Антон Волошин

День космонавтики

Меня зовут Джером Хофф, я руководитель Всемирного космического агентства, территориально самой обширной организации, когда-либо созданной человечеством. Поле моей деятельности распространяется от короны нашего светила, где вращаются «солнечные метеоспутники», до облака Оорта, где работают исследовательские роботы. Сотни астрономических единиц! Мелюзга под фотонными парусами, уже достигшая созвездия Центавра, не в счет. Обитаемая космонавтика, пока не забирается в столь экстремальные места, впрочем, и на Меркурии, и на Плутоне «пыльные тропинки» уже протоптаны землянами. И не только землянами, ведь многие поколения людей родились на Марсе, Церере и просто в космическом пространстве. Миллионы людей за всю свою жизнь ни разу не посещают Землю. Десятки же миллиардов и помыслить не могут о космосе. Беспросветная серость – производители валового внутреннего продукта. За выданный на гора ВВП они получают отчеты о космических свершениях – для чувства причастности к великому, а также репортажи из регионов, охваченных локальными конфликтами, терроризмом и голодом – для удовлетворенности своим собственным положением. Я во всех смыслах существую на грани космического и земного. Несколько раз бывал на Марсе, сотни раз на околоземной орбите, все это были краткосрочные рабочие визиты. Большую же часть времени я провожу в высоких кабинетах и в том числе, без ложной скромности, в своем собственном. Борьба за власть, борьба за ресурсы, лоббирование интересов нужных людей и молниеносное забвение уже не нужных. Большинство завистников, сами не справились бы с моей ролью. Политики, бизнесмены, военные, экологи, профсоюзы… Это очень тонкая игра, требующая постоянной концентрации, контроля и мгновенных реакций. Плюс физические нагрузки, связанные с регулярным преодолением гравитационного колодца и поддержанием готовности к этому. Я бюрократ от космоса и с этим ничего не поделаешь. Поднимаясь на такую высоту, ты либо поддерживаешь свою орбиту, либо сгораешь в атмосфере. У меня не было возможности думать о далеком будущем. Вот, скажем сегодня 12 апреля – День космонавтики, мой день, и он расписан по минутам.

Я проснулся очень рано в своем особняке на окраине Нью-Йорка. Общаться с женой и детьми я не мог, так как выдерживал короткий карантин перед сегодняшним космическим полетом. Мне предстояло прибыть на крупнейшую из существующих орбитальных станций, чтобы возглавить ежегодную конференцию, посвященную Дню космонавтики. В ней традиционно принимают участие поселенцы Луны и Марса, а также представители Цереры и Весты, на которых расположены базы по добыче полезных ископаемых в поясе астероидов. Население форпостов человечества на Меркурии, в атмосфере Венеры, на спутниках Юпитера и Сатурна значительно меньше, их представители участвуют в конференции удаленно.

Взглянув на браслет, связанный с компьютером Центра подготовки космических полетов, я убедился, что медицинских противопоказаний к полету за ночь не возникло. Можно отправляться. Во дворе на лужайке меня ждал автоматический электролёт. Родные махали мне через окно второго этажа, я улыбнулся и помахал в ответ. Папа едет на работу, вернется к ужину, ничего необычного. Захлопнув дверцу, я назвал пункт своего назначения – правительственный космический центр, и машина плавно взмыла в воздух. Лететь около часа, есть время просмотреть свою презентацию и текст речи, с которыми мне предстояло выступать. Сосредоточиться, как всегда, не получилось. Звонил командующий военно-воздушными силами, ему зачем-то понадобились десять дополнительных запусков на орбиту в июне. Звонили из торгово-промышленного комитета, просили (очень настойчиво) согласовать с Церерой ускорение темпов добычи молибдена. Для них это просто пункты в документах, на которые они сошлются в других документах, а мои работяги на астероидах будут вынуждены вкалывать внеурочно. Впрочем, все мы в одной упряжке, опираясь на поддержку вояк и промышленников, и я смогу продавить кое-какие решения. Подкорректировав презентацию, я откинулся в кресле и постарался настроиться на предстоящий полет.

Существует множество способов добраться до орбиты. Грузовые корабли и спутники, как правило, запускаются с рельсотрона, построенного в Непале. Гигантская электромагнитная пушка имеет длину ствола в несколько десятков километров. Гималаи используются как опора. Верхний срез ствола находится на высоте около девяти километров. Вылетая из рельсотрона, космический аппарат уже имеет скорость близкую к первой космической и для выхода на орбиту остается применить разгонный блок. Рельсотрон экономичен, экологичен и способен выводить десятки аппаратов в сутки. Традиционные ракеты используются значительно реже. Для отправки в космос людей чаще всего применяется воздушный старт, особенно двухступенчатый. Именно по такой схеме отправляюсь на орбиту я. Первый самолет-носитель имеет воздушно-реактивные двигатели, поднимается на двадцать пять километров и разгоняет ракетоплан второй ступени до 3 Махов. Отделившись, суборбитальный ракетоплан поднимает космический корабль на высоту свыше 100 километров, откуда он выводится на орбиту разгонным блоком. Беспилотные носители первой и второй ступеней садятся на аэродром по-самолетному. К тому же, в некоторых космических центрах, в правительственном в том числе, применяется и так называемая нулевая ступень. Она представляет собой электромагнитную катапульту, которая позволяет еще на земле разогнать всю конструкцию массой в несколько сотен тонн до четырехсот километров в час, практически не потратив на это топлива. Воздушный старт с двумя крылатыми ступенями дает возможность аварийно прервать полет вплоть до высоты в 100 километров, потеряв при этом только топливо и время. И, естественно, это самый комфортный способ попасть в космос, так как перегрузки можно в разумных пределах регулировать в соответствии с пожеланиями пассажиров.

Моему самолюбию льстила осведомленность в технических аспектах работы. Когда-то, на заре своей карьеры, я был инженером. Впрочем, глубоко не копал, а за время моей кабинетной деятельности технический прогресс сильно ушел вперед. Когда мое начальственное тело упаковывали в одноместный автоматический корабль, оно являлось «полезной нагрузкой массой 90 килограммов», а не астронавтом. Теоретически, в экстренной ситуации я мог вмешаться в управление, и даже регулярно проходил соответствующую подготовку, но на практике всегда летал пассажиром. Так что когда меня пристегнули и подключили к системе жизнеобеспечения, а люк задраили я, наконец-то, позволил себе расслабиться. «Полезная нагрузка» на звонки не отвечает. В такие моменты я по-настоящему любил свою работу. То, за что туристы платят бешеные деньги, доставалось мне совершенно бесплатно, причем в рабочее время.

Начавшаяся рулежка ничем не отличалась от самолетной. На данном этапе, мой летательный аппарат и был самолетом, только очень дорогим и узкоспециализированным. Пока шасси крепили к катапульте, воздушно-реактивные двигатели медленно набирали обороты: их черед настанет только после отрыва от земли. Я подтвердил готовность, система рассчитала параметры полета вплоть до стыковки со станцией и дала обратный отсчет. Все очень буднично. Три, два, один… Поехали! В самом прямом смысле слова. Неужели Гагарин уже тогда знал, что дорога в космос будет начинаться с пробежки по аэродрому? Ускорение на катапульте, двигатели вышли на номинальную тягу, далее отрыв от полосы и стремительный набор высоты. Сходство с пассажирским лайнером полностью улетучилось. По взлетным характеристикам огромный летательный аппарат не уступал истребителям-перехватчикам. Мощь двигателей ощущалась всем телом, а душу грело то, что тонны окислителя для них берутся из окружающего воздуха. Чистая экономия, жаль ненадолго! Уже через две минуты первая ступень пошла на снижение, а в действие вступил суборбитальный ракетоплан, имевший окислитель на борту. Перегрузка по ощущениям практически не изменилась, оставаясь даже в какой-то мере приятной, как в дорогом спортивном автомобиле. С годами космическая отрасль научилась возить на орбиту изнеженных политиков и бизнесменов. Вытолкнув корабль за границы стратосферы, ракетоплан по баллистической траектории пошел вниз. Еще несколько минут и я на орбите!

Сближение со станцией заняло пару часов, и я успел вздремнуть, что было весьма приятно в невесомости после раннего подъема и героической борьбы с земной гравитацией. Когда корабль деловито запыхтел двигателями ориентации, готовясь к стыковке, я вывел на экран изображение с радара и камер. Станция была огромной. Ее помещения собирались и герметизировались непосредственно на орбите, так что внутренний объем не был ограничен габаритами головных обтекателей ракет-носителей. Стыковка моего корабля имела высший приоритет для диспетчера, так что остальные семь-восемь кораблей (а точнее шлюпок), доставившие других участников конференции, висели в нескольких сотнях метров по разным направлениям в ожидании своей очереди. На более высоких орбитах компьютер фиксировал наличие могучих ядерных буксиров с тяжелыми межпланетными кораблями. Они недавно прибыли на земную орбиту от Марса и из пояса астероидов. Их обитаемые помещения имели мощную защиту от космической радиации, при необходимости давая возможность экипажам годами находиться в межпланетном пространстве. Небольшие шлюпки, предназначенные только для коротких космических полетов, осуществляли сообщение между прибывшими тяжелыми кораблями и орбитальной станцией. Земной рельсотрон один за другим выбрасывал на орбиту небольшие грузовики, пополнявшие запасы межпланетных кораблей. Разгрузившись, они деловито проваливались в атмосферу за новым грузом.

У открывшегося люка меня встречал Василий Круглов, командир станции, опытнейший капитан «ближнего плавания». За его спиной в нетерпении притаились журналисты.

– Добрый день! Рад снова приветствовать вас на борту, мистер Хофф, – разразился приветствием Круглов и, воспользовавшись рукопожатием, довольно бесцеремонно втащил меня через люк, – поздравляю с профессиональным праздником!

Он сделал акцент на слове «профессиональным» и презрительно смерил взглядом корреспондентов, давая понять, что виновников торжества надо бы оставить в покое. А ведь они сейчас тоже исполняли свои профессиональные обязанности и, между прочим, в космосе.

– Здравствуйте, Василий, спасибо! Всегда приятно заряжаться вашей жизнерадостностью. У нас все готово?

– Станция готова. Осталось пристыковать шесть шлюпок с межпланетников. До начала мероприятия полчаса, как раз успеваем. Разрешите вас пригласить в адмиральский салон, там есть все необходимое для подготовки к конференции.

Под всем необходимым он подразумевал кофе и тишину. Стараясь с непривычки не попасть под объектив в какой-нибудь нелепой позе, я проследовал за Кругловым. Пролетевший навстречу техник с большим ящиком, направился готовить мой корабль к отлету. Гостеприимство гостеприимством, а обратный рейс по расписанию.

– Кого мы ожидаем? – поинтересовался я, когда мы остались одни.

Круглов передал мне пакет со свежесваренным кофе.

– Все шлюпки с марсианского корабля, – ответил Круглов, – в этот раз их больше чем обычно. Может, готовят сюрприз, хор например.

Я улыбнулся. Хор марсиан – это что-то новенькое. Кофе был хорош, но без чашки, источающей аромат, не производил должного эффекта.

– И сколько людей на борту? – спросил я задумчиво.

– С экипажем и прибывающими будет пятьдесят восемь. – Круглов отвечал не задумываясь. От количества людей зависели настройки системы жизнеобеспечения, за которую он отвечал. Все было продумано.

В установленное время я, захватив с собой кейс с наградами, вплыл в конференц-зал. Помещение было весьма вместительным по масштабам космических станций, но крохотным по меркам мест проведения всемирных мероприятий. Все происходящее скорее смахивало на корпоративную вечеринку в какой-нибудь средней руки организации. Вот только ее участники были развешены по стенам и потолку, как летучие мыши. Но ведь это День космонавтики, в конце концов, и мы в своей среде. Кроме невесомости колорита добавлял стеклянный купол, сквозь который открывался роскошный вид на Землю. Я даже невольно залюбовался. Да, Джерри, что-то человеческое в тебе еще осталось…

Меня встречали аплодисментами. Я улыбался и приветствовал публику.

– Спасибо! Спасибо, коллеги! Земля как всегда прекрасна! Думаю, все мы немного завидуем капитану Круглову, ведь он ежедневно год за годом имеет возможность видеть ее во всей красе. Эх, счастливчик! Но и межпланетные перелеты имеют свою прелесть, и даже на поверхности планет и их естественных спутников мы остаемся верными космосу. Сегодня наш день! Ежегодная конференция, посвященная Дню космонавтики, объявляется открытой!

Зазвучало наше традиционное попурри из мелодий песен на космическую тематику.

– … и на Марсе будут яблони цвести! – допел я последний куплет, – что ж, предлагаю предоставить слово, такой представительной сегодня, делегации с Марса. Прошу! Расскажите, как там ваши яблони?

– Спасибо, мистер Хофф! – ответил Никита Майер, руководитель департамента межпланетных связей администрации Марса, – это очень кстати. Но тема моего сегодняшнего доклада несколько иная. Начнем.

После слова «начнем» каждый представитель Марса и пояса астероидов бесстрастно извлек из одежды пневматический пистолет и выпустил из него дротик в открытую часть тела своего соседа с Земли и Луны. Делегаты Земли и Луны оказались парализованы. Единственным из невооруженных людей, кто не получил свою иглу был я. После этого все пистолеты оказались направлены на меня. Марсиане забрали камеры из рук парализованных операторов и продолжили съемку.

Годы работы научили меня ничему не удивляться. Я развел руками и сказал: «Понял. Вы говорите, я слушаю».

– Все правильно, мистер Хофф, говорить будем мы, – подтвердил Майер, – но сначала небольшое шоу для демонстрации серьезности наших намерений и охлаждения пыла ваших военных.

Станция немного изменила ориентацию так, что сквозь купол в основном наблюдалась кромешная бездна космоса. Как вдруг полыхнула ослепительная вспышка, и десятки дозиметров в зале запели, сигнализируя о всплеске проникающей радиации.

– Это термоядерный взрыв, – безапелляционно объявил Майер, – а чтобы вы не подумали, что мы блефуем, используя случайно попавшую в наши руки единственную боеголовку – вот еще один.

Новая вспышка возвестила, что происходящее не случайность, а закономерность. Закономерность нового еще не известного мира. У меня в закрытых глазах расплывались цветные пятна. Дозиметры выли с удвоенной силой. Я по-прежнему ничему не удивлялся.

– Мощность взрывов и дистанция до эпицентров подобраны так, чтобы не нанести существенного вреда людям и технике, – комментировал Никита Майер, – это всего лишь демонстрация, праздничный фейерверк, если хотите. За последние десятилетия нами произведены и выведены на солнечную орбиту, близкую к орбите Земли, несколько тысяч зарядов с таким расчетом, чтобы ежедневно не менее двадцати были готовы войти в атмосферу Земли. Цели, естественно – крупные города. Ваш любимый Нью-Йорк, мистер Хофф, в числе первых. Военные объекты нас мало интересуют, так как все они, по вашей глупости, направлены против вас же самих. Вы сконцентрированы на дне гравитационного колодца, и вы у нас на прицеле. А мы рассеяны на несколько астрономических единиц и готовы к вашим неумелым попыткам что-либо нам противопоставить. Это не война, дорогие земляне, это мир, новый мир. Марс и Церера провозглашают независимость и образование Космической конфедерации. Мы больше не намерены исполнять ваши нелепые предписания. За тысячи лет развития вы так и не научились быть людьми. Ваша организационная единица – стая, лидер которой выбирается по громкости рева и длине клыков. Только угроза голода и истребления как-то поддерживает у вас порядок. И это на Земле! На Земле, где есть все необходимое, и нет ничего глобально опасного! Вы живете в раю под угрозой голода и истребления! Вы не понимаете других аргументов! Вы безумцы! Нам нечему у вас учиться. И мы не видим ни малейшего основания продолжать вам подчиняться. Мы – люди космоса, продолжим экспансию человечества к новым мирам, а с вами готовы установить дипломатические отношения. Мы постараемся научить вас, примитивных землян, быть людьми. Мы уходим. Вы знаете, как с нами связаться. Что скажете, мистер Хофф?

– Скажу, что пора выключать камеры, – теперь бесстрастен был я, а Майер-то завелся, – выключили? Хорошо. Мне придется уйти с вами. Вы же знаете, там внизу я отвечал за триллионные инвестиции, которые с вашей легкой руки мгновенно растворились в космосе. А там, ну вы знаете, безумцы, ревущие с клыками, они разорвут меня в клочья. На Землю мне теперь никак нельзя.

– Какой же вы, мистер Хофф, все-таки типичный землянин! – Майер смягчился, – кажется, вы когда-то были инженером? Вам придется многое вспомнить. Мы пока зачислим вас в состав экипажа дублером бортинженера. Может быть, вы еще успеете дорасти до права самостоятельно управлять энергетической установкой. Вылет через десять минут.

– Я способный, знаете ли, – меня разбирал смех, да мало ли абсурда было в моей жизни, – может и успею. А могу я вас попросить об одном незначительном одолжении?

– Мы-то не звери, – ответил Майер, – просите.

– Отправьте моей жене сообщение с одним словом: «вприпрыжку». – Я не был глупцом и понимал, в каком мире мы живем. Получив этот условный сигнал, моя Ребекка подготовит наш дом вместе со всем имуществом к взрыву. Потом извлечет из тайника заготовленный комплект кристально подлинных документов на другие имена, приведет в действие детонатор и вместе с детьми уедет в другое полушарие, в ждущий своего часа новый дом, рядом с которым тоже есть тайник. Почему так? Может быть потому, что Майер прав.

Меня зовут Джером Хофф, я дублер бортинженера ядерного буксира, направляющегося к Марсу. Сегодня День космонавтики, мой день.

Content

Антон Волошин
День космонавтики