Т. Флорео

Я вернусь

– Голова кружится? – спросил Кир, после очередной затяжки, почесывая небритую щеку рукой с зажатой в пальцах сигаретой.

Юра медленно кивнул. Изогнутая серебристая струна Космического Лифта рассекала небо, и растворялась в голубизне, где-то невыносимо высоко. Смотреть на нее было почти физически больно. И невозможно было оторвать взгляд. Юре это напоминало чувство, когда, в далеком детстве, он ложился на спину на скамейке у подъезда своего дома. Тогда, при взгляде на нависшую над ним громаду, освещенную закатным солнцем, на невероятную глубину неба, у него захватывало дух. И, как и сейчас, ему казалось что он вот-вот упадет, упадет вверх.

– Пройдет, со временем. – с уверенностью бывалого, заверил его Кир. Ему предстояло исполнять обязанности гида, проводника и сопровождающего Юры, во время его визита на МКС-3. Юра, в свою очередь, не сомневался что в тридцать лет ему уже не нужна нянька, но таков был регламент.

На опоре стало заметно движение. Как темная бусина, скользящая по сияющей нити, спускалась вниз гондола лифта.

– О, это по нашу душу. – Кир выбросил окурок в песок, выстучал из пачки еще одну сигарету, прикурил. Ощутив легкий укор во взгляде Юры, он остался невозмутим. – Что? На станции курить нельзя. Мне нужно наникотиниться впрок.

После пары затяжек он продолжил:

– Пить, там, кстати, тоже нельзя. Еще час до отправления, а потом еще подниматься пять часов, в челноке заняться будет совершенно нечем, а бар тут как раз неподалеку…

Намек был очевидным, и совершенно необязательно было подкреплять его жестом руки с оттопыренным мизинцем и большим пальцем. Кир, тем не менее подкрепил.

– Заметь, не я это предложил. – с притворным достоинством ответил Юра.

Они пошли прочь от металлической ограды, окружающей наземный комплекс Лифта. Достаточно было повернутся спиной к возвыщающемуся монументу будущего покорения космоса, и из технологического настоящего, они попали даже не в прошлое, а в вечное. Волны, шипя, накатывались на песчаный пляж. Сверкали блики на голубой спине Атлантического океана. Кричали зависшие в потоках воздуха чайки, скрипел под ногами песок.

Бар издалека мог бы показаться туземной хижиной. Четыре деревянные сваи, на которых держалась крыша, крытая сухими пальмовыми листьями. Стены, за ненужностью, отсутствовали. Внутри – тень, такая приятная, после жаркой яркости экваториального утра. Стойка, со стоящим за ней чернокожим и белозубым аборигеном, полки с таинственно поблескивающими бутылками и несколько высоких, по грудь, столиков. Кир объяснился с барменом на смеси английского, русского и португальского, после чего унес к одному из столиков бутылку местного рома и пару граненых стаканов.

– Сервис на высшем уровне, клиентуру знают прекрасно – Кир кивнул на стакан, в который уже успел налить янтарного цвета жидкость. – Американцу подали бы в бокале.

– А закуска?

– После первой не закусывают. А брать вторую бутылку, нууу, это уже был бы явный перебор.

Перебором оказалась и одна бутылка. Песок, по которому так просто было идти всего полчаса назад, на обратном пути предательски уходил из под ног. Теперь Юра оценил преимущества компании Кира – он держался ровно, хотя выпили они, вроде бы, поровну, и за него удобно было хвататься для сохранения равновесия.

На асфальтированной дороге, которая вела к воротам комплекса, стало проще, хотя Юра все еще покачивался примерно в такт прибою. Бразилец, сидящий в стеклянной будке у ворот, проверил документы, которые подал ему Кир, удивленно поднял брови, бросив многозначительный взгляд на состояние гостя. Кир только развел руками. Охранник с минуту помялся, не зная как быть, связался по рации с начальством, и все же открыл дверь для пеших путников, справа от основных автомобильных ворот.

– А охраны-то тут почти нет – слегка заплетающимся языком сказал Юра, осмотревшись. Несколько безликих белых офисных зданий, которые чувствовали бы себя на месте в любом крупном городе любого полушария. Выделялся только вокзал в неомодернистском стиле, полукольцом окружающий платформу лифта, похожий на серо-зеленую раковину рапана, отлитую из стекла. Он старался не поднимать глаза от земли – зрелище уходящего ввысь космического лифта его сейчас доконало бы. Только его основание, широкое, как ствол секвойи, мелькало в периферии зрения.

– А что охранять? Офисы? Ну их как офисы и охраняют. Сам трос? Я могу дать тебе самый мощный плазменный резак, а ты попробуй его перерезать. Состаришься раньше, чем углеродная паутина хотя бы нагреется. Обычная бомба даже пятна не оставит. Разве что, кто-то термоядерную бомбу пронесет. Только гондола и уязвима всерьез. Но у нее своя охрана. А вышки с пулеметами, на каждом шагу – портили бы атмосферу космического оптимизма.

Они прошли в зал ожидания, прилегающий к платформе. Там у них снова проверили документы, прогнали через металлодетектор и заодно наскоро прохлопали по карманам. Хотели проверить и багаж, но багаж Юра с собой не брал, поверил обещанию, что на станции ему все предоставят, да и визит не должен был быть слишком длинным. Кир болтал с охранниками, непринужденно, как старый знакомый, спрашивал о женах и детях, обсуждал результаты вчерашнего матча.

Кроме них в зале никого не было. Несколько рядов белых пластиковых кресел, автомат по продаже напитков, пол, покрытый зеленым утоптанным ковром, на изогнутом стеклянном потолке – абстрактный рельеф, в котором угадывалось что-то космическое. Вне контекста, все это было бы похоже на провинциальный вокзал, но мысль о том, что там, за двустворчатой дверью в конце помещения, лежит путь на геостационарную орбиту, придавало всему ауру строгой значимости.

– Могли бы и быстрее пропустить, – Кир попрощался с охраной, догнал Юру. – Пять минут осталось. Бежать не обязательно, без нас не уедут, но предлагаю быстрый шаг, чтобы никого не задерживать.

У гондолы их снова досмотрели, но уже без особого тщания. Юра осторожно взошел по опущенному на платформу трапу, который поднялся, как только он вошел в кабину. Кир со скучающим видом плюхнулся в кресло, рядом со строго одетой женщиной, лет сорока на вид. Юра же остался стоять, осматриваясь.

Это был один из новых челноков. Старые, опытные образцы, похожие на подмокшие пончики из композитной стали, прикрытой антирадиационными щитами, имели только несколько крошечных круглых иллюминаторов и чисто утилитарную обстановку. Сейчас их использовали для перевозки грузов. Новый был похож скорее на смесь авиалайнера и летающей тарелки. Белый, с приятно изогнутыми линиями, панорамными окнами из прозрачного углепластика, заменяющими целые секции борта, от потолка и до пола. С удобными креслами и ретрофутуристичным декором внутри.

Земля уходила из под ног, весьма буквально. Юра даже не почувствовал толчок, когда гондола отправилась. Не было слышно и никакого отчетливого звука двигателей, только может едва различимое гудение, скорее ощущаемое всем телом, чем слухом. Вот уже видны крыши комплекса. Пляж. Бар, из которого он только недавно вышел. Через пять минут, как на ладони был город, выросший вокруг лифта. Еще через пятнадцать минут зрелище наскучило. Все же, это не слишком отличалось от обычного полета на сверхзвуковом международном рейсе, разве что, пейзаж не катился под треугольное крыло, а уменьшался, как будто Юра крутил колесо мышки на спутниковой карте.

Он сел рядом с Киром. Тот был прикован взглядом к экрану телефона.

– И дальше что делать?

– Ждать. – Кир махнул рукой с телефоном. – Пока не выйдем в стратосферу, все равно ничего интересного не будет. Тогда будет красиво пару минут, а потом снова тоска.

– Даже гиду рассказать нечего?

– Могу в подробностях рассказать о магнитной подвеске гондолы. Поможет уснуть.

– Ладно, понял.

Найти способ убить время было не сложно. Юра развернул планшет, запустил графический редактор. Залил светлым небесно-голубым цветом фон. Махнул изогнутую линию, другую. Они сходились в точку в левом верхнем углу и разливались широкой дельтой в правом нижнем. Наметил белым округлые, бугристые очертания облаков. Начало положено, теперь дело за малым – десяток часов работы, полсотни слоев шейдинга. Но не сейчас, потом. Вспомнив что-то, он открыл папку с набросками и заметками, отлистал назад, к тому, что привело его сюда. Визит в музей космонавтики.

Знакомый американец, с благоговейным придыханием рассказал ему, когда-то, что в музее он своими собственными руками трогал модуль “Алмаза”, вернувшийся из космоса. И страшно удивился, когда узнал что Юра, тоже к звездам совсем не равнодушный, так там и не побывал за много лет в Москве. Юра не нашелся, что ответить тогда. Но мысль засела в голове.

И все-таки в музей космонавтики он попал только через год, когда случайно оказался на ВДНХ в какое-то воскресенье, когда совершенно некуда было спешить. Ничего, кроме разочарования, он там не нашел. Что за странная идея, загнать тягу к небу в тесный подвал… Стайки детей с листками бумаги переходили от макета к макету, и с серьезным видом что-то записывали. В их огромных, чистых глазах стояла смертная тоска и читалось желание бегать по залу и галдеть. Обычнейший шуруповерт на стенде, почти точь-в-точь такой, что лежал у Юры на даче. Терминалы, в которых можно было ответить на вопросы об истории покорения космоса. В вопросах сквозила уязвленная национальная гордость, высадку человека на Луну и космический лифт они тактично обходили стороной. Тот самый возвращаемый модуль “Алмаза”. Он был зеленым и шероховатым. Может быть, еще и слегка радиоактивным. Но не более того. Ни он, ни метеориты, на ощупь похожие на обычные камни, не вызывали священного трепета, не смотря на их прикосновение к бесконечному. А вот пронзающая небо ракета монумента “Покорителям космоса” или памятник Гагарину – вызывали. Все вдохновение, которое он вынес из визита, уложилось в портрет охранника, который рассматривал отобранную у Юры бутылку с ликером. “Неплохо, я на новый год такой пил”, так, кажется, он сказал.

“Это от того что я гуманитарий, не иначе”, подумал Юра. “И алкаш”, добавил мысленно. Он встал и прошелся по кабине. Ходить по кругу, подобно зверю в клетке или арестанту в тесном дворике, всегда помогало ему думать. Не в этот раз. В этот раз, сидящая рядом с Киром дама в строгом костюме и узких очках метнула на него взгляд, от которого он застыл, с одной ногой занесенной для следующего шага. Одумался, сжался и аккуратно усадил себя обратно на кресло.

Небо темнело. Горизонт за окном из прямой линии превратился в пологую кривую, накрытую сверху голубой линзой атмосферы. Далеко внизу, облака бросали свою тень на океан. Гудение в кабине стало заметнее, громче. Гондола ускорялась. Невидимый слон сел на Юру, вдавил его глубже в кресло. Художник с любопытством попытался поднять руку с подлокотника. Она была тяжелой, но словно наполненной странной мощью и слегка дрожала от усилия. Юра держал ее на весу долгие секунды, не выдержал, расслабил, и она с глухим хлопком упала обратно. Тяжесть продолжалась недолго. Несколько минут спустя, невидимый космический слон встал, и удалился по своим загадочным делам. За это время, Земля, из туманной равнины, превратилась в летящий сквозь темноту огромный диск.

– Ты не подумывал сбросить вес? – вопрос Кира смутил Юру. У него была пара лишних кило и он все думал записаться на танцы, чтобы был повод двигаться, но вечно что-то отвлекало… Кир, с ухмылкой, не дожидаясь ответа, продолжил. – А ведь скоро придется.

Перемена пришла незаметно. Легкость в теле, как от первой утренней сигареты, как от первого шага в мире без греха. Кресло пыталось ускользнуть куда-то вниз из-под Юры. Кир положил ему руку на плечо:

– Пристегнись лучше. Капсула пока тормозит, так что ты еще представляешь, что условно считать верхом и низом, но если попытаешься встать, то, скорее всего, улетишь головой в потолок.

Ремень безопасности нашелся не сразу. Юра пошарил вокруг сиденья, и от каждого небольшого усилия он взмывал вверх, как во сне. Один ремень нашелся, но шел туго, все норовил смотаться обратно в свою уютную нору. Наконец обнаружились оба конца, и художник сомкнул их на поясе. После этого, кресло оставило попытки к бегству.

На бархатной черноте – бледные, немерцающие звезды. Над самой их головой медленно, торжественно вращалось самое яркое на этом небе скопление огней. МКС-3. Они прибывали.

– Ну, ты тут адаптируйся пока, а я пойду, уточню насчет аудиенции с королевой.

Кир оставил его в кабине для новоприбывших. Обитые мягким, пенистым материалом стены. Несколько красных веревок, не слишком туго натянутых, за которые можно было держаться.

“Я один, в обитой войлоком комнате и думаю, что я в космосе”. Юра криво усмехнулся этой мысли. Впрочем, канаты от стены к стене не входили в стандартный набор камеры в сумасшедшем доме.

МКС-3 журналисты иногда называли “Колесом Циолковского” (или “Колесом фон Брауна”, если журналист был англоязычным), за внешнее сходство с колесом телеги. Колесо это вращалось вокруг оси космического лифта, центробежной силой создавая подобие гравитации, но подобие слишком слабое для неопытных посетителей. Они были беспомощны, как Джон Картер в первые минуты на Марсе. От гондолы, сюда, Юра дошел крошечными, семенящими шагами, обычный же шаг грозил подбросить его на добрых полметра. А мимо него, в это в время, грациозно пролетали работники станции, напоминавшие олимпийских пловцов на финишной дистанции. Наклонившись, как против сильного ветра, они легко отталкивались носками ботинок, и каждый толчок запускал их не несколько земных шагов вперед.

Переодевшись в положенный серый комбинезон, Юра решил попробовать себя в роли космонавта. Встал на носки, дал телу наклониться. Почувствовал что падает, и ничего не может с этим сделать, только бестолково барахтаться. Перестал суетиться, опустился достаточно, чтобы оттолкнуться руками. Оттолкнулся – и снова начал падать, только теперь на спину. Это не было страшно, будто он просто лежал на надувном матрасе, из которого выходил воздух. Ухватился рукой за оказавшийся рядом канат, выровнял себя. Снова наклонился, сделал шаг, оттолкнувшись, как бегун со стартовой позиции, пролетел по баллистической кривой через всю кабину и уткнулся коленом в мягкий пол. Через двадцать минут, легкий как перо, он уже мог пробежаться вперед, непринужденно вспорхнуть по стене, пройти по потолку и спуститься по противоположной стене. И все это время чувствовать, как назревает в груди, как вырывается наружу счастливый детский смех.

– А говорил, что первый раз на орбите. – Кир стоял в дверном проеме, опираясь на него плечом. – Малаца, быстро освоился. Пошли, Олимпия готова тебя принять.

– Уже? – ему только сейчас пришло в голову, что сегодня он занимался чем угодно, только не готовился к разговору. Конечно, нормальному человеку к разговору готовится было бы и не нужно, но нормальные люди сейчас изображали занятость в офисе где-нибудь на поверхности земли, даже не думая о кипучей орбитальной жизни у них над головой. Так что он набросал какие-то вопросы в заметке на планшете, да и забыл о них.

– Нет, ты можешь, конечно, написать ей записку в стихах и послать с цветами, если ты старомодный ухажер. Но лучше сразу пообщаться лицом к лицу.

– Ладно, пошли.

– Зачем тебе вообще понадобилось ее видеть? Рисовать ее будешь?

– Писать, а не рисовать… Может быть, если она согласится. Но дело не только в этом. Художнику, понимаешь ли, нужно не только увидеть, но прочувствовать. Я хочу почувствовать атмосферу станции, атмосферу космоса…

Кир хмыкнул.

– …ну ладно, вакуум космоса, если ты настаиваешь. И кто, как ни она, поможет мне полностью погрузиться в ваш мир?

Олимпия. Она была чуть больше чем просто человеком. Первый ребенок рожденный за пределами Земли, она была еще и символом новой эпохи. Ребенком, впрочем, она уже не была, недавно отпраздновав свой двадцатый день рождения. И за эти двадцать лет, она ни разу не ступила на поверхность Земли.

Она родилась еще на первой международной космической станции. Случайность, во всяком случае так утверждали официальные источники. “Молодые, красивые люди, закатанные на многие месяцы в болтающуюся в безграничной темноте консервную банку – это должно было случиться рано или поздно.” – таким было мнение людей, от официальных источников далеких. Скорее всего, случалось это и раньше, но до крайности не доходило. В случае Олимпии же, то ли ее мать настояла на том чтобы оставить ребенка, то ли потому что не было технической возможности прервать беременность, или как источник бесценной информации для ученых – одно дело ставить эксперименты с крысиными эмбрионами и экстраполировать информацию на человека и совсем, совсем другое – действительно проследить за развитием человеческого ребенка в условиях микрогравитации. В закулисье НАСА тогда, наверное, шли увлекательные беседы на тему биологии, этики, логистики и юриспруденции. Но они канули во времени, не став достоянием широкой публики.

Впрочем, широкая публика тоже вела подобные беседы, хотя и заменяла накалом эмоций некоторый недостаток эрудированности. Особенно уцепились за новость сторонники и противники абортов, причем обе стороны решили, что случай подтверждает именно их правоту, что они друг другу и доказывали в длинных интернет-дискуссиях. Конспирологически настроенные умы, в свою очередь, пришли к выводу, что это, несомненно, новый план мирового правительства, и, в не менее длинных обсуждениях, пытались выяснить в чем конечная цель этого плана – порабощение, или же полное уничтожение человечества. Были и те, кто видел в происходящем бесчеловечный, жестокий эксперимент. Но самым распространенным мнением было то, что это хорошо. Не совсем понятно чем именно, но все-таки хорошо. Так, еще до рождения, до того как ей дали имя, Олимпия была знаменитостью, Звездным Ребенком. Но, к счастью, для нее все это море чувств и мнений бушевало где-то глубоко внизу. А потом о ней забыли. Не совсем, конечно, мелькали редкие заметки в специализирующейся на технике и космосе прессе. Но, когда стало ясно, что она растет здоровым и, насколько позволяли обстоятельства, нормальным ребенком, оказалось, что обсуждать больше нечего. Тем более что на горизонте выросла новая тема для обсуждений – Космический Лифт.

Коридоры этой станции не были похожи на тесные, угловатые пространства предшественниц, составленные из загадочной для непосвященных аппаратуры, где из всех шести стен мигали, гудели, выпирали сотни индикаторов, шкал, переключателей, проводов. Но и далеко им еще было до виденных в фантастических фильмов широких стерильно-белых променадов, по которым, раскрывшись широким веером, могла осторожно пробираться команда храбрых исследователей космоса, c фазерами на нелетальной мощности. Нет, пока еще в космосе могли разминуться только два человека, и Юре приходилось следовать шаг в шаг за Киром, мимо металлических стеновых панелей, загадочных надписей и мигающих разноцветных огней.

– Какая она вообще?

– Увидишь. Разве что… У нее чувство юмора своеобразное. Если вдруг она будет грозить спустить тебя в мусоропровод – не волнуйся, это она так шутит. Скорее всего. Ну, а если не шутит, волноваться все равно не о чем, у нас там ни движущихся стен, ни монстров, просто моментально перемелет, может даже безболезненно.

Они пришли в скудно освещенную столовую, находящуюся на ободе Колеса, где сильнее всего была центробежная сила. Здесь можно было обедать почти по-земному, не заботясь о том, что зеленый горошек уплывет с тарелки, чтобы основать собственную планетарную систему. Узкий проход между двумя рядами столов и кресел по обе стороны. За одним из столов в центре и сидела Олимпия, читая что-то на планшете.

Она могла бы быть моделью для современного прерафаэлита. Длинный прямой нос, усыпанный веснушками. Густые рыжие волосы собраны в густой узел на затылке, обнажая молочно белую кожу шеи с созвездиями родинок. Одна вьющаяся прядь вырвалась на свободу и теперь колыхалась плавно, как в воде, в спокойном ритме ее дыхания.

– Ну вот, привел тебе нового человечка. – сказал Кир.

Подняв глаза от экрана, Олимпия внимательно посмотрела на Юру. А вот глаза у нее были совсем не прерафаэлитскими, не было в них неизбвной мировой тоски. Узко посаженные, как у хищной птицы, они смотрели внимательно, остро.

– Привет. Садись, рассказывай, зачем прибыл. Ты же журналист? И ты не против, что я на “ты”? Не люблю формальности.

Олимпия говорила по-русски почти без акцента, разве что в голосе чувствовалась немного непривычная мягкость и глубина, из-за чего слова казались округлее. Юра сел напротив.

– Ладно, не буду вам мешать. Юра, я тут буду неподалеку, в комнате отдыха, чуть дальше по коридору. Найди меня, когда закончишь.

Кивнув ему, Юра снова перенес все внимание на девушку. Даже те подготовленные вопросы, которые он мог вспомнить, скатились с кончика языка и стали комом в горле. Они теперь казались глупыми. Формальными. Ладно, значит придется как-то импровизировать.

– Я не журналист. Я художник.

– Надо же. Художников у нас еще не было. – она подняла брови.

– Были. Правда не совсем у вас, задолго до нашего времени. Леонов, первый человек в открытом космосе, между прочим. Ну, а я по его стопам, значит. Вот ты спрашиваешь, зачем я прибыл. Да я и сам этого… ну не то, что не знаю, но не уверен, что могу выразить это словами. Какая-то тяга к неизведанному, неиспытанному. Поиск нового опыта, желание пропитаться космосом. Меня ведь с самого детства тянуло сюда, наверх, к вам. Но эта страсть, эта тяга, это ощущение великого, бесконечного, прекрасного, она затупилась с годами. И я сам не знаю почему, не знаю что хочу здесь найти, но уверен, что узнаю, когда найду, знаю, что это поможет снова зажечь тот огонь. И я не знаю зачем мне нужно с тобой поговорить, не знаю о чем с тобой говорить, но знаю, что мне это нужно, что поможет найти то, искомое.

“Факир был пьян и фокус не удался”, мелькнула у Юры мысль, сразу вслед за “боже, что я опять несу”. Слушая эту сбивчивую тираду, Олимпия сначала сузила глаза, потом на лице появилось недоумение, медленно перетекшее в легкую огорошенности. По ней легко читалась ее мысль – “Кто этот странный человек, и что он вообще несет?”. Да уж, появившаяся за последние несколько лет привычка, рассказывать о себе женщинам, которые и так знают кто он, хотя бы понаслышке, сейчас вышла боком.

– Кхм. – Она прочистила горло, чтобы как-то заполнить повисшую неловкую паузу. – “Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что”. Мне дядя Миша читал эту сказку когда-то давно. Это что-то ваше русское, мне этого не понять. А…

“…ндрей?” закончила она губами беззвучно, вопросительно. Стрельнула глазами по вправо, влево, посмотрела вверх, как будто надеялась что имя собеседника написано на стенах или потолке.

– Юра. – подсказал он. – Что за дядя Миша?

– Юра, да. Мне Кир, кажется, говорил, но у меня очень плохо с именами. – Олимпия слегка покраснела. – Дядя Миша, это один из моих, эээ, отцов, я их так называю. Я же была дочерью полка, как вы выражаетесь. Михаил Режь… Михаил Ржанов, так. Но я это только потом узнала. Для меня космонавты из русского модуля тогда были дядями. Дядя Миша, дядя Рома…

“Дядя Степа”, подумал дядя Юра, но промолчал.

– …Дядя Илья. Но этого я тогда выговорить не могла, поэтому он был для меня дядя Ла. Я постоянно сбегала на их половину станции. Они со мной играли, читали мне сказки. Просто рассказывали истории о Земле, о России…

Лед неловкости, сковавший художника, стремительно таял. То ли Олимпия умела безупречно настраиваться на волну собеседника, сглаживая любые шероховатости и нестыковки. То ли наоборот, умела разговаривать с людьми ничуть не лучше Юры.

– Каким оно вообще было, это детство на станции? – один из заготовленных вопросов, но теперь он пришелся кстати.

– Меня так часто это спрашивают, а я до сих не придумала, как отвечать. Мне ведь сложно сравнивать, для меня это было совершенно нормальное детство. О детстве на земле я знаю только по книгам. И не могу себе его представить. Иногда было обидно просто до слез, что я не могу прокатится на велосипеде и почувствовать, как ветер играет в моих волосах. Даже не могу представить себе, что это такое – ветер, дождь, снег. Не могу искупаться в реке. Не могу пройтись босиком по траве, по песку. Столько всего видела только на экране…

К ее голосу примешалась легкая грусть.

– Но лифт работает уже несколько лет. Разве сложно было бы спуститься и посмотреть всё самой, все испытать?

– Мне это не совсем запрещено, но доктора не рекомендуют. Не уверены, что я могу выдержать всю тяжесть земного притяжения. Да, вот еще одна явная разница. Земные дети, я думаю, не проводили каждый день по восемь часов на тренажерах и в центрифуге. Чтобы кости не истончились, чтобы мышцы не атрофировались. Чтобы возможность спустится когда-нибудь на землю у меня все-таки была. И все равно, даже ноль двадцать пять джи на Колесе мне когда-то дались с таким трудом. Да и кажется, почему-то, что мое место именно здесь.

Олимпия задумалась, опустила глаза. Пальцем на столе она чертила невидимые узоры.

– Здесь ведь лучшие из лучших, ты это знаешь? Все хорошее что есть на Земле, всех, кому там слишком тесно, посылают сюда, к нам. У меня часто бывает, что я читаю новости, об ужасах, которые творят там, внизу. И просто не могу поверить, что существуют такие люди. Потому что здесь, я не встречала никого, кто не был бы прекрасным человеком. Конечно, – она лукаво улыбнулась Юре, подняв уголки губ, но не показывая зубов, – в последнее время стандарты сильно упали, пущают кого попало.

Она вдруг встала.

– Пошли, покажу тебе кое-что.

– Что?

– Проще показать. Вставай, давай.

Нетерпеливо постукивая пальцами по спинке кресла, Олимпия ждала в проходе, пока Юра не выберется из-за стола. Стоило ему выпрямиться, как она схватила его за руку и властно повлекла за собой. Он мог бы даже не перебирать ногами, девушка все равно, наверное, тянула бы его как буксир. Мелькали мимо редкие люди, двери, все те же панели и огни.

“Что-то мне это напоминает. Ах да…

Одни на целом свете, ты была

Смелей и легче птичьего крыла

По лестнице, как головокруженье,

Через ступень сбегала и вела

Сквозь влажную сирень в свои владенья

С той стороны зеркального стекла.”

Ее владенья. Другая мысль уцепилась за прошлую, пробежалась по цепи свежих воспоминаний.

– Я слышал тебя называют королевой.

Мгновенно, ее рука отпустила его руку. Она развернулась в воздухе, проплыла несколько шагов спиной вперед, с грацией танцовщицы опустилась на вытянутые носки и, наконец, плавно опустила стопы на пол. От изящества этого движения сердце у Юры заныло и, кажется, пропустило пару ударов. А потом еще пару, из-за негодования которым горело ее лицо. Перед ним стояла богиня справедливого возмездия, полтора метра чистой ярости.

– Кто… сказал… От кого… слышал… – прошипела она. – Нашим высочайшим повелением было, величать нас не иначе как Божественной Императрицей.

И тут же лицо сгладилось, молнии в глазах сменились веселыми бесенятами, а уголки губ снова приподнялись в заговорщической улыбке. В каком-то смысле, это было страшнее, чем если бы она действительно разозлилась.

– Кстати, ты вот говорил, что хочешь космосом пропитаться. Так я могу организовать. Тут шлюз недалеко, выйдешь в космическое пространство, как Леонов. Но без скафандра, для полноты ощущений. Пойдет?

– Буду вынужден отказаться, ваше божественное величество.

– Дай мне знать, если передумаешь. – Олимпия двинулась дальше, как была, спиной вперед. Юра последовал. – Но это правда, меня действительно так называют, иногда. Я же тут в достаточно странном положении. Какой-то официальной позиции у меня нет. Пока. Но у меня есть двадцать лет опыта на орбите. Я единственная, кто живет здесь постоянно. И даже если эту станцию я знаю хуже, чем свою родную, я все равно знаю ее лучше, чем те, кто до этого видел ее только на чертежах. Лет с пятнадцати я знала как починить любую систему, которую в принципе можно починить. И я лицо современной космической программы. Так что у меня есть некоторый, – она сделала неопределенной движение рукой в воздухе, – неофициальный авторитет. Которым я не пользуюсь, потому что времени нет. Я обычно нужна в трех местах одновременно. Много в последнее время каких-то странных поломок…

Фраза повисла в воздухе. В ней звучало смутное беспокойство. Юра подождал, станет ли она продолжать, но Олимпия впала в задумчивость.

– А я-то думал по праву рождения ты владеешь всем, что выше стратосферы.

Девушка повела плечами, будто сбрасывая какой-то груз и вернулась в реальность.

– Ну это само собой разумеется. Кстати, мы на месте. Observation deck. Забыла, как это правильно по-русски.

Юрино знание русского тоже не сразу подобрало подходящий вариант.

– Эээ, смотровая площадка?

– Как скажешь.

Вместе они вошли. Это была небольшая круглая кабина, в стену которой был врезан большой круглый иллюминатор, окруженный трапециями нескольких иллюминаторов поменьше. В целом конструкция походила на старое чердачное окно. Олимпия подошла, полуоперлась-полулегла на него. Полуобернувшись, жестом пригласила Юру встать рядом. Он только мельком взглянул на неспешно поворачивающуюся под ними Землю, подернутую сероватой ватной пеленой облаков. А потом все не мог оторвать глаз от тонких черт ее лица, облитого бледно-голубым светом, переполненного невероятной нежностью. Нежностью к этому глупому голубому мячику.

– На первой станции был почти такой же модуль.

– Тоскуешь по дому? – Юра внутренне поморщился, сразу же после того как сказал это. Участливость прозвучала фальшиво, почти саркастично. Но Олимпия этого даже не заметила. Она покачала головой.

– Я слишком хорошо помню, насколько там было тесно. Тоскую по людям. По времени. Это тяжелее всего. Они все уходят, а я остаюсь.

Тишина сомкнулась над ними. Но это было уже не молчание неловкости. Просто слова сейчас были не нужны. Он любовался ею, слушая её дыхание. Она смотрела на Землю. Земля смотрела на них обоих. А время шло.

Но вот к шелесту систем жизнеобеспечения, к волнам ее выдохов присоединился новый звук. Олимпия мурлыкала смутно знакомую, ускользающую мелодию. Юра открыл было рот, чтобы спросить что она напевает, но мелодия набрала силу, обросла словами:

– Крутится-вертится шар голубой, крутится-вертится над головой.

Он так и остался с открытым ртом. Девушка же продолжала:

– Крутится-вертится, хочет упасть, кавалер барышню хочет украсть.

Грудным звуком мимо прошел проигрыш, тогда и Юра подхватил:

– Где эта улица, где этот дом, где эта барышня, что я влюблен. Вот эта улица, вот этот дом, вот эта барышня, что я влюблен.

Олимпия тихо, переливисто засмеялась. Лицо ее стало светлее.

– Отец любил напевать ее в Куполе.

Отец. Не дядя, а именно отец. Хотя, может этого ничего и не значило. А если подумать, то это в любом случае ничего не значило, маленькая, ничего не меняющая разгадка для для мыльной оперы двадцатилетней давности. Был ее отец русскими, или не был – какая, по сути, разница?

– Кстати, – продолжила Олимпия, – тебе не кажется, что ты немного торопишь события?

– В смысле? – Юра даже слегка опешил. За всю жизнь его еще не разу не обвиняли в том, что он кого-то торопит или сам куда-то торопится. Скорее наоборот.

– Мы только познакомились, а ты уже говоришь что влюблен. Даже поешь об этом. – и снова она состроила рожицу хитрого чертенка.

Что ответить, что же ответить на такое? Каждая наносекунда промедления приближала его к моменту, когда просто отшутится не удастся. А отшучиваться совсем не хотелось. Её пристальный, ясный, наглый взгляд. Она все понимала. Известный художник. Зеркало поколения. Конечно, критик назвавший его зеркалом поколения, не имел это в виду как комплимент, но все равно звучало неплохо. Взрослый, суровый мужик, в конце концов! И как щенок… С первого, прости господи, взгляда…

– Ты надолго здесь? – она пришла ему на выручку.

– У меня пропуск на две недели. Но я точно не знаю.

– Ладно, я задам вопрос по-другому. У тебя есть какие-то неотложные дела на поверхности?

Никаких абсолютно. Для личности его калибра, неотложных дел не существовало в принципе. Зато дел, которые он все откладывал, хотя и понимал, что не стоит – тьма неисчислимая.

– Дай подумаю. Скорее нет. Работать я могу и здесь, тут даже лучше получится.

– Тогда я неофициально рекомендую администрации, чтобы пропуск тебе продлили на месяц. Для начала. А теперь, как ни печально, нам пора расставаться. Дела. Завтра увидимся.

– Пока.

Она порхнула к нему, обняла, и молодой ланью полетела в сторону открытой двери. Но в проходе задержалась, обернулась.

– Кира сам найдешь?

– Я могу найти даже черную кошку в темной комнате.

Пройдя третий раз мимо запомнившегося огнетушителя рядом со знаком DH-02, Юра понял, что заблудился. Станция явно не была рассчитана на то, чтобы упростить навигацию посторонним. В ее коридорах царила безликая утилитарность, редкие таблички – написаны непонятными для непосвященных сокращениями. И, как назло, под вечер сектор опустел, спросить не у кого.

Зато было время подумать, о том, что произошло. Хотя, если поразмыслить, не произошло ничего. Поговорил с красивой, интересной девушкой, и только. Да и поговорил-то недолго. И завтра с ней поговорит. И еще много раз с ней поговорит, за полтора месяца-то. Только вот, почему-то, все никак не мог согнать совершенно идиотскую улыбку с лица.

Лязгнуло неподалеку железо открывшейся и закрывшейся двери. В гулком пространстве послышались редкие телеграфные точки шагов. Кто-то идет. У кого-то можно спросить дорогу.

Навстречу ему шла женщина – знакомое лицо, знакомая строгость. Та самая, с которой он, не так давно, ехал в лифте.

– Я извиняюсь, не подскажете, как попасть отсюда в столовую?

Женщина посмотрела на него непонимающе. Юра повторил вопрос по-английски. Она нахмурилась. Указала на дверь справа от них.

– А. – И не нашелся что еще сказать. Женщина посмотрела осуждающе, и прошла мимо.

Так, Кир говорил, что будет неподалеку. Попробуем соседнюю дверь, вот эту, с табличкой RR-02.

В комнате для отдыха было не так уж много вещей, предназначенных именно для отдыха. Скорее наоборот, она была заполнена тренажерами, стоящими лицом к мертвому сейчас зеркально-черному экрану на стене. Опираясь на сиденье велотренажера, стоял Кир, повесив голову, задумчиво сверля взглядом пол. В руке у него была белая пластиковая фляга, на дне которой перекатывалась узкая полоска темной жидкости.

– Кир… – позвал его Юра.

Тот встрепенулся, обернулся к вошедшему. По бессмысленному блеску в глазах, по разболтанному движению головы, по окружающему его облаку спиртовых паров, с ноткой жженого сахара, было ясно, что он пьян. Причем, тем самым ромом, что они пили перед подъемом. Точнее Юра пил, а он, видно, переливал незаметно в флягу. Когда только успевал. Правда, художник тогда был полностью поглощен предстоящим подъемом, так что не заметил бы и прошедшего мимо карнавала, не то что скрытной запасливости алкоголика. Заодно и объяснилась Кирова твердая походка там на пляже. Правда все равно не совсем понятно зачем ему это все понадобилось, сам себе не мог купить? Зачем было Юру подпаивать? Только, чтобы выпить за чужой счет? Платят им тут мало, что ли?

– Правила нарушаешь?

– Правила, молодой человек, созданы для того, чтобы их нарушать.

– Дальше что, будешь курить в открытое окошко?

– Пробовал. В вакууме затянуться нельзя.

Юра встал напротив, тоже оперся на какую-то машину.

– Юр, а тебе не кажется что все это зря?

– Что именно?

– Вот это. – Кир широко взмахнул рукой. – Лифт, станция, космос.

– Нет.

– А мне иногда кажется. Мы еще столько всего на Земле не решили. И вот снова, идем покорять дальние рубежи, вместо того, чтобы навести порядок в старых. И потащим все беды за собой. Это просто попытка к бегству. Шаг влево, шаг вправо, расстрел. Но от себя-то не убежишь.

– Я как раз думал об этом, пока мы поднимались. Нет, Кир. Не зря. Это все дает человечеству мечту о завтрашнем дне. Мы почти сотню лет жили без такой мечты, с тех пор как прошлая космическая эра зашла в тупик. Сто лет назад каждый комсомолец знал, именно знал, без всяких сомнений, что если уж не он сам, так его дети будут бороздить просторы вселенной. А последние пятьдесят лет? Максимум, что мог думать о будущем обыватель – что он будет жить, пока не помрет. А мечтать – только о том, что телефоны станут круче, и может удасться совсем отключиться от реальности, уйти в виртуальный мир. Это же были новые темные века. Только в средневековье можно было, хотя бы, ждать неизбежного второго пришествия, апокалипсиса. А в наш век, даже помечтать о конце как-то не выходило. Неоткуда было ему явится. Вот и оставалось ковылять в серое, скучное будущее, в котором ни хорошего, ни плохого.

– Раньше было лучше. Старая песня.

– Ты меня не слушаешь, я тебе как раз о том, что сейчас лучше, чем было еще недавно. И да, песня старая, но хорошая. Да, было лучше. Знаешь, почему? Потому что раньше была планка. Культурная, духовная, были какие-то стандарты. Была церковь, которой стыдно было бы перед Богом упасть лицом в грязь, поэтому они строили соборы, расписывали их фресками и пели в них невероятной красоты гимны. Была аристократия, которой нужно было отделить себя чем-то от смердов и чем-то убить время. И она строила прекрасные замки и дворцы, писала великие романы и поэмы. Потом церковь и аристократия измельчали, выродились, вымерли. Но им на смену пришел прогресс, пришли идея и идеология. И в них тоже верили, и они тоже не давали человечеству совсем опуститься. Верили, что если уж не светом далеких звезд, так вспышками ядерных взрывов, но грядущее все-таки будем ярким. Но ничего не случилось. Космические программы почти свернули, большой войны избежали, прогресс замедлился, идеи и идеалы потускнели. Никто не стремился через тернии к звездам, никто на них даже из канавы не смотрел. И остался только скучный, серый, маленький человек, под стать времени. Обыватель-потребитель. Которому ничего не нужно, кроме полного корыта и теплого места в свинарнике. Идеальный гражданин. И вот скажи, дорогой друг, много ли проблем может решить такой человек? Я даже не говорю о проблемах мировых. Я имею в виду, может ли он, хотя бы, со своими собственными бедами справиться? Нет, куда ему. Для этого пришлось бы с дивана встать. И вот, когда забрезжил наконец новый рассвет, что ты говоришь? “А не зря ли это?”! Нееет, Кирюша, не зря. У нас теперь есть новая планка. Очень высокая, тридцать пять тысяч километров. У нас снова есть светлое завтра.

Юра остановился. В горле у него пересохло. Он вдохнул, выдохнул, и добавил тише:

– И это завтра принадлежит ей.

Ему казалось, он снова чувствует в груди знакомый, почти угасший было, но теперь разгоревшийся с новой силой огонь.

– Гладко стелешь. Как по писаному.

– Так это и есть по писаному. – Юрчик усмехнулся. – Я что-то похожее в заявке на пропуск писал.

– Ладно, писатель, пошли, проведу тебя в твои апартаменты.

Кир выпрямился, покачнулся, поймал баланс. Допил ром из фляги, бросил, пустую, в воронку отходоприемника. Не попал. Та глухо стукнулась о стену, и медленно опустилась на пол.

Сон не шел. Юра лежал в темноте, иногда забываясь ненадолго. Мелькали перед глазами обрывки сонного полубреда, а потом снова с ясностью вспоминалось, кто он и где. Бессвязно роились в голове мысли. Ему всегда трудно бывало засыпать на новом месте. А тут еще эта полувесомость. Ремни удерживающие его на кровати. Послеалкогольная сухость во рту. Он пил воду из бутылки, стоящей в подставке у изголовья, но теперь ему захотелось в туалет. Отстегнувшись, Юра встал. Кир рассказал ему, где найти гальюн. Не в каюте, освоение космоса не достигло еще высот, позволяющих такую роскошь, как персональная уборная. Где-то в коридоре. Найти должно быть просто, уж пометка WC – точно международный стандарт. Если только создатели станции и с этим чего-то не намудрили.

Щурясь даже от неяркого света – он уже заметил что на станции яркого света нигде и не было, хотя на виденных им фото, ее интерьеры всегда радостно сияли – Юра вышел. Новообретенная способность передвигаться в условиях недогравитации срабатывала только через шаг, так что он шел нетвердо, то скользя, то подпрыгивая. За изгибом коридора, он увидел согнутую человеческую фигуру. Кто-то стоял на коленях рядом со снятой со стены панелью и светил фонариком на открывшиеся внутренности станции. Кир. Что он тут делает в такой час?

– Эй. – окликнул его Юра.

– Эй. – эхом отозвался тот и обернулся.

– Что делаешь?

– Ребята из инженерного попросили подсобить. Опять барахлит что-то в системе, пытаюсь выяснить – что.

– Не подскажешь, снова, где тут туалет?

– Там. – Кир ткнул большим пальцем себе за спину и снова углубился в созерцание магистрали трубок и проводов.

– Спасибо.

Когда Юра, закончив свои дела, возвращался, в коридоре было уже пусто, а панель стояла на своем месте. Что-то в этой встрече его смутно беспокоило. Он отмахнулся от этого чувства и провалилася, наконец, в настоящий сон.

Кто-то тряхнул его за плечо. Грубо, настойчиво. Юра выдернул плечо из чьей-то руки и открыл глаза. Над ним возвышались два квадратных парня в темно-серой форме станционной полиции, с дубинками на поясе. Два гранитных подбородка над нагрудными бронепластинами. Это не предвещало ничего хорошего.

– Пройдемте.

Когда он поднялся, они аккуратно, но все же болезненно, заломили ему руки за спину и надели пластиковые наручники, похожие на хомут для проводов.

– Это для вашей же безопасности. – пояснил один из них.

В голове мелькнули подходящие ситуации клише: “Что происходит? По какому праву меня задерживают?! Это какое-то недоразумение! Я буду жаловаться!”. Но Юра молчал. Толку объяснять что-то держимордам? У них приказ, и они его выполнят. Доставят к начальству. Там уже можно будет и выяснять, в чем его обвиняют. Явно в чем-то серьезном. Убили, что ли, кого-то, и подумали на него? По спине вдруг пробежал холодок. А что если её убили? Да нет, не может быть. Что они так медленно идут? Скорее, скорее, ему нужно знать.

Даже со связанными руками, он мог бы сопротивляться. Один хороший толчок отправил бы в воздух всех троих. Может даже удалось бы вывернутся, а там и сбежать. Их броники выглядели достаточно неповоротливо, глядишь, смог бы их сбросить с хвоста. Ну да, а потом что? Куда он денется с подводной лодки? Да и не нарушал же ничего. Выясним, отпустят. Только что же они так медленно…

Дверь с табличкой SP-01. “Space Police”? Юру втолкнули в помещение поста охраны. Стол, два стула, друг напротив друга. Кроме них – пока никого. Охранники усадили его на один из стульев и стали по обе стороны. Минуты шли. Кисти рук, стянутых наручниками, начинали неметь.

Снаружи послышался шум голосов. Дверь распахнулась, в комнату вошли четверо. Двое рядовых полицейских, судя по форме, и двое постарше, одетые в легкие комбинезоны, но с официального вида нашивками и казенными лицами. Вот и офицеры охраны. Один из них, похожий на бульдога, сел напротив Юры, положил на стол планшет. Другой поискал глазами где сесть, не нашел ничего подходящего, поэтому встал слева от первого.

– Меня зовут Олег Борисович, я майор полиции станции. Мы зададим вам несколько вопросов. Вам понятно? – сказал бульдог.

– Да. – ответил Юра сухо.

– Отлично. Где вы были прошлой ночью?

– У себя в каюте.

– Всю ночь? Никуда не отлучались?

– Вышел в туалет, около трех часов ночи.

– Вас кто-нибудь видел в это время?

– Кир, мой сопровождающий.

Майор смотрел что-то в планшете. Пауза затягивалась.

– Вы можете сказать в чем меня обвиняют? Что случилось?

Не обращая внимания на вопрос, Олег Борисович продолжал читать. Потом вздохнул, положил планшет обратно на стол и сказал:

– Вчера ночью произошел саботаж систем жизнеобеспечения станции. Инженеры проследили источник проблемы и нашли его рядом с вашей каютой. Неполадку устранили быстро. Но, во избежание повторения подобных инцидентов, было принято решение вас арестовать. Вас отправят на поверхность вечерней гондолой. На Земле вас задержат, до тех пор, пока не завершится расследование.

– Но почему меня подозревают? Почему не Кира, который тоже там был? Погодите, я ведь видел как он копался в проводах, он-то вам и нужен.

– Кирилл Голованов – проверенный человек, три года на орбите. Вы же – человек посторонний. За него говорит послужной список. Но даже если не обращать внимание на заслуги, остается ваше слово против его слова.

“Ваше слово против его слова.” Кир. Тварь. Выходит это он на Юру и донес. Да и подпоил, наверное, не просто так, издалека планировал. Мол вот, художник, нервная личность, да еще и пьет, гражданин ненадежный, взгляды у него известно, что неправильные, обязательно чего-нибудь замышляет.

– Мы еще немного с вами поговорим до отправления. Формально вам пока никаких обвинений не предъявляют. Но будет проще, если сами признаетесь. Далее, очевидно что вы, человек без технического образования, вряд ли могли сами нанести системам подобный урон, да и чертежи модулей строжайше секретны. Значит у вас был сообщник, вы несомненно сотрудничаете с какой-то террористической организацией, которая вас подготовила. Если у вас есть сообщник здесь, на станции, об это тоже лучше сказать сразу.

Хорошенечко же ему не предъявляют. Майор, небось, уже думает куда ему новые звездочки пришивать, конечно, раскрыл целую террористическую ячейку.

Дверь загрохотала. Кто-то барабанил в нее изо всех сил кулаками. Собравшиеся посмотрели на Олега Борисовича, ожидая указаний.

– Никого не пускать.

Стук затих на пару секунд. И следом дверь громыхнула всей плоскостью, будто кто-то бросился на нее телом после хорошего разгона. Снова лакуна. Ее сменил тихий, копошащийся скрип и полязгивание. Присутствующие смотрели на дверь неотрывно, ожидая, что будет дальше. Опять все затихло.

Дверь распахнулся, громыхнула о стену и в каюту ворвался рыжий вихрь. Богиня справедливого возмездия. Полтора метра чистой ярости.

Майор встал ей навстречу.

– Олимпия, я попрошу вас покинуть помещение, здесь проходит важн…

– Господи, какие же вы идиоты! – Она только после пары судорожных вдохов смогла заговорить. – А вы не подумали…

– Уведите ее!

– А ВЫ НЕ ПОДУМАЛИ, – продолжила она повышая голос почти до рыка. Ни один их охранников не двинулся с места. – что саботаж начался задолго до того как он прибыл? Целый месяц у нас постоянные поломки, все в ключевых системах, все подозрительные. О ЧЕМ Я ВАМ ТЫСЯЧУ РАЗ ГОВОРИЛА! Вы игнорировали. А сегодня, вот, решили кого-то взять. Кто вам подал такую идею? Кто?

– Я не могу разгла…

– Голованов, я права?

По лицу Олега Борисовича было видно, что она попала в точку. Девушка ткнула ему в грудь планшет который был у нее в руках.

– Вот, почитайте. Интересное совпадение, не правда ли? Сам сломал, сам донес. А вы ему и поверили, и отпустили его, вместо того чтобы взять уж хотя бы обоих. – что бы ни было написано на экране планшета, майора это поразило как громом. Олимпия не унималась. – Вы знаете, где сейчас Голованов? Чем сейчас занят? Может он уже разбирает центральный очиститель, пока вы играете в допрос.

– Мы можем выяснить…

– Можете. И выясните. Прямо сейчас. Ну, чего встали? ББЫЫСТРА двинули отсюда!

Камера опустела. Один полицейский задержался было, чтобы не оставлять подозреваемого одного, но девушка полоснула его огненным взглядом и он тоже вылетел пулей. В ней остались только она и Юра. Олимия достала из кармана короткий складной нож, зашла к нему за спину. Щелкнул разрезанный пластик. Юра расправил ноющие плечи, поработал пальцами, пока в них не начало невыносимо колоть. Она же, тем временем, боком присев на стул, вполголоса, сквозь зубы, на двух языках выражалась таким вернакуляром, что покраснел бы и матрос. Излив до конца неразборчивое негодование, она вздохнула спокойней.

– Как ты узнала что я здесь?

– Я знаю все, что происходит на Колесе. Такова уж моя королевская обязанность. Благодарность можешь потом выразить шоколадом, вареньем или носками. – Вверх взлетети уголки губ.

– Ладно. – Через секунду до него дошла странность сказанного. – Носками?

– С лисичками. Или енотами. Вообще с любыми животными.

Юра задумался. Наклонился, заглянул под стол. Действительно, на ней сейчас не было ботинок. Только носки. Зеленые. С рыжими пышнохвостыми белками. Он выпрямился.

– А насчет Кира?

– Хотела бы я сказать, что давно его подозревала, но… – она сделала жест рукой, будто отмахиваясь от чего-то. – Мне вообще не хотелось верить в саботаж. Но когда услышала, что снова поломка, что тебя увела охрана… Будто что-то щелкнуло. Тебя же тут никто не знает, кроме меня и Кира. А я на тебя не доносила, и Борисычу воображения бы не хватило, тебя забрать по собственной инициативе. Тогда я и сравнила две базы данных, инженерную и, эээ, human resources. Все поломки происходили только когда Голованов был на орбите, кроме нескольких, но эти просто не сразу обнаружились. Вот так.

– Я только одного не пойму. Сколько у тебя времени ушло, чтобы его раскрыть? Двадцать минут? Не мог же он всерьез рассчитывать, что сможет на меня все свалить, когда я только вчера прибыл?

Олимпия пожала плечами.

– Не логично, согласна. Но логичный человек не стал бы пилить ветку на которой сидит. Разве что… – она нахмурилась. – Разве что он просто хотел отвлечь охрану. Собрать всех в одном месте.

На её лице проступило испуганное озарение.

– Нам нужно…

Хлопок. Свист. Это был не внешний звук, а последняя жалобная мольба барабанных перепонок. И вслед за ней – абсолютная, давящая тишина. Боль в ушах. Красная вспышка в глазах. Против воли, его дыхание, все, сколько было, вырвалось из легких. Невидимая сила рванула все тело, опрокинула, ударила об пол. Он попытался вдохнуть, отчаянно, судорожно, но ничего не произошло, горло было запечатано свинцом. Полуслепой, он поднялся на ноги одним толчком руки. Панически осмотрелся. Дыра в стене и в полу, в ней темнота. Дверь висела на петлях распахнутой, как ее и оставили. Но проем теперь закрывала гладкая металлическая перегородка, упавший клинкет. Олимпия?

Она была рядом. И она не теряла времени. Сорвала со стены панель со знаком на ней – два прямоугольника друг на друге, белый и черный, в красной рамке. Ударила открытой ладонью по обнаружившейся под панелью грибообразной кнопке. С отдаленным, глухим ревом промчался мимо Юры воздух. Открылась небольшая ниша, не больше стенного шкафа. Олимпия дернула его за руку, увлекла за собой в эту каморку. Оттолкнула к дальней стене. Хлопнула беззвучно по другой кнопке, на внутренней стене ниши. Снова рокочущий шум, удар по барабанным перепонкам. И воздух. Прекрасный, легкий, затхлый, пахнущий машинными маслом воздух. За пару десятков секунд расставания, Юра успел по нему страшно соскучиться и теперь дышал, и никак не мог надышаться.

– Слышишь меня? – её голос звучал гулко и неотчетливо, как будто из другой комнаты. Гораздо отчетливей был тонкий, звенящий писк, словно в каждое его ухо залетел особенно наглый комар, и мрачно перекатывающийся звук морского прибоя.

– СЛЫШУ. – зато собственный Юрин голос громыхнул, как первый такт военного оркестра.

– Хорошо. – на лице у нее смешались боль и холодная злость. Белки глаз были сплошь розовыми, почти красными. Из ушей текли две тонких струйки темной крови.

– ЧТО ДАЛЬШЕ? – Юра сглотнул. В голове что-то влажно хрустнуло, свистнуло, как сдувающийся воздушный шарик, и прибой в ушах отступил, затих, но писк по-прежнему не унимался. По крайней мере, его собственный голос теперь звучал нормально. – Куда теперь?

– Дальше я найду Голованова, и голыми руками разорву его на мелкие кусочки.

Эвакуационный шлюз открывался в тесное техническое пространство станции, где пролегали коммуникации. В ней не хватало места, чтобы идти прямо, можно было передвигаться только боком, по-крабьи. Поначалу сквозь тонкие переборки до них доносились возбужденные голоса, но скоро стихли.

– Я так понимаю, с точки зрения построившего станцию человека, толстяки не заслуживают жизни – Юра переступил через какую-то трубу. – Даже я с трудом прохожу. Успел бы позавтракать – пришлось бы меня бросить.

Олимпия не ответила. После произнесенной двадцать минут назад угрозы, она не говорила больше ни слова, только злобно сопела.

Они добрались, наконец, до другого шлюза, который выпустил их в полноценный коридор. В нем было совершенно пусто, ни души. От этого становилось не по себе. Дурное предзнаменование. Девушка рванула вперед, не дожидаясь Юру. Свет ламп внезапно потускнел, моргнул пару раз, а затем полностью погас.

Ненадолго. Но вернувшийся свет был уже другим. Зловещий, красный, как отсвет адских углей, он бросал глубокие черные тени. Завыла сирена. Олимпия упала на колени, согнулась пополам. И, вторя завыванию сигнализации, испустила долгий, животный, нутряной крик бессильной злобы.

Когда Юра подошел к ней, она сказала:

– Слышишь? – и подняла руку. Она указывала на потолок сразу двумя пальцами, указательным и средним. – Это сигнал к полной эвакуации.

Голос ее был хриплым, но внешне спокойным, даже тусклым.

– И, судя по аварийному освещению, Голованов сделал что-то с основным реактором.

Медленно, она подняла себя с пола, выпрямилась.

– Пошли.

– К Лифту?

– Лифт без реактора не будет работать. К спасательным капсулам. Если они еще остались. Видишь же? Вокруг никого.

– Сбежали, как крысы. – голос у нее все еще был неестественно ровный, бесцветный. – Еще не было сигнала, а они уже убегали.

– Значит, был повод. Да и мы-то тоже убегаем.

Вдоль длинного коридора, по обе стороны, шли шахты к капсулам, закрытые герметичными клинкетами, помечая уже отправившиеся спускаемые модули. Только в самом конце оставались еще три призывно открытых проема. Нужно было отправляться, но Олимпия все медлила, стоя в проходе, будто ждала чего-то. И дождалась.

Заметив краем глаза движение, Юра обернулся. Медленно, неустойчиво двигалась к ним согбенная фигура. Сначала неузнаваемая. По мере приближения, по мере того, как обрисовывалось в густом красном свете небритое лицо, знакомо топорщащийся ежик волос, сутулая долговязость, становилось понятно – это Кир. Своей левой рукой он поддерживал правую, на облегающей ее ткани зияли черные пропалины. И с правой же стороны, было страшно обожжено его лицо. Кожа на нем была красной, сморщившейся, почти спекшейся, покрытой пятнами гари. Волосы на половине головы слизаны пламенем. Один глаз заплыл. Оставшийся горел лихорадочным, безумным блеском. Юра положил руку на плечо Олимпии, чтобы привлечь ее внимание, и указал на приближающегося человека.

Она тоже не сразу узнала его. Но вот её лицо стало меняться. Спала маска апатии. Сузились глаза. Расступились губы, обнажая акулий перламутровый блеск. Она наклонилась, подготовилась к броску, на ходу доставая складной нож из кармана. Кир успел увидеть, кто перед ним. То что осталось от его лица, превратилось в выражение чистого ужаса. Он развенрнулся и попытался бежать. У него не было шансов. Даже будь он полностью здоров, если бы не сковывали его ожоги, переломы, раны – шансов у него все равно не было бы. Олимпия оттолкнулась, полетела как выпущенная стрела. В три легких, длинных шага нагнала его. На последнем подпрыгнула, коленом врезалась ему в спину между лопаток. Он повалился плашмя на палубу, проскользил несколько метров по инерции, с Олимпией, как всадницей, у него на спине. Он еще не успел остановиться, когда она вогнала лезвие ему между шейных позвоноков. Он вздрогнул, задрожал мелкой дрожью и затих. Больше он не двигался. Олимпия встала, и пошла обратно к капсуле, вытирая нож о штанину комбинезона.

Возбуждение стекало с ее лица. Ему на смену пришла боль осознания. Такая стремительная еще секунду назад, она замедлилась, шла как сомнамбула. Отбросила вдруг в сторону уже чистый нож. Выдохнула слезами и упала в руки к Юре. Он ничего не говорил, только прижал к себе.

“Почем я ее не удержал?” Но разве такую удержишь? Нет, кто-то другой может и не удержал бы, но он бы смог, он это чувствовал. Но струсил. Сподличал. Взял грех на душу, такой что будет похуже убийства. Но нельзя сейчас об этом думать. Потом, завтра, если выберется отсюда.

Пол под ногами содрогнулся. Взорвалось что-то вдалеке. Зазвучал протяжный, воющий скрежет. Он шел отовсюду, со всех сторон. Предсмертный стон умирающей космической станции. Его подчеркивал раздающийся время от времени струнный звон лопнувших ферм. Пол крупно вибрировал, так, что немели ноги. Юра почувствовал, что с каждым моментом становится все легче, начинает плыть над полом, вместо того чтобы на нем стоять. Колесо останавливалось.

– Нам пора.

Олимпия кивнула, выпросталась из объятий и скользнула вниз, по ведущему в спасательную капсулу желобу. Юра убедился, что она ушла с пути, и полетел вслед за ней. Она действовала спокойно, уверенно, хотя лицо ее еще было мокрым от слез. Захлопнула за ним люк. Подлетела к креслу, ловко опустила себя в него, с первого раза нашла и защелкнула ремни безопасности. Оглянулась на Юру. Он все еще возился со своими. Вздохнула раздраженно, отстегнулась, толкнула в его грудь, надежно закрепила в кресле, вернулась на свое место и снова пристегнулась.

Без запинки, не задумываясь, так, будто она делала это каждый день, девушка щелкнула тумблерами на приборной панели. Ожили экраны. Олимпия скользнула глазами по индикаторам. Набрала несколько команд на клавиатуре.Пробежалась пальцами по рядам кнопок, те загорались в ответ. Наконец, она ногтем большого пальца отбросила пластиковый защитный колпачок с красной кнопки запуска и, не колеблясь, нажала.

Выстрелило кольцо пироболтов. Модуль отделился от станции, начал удалятся от нее. Сквозь иллюминатор в верхней части капсулы, были вблизи видны ее белые борта, с радиаторами, антеннами и солнечными батареями. Включились основные двигатели аппарата, и Колесо стало наклоняться, уменьшаться. Юра своей рукой нашел руку Олимпии. Та стиснула её, до пронзительной боли, до побелевших пальцев. Она подняла холодный взгляд на свой дом, смятый, изорваный, вспыхивающий редкими фонтанами пламени, тут же гаснущими. И прошептала что-то. Слова нельзя было разобрать за ревом двигателей, но Юра прочитал их по губам:

“Я вернусь.”

Content

Т. Флорео
Я вернусь