому, что сказала Маша о кротовьем подземелье.

Он снова вставил наушники и включил воспроизведение. На полу перед ним был разложен лист ватмана, в центре которого золотую рыбку тянул ко дну ее собственный гигантский хвост.

«Когда вернусь, не могу пока сказать»

Илюшин нарисовал волну, которую поднимает рыбка хвостом.

«Ленку целуй в коленку»

Грифель заскользил по бумаге.

Возвратившийся Сергей шагнул в комнату и остановился, рассматривая сверху семью Баренцевых. Это, несомненно, были они. Мотылек с узкими высоко поднятыми крылышками и почему-то при шпаге – Юрий Баренцев. Бабочка с обвисшим крылом – Лев Медников. Гусеница с крошечными крыльями, не способными поднять ее толстое тельце, – Жанна. И новые, новые мотыльки: маленькие, большие, стайками и поодиночке. Здесь было больше персонажей, чем свидетелей в их расследовании, и Сергей не удержался:

– Зачем столько?

Макар не отвечал: он продолжал рисовать, и только тогда Бабкин заметил, что в ушах у него наушники. Он дотронулся до его плеча, и Илюшин вздрогнул.

– Спокойно! Это я! Ты скоро будешь психованный, как настоящий живописец. Что у тебя там орет, «Раммштайн»?

Макар остановил запись.

– Кое-что поинтереснее. Тебе нужно это послушать.

– Подожди, дай хоть руки помыть! Полтора часа в пробке проторчал из-за какого-то…

Сергей ушел в ванную и оттуда рассказывал об идиоте, пока на листе появлялись все новые и новые мотыльки, постепенно уменьшаясь в размерах. Последний был не больше божьей коровки.

– …хотя бы знаем, что она не соврала насчет отдыха, – закончил он, вернувшись к Макару.

Вместо ответа Илюшин протянул наушники.

– А просто включить на полную громкость нельзя? – вздохнул Сергей.

– Можно, – кивнул Макар. – Именно это я и сделаю, когда ты вставишь наушники.

– Если я из-за тебя оглохну, с моей женой будешь сам объясняться. Ладно, включай.

Он страдальчески поморщился, когда Илюшин вновь нажал на воспроизведение.

– Еще раз, заново. И не корчи рожи, – предупредил Макар. – Слушай внимательно.

Он прогнал дорожку с голосом Баренцевой трижды.

– Слышу отвратительную рифму «Ленку-коленку», – сказал Сергей, вытаскивая наушники. – Сам не знаю, почему она мне так не нравится. Что еще я должен услышать?

– Фон.

– Что?

– Фон, – громче повторил Макар. – Я написал Татарову, чтобы он отправил запись на экспертизу. Нужно разделить дорожки: голос Оксаны и звуки, которые доносятся до нас, пока она говорит. Но даже невооруженным ухом слышно кое-что странное, если прогнать ее сообщение на полной громкости.

Несколько секунд Сергей молча смотрел на него. Затем пересел с пола на диван и сам нажал воспроизведение. Он слушал не меньше минуты, и когда закончил, с его лица исчезла вся веселость, вызванная успехом их поездки с Татаровым.

– Что это такое, Макар? Я не понимаю.

– Я тоже не сразу догадался. Смотри: сообщение состоит из пяти частей. Не из трех предложений, как может показаться, а именно из частей. Первая часть: «Не беспокойся, все в порядке». На заднем плане слышен шум машин. Баренцева идет по дороге или сидит в автомобиле, не знаю, но она где-то рядом с трассой.

Сергей начал слушать, остановил запись через три секунды и кивнул.

– Да, слышу. Но я говорил тебе не об этом.

– Знаю! Сейчас дойдем. Дальше: «Я тут задержусь». Шум машин исчезает. Вообще никаких посторонних звуков. Теперь третья часть, самая главная: «Когда вернусь, не могу пока сказать». Включи, пожалуйста.

Громкий хрипловатый голос заполнил комнату.

– …Когда вернусь, не могу пока сказать…

– Стоп! Ты уловил?

– Какая-то какофония! – Сергей озадаченно посмотрел на друга. – Что это, музыкальные инструменты? Она в театре?

– Я тоже сначала так подумал. Нет, это не театр. Баренцева на улице: в наушниках можно расслышать голоса прохожих и шум машин, хотя и не такой громкий, как на первых словах. Прогони еще раз.

– «Не беспокойся, все в порядке, я тут задержусь. Когда вернусь, не могу пока сказать…»

Сергей прижал ладонь к глазам. Он прежде где-то слышал эту легкую какофонию, перебиваемую шуршанием автомобильных шин, далекими голосами пешеходов, эти обрывочные музыкальные фразы, врывающиеся издалека… Скрипка, флейта, что-то клавишное… Где, где? Что это за место? Они определенно были там с Машей… Что за мучение – пытаться вспомнить и не мочь! Выцарапывать из закоулков собственной памяти один-единственный эпизод, такой близкий и такой недоступный!

– Серега, это музыкальное училище, – сказал Макар.

Его слова, точно меткий удар голкипера, вышибли в центр поля перед мысленным взором Бабкина яркое, объемное воспоминание: они с Машей идут по Поварской теплым майским днем, окна бледно-желтого здания с колоннами распахнуты настежь, и из окон летят, смешиваясь, мелодии – саксофон, флейта, а еще, кажется, фортепиано, и чьи-то голоса, и острое мяуканье скрипки…

– Гнесинка!

Он облегченно выдохнул.

– Вот именно! – Макар с горящими глазами подался к нему. – Гнесинка или другое музыкальное училище, но это оно! Дослушай конец ее послания.

– «Чмоки-чмоки, Ленку целуй в коленку!»

– Как-то глуховато звучит. Словно она говорит из мешка, набитого травой. И музыка пропала.

Илюшин кивнул.

– Черт… – беспомощно выругался Сергей. – Черт возьми, Макар! Это запись, составленная из четырех отрывков!

– Я насчитал пять. Может, их больше. Но пять слышны отчетливо, потому что у нас пять разных фонов, ничем не объединенных. Допустим, Баренцева шла, села в машину, захлопнула дверь и отсекла все посторонние шумы. Вошла в арку. Или в квартиру, или в магазин – в общем, если мы имеем дело с глюком звукозаписи, это действительно все-таки одна дорожка, а не нарезка из пяти разных. Но даже в этом случае остается то, что не укладывается в версию поездки в Лазаревское.

– И что же? – обреченно спросил Сергей.

– В Лазаревском нет музыкального училища.

После долгого молчания Бабкин сказал без тени вдохновения в голосе:

– Блеск. А в Сочи есть? Хотя какая разница! Такой огромной ошибки позиционирования быть не может. Телефон точно определен в Лазаревском, знаем даже название отеля, возле которого было отправлено сообщение.

Макар вздохнул.

– Я уверен, это был разовый телефон, купленный с рук. Он до сих пор возле этого отеля. Лежит на дне морском. Выполнил свою единственную функцию – и был сброшен. Пойдем, воздухом подышим.

Проходя мимо Сергея, Илюшин ободряюще дотронулся до его плеча. Бабкину стало совсем тошно. Он прекрасно понял, что этот жест означает.

Вышел он чуть погодя. Макар сидел на ступеньках, крутил в пальцах сосновую веточку. Сергей опустился рядом.

– Баренцева мертва, – утвердительно сказал он.

Илюшин, конечно, уже знал об этом. Знал раньше Сергея, потому что не поверил в присланное сообщение, не купился на эту искусственную наживку для глупой, наивной рыбы, подгоняющей факты под свои ожидания. Жанна поверила в сообщение, потому что хотела поверить. Татаров – потому что так проще. Уехала с любовником – и нет никакого дела об убийстве! И он сам поверил. А Макар – нет; Макар воткнул в уши наушники и оглушал себя до тех пор, пока не услышал за голосом Баренцевой, якобы записанным в Лазаревском, шум улицы Поварской.

– Даже гул машин чисто московский, – нехотя сказал Бабкин. – Слишком громко и монотонно для прибрежного города. Это какое-то многополосное шоссе. Может, та же Ленинградка.

– Угу. Баренцева постоянно отправляла голосовые сообщения. Я посмотрел: существует не меньше дюжины программ, которые позволяют работать со звуком даже новичку. А если у человека есть хоть какой-то опыт… – Макар замолчал.

Бабкин смотрел на сосны, на бегающих между ними детей и пытался понять, что не так. Наконец сообразил: дети не кричали, не смеялись, не перекрикивались. Носились беззвучно, как ласточки. Или мотыльки.

Они подошли к делу не с той стороны. Задавались вопросом, отчего Баренцева бросила машину в селе Алабушево. А нужно было спрашивать себя, отчего убийца поступил так, а не иначе. Куда он спрятал тело. Каким образом отправил сообщение из Лазаревского.

– Сейчас главное – не дать Татарову слить это дело, – сказал он.

Макар снова коротко угукнул. Оба понимали: фокус с сообщением, присланным в мессенджер, проделан в расчете на оперативника. Официальное расследование закончится, вернее, будет мягко спущено на тормозах, ведь жертва жива, она всего лишь скрывается где-то с любовником, а поиск сбежавших жен не входит в круг интересов полиции. Татаров успокоится, перестанет слать запросы, звонить, проверять перемещения, адреса и телефоны. А родственники не смогут месяцами платить за услуги частных детективов. И Оксана Баренцева исчезнет, как исчезали сотни женщин до нее, – бесследно.

«Нам нужно начать заново, – сказал себе Сергей. – Переосмыслить все факты, встроить их в картину либо похищения, либо убийства, либо похищения и убийства».

– Для шантажа прошло слишком много времени, – сказал Макар, и Бабкин испугался, что он думал вслух; но нет: просто Илюшин шел тем же путем, что и он сам.

Да, неделя молчания для похитителя, который собирается требовать выкуп с родственников, – это немыслимо долго. Если только похититель не заметал все это время следы. Письмо с требованием приходит в первые трое суток. Со дня исчезновения Баренцевой прошло почти восемь.

– Тот, кто ловит мотыльков, – проговорил Илюшин, наблюдая за детьми. Они постепенно отбегали все дальше, их силуэты скрывали деревья. На этот раз Бабкин не понял его, взглянул вопросительно. – Плохо, что мы не понимаем мотива! Человек, который финансово больше всех заинтересован в гибели Баренцевой, сам нанимает частных детективов.

– Больше всех заинтересована не Жанна, а мать сестер Баренцевых, – возразил Сергей.

– Ты прав. Я не думаю, что она стоит за убийством дочери, но и ее придется проверять.

Бабкин потер лоб. Он был так уверен, что они почти дотянулись до Оксаны! Что еще день-два – и не записанный голос, а живой прозвучит в телефоне. Все улики предстоит изучать по новой. Даже у женщины шестидесяти с небольшим лет может обнаружиться мотив для убийства, если ей внезапно потребовалась большая сумма денег. Они не поднимали телефонные переговоры Оксаны Баренцевой глубже, чем на две недели. А ведь у него самого лет пятнадцать назад было в производстве дело об убийстве предпринимателя, и даже возраст жертвы был такой же: тридцать с небольшим лет. Искали среди конкурентов, а виновной оказалась мать убитого, инвалид, имевшая права на часть наследства. У нее появился молодой любовник – альфонс, тянувший из нее деньги. Ей требовалось все больше и больше; она снова и снова обращалась к сыну за помощью, и наконец тот отказал. Тогда она его застрелила. Сергей помнил эту женщину: большую, плохо одетую, с мясистым, ничего не выражающим лицом. Она тяжело и медленно ступала по дорожке от подъезда к машине. На краю тротуара она оступилась. Бабкин подхватил ее и услышал: «Спасибо».

– Это была ошибка, – раздельно сказал Илюшин, и Сергей, вынырнув из воспоминаний, повернулся к нему.

– Ты о чем?

Макар усмехнулся.

– Убийце нужно было сидеть тихо. Он занервничал, сфабриковал сообщение из того, что было у него под рукой. Экспертиза докажет подделку, а мы с тобой знаем это уже сейчас. Эта ошибка приведет к его разоблачению.

«А ведь он прав, – подумал Сергей. – Любое действие оставляет за собой информационный хвост. Чтобы записать и прислать Жанне сообщение, нужно было купить с рук телефон, переправить его в Лазаревское или самому приехать туда, состряпать фальшивку, позвонить, выкинуть мобильник… А главное, все это впустую. Прошло всего несколько часов, а мы знаем больше, чем утром. Например, почти со стопроцентной вероятностью знаем, что Баренцева мертва. Иначе зачем так заметать следы?».

Он поднялся.

– Позвоню Татарову, огорчу его. Родным будем что-нибудь говорить?

– Нет. До результатов экспертизы считаем, что это все наши предположения. Пока мы не располагаем фактами, нам нечего предъявить семье.

Бабкин согласно кивнул.

В комнате на полу был разложен рисунок Макара: антропоморфные мотыльки вились вокруг уродливой рыбы, их личики несли печать страха, гнева, злости… «Кесарю – кесарево, Илюшину – илюшиново», – сказал себе Сергей, с трудом отводя взгляд от изображения. Оно притягивало. Давало ложную надежду, что если вглядеться в танец этих уродливых человекоподобных существ, если совершить некое внутреннее усилие, вдруг откроется истина: в глубине, за карандашными линиями встанут узнаваемые фигуры и расскажут свою правдивую историю. Он вспомнил название: стереокартинки. Когда-то его раз за разом завораживала эта метаморфоза: из набора черточек и цветных пятен формировалось трехмерное изображение – пугающе объемное, близкое и такое достоверное, словно сама бумага, на которой оно было напечатано, обрела рельеф. Надо только правильно всмотреться. Сначала расслабить взгляд, приблизить лист к лицу, а затем медленно отводить, не фокусируясь на нем…

Но с картиной Илюшина это не сработает. Каждому свое. Он, Сергей Бабкин, лишен способности, отсыпанной Илюшину сполна, – способности улавливать и выстраивать закономерности из месива данных. Ах да, чуть не забыл: ключевое слово – «верные». Верные закономерности.

«Как называется эта способность? Черт, ведь помнил! Апофигения, что ли».

– Точно! – вслух сказал он. – Илюшин – апофигений.

«А я кто?»

Внезапно он совершенно успокоился. Разочарование, усталость, злость на себя – все исчезло, будто мусор, смытый волной. «Илюшин – гений, а я – рабочая лошадь. Что должна делать лошадь? Тащить плуг».

Эта мысль его нисколько не огорчила.

Аккуратно обойдя лист ватмана, Сергей остановился перед схемой, висящей на стене. Вот его поле деятельности. Маршруты, поездки, звонки, разговоры…

Взгляд уперся в сдвоенную булавку на карте: Белорусский вокзал. Ему не нужно было заглядывать в свой распухший блокнот, чтобы помнить, когда здесь побывала Баренцева. Десятое и двенадцатое августа, с промежутком в один день… Макару не давала покоя эта поездка, а у Макара чутье как у зверя. К нему стоит прислушаться.

Тем более что и собственная интуиция подсказывала Сергею то же самое. Что-то важное скрывалось за этими поездками, разделенными одним днем. Карта представилась ему дверью, на которой две линии маршрутов складывались в замочную скважину, а он стоял перед ней, точно бревно, на которое не нашлось своего папы Карло, и гадал, как подобрать ключ.

Ключи, ключи. Ключи носят в сумке или в кармане, а у него в кармане…

Он наконец-то понял, что упускал все это время.

«Карманы».

– Макар, мы не осмотрели одежду Баренцевой, – сказал он, выйдя на крыльцо.

Илюшин раздосадованно щелкнул пальцами.

– Теряем хватку, – пробормотал он ставшую уже стандартной фразу. – Сделаешь?

– Прямо сейчас собирался этим заняться. – Уже отойдя на несколько шагов, он обернулся. – Я хочу съездить сегодня к прорабу, поговорить с ним отдельно, без Татарова.

– К Федулову? У тебя есть какие-то подозрения на его счет?

Сергей поколебался. Подозрений у него не было, но не отпускало чувство, что некоторые линии они отработали не до конца. Что-то повесили на Татарова, что-то вовсе упустили, полагая, что Баренцева ответит на их вопросы, когда вернется. Однако она не вернется. Все придется разъяснять самим.

– Федулов знал ее дольше остальных любовников, – это раз, – начал он. – Встречался с ней не единожды, а дважды, – это два. У него был конфликт с ее мужем – три. Он знал ее семью, в отличие от ювелира и массажиста, – четыре. Мы зря выпустили его из поля зрения, я считаю. Он может что-то знать. Надо перепроверить.

– Отлично. – Макар поднялся. – Пойдем, я помогу тебе с вещами.

Сергей благодарно кивнул. С осмотром одежды он справился бы и сам, это несложно. Но предстоял разговор с Жанной, и именно этот удар Илюшин только что взял на себя.

4

– Вещи? Зачем вам вещи? – Тоненькие выщипанные дуги бровей поднялись так высоко, что их закрыла челка.

Сергей в очередной раз подумал, что никогда не поймет, зачем устраивать на собственной голове баранье гнездо. Цветные волосы, выбритые виски – пусть! Хотя Маше потребовалось немало времени, чтобы убедить его не фыркать про себя при виде какой-нибудь одутловатой тетки лет пятидесяти с сине-зелеными космами. В конце концов на очередное его шутливое возражение она неожиданно рассердилась и заявила, что это вопрос психологической гигиены – не позволять себе сваливаться в старческое брюзжание по поводу всего, что не вписывается в его рамки прекрасного – довольно узкие рамки, если уж говорить начистоту, и довольно архаичные. Бабкин крайне редко видел жену сердящейся – и оторопел. Он не чувствовал за собой никакой вины. Однако что-то ведь вывело Машу из себя! Он поискал объяснение, вообразил, что она тоже хотела покраситься в синий, и, с облегчением ухватившись за эту версию, заверил ее, что она может позволить себе все, что угодно, только лучше бы не короткую стрижку… Хотя если ей очень захочется, то, конечно, и стрижку тоже!

Маша, однако, посмотрела на него как на законченного осла. Не в ее желаниях, получается, было дело.

Сергей был счастлив, что жена не собирается стричься и перекрашиваться. Однако выражение «старческое брюзжание» крепко засело в его памяти.

Пока он размышлял, можно ли брюзжать над прической Жанны, Макар выкручивался с объяснением. «Обязаны отработать имеющийся протокол, – доносилось до Сергея. – В вашем присутствии… Займет немного времени…»

Слова о протоколе убедили Жанну. Бабкин давно заметил: сошлись на инструкции – и они сойдут за оправдание чего угодно. Даже если инструкции ты выписываешь себе сам.

Не было никакого смысла обыскивать вещи Оксаны, если она жива. Сергей опасался, что Жанна сообразит это, но она, кажется, вовсе не задумалась, зачем им что-то искать. И присутствовать при этом тоже отказалась.

– Ой, у меня дела, вы уж лучше сами…

В спальне Оксаны была обустроена просторная гардеробная; одеждой был забит и вычурный бело-розовый шкаф.

– Зовите, если что, – сказала Жанна, собираясь уходить, но Сергей задержал ее.

– Вы не помните, что носила Оксана в последнюю неделю перед своим… отъездом?

Он спрашивал без особой надежды. Однако, к его изумлению, Жанна, ненадолго задумавшись, описала комплект каждого дня.

– У вас прекрасная память, – уважительно сказал Макар, и Баренцева зарделась.

– Я ведь по образованию технолог швейного производства. Всегда замечаю, кто во что одет, оно у меня само фиксируется, я вроде бы и внимания-то не обращаю, а в голове как будто регистратор сам собой записывает… Ой, Леночка зовет.

Она убежала.

Илюшин разложил на кровати вещи, которые указала Жанна. Юбки, платья, жакеты – почти все светлых тонов. Баренцева хранила вещи в идеальном порядке, и это облегчало им задачу. Бабкин обыскал карманы и подкладку верхней одежды, которая осталась в гардеробе. Не то чтобы он не доверял Жанне. Просто считал, что задача должна быть выполнена максимально добросовестно.

Мелочь, носовые платки, несколько тюбиков помады, распиханных по карманам, – вот был весь его улов.

Он вернулся к Илюшину, коротко качнул головой: ничего. Взял с постели длинное бледно-зеленое льняное пальто с большими накладными карманами и, опустив в карман ладонь, нащупал бумажный прямоугольник.

Сергей вытащил его.

– Что это? – обернулся к нему Макар.

Бабкин рассматривал находку.

– Это чек, – удивленно сказал он. – Кассовый чек оплаты автоматической камеры хранения. Номер ячейки, время, дата, сумма, ИНН. Двенадцатое августа, двенадцать сорок три. «Площадь Тверской заставы». То есть Белорусский вокзал.

Бабкин и без блокнота помнил, что Баренцева появлялась в районе Белорусского дважды: первый раз в субботу десятого августа с тринадцати до тринадцати двадцати, второй раз – в понедельник двенадцатого августа, с тринадцати двенадцати до тринадцати двадцати двух.

– Выходит, Баренцева арендовала ячейку на Белорусском вокзале. Зачем? И главное – как она смогла получить чек, подтверждающий оплату ячейки, до того, как доехала до самого вокзала? Или ей зачем-то потребовался чек, причем сгодился бы любой, и она поехала на вокзал, чтобы порыться в урнах в поисках подходящей бумажки? Ты представляешь Баренцеву, копающуюся в мусорных баках на заднем дворе Белорусского в поисках чека? Я нет.

– А это и не чек, – спокойно сказал Макар.

Он взял листок бумаги из рук Бабкина.

– То есть как это – «не чек»? А что?

– А это, мой друг, его копия.

Они уставились друг на друга.

– Смотри, – продолжал Макар, подводя Сергея к окну. – Видишь? Выглядит не совсем обычно. Не идеально ровные края, чуть сероватый фон с небольшими вертикальными полосками ближе к краям. Отдельные буквы и даже целые слова местами чуть смазаны. Но главное – бумага. Этот чек напечатан на обычной бумаге.

– А должна быть какая? Гербовая и с водяными знаками для защиты от подделки?

– А должна быть термобумага, которую везде используют для чеков. Она тоньше на ощупь и хрустит, когда пытаешься мять её в пальцах. А эта – не хрустит. – Он пошуршал находкой. – Поэтому мы имеем дело с копией, вырезанной, скорее всего, из обычного листа. Баренцева взяла оригинальный чек, положила на ксерокс и сделала копию, а затем аккуратно обрезала лишнее. Поэтому и прямоугольник получился не идеальный: сделать ровный прямой угол без специального оборудования практически невозможно.

Бабкин почесал в затылке.

– То есть, Баренцева зачем-то сделала себе копию чека оплаты ячейки номер восемьдесят три камеры хранения на Белорусском вокзале, а оригинал кому-то отдала? Так, давай еще раз, по порядку. Допустим, в субботу она приезжает на Белорусский и оплачивает камеру хранения. В понедельник снова приезжает туда, опоздав на встречу с мужем. Может быть, в субботу она положила в ячейку подарок для него, который не хотела хранить дома, а в понедельник, поняв, что опоздала, просто продлила ячейку? – Сергей сам не верил в эту версию. – Но как тогда объяснить все эти расхождения во времени?

– Не похоже, что она вообще собиралась делать мужу какие-то подарки, – возразил Макар. – Хм… Не наркотики же она там держала?

Дальнейший осмотр не принес результатов. Бумажные салфетки, мелкие купюры, чеки за покупку бензина – и больше ничего. Самой главной их находкой оставалась копия чека оплаты ячейки номер восемьдесят три из камеры хранения на Белорусском вокзале.

– На вокзал тоже нужно будет съездить, – сказал Сергей. – Если я тебе больше не нужен, хочу позвонить Федулову.

5

Бабкин договорился о встрече с прорабом и уехал. Напоследок бросил, что удачно поймал его: Федулов был на объекте в Химках, в телефонной беседе принял Сергея за оперативника и хотел как можно быстрее покончить со всеми разговорами.

Илюшин вернулся в коттедж. Он присоединил их находку скрепкой к большой карте, вышел на крыльцо и уселся на ступеньках. Было уже шесть, солнце пробивалось сквозь сосны. «Кофе, может, сварить?» Но ему было лень двинуться с места.

Чего-то не хватало, какой-то важной детали. Ячейка, ячейка…

Раздался быстрый топот. Илюшин, не поворачивая головы, слышал, что это Леночка.

Она подбежала, плюхнулась рядом с ним на ступеньку.

– Здрасьте!

– Привет-привет, – без всякого энтузиазма отозвался Илюшин.

– Я от Жанны сбежала!

– Бедная Жанна!

– Она меня супом хотела кормить. Не люблю суп!

Это утверждение Илюшин проигнорировал. Он грелся на солнце, от души сожалея, что ребенок нарушил его уединение. В одиночестве ему всегда хорошо думалось. Вокзал, арендованная ячейка, фейерверки, Алабушево… Череда любовников в последнюю неделю перед исчезновением. Постепенное затягивание петли на горле юного гея, честно отдраивающего ее унитазы и протирающего пыль, как положено, влажной тряпкой, а не, господи прости, пипидастром.

– У меня скоро день рождения, – сообщила Леночка. – Мне будет шесть лет! Вот!

Растопырила пятерню, покрутила левый кулачок, прикидывая, с какой стороны отогнуть палец, и выбрала большой.

– Раз, два, три, четыре, пять, шесть!

– День рождения – это хорошо, – согласился Илюшин.

Ребенок ему нравился, однако он не испытывал ни малейшего желания поддерживать ее бессмысленное чириканье. Будь здесь Бабкин, тот уже выспрашивал бы подробности о намечающемся празднике, о том, какие подарки она мечтает получить, и все это с доброжелательным любопытством… Но он не станет развлекать чужое дитя. У нее для игр и дружеской болтовни имеется полный коттедж взрослых плюс трое арендованных детей.

Он уже решил, что придется встать и уйти в дом, сказав, что у него дела. Но Леночка сидела молча, и это его озадачило. Он ожидал, что она будет болтать, не затыкаясь.

Илюшин покосился на нее через плечо.

Да, сидит. Вытянула короткие исцарапанные ножки. Мордочка безмятежная, как и полагается ребенку, избежавшему супа. Жмурится под солнцем.

Макар задумался, сообщила ли ей Жанна, что мама вскоре вернется. Взрослые дружно соврали, что мама в отъезде, и вот, наконец, настал день хороших новостей. Наверняка сообщила, и дала послушать сообщение, а потом чмокнула звонко эту пухлую загорелую ножку. «Ленку целуй в коленку».

«Бедный маленький человечек».

Его охватила – нет, не жалость, но что-то вроде неловкости, которую благополучие испытывает перед лицом горя. А ей вскоре придется его пережить, в этом он не сомневался. Из-за этой неловкости Макар Илюшин не встал и не ушел в дом, а остался на крыльце, бок о бок с чужим ребенком.

– Почему ты не играешь со своими друзьями? – спросил он. – Репетиции, должно быть, уже закончились.

– Они обещали за мной скоро зайти. – Леночка оживилась. – Я пригласила их на праздник! – Она не везде выговаривала «р», и получилось: «пвазник». – Интересно, что они мне подарят?

– Ну, не знаю, – сказал Макар. – А что ты хочешь получить?

Она хотела белочку, какой-то сложный кубик – по крайней мере так понял из ее описания Илюшин, – и блестящие тарелки, чтобы она могла научиться играть вместе с Пелагеей, Назаром и Яшей. Поначалу Макар полагал, что речь идет о посуде, и это недопонимание вызвало у нее громкий смех.

– Тарелки бить нельзя! Мама иногда бьет. Прямо швыряет об стену – бах! Бах! Но папа говорит, что не надо так делать.

Она, без сомнения, больше доверяла мнению отца, чем матери.

– А я однажды бежала босиком и ногу порезала об осколки.

Макару была предъявлена довольно грязная подошва со шрамом.

– Ух! Крови, наверное, много было?

– Не очень, – призналась честная Леночка. – У меня иногда из носа больше течет.

О концертных тарелках ей рассказали обитатели гостевого коттеджа.

– Вот такие! Золотые! – Девочка широко развела руки и с громким хлопком свела. – Нет, тарелки мне точно не подарят, – заключила она.

– Почему?

– Папа не любит, когда громко. – Она вздохнула. – Когда стреляют, ему не нравится. Тарелки очень взрывные! Как… как бомба! Вы видели бомбу?

Илюшин сказал, что бомбу не видел и надеется никогда не увидеть, а Леночка возразила, что есть добрые, добрые бомбы, и следующие десять минут они спорили о характере взрывных устройств, и все это время Макара не оставляло странное, почти болезненно острое чувство, что в действительности они говорят о чем-то важном, вот только он не в силах понять о чем. Девочка уже рассказывала ему, как прокладывают пути для поездов, взрывая скальную породу, и говорила она увлеченно, явно пересказывая многократно прочитанную книжку, и добавляла к пересказу от души своих собственных выдумок – например, что всем животным, обитающим в этой горе, выделяют в соседней горе новые норы, еще больше и красивее прежних, и о письмах, которые рассылают обитателям скалы, – а перед мысленным взором Илюшина отчего-то стоял старый Крот из Машиной сказки.

Старый Крот спускается в подземелье. Идя вниз по черному земляному коридору, он еще похож на подслеповатого зверька в бархатной шубе, на добродушного старичка с хитрой мордой, хранителя милых волшебных редкостей. Но с каждым шагом, приближающим его к хранилищу, Крот меняется. Вот он стоит под сводами подземелья, и веки его больше не прищурены. Бесстрастным взглядом Крот обводит пространство перед собой, и алым вспыхивает его мех, будто крот завернут не в шубу, а в неостывшие угли.

А затем вскидывает лапу, словно бросая в глубину горсть незабудок.

Только эти незабудки сияют.

Снаружи глуховато доносятся динамитные взрывы – сказка, которую рассказывает Леночка, влилась в историю Маши, – и под этот фейерверк голубоватое облако, рассекая темноту, стремительно движется к жутковатой тени, прячущейся в глубине.

ФЕЙЕРВЕРК

Илюшин уставился на Лену.

– Ой! У вас глаза странные!

Она испуганно отодвинулась, и он взял себя в руки.

– Это потому что я шоколада давно не ел!

Макар ляпнул первое, что в голову придет, чтобы не вспугнуть ее, и девочка охотно подхватила его выдумку, принялась болтать о конфетах, эклерах, праздничном торте, в котором ей придется задувать целых шесть свечей, а если не получится с первого раза, папа пообещал воткнуть еще шесть, потому что желание должно исполниться, а для этого нужно задуть свечи одновременно…

– Папа ведь тоже просил тебя сделать ему подарок, правда? – вклинился Макар.

Лена подняла на него непонимающий взгляд, и на секунду он почувствовал себя законченным скотом, обманом выманивающим нужные ему сведения у доброго, доверчивого ребенка. Но это длилось всего несколько мгновений.

– Папа просил тебя подсмотреть код маминого сейфа и сказать ему. – Он улыбнулся, подсказывая, что это не такой уж серьезный проступок.

Девочка смутилась.

– Это чтобы мы могли купить шоколадный торт, – пробормотала она. – Всего один раз…

Всего один раз, да. Подбежать к матери, когда она набирает код сейфа, запомнить его, назвать отцу. Оксана Баренцева ни о чем не догадалась. Или догадалась, но не сразу.

А ведь у них с Сергеем была подсказка. Они видели своими глазами, как под напором Медникова Юрий прошел в комнату жены и открыл сейф. Он совершенно растерялся, не знал, что делать, – и этим выдал себя.

Но они с Бабкиным все пропустили. Были слишком увлечены мыслями о шантажисте – и не обратили внимания, что Баренцеву известен код. А ведь именно это, а не попытка Льва Леонидовича поживиться за счет пропавшей сестры, было действительно важным.

«В первый раз он взял деньги у жены. Второй раз занял у партнеров по гольфу».

Оставалось проверить ещё кое-что. Илюшин уже видел почти всю картину: подземелье было перед ним как на ладони, лишь кое-где лежала темнота.

– На твой день рождения вы не будете запускать фейерверки? – спросил он, уже зная ответ.

Леночка, обрадованная, что разговор ушел от опасной темы, замотала головой.

– Папа их не любит. Он их боится. Его однажды выстрелом напугали…

– Охотники, наверное?

– Нет, сосед! Он был злой…

Старый Крот негромко засмеялся в темноте. Ну что, дружок, рад тому, что ты нашел в моем подземелье? Все, все попадают сюда рано или поздно. А некоторые никогда и не выходят – скажем, мальчик, испугавшийся выстрелов. Он так и прячется здесь. А теперь выпусти мотыльков, дружок, и они приведут тебя к убийце.

– У вас лицо грустное, – сказала Леночка. – Мне вас жалко! Хотите, я вам отдам свои конфеты? Сейчас принесу! Я вам все-все-все отдам! Они вкусные!

Она вскочила, чтобы убежать, но Макар удержал ее за руку. Он вглядывался в некрасивое личико и думал, что слишком часто в последнее время его посещает желание бросить расследование и уйти. Отказаться от того, чтобы довести дело до конца. Он – не Бабкин, его не будет терзать мысль о том, что убийца останется безнаказанным.

И каждый раз это желание приходит слишком поздно. Когда уйти уже нельзя.

– У меня лицо грустное, потому что мне запрещено есть конфеты, – доверительно сказал он. – У меня от них зубы болят. А ты беги, а то твоя тетя будет тревожиться!

– Ага! – Она отбежала и крикнула: – Я вам яблоко принесу! От яблока зубы не болят!

Когда она скрылась в коттедже, Илюшин подпер щеку ладонью и поморщился, словно и впрямь разболелся нерв.

Остался только один вопрос. Где тело? Он подумал, что если еще посидит здесь, то сообразит, что убийца сделал с Баренцевой. Вариантов не так много…

Его разбудил телефонный звонок. Он не заметил, как уснул от усталости прямо на ступеньках, привалившись к перилам.

– Алло, – сказал Илюшин, все еще плохо соображая.

– Макар, тут Федулов сообщает кое-что интересное, – Бабкин говорил очень медленно. – Это насчет скандала, который вышел у него с Баренцевым.

– Так?

– По его словам, это не он обокрал Баренцевых, а Баренцевы – его. На два мешка с цементом. Но учитывая тот факт, что он спал с женой Юрия, он согласен не предъявлять претензий.

Макар запрокинул голову. В шее что-то хрустнуло.

«Два мешка».

– Они не заливали фундамент, – сказал он. – Просто оставили цемент, да? И планировали заняться этим на следующий день.

– Угу, – мрачно сказал Бабкин. – Но на следующий день Баренцев их выгнал.

Вот теперь все окончательно встало на свои места. «А ведь я не сообразил бы поговорить с прорабом, – подумал Илюшин. – Серега – молодец. Он, собственно, все и раскрыл. Отыскал чек от ячейки, узнал детали случившегося у Федулова».

– Приезжай, – коротко сказал Илюшин.

– Я позвоню Татарову с дороги. Надо вскрывать фундамент, сами мы этого сделать не сможем.

– Нет, не звони пока. Подожди.

– Почему?

– Подожди, – настойчиво повторил Макар. – Успеется.

– Ладно, – с сомнением согласился Бабкин. – Слушай, а ты разобрался, как он это проделал? Как он заманил ее в дом и заставил бросить машину в Алабушеве?

– Приезжай, – устало повторил Макар. И уже в трубку, из которой доносились короткие сигналы, добавил: – Никого он не заманивал.

6

Жанна, Медников и Юрий пили чай в столовой. Кажется, впервые после исчезновения Оксаны они сидели здесь, как хозяева, а не на кухне, где привыкла ютиться Жанна.

На лице Медникова при виде сыщиков отразилось недовольство, однако он взглянул на Бабкина и промолчал.

– Присаживайтесь, пожалуйста, присаживайтесь! – Жанна вскочила, кинулась к буфету, зазвенела чашками.

– Жанна Ивановна, мы должны вам кое-что рассказать.

Тон Макара был такой, что она растерянно поставила чашки обратно и вернулась к столу, но садиться не стала: застыла, украдкой вытирая вспотевшие ладони о платье. Встревоженное лицо обращалось то к Бабкину, то к Илюшину. Макар помолчал, собираясь с мыслями. «Хорошо, что ребенка здесь нет».

Бабкин неслышно отошел в сторону и сел.

– Я объясню, что случилось с Оксаной, – сказал Илюшин.

– Так ясно же, что случилось, – подал голос Медников. – Она ведь позвонила.

– Она не позвонила, а прислала сообщение. Но начать нужно не с этого. Юрий, вы меня поправите, если я где-нибудь ошибусь. – Илюшин впервые посмотрел на Баренцева. Тот машинально кивнул. – Месяц назад Оксане пришла в голову мысль поймать кого-нибудь из горничных на воровстве. А если называть вещи своими именами – спровоцировать их на кражу. Ей было скучно, хотелось развлечений. Тайком от всех она установила в гостевом коттедже камеру. Вы все уже об этом знаете. Однако вам не известна одна существенная подробность: заброшенные сети принесли Оксане совсем не тот улов, на который она надеялась. Она увидела вас.

Илюшин вновь взглянул на Юрия.

– Я уже говорил вам, – начал тот, – мы договорились с ней…

– И солгали, – прервал его Макар. – Вы очень умный человек, Юрий Алексеевич. Я еще не раз буду возвращаться к этому. Никакой договоренности о свободном браке у вас не было. Более того, увидев вас с молодой любовницей, Оксана пришла в бешенство. Я даже представить не могу степень ее ярости, учитывая, что она осуществила после этого.

Медников очнулся:

– Юрик, ты бабу завел? – Он потянулся, чтобы одобрительно похлопать Баренцева по плечу, но тот быстро отстранился.

– Юрочка, правда? Ты сюда приводил любовницу? – ахнула Жанна.

– Да, Юрий Алексеевич привел свою подругу сюда, – ответил за него Илюшин. – Опрометчиво. Но и вы, Жанна Ивановна, и Оксана в это время отсутствовали, помощницы по дому тоже разошлись. Риск был невелик. Если бы не камеры.

Макар потер воспаленные глаза.

– Ваша жена посмотрела записи. Обнаружила, что вы ей изменяете. И, как я сказал, пришла в бешенство. То, что она сделала затем, было предпринято, чтобы унизить вас и показать вам ваше место.

– Что она сделала? – тихо спросила Жанна.

– Она начала шантажировать собственного мужа.

После этих слов Илюшина повисло молчание. Затем Медников неуверенно рассмеялся.

– Вы, юноша, что-то совсем заговорились. Юрика? Шантажировать? Что с него можно получить – шерсти клок? Ха-ха! Юра, скажи ему!

Баренцев молчал.

– Оксана написала письмо, – спокойно сказал Илюшин. – От руки печатными буквами или распечатала на собственном принтере – не имеет значения. Она сама бросила конверт в почтовый ящик, откуда его поутру вместе с другой корреспонденцией вынула горничная и принесла в дом. Что там было написано? «Юрию Баренцеву лично»? Вы распечатали конверт и прочли письмо шантажиста, который извещал, что ему известно о вашей любовной связи, что у него есть доказательства и он предъявит их вашей жене, если вы не передадите ему… Сколько, Юрий Алексеевич?

Баренцев покачал головой.

– Два миллиона, – подал голос Сергей Бабкин. Все вздрогнули и уставились на него. – Я бы на ее месте потребовал именно столько.

– Пожалуй, – согласился Макар. – Вашей жене, разумеется, не нужны были деньги. Но она прекрасно знала, что вам их взять неоткуда, а развода вы боитесь, как огня, и планировала насладиться в первом ряду зрелищем вашей паники. И вы запаниковали, не так ли? Ее расчет оказался верен. Она действительно вышвырнула бы вас – собственно, она так и собиралась сделать, только прежде хотела отомстить за измену. Кто-то говорил нам, что у Оксаны есть склонность к театральным эффектам. О да! Она срежиссировала спектакль. С вами в главной роли.

Он все-таки сел. Жанна так и стояла, вцепившись в спинку стула, и ни разу не взглянула на Юрия.

– Вы, Юрий Алексеевич, заметались, как муравей в подожженном муравейнике. С Оксаны сталось бы при разводе оставить вас без ребенка – просто из мести. К тому же развод лишил бы вас привычной благополучной жизни. Лишил бы всего. Ни ребенка, ни дома, ни денег, ни машины… Вы даже не могли бы отсудить половину имущества, так как ваша жена предусмотрительно записала бизнес на свою мать, а дом и землю разделила с сестрой. Выхода не было, и вы стали искать два миллиона.

– Вот зачем ты на самом деле ко мне приходил! – горестно ахнула Жанна. – Господи, Юрик!..

– И вы согласились? – быстро спросил Макар.

– Нет… откуда у меня… только если в банке кредит взять, я так и предложила…

– Оксана рассчитала все точно. Шантажист давал Юрию всего один день. Нужна была наличка, срочно, и, когда с вами ничего не получилось, Юрий пошел к собственной жене. Не могу представить, что вы ей врали – должно быть, что-нибудь о заболевшем друге, которому срочно требуется оплатить операцию? Но могу вообразить удовольствие, которое ваша жена получала от этого разговора.

Баренцев покраснел.

– Задним числом, прогоняя вашу беседу в памяти, вы тоже это увидели, конечно, – продолжал Илюшин. – Но тогда, в самый первый раз, вы ничего не заподозрили. Деньги нужны были на следующий день, а ваша жена, сидящая на пачках купюр, отказывалась помочь. Тогда вы пошли на хитрость…

– Какую хитрость? – не выдержал Медников.

– Юрий Алексеевич обокрал свою жену. В отличие от вас, Лев Леонидович, с вашим громоздким планом, он сделал это просто и даже с некоторым изяществом. Вечером Оксана стала убирать деньги в сейф, и Лена по просьбе папы подсмотрела код. Остальное – дело техники. Вы, разумеется, собирались вернуть ей деньги, но вначале вам нужно было заткнуть первую, главную дыру, из-за которой ваш корабль грозил вот-вот пойти ко дну.

– Глупости это все, – хрипловато сказал Баренцев.

Макар усмехнулся.

– Ваша жена ездила днём в субботу на Белорусский вокзал. Думаю, она хотела арендовать ячейку автоматической камеры хранения, оплатив ее вперед, чтобы в письме назвать вам номер ячейки и код от нее, а вам бы оставалось только положить туда деньги. Но здесь её ждало разочарование: она поняла, что это не сработает. Дело в том, что ячейки на Белорусском можно закрыть и открыть только один раз, после чего код меняется. Но что могло остановить Оксану! Уверен, первое анонимное письмо пришло в субботу вечером. В нем было сказано поместить деньги в любую автоматическую ячейку на Белорусском вокзале, а затем переслать чек с номером ячейки и штрих-кодом… – Он задумался на секунду. – Что она придумала? Электронную почту? Одноразовый телефон? Наверное, Оксана зарегистрировала е-мейл, это проще. Значит, переслать чек на электронную почту. Вы приехали с сумкой на вокзал в понедельник в половине первого. Оплатили ячейку. Положили сумку и захлопнули дверцу. Затем сфотографировали чек и отправили на e-mail, указанный шантажистом. Шантажист мог приехать за деньгами и вечером, и утром следующего дня… К тому же он наверняка предупредил в письме, что если вы попробуете задержаться возле ящиков, фотографии вас с Екатериной Дмитриевной сразу отправятся к Оксане. Итак, вы закрываете ячейку с сумкой и уезжаете. Следом на вокзал заходит ваша жена, достает полученный чек, который она распечатала у себя в машине, забирает сумку и преспокойно возвращается в «Серебряные родники». От всей этой операции осталось лишь одно материальное свидетельство – копия чека, которую она машинально сунула в карман и забыла выкинуть. Мы ее нашли.

Баренцев снял очки и протер стекла. Сергей Бабкин ожидал, что он начнет возражать, но Юрий хранил молчание.

– Вы, должно быть, надеялись, что на двух миллионах все закончится, – сочувственно сказал Макар. – Но у вашей жены были другие планы. Она, фигурально выражаясь, собиралась запереть вас в горящем доме и наблюдать снаружи за вашими мучениями. Следующее письмо пришло – когда? День спустя? Или вечером понедельника, когда вы решили, что можно выдохнуть? Сколько шантажист требовал от вас в качестве второго взноса? Оксана развлекалась, так что она подняла ставку. Полагаю, что второй раз с вас потребовали миллионов шесть, не меньше. Именно эту сумму вы назвали, когда врали о доме, который якобы хотели купить.

Медников охнул. Жанна вцепилась в стул. Макар видел, как побелели костяшки ее пальцев.

– Вы пришли в ужас. Шесть миллионов не украсть из сейфа собственной жены. К счастью, у вас было больше времени. Вы придумали дом в Карелии, который якобы продавал ваш приятель, и кинулись к своим партнерам по гольфу. А ведь ваши друзья вас любят, Юрий Алексеевич, – задумчиво сказал Макар, рассматривая его. – Вам собрали деньги всего за пару дней. Оксана увлеклась своей игрой, она хотела разнообразия. Второй раз повторять фокус с ячейкой – скучно! Ей приходилось бывать в Андреевке, она хорошо знала поселок. В анонимном письме было сказано, что вы должны выкинуть сумку с деньгами в мусорный контейнер, стоящий на площадке за продуктовым магазином. Хотя… нет, постойте. Рост у Оксаны всего метр шестьдесят пять… Значит, не опустить в контейнер, а поставить рядом. Она находилась поблизости, чтобы быть уверенной, что на сумку не покусится раньше нее бомж или случайно проходящая мимо старушка. Щекотала себе нервы. И у нее все получилось: вы приехали, оставили сумку, набитую пачками денег, а несколько минут спустя Оксана подхватила ее, бросила в багажник и преспокойно уехала.

Макар помолчал. Все ждали.

– Ее, наверное, страшно увлекла эта игра, – сказал он наконец. – На фоне такого скучного года, такого пресного существования… Она была мила с вами эти дни, не правда ли, Юрий Алексеевич? С одной стороны, вы были мерзавцем, предателем и изменником. Вас нужно было раздавить, как клопа. С другой, благодаря вам она наконец-то наслаждалась жизнью. Все эти поездки, анонимки, слежка, актерская игра… Задавать сочувственно вопросы о состоянии заболевшего друга, внутренне хохоча над вашим лепетом, – о, это было по ней. Сколько она потребовала у вас в третьем письме, Юрий Алексеевич?

Баренцев все протирал свои идеально чистые очки. Сергей ждал, что вот-вот раздастся хруст стекла.

– Но третье письмо отличалось от первых двух, – сказал Макар, не дождавшись ответа. – Вам назначали встречу! В двенадцать тридцать вы должны были появиться в Долгопрудном, на заброшенной промзоне. И передать шантажисту какую-то не очень большую сумму в обмен на исходник с фотографиями. Триста тысяч? Пятьсот? Оксане больше не требовалось размазывать вас, она готовила торжественную встречу. Вы, Жанна Ивановна, рассказали, что утром в субботу ваша сестра была в возбужденном состоянии. Еще бы! Больше она не собиралась скрываться. Ее муж, появившись в условленное время, встретил бы вместо шантажиста собственную жену. Развязка как в комедии положений! – Он обернулся к Баренцеву. – Вы ошеломлены и уничтожены, Оксана хохочет, глядя на выражение вашего лица, и сообщает вам о предстоящем разводе. Вокруг разрываются фейерверки. О, фейерверки – это была важная часть ее замысла! Вы боитесь громких выстрелов, для вас праздничный салют над головой – не радость, а пытка. Оксана заказала целую батарею. Это должен был быть ее последний удар, нанесенный вам. Прощальная оплеуха. Но она вас недооценила…

– Юрик, ты что, убил Оксану? – с детским недоумением спросил Медников.

– Нет, Лева, я этого не делал.

– Врешь! – выдохнула Жанна.

Макар покачал головой.

– Нет, Жанна Ивановна, это правда. Оксана заказала фейерверки, выбрала подходящее место. Приехала заранее, чтобы все отрепетировать. Она не учла только, что ее муж будет действовать по-другому. Вы, Юрий Алексеевич, дважды выполняли все, что требовал от вас шантажист. А на третий раз решили сыграть по-своему. Вас загнали в ловушку, точно крысу, и с вашей точки зрения третья встреча выглядела не последней, а одной из многих в череде шантажа. Поэтому утром вы отвезли Лену в детский сад, а затем, вернувшись, оставили дома свой телефон и прошли через поле к остановке. Вас никто не заметил, и вы спокойно добрались общественным транспортом до Долгопрудного.

– Телефон? – непонимающе переспросила Жанна.

– Да. Это первый ключевой момент в происходящем. Юрий шел, заранее зная, что будет убивать шантажиста. Ему нужно было приехать раньше, чтобы осмотреться. – Он вновь переключился на Баренцева. – Вы взяли с собой какое-то орудие убийства… Что именно? Нож? Кастет? Нет, кастет вряд ли, откуда ему взяться… Нож, наверное. Но он вам не пригодился. Вы приехали в Долгопрудный, дошли пешком до промзоны. Промокли, наверное, по дороге? Дождь лил зарядами, вы шли по грязи, по лужам… А когда дошли до условленного места, увидели шантажиста.

– Оксану! – всхлипнула Жанна.

– Шантажиста, – повторил Макар. – Я думаю, Оксана в этот момент открыла багажник и что-то в нем искала. Вообразите себе эту картину… – Голос его звучал негромко, гипнотизирующе; даже Сергей замер, уставившись на светло-голубую стену как на экран. – Уставший, измученный, обезумевший от страха и ненависти человек подходит к условленному месту встречи. Он видит обляпанную грязью машину. Видит женщину, которая стоит к нему спиной, роясь в багажнике. Он не может разглядеть номер, потому что задняя дверца поднята, а если бы и мог, в его состоянии ему не до того, чтобы фиксировать внимание на цифрах. А главное – ему даже в голову не может прийти, что перед ним его собственная жена! Как, откуда эта идея могла бы зародиться в его воспаленном мозгу? Никак! Перед ним незнакомая женщина, законченная дрянь, жадная, злобная, высасывающая из него жизнь, как паучиха. Человек настолько теряет самообладание, что забывает даже о припасенном ноже. Не отдавая себе отчета в своих действиях, он поднимает что-то с земли – булыжник? обрезок трубы? – подбегает к своей мучительнице и с силой бьет ее в висок. Всего один раз, наверное… Но ведь одного раза хватило, правда, Юрий Алексеевич?

Сергей быстро встал, подхватил падающую Жанну, опустил ее на стул. Обругал себя: идиот, видел ведь, что она едва держится, но сидел, как зачарованный бандерлог, слушал Илюшина…

– Воды дайте, – рявкнул он на Медникова, но Лев Леонидович лишь перевел на него бессмысленно-удивленный взгляд. Казалось, перед его внутренним взглядом все проигрывается и проигрывается сцена, описанная Макаром.

Воды принес Баренцев. Сергей не мог не оценить печальную иронию ситуации: убийца помогает прийти в себя сестре его жертвы.

Жанна сделала несколько глотков и перехватила кружку. Рука ее дрожала, но она сумела поставить ее на стол. Взгляд не отрывался от Илюшина. На Юрия она не смотрела вовсе.

– Оксана умерла? – слабо спросила она.

Макар кивнул.

– Я уверен, она погибла мгновенно. Мне очень жаль.

Сергей подумал, что человек соединяет в себе невообразимую живучесть и хрупкость. Удар, нанесенный в висок, оказался для Баренцевой смертельным. Как-то странно и неправильно для этой женщины, полной жизни. Может, муж все-таки забил ее до смерти? Это они узнают только после экспертизы.

– Подождите… – очнулся Медников. – Что вы несете… Мы ее видели. Я ее видел собственными глазами! Она вернулась домой, потом уехала… Камеры! Своими глазами!

– Нет, – сказал Илюшин. – Никто не видел Оксану своими глазами. Я начал с того, что вы, Юрий, – чрезвычайно умный человек. Другой на вашем месте, обнаружив, что только что убил собственную жену, впал бы в прострацию. Вы же действовали быстро, хладнокровно и очень, очень умно. У вас не было времени осмысливать, как она оказалась на месте шантажиста. Впрочем, я думаю, вы в тот момент сообразили, как все случилось. Но вам нужно было не рефлексировать, а избавиться от тела. Причем так, чтобы вас не связали с убийством. Вы из тех людей, у которых в минуту опасности наступает не ступор, а обострение всех способностей. Ошибки вы стали делать потом, когда все относительно успокоилось. А там, среди гаражей и заброшенных пустых строений, вы мыслили в единственно верном, спасительном для вас направлении. Первое, что вы придумали: никакого убийства не было. Живая Оксана вернулась домой – и снова уехала. Теперь следите за руками.

Медников и Жанна одновременно посмотрели на кисти Илюшина, расслабленно лежавшие на столе. Только Юрий, забыв про свои очки, прищурился на сыщика.

– Шаг первый: вы перетаскиваете тело в багажник, – сказал Макар. – Чтобы случайные прохожие увидели обычного водителя возле машины, а не мужчину возле тела женщины. Впрочем, прохожих там не будет. Шаг второй: вы вынимаете из сумки вашей жены ее телефон. Отключаете звук – он может привлечь внимание, но не отключаете телефон полностью: вам нужно создать видимость, будто аппарат выронили случайно. Бросаете в какую-то яму и чем-то прикрываете от посторонних глаз. Всё: этот канал отслеживания ее перемещений перекрыт. Теперь всем, кто будет искать Оксану, останется ориентироваться только на камеры и показания свидетелей. И те, и другие, как мы сейчас увидим, могут заблуждаться. Шаг третий: одежда. Вернее, маскировка.

– Шкура… – вдруг сказала Жанна. В первую секунду Бабкин решил, что это оскорбление, но ее мучительно сведенные брови подсказали ему направление ее мысли. – Господи, шкура! Вот зачем…

– Камеры на шоссе не дают четкой фотографии водителей, – кивнул Макар. – Если бы не этот несчастный коврик, Юрий Алексеевич изобрел бы какой-нибудь головной убор. Но подстилка на сиденье, которую Оксана всегда возила с собой, подсказала правильный ход. Вы отрезали кусок этой шкуры ножницами и какой-то подсобной веревкой или резинкой закрепили на голове. Вблизи ваша уловка не обманула бы даже слепую кошку. Но вам и не нужно было никого обманывать вблизи; вам требовалось создать общее впечатление. Чтобы каждый, увидевший вас за рулем белой «Ауди», не усомнился, что перед ним Оксана Баренцева. Вы приматываете к голове кусок овечьей шкуры, издалека напоминающей кудряшки вашей жены. Влезаете в ее розовый жакет. Шею закрываете ее шарфом, надеваете солнцезащитные очки. Заводите машину и уезжаете с трупом жены в багажнике. Несколько дней спустя мы, идя по вашему следу, увидим на камерах Оксану Баренцеву. Вы щуплого телосложения, очертания подбородков у вас похожи. Этого окажется достаточно, чтобы обмануть всех нас.

Медников повернулся к Баренцеву.

– Юрик, так я видел тебя? – с безмерным удивлением протянул он. – Это ты выезжал, да?

Вместо хранящего молчание Баренцева вновь ответил Илюшин.

– Юрий вернулся сюда. В гараже вытащил тело жены и спрятал; скорее всего, перетащил в свою машину. Покидал в чемодан первые попавшиеся вещи Оксаны – вот почему такой странный набор, от купальника до теплого костюма. Снова сел в ее машину, выехал, помахал брату, засветился на камерах перед «Родниками»… И дальше спокойно доехал до Алабушева, где камер практически нет. Ваша семья живет здесь давно, все окрестные поселки Юрию известны. Известны же, Юрий Алексеевич?

От прямого обращения Баренцев вздрогнул, как от удара. Губы его дрогнули, но он сдержался.

– Вы стащили с себя одежду жены, переложили все в заранее приготовленный рюкзак, – сказал Макар. – Туда же отправились парик, ножницы и икеевский коврик. Коврик – обязательно! Кто-нибудь мог догадаться, зачем из него вырезан кусок. В Алабушево въехала блондинка на «Ауди», а выехал из него мужчина на автобусе. Не удивительно, что вас не вспомнили водители! Вы дошли с рюкзаком до остановки, сели на маршрутку, а вышли – здесь, в километре от собственного дома. Неброский вид: джинсы, рубаха, рюкзак. Темные очки. У вас был верный расчет: те, кто найдут машину, решат, что Оксана собиралась воспользоваться железной дорогой. Но здесь вы допустили ошибку номер один. Пока еще не критичную. Однако если бы я вытащил из Жанны Ивановны, что именно кажется ей неправильным в машине ее сестры, мы приблизились бы к разгадке на несколько дней раньше.

– Что? – Жанна с напряженным лицом подалась к нему. – Что это было, скажите, что? Я измучилась вся, не могла припомнить…

– Положение водительского кресла, – ответил Макар. – Юрий отрегулировал его под себя, когда выезжал с промзоны, и не вернул в прежнее положение. Вы очень наблюдательны, Жанна Ивановна. Вы запомнили и одежду, и вещи в машине сестры… Но если человек растерян и испуган, трудно сообразить, что кресло стоит не так, как всегда. Вы ведь с сестрой похожего телосложения, одного роста… Надо отдать вам должное, Юрий Алексеевич: вы догадались, какую ошибку допустили. И попытались исправить ее сразу же. Для этого вам нужно было только открыть дверцу «Ауди» и нажать на кнопку регулировки сиденья. Вы захватили запасные ключи, да? Но тут вернулся я и все вам испортил.

У Жанны стало отрешенное лицо: она вспоминала, как сидела в машине сестры. Внутри жарко, душно: салон прогрелся на солнце. Нет ножниц, нет подстилки на водительском сиденье… А в зеркале заднего вида не отражается дорога.

Она беззвучно пошевелила губами.

– Юрий вышел из маршрутки, пересек поле и перелесок, открыл калитку и вернулся домой. Этим путем никто не пользуется. Свидетелей не было, камер тоже. Оставалось только избавиться от тела.

Жанна издала какой-то звук, похожий на птичий клекот.

– В юности вам доводилось подрабатывать на стройке, Юрий Алексеевич, – сказал Макар. – Бригада с вечера оставила под навесом цемент.

Он сделал паузу.

– Так Оксана – здесь? – шепотом спросил Медников.

И вдруг встал, подошел, обнял трясущуюся в беззвучных рыданиях Жанну, уткнувшуюся ему в плечо. Юрий смотрел в глянцевую поверхность стола, точно искал что-то в своем отражении.

– Ночью вы развели цемент и залили в яме, подготовленной строителями, тело своей жены, – ровным тоном сказал Макар. – Наутро выставили Федулова, не дав ему увидеть, что яма зацементирована. Для нас вы заранее придумали историю с домогательствами к вашей дочери – безупречную историю, потому что отмыться от такого обвинения очень трудно.

– Да и вообще словам педофила грош цена, – не выдержал Бабкин, вспомнив, как разговаривал с перепуганным прорабом. Впрочем, оно, может, и к лучшему: если бы он не надавил на Никиту, тот не вспомнил бы о цементе.

– Я уже говорил, что вы, Юрий Алексеевич, исключительно умный человек? – Макар одобрительно смотрел на Баренцева. – Вы без труда восстановили все действия жены. Догадались, что в гостевом коттедже стоит камера. Правда, Лев Леонидович со своим фортелем выбил вас из равновесия: вы-то знали, что Оксана мертва, и не могли взять в толк, откуда взялся шантажист. Ошибка номер два: вы открыли сейф и показали нам, что знаете код. Но и это могло бы остаться незамеченным, потому что в остальном вы действовали крайне предусмотрительно. Заранее придумали объяснение почти одновременному визиту на вокзал и в Андреевку – объяснение гениальное, без преувеличения! Вызывающее жалость и сочувствие к вам. Заодно аккуратно донесли до нас, что у Оксаны постоянно были любовники. Но это тоже неправда. Во все тяжкие она ударилась только в последнюю неделю, когда на волне ярости и вдохновения подняла все свои старые связи. Но вам нужно было убедить нас, что Оксана уехала с мужчиной. До поры до времени вы действовали очень осторожно. А затем совершили самую серьезную ошибку. Неисправимую.

Наступило молчание. Жанна вытерла слезы, повернула к Макару покрасневшее, распухшее лицо.

– Сообщение от Оксаны?

– Да. Это фальшивка, нарезка из ее предыдущих сообщений. Юрий купил с рук телефон – причем, думаю, заранее, догадываясь, что наступит день, когда потребуется чистый, не засвеченный номер для одного-единственного звонка. События складывались таким образом, что все, казалось, работает на его план. Приехал в Москву старый друг, который был ему обязан. Они встретились, и Юрий отдал ему сотовый с записью, собранной на домашнем компьютере из присланных Оксаной сообщений. От друга требовалось только, вернувшись домой, переслать запись на ваш номер, встав так, чтобы не попасть под камеры отеля. После этого телефон отправился на морское дно. Уверен, друг не задавал никаких вопросов. Он закрывал старый долг. Но когда к нему придет полиция и объяснит, в чем подозревают Юрия, этот человек расскажет все, как было.

– Валя Корзоян, – бесцветным голосом сказал Медников. – Всю жизнь живет на море, а плавать так и не научился. Юрик, ты меня еще за Леночкой просил присмотреть… Вы в тот вечер с Корзояном обо всем и договорились, да?

Илюшин встал, подошел к окну.

– Выдержка у вас отменная, Юрий Алексеевич, – сказал он, не оборачиваясь, сунув руки в карманы. – Вы по-прежнему все делаете правильно. Не возражаете и не опровергаете мои слова, храните молчание. Но сейчас вам придется сделать выбор.

Он вернулся и положил на столешницу визитную карточку. «Татаров Павел Игоревич», – прочитал Сергей. Теперь ему стало ясно, что задумал Илюшин и почему просил не звонить оперативнику.

– Выбор такой, – суховато сказал Макар. – Или вы молчите дальше, и тогда мой напарник звонит Татарову сам. Через час здесь будет опергруппа. Вскроют фундамент, обнаружат тело вашей жены. Прямых улик, которые привязывают вас к убийству, скорее всего, нет. Именно об этом вы думаете сейчас, Юрий Алексеевич. – Баренцев вздрогнул и посмотрел в глаза Илюшину. – Да, прямых улик нет, но есть Валентин Корзоян, который готов был помочь вам, не задавая вопросов, однако не подписывался покрывать убийцу. Для суда хватит косвенных улик. Следствие поднимет записи с камер на вокзале, установит, что вы пользовались ячейкой. Горничные вспомнят, что вынимали письма, которые показались им странными. В конце концов, дополнительная экспертиза фотографий, сделанных автоматическими камерами, подтвердит, что за рулем «Ауди» днем в субботу были вы, а не Оксана. Это все ниточки, да, Юрий Алексеевич, только ниточки. Но они сплетаются в петлю. Вы понимаете, что она затянется на вашей шее?

Баренцев не отрываясь смотрел на Макара.

– Или? – глуховато спросил он. Жанна вздрогнула.

– Или вы звоните Татарову, – сказал Илюшин, – и сознаетесь в убийстве. Я умолчу о нашей роли в расследовании. И ваши родные тоже промолчат. Это будет считаться явкой с повинной.

– Может, мы сначала родных спросим? – сердито спросил Бабкин. Его-то, разумеется, Илюшин не спросил. Не то чтобы Сергей был против, но все-таки Макар мог бы и узнать заранее его мнение. Впрочем, это же Макар. – Жанна, Лев Леонидович?

Сергей помнил, как Жанна располосовала лицо Медникову. Вон, царапины до сих пор через всю его холеную физиономию! С чего Илюшин взял, что она станет помогать убийце собственной сестры?

Жанна прерывисто вздохнула.

– Юрик, надо делать как он говорит.

– Верно, – поддержал ее Медников. – Иди с повинной.

– Почему вы мне это предлагаете? – Юрий вглядывался в сыщика так, словно видел впервые.

«Потому что твоя дочь сказала: я принесу тебе все свои конфеты».

– Я же не билет на свободу вам дарю, – усмехнулся Илюшин. – Только смягчение наказания. У вас есть шанс выйти из тюрьмы не через четырнадцать лет, а через шесть, и ровно минута, чтобы этим шансом воспользоваться.

Он демонстративно взглянул на часы.

– Жанна, я не хотел, чтобы так вышло, – сказал Юрий.

Достал телефон и без колебаний набрал номер, сверяясь с визиткой.

– Алло, это Павел Игоревич? Я хочу признаться в убийстве своей жены, Оксаны Баренцевой.

7

Когда все закончилось, когда уехали все машины, исчезли люди, оставив развороченную дыру в земле под соснами, и ошарашенные соседи разошлись по домам, Бабкин выглянул из коттеджа. Он подумал, что это – единственное, чего ему будет не хватать: возможности вот так запросто выйти из дома и сесть на ступеньках, подставив лицо солнцу.

Курить почему-то совершенно не хотелось.

– Не понимаю, как они ребенку будут все это объяснять, – сказал он в пространство. – Папа убил маму.

В этом пространстве, конечно, тут же неслышно возник Илюшин.

– Что-нибудь придумают, когда время придет. – Он опустился рядом. – Во всяком случае, мы были правы, когда подозревали Баренцева. Надо было только сделать следующий ход: он не знал, кого убивал.

– Убийство по ошибке, – меланхолически сказал Сергей. – Слушай, как он деньги пронес через рамку досмотра? Я хотел его спросить и забыл.

– Что там проносить-то? Два миллиона – это четыре пачки по пять тысяч. Он их просто распихал по карманам. За пояс засунул под пиджаком. А уже в туалете сложил в пакет или сумку.

– А про ячейки как ты догадался?

Илюшин взъерошил волосы.

– Мне не давали покоя мелкие несоответствия. Зачем Баренцева дважды ездила на вокзал? Почему время на чеке не совпадает с ее появлением? Я тебе тогда сказал, что это не чек, помнишь? Я имел в виду, что это не оригинал чека, а его копия. А это действительно был не чек. Точнее, не только чек, но еще и ключ от сейфа.

– Штрих-код, – кивнул Сергей.

– Ага. Штрих-код открывает ячейку. Но он одноразовый, вот что важно. Открыл ячейку – оплачивай ее заново. Если бы мы с тобой сами доехали до вокзала и попытались что-то положить в камеру хранения, то поняли бы всё. Оксана тоже сообразила это в субботу. Но она уже предвкушала развлечение, и ее было не остановить. Требовалось, в сущности, не так уж много: зарегистрировать новый почтовый ящик для одного-единственного сообщения и купить портативный принтер.

– Если бы ее благоверный помчался в полицию с заявлением о шантаже, по этому ящику ее и вычислили бы, – заметил Бабкин.

– Она не верила, что он это сделает. И оказалась права.

Они помолчали.

– Слушай, а что это ты его пожалел? – не удержался Бабкин.

– Может, я Татарову посочувствовал! Если бы Баренцев уперся и не стал ни в чем признаваться, на него навалилась бы та еще работенка…

– Хахаха! Ты? Посочувствовал парню, который женился на дочери человека, живущего в доме с сайдингом? Да не смеши меня! Не, тут что-то другое. Может, ты к старости становишься сентиментальным?

– Может, – согласился Илюшин. – По-моему, Токмакова идет… Я на минуту.

Он легко вскочил и направился к соседнему коттеджу.

– Сентиментальным, ага, как же, – вслед ему пробормотал Сергей. – Насчет минуты ты тоже мозги кому-нибудь другому пудри.

Он вытянул ноги и глубоко вдохнул. Воздух-то какой… Как вообще могут убивать друг друга люди, живущие в сосновом лесу?

…Токмакова пыталась открыть дверь и не могла попасть ключом в замочную скважину: дрожали пальцы.

– А ведь вы прямым текстом сообщили мне, кто убийца, – сказали сзади.

Она уронила руки. Постояла, возвращая лицо в нормальное состояние, неторопливо обернулась.

Разумеется, сыщик. Руки в карманах. Выглядит как мальчишка, дерзкий, нахальный мальчишка. Только довольства на роже меньше, чем можно было бы ожидать.

– Я вам ничего не сообщала.

– «Юрий жил в крепком браке и пошел бы на все, лишь бы его брак не рухнул». Это ваши слова. – Сыщик смотрел без улыбки, прищурившись. – Я все размышлял, отчего вы не подпускаете меня к детям… Доказательств у меня, конечно, нет. А теперь, когда Юрий признался, они и не нужны. Но я полагаю, дело было так: в ночь с субботы на воскресенье кто-то из них проснулся. Ставлю на мальчика Яшу. – От него не укрылось ее едва заметное движение. – Успокойтесь, никто из них мне ничего не говорил. Яша проснулся, вышел на улицу… И увидел хозяина дома, который заливал тело цементным раствором. Наутро он рассказал об этом остальным, и они решили молчать – в том числе потому, что дружно ненавидели Баренцеву. Они у вас очень умные и чувствительные дети. Баренцева вас продавила, а их расчеловечила. Заставила работать живыми игрушками для своей дочери. И они договорились хранить тайну. Но вот беда – вы-то слышали их разговор. Вообще, знаете, что меня удивляет? – светски осведомился он. – Как дружно все защищают Юрия Баренцева! Даже сестра Оксаны, бедняга, похоже, не держит на него зла. На вас держит. А на него – нет.

– Я была влюблена в Юру, – просто сказала Василика. – Нет, не влюблена… Любила, наверное. Но это стало мне ясно, когда они с Оксаной собрались пожениться. Я не пыталась его отбивать или что-то в этом роде, не подумайте… Я не стала бы.

– Нет, конечно, не стали бы, – согласился Макар. – Но Жанна чувствовала, что от вас исходит угроза благополучию семьи ее сестры. Если бы не дочь, Юрий ушел бы от Оксаны лет семь спустя.

– Или не ушел бы. – Получилось резче, чем Токмаковой хотелось. – У Юры было все, что ему требуется для счастья. А у меня – двухкомнатная «распашонка», безумные соседи, и под окнами вместо сосен психоневрологический диспансер.

Они помолчали.

– Юра, мне кажется, потому и не стремился общаться со мной, когда мы с ребятами появились здесь, – уже спокойнее сказала Токмакова. – Стеснялся того, каким он стал. А я была уверена, что он стесняется меня.

Она взглянула на ключ в своей ладони. Пальцы больше не дрожали.

– Я уже отправила детей по домам. Через полчаса за мной приедет такси. Прощайте, Макар Андреевич.

– Насчет «прощайте» мы еще посмотрим, – сказал Макар Андреевич.

– Ну вы и нахал!

– До встречи, Василика Богдановна. – Нахал отвесил поклон и пошел к своему коттеджу.

– Нахал чистейшей воды, – повторила вслед Токмакова без всякой уверенности.

Глава 10. Таволга

1

«Я убил ее», – сказал старик, но больше не мог ничего к этому добавить. Он не помнил.

Идя к нему, Маша была уверена, что сейчас все узнает. Сдернет покровы, так сказать. Тайна откроется, призрак Марины растает, и за цветущим кустом жасмина отворится склеп с чужими скелетами. Под маской овцы таился лев. За придорожной забегаловкой скрывалась пирамида ацтеков.

Она готова была рискнуть здоровьем Колыванова, она придумала байку о врачах из «Скорой помощи», которые якобы назвали ей нужные препараты, – то есть действовала практически в традициях Илюшина, с той лишь разницей, что Макар даже не затруднил бы себя враньем о лекарствах.

И что она получила в результате?

Новую тайну. Еще огромнее прежней. Колыванов знал, что он убил Марину, но не помнил обстоятельств. Когда он понял, что перед ним другая женщина, он расплакался. Маше пришлось успокаивать его; ей, виновнице происходящего, пришлось бормотать ему на ухо слова утешения. Напоследок она пообещала, что никому ничего не скажет, но Колыванов только мотал головой: «Какая разница, Мариша, какая разница!»

Он по-прежнему называл ее Маришей – теперь уже в силу привычки.

«Зачем я это сделала?» – в ужасе спросила себя Маша.

Из-за Ксении? Из-за курицы?

Из-за опасения за свою жизнь?

Черта с два!

Ее вела тайна. Где-то, в какой-то момент произошел перелом: на месте взрослой женщины, взвешенно рассуждающей, что она инородное тело в этой сбалансированной среде, а потому должна вести себя неслышно, возникла маленькая девочка, перед которой катился волшебный клубок. Позабыв обо всем, маленькая девочка кинулась за ним, крепко сжимая ниточку. Великая власть тайны! И еще более огромная – власть первооткрывателя. Она будет первопроходцем, который проложит тропу сквозь эти непролазные дебри вранья и выдумок! Пролетит сквозь кроличью нору и схватит поганца с часами за уши! Вдруг он их украл? Благодаря ей засияет истина, черт бы побрал эту истину тысячу раз.

Маша вплотную подобралась к пониманию тех причин, которые вели Илюшина во всех его расследованиях. Девочка ломилась через лес за своим клубочком, подобно мамонту, ломая кусты и снося деревья.

Ниточка оборвалась. Клубочек обернулся Колобком, показал язык и укатился пить с лисой шмурдяк. За девочкой осталась широкая вытоптанная полоса.

Маша долго сидела у Колыванова. В ней не было надежды, что он что-то вспомнит, но она боялась оставить его одного. Перестав плакать, он неожиданно принялся рассказывать о своих первых годах работы агрономом в местном совхозе. Маша сперва испугалась, что старик заговаривается, но вскоре поняла: эти воспоминания были подробны и ясны, они не канули в серую бездну амнезии, и потому Колыванов безотчетно ухватился за них, – так слепец обрадованно чувствует, что вернулся в знакомое пространство и вдыхает запах коридоров и комнат. Рассказывая, старик немного ожил. Маша уговорила его съесть бульон, как больного, сама поела вместе с ним, и все то время, что они сидели за столом, ведя беседу как ни в чем не бывало, она мучилась от стыда.

Когда она уходила, Колыванов выглядел почти так же, как всегда. Только взгляд изменился.

Дома Маша увидела, что на телефоне десять пропущенных звонков. «Татьяна Муравьева», – высветилось на экране.

Не успела она перезвонить, как телефон вздрогнул и заиграл тему Хедвига из «Гарри Поттера».

– Машка, это я, – испуганно сказала Татьяна.

Маша помолчала.

– Я собиралась завтра подавать заявление на розыск пропавших, – сказала она, не покривив душой.

– Маша, прости! Прости меня, пожалуйста!

Ее голос накладывался на ровный шум: голоса, шуршание шагов, чей-то смех – так бывает в очень людных местах. Однако в этом шуме присутствовала какая-то стерильность, которая стала понятна, когда раздалось три мелодичных сигнала, словно спуск по нотным ступенькам, а затем женский голос известил: «Вниманию пассажиров, вылетающих рейсом номер двести сорок два».

– Ты в аэропорту?

– Да! Мы только что прилетели. Маша, не сердись, умоляю! У меня не было роуминга, я не подумала, что ты будешь звонить, и отключила телефон еще до вылета.

Маша засмеялась. Для одного дня это было чересчур. Не подумала, что ей будут звонить, прелесть какая…

Ее смех Татьяну испугал еще сильнее.

– Маша, подожди, послушай, – нервно сказала она. – Нет, сначала скажи: у тебя все в порядке?

«Одной из твоих куриц Бутковы отрубили голову, потому что хотели выжить меня из Таволги, но я так и не поняла почему, хотя узнала, что Колыванов – убийца; он убил Марину, но не помнит ни причины, ни обстоятельств, и принимал меня за нее, пока я силком не раскрыла ему глаза. Ах да, и еще бабушка Ксении пыталась столкнуть меня в погреб, а староста врала на каждом шагу, и на кладбище живет безумный пьяница, который любит брать девочку с собой на рыбалку».

– Здесь все в полном порядке, – ровно сказала она. – А теперь объясни, пожалуйста, куда ты пропала. И почему. И зачем соврала про тетушку.

Шум в трубке сменился сигналами автомашин – Татьяна вышла из здания аэропорта.

– Я летала за Кириллом, – с отчаянным вызовом сказала она.

– Кто такой Кирилл?

– Это мой муж.

– А-а… Ага. – Маша растерялась. От нее, видимо, ожидали какой-то реакции, которую она не могла предоставить, и, как всегда в таких случаях, она четко повторила слова собеседницы, – будто вбивая ледорубы в обледеневшую скалу. – Кирилл. Муж. Хорошо.

Татьяна прерывисто выдохнула. Кажется, ледорубы выполнили свою задачу: они обе пока удерживались в этом абсурдном диалоге.

– Я летала за ним в Таиланд.

Год, проведенный в Таволге, что-то сильно поменял в Татьяне. В ней родилась и постепенно вызрела мысль, что они должны жить здесь вдвоем с мужем.

– Это не для помощи, – твердо сказала она. – Я все сама могу, а если что, есть Альберт и прочие. Просто так надо было. Это было бы правильно. Я все объяснила Кириллу, сказала, что здесь сложно, конечно, и всегда будет сложно.

Маша ничего не поняла. Ей показалось, что приглашение в Таволгу было своего рода извинением Татьяны перед мужем за их предыдущую семейную жизнь. При мысли об этом ее охватил смех. «Прости, милый, я вела себя как неблагодарная свинья, поэтому поедем теперь со мной в заброшенную русскую деревню».

Поразительнее всего, что муж согласился.

– Он вернется из Таиланда? – недоверчиво переспросила Маша.

– Он уже вернулся, – поправила Татьяна.

Она прилетела без предупреждения, отыскала его дом. Он жил в тихой, нетуристической части одного из островов. Татьяна сказала, что хочет его возвращения, – и он согласился. Они прилетели в Россию вместе. У них были какие-то дела в Москве, но через два дня Татьяна обещала приехать вместе с ним.

– Почему ты мне не сказала? – спросила Маша.

– Я была уверена, что ты откажешься. Я ведь понимаю, как это выглядит со стороны… Называла мужа дурачком, третировала, а когда приперла жизнь, помчалась за ним, поджав хвост…

– Таня, бог с тобой… – оторопев, начала Маша.

– Я сама была дурой, – твердо сказала Татьяна. – Растеряла всех друзей, мне некого было попросить остаться здесь… Я боялась рисковать, боялась, что ты откажешь, если узнаешь правду. Прости меня, ради бога! Я была в каком-то непреходящем ужасе от самой себя, от того, что я делаю… у меня вылетели все мысли из головы, про телефон я даже не подумала… решила, что Ирка в случае чего наберет Кирилла, а ты… А с тобой все будет в порядке. Что у тебя не будет необходимости звонить. Но ты звонила, – несчастным голосом закончила она.

– Одна из куриц приболела. – Маша подошла к окну, привлеченная каким-то движением. По дороге быстро шли бок о бок Альберт с Викой. – Сейчас уже все прошло.

Она солгала по двум причинам. Во-первых, ей нужно было решить, что именно рассказывать Татьяне. Мертвая курица, точно околевшая кобыла, тащила за собой цепь событий, от сгоревшей конюшни до застрелившегося маркиза. Во-вторых, она внезапно почувствовала, что ей нужно срочно заканчивать разговор.

Бутковы остановились напротив ее дома. Маша из глубины комнаты смотрела на них и не слышала, что говорит ей Татьяна. Она думала только о том, заперла ли наружную дверь.

Проще всего было пойти и посмотреть, не отнимая трубки от уха. Но Маша застыла на месте. Их взгляды слепо шарили по окнам. Они не должны были видеть ее, но они, казалось, ее чувствовали. Она боялась тронуться с места. Двинешься – заметят.

– Маша? Ты здесь? Алло! Алло!

– Да-да, я тебя слышу, – очень тихо проговорила Маша, не отрывая взгляда от Альберта. – Таня, мне нужно идти, кажется, курица сбежала…

– Что?

– Вижу ее в окне… По-моему, это наша. Пойду проверить.

Татьяна еще что-то говорила, но Маша медленно опустила руку с зажатым в ней телефоном и отступила назад. Шаг, другой… Она кинулась через кухню к входной двери, запнувшись о сбившийся коврик, и задвинула засов.

Окна, окна! В этом проклятом доме слишком много окон!

Не проверяя, где Бутковы, Маша вытащила из-за шкафа ружье и зарядила. Затем, мягко ступая, пошла в комнату, но в последний момент передумала входить и осторожно выглянула из-за двери.

Они стояли, прижавшись каждый к своему окну, – в точности так же, как рыжеволосая гостья. В первую секунду Маша ужаснулась, не в силах понять, как они дотянулись до них, но потом вспомнила, что перед домом Татьяна установила два крепких чурбана, на которых цвела петуния в горшках.

Когда Маша увидела сплющенное лицо Альберта, у нее отпали последние сомнения. Это был он. Густо накрашенный и в парике.

Бутковы изучили комнату, не заметив Машу. Затем синхронно отошли назад и что-то сказали друг другу. В их движениях была жутковатая слаженность роботов. «А ведь они меня убивать хотят», – отстраненно подумала Маша. Интересно, почему?

Бутковы посовещались. Отступили и быстро пошли по дороге.

Маша набрала Колыванова.

– Валентин Борисович, запритесь дома и не выходите. Спрячьтесь.

– Что? Что случилось?..

– По-моему, Бутковы сошли с ума. – Она ни на секунду в это не верила. – Валентин Борисович, я вас умоляю, пожалуйста, послушайте меня! Даже если это кажется вам глупостью…

Глупость – слишком мягкое слово. Он выйдет им навстречу, улыбаясь этой своей извиняющейся улыбкой, чтобы поделиться: а вы, друзья мои, оказывается, напугали нашу городскую гостью, довели ее, боюсь сказать, до паранойи, ну что же вы так, – и рассмеется, приглашая их посмеяться вместе с ним, и пригласит их войти, и они его убьют.

«Бежать туда с ружьем. Если что, стрелять по ногам». – Она уже всерьез обдумывала план действий.

– Я тебя понял, Мариша, – медленно проговорил Колыванов.

В динамике что-то стукнуло.

– Что? Что вы сказали, Валентин Борисович?

– Я тебя понял.

Он закрыл засов, поняла Маша с невыразимым облегчением. Господи, он закрыл засов, он не выйдет к ним.

– Вон они… – Колыванов понизил голос, хотя слышать его с дороги Бутковы никак не могли. – Нет, не свернули ко мне, идут домой… Ты, Мариша, тоже не выходи пока. Или, если хочешь, беги ко мне. Что тебе там сидеть одной взаперти?

Больше всего Машу поразило, что он не усомнился в ее словах. Колыванов быстро и четко сделал именно то, что она просила: закрылся и затаился.

Это было необъяснимо.

– Валентин Борисович, вы что-то знаете об Альберте и его жене? Что-то, чего вы мне не сказали?

– Что ты имеешь в виду?

Искреннее удивление в его голосе или наигранное?

– Я попозже позвоню, Валентин Борисович.

2

Ружье она оставила дома. Представив, как идет к Беломестовой с ружьем за спиной, Маша тотчас вспомнила мультяшного Пятачка и отделаться от этой ассоциации уже не смогла.

«Вот так эстетика побеждает здравый смысл».

Деревня будто вымерла. Вокруг стояла духота, словно их всех поместили в стеклянную банку. Когда Маша дошла до поворота на Школьную, закапал мелкий дождик. Тихое бормотание дождя было единственным звуком, нарушавшим тишину, кроме шороха Машиных шагов по песчаной дороге. «Хоть бы сороки дурачились на крыше или вороны…»

Ей вспомнилась Ксения. Куда она бежала со всех ног?

Староста не вышла ее встречать. Маша нажала кнопку звонка на заборе, не дождалась ответа, открыла калитку и поднялась на крыльцо. Постучала. Снова никого.

Маша толкнула дверь и вошла.

– А я вот сижу и думаю, – сказала Беломестова, – ну, позвонит. Ну, постучится. Может, боженька ее отведет от беды. Скажет: ступай, Машутка, домой, никого нет, незачем тебе сюда ломиться… А боженька, видишь, не отвел.

«Ружье бы мне все равно не пригодилось», – очень спокойно подумала Маша. Полина Ильинична держала в руках карабин, дуло смотрело на Машу из темного угла, а над дулом плавало белое лицо Беломестовой, похожее на воздушный шарик, застывший на полпути между полом и потолком.

Никто не может грустить, когда у него есть воздушный шарик.

– Можно я присяду? – спросила Маша.

Было не страшно, а дико. Приехать в Таволгу присматривать за курицами, чтобы быть здесь застреленной и закопанной в лесу. Ее никогда не найдут. Собственное тело вдруг показалось ей большим, растущим, разбухающим, как морской еж, заполняющим все пространство комнаты и тем самым лишающим Беломестову возможности выстрелить мимо Маши.

«Я ничего не сказала Сереже. Господи, я ничего не сказала Сереже, он не будет знать, где меня искать».

В эту секунду Маша поняла, что еще одна мысль о муже ее убьет. Заставит впасть в панику, броситься прочь из комнаты или кинуться на Беломестову – не важно: она поведет себя так, что женщина с карабином выстрелит.

В следующий миг Сергей перестал для нее существовать. Машиной сильной стороной всегда было воображение, и его она призвала на помощь. Невидимый для старосты Макар Илюшин вышел из воздуха, встал рядом с Машей, положил руку ей на плечо и усмехнулся. «Забавная ситуация, согласись!»

«Не вижу в ней ничего смешного», – огрызнулась Маша и почувствовала, что губы растягивает ухмылка.

– Это ты чему радуешься? – озадаченно спросила Беломестова.

Духота исчезла. Рядом с Макаром всегда легко дышалось, вот что удивительно. Ну просто человек, вырабатывающий кислород.

– Да представляю себе разочарование Бутковых, – сказала Маша и хихикнула. – Они заявятся меня прикончить, а вы их опередили! Тогда они в печали пристрелят вас, потом доберутся до Колыванова, у Колыванова найдут Ксению, ее тоже положат, они ее терпеть не могут, ну, Пахомову само собой придется, просто из милосердия, зачем ей жить без внучки… Кулибаба, наверное, попытается их успокоить… «Но Пэй-Мэй был безутешен!» Так что и Кулибаба недолго протянет.

«Сохранили, называется, Таволгу», – усмехнулся Макар.

– И заживут они в Таволге как короли, – заключила Маша.

Дуло немного опустилось.

– Альбертовна?.. Прикончить? Да что ты несешь?!

Маша пожала плечами.

– Они уже заходили ко мне сегодня. Если бы вы видели их рожи, Полина Ильинична… В общем, не с добром они приходили, можете мне поверить. А знаете, что любопытно? Я испугалась, когда увидела их, и позвонила Колыванову, предупредила, чтобы сидел дома и не высовывался… И вот, представьте себе, Валентин Борисович ни капли не удивился. Совсем. Он как будто ожидал, что рано или поздно Бутковы придут его убивать. Что очень странно, логично было бы, если бы наоборот…

– Что наоборот? – хрипло спросила Беломестова.

– Ну, Валентин Борисович придет по их душу. А не они по его.

– Это с какой стати?

– Колыванов признался, что он убил Марину.

– Он так сказал?

Полина Ильинична сделала шаг вперед. Маша подумала, что она сокращает дистанцию для выстрела, но Беломестова только вгляделась в нее, наморщив лоб. «Да ведь она не очень хорошо видит, – подумала Маша. – А тут еще света нет». Потемнело так сильно, словно на Таволгу раньше времени опустились сумерки.

– Вы думаете, он сказал неправду? – ответила она вопросом на вопрос.

Беломестова горько усмехнулась. Затем засмеялась. Плохой это был смех – так смеются только отчаявшиеся люди.

– Бедолага, – пробормотала она наконец. – Самый совестливый из нас… Совестливым всегда тяжко. Что еще он сказал?

– Ничего, – коротко ответила Маша.

– Ты что, боишься, что я его… – возмущенно начала Беломестова.

– Он ничего не сказал, – оборвала ее Маша. Положение человека, находящегося под прицелом, дает некоторые преимущества: в частности, она совершенно не боялась показаться невежливой. – У него амнезия. Он не помнит ни единого события, кроме того, что убил Марину. Правда, как именно это сделал, он тоже не помнит.

Какую-то долю секунды ей казалось, что Беломестова разрыдается.

«Плачущий человек с ружьем – это плохое сочетание», – предостерег Макар.

– Полина Ильинична, можно мне воды? – попросила она.

Беломестова наклонилась, положила карабин на пол. Отвернулась от Маши, достала чашку, налила воды из чайника, поставила чашку перед ней на стол. В последний момент рука у нее дрогнула, и вода плеснула на скатерть. Некоторое время обе женщины смотрели на лужицу.

– Я вытру, – опередила Беломестову Маша.

Поднялась, взяла мочалку, отжала над раковиной, стоя спиной к старосте. Вернулась, промокнула лужу. Положила мочалку на место.

– Поперек хозяйки лезешь, – упрекнула Полина Ильинична. – Я бы вытерла.

Маша отпила воды. Карабин лежал на полу, Беломестова возвышалась над ним.

– Спасибо, Полина Ильинична. – Маша перевела дух. – Вода у вас сказочная. Давайте вы не будете в меня стрелять, это как-то очень глупо.

– Так ведь и я не особо умная, Машенька, – в тон ей отозвалась Беломестова.

– Вы? Вы очень умная, – искренне сказала Маша.

– Ну спасибо тебе на добром слове…

– Я серьезно.

«У нее поменялся голос, – заметил Макар. – И лицо отмерзло. Машка, ты молодец, ты все делаешь правильно».

Маша придвинула к себе кружку, зажала в ладонях, словно греясь об нее. Она сидела, ссутулившись, зная, что сейчас, в полутемной комнате, без косметики похожа на несчастного озябшего подростка. В уме она прикидывала, сумеет ли запустить тяжелую кружку в голову Беломестовой так, чтобы на несколько секунд обездвижить ее и успеть схватить карабин.

«Оставь эту затею, – предупредил Макар. – Ты не Серега, силовые методы – не твой конек».

«Мой конек – Горбунок?» – язвительно спросила Маша, вспомнив старую шутку.

«Ты все делаешь правильно», – повторил Илюшин.

Маша сосредоточилась и выкинула из головы идею с кружкой. Беломестова по-прежнему стояла над ружьем и при необходимости подняла бы его очень быстро – в этом у Маши не было сомнений.

– Расскажите про Марину, – попросила она. – Я не понимаю… Все вертится вокруг нее, но тогда Аметистов – он тоже как-то с ней связан? Я знаю, что она не ушла в лес, как вы всех убедили.

Снаружи послышался шорох. Маша насторожилась, ожидая, что кто-то появится на пороге, но ничего не случилось. Это просто дождь усилился, сказала она себе.

– Да какой лес, – устало вздохнула Беломестова. – Она его ненавидела. Она все здесь ненавидела.

– Расскажите, – настойчиво повторила Маша. – Пожалуйста!

Она с удивлением поняла, что, если бы ей позволили назвать последнее желание, она выбрала бы именно это. Нитка от клубка оборвалась и свисала шерстяным червячком у нее между пальцев. Маша хотела знать, куда должен был привести клубок.

– Это Колыванов ее убил?

Беломестова покачала головой.

– Тогда расскажите, что случилось.

Полина Ильинична подняла карабин, подошла к столу, опираясь о свое оружие как о костыль, села. Карабин прислонила к столешнице с такой небрежностью, словно это была метла. Маша старалась не смотреть на черный, обманчиво тонкий ствол, торчащий над скатертью.

– Двадцать пятого Марина решила отпраздновать день рождения и собрала нас у себя. Она каждый год праздновала, так что ничего удивительного в этом не было. Нет, погоди-ка, – прервала себя Беломестова. – Так не годится…

Маша напряженно следила, как она встает, идет к буфету. Беломестова вытащила из шкафа бутылку с розоватой жидкостью и, позвякивая двумя рюмками, зажатыми крест-накрест в пальцах, вернулась к столу.

Разлив настойку по рюмкам, она придвинула одну Маше.

– Из закуски у меня одни конфеты. Будешь?

– Буду. – Маша надеялась, что психологически сложнее выстрелить в человека, с которым ты разломил «Птичье молоко».

На столе появилась хрустальная вазочка с карамельками.

Беломестова молча выпила, не чокаясь. Маша последовала ее примеру, молясь про себя, чтобы это был ритуал для усиления откровенности, а не допинг для снятия страха, перед тем как застрелить человека.

«Спокойно, спокойно, – ободряюще шепнул Макар. – Не торопи ее. Сделай паузу».

Маша молча ждала.

– Марина была уже выпивши, когда мы пришли, – сказала Беломестова. Она смотрела в окно за Машиной спиной. – Глаза блестят, улыбочка такая… вроде бы невинная, а присмотришься – рот кривой. Она всегда кривила рот, когда собиралась что-нибудь эдакое выкинуть. Ну, на этот раз она сама себя превзошла. Разлили водочку, все подняли стопки, и тут Марина объявляет, что у нее для нас новость. Новость! – с силой повторила Полина Ильинична. – «Я, – говорит, – продаю дом и уезжаю от вас к чертовой матери! Уже все решено, покупатели найдены!» Мы зашумели: как? что? Кто здесь будет жить? А Марина нам в ответ: «Да вы их знаете, встречались уже». Она договорилась продать дом своим приятелям, Корниловым. Тем паршивцам, которые приезжали к ней в гости. Преподнесла нам это известие на блюдечке, оглядела нас – наслаждалась, ей-богу! Каждой секундой наслаждалась! – ну, говорит, за мой скорый отъезд! Опрокинула стопку. А мы не пьем, стоим, молчим… Остолбенели. Никто такого не ожидал.

Беломестова вновь разлила по рюмкам настойку.

– Когда до нас дошло, что она собирается сделать, заговорили все сразу. Кто-то уговаривал ее остаться, кто-то хихикал и подмигивал, мол, отлично ты решила нас разыграть… У меня и мыслей о розыгрыше не было. Я сразу поняла, что она это всерьез. «Зачем же, – говорю, – ты хочешь оставить нам в наследство после себя таких дрянных соседей? Подожди немного, не торопись, подыщем нормальных покупателей! От Корниловых будет беда, ты это и сама знаешь лучше меня». Вразумить ее хотела, дура такая.

Тут Марина подбоченилась, усмехнулась мне в лицо. «Агитаторша, а агитаторша! – это она меня, значит, так называла за глаза, а тут решила больше не таиться. – С чего ты взяла, что я собираюсь тебе жизнь облегчить? Ты хотела власти – на, жри полной ложкой, только не подавись». А какой власти! Машенька, я тут колочусь, чтобы всем было хорошо, одного выслушай, с другим договорись, третьему не дай повздорить с четвертым… Господи, да я ведь Марину не пускала в старосты, потому что в гробу она видала управлять Таволгой, она и не умела ничего, и не хотела, разве я не понимала этого! Из нее только зависть лезла: у кого-то есть, а у меня нету, значит, надо отобрать, присвоить!

Ладно, агитаторшей она меня хлестнула по мордасам, как мокрой тряпкой. Я замолчала. Опешила, признаться. Столько в ней было ярости, что даже страшно стало. Колыванов за меня заступился. «Зачем ты так, Мариша?» Они вообще-то были в хороших отношениях. Даже когда Марину заносило, он ей все спускал с рук. Он тоже подумал, что увещеванием сможет чего-то добиться. Не понимал, что Марина уже все решила. Начал было говорить спокойно, взвешенно, как привык, но она его прервала на полуслове и выступила с речью. Ох, что она ему наговорила… – Полина Ильинична схватилась за голову. – Язык не поворачивается повторить! Такая гадость!.. Он совсем с лица спал.

– Я не понимаю, каких гадостей можно наговорить Валентину Борисовичу, – недоуменно сказала Маша.

– Марина – гадюка: куснула и отползла, а яд распространился по телу. «Вы, – говорит, – Валентин Борисович, трус и больше всего боитесь сдохнуть в одиночестве. Грош цена всей вашей доброте! О других вы заботитесь, потому что переживаете: вдруг мы поразъедемся и вам придется куковать в Таволге одному». Он ей, видно, неосторожно признался в своих страхах. Валентин у нас человек доверчивый. Марина и по супруге его покойной прошлась. «Ищете, – говорит, – дружбы, чтобы за вами ухаживали, когда начнете гнить в постели, а сами от собственной жены нос воротили, брезговали. Ну, теперь расплачивайтесь!»

– Он правда воротил?

– Да кто ж его знает. Может, и воротил. Грех небольшой. У Марины ни близких, ни родных, поэтому ей неоткуда знать, что в человеке рядом с самой чистой любовью может размещаться столько грязи, что хватит на стадо свиней. Жена Колыванова умерла в больнице, это он уговорил ее туда лечь. За две недели ни разу не навестил. Ты в него камень кинешь за это? Я не кину. Любил он ее, а что уж между ними перед ее смертью было, за это он пускай сам отвечает перед Господом, я ему не судья. В общем, Валя сел на стульчик в уголке и притих, только губами шлепал. Он, конечно, сам дурачина и получил по заслугам, – непоследовательно заключила Беломестова. – Надо было раньше думать, с кем чесать языком! Распахнул душу, старый болван! Ну, на нем Марина только разгонялась.

– Следующими были Бутковы? – догадалась Маша.

– Альбертовна, да. Ох и наслушались мы! Оказывается, Марина пообещала продать им свою землю. Поклялась! – Полина Ильинична восхищенно покачала головой. – Ну какая дрянь хитрющая, а! Они год копили деньги, стелились перед ней, разве что задницу ей не вытирали. Я еще гадала, отчего они с Мариной такими друзьями заделались. Она ими вертела как хотела, помыкала, а они ей ни словечком не могли возразить. Тоже, значит, в оборот их взяла, вроде как Колыванова, только на другой манер.

– Зачем им именно ее участок? Здесь можно занять любой.

– Альбертовна вбила в голову, что Маринин дом как-то правильно расположен, по фэн-шую. Вроде как творческие потоки там лучше распределяются. Или что-то в этом духе.

Марина озадаченно уставилась на Беломестову, но та говорила всерьез.

– Когда Бутковы поняли, что Марининой земли им не видать, они подняли такой визг – ты и вообразить не можешь! – Беломестова налила третью стопку, на этот раз не предлагая Маше, и проглотила, словно воду. – Я думала, Альбертовна набросится и выдерет ей половину шевелюры, ждала драку с минуты на минуту. Но Марина была не из тех, на кого можно орать безнаказанно. Она переорала нашу Вику влегкую! Как начала перечислять, что они присваивали после соседей…

Она запнулась, взглянула на Машу с тревогой.

Маша сделала вид, что пропустила ее последние слова мимо ушей. Струна, державшая ее в напряжении последние полчаса, заметно ослабла: если бы Беломестова собиралась ее застрелить, она не стала бы волноваться, что выболтала лишнее.

– В общем, за Бутковыми обоими много всякого водилось, – скороговоркой закончила Полина Ильинична. – Пахомовой и Кулибабе Марина тоже напоследок раздала по оплеухе. Я не в буквально смысле, ты понимаешь… – Маша кивнула. – Тамару осадила одной фразой, когда та начала стыдить ее насчет Корниловых. Сказала: у тебя с головой не в порядке, будешь выступать – стукну куда следует, внучку быстро изымут, а тебя в психушку отправят. Тамаре в юности доводилось лежать в психдиспансере… Она это хорошо запомнила, ей хватило.

– Какой у нее диагноз? – быстро спросила Маша.

– С мертвецами разговаривает, вот какой у нее диагноз, – отрезала Полина Ильинична. – Видит всякое… странное. Тут половина жителей это видит, просто молчит в тряпочку, вот и ходит нелеченая. А Кулибабе Марина заявила, что та и вовсе права голоса не имеет. Отец с матерью ее похоронены подо Львовом. Кулибаба их давно не навещала. Возраст, здоровье, – сама понимаешь. Марина предложила ей возвращаться к себе, там и подыхать. У тебя, говорит, ни стыда, ни совести, на родительские могилы наплевала, а еще лезешь со своим бесценным мнением, кому можно жить в Таволге, кому нет. В общем, Марина всех нас разметала, будто оловянных солдатиков, и стоит красивая, зубы скалит, как необъезженная лошадь. До меня только тогда дошло, до чего тошно ей было с нами. Думаю, она давно готовила это выступление. Иногда у нее были нечаянные взрывы, будто вулкан извергался… Но не в тот раз. Тот раз был запланированным. Она прямо дирижировала всеми нами. Ух! Волосы разметались по плечам, на щеках румянец. Да, давно она этого ждала, – повторила Полина Ильинична и замолчала.

– А что потом?

Беломестова налила себе и Маше, но пить не стала.

– Марина постояла, поулыбалась, подошла к столу и взяла чью-то стопку. Двигалась, точно актриса на сцене. А мы, значит, то ли зрители, то ли, как бы это сказать… – Она запнулась, ища слово.

– Массовка?

– Точно, массовка. Все говорили хором, вернее, скулили, будто побитые собаки. Колыванов встал, потащился за Мариной, руки к ней протягивал, как нищий за милостыней. Альберт с Альбертовной шипели из угла, как две змеи. Я тоже упрашивала ее… И ведь понимала, что все это зря, напрасно мы с Валентином унижаемся, а все равно продолжала. Кулибаба, кажется, молчала, а Пахомова говорила громко, словно радио включили, прямо-таки вещала, что у нее есть грамоты, она не позволит, она заслуженный работник сельского хозяйства, отмечена премиями и медалями… – Беломестова вздохнула и добавила негромко: – Хотя какой она заслуженный. Марина слушала нас, слушала. А потом ей, видно, все это надоело. Она решила заканчивать праздник. Отодвинулась на два шага, смотрит на нас, как продавщица в винно-водочном на колдырей, выстроившихся поутру в очередь, и брезгливо цедит: все, хватит ныть, пошли вон, наш цирк закрывается. Колыванов аж затрясся. «Цирк? – переспрашивает. – Цирк?» Я не удержалась, кричу: «А мы что тебе, клоуны?» Марина захохотала во все горло, словно я действительно отмочила смешную шутку. Смех у нее пронзительный, от него как будто глохнешь. А она сквозь смех выговаривает: «Да какие вы клоуны! Вы опилки». Опилки, Машенька, понимаешь?

Полина Ильинична опять помолчала.

– Не знаю, кто из нас первый ее ударил, – сказала она наконец. – Если бы она не сказала про опилки, ничего не случилось бы. Клянусь тебе, не случилось бы!

Она умоляюще взглянула на Машу, словно та могла отпустить ей грехи.

Маша молчала. Она представляла, как это было: семь человек в комнате, среди них рыжая женщина – циничная, веселая, глумливая. Она хохочет; она придумала отличную шутку напоследок! Ей удалось щелкнуть их по носу, сразу всех. Она как злой ребенок, которому доставляет удовольствие кривляться, глядя на заплаканные лица остальных детей.

Она так ясно увидела эту картину, словно сама была среди них. Актриса и массовка. Понимала ли Марина, чем обернется для остальных ее решение запустить в садок с карасями двух голодных щук? О да! Она осознанно убивала Таволгу. Сначала Марина просто открыла ворота для чужаков. Но этого ей оказалось недостаточно, и она сдала им крепость.

– Я потом думала – чем мы ее обидели? – При звуках надтреснутого голоса Полины Ильиничны Маша вздрогнула. – Со мной, допустим, все понятно. Послушать Марину, так я ее всячески притесняла. С Бутковыми – ну, предположим, что-то неосторожно ляпнули. Эти могли. Но вот Валентин, или Тамара, или Кулибаба – они-то чем перед ней провинились? И знаешь, что я думаю… Марине нужно было чувствовать себя пупом земли. Для Тамары она была, считай, пустое место, балаболка и бездельница. Кулибаба – та вообще сама по себе, ей не до наших игр в царя на горе. Колыванов к ней покровительственно относился. Он из тех, кто будет опекать, а Марина хотела, чтобы на нее смотрели снизу вверх, с обожанием. – Она покачала головой. – А может, я все высасываю из пальца. Ей просто попала вожжа под хвост. Вошла баба в климакс, вот и чудила.

«Дочудилась», – неслышно сказал Макар.

– Когда она упала… Нам бы остановиться. Помочь ей. А мы… – Она опять помолчала. – Страшное дело – зверь в человеке. Убили мы ее, Машенька. Все вместе убили. Даже Колыванов, и тот… Я-то, знаешь, совсем себя не помнила от бешенства. Спроси меня на Страшном суде: как ты ее ударила? Сколько раз? – не отвечу. Помню, что била, а куда, чем – ничего не осталось в голове. Только два воспоминания в память заколочены, как гвозди: волосы ее рыжие под ногами и Колыванов, который трясет ее за плечо и бормочет, что надо вставать, на полу холодно, сквозняки, что это она за глупости придумала, взрослая женщина, а дурачится… Тут я малость пришла в себя. Лучше бы не приходила. В комнате так пахло… Я никогда прежде такого запаха не встречала. Марина лежит ничком, голова у нее в крови, волосы в крови, а над ней Колыванов бормочет и качается, будто лист на ветру… Я заставила его подняться и отправила домой.

– Как – домой?

– А куда, сама подумай? Иди, говорю, Валентин Борисович, у тебя телефон звонит.

– Какой телефон? – тихо спросила Маша.

– Откуда мне знать какой. Это я брякнула первое, что в голову пришло. У него даже стационарного аппарата нет, только сотовый. Но он послушно встал, пошел, разве что в дверях задержался, но я его шуганула: ступай, ступай, вдруг это по важному делу! Пахомову тоже прогнала. Она начала охать, кричать, что нужно вызвать врачей… В тот момент я и подумала, что никто нам здесь не нужен: ни врачи, ни полиция, ни Маринины приятели. Бутковы сидели как дрессированные собаки, разве что языки не высунуты, таращились на меня, ждали моей команды… Пять минут назад рвали Марину, чисто доберманы, а теперь поджали хвосты и решили, что старшая здесь я. – Она усмехнулась. – Ну ладно. Старшая так старшая. Я проверила Марине пульс, хотела убедиться наверняка… Но там и без пульса все было ясно, можешь мне поверить. Кулибаба сидела молча в углу на полу, а потом глядит на меня и спрашивает: «Куда мы ее теперь?» Значит, она так же рассуждала. Никто из нас не собирался сдаваться в полицию и каяться. А уж Бутковы и подавно! Так что если ты думаешь, что это я их всех подбила…

– Не думаю, – сказала Маша.

– Альбертовна твердит: закопаем ее в лесу! Там ее никогда в жизни не отыщут! Муж ей поддакивает: прямо сейчас отвезем и зароем, пока земля влажная после дождя! Меня всю перекосило. Человека – как собаку, в чаще… Ни креста, получается, ни могилы, ни имени! Сказала, что в лесу они ее закопают только через мой труп. Один страшный грех мы совершили, но на второй я не пойду. Бутковы так на меня поглядели… будто примерялись, не положить ли и меня рядом с Мариной, раз я сама предложила. Тут вмешалась Кулибаба. Поддержала меня. «Что мы, папуасы? Похороним по-людски!»

Легко сказать! А где хоронить-то? Тут я совершила большую глупость. Пошла к Климу. Хотела, чтобы он помог положить Марину в одну из могил на кладбище. Надо было мне догадаться, что с его характером он никогда не станет участвовать в нашей затее. Так оно и вышло. «Я вас выдавать не стану, я не стукач, – так он сказал. – Но меня в это дело не втягивайте».

– Он никогда не убивал никакой домашней живности? – спросила Маша, уже зная ответ.

Беломестова усмехнулась.

– Ну, однажды с пьяных глаз украл кролика.

– Отпустил?

– Кролик – не бабочка, зачем его отпускать. Съел, конечно. Деньги вернул. Он вообще честный человек, хотя и со странностями. После того как все случилось, Клим даже в избу ни к кому из нас не соглашался заходить. Через пару дней явился ко мне, вызвал на улицу и сказал, что в Таволге ему больше места нет. Он не хотел жить рядом с нами. Решил, что переедет в домик возле кладбища. Еще пошутил, что рядом с мертвецами ему спокойнее… А может, и не шутил.

Маше снова почудился за окном какой-то звук. Она встала, забыв о том, что недавно боялась пошевельнуться, подошла к окну.

– Что там? – безразлично спросила Полина Ильинична.

– Калитка скрипнула.

«Или Ксения нас подслушивает».

– Что вы сделали с телом Марины? – спросила она, вернувшись.

– А ты еще не догадалась? Завернули ее в пленку, которой покрывают парники с огурцами, вытащили из дома, погрузили в прицеп. Доехали до церкви. Кулибаба сказала, что даже если церковь совсем рухнет, место все равно освященное, настоящее кладбище, пусть и маленькое, так что Маринина душа на нас за это не будет в обиде. Смешно, а? Не будет в обиде! Ну, я с ней не спорила. Про душу мне ничего не известно, я только знаю, что тело должно лежать в могиле, а не в лесной яме, где его любой зверь может выкопать и растащить по кускам. Плиту с могилы купца сдвинули в сторону, раскопали поглубже, пока не ударились в крышку гроба, положили Марину… Дубягин был закопан глубоко, мы его даже поднимать не стали. Да и какой смысл… Пусть покоится с миром. Засыпали, снова закрыли могильной плитой. Постарались привести в порядок все, что вокруг. Потом вернулись в дом. Ковер, который был испачкан в крови, сожгли. Половицы замыли с хлоркой.

– Следы все равно остались, – подумала вслух Маша.

– Как ты сказала?

– Следы крови практически невозможно уничтожить так, чтобы их не нашли при экспертизе. Просто никто не искал. Все решили, что Марина пропала в лесу. Вы это тоже сразу придумали?

Полина Ильинична махнула рукой:

– Какое там сразу! Не знаю, как остальные, а на меня в первые три дня нашло что-то вроде затмения. Помешательство, иначе не назовешь. Я решила, что мы будем жить по-прежнему, как с Мариной, только без Марины. Дом-то ее стоит, можно даже свет в окнах зажигать по вечерам… И никто не узнает, что случилось. У Марины был планшет, мы с Альбертом включили его – а там открыт ее аккаунт во Вконтакте. Все переписки как на ладони. Она и с Корниловыми там же общалась. Ну, и я отправила от ее имени сообщение: так и так, сделка отменяется, я передумала отсюда уезжать. Те захлопали крыльями, точно куры: «Как! Почему! Мы же обо всем договорились!» А я знала, что если бы Марина получила от них какие-то деньги, она не смогла бы об этом умолчать. Значит, денег не было. Я им ответила в ее манере: мол, договоренность без денег – это пустое место. Да и вы сами пустое место, не пишите мне больше, надоели.

Она усмехнулась, заметив изумление на Машином лице.

– Ты сейчас чему удивляешься? Моим навыкам компьютерной грамотности или тому, как я косила под Марину?

– Пожалуй, и тому, и другому.

– Ну, ты нас за питекантропов-то не держи. Альбертовна все продажи ведет через Инстаграм, я с дальней родней общаюсь на Одноклассниках. Не совсем мы дикие люди. А подражать Марининой манере было несложно: хами, только ставь при этом побольше скобочек – ну, то есть смайликов, понимаешь? У Корниловых даже мысли не возникло, что это не она. Они обматерили ее и забанили. А главное, напоследок пожелали ей сдохнуть в ее поганой Таволге. Я засмеялась про себя, когда прочитала это. А Альберт заржал вслух. И мы с ним подумали: все, решили проблему. Они теперь носа сюда не покажут. Отшила их Марина и рассорилась с ними навсегда, так что ничего удивительного, если больше они не станут общаться. Видишь, как у меня в голове все само собой устроилось? Вроде как Марина жива, только не показывается на глаза. Остальные то ли вообще об этом не думали, то ли решили положиться на меня. Я сейчас не могу поверить, что мы сделали такую глупость. Когда появилась почтальонша, до нас дошло, что рано или поздно кто-нибудь захочет увидеться с Мариной. И что мы им предъявим? Лучше всего было загубить ее в лесу. Я собрала всех, рассказала, что придумала…

– И Колыванову рассказали?

Полина Ильинична страдальчески поморщилась.

– Он слушал, кивал… Но я видела, что он не в себе. Как будто не понимал, о чем я говорю, только притворялся. Я решила, что он сделает, как я сказала, а там поглядим. Нам нужно было от нее быстро избавиться. На следующий день я подняла к вечеру тревогу, сказала, что она ушла за грибами и не вернулась… Остальное ты знаешь. Никому в голову не пришло, что она убита. Я-то боялась, что будут обыскивать ее дом, привезут овчарок… Мы даже табаком посыпали дорожки: говорят, он вроде как отбивает нюх у собак. Ну, это не пригодилось.

– Нет, подождите! – Маша подалась к ней. – Ничего я не знаю! А курица? А Альберт в окне? А Пахомова?

Полина Ильинична глубоко вздохнула. Она пристально посмотрела на Машу и вдруг тихонько засмеялась.

– Над собой смеюсь, не над тобой. – Она вытерла глаза тыльной стороной руки. – Я считала, что Марина исчезла – и все закончилось. Мы ее как бы стерли с рисунка, но рисунок-то остался. Мы все живы, более-менее здоровы, жизнь пойдет по-прежнему… Но это, Машенька, как кирпич вытащить из стены: рухнуть, может, и не рухнет, но перекосится. До поры до времени я ничего особенного не замечала. Только Кулибаба чудила: во-первых, взялась приносить цветы на могилу, каждую неделю свежие. Зимой срезала цветущую герань и оставляла по веточке. Зачем? Бог ее знает! Эти веточки на камне мороз убивал за пять минут. Это было бы полбеды! Но она стала следить за домом. Уборку делала, печь зимой топила, цветы поливала… Однажды я спросила, для чего. «Марине так нравится!» – отвечает. Ну, я ей больше вопросов не задавала. А потом приехала ты. Тут-то стена и посыпалась.

– Я так сильно на нее похожа?

– Есть немного, – ответила Полина Ильинична не задумываясь. – Издалека, если встанешь вполоборота… Этого Колыванову хватило. Он не мог смириться с тем, что мы ее убили. Взял да и позабыл об этом. Не вмещался в него такой ужас, понимаешь? А когда он тебя увидел, для него все встало на свои места. Вот же она, Якимова! И не убивали никого, и Марина ходит живая. Как-то внутри себя увязал все ниточки, все несходства, странности… Кур, например. Вот как он их вписал в картину Марининой жизни? Загадка! Она никогда не завела бы птицу, терпеть их не могла, брезговала. Она даже от пчел плевалась! Мед, правда, охотно ела… – Полина Ильинична покачала головой. – Я поняла, что дело плохо, когда Валентин зашел ко мне и между делом упомянул о тебе, то есть о Марине. Я сердцем почуяла, что поправлять его сейчас – словно камнем кидать в стеклянный дом. Все разобьется. Мне оставалось только молиться, чтобы ты сочла его старым дурнем с безобидным сдвигом, уехала поскорее и забыла обо всем. Ну, не тут-то было! Ты зашла к Пахомовой, а на голове у тебя был зеленый платок, точь-в-точь как у Марины. Пахомова и решила сослепу, что ты Марина и есть. Сначала пыталась тебя вернуть в землю, ну, в ее представлении, в яму то есть. Когда не получилось, побежала к Валентину. Может, она засомневалась, что перед ней Марина. – Беломестова тихонько засмеялась. – Но наш Колыванов сказал ей, как ни в чем не бывало, что, конечно, Марина здесь, вот буквально вчера ходили вместе на прогулку… Встретились, понимаешь, два чокнутых.

Маша обхватила голову руками.

– Тамара давно страдает провалами в памяти, – продолжала Беломестова. – Но она крепко знала, что Марина лежит в могиле. У нее другой сдвиг, может, даже похуже колывановского. К ней и прабабка приходит, и покойные мать с отцом разговаривают через этих, господи прости, каменных чурбанов. Советы ей раздают с того света… Хотя для нее тот и этот свет перемешались. Тамара всегда доверяла Колыванову. Так что когда он заговорил про Марину, она ему поверила. Решила, что Якимова вернулась.

– А то, что я по-другому выгляжу и помолодела на пятнадцать лет – это ее не смутило? – не удержалась Маша.

– Может, ты в могилке за год отоспалась и посвежела, – невозмутимо ответила Полина Ильинична. – Кто вас, мертвецов, знает. Для Тамары главное – порядок. Мертвецы не могут якшаться с живыми. А ты повсюду таскала с собой ее внучку…

– Внучка сама со мной таскалась, – холодно заметила Маша.

– Не важно! Ты нарушала правила. То есть не ты, конечно, а Марина…

Маша, наконец, поняла, чем был погреб, в который она едва не свалилась.

– Значит, Пахомова попыталась восстановить статус-кво, – задумчиво проговорила она.

– Не умничай, – оборвала Полина Ильинична. – Ты не лежишь с проломленной головой, потому что я пригрозила Тамаре… Даже не буду говорить чем, – стыдно. Иначе она тебя лопатой пришибла бы при случае и зарыла, да так, что мы бы и не отыскали. Но к тому времени, когда я угомонила Тамару, распоясались Бутковы. Ты начала вопросы разные задавать. Залезла в Маринин дом, испугала Кулибабу… Колыванов, опять же, маячил тут с благостной физиономией: Марина то, Марина се. Альберт встревожился. Вика тоже талдычила, что Валентин тебе вот-вот проговорится. Сначала они решили тебя напугать, чтобы ты живенько свалила отсюда и больше не показывалась. Когда ты пришла и сказала про физиономию в окне, я чуть не прокляла их обоих. Но на этом они не остановились. Прирезали курицу. Тоже не сработало. Уж не знаю, что они еще придумали бы, но ничего хорошего для тебя, можешь мне поверить. А что это ты как смотришь? Что смотришь, спрашиваю! Жалеешь меня, что ли?

– Не то чтобы жалею, – медленно сказала Маша. – Просто представляю, как с моим приездом у вас все пошло наперекосяк. Сначала Колыванов. Потом Пахомова. За ними Бутковы. То здесь что-то не так, то с другой стороны проблемы, и вам нужно эту падающую башню удержать, а она разваливается прямо в руках. У меня в детстве была электронная игра – волк, который ловит падающие со всех сторон яйца. А они летят все быстрее, ему нужно поворачиваться живее и живее – в общем, тяжелая у него судьба, у этого волка. Мне всегда было его жалко, особенно когда яйца все-таки падали и разбивались, и игра заканчивалась.

Беломестова не сводила с нее взгляда.

– Волк, значит… – сказала она, подумав. – Пожалуй. Но все бы обошлось. Только вот когда приехал Аметистов, на меня повалились не яйца, а бомбы. Все как ты описала: только успевай поворачиваться и подставлять ладони, иначе взорвется прямо под ногами. Сначала он просто отирался возле церкви, все лелеял мысль о восстановлении, – точнее, хотел урвать кусок побольше. Я еще не слишком тревожилась. Но потом он заметил Кулибабу и стал приставать к ней с расспросами, зачем она приносит цветы на старую могилу. Что ей было делать? Она соврала, что у нее там похоронен родственник. Якобы она правнучка Дубягина. Аметистова, дрянь такую, осенило. Не знаю, в курсе ли ты, что он искал дорогие старинные иконы…

Маша кивнула.

– Валентин Борисович мне рассказывал.

– Этот подлец решил, что наследники Дубягина спрятали иконы в его могиле. Дубягин скончался незадолго до революции, уже можно было догадаться, к чему все идет… Его дети собирались бежать. Они положили иконы в гроб, чтобы вернуться за ними. Но не вернулись. Аметистов был уверен, что они так там и лежат до сих пор. Ждут его, сволоту! – Последние слова Полина Ильинична выплюнула с невыразимым отвращением.

Маша вспомнила лай Цыгана по ночам.

– Так это, значит, Аметистов отирался на кладбище! Вот почему собака лаяла!

– Он пытался сдвинуть могильную плиту, – кивнула Беломестова. – Может, у него и вышло бы, но мешал Цыган. Лаял, рычал… Невзлюбил он Аметистова. Тогда тот его отравил. Подбросил мяса с крысиным ядом.

Маша ахнула.

– Боялся, что на лай в конце концов кто-нибудь придет, и тогда ему конец. – Полина Ильинична злорадно усмехнулась. – Уж мы бы разнесли повсюду, как радетель за восстановление православных ценностей раскапывает чужие могилы! Тварь он бессовестная. Но Цыган-то наш какой умница: хоть и наелся отравы, но дотянул до утра, рычал, не подпускал Аметистова к могиле. А потом уж рассвело, и ему пришлось исчезнуть. Чисто бес – с рассветом смылся.

Бледность и молчаливость старосты в то утро, когда она узнала об отравлении Цыгана, стала Маше понятна. Беломестова догадывалась, что несчастный пес заболел неспроста.

– В ту ночь Аметистову не удалось залезть в могилу. А потом у него случились какие-то дела, и три дня он не мог сюда приехать, хотя и рвался изо всех сил. Заявился нынешним утром, часов в шесть, когда уже светало. Сдвинул могильную плиту. А под ней – пакет. Он залез внутрь, конечно…

Утро. Холодно. Побагровевший мужчина опускается на колени и осторожно разворачивает сверток. Маше представились лопнувшие сосуды в его глазах: он двигал плиту в одиночку, никому не решаясь довериться. Что он увидел? Ей не хотелось даже представлять. Запах разложения должен был предупредить его, что окажется внутри.

– Аметистов знал об исчезновении Марины?

– Еще бы! Все знали. К тому же он был с ней знаком.

– Он догадался, кто это, по рыжим волосам, – вслух подумала Маша. – Сопоставил исчезновение Марины, труп в могиле и ваше нежелание восстанавливать церковь. Но зачем он посадил там водителя?

– Аметистов заявился ко мне около восьми, – ровным голосом сказала Беломестова. – Он чуть не чокнулся от счастья, когда понял, что в могиле Марина. Заикался, хохотал, матерился – чисто буйнопомешанный на марше. Сказал: «Без вашей воли, Полина Ильинична, здесь даже кошка не обгадится. Вы это все затеяли, вы и больше никто». Поставил меня перед выбором: или я поддерживаю его затею с церковью, или он приведет полицию. Он говорил – и все время лапки потирал, точно муха. Радовался так, будто клад нашел. Кстати, когда он Марину вытащил, он еще и в гроб Дубягина залез, не удержался. Никаких икон там, конечно, не обнаружил. Но ему это было уже и не важно.

Она ссутулилась.

– Я так растерялась… Даже не нашлась что ему возразить. Задним умом сообразила: надо было ему встречно пригрозить полицией. Не просто так ведь он полез в могилу, его бы тоже за это могли наказать! В общем, если и были у Аметистова сомнения в том, что к Марининой гибели я приложила руку, то по моему поведению он все понял. Я сама себя выдала. У меня уже нервы были ни к черту. С одной стороны, боялась, что тебя укокошат – не Бутковы, так Пахомова. Тряслась, что у Колыванова колесики снова сойдут с рельсов и он проговорится тебе, что мы же тебя и убили. Потом Цыган чуть не сдох… Я и спать почти перестала, и есть не могла, все думала, как бы тебя отсюда поскорее выпроводить, чтобы не закончилось твоей смертью. Считай, сама себя сдала Аметистову. Может, если бы перед кем-то другим раскололась, было бы не так обидно, а вот перед ним… Самой от себя тошно. Ты про водителя спрашивала? Аметистов ведь не дурак. После того как он раскопал могилу и обо всем догадался, он вернул все на место. Пакет стащил в яму, плиту снова подвинул. Думаешь, после этого Аметистов сразу отправился ко мне? Ошибаешься! Сперва он метнулся в Анкудиновку, там ночевал его шофер. Привез его сюда и посадил охранять могилу. Иначе, сама подумай, я бы первая туда прибежала, вытащила тело и перепрятала бы. И что тогда? Как меня прищучить? Никак! А пока тело там, я даже дернуться не могла.

– А что за фрески?

Беломестова отмахнулась.

– Да бред! Аметистов сочинил это наспех, чтобы водитель отмахивался своим враньем от нас, как веткой от мух. Никаких фресок там нету и быть не может. Сам Аметистов рванул в Смоленск. Он собирался привезти целую бригаду строителей и оставить их сторожить по очереди церковь. А на третий день тут появились бы журналюги. Аметистов надел бы меня на руку, как эту куклу, с которой выступают в детском театре…

– Бибабо.

– …и управлял бы мною. Я бы заявила, что церковь нам необходима, молиться негде, а душа просит, ну, и прочая лабуда. А наши мне бы подпели. И знаешь что, Машенька, я тебе скажу… – Беломестова наклонилась вперед и легла грудью на стол. – Когда он мне это рассказывал, он уже не за карман свой радел, можешь мне поверить. Ему важно было победить меня. Надеть на свою руку, как перчатку, и шевелить внутри пальцами. В этом они с Мариной похожи. Когда я слушала его, у меня одна мысль билась в голове: вторая Марина на мою голову, только в обличье мужика-проныры. В нем такие омуты открылись, в Аметистове, которых он и сам не ожидал. Не-ет, не из-за денег он так выпрыгивал из штанов, – с глубокой убежденностью повторила она.

Она права, подумала Маша. Таволга представлялась Аметистову тихим болотом, где три с половиной старухи доживают свой век. И вдруг эти жалкие существа во главе со старостой встали у него на пути. Смехотворное препятствие – и как же он бесился, поняв, что оно непреодолимо!

«А ведь он орал на Полину Ильиничну сегодня утром. Точно орал. Слюной брызгал. Может быть, даже сломал здесь что-нибудь. Люди вроде Аметистова любят мелко отомстить напоследок своим врагам, даже когда те проиграли».

Она огляделась, ища предмет, который мог бы быть им уничтожен напоследок. Перед тем как закрыть за собою дверь, – что он сделал? На столе не хватало фарфоровой чашки с жизнерадостным петухом, распускавшим красно-зеленый хвост.

– Где чашка? – спросила Маша. – Большая, с петухом? Вы ее убрали?

Беломестова тяжело вздохнула.

– Аметистов ее разбил. Смахнул, гадина такая, и мне в лицо оскалился, когда она разлетелась вдребезги. Это папина чашка была, очень он любил этого петушка. Я его нарочно здесь держала, чтобы всегда был на глазах.

Маша сообразила, что не дает ей покоя.

– Слушайте, когда я шла к вам, никакого водителя возле церкви не было. И бригады, которую Аметистов собирался привезти. Там тихо.

Полина Ильинична отрешенно улыбнулась.

– Тут вот какое дело, Машенька, – ласковым голосом, от которого у Маши мурашки побежали по коже, начала она. – Водителя кто-то огрел по голове, оттащил в сторону и уложил в кустах.

– Что вы такое…

– Да, а Аметистов начал звонить ему с полдороги, – продолжала Беломестова, не обращая на нее внимания, – чтобы узнать, как дела. А водила трубку-то не берет! Аметистов развернулся и погнал обратно. Примчался сюда, а тут такая картина: водитель лежит в кустах с мешком на голове. А в дубягинской могилке никого и нету. Не-ту! – Она с преувеличенным удивлением развела руками.

– Вы оглушили водителя и вытащили тело? – Маша смотрела на нее, не веря себе.

– А ты думала, я буду под дудку Аметистова плясать? На крючке у него болтаться, за губу зацепленная, как уклейка? – Полина Ильинична выпрямилась. – Пока он пыжился возле церкви и раздавал указания, Бутковы вырыли новую могилу. Уж там-то этот прохвост Марину точно не найдет. Отвезти, засыпать, вернуться – дело быстрое. Когда он приехал сюда, мы уже все закончили и разошлись по домам.

Нехорошая догадка озарила Машу.

– Откуда вы так подробно знаете планы Аметистова?

Беломестова молча улыбалась, глядя на нее.

– Полина Ильинична!

– А он сюда прибежал, голубчик, – спокойно сказала она. – Как только понял, что я его перехитрила, сразу примчался. Даже машину возле церкви бросил, в такое впал буйство. Ну, мне же проще. Прибежал, припер меня к стенке. Ты, орет, старая сволочь, разрыла могилу! А мне что, спорить с ним, что ли? Разрыла, грешна. После того, что мы сотворили, невеликое преступление. А этот весь пенится и бурлит, как выгребная яма с дрожжами. Ух он верещал! В конце концов заявил, что жизни мне не будет, он меня сдаст с потрохами, полиция найдет по следам, где я зарыла труп, и всякое такое… Я-то отпустила бы его с миром. Никуда бы он не побежал. Напился бы и завалился к гулящим девкам, вот и весь его протест. Но вот Альберт… А, я тебе не сказала, что Бутковы были у меня, когда прискакал Аметистов?

– О господи, – выдохнула Маша.

– Вот и он не знал. Вика до его прихода успела шмыгнуть в коридор, а Альберт стоял за дверью. Все-все-все слышал: и угрозы Аметистова, и что он всех нас под суд отправит и закроет на двадцать лет…

– Что они с ним сделали? – похолодев, спросила Маша. Если предпринимателя убили, за свою собственную жизнь она сама не дала бы и копейки.

Беломестова хмыкнула.

– То же, что и с водилой. Альберт на нем руку набил. Огрел сзади этого поганца по голове. Тот упал; мы его скрутили. – Она помолчала, задумчиво крутя в пальцах карамель. – Я бы не дала его ударить, если бы он не разбил папину чашку. А разбил… что ж тогда жаловаться.

У Маши снова мурашки побежали по коже от ее мелодичного голоса.

– Он живой? – тихо спросила она, боясь услышать ответ.

– Альберт хотел его сразу… унять, – задумчиво проговорила Беломестова. – Но я выгнала их обоих. Понимаешь, Машенька, я очень многое сделала наспех. Когда торопишься, ошибаешься. Насчет Аметистова мне нужно было поразмыслить. Бутковы ударились в крик, верещали, что я всех нас угроблю… Альберт клялся, что сделает все аккуратно, чисто, Аметистов ничего и не почувствует. Он свиней когда-то резал, Альберт, так что, может, насчет аккуратности и чистоты сказал правду. Они с женой сильно разозлились. Для них теперь все стали врагами. И Колыванов с его хитро устроенной памятью, и я, а про тебя и говорить нечего. Знаешь, я вот думаю, – она доверительно протянула руку и накрыла Машину ладонь своей. – Если бы не карабин, я бы с тобой сейчас не разговаривала. Хорошо, что я его держу так, чтобы был под рукой. Альберт с Викой до того взбесились, что могли устроить здесь бог знает что. Я, честно говоря, ждала, что они вернутся… Снова станут уговаривать меня прикончить Аметистова. А явилась ты. Гений чистой красоты. – Она внезапно хихикнула. – Ишь, поэзия лезет, смотри-ка. Помню еще со школы.

– Где Аметистов? – спросила Маша.

Беломестова небрежно махнула рукой:

– В сарае, где ему еще быть! Я его туда затащила и бросила. Надеюсь, от кляпа он не задохнется. А если задохнется, значит, такая его судьба.

Маша перевела дух.

– Его надо выпустить, Полина Ильинична.

– Думаешь? – сощурилась Беломестова. – А по-моему, надо выстрелить ему в лоб. Если его выпустить, он все разорит. Не останется ни Таволги, ни нас.

Маша постаралась отогнать мысль о том, что смерть Аметистова неизбежно повлечет и ее собственную. Если Полина Ильинична решит избавляться от свидетелей, она уберет всех.

«Макар, скажи что-нибудь».

«Дымом пахнет», – сказал Илюшин.

«А по делу?»

Макар молчал. Наверное, думал, что Маша справится сама.

– Вы не сохраните Таволгу, – сказала она.

Беломестова подняла голову и впилась в нее взглядом.

– Не сохраните, – спокойно повторила Маша. – Вы цепляетесь за то, чего у вас уже нет. В том виде, в котором Таволга существовала, она закончилась. Не нужно множить смерти. Неужели не видите, как вы всех искорежили убийством Марины?

– Никого я не искорежила… – глухо отозвалась Беломестова.

– Да откройте же глаза! – повысила голос Маша, перестав бояться и рассердившись не на шутку. – Посмотрите, на кого вы стали похожи! Несчастный Колыванов едва не сошел с ума. Создал принудительно искусственную реальность взамен существующей и чуть не умер, защищая ее. Бутковы осатанели: намерены убивать всех подряд, лишь бы сохранить тайну Марининой гибели. Ладно – меня, но они ведь и своих готовы прикончить! От Пахомовой и Кулибабы не знаешь, чего ожидать. Одна принимает меня за труп, вторая ублажает покойницу, выколачивая ее половики. Ваш Климушкин понял все сразу, понял – и ушел от вас в лес, только бы не оставаться рядом с вами. А вы, вместо того чтобы прекратить это все, сидите тут и рассуждаете, не застрелить ли Аметистова! Даже если вы убьете нас обоих, даже если нас с ним никогда не найдут, хотя это фантастика, неужели вы думаете, что таким образом восстановите Таволгу?

Беломестова тяжело поднялась.

– Пойдем.

Маша внезапно успокоилась. Староста вышла на крыльцо, сунула ноги в калоши.

– Карабин забыла. Подожди.

Она скрылась в доме и вскоре появилась с оружием. Маша терпеливо ждала.

«Дымом пахнет», – настойчиво сказал Макар.

«Отстань, не до тебя».

Беломестова, постаревшая за последние несколько минут, доковыляла до сарая.

– Забирай его и уводи, – без выражения сказала она. – Только, если увидите Бутковых, драпайте. Карабин, извини, я тебе не дам, он мне самой может пригодиться, если у Альберта крышу снесет. Мы тут все, как ты верно заметила, с приветом.

– Обойдусь без карабина, – буркнула Маша. – Открывайте быстрее, Полина Ильинична, он же у вас мог сто раз задохнуться, пока сидел в мешке.

– А нечего было папиного петушка разбивать.

Она откинула щеколду и потянула дверь. У нее вырвалось сдавленное восклицание.

– Где он? – Маша отодвинула ее и шагнула внутрь. – Полина Ильинична, где Аметистов?

Беломестова повернула к Маше побледневшее лицо.

– Я не знаю…

«Сбежал», – подумала Маша, вернее, хотела подумать, но это слово, звучавшее успокаивающе, как плеск набежавшей волны – сбежал, сбежал, сбежал, – было заглушено другим звуком. Словно кто-то нажал на воспроизведение, и Маша снова услышала сперва шорох, а затем скрип приоткрытой калитки.

Она решила, что это Ксения. И потому ничего не стала говорить Беломестовой.

Но ведь она видела Ксению примерно за час до происходящего: та бежала куда-то сломя голову. Ксения удрала, а вот Бутковы…

Бутковы были в ярости от того, что им не позволили убить Аметистова.

– Они вернулись, – выдохнула Маша.

– Что? Кто?

Они вернулись, подслушали их разговор с Беломестовой… Что в ту минуту говорила Маша? Что невообразимо сложно окончательно уничтожить следы крови! Они вывели Аметистова из сарая или вытащили, если он был без сознания, но действовали очень осторожно, и единственным звуком, обозначившим их появление, был скрип калитки.

Им не нужен живой свидетель, знающий, что Марина была захоронена в чужой могиле.

«Дым, Машка, дым», – нетерпеливо напомнил Илюшин.

И еще им не нужны следы крови в доме, где произошло убийство.

Беломестова принюхалась. Глаза ее расширились.

– Дымом несет, – шепотом сказала она. И вдруг с силой выкрикнула: – ПОЖАР!

От ее пронзительного вопля у Маши заложило уши. Беломестова выплеснула свой крик ей в лицо, будто ведро ледяной воды.

– ПОЖАААААААР! ГОРИИИИИИМ! – голосила Полина Ильинична.

Маша уже бежала, и Беломестова неслась за ней следом, не переставая кричать на бегу, – как у нее это получалось? – и по ногам ее била трава, а в лицо выстреливали дождевые капли. Над Таволгой расползался дым, поднимал черно-серую голову из гнезда Марининого дома, точно змея, и раздувал капюшон.

– Телефон! – кричала Маша на бегу. – Пожарным звоните!

Полина Ильинична быстро махнула рукой куда-то в сторону. Маша, к собственному удивлению, поняла ее жест: «Колыванов вызовет».

– Не успеют! – крикнула Беломестова.

«И мы не успеем», – подумала Маша. Они свернули на Школьную. Она уже видела пламя, пока выглядевшее почти безобидно: всего лишь рыжие зверьки, скачущие по крыше сарая, точно лисы, добравшиеся до кур.

Из-за поворота навстречу им показалась Кулибаба. Прямые ноги подбрасывали тяжелое тело, враскачку несли его к дому Марины.

Беломестова сильно отстала. Маша первая оказалась перед домом с заколоченными окнами и взлетела на крыльцо. На двери, как и раньше, ржавел навесной замок.

«Молоток!»

На мгновение ее охватило яростное ликование. Она не зря таскала с собой этот несчастный молоток! Из имитации оружия он превратился в средство, способное нарушить планы двух безжалостных уродов, которые бросили живого человека задыхаться в пожаре.

Маша перехватила покрепче рукоять, занесла молоток над головой и с размаху опустила на металлические ушки, сквозь которые была продета дужка замка. С пронзительным железным кряканьем головка молотка слетела с ручки и упала, подпрыгивая, на доски крыльца.

Маша отшвырнула бесполезную рукоять в сторону. Подбежавшей Полине Ильиничне закричала:

– Топор! Топор несите! Нужно открыть дверь!

Перепрыгнула через калитку, надеясь добежать до пристроя – и отшатнулась. Огонь дохнул жаром ей в лицо: куда?! Пошла прочь! Трещало, искрило, шумело внутри, словно кто-то открыл кран с самым сильным напором воды. Потом раздался хруст: огонь челюстями перемалывал содержимое деревянной постройки. Что-то весело ахнуло, будто зрители в цирке.

– Назад! Назад! Сгоришь, дура!

Маша обернулась. Беломестова на улице отчаянно размахивала руками. Кулибаба исчезла.

«Они затащили его в дом, заперли там и подожгли пристрой, – думала Маша. – С этой стороны не подобраться. Надо вытаскивать через окна или через дверь».

Ей пришлось отступить. Жар усиливался. Откуда-то появилась Пахомова с четырьмя ведрами. «Что здесь можно залить из ведра? Еще три минуты – и они даже близко к огню не подойдут!» Маша видела в детстве деревенские пожары и знала, как мало времени у них в запасе.

Беломестова пыталась руками оторвать одну из досок, которой было заколочено окно.

Маша схватила ее за плечо.

– Нужен топор! Где? Быстрее!

– У меня! – Им обеим пришлось кричать, чтобы заглушить треск горящего дерева. – В сарае, справа, у двери!

Маша понеслась обратно.

Ноги вязли в песке. Дождь усилился. Может быть, он не даст разгореться пожару? Но эта надежда растаяла, когда она увидела слабенькие следы капель в сухом песке.

Время двигалось по-разному для нее и для пожара. Пока медлительный человечек преодолевал сто метров, огонь съедал, чавкая и облизываясь, дверь и стену, отделявшую дом от пристроя, и запускал внутрь красных червей. Где-то внутри, она знала, лежит связанный Аметистов. Человек в пожаре умирает не от огня, а от дыма. Ползет ли дым внутрь? Успеет ли он надышаться отравленным воздухом, прежде чем они вытащат его?

Сквозь стук колотящегося сердца Маша слышала крики, доносившиеся со Школьной.

За распахнутой дверью сарая, которую Беломестова так и не закрыла, ей почудилось движение двух теней. «Бутковы!» Предположение было нелепым, но на секунду она ужасно испугалась, представив, как они затаскивают ее внутрь.

Топорик с длинной рукоятью был прислонен к стене, точно там, где указала Беломестова. Схватив его, Маша побежала назад. Дождь усилился, намочил ее рубаху и джинсы; Маше одновременно было холодно и жарко. Обратно она домчалась, как ей показалось, вдвое быстрее.

Теперь там был и Колыванов. Они со старостой не смогли оторвать намертво приколоченные доски, и старик пытался поленом сбить навесной замок. Пахомова торопливо тягала ведра из колодца, а Беломестова и Кулибаба таскали их к дому. Вопреки ожиданиям Маши, они не пытались тушить пристрой, а расплескивали воду вокруг избы. На Машиных глазах Кулибаба подбежала к невысокой березе, растущей между домами, и окатила ее из ведра, пока Беломестова обливала соседнюю яблоню. Это выглядело так, словно обе, сойдя с ума, решили от бессилия полить сад, но в следующую секунду она сообразила, что таким образом они пытаются остановить огонь: он не должен перекинуться по сухим деревьям и траве на соседние дома, иначе запылает вся Таволга.

Возле ног Пахомовой стояли два наполненных ведра.

– Отливай, отливай! – закричала старуха на Машу.

Не слушая ее, она подбежала к Колыванову. Пламя уже гудело где-то под крышей. На крыльце чувствовался жар.

– Мариша, не получается! – закричал старик. – Не могу сбить его!

– Отойдите!

Она размахнулась, мысленно готовясь, что топор отскочит. Но с первого же удара ушко, звеня, слетело с косяка.

– Руки обожжешь! – страшно взревел Колыванов за Машиной спиной, и она отдернула ладонь, протянутую к замку.

Откуда-то появилось ведро, Валентин Борисович выплеснул три пригоршни воды на замок. Отодвинул Машу, взял у нее топор и обухом сбил замок окончательно. Они навалились на дверь – и растерянно посмотрели друг на друга. Старик, красный, будто только что из бани, скрипнул зубами.

– Они дверь изнутри завалили, – с отчаянием выкрикнул он. – Облей меня, я через огонь попробую…

Маша поймала его за руку.

– С ума сошли? – проорала она ему в лицо. – Вы там сгорите!

Словно в ответ на ее слова, крыша пристроя рухнула с чудовищным треском, как будто десяток деревьев в лесу одновременно сломался под ураганом немыслимой силы.

– К окнам, к окнам, живее!

Маша увлекла Колыванова на улицу. Но окна были высоко, и, как ни рубил Колыванов, подняв руки вверх, доска поддавалась слишком медленно.

«Не успеем». Это сказал голос не Илюшина, а чей-то посторонний. Маша принесла длинную палку, нашла самую широкую щель между досками и, просунув в нее свое орудие, пыталась выбить стекло. Но ширины щели оказалось недостаточно. Палка застряла.

– А-а-а, чтоб тебя! – крикнул рядом Колыванов.

Одна из досок, наконец, подалась. В четыре руки они оторвали ее и отшвырнули в сторону. Маша сквозь помутневшее стекло видела фигуру Аметистова, лежащего на полу со связанными руками и ногами. Он не шевелился.

Почему эти чертовы стекла не лопаются? Разве они не должны лопнуть от жара?

Маша ударила палкой, точно копьем, но окно было слишком высоко, а она обессилела и надышалась дыма. Жар подкрадывался все ближе, ее не оставляло ощущение, что одежда на ней начинает тлеть. Кожа на лице, казалось, стала толстой, как апельсиновая кожура, и потрескалась.

Колыванов медленно занес над головой топор, чтобы топорищем высадить стекло. Но покачнулся и начал заваливаться назад. Маша едва успела подхватить его. Она с трудом поволокла старика в сторону, с ужасом чувствуя, что почти не двигается с места. Кто-то пришел ей на помощь. Маша обернулась и поймала слезящийся взгляд Кулибабы. Вдвоем они оттащили Колыванова на другую сторону улицы и уложили в траву.

– Я сейчас, сейчас, – бормотал он, порываясь встать.

– Валя, лежи! – прогудела старуха.

Кулибаба закашлялась. Маша стояла, согнувшись пополам, и тяжело дышала. Господи, сколько дыма! Ревущий огонь встал над задней стеной дома.

Она подняла топор, который выронил Колыванов. Он показался ей немыслимо тяжелым. «Надо… выбить… окно…»

На несколько секунд она забыла, зачем они здесь, зачем пытаются пробиться внутрь избы. Марина, празднование, ее гибель… Она ушла в лес без телефона, то есть нет, она никуда не уходила, это было ложью Беломестовой, чтобы спасти всех остальных… Марина поставила телефон на полку, должно быть, собиралась сделать селфи, только не индивидуальное, а групповое – посмеяться напоследок над обалделыми физиономиями своих соседей, поставить фото себе на заставку в телефоне… Что-то помешало ей. Ах да, они же ее убили.

– Машенька, – прохрипел сзади Колыванов.

И вдруг Маша с невыразимой ясностью поняла, зачем нужен был телефон на полке. В тот самый момент, когда старик назвал Машу ее собственным именем, она наконец-то стала Мариной; всего на долю секунды – но этого хватило, чтобы Маринин план стал для нее совершенно прозрачен.

– Телефон, – выдохнула Маша. – ТЕЛЕФОН!

Она покрепче перехватила топор и из последних сил поковыляла к дому. Аметистов? Маша забыла о нем. Внутри оставалось то, что было важнее Аметистова: телефон Марины, поставленный на полку под определенным углом.

Быть может, Маше и удалось бы выбить окно, но ей не дали этого проверить. Первой подбежала девочка, что-то закричала ей в лицо: она разбирала слова, но не понимала смысла и только мотала головой, как лошадь. Над Ксенией выросла широкоплечая фигура, и Маша уставилась на незнакомого мужчину в телогрейке. Она не заметила, когда он подошел. Кто это? Почему в телогрейке? Сейчас ведь еще тепло, хотя и дождь…

– …уведи ее на воздух!

Эти слова пробили кокон, который обволакивал Машу все плотнее и плотнее. Ксения схватила ее за руку и с неожиданной силой потащила за собой. Маша попыталась вырваться, и девочка заверещала, как зверек:

– Нет! Нельзя! Вам нужно дышать!

Маша опустилась прямо в песок. Кто это так страшно кашляет? Это она кашляет?

– Телефон… – с трудом выговорила между приступами. – Ксеня… нужно… обязательно… телефон… на полке… там запись… Скажи ему.

Девчонка сорвалась с места. Маша отползла на траву, до которой оставалось всего несколько шагов, и обернулась, когда услышала громкий звон.

Бородач высадил стекло. Он действовал быстро и ловко. Меньше чем через минуту доски валялись в палисаднике, а сам он, стащив с себя телогрейку, набросил ее на подоконник и перебрался через него. За ним на оконный проем легко, как птичка, взлетела Ксения.

– Стой! – заорала Маша и снова зашлась в кашле.

Будто услышав ее крик, девочка вновь показалась в окне. Она ловко спрыгнула вниз и помчалась прочь от горящего дома, не оборачиваясь. Следом возникла мужская фигура, показавшаяся Маше огромной. Это был не один человек, а двое: бородач тащил под мышки уже развязанного Аметистова – ноги у того болтались, будто тряпичные. В палисаднике под окном к нему протягивали руки Пахомова и Беломестова. Бесчувственное тело скользнуло вниз; женщины не удержали его, но смягчили падение. Аметистов покатился на землю и вдруг – Маша отчетливо видела это – содрогнулся в надрывном кашле.

Живой!

Женщины хромали прочь, поддерживая друг друга, бородач волочил Аметистова на спине. Кулибаба стояла поодаль с ведром и смотрела на небо. Она больше не пыталась поливать деревья и траву. Маша проследила за ее взглядом и увидела над головой тучу. Туча выглядела как вспоротое брюхо кита. В ней клубились багрово-сизые внутренности.

– Ой, мамочки… – успела сказать Маша.

И на них обрушилась вода.

Маше доводилось попадать под тропические ливни, и этот был из той же породы. Казалось, небеса решили смыть Таволгу с лица земли. Она обернулась к Колыванову, но в десяти шагах ничего не было видно; струи дождя встали, словно сотни тысяч натянутых водяных канатов между землей и небом.

Маша промокла так, что слово «сухой» на какое-то время утратило смысл. Она сидела на траве, не двигаясь, и вдыхала новый запах – запах гибнущего пожара. Очень быстро оказалось, что сидит она в луже, но это было и не важно. Вокруг была вода; Маша дышала водой, ее тело оделось в воду, и в голове у нее плескались, понемногу успокаиваясь, прощальные летние воды Таволги.

От сгоревшей избы валил густой белый дым. Огонь еще выплясывал то тут, то там, но это уже была агония. Пожар закончился.

Сзади ее обвили за шею. Удивительно, но мокрая насквозь Маша почувствовала, что ручонки, обхватившие ее, какие-то особенно мокрые.

– Теть Маша, вы чего здесь сидите, пойдемте в дом, – скороговоркой проговорила ей на ухо Ксения.

– Дом сгорел, – сообщила Маша.

Девочка плюхнулась в мокрую траву и привалилась к ней.

– Типун вам на язык! К Валентинборисычу пойдемте! Наши все уже там, меня отправили за вами, а еще пожарная машина застряла под Анкудиновкой, оттуда звонили, там дождь раньше полил, чем у нас.

– Вытолкают, – сказала Маша.

Сколько времени прошло с той минуты, когда они с Беломестовой открыли дверь сарая? Туча уходила к лесу, за ней тянулась светлеющая полоса неба. Она не заметила, что ливень почти закончился.

– Ксеня, ты не успела взять телефон, да?

Фырканье было ей ответом.

– Я все успела, – обычным своим пренебрежительным тоном сказала Ксения. – Если бы меня Клим не вытолкал, я бы еще что-нибудь забрала! Там, кстати, совсем и не жарко было! А почему вы про Аметистова не спрашиваете?

– Аметистов… – пробормотала Маша. – Ничего с ним не будет. Такие, как он, в огне не тонут, в воде не горят.

– Наоборот!

– Он лежал на полу. Если и надышался, то не сильно. Меня больше волнует, где Бутковы.

– Наверняка драпают! – Ксения махнула рукой куда-то в сторону Анкудиновки. – Я к ним домой забегала, там нет никого. И машины нету.

– Даже близко не вздумай подходить к их дому! – взвилась Маша. – Ксения, они опасны! Ты не понимаешь! Они с тобой могут сделать что угодно!

– Кто же сделает, если нету никого! Нате!

Маша собиралась разразиться воспитательной речью, но девочка протянула ей телефон, и у нее вылетели из головы все наставления. Это был сотовый Марины.

– Так. – Маша, пошатываясь, поднялась. – Жди здесь.

– А вы куда?

– Мне нужна зарядка от него. Я знаю, где она лежит.

Она поплелась к пожарищу. Дорога превратилась в реку, пришлось переходить ее вброд. Ксения бежала за ней, поднимая тучу брызг.

– Вы куда это собрались? Вы что? Зачем? Серьезно, за зарядкой? Ее можно на любом рынке купить!

– Я не дотерплю до рынка, – ответила Маша, и это было правдой. – Мне нужно сейчас же узнать… У меня есть одна догадка…

Когда они выбрались на обочину, девочка преградила ей путь.

– Рассказывайте, где ваша дурацкая зарядка! Я принесу.

– Сиди здесь и жди меня, – приказала Маша. – Если крыша обвалится или проломится пол, позовешь взрослых.

Телогрейки не было. Климушкин унес ее с собой, а она даже не заметила. От дома шло тепло, как от печки; это было бы приятно, если бы не запах. Здесь пахло не свежестью и водой, а сгоревшим деревом, пластиком, тканью – внутренностями дома, которые уничтожил огонь. Маша посмотрела на осколки, торчащие из рамы, и вспомнила окно на чердаке. Сняв рубашку, она скатала ее, сделав нечто вроде прокладки, и собралась лезть. Собственное тело было вялым, тяжелым и как будто набитым поролоном.

– Поранитесь, – независимо сказала снизу Ксения.

Маша замерла. Что за ребенок! Лишь бы сказать под руку.

– Подождите минутку!

Быстрый топот, удаляющееся «плюх-плюх-плюх» по воде. Маша приподнялась на цыпочки, пытаясь заглянуть внутрь. Белые и черные струйки дыма просачивались из-под закрытой двери. Наверняка и она придавлена чем-то с той стороны, подумала Маша. Что там было в коридоре? Холодильник. Ну, вот холодильником и придавлена. Альберт и Вика хорошо подстраховались: затащили Аметистова внутрь, найти ключи им не составило труда, Кулибаба так и держит их в своем детском ведерке, подвешенном на стене… Затащили и подожгли дом снаружи, где остатки сухого сена. Наверное, рассчитывали, что никто не докажет поджог. Внешнюю дверь они приперли шкафом, чтобы мы не смогли ворваться в дом со стороны главного входа. Если бы не Клим, Аметистов задохнулся бы в дыму. Правда, экспертиза все равно установила бы, что двери были забаррикадированы… Глупые люди. Злые и глупые.

– Это вы о ком?

Ксения стояла рядом и вопросительно смотрела на нее. Маша не заметила, что последние слова произнесла вслух.

– Об Альберте и его жене. Ого! Где ты это нашла?

Девочка держала в руках рваный детский матрас, из которого торчали клочья ваты.

– Где надо, там и нашла!

Они вдвоем бросили матрас поверх Машиной рубашки. Она вскарабкалась наверх, мысленно благодаря Клима, расчистившего оконный проем от осколков. Вокруг закрытой двери расползалась черная рама копоти. На полу валялись опрокинутые стулья.

Маша взяла из ящика свернутый черный проводок. В комнате, несмотря на разбитое окно, стоял запах гари, и она поспешила выбраться наружу.

– Ксения, иди к своим, скажи, что у меня все в порядке.

– Вас там ждут! И Дорада, и Валентин Борисович!

– Я приду попозже.

Добежав до дома, Маша, не переодевшись, поставила телефон Якимовой на зарядку, затаив дыхание, и облегченно выдохнула, когда на панели замигало красным схематичное изображение батарейки. Заряжается!

– Заряжается, слышишь? – сказала она Цыгану.

Пес встретил ее в дверях, скулил и волновался. Подозрительно обнюхав мокрую одежду, которую она сбросила на пол, он чихнул, как кошка, и улегся неподалеку, наблюдая за Машей.

Она волновалась так, как не волновалась даже на пожаре. Переоделась в сухое, постоянно бросая взгляд на индикатор заряда. Выпила горячий чай.

Что сейчас делают Колыванов, Беломестова и все остальные? Они должны были вызвать для Аметистова «скорую».

Телефон заряжался, но очень медленно. Спустя час батарейка показывала всего два процента. Маша больше не могла ждать. Она вытащила штекер зарядки и включила сотовый.

Ничего не произошло. «Аккумулятор сел», – поняла она. Предстояло где-то искать новый аккумулятор для этой модели, ехать, покупать, менять… Сердито прошипев сквозь зубы ругательство, Маша вновь поставила телефон на зарядку и попыталась включить.

Экран замерцал – и вспыхнул.

– Цыган! Кажется, получилось, – сказала Маша, не веря себе.

Только бы он не был запаролен…

Она облегченно выдохнула, увидев, что пароля нет.

Загрузилась фотография. Маринина – та же, что на портрете. «Каждый раз, беря в руки телефон, видеть собственное лицо, – свихнуться можно», – подумала Маша, у которой на заставке стояло зеленеющее дерево во весь экран, такое убедительное, что иногда ей казалось, будто она слышит шелест ветвей. Она открыла папку с видео. Штекер выпал из гнезда, и экран тотчас погас. Маша терпеливо повторила все заново.

Экран. Папка с фотографиями. Последним в этой папке, как она и ожидала, лежало видео.

Маша включила клавишу воспроизведения и замерла.

Они все были здесь. Все, кроме Климушкина, которого Марина не пригласила на день рождения. Изменилось бы что-нибудь, если бы Клим оказался в тот день среди них? Теперь уже не узнать.

– …будете свободны и счастливы! – Пронзительный голос Марины сквозь шум каких-то помех. – Я продаю дом.

– Кому продаешь?

Короткий некрасивый смешок.

– Вы их знаете, уже встречались. Корниловы будут вашими новыми соседями. Прошу любить и жаловать!

Маша, замерев, смотрела за последними минутами жизни этой женщины. Когда Марина подняла стопку, ее охватило почти непреодолимое желание выключить телефон. Не смотреть, не узнавать. У нее тряслись руки, когда она нажала на паузу, и Марина замерла с вытянутой рукой.

Она сейчас увидит убийство.

Марина не смогла отказать себе в последнем капризе. Даже Беломестова, хорошо понявшая ее, недооценила степень ее ненависти и презрения к соседям, ее желания отомстить за вымышленные и непридуманные обиды. Марина хотела насладиться каждой секундой своего праздника. Но охватить взглядом все вытянувшиеся физиономии невозможно, что-нибудь непременно будет упущено, проскользнет мимо фотоальбома памяти, который потом можно было бы перелистывать, заново переживая триумф.

И Марине пришло на ум простое решение.

Она закрепила телефон на полке и включила запись. Ее манера двигаться – «как актриса перед массовкой», сказала Беломестова, – была продиктована очевидным соображением: все гости должны были попасть на камеру. Она одна могла позволить себе стоять спиной; остальных Марина вынудила повернуться к полке лицом, когда они следовали за ней. Не потерять ни крошки от сладкого пирога из их гнева, страха, растерянности, злости!

Марина выгнала бы их. Остановила запись. И пересматривала бы потом, раз за разом, хохоча над этими стариками, глупцами, чокнутыми. Беломестова уловила главное: это был спектакль одного актера. Марина красовалась не только перед ними, но и перед глазком камеры, бесстрастно фиксирующей происходящее.

Но все пошло не так, как задумано.

Телефон работал еще какое-то время, быстро разряжаясь. А затем отключился.

Беломестова не позволила Бутковым растащить Маринины вещи. А Кулибаба, несущая свою вахту, сохранила все в том виде, в каком оно было при жизни Якимовой. Первая Машина догадка при виде телефона оказалась правильной: он был спрятан между балериной и цветком именно затем, чтобы снимать ее – и всех, кто окажется в комнате.

«Мне нужно посмотреть. Я ведь для этого все и затеяла».

Но если бы в эту минуту рядом оказался Сергей, Маша, не задумываясь, вышла бы из комнаты, оставив его наедине с этой записью.

Но не было рядом ни мужа, ни Илюшина. Ей предстояло сделать это самой.

Маша села на лежанку к Цыгану, прижалась к теплому собачьему боку. С псом было как-то спокойнее. Она поморщилась, словно от боли, глубоко вдохнула – и снова включила запись.

Ее поразила точность, с которой Беломестова пересказала все, что произошло в тот день. Из нее вышел бы идеальный свидетель – тот самый, которого не существует, потому что все пересказывают не события, а собственные воспоминания о событиях, искажая их, намеренно или случайно, добавляя красок, меняя реплики и участников.

Но все шло именно так, как рассказывала Полина Ильинична. Она допустила лишь одну неточность. «Да какие вы клоуны, – брезгливо сказала Марина. – Вы опилки. Гнилые опилки».

Маша перестала дышать. Кажется, следующую минуту она не дышала вовсе.

Когда минута прошла, она просмотрела запись еще раз. И еще. Потом встала, взяла свой собственный телефон и сняла на камеру запись с Марининого – не всю, только минуту убийства. Записав, включила замедленное воспроизведение. Ей нужно было удостовериться, что она все разглядела правильно.

Штекер снова выпал из гнезда. Экран погас. Маша включила телефон и на этот раз скопировала запись полностью, в том числе те минуты, которые она еще не видела – суету вокруг мертвого Марининого тела. Когда-то аккумулятор держал заряд на совесть: после того, как все закончилось, он еще два часа снимал пустую комнату, прежде чем разрядился полностью. Маша просмотрела эту часть на ускоренном воспроизведении, внимательно вглядываясь и время от времени возвращаясь, чтобы проверить, не пропустила ли она что-нибудь.

И за две минуты до того, как телефон сел, она увидела то, что ожидала.

3

Маша постучалась в дверь Колыванова и вошла. Они все были там – кроме Бутковых. Все, включая Климушкина и Ксению.

Только теперь она рассмотрела кладбищенского сторожа как следует. Рябой, бородатый, с близко посаженными глазами и немигающим взглядом; встреть она его в лесу, испугалась бы.

В комнате пахло лекарствами, и судя по тому, что Колыванов сидел в кресле со стаканом воды, отпаивать пришлось именно его.

– Где Аметистов? – спросила Маша, оглядевшись.

Беломестова усмехнулась.

– Спохватилась! – густым басом сказала Пахомова.

– Серьезно, где он?

– Закопали мы его, Машенька, – певуче ответила Полина Ильинична. – Осточертел он нам, по правде говоря. Терпели мы, терпели его выкрутасы, а тут, видишь, сам Бог послал подходящий случай.

Маша наклонилась и погладила Ночку, вилявшую хвостом.

– У меня есть друг, Полина Ильинична. Когда он приедет, я его познакомлю с вами. У вас с ним много общего.

– Красивый, значит? – усмехнулась Беломестова.

– И красивый тоже, но, главное, чувство юмора у него своеобразное. Ярко выраженное.

Она огляделась, не нашла свободного стула и принесла его из соседней комнаты. Старухи, Пахомова и Кулибаба, расположились на диване, а на ковре между ними сидела Ксения, поджав ноги по-турецки, и вертела в пальцах какую-то веревочку.

– Аметистова увезла «скорая», – подал слабый голос Колыванов. – С полчаса тому назад.

– А почему я ее не видела?

– Она кружным путем проехала, в объезд. Через твою улицу сейчас не проскочишь, там море разливанное.

– Надо было вам с ними ехать. – Маша сочувственно взглянула на обвисшее несчастное лицо старика с запавшими морщинами.

– Ерунда! Уже почти пришел в себя. Восстановился, так сказать, в кругу… – Он запнулся.

– Соучастников, – спокойно подсказала Беломестова.

«Похоже, они тут многое успели без меня обсудить», – подумала Маша.

– Аметистов орал, что всех нас засудит, – звонко сказала Ксения. – Мы его вытащили, а он… Свинья неблагодарная!

Тамара Пахомова наклонилась и отвесила ей подзатыльник, который вышел бы чувствительным, не уклонись девочка в сторону с легкостью, показывающей, что это движение отработано месяцами практики.

– Свиньями не ругаться! – хрипло потребовала Пахомова. – Заговорилась! Вконец ошалела!

– Бабуля, прости! – Ксения без видимого раскаяния вскочила, наклонилась к бабке и чмокнула в щеку. Пахомова сидела с непроницаемым лицом, но, когда девочка устроилась на своем месте, усмехнулась.

Маша впервые наблюдала, как эти двое взаимодействуют между собой.

– Кто-нибудь видел Бутковых? – спросила она.

Все помолчали.

– Ни их, ни машины, – пробормотала в конце концов Беломестова. – Смылись.

Маша кивнула.

– Это правильно, что смылись, – сказала она, думая о своем.

– А ведь у тебя, девонька, что-то на уме, – внезапно подала голос Кулибаба. Она вглядывалась в Машу, наклонив голову.

Ксения поддержала:

– Ага. Точно. С чем-то пришла, а не выкладывает. Теть Маша, вы что-то сказать хотите, да?

– Не уверена, что тебе можно это слышать. Я хочу рассказать вам кое-что о Марине.

Женщины переглянулись.

– Говори, – решила за всех Беломестова. – Все одно узнает, не сегодня, так потом.

Маша обвела их взглядом, задержавшись на бледном Колыванове.

– Когда Марина пригласила вас всех на свой день рождения, у нее был план, – начала она, взвешивая каждое слово. – Она не просто хотела объявить вам о том, что продает землю. Марина собиралась записать вашу реакцию.

– Куда записать? – перебила Пахомова.

– На камеру в телефоне. Его нужно было спрятать от вас. Замаскировать. Марина поставила его на полку и включила запись за несколько минут до того, как все собрались. Она, наверное, сначала встретила гостей на улице, дождалась, пока все соберутся, потом на секунду заскочила в комнату, выбежала и пригласила вас.

На лице Беломестовой медленно начало проступать понимание, густо замешанное пополам с ужасом.

– Полина Ильинична! – Маша предостерегающе вскинула руку. – Сначала дослушайте!

Все обернулись на старосту.

– Камера, – повторила Маша. – Она записывала, а потом телефон просто сел. Его оставили на месте. – Она бросила взгляд на Кулибабу. – Я забрала его сегодня из дома Марины и просмотрела эту запись.

– Она сохранилась? – ахнул Колыванов.

– Да. Ведь ее никто не удалял.

– И что… что там…

– Там видно, – сказала Маша, четко выделяя каждое слово, – кто нанес первый удар. Альберт ударил Марину стеклянной пепельницей. Это, наверное, единственный предмет, который исчез из ее дома. Потому что он вернулся и забрал ее. Камера записала, как он искал пепельницу, а потом унес.

Все словно онемели. В тишине было слышно хрипловатое дыхание Кулибабы.

– Альберт ударил ее пепельницей над глазом. Потом он замахнулся второй раз, но Виктория опередила его. На столе стоял почти полный штоф. Она схватила его за горлышко, ударила, точно битой, и попала в то же место. Марина тогда уже падала. Вы ее толкнули, Полина Ильинична, и она отлетела прямо на Валентина Борисовича… А дальше все завертелось. Так вот, я уверена, что Марина погибла после первого или второго удара. Альберт с Викой проломили ей череп. Если бы вы видели… – Она замолчала. Потом, совладав с голосом, продолжила, сбиваясь: – Там много крови, и у нее сразу лицо… Безжизненное. Все остальное уже не имело значения. То есть для вас имело, а для нее нет. И это вполне реально установить с помощью судебно-медицинской экспертизы, если вы скажете, где тело. Эксперт может доказать, что удар пепельницей был смертелен. Тогда все, что вы делали потом… это было очень плохо, – как-то по-детски закончила она. – Но это было не убийство.

Даже Кулибаба, казалось, перестала дышать. И в этом всеобщем оцепенении несгибаемая Беломестова, правившая своим крошечным королевством железной рукой, вдруг разрыдалась, уткнув лицо в ладони, а Колыванов торопливо доковылял до нее, неловко обнял и застыл, бормоча на ухо что-то утешительное, и Ксения кинулась к ней, и Кулибаба, грузная, неуклюжая, побежала за водой, отпихнув по дороге Машу.

– А, ну нормально, – сильно окая, сказал Клим. Это были его первые слова за все время. – Раз такое дело, я обратно переезжаю, ага?

Эпилог

– «Через пятьсот метров камера контроля скорости», – предупредил механический голос навигатора.

– Алло, Серега! Впереди камера! – Илюшин пощелкал пальцами, привлекая внимание друга. – Куда мы несемся? Все у нее в порядке, она храбрая женщина, умная…

– Она плакала! – взревел Сергей и снизил скорость до ста сорока. – Я позвонил, а она ревет! Чтобы я!.. еще хоть раз!.. Одну!.. куры эти, чтоб их разорвало…

– «Вы превышаете разрешенную скорость».

– Мы превышаем! – продублировал Илюшин.

Впереди показался населенный пункт, и Сергей притормозил.

– Еще два каких-то козла, которых до сих пор не задержали… – Он выругался. – Набери ее! Спроси, все ли в порядке!

– Мы будем на месте через два часа, – хладнокровно сказал Илюшин. – Сам спросишь. К тому же я звонил, когда мы выехали из Москвы. О, так это уже Печерск! Мы на финишной прямой, мой беспокойный друг.

Бабкин молчал. Ему казалось, они тащатся невыносимо медленно.

Илюшин бросил на него испытующий взгляд.

– Послушай, – после долгой паузы начал он мягким, увещевающим тоном, – Маша там не одна. Эти упыри, как я понял, удрали. Они не вернутся. Ей никто не причинил вреда. Ну, кроме разве что куриц, – подумав, добавил он. – Кстати! Ты знал, что куры могут болеть бешенством?

– Замолкни! – взмолился Сергей.

– Правда, очень редко. Я читал об эпидемии среди сов, сожравших скунса, больного бешенством.

Некоторое время Бабкин переваривал эту информацию. Чем дальше, тем больше чувствуя себя немного совой, а Илюшина – немного скунсом.

– Скунсы в России не водятся, – сказал он наконец.

– Я этого и не утверждал.

Илюшин посвистел, с довольным видом глядя за окно.

– Слушай, чему ты радуешься? – не выдержал Бабкин. – Машка ввязалась в какую-то дрянную историю. Пожар, убийство, черт знает что еще! Она темнит, половины не рассказывает… Отправил, называется, жену поработать над книгой в тишине сельской местности! Двое психопатов где-то мотаются, вполне может статься, что поблизости, и я понятия не имею, что там у нее сейчас за компания и можно ли этим людям доверять…

– Яйцам, – веско сказал Макар.

Бабкин осекся.

– Что – яйцам? – осторожно спросил он.

– Ты спросил, чему я радуюсь. Ответ: свежим яйцам! Которые у нас будут через каких-то два часа. Я люблю пить свежие яйца.

– Ты что, сырыми их ешь?

– Естественно!

– Извращенец.

Некоторое время ехали молча. Стрелка спидометра теперь стабильно показывала разрешенные шестьдесят.

– Что, просто сырые яйца, без всего? – не выдержал Бабкин. – А соль? А сахар? Может, хотя бы коньяк?

Илюшин издал протестующий возглас.

– Портить яйца коньяком! И ты ещё называешь меня извращенцем? Кстати, впереди на обочине какие-то твари, езжай осторожнее.

– Это гуси.

– Хочешь, я для Маши гуся украду? – оживился Макар. – Как Паниковский!

– Не зря тебя Медников обозвал шельмой, – мрачно буркнул Сергей. – Проницательный человек. Смотрит в самую суть.

Макар проводил разочарованным взглядом грязно-белых птиц и тяжело вздохнул. Набрал номер.

– Маша, мы почти в Смоленске!

– Спроси, как у нее дела! – рявкнул Сергей.

– Твой муж не дал мне украсть гуся, – наябедничал Макар. – Нет, не украсить! Украсть! Хотя и украсить тоже не дал. Запеченным яблочком, укропом… Что? Связь плохая, да. У тебя все в порядке? У Сереги тут глаз дергается, а он за рулем, мне тревожно. Ага! Ничего, как-нибудь переживу. Ставь самовар, пеки кулебяку.

Он сунул телефон в нагрудный карман и укоризненно сообщил:

– Твоя жена, между прочим, волнуется обо мне. Спрашивает, везем ли мы с собой пиццу.

– К черту пиццу. Как Маша?

– Судя по репликам в сторону, дрессирует представителя этнических меньшинств.

– Я тебя высажу сейчас! – разъярился Бабкин. – Ты можешь нормально ответить или нет?!

– А я в чем виноват? Она бормочет: «Цыган, не трогай! Цыган, положи на место!»

Маша, значит, при собаке. Он и забыл. Она ведь упоминала, что возилась с каким-то деревенским псом…

Про пиццу спрашивает. Похоже, все в порядке.

Сергей медленно выдохнул.

«А ведь я мог бы ехать один, – подумал он. – Слушать не треп Макара, а радио. Или вообще ничего не слушать, ехать в тишине».

Он пытался представить это – и вскоре сдался. Ничего не получалось. Невозможно было вообразить свою жизнь без Илюшина: болтающего ерунду, дурачащегося, излагающего факты о совах и скунсах, насмехающегося, веселого, циничного.

«Однако это он предложил Баренцеву явку с повинной, а не ты».

Явка с повинной. Активное сотрудничество со следствием. Всё это означает для убийцы потенциальное уменьшение срока заключения. Илюшин сказал: «Не звони пока Татарову», и теперь Бабкину не давал покоя вопрос, почему он это сделал.

«Неужели ребенка пожалел?»

– Слушай, – помявшись, начал Сергей. – Хотел тебя спросить. С чего это ты решил протянуть Баренцеву руку помощи?

– Из-за клумбы, – сказал Макар и зевнул, как кот, широко и беззвучно.

– А что с клумбой?

– Она мне подсказала, что у Юрия высоко развито эстетическое чувство. Значит, он тоже терпеть не может сайдинг. Мы, противники сайдинга, должны держаться друг друга. Нас мало, но только от нас зависит…

Бабкин захохотал. Илюшин невозмутимо продолжал вещать, но Сергей не слышал.

Смех что-то сдвинул в нем, и все вдруг стало легко и просто.

Он едет к своей жене. Рядом сидит его друг.

Тот еще хмырь, конечно. Но приходится признать, что без этой хмыриной составляющей не было бы пойманного серийного убийцы. Не было бы успешных расследований. Людей, которых они находили живыми.

«Я пытаюсь разделить его на светлую и темную стороны. И светлую присвоить, а темную закрыть ладонью, как ребенок – пугающий его рисунок. Сделать вид, что ее не существует. Но так не выйдет».

– Надо тебе освежить навыки вождения, – вслух подумал Сергей.

– Это еще зачем? – насторожился Макар.

– Ну… мало ли. Вдруг со мной что-то случится.

– Это что же с тобой может случиться, что ты не сможешь меня возить? – с искренним недоумением спросил Илюшин и уставился на него.

Бабкин снова засмеялся. Черт возьми, он столько времени не находил себе места, мучился, прикидывал, чем будет заниматься без Макара, судьбу свою решал, можно сказать… А Илюшин даже ничего не заметил!

Хорошо быть Илюшиным.

«Ладно, мной тоже неплохо».

– Впереди указатель, – сообщил Макар, прищурившись. – Таволга.

Машину пришлось бросить на въезде в деревню. Бабкин оценил на взгляд глубину первой же лужи и сказал Макару, что дальше придётся пешком.

– А уезжать мы как отсюда будем? – поинтересовался Илюшин.

– А никак не будем. – Сергей потянулся и с удовольствием вдохнул свежий воздух. – Останемся тут. Перезимуем.

Он хотел добавить, что они с женой как-нибудь выберутся, а вот Макара привяжут к столбу за ногу, но тут увидел Машу.

Она шла к ним, улыбаясь, и он издалека видел, что лицо у нее усталое и очень красивое.

Рядом с ней шел пес. Они как-то так шли рядом, что сразу становилось ясно, что эти двое вместе.

У Сергея Бабкина не было в сердце выемки под собаку. Но у него была выемка под Машу.

«Ясненько, – подумал он. – Ну, что… Надо будет подстилку ему на сиденье положить. И ремни… Для собак сейчас есть какие-то ремни безопасности».

– Так, – встревоженно сказал Илюшин, который тоже все понял с одного взгляда. – Учти, я с вашей зверюгой гулять не буду, когда вы поедете отдыхать!

Бабкин снова засмеялся. Его жена шла ему навстречу, рядом с ней ковылял старый некрасивый пес.

– Будешь, – пообещал он и похлопал Макара по плечу. – Куда ты денешься!

Примечания

1

Карельское расследование описано в детективе «Прежде чем иволга пропоет».

Content

Елена Ивановна Михалкова
Тот, кто ловит мотыльков

Глава 1. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 2. Таволга

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 3. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава 4. Таволга

1

2

Ксения

3

4

Глава 5. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 6. Таволга

1

Ксения

2

3

4

5

6

Глава 7. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

2

3

4

5

Глава 8. Таволга, Маша

1

2

3

Ксения

4

Ксения

5

Глава 9. Макар Илюшин и Сергей Бабкин

1

2

3

4

5

6

7

Глава 10. Таволга

1

2

3

Эпилог

Примечания