Ольга Нечаева

Женщина с Марса: Искусство жить собой

Под редакцией Маргариты Баскаковой

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта О. Равданис

Корректоры А. Кондратова, Е. Чудинова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Художественное оформление и макет Ю. Буга

© Olga Nechaeva, 2021

© ООО «Альпина Паблишер», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Глава 1

Зачем эта книга

Где бы мы ни были и что бы ни делали, нам не укрыться от града чужих шаблонов и запретов: «Ты_же_девочка», «Кто_так_делает?!», «Настоящая_женщина_НЕ…», «А_как_же_дети…». Одни из них мы ловко отбиваем уверенным взмахом теннисной ракетки; другие зло высмеиваем; какие-то упорно и отчаянно повторяем; за какие-то держимся как за прутья клетки; некоторыми отпиливаем себе под кровавый корень крылья, смиряя силу голоса, непокорный ребячий смех, смиряя саму жизнь в себе. Становимся меньше, тише, удобнее.

Столик в тихом месте, две чашки кофе, напротив – осуждающая, презрительная маска: это ваш хитрый критик говорит, говорит, говорит – мечет скрепы, как на нересте.

Я сижу около вас, незримая, – ловлю, перевожу, высмеиваю, отбиваю то, что прилетает со стороны общественных установок, с этой темной и неуверенной части нас самих. На той стороне – уверенность в непогрешимости, осуждение, страхи. На нашей – свобода, смелость, искренность.

Вполне возможно, перевернув последнюю страницу книги, вы увидите, что на вашей стороне больше нет меня – лишь вы сами. Вы выйдете на улицу, подставите лицо небу и вдруг почувствуете, как всей силой веры, живущей в вашей отважной, неуязвимой душе, за спиной расправляются два мощных крыла.

А пока… поборемся за право на Самостояние? За право Жить Собой?

Раунд первый

– Ты кто вообще такая?!

– Женщина с Марса.

Мне 28 лет. У меня шрам от ножевого ранения в боку, татуировка ведьмы на животе, и при желании я могу отправить маваши в висок. Я вожу спортивные машины, ем сырое мясо, пью текилу и ношу узкие платья. Я получила первое приглашение переехать работать в Лондон и тут встретила Его. Имея в качестве ролевой модели отца-профессора, блестящего лектора и харизматика, именно таким мужчинам не верю. Чем больше лоска, обаяния, манер, романтики и острословия, тем больше мой взгляд начинает скучнеть и блуждать по комнате в поисках кого-то угрюмого в растянутом свитере в углу. И вот – Он. Простота. Немногословие. Внутренняя прямота. Чем еще уравновесить фарфоровое кружево в моей голове? Я отказываюсь от Лондона, бросаю курить и выхожу замуж.

Мне 32 года, я вице-президент крупной компании – специалист по кризисному менеджменту и развитию бизнеса. Одинаково комфортно себя чувствую на переговорах с арабами, нигерийцами, пьяными хорватами и невыносимыми французами. Я хороший руководитель и дотошный аналитик. Живу в столице Великобритании в маленькой съемной полуподвальной квартирке, беременна, работаю на износ.

Мне 36, у меня двое синеглазых малышей, построенный в 1874 г. лондонский дом со стеклянными дверями, выходящими в сад, цветущий розами и черешней, муж, коты, хомяки. Я рожаю без врачей и с удовольствием, кормлю грудью, несмотря на командировки. Мне хорошо удаются чизкейки и селедка под шубой, я мариную собственные огурцы и леплю с дочкой крокодилов из пластилина. Я пишу щемящие тексты и плачу от мелодрам.

Я мотаюсь между каирами, варшавами и касабланками, в моей сумке ноутбук, три договора на вычитку, корпоративная кредитка и молокоотсос. Я крашусь за две минуты, одеваюсь за пять, сплю в среднем по пять часов в сутки. Я звоню домой и шепчу моей малышеньке сказку на ночь, а потом, нарушая дистанцию и этику и почти касаясь губами щеки вредоносного контрагента, произношу хрипловатым, многообещающим голосом: «Я уверена, что мы можем договориться о пяти процентах, но, если я в вас ошиблась, скажите прямо».

В Кейптауне свежий ветер, облака над плоскими горами и пустые дороги. У меня деловая встреча, мы обедаем на террасе у скалистого берега, море штормит, и ниже, у кромки моря, болтают двое серферов в полуспущенных костюмах. Мокрые длинные волосы, крутые плечи – я скольжу ровным гладящим взглядом вниз от размахнувшихся лопаток до узких, почти мальчишеских, бедер и двух ложбинок чуть ниже талии. Мой сопровождающий, Кэмерон, ловит мой пристальный взгляд, и ему становится неспокойно. Кэмерону 25: выутюженный костюм, переливающиеся мускулы рэгбиста под рубашкой, метр девяносто, вихраст, белобрыс и очень старается. Он говорит что-то умное по работе, я киваю, делаю глаза мягкими, мамскими и ободряющими. Ему совсем не нужно знать другую меня, мою миссис Хайд, которая может взять собеседника за галстук и бесцеремонно отвести в постель, ту, которую некому назвать солнышком и некому назвать «мамой»… Мы в забитом до отказа самолете летим в Йоханнесбург, травим байки про аэропорты и пьяные вечеринки, а по прибытии мой попутчик отвозит меня на тюнингованном двудверном бумере в отель. Говорим о работе, ценах не детские сады, договариваемся встретиться завтра в девять утра. Я одна поднимаюсь в номер – шесть лет как не курю, и почти шесть лет как замужем, и два хитрых тигренка висят на мне и мамкают, и миссис Хайд молчит.

В Кейптауне свежий ветер. «Какая самая невероятная история приключилась с тобой?» – спрашивает Кэмерон, а затем рассказывает, как он напился, потерял ключи и лез в окно. У меня много историй, мой хороший юный Кэмерон, какую тебе рассказать? Про исчезнувшего австрийского банкира или про торговцев оружием в Китае, про три дня с цепью на ноге или про то, как нереально медленно и гулко бьется сердце, когда твой любимый достает из кармана гранату? Про нелегальные азиатские притоны или про заброшенный странный говорящий дом в степи? Про восемь сигаретных ожогов на запястье или про бездомную холодную ночь под чужим именем и внешностью в Рейкьявике? А может, про то, как я убила кошку, или про то, как волокла на себе стокилограммового мужика по острым горным камням? Про вкус живых скорпионов и вкус женщин; откуда у меня ножевое ранение или после какого десятка мужчин перестаешь пытаться запомнить имя? Про то, как ударить до крови, и про вкус выбитых зубов во рту? Про то, как считывать женщин по векам, а мужчин по кистям рук? И твои руки, мой хороший, юный Кэмерон, не сулят мне ничего особо захватывающего, несмотря на соблазнительно играющие под тканью рубашки мышцы.

Моя миссис Хайд спит. Втяну когти и шершавым языком буду вылизывать своих белокурых и неуемных тигрят, позволяя им набрасываться и скатываться по моей мягкой шкуре, позволяя им быть юными и сильными. Уткнусь бугристой головой, и мой мужчина накрутит непослушные волосы на кулак, заломит до оскала шею и отведет к себе, потому что он – мой муж, все про меня знает и называет мамаситой и солнышком, несмотря на проступающие сквозь кожу тигриные полосы. Кошачьи не знают верности, но привыкают к месту, и в этом их верность. Я позвоню домой, мы помолчим в трубку, и я отправлюсь работать и спать. Здорово, что она была, эта шальная жизнь без чувств и страхов. Здорово, когда всему свое время.

Теперь покойно.

Мне 38, у меня растущие с дикой скоростью дети, бунт против покоя, развод. Я вся – про свободу. Это моя ценность и мой воздух. Я хочу чего-то нового, еще не знаю чего. Я бросаюсь в романы и пулей вылетаю из них, участвую в боях без правил, отправляю в нокдауны, много пишу и учусь.

Мне 40, и я сменила пост вице-президента международной корпорации на окопы собственного бизнеса. Я снова вышла замуж за собственного мужа, теперь мы мудрее, осознаннее, и мы попробуем еще раз.

Я обожаю продажи и бизнес. Стрессовые переговоры – хобби, карты процессов – способ расслабиться, а EBITDA[1] – мультфильм на ночь. Я не домашняя мама, не в силах ею быть и не стану прикидываться. При этом я терпеливая, мудрая, чуткая, слышащая, доверяющая, нежная мама. И да, я только что сама себя похвалила. Это право себя хвалить – тоже про свободу. Я отработала полностью программу естественных родов, грудного вскармливания и слингоношения, но вместе с тем не считаю ее обязательной. Я очень устаю от материнства, не ощущаю его естественным и часто думаю о том, какой могла бы быть жизнь, если бы я туда, в материнство, не сунулась. Но каждый день с отдачей и увлеченностью искренне влюбленного в дело человека я учусь у своих детей, и, надеюсь, они учатся у меня. Становление двух существ рядом – вот настоящее чудо, и минуты вдохновения и озарения, которые они дарят мне, бесценны. Да, все может быть вот так, одновременно. И да, это нормально.

Мне 44, и покоя опять нет. Бизнеса у меня теперь два: один рабочий и успешный, второй – большой, рискованный и интересный. Под него заложены сбережения, семья и время, так что к моменту выхода книги я, возможно, буду грести миллионы в Кремниевой долине, а возможно, объявлю себя банкротом – упертая и побеждающая или уязвленная, но не сдающаяся. Дом продан. Мы снова в съемной квартире.

Опять развод – мы так и не справились. Зато теперь без гири сомнений на ноге. Я бесконечно принимаю резкие значимые решения и за какие-то стою насмерть, а некоторые меняю на раз. Не боюсь и не стесняюсь ошибок. Во мне масса энергии, я не веду здоровый образ жизни.

Я – хаотик, бунтующий против чужого порядка, и я же – планомерик, пишущий цели на квартал. В моем резюме – аскетизм, трезвый ум, расчет, бурные эмоции, анализ, узкие платья и каблуки, кеды и джинсы, недурной хук слева, а еще штрудели и холодцы. Я знаю, что могу менять мир – потихоньку. Я верю в смелость, силу и добро, в то, что вовсе не обязательно прятаться за уютненьким трендовым цинизмом. Мне, по крайней мере, необязательно.

Жизнь идет. Все меняется, и нет ничего постоянного. Несмотря на всю планомерность, я не знаю, что со мной будет через год.

И так можно, да. Это и есть – Искусство Жить Собой.

За свои 44 года я не раз слышала, что я либо «недоженщина», либо «почти мужчина». И это – узость мира. Во мне нет «мужского» и «женского» в определенных пропорциях: я не коктейль. Во мне есть я: естественное сочетание мозгов, клыков и нежности. И нас таких много.

Я – с Марса.

Быть с Марса – это не «быть как мужчина» или «соревноваться с мужчинами».

Я – с Марса.

Быть с Марса – это быть свободной.

Я – с Марса.

Быть с Марса – значит не страшиться своей силы, не страшиться своей слабости.

Я – с Марса.

А это значит быть живой, смелой, сильной, нежной.

Быть с Марса – это самостоять.

Я – с Марса.

Раунд второй

– Тебе-то зачем это все? Ты вон вроде и так крутая. Значит, что-то внутри нехорошо?

– Крутость значит очень мало, когда живешь чужую жизнь. Я осваиваю Искусство Жить Собой.

Я не помню, сколько уж лет отращиваю у себя внутри того самого Здорового Взрослого.

Выдержке и мудрости которого завидуешь.

Который не назло, не вопреки, не «чтоб ты подавился»,

не «не дождетесь», не «так тебе и надо», не «а чего

ты хотела», не «ничего, не сахарный», не «переживешь»,

не «хватит ныть», не «а я же говорила», не «ишь ты,

самая умная, что ли», не «ты у меня попляшешь»,

не «молчи, за умного сойдешь», не «тебя

не спрашивали», не «а кто ты вообще такая».

Не вот это все!

Я ращу Здорового Взрослого, который «мне кажется,

ты просто устала, давай-ка отдохнем», который «ну, бывает

и так», «ты сделала, что могла», который «ничего,

ты умница и все получится», «у всех бывают неудачи»,

который «господи, это ужасно», «маленькая моя

девочка», «я всегда на твоей стороне», который

«ты можешь на меня рассчитывать», «как я могу

тебе помочь».

Вот так правильно!

Когда поведение ребенка вызывает во мне бурю эмоций, но я таки успела взять паузу и досчитать до десяти (будем честны, ее, этой паузы, часто просто нет), тут только мне решать, кто я сейчас: срывающая злобу «мама тоже живой человек» или говорящий правильные вещи Здоровый Взрослый. Это та самая важная минута, когда пора подумать, какие мои слова простреливают ребенку висок и становятся его внутренним голосом – тем самым, который будет на протяжении всей жизни нашептывать однажды услышанное.

У меня такой голос есть. Когда-то давно он сказал мне: «Ну а зачем ты себе такое устроила, вот сама и виновата, не надо было!» И я, охлестнутая, сжав зубы, приняла решение всем на свете показать кузькину мать, запустив цепочку необратимых и растянувшихся на годы событий, которые сейчас я могу только отпускать и оплакивать, отпускать и оплакивать; и иногда представлять, что было бы, если бы этот голос сказал: «Не бойся, я с тобой. Прорвемся, я помогу».

Если уж так вышло, что свою самоценность я обрела далеко не сразу, то с самоценностью своих детей постараюсь не оплошать. И когда мне не хватает сил действовать ради себя, я нахожу силы ради них.

Раунд третий

– Ишь, самая умная. Гуру, что ли?

– Я переводчик.

Я обладаю даром просто объяснять сложное: перевожу с делового на человеческий, с операционного на коммерческий, с научного на сенсорный. Еще я перевожу с детского на язык родителей и обратно: с эмоционального на рациональный, с сумбурного на понятный, с манипуляционного на осознающий, с идейного на системный. Я учу языки, осваиваю коды, погружаюсь в бизнес, науку, психологию, акмеологию, литературу, аналитику, et cetera, et cetera, et cetera… Я умею перевести с крика на боль, с агрессии на рану, с доминирования на эмпатию, с языка одних ценностей на язык других, с языка цифр на язык смыслов.

Мир полон не понимающих друг друга людей и систем. Я умею их соединять. Мое предназначение – брать изначально чуждые системы и идеи, вникать, видеть их изнутри, перерабатывать, трансформировать и транслировать уже другими символами.

Именно поэтому я строю инновационный бизнес в индустрии, где клиенты и поставщики не понимают друг друга.

Именно поэтому я пишу трогательные тексты, благодаря которым родители начинают лучше понимать своих детей.

Именно поэтому я веду сложные и кризисные переговоры.

Именно поэтому я постоянно пишу про сталкивающиеся системы координат: детей и родителей, женщин и мужчин, феминисток и женоненавистников, работодателей и соискателей, науки и научпопа, «русскости» и «английскости», толерантности и нетерпимости, семейности и индивидуализма, сырых чувств и стройных текстов.

И если по ходу состыковки этих систем возникают успешные бизнесы и карьеры, выстроенные отношения и книги, то это, по сути, побочный результат моей глубочайшей потребности сделать так, чтобы все понимали друг друга.

Я переводчик.

Я хочу перевести с чужого – на ваш.

А сейчас я хочу перевести на ваш внутренний язык свободу.

Раунд четвертый

– Ты разбрасываешься!

– Я ищу свое.

Предназначение? Высший смысл?

Я увлекаюсь десятком несвязанных вещей, и какие-то захватывают меня настолько, что я могу не спать, не есть, не мыть голову: я в потоке. Но если разобрать каждое из своих увлечений, то в них не находится высшего смысла.

Предназначение.

«Делай то, что не можешь не делать».

«Делай то, что готова делать, даже если тебе не будут за это платить».

«Ты – то, что ты кормишь».

Вооруженные именно этими фразами, мы часто пытаемся разглядеть свое предназначение. Я очень хорошо помню, как все началось. ЖЖ. Я пришла в соцсети и больше не уходила. Никто не заставлял меня создавать цикл статей про детский сон, на которых выросло уж не знаю сколько младенцев. Просто был плохо спящий ребенок, а я привыкла осмысливать, искать систему, делиться. Никакого сознательного решения: «А стану-ка я популярным блогером» – не было за желанием перевести 300 страниц «Безусловных родителей»[2] и делиться ими следующие много лет. Не было контент-плана, лид-магнитов, воронок, целей, сегментации аудитории.

Проходя через замужество, развод, карьеру, еще одно замужество, эмиграцию, двоих детей, еще один развод, уход из карьеры, бизнес, снова замужество, еще один бизнес, еще один развод, я могла не спать, не любить, тосковать, быть занятой, как собака, работать, разбивать сердца и быть с разбитым сердцем, но я всегда писала.

Вот эта потребность осмысливать, систематизировать и делиться – она и есть…

Предназначение?

Мне интересен бизнес. Я загораюсь от моделей и идей, от того, как они трансформируются в системы и как эти системы работают. Меня завораживают такие сложноструктурные построения, я смотрю на них зачарованным рентгеновским взглядом. Они потрясают: потоки процессов, текущие реки средств, ресурсов и данных закручиваются в шестеренки коммуникации, вскрывают утечки и протечки издержек и неэффективности, энергии мотивации, инерции, столкновения с рынком и покупателем. Мне нравится переводить это в цифры и графики, рассматривать на свет, как кристаллы снежинок, вертеть перед глазами и понимать, как оно так вышло.

Предназначение…

Мне интересны люди. Интересны сложные системы – такие как физиология, психология, внутреннее и внешнее. Я с удовольствием ковыряюсь в мыслях, чувствах, эмоциях, ощущениях, действиях. Сложные, взаимосвязанные, многоуровневые – я бесконечно и влюбленно вглядываюсь в эти системы и отмечаю, замечаю, вчувствоваюсь, анализирую.

Предназначение!

Мне интересны конфликты, интересно, как людские системы вдруг сталкиваются на нескольких уровнях, интересно понимать и ощущать, как каждая грань замирает, отдергивается, бросается в нападение, защищается, упирается, терпит.

Мне интересно наблюдать, внимать, направлять, овладевать этой на первый взгляд неуправляемой бурей, вести ее, подхватывать выпадающие нитки, придерживать или отпускать агрессию, принимать или растворять ее.

Предназначение…

Мне интересны дети. Бесконечно интересны. Все те же сложные системы, но видеть в действии механизмы и законы, наблюдать за чудом внутреннего самосозидания – это значит учиться самой, видеть, как они выстаивают, как они подстраиваются, как они учатся, перерождаются, борются, подчиняются, становятся взрослыми, вступают в наши ряды.

Предназначение.

Мне интересен язык. Структуры смыслов, реалий, историй, чувств. Как эти структуры развиваются, впитывают и питают культуру.

Мне интересна мимика разноязыких людей, их культура. Мне интересно понимать, как текст может вести, останавливать, бить пощечины и заставлять сердце биться.

Мое предназначение – слышать тексты, фильмы, картины как мелодию, которая ведет. Я вижу! Вижу эти потоки смыслов: в ритме, в звуках, в скорости.

Вот я развиваю этот текст, нанизывая через запятую, словно напевая слова, и в плавном ритме вывожу на ожидание третий, четвертый, пятый, десятый виток смыслов и… ставлю многоточие…

…держу паузу.

Спокойную.

Уверенную.

Бесстрашную.

И ставлю точку.

Глава 2

Посвящение

– И что это за девочка такая?

– Вот такая девочка, сама себе девочка.

Я – не одна против мельниц и масок. В моем углу боксерского ринга, на моей скамейке, за моей спиной – мои. Каждый из них лепил, помогал, бросал вызов и оставлял справляться, обламывать ногти о тщетность. Я – это они. Это глава – им.

Родителям

– Ты же девочка, ну ты же должна…

– Должна ли? Что именно? И кому?

«Терапия? – говорит мама. – Зачем вываливать личное? Мы к такому как-то не привыкли». Она пожимает плечами. «Но, если тебе помогает – ладно. Сейчас это модно».

Именно работа с психологом, давшая право обижаться на родителей, не обесценивая эти обиды, называя их инфантильными, привела к осознанию, которое нельзя получить усилием воли и разума: скольким же я обязана родителям.

Когда мы запрещаем себе негативные чувства, мы запрещаем чувства как таковые. Право чувствовать негатив постепенно приводит к тому, что они, чувства, появляются.

Вот так где-то к 40 годам я внезапно осознала очень важные вещи.

Мой папа – феминист.

Я выросла, не получив от самого значимого в жизни мужчины багажа в виде обязанности выйти замуж, нарожать детей, быть хорошей девочкой и мило выглядеть. Я никогда в жизни не слышала от отца анекдотов про «баб» или блондинок, ни разу он не сделал мне замечания, заставившего бы предположить, что я чего-то не могу, или на что-то не имею права.

Меня не заставляли.

Не сдали в музыкальную школу, не водили на фигурное катание, не проверяли дневники или домашние задания. Я занималась тем, чем было интересно, столько, сколько было интересно. Но, если я просила помощи – получала. Помню, как мне помогали со сложными задачами, помню, как мама, засыпая, штопала носок, пока я отвечала ей на все подряд билеты экзамена по биологии – потому что мне нужен был слушатель, а не потому, что родители волновались за мой результат. Я была сама. Увлекалась тем, чем увлекалась сама, сама жила в мире этих увлечений и сама научилась там всему – думать, справляться, доводить до конца. Меня никто к этому не принуждал. Во мне не взращивали криками и виной чувство ответственности. Оно появилось само из большой свободы и самостоятельности решений.

Меня научили думать.

Нашим семейным ноу-хау были долгие, многочасовые дискуссии обо всем. За ужином, уже подросшие, мы могли прикончить с родителями не одну бутылку вина, обсуждая, споря, аргументируя. «Показывай детям, что все – не только то, чем кажется», – дал мне главный совет отец, когда у меня родились дети. И я показывала.

– Вот смотри, что это?

– Миска.

– А если так? (Надеваю миску на голову.)

– Миска на голове?

– Или пластмассовая шапка?

(Смеется.)

– А если так? (Ставлю миску на стол вниз головой и стучу по ней ложкой.)

– Барабан!

– А если так? (Поворачиваю миску дном к ребенку.) Что ты видишь?

– Круг.

Наши дискуссии часто бывали горячими. Чувства не жалелись, ибо ценностью была четкость и обоснованность, а не абстрактная правота, но на чувства не давили, не манипулировали, дескать: «Как ты смеешь так думать!», «Как тебе не стыдно!». Выдерживать и искать аргументацию стало моей суперсилой. Мы спорили ради красоты спора и расширения сознания, а не ради победы любой ценой. И я научилась видеть границы, видеть трехмерность людей, видеть, почему, из какой реальности они думают не так, как я.

Я научилась видеть разницу между объяснением и оправданием. Критикой и отрицанием. Пониманием и позволением. Потому что я знаю, что круг – это не вся миска.

Принимать себя неидеальной – большая внутренняя работа.

Иногда я поступаю «как получается»: кричу на детей, обвиняю их, потом переживаю, где могу – исправляюсь, но не всегда. Лет через пять-десять на меня точно выльется: «Ты во всем виновата»; «Ты никогда меня не любила»; «Ты поступила неправильно» – и прочие болячки. И я уже внутренне готовлюсь. Раньше казалось, что надо просто признать и попросить прощения за все то, что не получилось. Но потом пришло понимание, каких сил требует рывок со стартовой позиции на уровень родительства, на который я вышла. И, принимая обиду ребенка, я не хочу обесценивать этот свой внутренний труд.

Эстафета принята. Долго было обидно, почему родители не каются и не посыпают голову пеплом в ответ на мои обвинения. Ведь не бывает идеальных семей, и я, как положено каждому ребенку, выросла с собственным багажом обид. А теперь я увидела ее, эту эстафету. Мой отец родился в колонии, бабушка сидела «двадцатку» как жена расстрелянного врага народа. Мама рассказывала, что бабушка ее часто поколачивала. Дети войны со всеми их травмами и анамнезами на фоне своего времени и своей эпохи были подвижниками: поступали вопреки нормам и согласно тому, во что верили. Они дали нам свободу, в том числе и свободу обижаться и отвергать. Многие ли могут похвастаться свободой отвергнуть родителей и не поплатиться за это? А они – мои мама и папа – остались рядом, несмотря на много лет обид с моей стороны.

Не было идеально. И я не идеальный родитель. Просто стало понятно, сколько мужества требуется, чтобы дать своему ребенку право сбыться, даже если при этом он отвергает тебя. Стало ясно, сколько убежденности и веры нужно, чтобы позволить ребенку поступать по-своему из уважения к его собственному пути, даже если это причиняет родителю боль. Вот она, обратная сторона родительской «клятвы верности» – дать и не вымогать в ответ признание и благодарность.

Мама и папа, если вы это читаете – я вас люблю. Если не читаете – тоже люблю. И теперь – вижу. Спасибо за это вам.

Детям

– Что же ты плачешь, такая большая и сильная мама?

– Потому что я живая, моя девочка.

Маленькая отважная девочка… Какая бы вялая и болотистая депрессуха ни одолевала меня – даже в самые трясинные минуты, когда мир слякотен и надтреснут в мороке жалости к себе, а я рычу лицом в подушку от усталости, злости и бессилия или, как волк в клетке, выхаживаю километры по комнате, – я заглядываю в два ужасно знакомых сине-серых глаза, они смотрят в меня серьезно и изучающе, а потом… улыбаются.

Мама плачет, мама смешная, маму можно схватить за нос теплой пухлой ручкой. Что ты плачешь, мама, разве это горе? Вот смотри, можно заграбастать ложку и лупасить по столу. Смотри – громко, смешно, здорово! А если ты поднесешь меня к окну, то можно бить ладошкой по стеклу. Знаешь какое оно холодное? Ого! А в ванной, мамочка, такая огромная красная божья коровка. Она плавает, представляешь? А я за ней, вот это да! Ты вчера коробку открывала, а она как зарычит! Огромная страшная громкая коробка рычала, а ты не плакала, мам. Ты меня от нее спасла. Так что же ты плачешь, такая большая и сильная мама?

Дети учат.

Тревога, неуверенность, страх, откат, «что ты как маленькая?» – все это скачок развития, выход на новый уровень. Это страх перед прыжком в неизвестное будущее.

Взрослая Я не говорит себе: «Что ты как маленькая?» Взрослая Я знает, что это – цена рывка.

После каждого скачка развития наступает откат в незрелость, страх и потребность в поддержке. Это – адреналин после прыжка в неизвестность.

Взрослая Я говорит себе: «Все получится. Ты справишься». Взрослая Я идет к близким и делится страхами.

Искренность нужна так же, как любовь и принятие. Будь безусловной, пока можешь. Будь честной, когда не можешь.

Взрослая Я прощает.

Говори «я» и «хочу» и «не хочу». Будь прямой. Проси. Говори: «Мне больно», – а не «Так не ведут себя, если любят человека». Говори: «Я зла как черт», – а не «Неужели так трудно было позвонить?». Нас генетически тошнит от поучений и обвинений.

Взрослая Я смеет стоять за свои «хочу». За свои «нет». Как дети, до последнего.

Сам по себе конфликт не страшен. Страшен страх конфликта.

Взрослая Я снова идет в сложные разговоры. Снова и снова отстаивает себя. Учит этому. Учится этому.

Не лезь, когда он занят. Не замечай, когда он ошибается. Извлечь урок – это его задача, а не твоя.

Взрослая Я дает вырасти. Ребенку, делу, интересу, проекту, любви.

Уйти, не любить – это нормально. Пусть уйдет. Пусть не любит какое-то время. Доверься. Не беги следом с причитаниями. Не вини по возвращении. Он там вылупляется в себя. Пусть. Это важно.

Если он – это ребенок. Если он – это любимый. Если он – это ты сама. Право уйти и побыть отдельно. И дверь, оставленная приоткрытой.

Мужу

– В болезни и в здравии?

– И в расставании.

Моя менеджерская душонка регулярно подкладывает мне же свинью и норовит облечь в план всё, к чему прикасается. Стоит мне на секунду задуматься, что было бы неплохо добавить в отношения с мужем приятной беззаботной легкости, как в голове немедленно рождается план внедрения легкости, график обниманий и прочие гнусные достигаторские пункты. Я спасаюсь как могу и усилием воли затираю подобные мысли, дабы конкретно не насвинить на остатки святого. На отношения.

У меня самый чудесный муж на свете. Мы, правда, развелись. И не первый раз, и, кажется, в этот раз окончательно. Но это не важно. Мой бывший уже муж от этого не становится менее чудесным. Он всегда был способен бесконечное количество времени сносить мои наезды, колкости, взрывы и возмущенный пилеж. Более того, он реагирует на все это самым правильным из всех возможных способов: не игнорирует, зная, что меня это бесит, но и не принимает на свой счет настолько, чтобы вступать в обиженную перепалку. Он приподнимает бровь, выслушивает, и… без препираний делает то, о чем прошу. Или не делает. Но в его неделании и молчании выражено уважение к моему несдержанному наезду. Короче, он ведет себя как опытный врач с буйнопомешанным или как мама двухлетки. Впрочем, он дважды папа, а опыт учит.

У меня самый прекрасный на свете муж. Он обладатель прекрасного характера: основную часть жизни пребывает в плохом настроении. Мне даже удивительно, как в одном человеке может помещаться столько плохого настроения. Я хронический антидот и постоянно нахожусь в режиме рассеивания злых чар и выдачи волшебных пенделей, чтобы растормошить недовольную брюкву. Как мы умудряемся столько ржать вместе, непонятно. Романтики у нас нет, и мы уже давно на эту тему успокоились, так что в промежутках между его брюквованием, моими шпильками и наукоемкими спорами мы в основном разговариваем. Мы много разговариваем.

Мы живем по отдельности, он приходит в гости, и мы пьем чай и разговариваем. Мне кажется, мы не перестанем делать это никогда.

У меня самый лучший на свете муж. Мы столько лет прожили вместе, два раза развелись, но так и не смогли друг друга возненавидеть.

Я постепенно отпустила уход времен, когда от прикосновения бежали мурашки по позвоночнику, когда мы молчали часами после Такеши Китано, когда он еще пел под гитару, и пел мне, когда он бывал с утра нежный, смешной и взлохмаченный и сжимал мне руку, если я говорила что-то в самое сердце – потому что из нас двоих говорила всегда я, вот и сейчас говорю за двоих.

Он до сих пор так сжимает мне руку, а я до сих пор говорю. Иногда мы обнимаемся и оба плачем. О том, что нечто важное безвозвратно ушло. И о том, что важное осталось – бесконечное доверие.

У меня самый замечательный на свете муж. Мы действительно были вместе. Когда двое – это двое, а не два человека рядом, между ними есть словно некая тайна, невысказанный секрет, они находят друг друга особым взглядом, каждый раз узнавая своего. Они похожи на заговорщиков, улыбающихся тому внутреннему угольку, мерцанию, невидимой связи, которую и выразить-то нельзя, это просто знание, сокровенное и на двоих. Их всегда видно в толпе людей, они – замкнутое пространство, они – вдвоем, даже если по отдельности. А когда связь рвется, они по-прежнему вдвоем, и даже за руку, и даже обнявшись, но это уже не двое, а два – два отдельных человека. Словно тонкая оболочка мыльного пузыря лопнула, и тот особый воздух растворился в общем, и пространство потерялось в общем, ушло, и остались просто две единицы из толпы.

У меня был самый необходимый мне все те годы муж. Когда приходят вопросы «Почему?», «Почему любишь?» – это попытка заполнить исчезающий воздух двойства, судорожные глотки рыбы, выброшенной на песок. Исчезает невыразимое, и кажется, будто выразимым и логичным можно заполнить постепенно образующуюся пустоту. Когда детально продумываешь чувство – значит, нет его. Я теряю любовь, когда перестаю любить себя: начинаю изводить свое внутреннее юное существо требованиями, планами и идеалами. И я тогда застываю, замерзаю, мертвею – любовь уходит, уходит жизнь, а с ними и жизненность…

И оказывается, нет смысла вовсе искать ошибки, промахи, надо просто вспомнить о том существе, которое во мне. Вспомнить, погладить, улыбнуться ему и дать дышать в конце концов. И оно заискрится, заживет, задышит любовью, преображая все вокруг. И вот тогда снова появится ощущение, что нас двое, а не просто два человека рядом.

Даже если место этим двоим – уже в прошлом. Они и оттуда способны озарять ровным, очищенным и прощенным светом наше настоящее.

«Говорят, брак на грани развода – самый прочный. Но мы переступили эту грань» (С. Довлатов. Наши).

На глазах своих детей мы прожили любовь, отношения и их завершение. Мы прошли через разделение и отпускание чувств, держась за руки. Потому что 15 лет отношений, два брака и двое любимых детей – прекрасная основа для дружбы на всю жизнь. И для того, чтобы показать детям, как взрослые люди могут и умеют проживать перемены, позволять себе чувствовать, оплакивать и отпускать. И делать это с достоинством и честностью.

Наши дети будут знать, что отношения могут заканчиваться.

И что это – не конец.

Отношения учат.

Когда все ужасно, важно понимание и молчание. Не надо ерзать словами от страха.

Я научилась давать пространство для чувств другого.

Заботу, помощь, внимание нельзя выдрессировать. То есть можно, но на кой она, такая, сдалась.

Взрослая Я учит просить. Учится просить.

Любовь – это не чтобы он был навеки привязан к тебе. Любовь – не стоять на его пути, когда он счастлив без тебя.

Мы отпустили друг друга в уважении и любви.

Единомышленникам

– Вам не страшно одной идти против мнения толпы?

– Я не одна.

Одной из важнейших ценностей для меня является человечность – в смысле не милосердия, а проявления себя живым, неидеальным человеком. А живые люди, как известно, невероятно сложны и противоречивы.

С одной стороны, они стремятся быть лучшей версией себя, какая бы она ни была в разных системах ценностей. Это стремление соответствовать каким-то внутренним принципам, постулатам, обычно жестким в своей категоричности. Это наша важная, но неживая часть. Скрипт.

С другой стороны, наши поступки обусловлены нашим воспитанием, средой, опытом, травмами, психологическим состоянием, темпераментом, эмоциями, погодой, здоровьем, окружающими нас отношениями и еще миллионом вещей. Это делает нас спонтанными. Непоследовательными. Эмоциональными. Чувствующими. Изменяющимися. Ранящими. Ранеными. Неидеальными.

Это наша живая часть.

Жизнь.

Наши принципы и ценности – это компас, направление.

Мы можем его менять и пересматривать. Можем приносить свою живость в жертву и можем отступать, отвоевывая живость. Можем отходить и возвращаться. Передумывать и снова укрепляться.

Наш путь – это единственное, что на самом деле есть.

Во мне очень много сочувствия и тепла к живому.

И свою публичную миссию я вижу прежде всего в признании живого, а не в утверждении правильного – для последнего достаточно вещателей и без меня, да и я, надо признаться, вложила туда уже достаточно, чем не особо горжусь.

Для меня это про смелость жить такой, какая я есть, стремиться, ошибаться, противоречить себе, противоречить общественно одобряемому. Про Искусство Жить Собой.

И у меня есть единомышленники, для которых увидеть, каким сложным, неидеальным и неоднозначным может быть путь каждого отдельного живого человека важнее, чем лишний раз объявить, как надо жить правильно.

Вот эта готовность вновь и вновь вглядываться в живое и неправильное, открытость к постоянному осмыслению и пересмотру неживых «так надо», стремление воспринимать и понять реальное – для меня маркер своих.

Как в триатлоне, выдыхая горячие и шершавые собственные легкие, бросаемся после полумарафона в 10-километровый заплыв и, выползая после него, со звенящими от усталости мускулами, вскакиваем на велосипед, – так мы бежим.

И часто нет вокруг деревни и общины, нет надежных партнеров, за чей счет можно было бы позволить себе подвыгореть и нервно сорваться, нет питающей, заботливой любви, чтобы искупаться в ней, как в живительной воде. Только спланированные батончики самоподдержки и заначенные по карманам крохи прощения себя за то, что сделала сколько могла.

И свои. Единомышленники.

Уникальный ресурс горизонтальных связей.

Целая армия своих за твоей спиной, как бы ты ни оступилась.

Люди учат.

Правота не стоит ломаного гроша. В выборе: остаться правой в споре или сохранить отношения – всегда выбирай отношения.

Взрослая Я выбирает человечность. И не знает, как правильно жить.

Внутренним голосам

– Ты куда смотрела?

– Я вас не видела, простите.

Четыре года назад после 15 лет безаварийного вождения я поцарапала чужую машину: выезжала из слепого поворота и не заметила. Вышедший из автомобиля водитель ошарашенно спросил: «Вы куда смотрели?» «Я вас не видела, простите», – не менее ошарашенно ответила я. А он там был, ощутимо и присутственно ехал, но я не видела. Смотрела по сторонам, смотрела назад, смотрела прямо на него, но не видела. На заднем сиденье устроили скандал дети – вопили, ругались, – и хотя я смотрела, я на самом деле не смотрела. И не увидела.

Мы каждый день куда-то едем, и каждый день на заднем сиденье гвалт. Внутренний страх начинает вопить, что вперед нельзя и срочно надо остановиться. Потребность в одиночестве требует немедленно всех высадить и красиво втопить педаль газа в пол. Обида вкрадчиво рисует демотиваторы и тычет пухлым пальчиком в пустую карту дорог, ей всегда есть куда ткнуть, но куда ехать – нет. Сомнения тройняшками причитают, вопрошая, зачем мы вообще куда-то поперлись, сидели бы тихо дома. Тревога трясется и охает на поворотах. Паника визжит и клекочет, что не доедем. Зависть бесконечно брюзжит, что она заслужила большее, чем семиместный семейный Peugeot. Амбиции орут, что мы еле тащимся. Упрямство пытается всех перекричать, чтобы заткнулись.

Я научилась в дороге ставить детям музыку и аудиокниги. Научилась говорить железным, не терпящим пререканий голосом: «Я за рулем. Всем молчать и не мешать». Дети, в свою очередь, почти научились вести себя тихо, но еще чаще я научилась отключаться от их склок и нытья. И научилась видеть черные машины справа.

Весь наш внутренний багаж – курятник воплей и брюзжания – там, на заднем сиденье. Когда есть время, я высаживаю на обочину одиночество, обещаю амбициям купить Tesla и пристегиваю страх пятиточечным ремнем. Но чаще времени нет. Мне осталось каких-то 30 лет, и мне надо на Север. И визит в психдиспансер со всей этой гоп-компанией не вписывается в мой маршрут. А если во время движения обернуться и потребовать, чтобы все заткнулись, я не увижу черную машину справа.

На заднем сиденье периодически свара и гвалт. Но мне надо на Север. И я – за рулем.

Один внутренний голос кричит изнутри прямо в висок: «Так нечестно: Я хорошая – Я маленькая – пожалейте МЕНЯ – МНЕ трудно – МЕНЯ никто не любит – все МЕНЯ бросили – Я совсем-совсем одна – Я не хочу ничего решать – Я не хочу ничего делать – это ВЫ во всем виноваты – Я хочу на ручки!»

Другой голос диктует в другой висок холодно и жестко: «Ишь чего захотела – ТЫ не заслужила – посмотри на СЕБЯ – кому ТЫ нужна – ХВАТИТ ныть – ТЫ ничего не доводишь до конца – всем на ТЕБЯ плевать – ТРЯПКА – ДОСТАЛА – УРОДКА – СЛАБАЧКА!»

Они бродят по разным комнатам – обиженный ребенок и критик – и борются за доступ к микрофону, чтобы выплюнуть наружу больное. Ребенок проклинает критичного и черствого родителя. Критик презирает слабого и неуверенного ребенка. Ребенок ищет себе родителя – заботливого, эмпатичного, терпеливого, чуткого. Ищет в каждом партнере, ищет в каждом встречном – и неизбежно разочаровывается. Критикующий родитель ищет себе другого ребенка – удобного, собранного, послушного, трудолюбивого. Этот не заслуживает ничего, кроме пинков и критики. Без жестких мер эта размазня просто никогда не повзрослеет, не справится, не выживет. Ищет другого, правильного ребенка – в детстве, в школе, в университете, на первой работе, второй, в клубе, театре, библиотеке – и не находит, потому что другого не существует.

Они не знают, что они есть друг у друга, там, внутри, за стеной. Неужели они правда не знают?

Я сидела на кухне и размышляла. Дети спали, ночь, тишина. После первого развода прошел год, и я так устала слышать плач этого недолюбленного одинокого ребенка внутри, что сказала себе: «Эй! Ты же умеешь! Ты же умеешь быть с детьми терпеливой, чуткой, честной, поддерживающей! Ты же самая лучшая мама, верно? Ну так вот, той девочке внутри очень нужна такая».

Так у меня голове появилась моя собственная, заботливая, любящая мама.

Ей можно рассказать, как страшно, как нужна любовь, как одиноко, нечестно. И она скажет: «Прости меня. Я не видела, как тебя плохо. Я с тобой. Я за тебя. Я никому не дам тебя в обиду».

И девочку отпустит немного:

«Ничего, мам. Я понимаю. Ты просто переживала».

И маму отпустит немного:

«Ты знаешь, я себя ругаю, когда ругаюсь. У меня не всегда получается быть чуткой».

И девочка внезапно повзрослеет:

«Я знаю. Виню тебя иногда, но это от усталости. Не всегда получается быть самостоятельной».

И в тот момент я дала себе обещание.

И произнесла его вслух в пустой кухне:

«Я сама себе ребенок, и я сама себе родитель».

С тех пор они дружат. Когда ребенок ноет и жалуется – родитель смотрит нежно и с терпением. А когда родитель ругается – ребенок улыбается и знает, что это не всерьез. Оба твердо уверены, что вместе прорвутся.

На моем обручальном пальце кольцо, бриллиант в платине. Я заказала его у дизайнера сама, чтобы знать и помнить, что кроме всех партнеров, родителей и друзей мира у меня есть я.

Когда грустно или в голове снова начинается перепалка, я смотрю на игру света в камне и вспоминаю, что я у себя – да. Та самая пресловутая «любовь к себе» – это вовсе не аффирмации про самую обаятельную и привлекательную. Любовь к себе – это про целостность. Про право на существование – и ребенка, и родителя. Про право быть вот такими и друг у друга. Про взаимное обещание.

И еще про то, что, когда они оба говорят друг другу хорошее, кажется, что звучит только один голос.

Теплый. Спокойный. И… мой.

Глава 3

Больше всех надо

– Все эти разговоры – они все про труд. А жить надо в удовольствие.

– Кому надо?

– Тебе. Расслабься, тебе что, больше всех надо?

– Даже не представляешь насколько.

Современная гедонистическая культура кидает лозунги:

«Живи одним днем!»;

«Жизнь должна быть в удовольствие!»;

«Никто никому ничего не должен!»;

«Не напрягайся!».

Она восстает против «надо» и «должно». Легкость бытия противопоставляет себя тяжелому труду, чувству долга, долгосрочным целям.

Ты должна

Учиться. Быть хорошей девочкой. Поступить в университет. Сделать карьеру. Выйти замуж. Родить ребенка. Родить второго ребенка. Посвятить себя детям. Быть образованной. Читать книги. Уметь играть на инструменте. Развиваться. Быть заботливой. Быть независимой. Быть мудрой. Вести здоровый образ жизни. Уметь давать отпор. Быть послушной.

Неудивительно, что реакция на «надо» сродни бунту, в котором и рождается отрицание.

Бунтуя против диктатуры, мы заодно отрицаем труд, усилия, упорство, увлеченность, сосредоточенность, работу на перспективу, готовность поступиться удовольствием.

«Тебе что, больше всех надо?»

«Зачем ты напрягаешься?»

«На фига убиваться?»

Мне действительно больше всех надо. Надо очень, надо настолько, что я поступлюсь удовольствием и принесу жертвы, буду вкалывать до последнего пота, буду выкладываться, забывая о пролетающих часах, напрягаясь до рези в глазах и цепляясь за каждый выступ, терпеливо шаг за шагом восходя к цели.

Потому что это «надо» – мое.

А чужое «надо» – чужое, потому что должен ты кому-то, а не себе.

Не цели бессмысленны, чужие цели бессмысленны.

Бесполезно приучать ребенка к трудолюбию, заставляя его решать поставленные нами задачи. Он будет бунтовать против самого процесса решения, а бунтовать-то стоит непосредственно против чужих задач.

Все усилия загнать в труд, все коучи, мотиваторы, книги по самопомощи, распечатанные цитаты на стенах, меры борьбы с прокрастинацией и списки дел будут ощущаться насилием и вызывать бунт, пока мы идем за чьим-то, а не нашим собственным внутренним «надо». Дело в том, что цели – чужие.

Успех и трудолюбие рождаются, когда идешь к своему. Когда внутри беспрекословным императивом горит собственное, бесконечно прекрасное «надо». Путь к нему в сто раз прекраснее любых удовольствий. Такой путь дает смысл. Такой путь делает счастливым.

Когда этого нет, мы бросаемся в сиюминутные наслаждения, раскачиваясь на допаминовых качелях: вверх – новизна, яркость, вкус и счастье; вниз – грусть, упадок сил и опять поиск нового на взлете. Примерно так же, как со сладким и инсулиновыми качелями. Примерно так же, как с искусственным окситоцином. Примерно так же, как с любой зависимостью…

Представьте себе, что вы проснулись, зная, чего хотите, весь день в потоке трудились ради достижения цели, видели результаты, шаги и рост и к вечеру к вам пришло ощущение выполнения чего-то важного. При этом можно жутко устать, выполнять трудные и некомфортные дела, справляться со страхом и неуверенностью, но на вопрос: «Счастливы ли вы?» – ответить твердое «да». Мне кажется, что это чувство реализованности, осмысленности на интуитивном уровне знакомо всем. Но не у всех оно есть в реальной жизни.

Когда его нет, труд тяжек и неприятен и мы способны трудиться, только компенсируя свои усилия «быстрым сахаром».

Посмотрите на счастливых людей вокруг. Они много трудятся.

Одним из величайших богатств, подаренных мне родителями, было их невмешательство в то, кем мне надо быть и чем заниматься. Я читала что хотела, училась чему хотела, работала где хотела, выходила замуж за кого хотела и двигалась куда хотела. Им не всегда было легко с этим смириться, но они предоставляли мне свободу выбора. Поэтому, когда я снова и снова отвечаю на вопрос, откуда я черпаю энергию и как заставляю себя столько впахивать, почему не выгораю, не пью стимуляторы и не мечтаю «ничего не решать и платьишко», я отвечаю одно:

«Просто это мне очень надо».

Больше всех.

– А с чего ты взяла, что это правильный путь?

– Он мой.

– А у меня-то, может, совсем другой!

– Именно. Для поиска своего нужен компас.

Нет у нас компаса на случай, когда открыты все пути. Для изобилия нет маршрутов на карте.

Сухой, жилистый и закаленный тяготами жизни, наш предок впивался гниющими зубами в теплый клубень, закусывал луковицей и с первыми петухами шел горбатиться. Работали тяжело, чтобы есть, ели, чтобы жить. Изобилие пищи снизошло на человечество совсем недавно, и, судя по происходящему, для него у нас нет эволюционных программ.

Вопрос «А что я хочу от жизни?» тоже относительно нов. Сплином и поисками себя увлекалась избранная кучка богатых наследников, в то время как большинство наших прародителей не имела возможности задуматься: а охота ли мне сбивать руки в пахоте или тачать сапоги в темной каморке? Работали, чтобы есть, ели, чтобы жить.

Наше поколение стоит перед разверзшимся новым горизонтом возможностей, желаний и вкусов и чешет репу: дескать, что со всем этим делать? Как дети, упивающиеся свободой не чистить зубы, мы топчем все, что включает в себя понятия «долг» или «надо». Как дети, ворвавшиеся на ярмарку, до тошноты уедаемся, упиваемся и укатываемся впечатлениями.

Одни пробуют обуздать обрушившуюся на них бесконечность возможностей по старинке: контроль, слежка, рационы, завесы, замеры и контроль. Другие ныряют с головой в поиски и впечатления, выныривают в Азии, любят, молятся, едят.

Мы тревожимся за своих детей: а как они справятся с этой лавиной? Как будто между «запретный плод сладок» и «гуляй, рванина» нет ни тонов, ни оттенков. Постоянно, как биржи в период депрессии, осыпаются критерии всего. Куда бросаться? В холотропное дыхание, программирование, арт-терапию, спасение лесов Амазонки, стартапы, телесные практики? Кому верить – Тони Роббинсу или далай-ламе? Спорт – это абьюз ребенка или здоровый дух? Мне на марафон похудения, уборки по Мари Кондо, сексуальности, сценарного дела, валяния из войлока или прокачки соцсетей? На что ставить, в какую банку складывать, куда бежать?

У меня есть компас:

1. Делай, что должно.

2. Делай хо-ро-шо.

3. Делай не то, что делают все.

4. Доверяй интуиции.

5. Когда интуиция молчит, см. п. 1.

– Что значит «должно»? Никто никому ничего не должен!

– Лично я должна себе.

В нас нет ничего лишнего. Мышцы-сгибатели и мышцы-разгибатели – подрежь одну, и рука повиснет плетью. Эгоизм дополняется альтруизмом, самолюбие – скромностью, злость – добротой, панцирь – эмпатией, а гедонизм – долгом.

Отклонение маятника в одну сторону влечет за собой отклонение в сторону другую. Но если маятник повиснет, часы встанут. Баланс – это не замерший маятник, а движение. Отклонишься влево – упадешь, вправо – упадешь, и вот идешь, раскачиваясь, по тонкой проволоке – вправо-влево, вправо-влево. Замрешь – не сможешь идти. Пошел – отклонился, вынужден балансировать.

Долгое время в нашей культуре слишком важную роль играла идея о значимости долга. Мы были должны всем – родителям, школе, стране, коллективу. Это отклонение от баланса привело к естественному качку в обратную сторону: гедонизму. Жить только здесь и сейчас, только для себя, только в удовольствие и быть никому ничем не обязанными. Немедленное удовлетворение потребностей: захотелось – сделал, почувствовал – выполнил, надоело – бросил. В таком подходе много прекрасного: внимание к себе, своему телу, потребностям, минутным увлечениям и секундным порывам. Гедонизм – это про «быстро», «приятно», «хорошо» и «немедленно». А долг – про «надо» во имя чего-то неосязаемого, дальнего, негарантированного.

Мое «делай, что должно» – это мой камертон, совесть, которая показывает путь, когда все стандартные мотивы – смысл, вознаграждение, выгода, воля, интерес – отказали. Мое «должно» – автопилот, сила, которая базируется на моих глубинных ценностях, моем «хорошо» и «плохо», «правильно» и «неправильно». Мое «должно» заставляет меня сдерживать гнев и отказываться от сиюминутной выгоды ради чего-то большего.

Мое «должно» – это про горизонт.

Про не мусорить и не давать взятку, потому что мы хотим другого общества для наших детей.

Про не наорать и не шлепнуть, когда очень хочется, чтобы отстали, а поддержать и принять, хоть это и трудно.

Вот есть ребенок, он голоден, устал и орет. И если дать ему сейчас, за полчаса до еды, конфету, мы решим сиюминутную проблему ора, но усложним отношения с разочарованием и тщетностью в дальней перспективе. Иногда мой выбор будет один. Иногда – другой, противоположный.

Мы каждый день проживаем подобный конфликт: поспать или доделать, сдержаться или позволить себе, быстро и легко – или сложно, но правильно. Серьезные, неблагодарные, важные вещи не совершить без этого важного «должно». Но радость, легкость, наслаждение невозможны без умения позволять себе и баловать себя. И то и другое приносит счастье, разное счастье, и то и другое приносит разочарование, разное разочарование.

Дети учатся находить этот баланс в своей жизни, повторяя пример родителей. Потакающий родитель подаст пример того, как жить в хотении, и не научит справляться с лишениями и трудностями ради высшей цели. Принципиальный и упертый родитель покажет путь жертвенности и упорства, но не даст опыта того, как позволять себе глотки воздуха на пути.

Я человек больших целей и тащу себя к ним сквозь усталость, недосып и отказ от мелких радостей. И я компенсирую это плевком в сторону диет, режима, порядка в доме, сдержанности, строгости и прочего.

Я выбираю, где быть моему «делай, что должно».

И выбираю, где я никому ничего не должна.

Что мне «должно»?

Глава 4

Сложные языковые уравнения

Нормально ≠ мне подходит

– Это вообще нормально?

– Нормально для кого?

Как-то провела два вечера со свекровью и поймала себя на том, что отвыкла от общения в формате оценок. Отвыкла настолько, что оценки не просто перестали меня задевать – они превратились в какой-то иностранный язык.

«Ты считаешь это хорошо, что у тебя дети плохо говорят по-русски?»; «А папа достаточно детьми занимается?»; «А у тебя работа хорошая?»; «А начальник хороший?»; «А платят нормально?»; «А Тесса, мне кажется, стала миловиднее, да?»; «А Сашина диета – это нормально?»; «А зачем тебе кикбоксинг, ты же не собираешься драться?»; «А это вообще нормально?»

Оценки сводят меня с ума.

Я теряюсь в ответах.

Могу сказать, что мне грустно, что дети предпочитают говорить на английском, но в то же время мне не хочется принуждать их к русскому.

Могу объяснить, почему так. Не могу сказать, хорошо ли это. Для кого? С какой точки зрения?

Могу поделиться, как во мне борются чувства вины, лени и тщетности.

Я не знаю, хорошая ли моя работа и нормально ли мне платят.

Я знаю, что…

…получаю на уровне рынка и мне хватает,

…и что Тесса в моих глазах всегда красивая, уникальная и единственная, и я не могу оценивать ее по шкале миловидности, и никогда не могла,

…и что я занимаюсь тем, что мне близко, и что мне приносит радость…

…и я не знаю, насколько это нормально и для кого.

Мне очень сложно свести весь сложный, субъективный, неоднозначный, многоплановый мир к черно-белому «хорошо» и «плохо». Мне сложно жить в мире оценок.

Оценить ≠ узнать

– Оценка неизбежна! Вы же знаете, что есть хорошие и плохие поступки?

– Я знаю, что оценка и познание взаимоисключающи.

При отсутствии привычки немедленно оценивать есть шанс услышать, а что же говорит некий условный «плохой человек»: почему, зачем он так поступил. Это вынуждает задуматься над его чувствами, мотивами и точкой зрения. Лишает возможности видеть в человеке объект, вынуждает реагировать, сочувствовать, понимать, слышать, думать.

Чувства маленького ребенка – чувства-сырец. Он говорит на языке чистых, не затуманенных ничем эмоций. Они пока не обтесаны и не скованы анализом «а можно ли так чувствовать?», их правильности, пристойности, адекватности и полезности. Ребенок пока не внимает словам и не следует голосу разума – он выискивает и считывает наши чувства. Именно поэтому психологи говорят, что отсутствующий, игнорирующий родитель страшнее чересчур эмоционального. Ребенок познает мир через эмоциональный ответ взрослого на его чувства.

Оценка нарушает поток взаимного познания. Оценка – это отказ от опыта совместного чувствования, со-чувствования. Это отказ от «я», от ответственности за свои чувства. Вместо: «Я вижу», «Я понимаю», «Я чувствую боль», «Я сердит» – ребенок слышит безличные: «Это плохо», «Ты дурно поступил», «Ты тупой».

Оценка – это замена «я»-чувств на суждение, резолюцию, штамп с характеристикой. Говоря с ребенком на языке оценок, мы отказываем ему в чувствах, заменяя их суждениями, о-суждениями. Он говорит с нами от первого лица, а в ответ слышит обезличенную тарабарщину. И учится реагировать так же (дети быстро адаптируются), и вырастает во взрослого, задающего сакраментальный вопрос: «А это вообще нормально?»

В ситуации горя или сильного стресса мы, как на войне, отмораживаемся: отключаем себя от многих эмоций, почти перестаем чувствовать и со-чувствовать. А потом растим детей и не можем удовлетворить их потребности в общении на языке чувств, заменяем его оценкой как способом ориентироваться, и дети отмораживаются следом за нами.

Отмороженное ощущение собственного тела заменяется подсчетом калорий, отмороженные эмоции – оценками: «Забей», «Не нагнетай». Мы говорим на том языке, который знаем, и если с детства мы усвоили, что ответом на горе, обиду, гордость, надежду было отстраненное лицо и пулеметная очередь из «как маленький», «воображала», «нытик», «ненормальный», мы не выработали этого навыка – смотреть вглубь, сталкиваться с человечностью.

Вместо этого, вместо попытки понять, узнать, всмотреться, мы теряемся, пугаемся и оцениваем, оцениваем, оцениваем: может, у него диагноз? Может, я плохая мать?! Может, он неправильный ребенок?!! Это же ненормально!!!

Чувствовать – «ненормально» потому, что мы не умеем.

Потому что каждое чувство внутри автоматически переводится в оценку: «Я злюсь на ребенка, значит, я плохая мать»; «Я хочу на ручки, значит, я зависимая»; «Я обижаюсь, значит, я недостаточно работала над собой» и т. п. Нет привычки, умения, побыть в этом «я злюсь», «я обижаюсь», оглядеться в нем, понять, про что оно.

Учить новый язык – а чувства тоже язык – невероятно сложно. Знание языка предполагает не просто знание слов, а понимание другой картины мира – иной, не похожей на свою. Решение не оценить, а услышать чужие чувства вынуждает чувствовать в ответ.

Когда трехлетка вопит, что ему дали сломанный банан, проще всего отмахнуться. Он тебе: «Я злюсь», – а ты ему: «Ерунда». Он тебе про чувства, а ты ему – оценочную тарабарщину.

Так вот ребенок не понимает тарабарский язык. Пока.

Он умеет говорить только на языке чувств. Пока.

Пока не освоится, не вырастет и не начнет писать в пустыню интернета: «Меня никто не понимает и просто хочется, чтобы обняли».

Пока мы не вспомним забытый язык чувств, не будет близости.

Пока мы не заговорим на нем вновь, поколение за поколением будет смутно хотеть на ручки, но даже не понимать, что это и про что это.

Пока мы не сделаем язык чувств языком общения, мы так и будем не понимать своих детей.

Отмести непереводимую какофонию сырых детских чувств оценкой «глупый малыш» проще, чем попытаться их хотя бы увидеть, а увидев – понять, а поняв – позволить себе со-чувствовать. Взять на ручки и почувствовать всю обиду и несправедливость мира, в котором банан сломан.

Возьмите на ручки ≠ оставьте меня в покое

– Так что, теперь всех нытиков всегда жалеть?

– Нет. Теперь пытаться понять. Иногда горе таково, что даже слова лишние.

В прошлой школе Тессы было плотное индийское комьюнити. Их культура очень слиятельная, трогательная, с размытыми границами. Я помню, как дочь сходила с ума. Стоило ей расстроиться или заплакать, подружки окружали ее, трогали за руки, пытались обнять, бесконечно спрашивая, что случилось. Но все, что нужно было Тессе, – немного личного пространства: «Мам! Ну как они не понимают, что в этот момент НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!»

Великий педагог Януш Корчак писал, что иногда горе ребенка так глубоко, что только молчание достойно его. Лучше не скажешь. Поэтому я спрашиваю у своих детей, хотят ли они, чтобы я побыла с ними, можно ли их обнять. Меня передергивает от вторжения – к себе, к ним.

В первые годы жизни в Англии со мной случилось несколько историй, продемонстрировавших, что непрошеная помощь ранит не меньше, чем полное игнорирование.

Однажды я заметила, что наша пожилая одинокая соседка не выходит из дома. Я постучалась, выяснила, что она заболела, и предложила сходить за покупками. Женщина долго отнекивалась и потом сказала: «Ну, хорошо, купите виноград». Когда я вернулась, то обнаружила у двери табуретку, на ней деньги и записку: «Оставьте тут, спасибо». Тогда соседка мне показалась неблагодарной букой. Но потом я поняла, сколько сил нужно было потратить заболевшему человеку, чтобы отбиться от моей настойчивой помощи.

В другой раз я так же подорвалась помогать столетнему джентльмену, который с трудом пытался подняться со стула. Подскочила, поддержала его, он встал, забрал у меня величественно свой локоть и добавил: «Я способен справиться сам».

Эти «никого ничем не тревожить», «не нуждаться в особом отношении», безусловно, проявления очень английского характера. Но не только. Это прежде всего границы и уважение к другому. Кого-то нужно обнять и держать. А с кем-то – помолчать рядом. Но одинаково в этом уважение к тому, что другой – другой.

Сила внутреннего ответа ≠ сила внешнего удара

– Детей надо с младенчества готовить к тому, что жизнь не сахар и что жалеть и уважать их никто не будет.

– Ребенок, напитанный любовью и самоуважением, скорее справится с трудностями.

Мне часто помогает такой фокус: я представляю, что посыл, который от меня получают дети, становится их внутренним голосом – тем самым, что будет звучать внутри, когда меня не будет рядом.

Я погружаюсь в себя, взрослую, и думаю: мне хочется, чтобы какие слова звучали? Что в нас отзывается в стрессе или в радости? Какие фразы окружающих пулями пробивают внешнюю оболочку и попадают в невидимую внутреннюю цель?

Чем с более сильным стрессом мы сталкиваемся, тем глубже проваливаемся в «детское», иррациональное, состояние мышления. Мелкие неурядицы легко отбиваются рациональными установками, а сложные проблемы ударом под дых заставляют нас хватать воздух и чувствовать, как комком в горле со дна поднимается все неразумное, детское. Отваливаются подпорки принципов и ценностей, наваливается страх, тянет забраться «на ручки» или, наоборот, рычать и кусаться от бессилия.

Я давно поняла: всё, что нужно детям, мы уже сделали.

Мы дали им теплый, уютный дом. И этот образ навсегда останется в них: изрисованные столы, крошки от печенья, мебель с историей, кот, хомяки, мамины оладушки, детские, в которых уже не помещаются старые игрушки, книги, рисунки, одежда.

У них уже есть к чему прикоснуться воспоминаниями сквозь годы. Дом. Почувствовать, как это – когда их любят, им рады. Ощутить, что есть место, где слушают ночные разговоры, заплетают косички, целуют на ночь, укрывают теплым пледом. Где смотрят с нежностью и гордостью, утирают слезы, сажают на колени, не контролируют успехи, не высмеивают фантазии; где крепко прижимают к груди, а о ноги трется, мурча, рыжий кот.

Что у нас остается от детства? Смутное ощущение родного, тепла и легкости. Знание, как это – быть любимым. И я смогла своим детям это дать. Несмотря на то, что много работала, что наш дом никогда не дышал элегантностью и достатком, что с телевизора свисали провода и рубашки вечно валялись неглажеными. Мы часто были невыспавшиеся, непоследовательные, а вместо обеда случались чипсы с колой, и все же как-то мы умудрялись жить просто, легко и тепло. И дети выросли в этих легкости и тепле. И поэтому они чудесные. Свои, добрые, чувствующие, неожиданно здоровые и хорошие во всех смыслах.

И я вот представила, что как будто бы дети прибывают кольцами, как деревья: с каждым годом новое кольцо, сердцевина все менее сочная, а кора все более твердая. И с каждым годом всё жестче и больнее их бьет жизнь. А удары бывают всякие: какие кору чуть поцарапают, какие пробьют в сердце, так что течет беззвучный, прозрачный сок. Чем глубже бьют, тем меньше в ответ разума, тем больше сердца, чувств. Чем больнее – тем глубже.

И поэтому так важно все то, что было сказано еще в детстве, все, что сохранилось на каждом кольце. Все эти тепло и легкость будут звучать внутри, поддерживать моих детей даже при самом сильном и глубоком ударе.

Травма не закаляет.

Мы не кормим ребенка намеренно тухлой пищей и не поим его грязной водой, чтобы он привык к ним.

Намеренно унижать, отталкивать, травмировать его с целью подготовить к жизни – бессмысленно и по сути является передачей травмы. Запас прочности, уверенность в себе и близких, доверие, надежда на лучшее, внутреннее спокойствие, благополучие не оберегут от ударов судьбы, но с ними легче будет их пережить.

Как много это – неброский крепкий тыл.

Глава 5

В слабости и в силе

– Ох, ну накрутила. Будь попроще, и люди к тебе потянутся.

– Соблазнительно, но… буду, пожалуй, собой.

Очень долгое время одним из самых обидных нареканий было обвинение в снобизме. Уж не знаю, что тому причина – рабоче-крестьянская школа, где тебя травят («Ишь, самая умная, что ли?»), или мои первые громадные подростковые любови, на которые родители поджимали губы и презрительно фыркали: «Ох, провинция, деревня, нашла себе».

Может быть, я со всем подростковым пылом и яростью боролась против этих «высоких голубоглазых аспирантов из хорошей семьи», а может быть, скованное стеснением одиночество девочки-очкарика из детства так просилось к людям и готово было «быть попроще», лишь бы не остаться одной.

Но долгое время в традициях российской интеллигенции интеллигентность свою я считала скорее неприглядной помехой и стыдным классовым прошлым, рвала на груди рубаху, цепляла сигарету уголком рта, всеми силами пытаясь показать и доказать, что я не такая, не снобская, не слишком умная. Я ж своя, да-боже-ты-мой, простая такая деваха, щи хлебала и жизнь знаю не из многотомника.

А потом, как-то постепенно, ушел у меня этот страх быть отвергнутой толпой за излишнюю щепетильность. Будто я взяла какую-то еще частичку себя и перестала ее отпихивать ногами, мол, я не я, интеллигентность не моя.

Нет, это не смешная шутка. Да, это называется чувство собственного достоинства. Нет, не хочу помолчать. Нет, не буду прикидываться, что я своя в доску. Да, вот с этими принципами, и вот с этим воспитанием, и с такой вот головой, в которой чего только не понапихано[3], но не с гогочущей толпой пошлости и сплетен, даже если там всем ну очень смешно.

Смею. Самостою.

– А зачем это – воевать, доказывать что-то? Сила женщины – в слабости.

– Да-да, знакомая риторика. А еще в покорности, глупости, слезах и борщах. Удачи…

Мне это сложно обозначить словами, это как стальной шар где-то в районе солнечного сплетения. Душевный вестибулярный аппарат: как бы меня ни крутило и ни бросало, он словно выправляет баланс.

Еще он называется уверенность в себе.

Спокойная, стальная тяжесть в груди, которая придает вес словам, когда по одному тону понимают, что с тобой так нельзя. Вес решениям, когда тебя очень трудно раскалибровать, выбить или раскачать.

Бизнес, или, скажем, карьера, или отношения, мастерство переговорщика, родительство или личный рост – это вообще все про одно. Про то, как этот стальной шар в солнечном сплетении наполнить магнетизмом и силой. Пока чувствуешь это «ммммммм» внутри в своей вибрации, ты можешь все, просто все.

В школе я была круглой отличницей. И в институте. Медаль и красный диплом. Я не в состоянии сидеть и ждать, пока что-то само решится. Я ставлю цели и иду к ним. Я достигатор классический, одна штука.

Но потребность победить вовсе не означает, что я вцепляюсь в каждую ерунду и довожу ее до финала под фанфары, – я готова к позиционной войне, готова принимать поражения, чтобы выиграть войну, готова ждать момента и возможности, готова отступать, извлекать уроки, собираться с силами, но видеть на горизонте победу, даже если эта победа – урок, который сделает меня мудрее, умнее, сильнее, гибче. Возможно, я проиграю бизнес или потеряю сделку, но это будет победа над собой, важный опыт. Проигрыш – просто внутреннее решение выиграть в другом.

Кому я должна, не знаю, но я должна – прежде всего себе – справиться.

Наверное, как говорят мудрые, воевать не нужно. Мой мир, мои мельницы и мои Дульсинеи – это всего лишь воображение, моя собственная матрица.

И они правы, это так. Но свою силу, своего воина я не предам.

Я с ним, пока он готов сражаться.

Я – он, пока он готов сражаться.

Я – я.

В этом – мой мир с собой.

– Ох, как бесят эти достигаторы. На их фоне сразу чувствуешь себя виноватым!

– Может, не стоит быть на фоне?

Заступлюсь-ка я за сильных. За слабых есть кому.

Начинается все еще задолго до того, как ты узнал, что выдержишь. Стертая нога, о которой ты промолчал. Замерзшие пальчики, которые ты нес до дома, как будто так и надо. Долго-долго нет мамы, темно и страшно. И ты лежишь, боишься и выдерживаешь. Обидные слова, которые сжал зубами – и пошел дальше, не осыпаясь плечами.

Почему ты тогда не извел нытьем, как все нормальные дети, не сотряс поджилки родственников отборным воем, не заболел всем возможным психосоматическим укором, смолчал, прожевал обиду крошевом зубов – никто не знает. То ли так закалялась сталь, то ли что-то знало в тебе, что выдержишь.

И это как клеймо на лбу – не скрыть ни от себя, ни от окружающих. Ходишь этаким магнитом, обернулся – на руке уже висят трое и бабушке чемодан поднести.

С ногами что-то, будто врыты в землю, с плечами что-то, будто небо держат, да и тень – практически каменная стена.

Самое любопытное, что ты вообще-то сам не ощущаешь себя каким-то особенным. Ну просто ты знаешь, что выдержишь, что ж теперь. Как Муромец, встал да согнул подкову. И вот ходишь и гнешь, за себя и еще за десяток. Этого на руках вынесешь, у него дыхалка слабая; этого закроешь собой, он к зиме непривычный; этому пережуешь, у него зубов нет; этого на руках качать всю ночь, он возбудимый; этот боится конфликтов, ему попоешь да погладишь; этот голоден – отдашь кусок; этот потерялся, давай руку, пойдем, а, ну и мешок тоже давай, понесу, чего уж; а на голове уже гнездо свили и птенцов высиживают, не гнать же. Бережешь, закрываешь собой от пуль и бурь, ловишь над пропастью, выискиваешь во ржи.

И можно все, нельзя сказать об этом. Потому что они чувствительные и их ранит.

А ты сильный, и ты выдержишь.

А еще ты всех немножко раздражаешь. Так, на третьем подсознательном уровне. Тем, что смеешь, прежде всего, а еще тем, что выдержал там, где другие сломались. Когда никто не видит, они радостно поковыряют гвоздиком и похихикают: «Ну что, не железный же? А? А?»

– Все правильно. Мужчины боятся сильных женщин.

– Не так. Слабые люди боятся сильных людей.

Паническая атака у меня была один раз в жизни. Так-то я человек железных нервов, высокого серотонина и отлаженной саморегуляции. И это было не когда двухлетний Данилыч сломал ногу, и не когда трех– и пятилетний дети исчезли в магазине, и не когда я в 15 лет оказалась одна не в том городе, прилетев первый раз в Америку.

Случилась эта паническая атака на свидании.

Мужчина, с которым я отправилась на встречу, был достаточно прост, совсем не богат и без карьерных амбиций – офицер, спецназовец. А я работала вице-президентом компании Sony, шестизначная зарплата, угловой офис.

И вот после двух или трех прогулок и разговоров сидим мы в каком-то несложном заведении, болтаем, и он меня спрашивает: «А кем ты работаешь-то?»

И тут я вдруг потеряла дыхание, обнаружила сердце где-то в желудке, закружилась головой, задрожала руками и не смогла выдавить ни-че-го.

Сейчас я думаю вот о чем: какой-же тупой пилой надо было впилить в мозг страх «показаться слишком сильной и успешной»! Какой глубины там шрам, что о него спотыкаются слова и свидания. И я не могла отыскать ни концы этого шрама, ни владельца пилы, но на слова «Ты такая сильная» тянет ковырять пальчиком в ладошке и оправдываться, мол, да ну что, да вы что, ну я же просто, ну это ничего не значит.

И никакие гордящиеся мужья и бойфренды, никакой успех, как карьерный, так и личный, этого не вылечил. Этого страха, что вот он сейчас услышит, испугается и уйдет в закат навсегда.

Потому что – негодная.

Слишком умная.

Слишком сильная.

Наверное, нужно иметь такой опыт, увидеть эту критическую поломку внутри, чтобы потом вытащить ее наружу, разобрать и научиться говорить и писать о себе с гордостью и спокойствием.

Увидеть травящую толпу в рабоче-крестьянской школе: «Че, самая умная, что ль?»

Увидеть потерянные ранние любови: «Ты слишком много работаешь, а мне нужна нормальная женщина».

И еще увидеть, что выбрала быть умной, несмотря на тычки, удары и издевательства. Выбрала карьеру, а не Витю из третьего подъезда, и ни разу не пожалела. И сказать той юной девочке, девушке: да ты, моя дорогая, крутая! И это заслуженно.

Я тогда-таки выдавила из себя про вице-президента.

А он ответил: «Вау! Да ты крутая. Офигеть».

И за этим последовали полтора года чудесных отношений.

И я ношу свою корону с гордостью.

– Чем гордиться-то? Тебе просто повезло.

– Карты нам, и правда, раздают разные. Но игру еще сыграть надо.

Предположим, что в нашей жизни нет свободной воли.

Мне просто повезло.

Когда мы бежим на выживание, когда все сдаются, а я остаюсь в строю – это у меня врожденные психологические особенности, просто повезло.

Когда горит и все бегут с визгом, а я тушу пожар – это не моя заслуга, это мама с папой, генетика и… просто повезло.

Когда никому не надо, а мне надо, когда ползу куда-то, куда одной мне надо и ведомо, – это не моя деятельная натура, не моя воля к победе, а комплексы, гиперкомпенсация, выпячивание, слишком много надо и… ну вы поняли.

Не все хотят туда, куда нужно мне. Не всем вообще сдались эти гонки. В мире сотни дорог, и каждая для кого-то. Мы все имеем право выбирать свое. Жить в своем теле, жизни, статусе и не стыдиться.

Если мы всего лишь производные своих суповых наборов, то чем моя потребность побеждать менее значима, чем чья-то потребность в заботе?

А что, если мы не производные, если свободная воля таки существует, хотя бы в какой-то степени?

Либо всем просто повезло или не повезло, и можно, не особо парясь, дожить остаток лет, все равно не мы решаем, и надежды на изменения нет никакой, кесарю кесарево, и зачем все мы здесь сегодня собрались…

Либо мы таки не тварь дрожащая, и где-то там начинает зыбко маячить призрак ответственности, страх сомнений и стыда, защита от этого всего и побег в «просто повезло». На территории свободной воли жить хлопотно и неспокойно.

Но мне туда.

С удачей у меня очень личные отношения. Я атеистка и мир дальнего круга ощущаю как хаос. Я могу десятки лет делать все правильно, и завтра меня огреет слетевшим на обочину грузовиком, пресловутым кирпичом на голову и внезапной судьбоносной встречей с Джудом Лоу. Или не судьбоносной. Я вот встречалась с Шоном Коннери, и ничего в моей жизни не изменилось.

Поэтому в моей игре с удачей есть, пожалуй, два основных правила:

● «Аннушка уже разлила масло».

Мой личный кирпич уже шатается в своей ненадежной кладке. Поэтому сберегать себя на долгую будущую жизнь я не хочу и в каждое сто́ящее дело вкладываюсь всей душой, выкладываясь до донышка. Сто́ящее. Танцевать так, как будто никто не видит, я могу и не начать, хотя бы потому, что мне не очень важно, как я танцую. А вот делать свое дело хорошо – должна. Должна в самом высоком смысле, должна себе, той короткой удаче, которая вынесла меня, со всеми трещинками и потрохами, из варева атомов вот в такую себя. При этом вообще не важно, синица ли это в руке, или журавль в небе. Они мои, и я им все отдам, пока есть, что отдавать. Ведь завтра может и не быть.

Жизнь у меня одна, но, если прожить ее, не экономя себя, одной и достаточно.

● «Я ежик, я упал в реку. Пусть река сама несет меня».

Мы несемся по жизни в мире хаоса. В нем есть волны, водовороты, штиль, кочки и мели. Я доверяю своей жизни и прислушиваюсь к шуму ее течения. Мои моменты радости и побед – это время отдыха. Как в боксе, когда за 30 секунд между раундами нужно отдышаться. Я отдыхиваюсь. Отдыхаю. Отдаю себе долги. Восстанавливаюсь. Наслаждаюсь. Это закончится уже за поворотом, и я не стану тратить это время на страх.

Когда я в яме, то не кляну судьбу. Я честно возмущаюсь, горюю, грущу, жалею себя и топаю ногами – я выражаю гнев. Но не виню безучастный Млечный Путь за то, что на моей дорожке опять яма. Ей там положено быть, согласно законам статистики! Я не рада ей, но она там должна была рано или поздно появиться. И вот в этом разделении двух параллельных рек – бешенства и обиды внутри и философского понимания неизбежности этапа в другом «нутри» – и есть мое заклинание. Быть честной, когда натерли туфли, ляпнула ошибку, потеряла деньги, напортачила в проекте, не вовремя заболел ребенок и муж не сказал нужных слов. «Напиться, завыть матерно» – и далее по тексту. Роптать и одновременно не винить. В этом соль. Продолжать сбивать сметану, иногда проклиная все, потому что успех – это тоже закон чисел. Будь честной в том, что чувствуешь на дне, и работай со вселенной. Работай и жди.

– в очередной раз роняет мое забрало нежный терапевт.

«По-чего???» – с вызовом щурит глаз мой матрос Железняк внутри.

«Да я… таких, как ты… да шоб меня…» – стряхивает на лоб непокорный вихор Беня Крик внутри.

«Я покажу тебе покорность!» – звонко размахивается камнем Гаврош внутри.

Изменения начинаются, когда признаешь непризнаваемое, глотаешь несглатываемое, принимаешь неприемлемое.

Признать в себе агрессора, манипулятора, испуганного ребенка, стяжателя славы, даже подлого труса – легко. Там все оттерапевтировано до блеска, как бильярдный шар.

Но не покорность.

Не покорность.

Выбросив из коляски все игрушки, расстреляв все стрелы, покусав все протянутые руки, сто раз сплюнув, двести обесценив, триста отмахнувшись, ты вдруг начинаешь видеть чуждую гадкую покорность в самом неожиданном месте – в себе.

Потому что должна же любящая мама, иначе зачем? И потому что можно же сделать лучше, верно? И ты же взрослый, мудрый человек, зачем опускаться на тот же уровень? И раз взялась, надо закончить. И это ведь логичное продолжение, не правда ли? И ты же пообещал, так? И он тоже устал, что его дергать.

Покорность течению событий. Обстоятельствам. Привычному.

Вспоминаю все те разы, когда жила как велено. Сдерживалась. Смирялась. Все ли они были нужны?

А что, если… Взяла да и наплевала на «правильный и полезный» отпуск и жила как хотела. Пре-кра-сно. Слала детям эсэмэски «чистите зубы!» в час ночи и гуляла с любимыми. Потом отшила подругу детства, которая появлялась раз в год с обвинением: «Ты совсем меня забыла». Потом еще одного страдателя: «Мне так плохо, но я не буду ничего писать, чтобы не портить тебе жизнь». Сказала десяток новых «нет». Опоздала. Проспала. Да и развелась наконец. Хорошо!

Глава 6

В любви и в расставании

… это сквозь жизнь я тащу

миллионы огромных чистых любовей

и миллион миллионов маленьких грязных любят.

В. Маяковский

– Все-таки сильная женщина – это от лукавого. Мужчина защищает и зарабатывает, женщина охраняет очаг. У всех свои роли.

– Мы не в театре.

С ролевыми играми у меня не складывалось никогда. Ну вот это все: он мамонта тащит, а я тут такая в платьишке, или я мамонта тащу, а он тут такой с ребенком в слинге, кашу сварил и патроны подносит, а в кармане букетик незабудок. Не складывалось, может, потому что играть очень сложно и затратно, может, потому что роль маловата и трещит по швам, а может, мы сложнее любой роли.

Вот сейчас любят говорить: партнерский брак. Прекрасная идея. А за идеей, самой прекрасной, никогда не видно живого человека – того, у которого понос сменяется озарением, подлость – альтруизмом и мелочность – благородством. Или даже не сменяются, а каким-то чудесным образом сосуществуют.

Идеи всегда сами по себе прекрасны: вот есть у меня идеал счастливой жизни «по каталогу» – воскресный ужин, пирог со сливами, белые салфетки и ручной работы стаканы на террасе. А дети вдруг – опа! – и пирога не едят, а требуют колбасы и жрут ее гады, таская из холодильника. И никакой сказки. Наорешь на всех, усадишь в салфетках и благости, и они сидят, отсиживают, глядят исподлобья и ждут окончания. И думаешь: «Ну и фиг с ним! Приветствую жизнь, сосиски из контейнеров, и пятна кетчупа на столе, и тарелки дурацкие, старые с цветочками и трещинами, и чай пакетиком, пусть!» В душе ноет гадко, тоненько по несбывшейся сказке, а они веселые, ногами болтают, важные свои глупости рассказывают. И тоже думаешь: «Как хорошо, хоть и не как в каталоге».

И вот партнерский брак: мы в бронзе, поддержка, уважение, взаимовыручка, никаких игр вроде – а вот на личности не перейдешь, тарелкой об пол не треснешь, и обиды надо доносить я-сообщениями. И вроде идея хорошая, а получается по каталогу.

Последние лет 20 было модно ставить цели. Придумывать идею и идти к ней. Сейчас стало модно не ставить целей. Катиться так, с какой ноги встал, и радоваться, если закатился на фуршет, а не на свалку. Катишься – и скучаешь по белым салфеткам и чаю с листиками мяты в фарфоре.

Так вот жизнь, и любовь, и дети, и бизнес, как мне видится, – это не про то, чтобы волочить за шкирку настоящее к упорной цели, и не про то, чтобы с утра встречать невынесенный мусор улыбкой Будды. А про то, что где-то между идеей и настоящим и случается жизнь. Вот в установлении этого ежедневного баланса между мечтой и реальностью она, жизнь, и есть. Жизнь – это стремиться быть хорошим партнером и смиряться с тем, что часто им не являешься. Стремиться вырастить счастливых, успешных, развитых детей и каждый день принимать, что они снова какие-то неправильные. Единственные отношения, которые мне даются, – это отношения поиска. Идем мы вдвоем, каждый с багажом своих каталогов за плечами, и то один начнет ныть, то второй взбесится, то один поддержит, то другой сольется, а с утра просыпаешься и варишь кашу, и ищешь, как жить, со вчерашними расхлопанными дверями, с неслучившейся романтикой.

Когда между мечтой и реальностью ищешь не компромисс, а путь. А он, сволочь такая, у каждого свой – и опять машешь руками и лупишь по столу картами и маршрутами, споришь, миришься, вдруг обмираешь в нежности от понимания или злишься от его отсутствия.

– Слово-то какое, «партнер»! Это кто вообще? Муж, жена, сожитель, любовник?

– Это близкий.

Обходительная и политкорректная Европа уходит от слов «супруг», «муж», «жена». Ну сами посудите, сидит работник паспортного стола, спрашивает: «Вы состоите в браке?» – «Да». – «Как зовут вашего мужа?» – «А у меня жена». Конфуз. Или там «Приглашаю вас с… хм… женой? подругой? невестой? гражданской женой?» – как ни назови, есть шанс или вляпаться, или оказаться в ситуации, когда человек вынужден перед тобой отчитываться, кем же приходится ему та блондинка с фотографии.

А тут так просто: «партнер». Моя пара. Мой +1. Мой близкий.

Когда я спросила у своих читателей, что для них означает выражение «партнерские отношения», как минимум половина из них ответили, что это нечто просчитанное головой, связанное с бизнесом, холодное. Не то же самое, что любовь.

Оно действительно не то же самое. Ведь в партнерских отношениях можно находиться и без любви. А можно с любовью – в зависимых, болезненных, разрушающих. Поэтому давайте по умолчанию примем, что любовь есть, а вот какие отношения выстраиваются на фоне любви – вопрос отдельный.

Если покопаться концептуально, то партнерские отношения будут подразумевать такие хорошие вещи, как взаимное уважение, возможность диалога, общие цели, понимание и соблюдение прав друг друга, договоренности о взаимодействии и много других.

Если копнуть еще глубже, то системным принципом партнерства является внутреннее согласие обоих в том, что «мы» – важнее, чем «я» и «он».

Это не то, что должен муж, что должна жена и в каких ролях им пристало исполнять этот танец. Это незримое единство, которое создается во всех достойных партнерствах, будь то в бизнесе, командном спорте или семье. Когда сумма частей больше целого.

Ты вынужден постоянно выбирать между «я хочу» и «для нас так лучше». Я такой, а он другой. Но ради «мы» нам придется как-то договориться. И в решении этих конфликтов и есть партнерство. Потому что мы оба, каждый по отдельности, идем в риск, дискомфорт, смирение и договоры ради чего-то большего, ради нас.

И именно оттуда берутся общие цели, диалог, договоренности и уважение. Они – естественный результат действия, процесса, который называется партнерством. Общий труд через диалог: постоянно находить то место и состояние, в котором и каждому возможно, и обоим возможно.

Через них рождаются доверие и близость. И терпимость, и тепло, и все остальное.

– Да просто сразу надо нормального выбирать. Идешь на свидание, смотришь: готов он за тебя платить или нет?

– Или смотришь, можно ли это с ним обсудить открыто или нет.

Мне видится, что это – глубинный страх: быть не принятой, считать, что легче промолчать, чем рискнуть быть не принятой, лучше сделать вид, закосить под дурочку, понаблюдать, лишь бы не нарушить собой некий прописанный ролевой танец.

Но ведь за этой осторожной тактикой наблюдения из уютненького шкафчика в замочную скважину – а совпадет ли предмет интереса со скриптом «и умерли в один день» – стоит страх «отношаться»! Налаживать общение, предъявлять себя, встречаться с реакцией, проходить это и выныривать на следующий уровень, какой бы он ни был, – или разлетаться чужими.

Ведь уютный шкафчик с течением жизни все больше похож на уютный гробик, а ты все сидишь в нем, выглядываешь в щелочку, оцениваешь, как отрез ткани на рынке, и не имеешь шансов любить – можешь только зачаровываться собственными ожиданиями. Как метко написал психолог Илья Латыпов, любовь – результат глубокого знакомства. Результат, а не стартовая линия!

Но как иначе дойти до этого глубокого знакомства, кроме как познавая и предъявляя себя для познания? Как узнать, тот ли он, если наблюдать исподтишка, всегда прячась за недоговоренностями и ожиданиями?

Да, мудро подыгрывая, где нужно – умалчивая и замазывая, можно очень долго тянуть красивую сказку, которая потом обернется горечью упущенного времени.

Я сама там не раз бывала. Но мир слишком огромен, жизнь слишком быстрая, чтобы спускать ее туда.

Упорное бытие собой, смелость желать глубоких отношений, а не красивых «отношенек» – самый быстрый и верный способ эту глубину найти. И на пути придется быстро и больно войти в десятки несостыковок и выйти из них с еще более четким пониманием того, что есть «твое».

И когда это «твое» окажется на тропинке – а оно там непременно окажется, – оно не будет выглядеть как свадебный катафалк с миллионами роз. Оно будет выглядеть как «я хочу тебя знать». Как разговор, в котором очень важно говорить правду, и слышать правду, и не разваливаться, сталкиваясь с ней.

– Просто надо найти своего человека!

– Сначала надо найти себя.

Мы ползем, как звери, всю жизнь к себе. Наши истории – и сказки, и биографии, и взросление, и внутренняя борьба – они разные, но про одно и то же. Герой проходит через испытания, чтобы найти себя. От микроистории о ссоре с мальчиком в песочнице за обладание красным совком к истории жизни.

Возьмем любовь. «Бабочки в животе», друг от друга не отлепиться, спать в обнимку и ходить за ручку, совместность-совместность, тоска от разделения, страх потерять. И это начало, такое же, как рождение ребенка. Мама вокруг, повсюду, мама – всеобъемлющее мировое «хорошо».

А потом эта самая «половинка» вдруг не хочет пойти с тобой, а хочет просто побыть с друзьями. Бурчит и не отвечает на звонки. Выясняется его отдельность. Так маленький ребенок выясняет мамину пугающую отдельность – мама больше не весь мир, она может уйти. Стать раздраженной. Не даться. Оттолкнуть.

Ребенок или взрослый, который не нашел свою самость, впадает тут в страх: дескать, меня бросят. Цепляется. Стремится угодить, становится липким, очень внимательным к тому, от кого зависит, следит за его выражением лица, читает приметы опасности, подстраивается. Ребенок так проживает часто идеальное для родителя детство: он обнимает, он удобный, послушный, «легкий».

Но потом что-то случается. Вдруг наш бывший обожаемый-свет-в-окошке начинает нам не нравиться. Вдруг чавкает и храпит противно. Одевается как дурак. До сих пор не может запомнить мой день рождения и что я не люблю лилии. И если мы в зависимости, то мы начнем это подавлять и обращать на себя. Это со мной что-то не так. Это я не умею принимать партнера. Это мне надо срочно работать над отношениями.

Раздражение – механизм, показывающий, что надо отделиться. Механизм выхода из-под влияния, сепарации, взросления. Нельзя удержать растущую ногу в прошлом размере, не изуродовав ее. Что-то ломается, рвет оболочку изнутри, выплескивается раздражением. Это мы, растущие, прорываем кокон изнутри. Кокон, который был домом, оберегал, укрывал, спасал, в котором было тепло, становится тюрьмой, и чем дольше мы поджимаем пальцы и скрючиваемся, чтобы не остаться без кокона, тем больнее нам. Тем больше мы возненавидим кокон рано или поздно, пока не растопчем его ко всем чертям. Или погибнем внутри, так и не сбывшись.

И мама – такой кокон. И бывшие любимые изжившие отношения – такой кокон. И почти весь комфорт – такой кокон. Мы вырастем из него.

Ребенок должен сломать кокон и вылупиться. Но он, маленький, зависимый по своей природе, – он не может позволить себе и даже признаться себе: «Я чувствую что-то странное, как будто я больше не люблю маму». Очень смутно он наполняется силой нас оттолкнуть, силой раздражения, и давит ее в себе, и обращает это на себя. Это с ним все не так.

Мы должны быть очень мудрой и сильной скорлупой, чтобы он набрался смелости долбануть по нам клювом, а не скрючиваться в форму яйца. Мы должны трескаться и впускать воздух. Мы должны отпускать бывших любимых, когда они ради нас ложатся травой от страха нас потерять. Мы должны уходить от бывших любимых и ползти, как звери, к своему огню.

Там, вокруг этого огня, сидят отдельные, спокойные люди. Наши выросшие дети. Наши спасшиеся бывшие. Наши повзрослевшие родители.

Там, вокруг этого огня, мы их снова найдем.

– А как же любовь?

– Любовь – это глагол.

Мы привыкли любовью называть яркое эмоциональное переживание, «бабочек в животе», гормонально измененное состояние. То есть собственное чувство. «Я люблю» значит, что я испытываю эмоции.

Но любить – это действие.

Когда мы ждем и просим любви, мы прежде всего просим действий: знаков внимания, выражения поддержки, тепла, ласки, проявления чуткости, защиты, поступков, заботы и т. д. Мы хотим не столько светящихся обожанием глаз, сколько действий, выражающих любовь.

Но когда мы говорим: «Я люблю», – мы говорим не о том, как мы вежливо молчали, пока он рассказывал про рыбалку, как запомнили его любимый суп и как не стали упрекать, когда он забыл купить молоко, а о том, как остро мы чувствуем «бабочек в животе».

Именно действие ценно. И материнство дает это понимание: даже если внутри нас все переворачивается от бешенства к этому ребенка, мы все равно стремимся поступать как любящий человек, то есть мы любим. Мы любим, когда обнимаем его вредного, принимаем его трудного, выслушиваем злого и т. д., – именно тогда мы становимся любящими родителями, а не когда патока сочится от вида мягкой пяточки.

Может, поэтому так долго длятся испорченные отношения: мы уже давно не любим, хотя в душе «чувствуем тягу», но давно уже манипулируем, травмируем, разъедаем, обижаем и высмеиваем, и все это под знаком «люблю». Может, поэтому так трудно просить о тепле, ласке, поддержке – то есть о любви. Просьбой ты фиксируешь ее отсутствие.

«Бабочки в животе» – вторичны. Первично – любить, в его глагольной форме.

Когда я говорю о любви как о действии, я говорю о тех поступках, которые позволяют другому чувствовать себя любимым, понятым, а не о тех, которые мы совершаем, «потому что любим». Под тегом «это все ради тебя» можно сделать много страшного, да и просто ненужного. Так что судить о том, любят ли, может получатель. Какие бы бабочки в нас ни взрывались в тот момент, когда мы посылаем тысячную раздражающую эсэмэску: «Почему ты мне не звонишь, ты меня не любишь» – и когда мы в который раз демонстративно восклицаем: «Я на тебя свою жизнь положила», – мы не любим, мы занимаемся чем-то совсем другим.

Любить – это поступать так, чтобы другой чувствовал себя любимым. Это единственное мерило.

– А что же вы тогда разводитесь столько раз?

– Потому что проживаю столько жизней.

Мы притягиваемся к своим травмам. Отсутствующий отец, отвергающая мать, высмеявшая первая любовь, контролирующий бывший муж – оставляют в нас травмы, будто поломки в восприятии реальности. Это подобно страху темноты, тошноте от капусты, которую насильно пихали в рот, мурашкам страха от подъезда, где напали, холоду внутри от повышения голоса – мы буквально проваливаемся, сталкиваясь с похожими на наши травмы. Теряем уверенность, разум, адекватную оценку реальности. Психологические травмы как смещение костей. Наша психика их стремится выровнять, срастить. Наша психика ведет нас в такие же ситуации снова и снова, пока внутренняя эмоциональная кость не срастется.

Поэтому при притяжении к партнерам, которые создадут травмирующую нас ситуацию, возникают эти «люблюнимагу», 10/10, «я как будто его всю жизнь знала»: мы как нарочно подбираем тех, кто случайно жмет на самые больные кнопки. Подсознательно надеясь, что в этот раз будет не так, и урок будет пройден, и мы наконец станем целыми, срастемся внутри во всех наших переломах.

Мы встречаемся и неизбежно притягиваемся, и начинается этот долгий танец созависимости: мы долго будем мучить друг друга, пока в конце концов не разбежимся.

Но есть еще один вариант, редкий, но самый лучший. Когда оба одинаково хорошо осознают свои травмы. И оба выше их. И оба хотят излечиться сильнее, чем удержать ускользающее «люблюнимагу». Когда оба могут прийти друг к другу с картами своих минных полей и сговориться против травм и ради друг друга. Обменяться этими картами. Рассказать, как взрослые: «У меня здесь травма. Когда ты делаешь так, я реагирую неадекватно. Пожалуйста, помоги мне это прожить».

И тогда у них есть шанс не только излечиться вернее, чем с помощью терапии, но и построить самые лучшие и близкие отношения в мире.

Сценарий меняется, когда это выглядит как твой страх, звучит как твой страх, пахнет как твой страх, а оказывается не им.

– И кто же подойдет Женщине с Марса?

– Я не в примерочной.

Когда мы ищем отношения, очень часто звучит: «Надо знать, чего ты хочешь».

Генри Форд писал: «Если бы я спросил людей, чего они хотят, они бы попросили более быструю лошадь»[4].

Мы составляем свой списочек требований исходя из существующей картины мира, собственного опыта, идеалов, убеждений, детских мечт и всего такого. Ставим галочки.

В мире бизнеса различают два основных подхода к созданию чего-то нового:

1. Подход классический, предписывающий.

Желаемый результат ⇒ Спецификации ⇒ План ⇒ Реализация.

Рецепт торта. План дома. Инструкция к сборке шкафа. Выкройка платья.

Данный подход подразумевает, что мы точно знаем, какой хотим результат, и точно знаем, как его достичь.

2. Подход гибкий, Agile, подстраивающийся.

Гипотеза ⇒ Проверка ⇒ Фидбэк ⇒ Изменение гипотезы.

Создание нового блюда. Стартапы. Любые инновации. Искусство.

Как это применимо к отношениям?

Ну вот так, например:

● «Я хочу вырастить ребенка, который поступит в Оксфорд», или «Я хочу вырастить ребенка, который будет уметь жить, какую бы жизнь он ни выбрал»;

● «Я хочу мужа, двоих детей, дом в пригороде и отдых на озерах» или «Я хочу отношения, в которых будет близость, взаимоподдержка и уважение друг к другу».

Второе никак не отрицает ни Оксфорд, ни двоих детей, ни дом в пригороде – они вполне могут появиться, но могут и не случиться. Я готова к признанию того, что могу точно не знать, чего хочу в виде результата, но знаю свой принцип и следую ему.

Отношения – не торт, не платье из журнала и даже не Tesla. Как все новое и живое, их очень сложно строить с целями и планами, хотя бы потому, что мы реально не всегда знаем, чего хотим на самом деле, и потому, что мы меняемся.

Расхожая фраза «Будьте осторожны в своих желаниях» – именно об этом. «Я просто мечтала наконец полежать и сломала ногу». «Я загадала избавиться от противного начальника, в результате меня уволили». «Я хотела выйти замуж за богатого, теперь не могу вырваться из абьюза».

Очень полезно, оказывается, не знать, чего ты хочешь. Не бегать по окружающим с круглой выкройкой, примеряя ее на квадратные головы, снова и снова обнаруживая, что не проходит, – а брать свалившуюся на тебя квадратную голову и выяснять, чего же там в ней понапихано, в квадратной.

Это сравнимо с ребенком, который приходит в мой мир, вот такой, какой есть, и можно долго пытаться обтесывать его под себя, а можно принимать и узнавать.

Это сравнимо с эмиграцией и отсутствием собственного устава, но пытливым медленным узнаванием чужого монастыря.

Это сравнимо с родами, когда вместо того, чтобы знать, как надо, ты веришь, что тело знает само, и отдаешь ему руль.

«Чего ты ищешь?» – спрашивает меня мужчина. «Я не то, чего ты ищешь?» – беспокоится он.

Я не знаю, чего я ищу, поэтому не могу сказать, то или не то. Но я верю: что бы я ни узнала о тебе, а ты обо мне, это нужно здесь и сейчас, и пусть будет так. Возможно, без готовых выкроек у нас есть шанс узнать друг друга по-настоящему.

Популярная психология предполагает некий сценарий, в котором мы сидим в одиночестве, познавая себя, выясняем, что же именно мы хотим, а потом идем фильтровать на предмет годности. Мне все больше кажется это мифом. Невозможно учиться отношениям, не находясь в отношениях, и я снова бережно всматриваюсь в квадратные головы, записываю новые слова нового языка, внимаю новым мирам и соглашаюсь посмотреть, что за поворотом. Может быть, это не моя голова, не мой поворот и не мой язык. Мне никто не мешает в любой момент вынести суждение: «Не мое», – это так просто.

– Хороший совет: ищи и расставайся, когда надоест.

– А лучше как, не ищи и терпи? Сердца обязаны иногда разбиваться.

У меня были десятки отношений и расставаний, уходила я, и уходили от меня, часто очень больно, но всегда достойно, или как-то… по-человечески. Возможно, именно поэтому я к своим 44 годам не накопила горечи насчет того, что «все мужики – сво…», не нарастила жестокосердной брони.

Мне не не-больно, но боль имеет другое значение для меня, я могу ее трансформировать в топливо в моих главных смыслах, видеть ее с благодарностью, как указатель на пути, как родовую боль.

Боль «не сбылось» говорит мне о том, что я могу мечтать, а это огромная сила. Я погружаюсь в то, что именно не сбылось, и вижу лучшее в себе. То, о чем я мечтаю, говорит обо мне, о моих ценностях. Это – мое богатство: мечты о близости, искренности, верности, свободе, взаимности. О том, что в дороге к этим ценностям отношения могут разбиваться, потому что на меньшее я не согласна. И я хочу так жить, не соглашаясь на меньшее, на обертку, на суррогат.

Боль «как он мог, ведь я для него…» говорит мне о границах, о характере, о силе. Я могла, а он нет. Я видела, а он нет. Я говорила, а он нет. Я доверяла, а он нет. Я любила, а он нет. Мы сделали каждый свой выбор: он – сбежать, предать, смолчать, соврать. А я – нет.

Боль «почему терпела», «почему верила», «почему ждала», «чего такая наивная» это боль уязвленной гордости, это слова критика внутри. Та наша часть, которая не уходит, детская часть. Она верит, надеется, пытается подстроиться и не может уйти от того, кого любит, как не может этого сделать ребенок. И это та же самая часть, которая умеет любить, творить, верить, создавать лучшее в жизни, которая способна на бескорыстность, нежность, игру, танец, смех и честность. Лучшая наша часть, честно говоря. Когда мы ранены ситуацией, есть большой соблазн закритиковать и загнобить ее презрительными эпитетами вроде «как маленькая», «фу, слабачка», «ну и дура», «наивная, детский сад». Получится разуверившийся, полный горечи, обозлившийся взрослый с презрительно скривленным лицом. В мире таких полно. Оберечь эту часть, как ребенка, девочку, которой разбили сердце, без «а о чем ты сама-то думала» – это моя задача. Иначе не останется внутри ничего, из чего можно снова любить.

Боль «может, я могла бы» – могла бы лучше, больше потерпеть, подстроиться, сделать вид, что не заметила, переждать. Может быть, а может, было бы хуже. Настанет время, и я сяду и пересмотрю эти уроки, когда у меня будут ресурсы, когда я смогу быть объективнее. Эту боль пока в ящичек, на полочку, «я подумаю об этом завтра». Аналитик в нас должен быть спокоен и не ангажирован. Пока пожар, он мешается под ногами пожарных.

Боль «за что мне это», «почему со мной» может стать токсичной, если уводить ее в вину. За что соседний подросток облапошил малыша и отобрал у него карманные деньги? За что хам в автобусе рявкнул гадость вслед? Ни за что. «За что?» может стать топливом, если переформатировать в «Зачем мне это?». Чему я научусь? В чем изменюсь? Какой выбор сейчас сделаю? Во что трансформируется во мне этот опыт: в горечь и злобу или в смысл и силу? «Зачем?» – это про ответственность за себя, всю себя: с ядовитым критиком и прекрасным ребенком, с раненым подростком и заботливым взрослым внутри. Кого из них мы кормим? Кого слушаем? Кого затыкаем? Кого бережем?

Умудрится тот, кто из дурного извлечет благо. Ты ищешь смысла в жизни, но единственный ее смысл в том, чтобы ты наконец сбылся, а совсем не в ничтожном покое, позволившем позабыть о противоречиях. Если что-то сопротивляется тебе и причиняет боль, не утешай, пусть растет – значит, ты пускаешь корни, ты выбираешься из кокона.

Антуан де Сент-Экзюпери. Цитадель

Глава 7

Мой личный феминизм

– Все-таки роль женщины – рожать и воспитывать детей.

– Не роль мне говорит, как мне жить. Я выбираю, какая у меня будет роль.

Вечер, Сохо, деловой ужин.

– Ольга, а кто сейчас с детьми? Бебиситтер?

– Ну почему, муж.

– А, так он у вас работает бебиситтером?

– Он работает папой.

– Как у вас все по-европейски.

Я часто взъедаюсь и ругаюсь, когда говорят: «Это не женское дело», «Незачем женщине взваливать на себя мужскую роль». Причем сказано это может быть необязательно в негативном ключе: восхищенное «Ну она не хуже мужика справляется» – из этой же серии.

Не знаю, было бы обидно моему мужу услышать слова, полные удивления его способностью уложить детей, не знаю, считают ли десятки английских пап, обвешанных младшими в рюкзаках и катящих впереди коляску с двумя постарше, себя героями.

Когда я рулю стройкой или пробиваю сделку, то не чувствую себя в «мужской роли». Не думаю, что муж, укладывая вечером двоих, ощущает, что занимается «женскими делами». Мы оба можем побыть и мамой, и папой и можем меняться и оптимизировать – и это делает нас в два раза сильнее, это дает нам в два раза больше возможностей.

Мы часто воспитываем детей с мыслью: «А как ребенок потом впишется в роль…», забывая, что это не роли нас определяют – это мы создаем роли, и мир наш будет таким, какие роли мы решимся выстроить в нем.

Мой маленький вклад в это – двое детей и их картина мира. Однажды они прочитают, что давным-давно, когда их мама и папа были маленькими, мужчины не умели менять подгузники, готовить еду и нянчить детей, а женщины не могли рассчитывать на карьеру с маленькими детьми.

«Д-а-а, – скажут мои дети, – ну и времена были. Дикость какая».

– Женщины и мужчины разные! Равенство – иллюзия.

– Не путай равенство и одинаковость.

Я отношу себя к феминисткам. Тот факт, что этим термином пользуется энное количество недалеких и очень обиженных женщин и мужчин для междоусобной грызни, ничего не меняет.

Меня лично, как человека, выросшего в патриархальном обществе, сделавшего карьеру в этом самом обществе и в таком же патриархальном бизнесе, по-прежнему волнуют вопросы равных возможностей и равного отношения. Я не считаю, что люди одинаковы, но мне бы хотелось, чтобы в обществе работали механизмы поддержки тех, кому сложнее.

Двадцать лет карьеры и шесть лет собственного бизнеса научили меня, что именно те, кому иначе сложнее пробиться, именно чуть менее «выгодные и удобные», «другие» – дают больше. Лучшее в креативе у меня приходило от зашивающейся мамы двух детей, а не от блестящей молодой карьеристки, гениальные схемы рождали странные одинокие нехаризматичные ребята, бухгалтер-колясочница не только оказывалась вдруг суперпрофессионалом, а еще и становилась душой всей компании. Поэтому я за выравнивание возможностей разными способами и в этом вижу свою миссию – помогать именно людям, которым чуть-чуть сложнее соревноваться на равных. Начальников, кто выберет одинокого парня с хорошим резюме, и так предостаточно.

Я не хочу, чтобы женщина стояла перед выбором: быть «мужиком в юбке» или «очарованием женственности». Я не хочу, чтобы такие качества, как воля, решительность, здравый смысл, сила, хваткость, амбициозность, упорство, властность, мужество, назывались мужскими качествами у женщин. Это человеческие качества, которые могут быть, а могут и не быть. Мы же не говорим: «Вошла женщина в традиционно мужских джинсах», – верно? Это не у женщины мужские качества, а у нас у всех разные человеческие качества.

Что бы ни кричали про фактическое равенство возможностей, до него нам еще далеко. Мои дети росли в семье, ни в каком отношении не патриархальной, в стране, крайне продвинутой в плане равных возможностей, и практически без влияния медиа. У них нет бабушек, соседок и тетушек, они не смотрят мультиков и реклам, которые бы им сказали, что девочки – это второй сорт и они должны быть мягкими, любезными и покладистыми, а вот мальчики – воины и защитники.

Девочки в нашей семье могут фронтом командовать.

Так вот, при всем при этом я как-то спросила Данилыча: «Ты бы хотел быть девочкой?» «Не-е-ет!!!» – ответил сын и засмеялся, глупость же спросила, какой дурак, мол, захочет быть девочкой. А потом спросила у Тессы: «А ты хотела бы быть мальчиком?» – «Я бы хотела быть сильной, мам. Почему девочки не могут быть сильными, мам?»

Вот пока этот вопрос существует в мире, я отношу себя к феминисткам.

– Зачем женщинам быть сильнее мужчин?

– А зачем женщинам вообще определять себя через мужчин? Почему бы женщине просто не быть сильной?

Женское движение пришло из прошлого, борьбы за базовое право считаться в принципе полноценным человеком, а не собственностью или «другом человека». Оттуда же пришла наследная мизогиния, когда женское оценивается как позорное, стыдное, слабое.

Эмму Уотсон обвинили в предательстве идеалов феминизма за демонстрацию обнаженной груди. Такое ощущение, что женское самоуважение прямо зависит от того, какие мужчины допущены до ее тела, насколько она востребована.

Самоуважение – чувство собственной неотъемлемой ценности и права на уважение к себе – продолжает быть какой-то хрупкой штукой. Патриархальное общество требует от женщины следить за собой, не распускаться, привлекательно выглядеть, найти хорошего мужа. В современном мире уважающая себя женщина должна стыдливо объяснять, почему она пользуется декоративной косметикой, сделала грудь и, не-дай-бог, получает удовольствие от доминирующего мужчины в сексе.

С какого бы полюса ни доносились обвинения, женщину по-прежнему инструктируют, как правильно жить и себя уважать.

Станьте теми переменами, которые вы хотите видеть в обществе, говорил Махатма Ганди, – и именно таков мой феминизм.

Мужчины и женщины не одинаковы. Невозможно заставить большинство мужчин не думать о сексе и не хотеть женщин, как невозможно заставить большинство женщин заниматься сексом без чувств или бросать новорожденных детей ради очередной победы в карьере.

Раньше основной целью брака была экономическая защищенность и стабильность будущей молодой семьи. Жертвой этого становились любовь, чувства, свобода, самовыражение. Сейчас во главу угла начинают ставить достаточно эфемерное понятие счастья и чуть более определенные понятия «психологическое благополучие», «самореализация», «свобода выражать и проявлять себя». В отличие от экономической успешности, это более трудные цели для достижения, прежде всего потому, что речь идет о субъективном переживании, которое сложно измерить, посчитать.

Наше общество спешно ищет хоть какие-то системы оценки и наступает на те же грабли. «Брак должен строиться на любви и верности» разбивается о то, что любовью может называться и абьюзивная созависимость. «Брак должен строиться на равноценном партнерстве» – и тут же оказывается, что какое-то количество неосчастливленных совершенно его не желают в том виде, в котором его рекомендует идеология. Запрет разводов ведет к росту насилия. Свобода разводов – к росту числа более уязвимых семей с одним родителем. Высокая социальная мобильность и «общество возможностей» позволяют вырваться из своего класса и одновременно делают несчастными всех тех, кто не вырвался. Низкая социальная мобильность делает несчастными тех, кто хочет большего, и более счастливыми тех, кому вполне нормально и гордо оставаться в десятом поколении плотников и не страдать, что не вывел сына в университет. Императив «не задеть ничьи чувства» ограничивает свободу слова. Свобода слова задевает чувства.

Я та женщина, которая has it all. Карьера, материнство, творчество, личная жизнь. Во-первых, я не уверена, что пожелала бы своей дочери таких десять лет без сна. Во-вторых, я вижу, как огромное число женщин вовсе не желают, как я, выходить на работу, когда ребенку исполнится два месяца, спать по четыре часа в сутки многие годы, работать 30 лет по 10–14 часов в сутки, чтобы к 50 годам стать CEO (возможно, они куда здоровее мужчин в плане баланса и потому и живут дольше). Многие женщины рвутся в бой, а многие испытывают чувство вины, что выбирают семью, что не успели сделать блестящей карьеры или что мечтают о сильном плече.

Для того чтобы быть сильной женщиной, совсем не нужно уподобляться худшему из мужчин.

У меня растут и мальчик, и девочка. Поэтому мне одинаково важно, чтобы моя девочка выросла в мир, где ей открыты разные возможности: быть мамой и иметь защиту, заработок и помощь партнера или быть бойцом и достигать вершин. Или любой смесью оных. И чтобы мой мальчик вырос в мир, где у него есть возможность выбора: быть домашним папой или быть бойцом и достигать вершин. И я не вижу, как построить этот мир, если мы и дальше будем пытаться контролировать мысли, стыдить, унижать и не давать права голоса никому, кто выбирает неугодное. И я не знаю другого пути, кроме как быть примером того, во что я верю.

Чем больше мы готовы вдумываться и видеть сложность, тем больше будет вопросов и тем меньше ответов, советов и рецептов. Впрочем, один будет: чем больше вы готовы вдумываться и видеть сложность, тем меньше вы будете вписываться в любую из имеющихся идеологий, тем меньше будете «своим», тем больше будете собой.

Сильные мужчины и сильные женщины очень похожи: они терпимы к тем, кто слабее, уважают противников и не сбиваются в стаи, чтобы травить несогласных.

Мужественность и женственность в сотрудничестве имеют огромный потенциал, невероятную силу и много-много удовольствия, независимо от того, к какому гендеру и в каких пропорциях им случилось относиться.

Кроме всех отвоеванных и еще не отвоеванных прав, всех случившихся и еще не случившихся идеологических и общественных перемен, мне хочется, чтобы каждая женщина ощутила в себе это самое чувство ценности, самоуважения и достоинства.

Которое не связано с тем, считаете ли вы себя феминисткой или нефеминисткой, как одеваетесь, с кем спите, как зарабатываете на жизнь и зарабатываете ли, бреете ли ноги и почему.

Мне кажется, именно осознание врожденного права на самость и уважение к ней покончит с потребностью определять себя и других как «за» или «против», что по сути одно и то же. Определять себя в зависимости от.

Будьте и смейте. В любой день.

Глава 8

Тропинка к себе

– Как не стыдно…

– Можно не продолжать.

Мы живем в культуре стыда. Мы в нем плаваем, тонем, им пропитаны наши волосы и слова, пахнет наше дыхание. Мы стыдим и стыдимся почти всего: детскости, открытости, наивности, искренности, смелости, ума, успеха, неуспеха, болезней, счастья, несчастья, тела, мыслей, себя…

О, этот стыд, пронизывающий все!

«Как тебе не стыдно!» – восклицает родитель, не умеющий по-иному повлиять на ребенка. «Стыдно должно быть!» получает ребенок с самых ранних ошибок. Стыд не является врожденным, а исключительно приобретенным состоянием. Он формируется, когда в качестве реакции на себя маленький человек сталкивается с нелюбовью, презрением, разочарованием, отвержением. Это неприятнейшее осознание собственной низости, неадекватности, негодности – единственный вывод, который может сделать ребенок, когда родители отвергают его за то, какой он есть. Он же не может изменить себя – вдруг стать взрослым, умным, аккуратным, он не может изменить то, что уже случилось: не может обратно вплюнуть выплюнутое пюре, стереть из воздуха слова «бабушка плохо пахнет», распотерять игрушку или склеить порванную одежду. Вместо того чтобы объяснить ребенку произошедшее, объяснить ему, почему это случилось («Ты просто не знал, что так не нужно говорить»), одновременно сказав ему, что это нормально, такое случается, с ним все в порядке (то есть «попустительствовать» и «потакать» в терминах подавляющего воспитания), его наказывают отвержением, презрением, стыдят.

Стыд – средство управления не только ребенком, но и обществом. Еще с Адама и Евы, которые получили за любопытство чувство стыда, всевозможные институты внедряют стыд, как способ держать в узде свободную личность. Этакая колючая проволока под напряжением, которая шарахает тебя гадким чувством каждый раз, когда ты нарушаешь норму. Как и любое лекарство, в капле лечит, в лошадиной дозе становится ядом.

Мы все плаваем в безразмерном количестве стыда буквально за все. И отказ стыдиться – чуть ли не смертный грех. Если ветром женщине задерет юбку, она застыдится и одернет ее – и будет прощена. Если женщина посмеет выйти без юбки, то станет бесстыдницей. Общество зорко блюдет эту неизбежность стыда, и наказывает тех, кто смеет не стыдиться.

Более того, в патриархальном обществе стыдом пронизано почти все, что связано с женщиной. Оденьте женщину в мужскую одежду – будет «круто», «агрессивно», «необычно», в худшем случае «смешно». Оденьте мужчину в женскую одежду – будет «гребаный стыд». Ломка голоса и появление волос на теле мужчины – это «о-го-го», «возмужал»; появление месячных и волос на теле женщины – «ф-у-у», «стыдно», «сбрить», «скрыть», «никому не говорить и не показывать». Нормы меняются постепенно, но до сих пор отовсюду распространяется этот шейминг за все, что так или иначе связано с самым природным, естественным проявлением женскости. Поощряемая женственность – когда красиво, где надо подбрито, где надо подделано, накачано, утянуто и пригодно для использования по единственному назначению – услаждать и угождать. Почему мемом яростной гиперопеки детей становится уничижительное «яжемать», а не «яжеотец»? Почему и откуда берутся все эти эпитеты для насаждения стыда: «выпячивание» беременного живота, «демонстративное» кормление? С первых лет и первого опыта стыда от отвержения маленькой девочки и до взрослости, до нескончаемой собственной борьбы с этим собственным стыдом.

И единственный способ разорвать этот порочный круг – увидеть этот стыд и страх в себе. И не пустить его дальше по кругу.

Пусть она смеет. Смеет одеваться, как ей нравится. Кормить на публике. Требовать. Уставать. Иметь свой голос. Не справляться.

Может быть, тогда ей, смеющей, не нужно будет говорить ребенку: «Как тебе не стыдно?» Ей самой не будет стыдно – ни за него, ни перед ним, ни перед собой, чтобы стыдить его.

«Стыдно вести себя, как ребенок!»

Как спокойно и бесстыдно маленькие дети смеют быть детьми: подбежать с распростертыми ручками и вцепиться, спрятать голову в большом и сильном, когда плохо, закричать от страха, расплакаться от обиды, ждать и рассчитывать на помощь, играть в «понарошку».

Они как будто не сомневаются в своем праве на заботу и любовь.

«Мам, отнеси это в мою комнату», – выдает мне в руки Данилыч банку с коллекцией крышек. Он не мучим сомнением «а не стыдно ли мне просить?».

«Мам, я хочу пить»; «Мам, я устала»; «Мам, я объелась»; «Мам, мне не нравится торт»; «Мам, у меня болят ноги ходить» – летят в меня градом репортажи с места событий.

И мой внутренний, застыженный в детстве ребенок, выросший каким-то образом в маму, хочет прокричать что-то из серии: «Ну попей, я-то тут при чем!»; «А вот не надо было столько есть, я говорила»; «Ну не ешь, кто заставляет»; «Ну и что ныть, домой-то все равно надо дойти».

Мне стыдно и за детскость детей. Суровый невидимый голос причитает: смотри, мамаша, у тебя растет слабак и нытик. Вдруг он таким и останется – слабым, зависимым, наивным, играющим, рассчитывающим на любовь и заботу, просящим, верящим.

Стыд просачивается через поколения, и вот уже мне хочется кнутом стыда вытравить ребенка из ребенка, чтобы он повзрослел.

Дети в нас – это наша витальность, смелость, воля к жизни, любопытство, игра, увлеченность, стремление к знаниям.

Дети в нас – это способность любить, мечтать, доверять, фантазировать, просить о помощи.

Мы все знаем это чувство – зов дороги, неизведанного, дальнего, будоражащего кровь, зов исследователей, смельчаков, отчаянных сорвиголов, зов детей в нас. Тех детей, которые любили первую девочку или мальчика так, что сердце заходилось, которые разбивали в первый раз окна и сердце, тех детей, которые клялись друзьям в верности кровью, которые мечтали вырасти и купить своей маме тысячу стиральных машинок, чтобы эти теплые родные руки не были заняты стиркой, а почаще касались макушки, детей, полных смелости, любви, честности, доверия.

Но ребенку не выжить во взрослом мире, ему нужен заботливый и поддерживающий взрослый. И, наращивая кольца лет, мы наращиваем такого взрослого в себе, сохраняя ребенка в сердцевине.

Или не сохраняя.

«Ты что, дурак?»; «Ты что, подумать не мог?»; «Ты что, как маленький!»; «О чем ты думал?»; «Вот раззява»; «Когда ты уже вырастешь!»; «Вот молодец, совсем как взрослый!»; «Фу, что ты как ребенок»…

Но «ребенок» внутри нас – это тот источник смелости, любви, чистых, ярких чувств и идеалов, которые будут питать нас всю жизнь и которые наш же здоровый взрослый может оберегать.

Требовать от ребенка не быть ребенком – требование смерти. Люди, стыдящиеся детскости, – ходящие кладбища детей внутри. Их можно легко узнать по их старым знакомым песням:

«О чем она думала, когда замуж выходила?»;

«Они что, не понимали, что такое дети? Вон на любую площадку сходите и увидите!»;

«Ну и зачем уехала и все бросила? А теперь с чем осталась?»;

«Зачем согласилась?»;

«Зачем не подумала?»;

«Чего сразу не посчитала, не заключила брачный договор, не эмигрировала, не спрятала все деньги, не проверила по всем базам, не сделала аборт и не родилась 40-летней с высшим образованием в правильной поддерживающей стране и семье? А?».

Потому что любила.

Потому что была 17-летним юным человеком, потому что поверила, потому что чувствовала, потому что не знала, как обернется, потому что была живой, черт подери!

Не поэтому сейчас плохо. Не потому, что внутри остался еще живой ребенок, способный на веру, смелость, любовь. А потому что нет снаружи и внутри поддерживающего, любящего взрослого голоса, который скажет: «Ты ни в чем не виновата. Ты прекрасная, и ты любила, надеялась и ждала другого. А получилось так. Это очень-очень горько. Как жаль, что тогда не было никого, кто бы мог помочь, подсказать. Но теперь у тебя есть я, взрослая я, которая тебя не даст в обиду».

Здоровье общества не в мертвых детях, а в заботливых взрослых.

Хотите менять мир?

Скажите доброе ребенку. Ребенку в себе. В других.

Мы все ими были.

«Стыдно быть наивной и доверять кому ни попадя!»

Сколько поколений и общественных парадигм должны смениться, чтобы воспитание перестало быть подготовкой к тому, чтобы выстоять на зоне: «Не верь, не бойся, не проси».

У нас вообще очень многое в отношениях построено на логике карательной системы. Найти, уличить, обвинить, наказать.

Один находит у другого какую-то ошибку, оплошность, некрасивый поступок и уличает его в воспитательных целях. Даже не первый аффект: «Как ты мог!», «Какой кошмар!», – а то, что за ним следует, вот этот показательный допрос: «Объясни мне, пожалуйста, как ты до такого вообще додумался?»; «А я-то считала тебя честным»; «Нет, скажи, почему ты это сделал»; «Ты что, не понимаешь, что так нельзя?».

Для меня именно там, в этом коротком шажке от возгласа боли до въедливого разбора, пристрастного суда находится пропасть между двумя совершенно разными идеологиями.

Карательная идеология говорит, что если не уличить и не наказать, не заставить каяться и не ввернуть иголкой под ногти весь ужас содеянного, то другой не поймет и не усвоит урок. Что покаяние нужно истребовать, и выжать, и наблюдать за ним, удовлетворенно сложив руки: додавил. Ведь если не дожать, не пристыдить, не наказать, то ребенок вырастет в подонка.

Этому прогнозу есть только одно объяснение – вера, что от природы человек плох. Греховен в своей сути. Поэтому его надо карать и править. Презумпция виновности.

Гуманистическая идеология говорит, что человек стремится к любви, близости, дружбе, признанию. Что зло в нем рождается из насилия, унижения и стыда. Что внутренний рост – это его путь, и человека нельзя по нему гнать кнутами и пряниками. Что покаяние рождается из прощения и веры. Что, если ребенка не дожимать, не стыдить и не наказывать, он вырастет хорошим. А этому прогнозу есть одно объяснение: вера в то, что человек изначально хорош. И его не надо карать и наказывать. Это идеология презумпции невиновности.

Для меня немыслимо, немыслимо, находиться в карающих отношениях с детьми. Единственное, на что я способна, когда они делают то, что меня ранит, – сказать им, что меня это ранит, других это ранит, мне больно и я верю, что они лучше и не хотели так поступить. И оставить с этим, потому что их выводы, их рост – их задача. В любой спорной ситуации я предпочитаю трактовать это с точки зрения презумпции невиновности. Я никогда не требую от детей извинений. И мне бывает обидно, потому что иногда они реально неправы. Но это их путь, внутренняя потребность в покаянии должна родиться в них, я не буду выбивать ее из них угрозами или шантажом, даже если могу. Могу, но не буду. Я чувствую, что, когда они что-то ранящее или плохое делают, они сами настолько сильно переживают, что добить их этим судом настолько бездушно, бесчувственно и гадко, что никакая сила меня не может заставить это сделать.

Есть четкая граница между мной и другим. Я к ней, как к линии фронта, приношу свои чувства. Как мне больно. Как он меня обидел. Но дальше он сам. Он может с этим делать что угодно. Это не моя ответственность – убедиться, чтобы он получил нужный урок. Это его путь и его выбор. Что с детьми, что со взрослыми.

И вот это внутреннее отторжение карательного воспитания, именно этого момента суда, настолько сильно во мне, что я никогда не смогу наказывать детей.

Внутри меня много лет зияет глубокая черная яма, когда мне под ногти ввинчивают и ввинчивают обвинения, вымогают раскаяние, дожимают упреками. В этой яме тебе никто не верит, в тебя никто не верит. Не верят в лучшее в тебе, в способность слышать, самой извлекать уроки, в то, что ты, в конце концов, хорошая, в мой свет внутри – в это не верят.

Но сейчас я уже взрослая, зубастая, дерусь и не падаю, кто бы ни кричал мне в лицо: «Как не стыдно!» И никогда, никогда, никогда не толкну туда детей.

«Стыдно вываливать свои чувства!»

Многовековой лед над правом чувствовать и выражать треснул, и в тайных интернетовских хныках и в публичных признаниях люди стали о чувствах говорить и чувства выражать. Против этого новшества борется жандармерия убеждений об «эмоциональной распущенности», «позитивном мышлении» и «самоконтроле».

Бессмысленность этой войны в том, что она опять проваливается в дуализм: «подавлять – выражать». Все уже знают, что подавлять плохо, нездорово и губительно. Выражать – чревато, невоспитанно и «пропаганда». Но этот дуализм – обман.

Есть, по крайней мере, третий путь: проживать эмоцию внутри, направляя ее энергию на свет. Внутренний свет, который в момент яркой эмоции, как вспышка, освещает всю эту нашу паутину – убеждения, раны, крючки, боль. Когда я чувствую, как у меня холодеют руки или сжимается горло, как распирает от радости грудную клетку или в отчаянии горбится спина, я бережно беру эту могучую силу и смотрю внутрь себя – вот такой: ссутулившейся или сжавшейся, сверкающей или сбившейся с дыхания – и проживаю минуты глубочайшего единения. Как будто мне становится, как на ладошке, видно все внутри: конечная моя человечность и ее неизбежность, и нагромождение всего – и кривого, и прекрасного, – и мельтешение ума, и крики убеждений.

Как-то на одной встрече меня спросили: «А что вы делаете, когда испытываете боль или обиду?» Да ничего. Живу в них. Проживаю их честно. Но я очень хорошо знаю, что это – эмоции и не они мною управляют. Я их проживаю, как проживают грозу и холода. Не меняя ценностей, убеждений и принципов.

С этой точки зрения я с симпатией отношусь к выражению эмоций, даже некошерному. Ничего нельзя сделать, пока они подавлены и запрещены. Чтобы научиться от них питаться, а не разрушаться, нужно сначала их узнать, а чтобы узнать, нужно увидеть, а чтобы увидеть – перестать их прятать от себя. Поэтому да, эмоциональный выброс не всегда приятен окружающим или эффективен социально, но это просто начало пути.

Когда появляется спокойствие в присутствии эмоций, когда ты всю эту гоп-компанию знаешь в лицо, появляется возможность пересмотреть убеждения.

Чувства важны, жутко полезны и на удивление эффективны. Сила чувствовать – великая, сподвигающая, наполняющая сила, и чем честнее и зорче мы к ней, тем уважительнее и бережнее она к нам.

Для открытости чувств нужна смелость.

Когда мы открываемся в отношениях, мы демонстрируем риск, мужество, готовность принимать последствия.

Когда мы делимся опытом слабости, унижения, сомнений, мы обретаем право говорить, мы возвращаем себе голос, силу, позицию. Мы больше не боимся сказать.

Слабость осознанная, высказанная бесстрашно, предъявленная смело, превращается в силу. Такой парадокс.

«Стыдно ныть!»

Я отношусь к тем, кто видит благо в «нытье». Кавычки здесь не случайны. Вижу благо в праве любого человека жаловаться, горевать, обвинять, выплескивать негатив и т. д. Я вижу в этом переходный этап, без которого иногда нельзя обрести хотя бы капельку силы, чтобы появилась ответственность за свою жизнь.

И я вижу благо в группах и местах, где можно просто пожаловаться, без купюр. Именно потому, что это этап «напоить, накормить и в баньке попарить».

И я не вижу блага в клеймении «позиции жертвы». Может быть, там и есть позиция жертвы и вот это все, но пока ее не принять с бережностью и пониманием, не появится возможности напоить эту черную дыру, в которой весь мир против, виноват и ты лишь листок на ветру.

Именно принятие нас как есть, ноющими или огрызающимися, может наполнить силой настолько, чтобы однажды хватило ресурса сказать: «Со мной так нельзя».

Чтобы родилась ответственность.

Не та, которую у нас путают с виной, а та, которая – Свобода. Свобода совершать собственный выбор, управлять своей жизнью, решать за себя. Что бы ни случилось, у меня есть эта возможность, способность – дать свой ответ на произошедшее. Сделать вывод. Изменить. Измениться. Промолчать. Вступить в бой. Иными словами – решить. Это моя свобода, право и способность принимать решения о своей жизни, даже если я далеко не все в ней контролирую.

«Мне сейчас ужасно одиноко и нужна поддержка» – это не уязвимости пост.

«Мне так страшно, что ничего не получится» – это не уязвимости пост.

«Я запуталась и не справляюсь» – это не уязвимости пост.

«Я так устала и хочу просто лежать и смотреть в стену, и кажется, что все зря» – это не уязвимости пост.

Это посты силы и смелости, посты бойцов, посты выживающих.

А вот другие посты:

«Стыдно, если женщина после 30 распускается и не следит за собой, я вот до сих пор влезаю в тот же размер, что в 20 лет!»

«Вместо того, чтобы ныть, надо было замуж за нормального мужика выходить и детей от него рожать, а то сами таких выбрали, а теперь типа бедненькие».

«Я реально не понимаю, зачем тащить ребенка в ресторан, чтобы потом там вываливать свои телеса и его кормить при всех, почему нельзя посидеть дома, ребенок не так долго такой маленький».

«Почему я должна терпеть этих увечных со слюнями рядом со мной, мне неприятно на них смотреть».

«Ну если ты реально жирная, зачем так одеваться, все же видно, и такой фасон не идет вообще, стыдобища».

Вот это реально уязвимости посты.

Вся подноготная маленького, хрупкого, скорчившегося от страха существа вопит сквозь них.

«Стыдно показывать свою слабость!»

Самое вредное, что я вижу в современном распространении психологии, – это потеря этапов. Мы каждый день читаем еще более просветленных и стремимся быть как они. Спокойными, мудрыми, смелыми, независимыми, успешными. И нам кажется, что стоит только решить такими быть, как мы такими станем. Но нет, так это не работает, это будет просто игра. На каком бы этапе в какой бы части жизни мы сейчас ни были, единственное, что стоит делать, – быть там и искать смысл.

Этапы роста

Точно так же, как гусеница превращается в бабочку, мы проходим этапы роста. Столкнувшись с ощущением внутреннего дискомфорта, неудовлетворенности, мы почти всегда следуем по одному и тому же витку спирали. Причем на каждой стадии можно остановиться и жить дальше, и единственное, что нас ведет, – это тот самый, важнейший, так легко заметный у маленьких детей и так растерявшийся у взрослых поиск смысла.

Сначала мы пытаемся избавиться от дискомфорта самыми простыми путями. Мы его отрицаем. Дескать, все нормально. У всех так. Нас тоже били – и ничего, выросли.

Потом мы начинаем искать виноватых. Мол, это детская травма. Это муж меня вывел. Это кризис проклятый. Это у меня нет ресурсов. Погода. Гормоны. ПМС. Чувствительный ребенок. Гиперактивный ребенок. Жизнь – боль.

Если поиск смысла еще теплится, мы эту стадию проходим и приходим к пониманию: все дело в нас. Да, нас не так воспитывали. Да, у нас травмы. Да, это наша собственная дисциплина, эмоции, условности. Это важный шаг номер один: мы переходим от попытки спихнуть проблему к пониманию неизбежности того, что ее придется решать.

Первый качественный скачок – принятие ответственности.

Разгребать по-любому придется мне.

Перейдя от отрицания и виктимности («Не виноватая я, он сам пришел») к ответственности, мы забираем рычаги изменений у мира себе. Мы понимаем, что решать проблему придется самим, представляем, каким должен быть результат, и точно так же, как раньше пытались избежать проблемы, теперь мы пытаемся избежать труда.

Мы ищем волшебную таблетку. Если нам плохо – мы требуем, чтобы нам тут же, немедленно стало хорошо. Тут обычно прекрасно продаются тренинги позитивного мышления: надо всего лишь сказать себе в зеркало: «Я самая обаятельная и привлекательная», – и я такой стану. Заговоры на богатство, ведические женщины в поисках альфа-мужчин, успешный успех – это все из одной серии. Как проснуться миллионером, не вложив ни цента. Обычно эти попытки заканчиваются срывом и откатом на стадию «это они во всем виноваты». То есть мы приходим обратно в боль. Особо упорные делают это много раз, пока рано или поздно не дойдут до осознания: раз меня все время выкидывает на этот уровень, возможно, я что-то здесь не сделал.

Второй качественный скачок – принятие своих чувств.

И это так. Именно пребывание в состоянии потерянности, когда ты только что 15 минут орал в бешенстве на ребенка из-за ерунды, рождает что-то новое. Именно тянущая боль родовой схватки выбрасывает нам в кровь огромное количество гормонов любви и счастья и движет вперед роды, именно боль натянутой мышцы позволяет ей расти и растягиваться. Дерни сильнее, зажмись в страхе, поспеши – порвешь. Убеги от боли – не растянешь. Нужно, нужно найти свое место в этом дискомфорте и побыть в нем, нужно побыть некрасивой куколкой, чтобы начали расти крылья.

Смелость остаться в горе, глупости, уязвимости, боли позволяет перейти в новый этап – качественных изменений. Что-то чудесное и необычное случается в этот момент, когда отдаешься и проваливаешься, когда принимаешь. Смирение, открытость к тому, что может случиться. Особенно упорные, типа меня, проходят через это, только добравшись до стадии отчаяния, предварительно разбив голову и кулаки в попытке пробить стену. Но именно тщетность и признание в себе боли и невозможности и есть момент чуда.

Третий качественный скачок – принятие в себе ребенка.

Когда стоишь перед зеркалом и говоришь себе (это я-то, взрослая тетка, которой черт не враг): «Девочка, милая, я с тобой. Тебе плохо – я тебя не оставлю». Это можно сказать, когда уже отчаялась дать в зубы святому Петру у ворот рая. Когда говоришь мужу: «Как это с нами случилось? Как нам выбраться?» Это можно сделать, только поняв тщетность требований от него всего того, что он мне должен по факту брака и жизни вообще. Когда говоришь ребенку: «Мне так стыдно. И я не знаю, как с этим быть».

Тогда появляются крылья. Сначала они слабые и неуверенные. Хрупкие, и страшно – но ты вдруг чувствуешь в себе силу, чувствуешь, что справишься, – что еще не знаю как – но полетишь, найдешь, решишь.

За принятием в себе ребенка приходит подростковый период «новообращенных». Первая крепость в крыльях, первый успех приносят опьянение знанием и силой. Теперь мы крутые. Мы обрели родительский дзен. Научились говорить с мужем я-сообщениями. Записались на курсы коучинга. Открыли бизнес и три книжки Петрановской. И упоенные новообретенной силой, мы кидаемся на гусениц в белом пальто: «Ну как вы не понимаете! Видите, я летаю! У меня-то получается! А вы что там ползаете внизу?».

А гусеницы задирают голову, видят желаемый результат и ищут таблетку. Ведь про кокон все уютно забыли упомянуть.

А потом наступает зима. Или начинается град. Или ребенок заболел. Или вырос. Или муж взял и ушел. Или на улице кто-то взял и послал – вместе с проповедями – очень далеко и обидно плюнул прямо на белое пальто.

И тут опять ловушка, опять возможность скатиться прямо на уровень «это они виноваты, непросветленные». Но если опять остаться в дискомфорте, то так же, как раньше пришло принятие боли, теперь придет принятие неспособности изменить мир.

Четвертый качественный скачок – принятие тщетности.

Придет взрослость, чуткость, деликатность, такт, уважение. Придет то, что парящие на сильных крыльях подростки в белом пальто считают слабостью и малодушием, – мудрость. Вы заметили, что чем старше, мудрее и достойнее люди, тем тише и меньше они говорят? Тем больше прощают. Тем тактичнее обходятся с болью.

А теперь самое важное.

Кажется, что если ты все этапы знаешь, то можно сейчас сразу в мудрость. Ну а чего – вчера обзывал ребенка дебилом, а сегодня проснулся и р-р-раз! – тут же наладил привязанность. Чего мудрить-то.

Но нет. Из песни слов не выкинешь, и дорога к себе – в тысячу ли. Через принятие, тщетность, гордость, ошибки, терпение. Небыстрая, но верная.

Что же делать?

– Нет, вы скажите конкретно, что нужно делать!

Думаю, у каждого из нас бывают ситуации, после которых мы осознаем, что нас накрыло эмоцией, и все подготовки отключились, и мы просто в аффекте орали, спорили, влезали в ненужное, портили отношения и в общем делали то, что лучше бы не делали. Причиной таких ситуаций может быть масса факторов: прошлый опыт, воспитание, травмы, собственная чувствительность, и еще куча всего. Часто такие срывы говорят о неком алгоритме реакции, который как бы прописан. Это то, что психологи называют триггером. Есть вещи, которые нас «выносят». И смысл гиперреакции на них чаще всего может быть объясним, но не всегда понимание позволяет их изменить (хотя осознание безусловно является первой и необходимой стадией). И часто это можно проработать с психологом или терапевтом, но нередко случается так, что на проработку не хватит всей жизни, а не орать на ребенка из-за опрокинутой чашки или не плакать от критики хочется уже сейчас.

Я бережно отношусь к своим эмоциям и чувствам. И считаю, что если оно так сформировалось, то этому есть объяснение и смысл. И запрещать себе и подавлять в себе ничего не стоит. «Запрещать» и «подавлять» означает внутренний монолог из серии: «Ну вот опять ты ноешь как маленькая»; «Ты взрослая и нужно уметь принимать критику»; «Лучше улыбнись и скажи миру спасибо», «Надо уметь прощать». Не маленькая, не нужно, не лучше и не надо. ВСЕ, что в нас есть, – наша важная часть. Но не всегда эта часть обязана нами руководить.

Но иногда ее срывает – и мы срываемся. Что делать тогда?

Это не вранье себе, не затыкание чувств, а понимание, что мы больше и сильнее, чем наши чувства, что это всего лишь один из процессов. Примерно как знать, что нога болит, но дойти надо. И идешь с больной ногой. Или как бояться и при этом уверенно и спокойно выступать. Вот так, уверенно и спокойно, боясь.

Недавно я установила в мозгу новый маячок: помечать мое самоедство, когда начинаешь себя критиковать и винить. Я представляю старинный такой радиоприемник. На черном стекле полосочки с разными городами, написанными золотом: где-то чуть подстерлось, но узнаешь Братиславу и Берлин даже. За ними оранжевый штырек. Два круглых регулятора цвета старой кости, с многолетней пылью в надрезах. Левый для настройки – двигаешь штырек, ловишь шипение. Правый – выкручиваешь громкость на максимум или в другую сторону до конца, и тогда – клик – и погасла лампочка. И динамик в желтую ниточку.

Вот на штришке «Братислава» у меня вещание домашнего радио, самоедство: «Ничего не выйдет»; «Я тебе говорила»; «Так тебе и надо»; «Лентяйка»; «Ничего-то не можешь сделать нормально»; «Вот узнают, какая ты»; «Эх, ты!» – бывает и погрубее, и иногда даже что-то про карьеру дворника. А я спорю, переживаю, доказываю что-то, уговариваю себя не слушать.

А потом – пальцами за теплую костяную поверхность – р-р-раз! – и прикрутила громкость. Или вовсе выключила.

Пусть отдохнет.

Или сдвинула в сторону оранжевый штырек. «Маяк передает легкую музыку…»

– А если не получается?

Ничего. Быть собой. Оставаться в себе. Не требовать от себя университета в первом классе школы. Не пытаться его сымитировать. Можно прекрасно сыграть английскую королеву, но, когда погаснет свет, останется только нервная актерка в костюме королевы. Чтобы обрести мудрость жизни, нужно ее прожить. Чтобы вырасти, нужно позволить себе расти, быть гусеницей, быть куколкой, пожить с хлипкими, слабыми крыльями. Единственный способ – быть открытым к росту, доверять смыслу темного глухого кокона, доверять боли прорезающихся крыльев и не убегать.

Наш внутренний мир – хрупкая конструкция.

Когда твоя жизнь достаточно долго идет в одном направлении, ты постепенно осваиваешь это пространство, ставишь подпорки кренящимся стенам, перебрасываешь дощечки через ямы, втыкаешь фанерку «Зыбучие пески, опасно», обматываешь изолентой искрящее. И вроде ничего так квартирка получается, не Версаль, конечно, но где по стеночке, где закрыв глаза от страха, а где уверенно, даже жить можно.

А потом с улицы приносит Большие Перемены.

Рождается ребенок. Теряешь работу. Начинаешь бизнес. Бросаешь бизнес. Разводишься. Женишься.

И вот это все на веревочку подвязанное, на жвачку приклеенное, наспех закрашенное вдруг начинает шатать. Трескаются обои, обнажая пожелтевшие газеты времен детства и даже иногда чьи-то как бы кости. Крепкая лестница вдруг скрипит и проваливается трухой. Сделаешь шаг назад – и вот уже тонешь в трясине. Как так? Откуда трясина? Ее же не было?!

«Не-е-ет, – шепчут тебе вдруг искривившиеся, внезапно чужие стены. – Она всегда была. Ты просто давно не ходила в этот угол. Ты думала, тебе больше не придется туда ходить. Ты делала вид, что его нет».

И очнувшись после двух дней борьбы за воздух, ты по-новому оглядываешь свой бывший сносный мирок.

И вынуждена вспомнить темные углы и чудовищ в них.

Вздохнуть и приняться за работу. Посветить фонариком во тьму.

Чинить. Осушать. Очищать. Проветривать. Искать смыслы.

Мы всегда в этом маятнике – между мастерством и неумением, всегда в пути.

Когда рушится обычная жизнь, смыслы спасают, поддерживают, сквозь усталость, лишения напитывают по-другому.

Когда рушатся смыслы, уходит любовь, крошатся опоры – тогда отдых и забота о себе, вкусная еда, тихий вечер у камина и кот на коленях помогают восстановиться.

Идеальный баланс существует только теоретически.

Движение начинается с дисбаланса.

Каждый наш шаг – остановленное падение.

Глава 9

Материнство: Потерять и обрести

Ноша материнства: тяжелая, счастливая, отчаянная и радостная. И наши дети научат нас жить.

Жизнь – длинная, длинная дорога.

– Сколько бы вы ни вкладывали в детей, они все равно этого не оценят.

– А они должны? Все, что должны нам наши дети, – чувствовать нашу поддержку и идти вперед. Самостоятельно и не оглядываясь. И вот придя к себе, они смогут нести других.

…рождается малыш,

и мать берет его на руки и несет по извилистым тропинкам, светлым дорогам,

и он глядит на мир из крепких защищающих объятий, не ведая ни опасности,

ни страха,

и ему спокойно, и мама – волшебница,

и он засыпает от легкого покачивания на пути,

а мать идет вперед. Все идет и несет.

И подрастает малыш и хочет идти сам, сначала неуклюже, крепко держась за руку,

и мать ведет его по проверенным широким тротуарам, мимо зеленых скверов и песчаных площадок,

и он шагает, доверяя ее руке, и мир огромен и чудесен,

и он становится старше, отпускает руку и убегает, иногда падает, иногда по неопытности оступается,

и мама подбегает, отряхивает его одежду, целует

коленку и, когда он устает, – берет на руки и несет.

И он обхватывает ее шею руками и засыпает на руках, как раньше, зная, что утром проснется в своей кровати,

а мать идет вперед. Всё идет, ведет его и, если надо, несет.

И становится малыш сильнее, и иногда убегает вперед, и иногда уходит

далеко от дома, но мать там, где-то бегает и зовет к ужину, и ставит заплатки,

и дает бутерброд, и вечером выслушивает про чужие неуютные места,

гладит по волосам,

и он уходит все дальше, и он все смелее, потому что мама найдет, возьмет за руку и приведет домой.

И забегает однажды малыш к дальнему лесу, и входит туда, и идет долго, и лес все темнее и опаснее, но ему уже не вернуться: он решил, что должен идти вперед.

И он слышит, как мать ищет где-то далеко, за деревьями, выкликает, но решает не отзываться и не возвращаться, решает, что он сам, –

и упрямо идет вперед, и иногда садится и плачет

от страха, но он должен доказать, что уже не

малыш, должен дойти, и он идет вперед и вперед.

Он идет один, а мать ищет.

И иногда мать почти находит малыша, зовет встревоженно, и если найдет – заберет обратно,

а обратно нельзя, надо дойти, ведь он уже взрослый и он может,

и он уходит за полупрозрачную стену, чтобы идти самому,

и матери уже не схватить его за руку, не увести домой,

и она стучит в эту стену ладонями, прижимается лицом, пытаясь разглядеть,

как он там.

А он кричит: «Не лезь!», «Уходи!», «Я сам!».

И он идет сам, а мать идет верной тенью следом.

Просто матери нельзя уйти. Там, в темном чуждом лесу за непроницаемой стеной, вдоль которой идет во взрослость ее малыш, должны звучать ее шаги.

Просто он должен слышать их звук, похожий на стук ее сердца, который мерным тиканьем дарил ему жизнь в утробе.

Просто отдаленное упорное «тук-тук, тук-тук» говорит ему, что мать по-прежнему там, она всегда там, вдоль его шага, вдоль его пути.

Просто, когда он выйдет, обязательно выйдет из леса, когда увидит тропу, которая превратится в широкую светлую дорогу, за каждым его шагом все равно будет «тук-тук, тук-тук».

«Я здесь».

Всегда здесь.

И он однажды стряхнет с себя сладость детства, бунт отрочества и максимализм юности.

И он поймет, что он давно один, и что он уже давно сам, и что он идет вперед, и идет уверенно, легко и хорошо.

И подумает, что мама там осталась одна и что мамины шаги всё стучат и стучат за стеной, и он ответит на стук, и стена упадет, и за ней он увидит немолодую, беспокойную, усталую женщину.

И осознает, что все эти годы она также продиралась сквозь колючки и бурелом, одна, потому что знала: он должен идти сам – но все равно не ушла.

И повзрослевший малыш скажет: «Мам, ну что ты, я же говорил, что всё будет нормально».

И он возьмет ее за руку и покажет свою дорогу, и эту часть пути они смогут пройти рядом.

Просто рядом.

И через много лет, когда дорога давно станет настолько широкой, и светлой, и он будет чувствовать, что привык к ней, и вокруг всё знакомо и безопасно, и уже с высоты его рук всматривается в светлый, чудесный мир его собственный малыш, вдруг придет понимание, что рядом нет чего-то, что вдруг стало слишком тихо…

Исчезло эхо, тот дальний, почти неощутимый стук, сопровождавший его с самого момента зачатия, – стук материнского сердца. Больше не слышно ее шагов, и никто не зовет из глубины леса по имени, никто не ищет.

И он поклянется тогда именем матери перед своим ребенком, что, пока хватит сил, хватит пульса и дыхания, он всегда будет рядом.

В какие бы дали тот ни ушел, как бы ни кричал оттуда, что «он сам», – всегда будет рядом.

Будет идти, ползти, прорываться, стучать в разделяющую их стену.

Будет искать и звать в самом дремучем лесу.

Будет ладонью, прижатой к этой холодной стене.

Всегда.

Пока сам будет жив.

«Тук-тук, тук-тук».

Я с тобой.

– Дети забирают твою жизнь. Стоит родить – все меняется. Бесконечно трудно, и приходится барахтаться постоянно. Это ужасно выматывает. Сто раз подумаешь, нужны ли дети.

– Зачем барахтаться, если можно просто оттолкнуться от дна и переродиться. Эту жизнь вы уже знаете, нежелание познать новое диктует страх. Может, пора перестать бояться?

Когда все плохо, я не убегаю и не залечиваю, а просто живу в этом, наблюдаю и позволяю себе утонуть. Это страшно, но все лучшее, что случилось в жизни, произошло благодаря тому, что я не спасала себя, а приняла волевое решение тонуть. Внизу оказалось не дно, а другая сторона.

Я прошла весь апокалипсис материнства:

Нет, я не залечила его «высшим смыслом», я грустила, злилась, рыдала в подушку, молчала, оплакивая потери. Я тонула и ждала, пока не придет ответ на вопрос: «Зачем?» Вот он:

Никогда в моей жизни не было большей возможности очистить свой мир от шелухи. Собирая по кирпичикам «счастье» – в посиделках на веранде или на паркете Zebrano, я не замечала, насколько маленькими были эти маленькие радости. Нет, они все так же радуют меня, они никуда не делись, и я делюсь ими с детьми – просто обнаружились радости иной глубины.

Я обрела способность сжимать время и проживать три жизни вместо одной. Те радости, что остались, стали приносить куда больше удовольствия, потому что времени на них меньше и смаковать их приятнее. Ежедневно выбирая между кино, книгами, посиделками с друзьями, готовкой, я быстро научилась не тратить время (его просто не было!) на второсортное и выбирать стоящее. Я обнаружила разницу между тратой времени и наполнением времени и научилась наполнять его ценными и важными для меня вещами.

Я стала смелее, мне пришлось преодолеть много страхов. Научилась отстаивать свои права и находить компромисс. Материнство – бесплатный «краш»-курс по психологии, ведению переговоров, вниманию и собранности. Я открыла в себе массу способностей, о которых даже не подозревала. Внезапно оказалось, что я сильная, взрослая, смелая, бесшабашная, нежная, заботливая, открытая, любящая, и еще какая угодно, и не все из этого было очевидно до рождения детей. Я сильно повзрослела, дети постоянно выталкивают меня из зоны комфорта, а именно там и начинается жизнь.

Я поняла, чего люблю и чего хочу, перестала пресмыкаться в угоду или отталкивать в страхе. Я вынуждена была найти свои границы комфорта и отстаивать их, в том числе и у детей, и научилась слышать и видеть кого-то, кроме себя. Я стала тоньше, мудрее, сильнее, научилась говорить так, чтобы меня услышали, научилась говорить и принимать «нет», научилась просить и уступать.

Ребенок не соответствует моим ожиданиям. Это заставляет понять, насколько глупо строить ожидания. Ребенок не подстраивается под мои планы. Это заставляет понять, насколько бессмысленно планы строить. Я учусь великому умению принимать жизнь в ее моментальных радостях и огорчениях, учусь любить ее остро и ежесекундно.

У меня отточилось умение смотреть сквозь шаблоны и стереотипы. Как будто я по-новому научилась видеть в людях людей, а не слова, одежду или статус. Мой круг общения изменился, отношения с мужчинами изменились: рядом остались действительно близкие, а те, на кого я попусту тратила время и жизнь, ушли.

Я перестала убиваться на работе. Нет, я по-прежнему люблю все, чем занимаюсь, просто постепенно учусь отделять зерна от плевел и не умучиваю себя ради неизвестно чего. Говоря бизнес-языком, у меня в жизни появился здоровый баланс.

Я узнала много нового, научилась понимать японские комиксы и разбираться в футбольных командах. Что-то мне нравится, а что-то нет, но в любом случае жизнь стала ярче, шире и глубже.

Я научилась отдавать не за «спасибо», а просто так. Перестала рассматривать отношения как рыночную экономику – они стали настоящими, живыми. Как с детьми, так и с окружающими.

Я перестала что-либо доказывать родителям, повзрослела и научилась принимать и их тоже, во всем несовершенстве. Их колкости перестали меня сильно задевать, их глупости, суждения – ранить. Я больше не обиженный подросток, и, вдруг поняв и приняв родителей, я смогла понять и принять себя и своего ребенка – все с той же любовью и тихим пониманием.

И самое главное: я узнала новую любовь. Не метание в угаре букетно-гормональных прелюдий, не сопливое умиление этими пухлыми ручками, не самодовольная гордость от того, что ребенок метит в Гарвард (хотя эти эмоции тоже могли присутствовать). Ту любовь, что совсем, вообще про другое. Внутренняя освещающая сила поддержать иное существо в желании быть и сбываться. Эта любовь и есть та близость, которую мы сами всю жизнь ищем у родителей и партнеров. Только в этот раз я получаю аванс, бесценный и трепетный, бесконечное доверие маленького существа. И этот, вверенный мне дар – моя главная работа и ответственность до конца дней.

С первого дня жизни розового младенца и до захлопнутой двери за рослым, независимым человеком материнство каждый день будет тестировать нас на прочность, на выдержку, на выносливость. Но даже на самой глубине, в самые темные моменты всегда будет выбор:

Этот вызов отвергнуть, закрываясь планами, привычками и стереотипами, выстраивая стены ожиданий и разочарований, чтобы в конце концов еще раз доказать себе, что нет на земле ни любви, ни близости, ни счастья и любить некого и не за что, и остаться циничной, несчастливой и правой.

Или эту любовь принять, охраняя ее от своих глупостей, ожиданий и планов, пойти навстречу в открытую, решаясь меняться, учиться, расти. И никогда более не быть правой, а жить и любить.

Глава 10

Перевод с детского

Дядька мастер красил стены в коридоре. Дядька мастер был болтлив и добродушен, немедленно порасспросил меня про отпуск, детей и погоду в Испании, пошутил что-то басовито, и мои дети вертелись вокруг него и мешали красить стены.

И вот уже Тесса тащит ему показать свои рисунки и, я слышу, щебечет что-то, и на вопрос: «Что интересного вы выучили в школе?» – вдруг взахлеб, на прекрасном английском, рассказывает содержание всех их уроков. При этом на любой мой вопрос «Что вы в школе сегодня делали?» – она обычно отвечает сжато, двумя-тремя словами.

И я вот что поняла.

Язык у ребенка – не только мешок со словами. Это – весь мир. Для моего билингва «русский» мир существует в семье, и ему нет места в школе. А школьный мир существует только на английском языке. И ему нет места в семье. Он прекрасно выплескивается в других англичан, но мой язык общения с дочерью отделяет меня от этого ее мира. Не потому, что я взрослая или мама, а потому, что я не говорю на языке этого мира. Она не переводит, она живет в двух мирах.

Мне подумалось, что это не только проблема двуязычных детей. Это проблема вообще общего языка. Пусть даже он у обоих русский. Проблема не отдельного родительского языка, который течет мимо ребенка в стандартных фразах и интонациях, как вещание советского информбюро, и не ее языка, в котором мир совсем другой и слова значат другое, эмоционально.

Интересно, как часто, говоря с ребенком, мы говорим с ним на одном языке? Можем ли перевести с детского? Понимаем ли, почему…

Почему они капризничают?

Мне кажется, что, когда ребенок совсем маленький, весь мир для него – странный цветной узор, картина абстракциониста, ведь малышу неизвестно, что это большое темное пятно – шкаф, и он отделен от белого пятна, стены, и он стоит, и открывается, и производит шум, и он неживой. Мне кажется, перед детьми течет этакая матрица из звуков, цветов, запахов, и по мере роста, наблюдая, они начинают отделять лица от не-лиц, а потом вдруг обнаруживают, что лицо и руки, которые к ним прилетают, – это все вместе мама, а потом узнают, что мама может уйти, и она еще больше, и у нее есть еще куча всего.

Я помню момент, когда мой сын начал замечать, что я переодеваюсь, то есть он впервые отделил одежду от меня – показывал пальцем и смеялся над новыми платьями. А потом вдруг осознал колготки и расплакался, потому что у мамы вдруг исчезли привычные части тела и появились вместо них новые, а маленькие дети боятся перемен, и мне пришлось снимать и надевать колготки, чтобы он понял: это тоже такая отдельная штука.

И так во всем. Время начинает распадаться на «спать» и «не спать», потом на день и ночь, потом еще на кусочки поменьше, и общие понятия «есть» постепенно делятся на кусочки, и появляются завтраки, в которые едят кашу и тосты, и обеды, в которых еда распадается на первое, второе и третье, и так далее, пока весь мир не разложится на понятные кусочки лего.

Понимание этого восприятия делает максимально понятным большинство «капризов» и прочих нелогичных требований. Мне кажется, что ребенок видит ситуацию как целостную картинку. Если вспомнить любое собственное сильное впечатление – как в нем важны детали! Я помню, как пустила лошадь в галоп по берегу моря, помню до сих пор, и в этой картинке есть все: и серый цвет неба, и шум шторма, и запах лошадиного пота, и взрывающая сердце радость полета и свободы. И если бы я еще раз оказалась в такой ситуации, и мне бы предложили ехать не на лошади, а на осле? Или вместо шторма сделать жару и штиль? Вот мне почему-то кажется, что все незначительные ситуации для детей гораздо более эмоционально насыщены, чем думаем мы, и они так же целостны и неразделимы. И если мы когда-то впервые сказали малышу: «Это твоя новая чашка», – то вот эта синяя чашка, и голос мамы, и гордость, которую он испытал, именно новизна эмоции у него сложились в этот отпечаток. И он снова и снова хочет пережить эту новизну гордости или что-то еще, чего он, маленький, впервые пережил в какой-то момент с этой синей чашкой, а мы ему говорим: «Да какая тебя разница, пей из желтой». НЕТ! Гордость, самостоятельность, первые осознанные ощущения «я пью сам», ощущения бортика пластмассы на губах, ручки чашки в руках, сока в ней – все это обязательно, а мы говорим «Желтая», а мы говорим «Какая разница»…

Или он сидит катает машинки, я говорю: «Пойдем ложиться, пора спать»; он кричит: «Не-е-ет, не хочу-у-у». И я, глупая, занудно объясняю, что спать нужно. Но он не против спать, он против того, чтобы я разрушала что-то важное и здоровское, что происходило в этот момент. Он говорит «нет» отказу от радости катания машинки, от всей этой радости тяжеленькой красной машинки в руках, от того, как у нее колесики поворачиваются на ковре, интересно, и он сам их поворачивает и так и сяк, а тут мама пришла и говорит: «Прекрати радость». Нет, мама, конечно, так не говорит, мама говорит «пойдем спать», но по сути мама говорит: «Прекрати радость». И если мама скажет: «Бери машинку с собой, пойдем наверх», – он с радостью пойдет, потому что он не против спать, он против – отдать машинку.

Как часто я прокалывалась на ерунде, пока не научилась быть внимательной?

– Тесса, хочешь яблоко?

– Нет.

– Ты же хотела?

– Нет.

И тут ты понимаешь, что в руках у нее новые пупсики, и яблоко – это не яблоко. Яблоко = в руке не будет пупсика. Поэтому я научилась смотреть на эти вещи и говорить: «Ты можешь положить пупсика в карман и поесть пока яблоко, а он в кармашке посидит». Я придумываю для нее новую интересную картинку: «Я ем яблоко и пупсик сидит в кармашке», она уже предчувствует это новое ощущение – и самой положить куклу в кармашек, и чувствовать ее через ткань платья, и знать, что она там, и думать, как она там, как в домике, и еще есть яблоко. И она подпрыгивает легонько от радости и говорит: «Да, да!» – и кладет пупсика в кармашек, и берет яблоко, которое секунду назад не хотела.

Я даже не могу передать, какое количество конфликтов не состоялось просто потому, что я была внимательна и постаралась увидеть ту «инстаграмку», в которой ребенок сейчас, и спасти ее для него или предложить новую.

Все наши самые сильные, самые яркие воспоминания – это воспоминания о сильной эмоции – ощущения радости, свободы, силы, легкости, печали, одиночества, власти, преданности, предательства, стыда, счастья. Для ребенка каждая новизна освоения мира – сильная эмоция, такая же сильная. Если видеть, как такие эмоции проживаются детьми при выборе чашки одного цвета или бутербродов только треугольничком, можно научиться их узнавать и уважать. А если уважаешь – сможешь догадаться, что на улицу не хочется, потому что под лестницей в прошлый раз напугала паутина, а не потому, что он вдруг разлюбил гулять, он просто не хочет еще раз пройти мимо паутины и снова пережить этот страх. Что из гостей нужно уйти, потому что все в платьях, а она одна в джинсах, и надо решать проблему, как стать принцессой в джинсах, ведь все девочки как принцессы, а не втирать ей взрослую глупость «ну пойдем, что ты как маленькая, будет же интересно»; и в туалет она не хочет, потому что фен для рук шумит страшно, а не потому, что не хочется; и хочет взрослую вилку, потому что, когда она в прошлый раз ела взрослой вилкой, мама посмотрела любящими глазами и засмеялась. И нужны любящие глаза, а не вилка. Но она еще этого не знает, она еще не отделила любящие глаза от вилки. Поэтому нужна вилка.

И нам надо про вилку догадаться.

И надо эту вилку дать.

Почему они так привередливы?

«Когда я первый раз решила попробовать салат и взяла ложку в рот, разных вкусов и текстур во рту было слишком много! Я не знала, как со всем этим справиться. А сейчас я перестала замечать, что в салате все разное, теперь это все просто салат», – говорит моя 10-летняя дочь, отправляя в рот единственный пригодный для нее салат: зелень, огурцы, редиска, лук.

Инсайты от чувствительных детей вызывают во мне посменно приливы восхищения и раздражения.

Развитие ребенка движется от разбора к синтезу. Дети устроены так, что сначала должны рушить пирамидки и разламывать машинки и только позже приходят к конструкторам и созиданию.

Они разбирают, чтобы познать каждую отдельную детальку. У них пять форм, десять цветов и шесть эмоций. Количество того в мире, что им нужно успеть разобрать и понять, огромно, и салат сваливается на них, как на нас – простыня текста, написанного путаным юридическим языком, как выгулять четверых голодных детей с аллергией в жару в аквапарке: слишком много. И точно так же, как мы способны юридический текст прочитать медленно, если он написан с выделенными абзацами, и упрощенным языком, точно так же, как мы способны сначала выковырять орешки из мороженого для одного, потом сменить памперс другому, а затем подсадить на горку третьего, детям легче справиться сначала с огурцом, потом с редиской, а потом с зеленью. По абзацам. Разделяя какофонию.

Мы становимся старше и опытнее, наметываем глаз, отправляем в архив вкус огурца и юридические термины и становимся способны к коралловому цвету, постмодернизму, сарказму и творчеству.

Вырастаем.

Открываем для себя захватывающий мир синтеза – смешиваем крабов со сливками и грейпфрутом, смешиваем шутки, смешиваем чувства, смешиваем трагедию, радость, боль, тоску, завоевания, торжество, одиночество.

Берем жизнь ложкой и отправляем ее в рот.

Теперь это просто салат.

Почему они сопротивляются?

Умные книги говорят, что детям нужны постоянное подталкивание, напоминание, выстраивание дня, предсказуемость действий. Одновременно с этим в ребенке копится энергия нерастраченной воли – так я назвала то, что вижу в своих детях в такие моменты, хотя это не научный термин. Воля к жизни – основная наша движущая сила, где волей считается потребность инициировать действие, совершать, решать – а не исполнять, отдаваться чужой воле, позволять. Мое ненаучное предположение гласит, что если за ребенка слишком часто принимать решения, даже если он по привычке или доброму нраву такое положение дел принимает, у него все равно копится энергия нерастраченной воли. И эта энергия найдет себе выход в других решениях, где он будет до исступления добиваться, чтобы купили, отдали, достали или еще что-то еще. Чем больше ребенок решает сам, чем больше выкладывается в оценке, воле, выборе, правоте – тем меньше шансов, что нерастраченная энергия перерастет во вздорность и спесь. Чем больше свободы воли, тем меньше будет выражен протест, и любой протест заканчивается, как только ребенок понимает, что его слышат и понимают.

«Я больше не пойду на танцы!»

Здесь можно нажать на «стоп» уже готовой, рвущейся из-под пальцев комбинации кнопок:

А что, если остановить реактивный воспитательный вброс и побыть Шерлоком Холмсом?

Попробовать, внимательно приглядываясь, выдвинуть версии… Что за этим стоит? Я говорю и вглядываюсь в ее лицо, жду знака, что угадала:

– Тебе не нравится учитель? (Мотает головой.)

– Тебе трудно?

– Тебе туфли натирают?

– Ты устала на последнем занятии?

– На тебя учитель накричал?

– Тебе не дали роль?

И тут Тессу прорывает, она плачет:

– Все роли дали другим девочкам, а я забыла купальник, и они стояли и смеялись, и когда я уходила, смеялись.

Вся обида и унижение выходит с этими слезами…

– Знаешь, малыш, всегда будут люди, которые посмеются, обзовут, чтобы сбить тебя. Я знаю, как ты любишь танцы. Не позволяй забрать это. Не позволяй им отобрать то, что твое, защищай его от них, от смеха и подколок, не давай им сбить тебя с пути. Я с тобой. Хочешь, я их сегодня высмею?

– Не надо, мам. Пойдем, а то опоздаем.

Данила долго бегал, хулиганил, наконец, согласился пойти спать, но потребовал в кровать лимонада:

– Какой лимонад, ты уже зубы почистил, – нажала я на привычную кнопку.

– Я хочу лимонад! Я не буду спать, если ты не дашь мне лимонаду!

– Выпей воды.

– Я не хочу воду, я хочу лимонад!!

Тут можно привычно начать нажимать на кнопки: «Осторожно: кариес!»; «На ночь нельзя!»; «Быстро в постель!»; «Я что сказала?» и прочее, и прочее…

Стоп! Зачем я так? Что ему ударился сегодня этот лимонад? Почему в мальчике столько ярости?

Сажусь рядом, говорю серьезно:

– Ты очень-очень хочешь лимонад?

Кивает.

– Тебе важно, чтобы я тебе его дала?

Кивает.

– Ты хочешь, чтобы я тебя послушалась?

И сына прорывает:

– Ты никогда меня не слушаешь! Все всегда по-твоему! Все как ты говоришь!

– А ты хочешь, чтобы хоть раз было так, как ты сказал?

– Да!!!

– Давай, я сейчас дам тебе воды, а завтра будет все так, как ты скажешь.

– И можно печенье на завтрак есть?

– Можно.

– И можно будет с утра поиграть на планшете?

– Да.

– И что, вот прямо что я скажу, то ты и сделаешь? Даже купишь мне надувного крокодила на «Амазоне»?

– Куплю! Завтра будет особенное утро. Я знаю, тебе тяжело, ты растешь, а мы, родители, все решаем. Так мир устроен. А тебе хочется быть главным. Но завтра будет другой день, до обеда – ты главный. Договорились?

– Да! Да! Да!

Уснул. Без лимонада. И крокодил был не нужен, и печенье завтра не потребовалось.

Нужно было, чтобы поняли.

И таких «открытий» на моем родительском жестком диске десятки.

Не хочет в школу, потому что вчера накричал учитель. И нужно послушать, обсудить и поддержать.

Не хочет на музыку, потому что думает, что забыла последнюю пьесу. И нужно найти время порепетировать до занятия.

Не хочет на занятие, потому что стесняется, что дырка на носке.

Не хочет в парк, потому что в прошлый раз там напугала собака.

Не хочет яблоко, потому что в руке лего и расставаться с ним не готов.

Не хочет в туалет, потому что в туалете паутина.

Не хочет чистить зубы, потому что хочется где-то сделать по-своему.

Не хочет чистить зубы, потому что после этого не дадут печенье.

Не хочет чистить зубы, потому что потом положат в постель и спать, а он хочет остаться лежать головой на плече у мамы, пригревшись, и слушать книжку.

Не хочет чистить зубы, потому что хочется продлить сегодня…

Труд родителя не в том, чтобы принять на себя мучительное бремя насильника воли.

А в том, чтобы понять.

Услышать.

Увидеть этот «ребенкин мир» со всей его логикой, смыслами и эмоциями.

И когда становится понятно, что дело в паутине, в одиночестве, в обиде на подружку, в резком окрике, в темной лестнице, в слишком громкой музыке – когда ты сам вдруг понимаешь, что тут нет лени, капризов, упрямства, а есть просто другой человек с другой картиной мира и другой логикой, то и воспитывать не приходится. Можно просто убрать паука, включить свет, положить под кровать пластмассовый меч для защиты от чудовищ и вместе придумать едкий ответ вредным девчонкам.

А там, глядишь, и с танцами сладится. Все легче, когда тебя понимают.

Почему они нарываются?

Бывает так, что ребенок как будто специально навлекает на себя родительское недовольство. Я уж и терплю, и границы обозначаю, и предупреждаю, и активно слушаю, и принимаю – а все не в коня корм, он как будто нарочно вызывающ и зол.

Мне видится, что он это делает не потому, что хочет нам насолить, а потому, что ему нужен выход. Ему бы сесть и поплакать, а он почему-то не может и лезет на рожон, чтобы в результате ссоры все-таки расплакаться и выпустить из себя.

Это значит для меня, что в предыдущих отказах я струсила, избежала противостояния, заиграла-отвлекла, и у ребенка осталось гаденькое чувство, что что-то не так, но что – он понять не может, Я его эмоционально обманула, сбежала от конфликта, и ему как будто хочется зацепиться за что-то, а он проскальзывает на моей увертливости и заглаживании, и ищет поводы, и нарывается.

Я смотрю на детей и чувствую, как в эти моменты их невыносимости им просто плохо внутри и хочется пожалеть себя, а им нельзя, мы же учим их не быть нюнями. Мы на каждую фразу: «Мама-а-а, я не могу-у-у», – говорим: «Ты можешь, ты сильный». Он сильный, он может, у него нет права на жалость к себе, поэтому он дерзит, нарывается и невыносим. Чтобы мы рявкнули, отчитали, сорвались, и ему, наконец, разрешено было заплакать и попроситься на ручки и запричитать: «Меня никто не люби-и-ит».

Мы не можем избежать злости и раздражения потому, что мир никогда не соответствует нашим ожиданиям, а мы не можем не иметь ожиданий.

Мы не можем не накапливать это, потому что не всегда можем тут же выплеснуть.

И мы не можем жалеть себя постоянно, чтобы злость сбрасывать, потому что не выживем. А значит, агрессия неизбежна.

Агрессия, или выход через злость, – это просто слезы тех, кто не умеет плакать.

Поэтому, когда с ребенком трудно, я себе говорю: «Не трусь, это надо пройти», – и иду в прямое лобовое «нет», жертвуя правом быть хорошей. Потом глажу по спинке, пока он ругается и вопит, и сразу видно, насколько ему легче стало. Поэтому я так не люблю техники увода и отвлекания, из-за того осадочка, который в детях остается.

Такой парадоксальный круг: целостность и мир в душу приходят тогда, когда позволяешь себе злость и агрессию, а не когда бегаешь от них. Право на злость дает другому право на злость без вины в нагрузку, исцеляет нас от накопленной желчи и обиды. Исцеленные, мы становимся сильнее и способны выдержать злость другого, не пытаясь ее заткнуть или обесценить. Тем самым исцеляя его.

Раз я осознала, что в отношении меня совершается агрессия, сразу задумываюсь: а зачем? И понимаю, что человек отрабатывает что-то свое. Где-то ему неуютно. Что-то нужно доказать.

Первый принцип жизни с детьми: слова не важны, важно чувство.

Вместо того, чтобы завестись и гавкнуть в ответ, я просто отмечаю про себя: нападают.

Второй принцип жизни с детьми: у них свой путь.

Он там со своими демонами, я со своими. Не моя работа его демонов уламывать, и не на мне ему тренироваться, чай, не груша.

Почему они проверяют границы?

Есть распространенное словосочетание «проверять границы». Оно настолько вошло в оборот, что мы не особо задумываемся, кто и какие границы проверяет, а главное – для чего. «Он просто проверяет границы» – настолько избитое оправдание, что эти границы нужно провести чертой пожирнее, «чтоб неповадно было!». Какие, да и нужно ли, – никто не спрашивает.

Ребенок начинает проверять границы не во время кризиса трех лет. И даже не в период «ужасных двухлеток». А с самого первого дня. Что тут говорить – мы сами до сих пор проверяем границы: «А ну как на этот раз это ОН?»; «А не взяться ли мне за марафонский бег в 37 лет?»; «А смогу ли я?»; «А прогнется ли этот мир под нас?» Это хорошие границы, их стоит проверять и ломать. Это границы наших страхов, неумений, границы шаблонов и глупостей, комплексов и предубеждений, наших возможностей и воли. И мы поддерживаем ребенка в его первых неумелых попытках лепетать, дотянуться рукой до края кровати и встать в ней, впервые встать, – можно ли представить, как он может это ощущать, вдруг почувствовать слабую надежду на крепость этих неуверенных, ватных, неустойчивых младенческих ножек? Он только что сломал границу горизонтальности, и мы плакали от невыносимой нежности, гордости и умиления, и поддерживали его за руки, и говорили: «Малыш, ты сможешь!» И он ломал границу зависимости от нас, впервые отобрав ложку, и размазывая кашу по щекам, и упрямым «Я сам!» стаскивая неуклюже с себя такие сложные, прилипчивые, не-ухватишь-никак трусы, стараясь, вырастая, взрослея, и мы гордились и говорили на разлитый суп: «Ничего, это ерунда, мы это сейчас вытрем – но ты же сам, сам ешь!» И не показывали, как перемываем за него полы, – мы хотели, чтобы он шел вперед, мы поддерживали незаметно, чтобы не сломать эту хрупкую фарфоровую первую гордость, чтобы никогда, никогда он не почувствовал себя маленьким, неловким, глупым, ущербным. Чтобы он знал: он сильный мальчик и со всем справится.

Нет для ребенка сильнее послания, чем «Ты мой сильный маленький мальчик, у тебя получится, я с тобой».

В этом две могучие силы, то, без чего так трудно жить на свете, и если вам захотелось плакать сейчас, как мне, то вы поймете, что сильнее не будет ни поучений, ни нотаций, ни развивалок, ни слов – нет ничего сильнее и важнее для ребенка, чем ваша вера в его силы и ваша любовь и защита. Они бесконечно кормят и всю жизнь будут кормить две его движущие силы – потребность покорять мир и потребность быть принятым и любимым.

А потом вдруг вместо умилительного освоения того, как самостоятельно есть или сидеть на горшке, ему исполняется три года, и он точно так же осваивает принятие самостоятельных решений. Он научился управлять трехколесным велосипедом, и он учится управлять людьми.

«Нет, я буду делать, как я хочу!» – говорит он в лицо. Или делает в лицо.

И нас накрывает. Накрывают все наши детские запреты и страхи: ах, если мы ему сейчас не покажем, кто в доме хозяин, то он сядет на шею.

Может быть, дело не в хозяине? Может быть, хозяин это не тот, кто, пользуясь силой и опытом, задавит и заставит сделать по-своему? А все же тот, кто сильнее, мудрее, щедрее, у кого хватит банальной взрослости разглядеть разницу между силой и направлением и не давить силу, а продолжать указывать направление?

Когда он осваивал конфорки на плите, мы не орали и не запирали его в комнате, мы давали ему покрутить что-то другое и объясняли почему, объясняли с уважением и доверием к его способности понять. И он понимал.

Может быть, вместо: «Ах так, тогда… (не получишь сладкого, лишишься мультиков, не пойдешь на праздник, будешь сидеть в своей комнате, пока не подумаешь)» – мы сможем в очередной раз остановиться и понять, что он просто взрослеет и покоряет мир. И нас в том числе. И должен покорить рано или поздно, и мы есть для того, чтобы уберечь его от газовых конфорок и футбольного мяча на дороге, а не для того, чтобы запретить попытки готовить или играть в футбол. Чтобы задать направление, а не убить силу, это потрясающую врожденную силу исследовать, пробовать на прочность, взрослеть и расти.

Может быть, если бы мы сказали: «Я вижу, ты стала взрослее и хочешь решать сама. Я не могу позволить сделать тебе…, потому что это опасно (жестоко, обидно, вредно и т. д.), но, мне кажется, тебе пришла пора самой решать…» – ее желание перечить и топать ногами, эта сила взросления, найдет себе выход в новом уровне решений, которые она теперь может принимать сама, которым мы подчинимся, и ей не нужно будет биться лбом во все стены наших запретов.

И если есть границы, которые стоит подвинуть, то так же и есть границы, которые сдвигать нельзя. Нельзя причинять пустую бессмысленную боль, нельзя подвергать опасности себя и других. Маме нельзя перестать любить ребенка. И мы можем и должны, задаваясь всей той же идеей направления, не пускать в опасность, бесчувственность, жестокость. И мы можем и должны продолжать доказывать, что граница нашей любви незыблема.

Может быть, он не только проверяет: «А если я сделаю запретное, что случится?» – в своей силе исследования мира, но и хочет узнать: «А если я сделаю запретное, мама все еще будет со мной?» Она все еще та мама, которая говорила «Я с тобой, малыш»? И если границы самостоятельности можно и нужно позволять ломать в рамках разумного направления, то эту границу очень важно отстоять. «Ты поступил очень плохо и жестоко, так бывает. Давай подумаем, как мы можем это исправить». Мы. Ты оступился, но ты справишься. Давай подумаем, чему мы научились и как больше так не поступать. Ты хороший. У тебя получится. Я с тобой.

Когда он кричит в лицо: «Я тебя не люблю! Ты плохая!» Очень-очень-очень важно, чтобы он вдруг почувствовал, что в этом страшном омуте злобы и одиночества, куда он неуклюже влез, пытаясь повзрослеть и научиться управлять мамой, мама его не бросит одного, как не бросала облитого горячей липкой кашей или шлепнувшегося ладошками в грязь. Мама скажет: «Ты говоришь злые слова. Ты делаешь мне больно». И даст время ему, уже повзрослевшему и вдруг сломавшему такую неприступную границу, внутри чему-то важному в этот момент научиться. И когда он придет (а он придет) с протянутыми ручками, она его примет без унизительных втираний и вымученных искусственных извинений.

Почему они лгут?

Когда дети были маленькими, они крались мимо меня со стыренной конфетой и говорили: «Мама, не видь!» Эта фраза и была их закрытая дверь – когда доверяешь, достаточно попросить: «Не видь», и мама послушает и не влезет с нотацией. И я не влезала.

Возможно, многие сталкивались с подобной ситуацией: маленький ребенок делает что-то «нехорошее» и наивно говорит маме: «Мама, не видь».

Что он говорит? Он говорит: «Я ЗНАЮ, что то, что я делаю, тебе не понравится, но я хочу это делать и не хочу, чтобы сейчас появилась "осуждающая мама"».

Для меня это является доказательством того, насколько для маленьких детей мы всеобъемлющи, насколько мы – их вселенная. Для него «осуждающая мама» – неприятная ситуация, и он просит у (настоящей) МАМЫ, чтобы такая ситуация не возникала. Злая мама, непонимающая мама, отталкивающая, высмеивающая – она чужая, олицетворяющая горести маленького мира, и он плачет МАМЕ, чтобы тех мам не стало и была только хорошая, добрая, с теплыми руками, знающая его до донышка, всегда помнящая и никогда не забывающая, что он хороший.

Как может ребенок, которому мама только что запретила что-то, весь на нее разозленный и кричащий злые гадости, потом плакать на ее руках? Это не на ее руках он плачет, он плачет на руках у теплой и мудрой МАМЫ, горестно выплакивая обиду на ту, запретившую и несправедливую маму.

Однажды пятилетний Данила стянул мой планшет. Он знал, что время игры закончено, и тихонько унес планшет в дальнюю комнату. Я видела, подошла к сыну, мол, хватит, отдай. КАК он был возмущен! «У меня нет ничего!» – прокричал он мне в лицо, кутая вожделенный трофей в одеяло и закрывая телом. Я остановилась.

Можно было очень легко уличить сына, выловить на живца и предать посрамлению. Вырвать планшет и прижечь пойманного с поличным и униженного сына могущественным клеймом правоты с оттенком брезгливого разочарования. Как ты мог! Маме врать в глаза! Ну, чтобы запомнил и больше не смел никогда. Тут можно даже в обморок упасть и простонать, что «Мама для тебя всё, а ты! Как тебе не стыдно!».

Красной тряпкой для меня являются рассказы о детских манипуляциях. Не потому что я не верю, что так бывает, – верю, я видела очень хитрых, холодных, циничных детей, но они уже, скорее, многое говорят об их ключевом взрослом. В широком смысле слова мы все друг другом так или иначе манипулируем: мы всегда хотим, чтобы другой что-то делал так, как нам нравится, – и это нормальная составная часть отношений. Когда маленький ребенок плачет и тянет к маме ручки, он манипулирует, он хочет, чтобы мама взяла его на руки, и добивается этого. Но мы не называем это манипуляцией, мы называем это отношениями. Два человека свободно выражают друг другу свои чувства, просьбы, потребности, обиды и пожелания, и что-то из этого получается. Настоящая же, раздражающая, манипуляция – это нечестные чувства, намеренно сыгранные, дабы получить желаемое.

Как ребенок учится настоящей манипуляции? Известно как: «Быстро извинись»; «Обними братика»; «Поцелуй бабушку»; «Тебе должно быть стыдно»; «Быстро иди пожалей маму»; «Проси прощения».

В мире ребенка бесконечно случаются горести в виде рассерженных мам, обиженных мам, обвиняющих мам, запрещающих мам, оскорбленных в лучших чувствах мам. И ребенок быстро учится всеми этими мамами манипулировать. Если мама орет, надо сделать глаза и сказать: «Мамочка, прости меня, пожалуйста». Неважно, что ты чувствуешь, надо это сыграть – и орущая мама прекратится. Обвиняющую маму можно остановить: «Я так больше не буду», – и вот она уже улыбается. Обиженная мама перестает дуться, если подойти и сказать: «Мамочка, ты самая красивая». Умение манипулировать далеко не самая бесполезная в жизни вещь, да и мы регулярно оказываемся в шкуре всех вышеперечисленных мам. Ребенок учится на нас, как в спарринге, решать конфликты, просить, усмирять. Это жизнь.

Страшно не то, что ребенок учится манипулировать разными мамами, – страшно, когда у него нет МАМЫ – той, которая поймет всегда. Нет того, кому можно выплакать всех этих трудных злых мам, найдя в ответ еще одну, но добрую. Когда малыш теряет это ощущение окружающей его мудрой теплой заботы, МАМЫ, которая всегда знает, помнит и никогда не забывает, что он – хороший. Когда он один в борьбе со сложными разными мамами, и некому плакать, и некого попросить «Не видь», – у него нет исхода.

«Ты не брал планшет? – спросила я. – Странно. Наверное, где-то еще. Пойду поищу, он мне нужен для работы», – и ушла, боковым зрением отметив, как мой сын, пряча «секрет» в одеяле, прошмыгнул в мою комнату, а потом прибежал оттуда радостный: «Мама, он в спальне!» И я поблагодарила сына за то, что он помог найти нужную вещь.

Пока еще я ему МАМА, которая слышит его отчаянную просьбу «Не видь»: не лови меня, не унижай, не пригвождай мой поступок своим презрением, не превращайся в тех мам, с которыми так одиноко и приходится врать.

И я держусь, не превращаюсь. Я стараюсь. Всегда старалась.

«Мама, не смотри на рисунки на столе, а то ты будешь ругаться». И мама не смотрела.

Почему они ноют?

О, нытики. Они всех бесят.

Дескать, что за инфантильные, безответственные, вечно со своими жалобами, «никак не вырастут», «вечно ковыряют свои обиды».

Нытики заслуживают отповедь «как вам не стыдно», «простите и отпустите», «сколько можно пенять на других», «повзрослейте же уже!».

«Меня били и ничего, человеком вырос, родителям благодарен».

«Стыдно быть жертвой. Стыдно говорить об этом. Стыдно должно быть!»

– Мама, у меня заноза!

– Давай вытащу.

– Нет, будет больно!

– Я быстро, ты ничего не почувствуешь!

– Не-е-ет, не хочу!

– Иначе будет только хуже. Я не сделаю тебе больно.

– Не-е-е-е-ет!

Сдерживаюсь, вспоминаю лучшее в психологии.

– Малыш, это страх. Мы его с тобой вместе сейчас пройдем. Ты справишься. Я буду рядом.

– Не-е-ет! Я бою-ю-юсь!

Внутри тихое бешенство на эту исступленное, неразумное упрямство, уязвимость и слабость. Вот нам рвали гланды без анестезии, и мы пережили. Травили всем классом, а мы тут, успешные. Унижали, ранили – а мы не пикнули. Сжали зубы, вытерпели, утрамбовали в самый дальний угол, не позволили себе плакать и ныть «стра-а-ашно», «бо-о-ольно-о-о».

И им не позволим. Ведь должно быть стыдно.

А они ходят и ходят со своей занозой, а она все болит и болит, а они ноют и ноют, и расковыривают раны, и упрямятся, не хотят вот так р-р-раз – и вылечиться. Поднимается злость: «Как они смеют до сих пор болеть, когда мы для них столько сделали! Где конструктив?» Прекратите донимать окружающих своими кровоточащими культями души, сходите к психологу уже, что ли.

И ведь действительно, никто из нас, сдержавшихся, победивших, выживших, справившихся с помощью или без, не обязан работать бесплатным психотерапевтом. Мы все, с яростью неофита, прекрасно знаем, что должен взрослый ответственный человек. Какое к черту понимание, когда мы уже жертву принесли, просто промолчав в своем раздражении. Это такое приятное чувство, моральное превосходство над всеми этими слабыми нытиками, что ради него мы и с занозой залезем на Эверест.

Вообще победить своих демонов – это очень круто. Дойти от обид до прощения – круто. Научиться самоподдержке, независимости – круто. Быть мудрой – круто и приятно. Бонусы, вебинары, признание, благодарственные письма в личку.

А у них ничего этого нет. Ни поддержки, ни сил, ни веры в себя, ни решимости, ни конструктива. Только страх и боль. Они топчутся в нем, как с гнойной занозой, и не могут вырваться из капкана жертвы. Это презираемое, страшное место, из которого мы однажды вырвались, – они напоминают нам о нем. О боли, уязвимости, об одиночестве. И мы не хотим знать, не хотим видеть и слышать, мы хотим активную позицию, решимость. А они почему-то там, застряли в чувстве боли и обиды.

Но нельзя заставить не чувствовать боль и обиду, ни кого-то, ни себя. Можно не чувствовать вообще. Забыться в алкоголе или презрении к тем, кто чувствует, кто еще не дошел, не вырос, не повзрослел, не простил. Кто только в начале пути, который мы уже с гордостью прошли.

Чтобы получилась бабочка, ей нужно побыть гусеницей, ей нужно окуклиться. Когда у тебя за спиной крылья, так легко презрительно отпускать про «рожденных ползать». Ну вот ползешь ты, ну вот сидишь тупо и ноешь – и че теперь?

А теперь уважать путь тех, кто еще в коконе и пока не умеет думать про крылья.

Почему они жадничают?

В нашем доме замков нет. Кроме как на входной двери. Замков нет на дверях спален, ванных, туалетов, на ящиках столов и тумбочек. Изначально причиной этому было нежелание высаживать дверь в случае, если трехлетний ребенок внезапно запрется. Но дети выросли, а замки так и не появились.

Гости иногда нервничают, не имея возможности запереться в туалете. «Не переживайте, у нас все знают, что в закрытую дверь входить нельзя». Отсутствие замков приучило нас замечать проведенную дверью границу. Отсутствие замков приучило нас стучаться и спрашивать: «Можно зайти?» Отсутствие замков наградило нас уверенностью, что, если просто закрыть дверь, никто не войдет без спроса. Что не нужно запираться.

Сейчас много пишут о границах. Мы выросли в культуре, где права на личное не было: только ленивый не лез посмотреть, а как же живет сосед; в культуре товарищеского суда и нижнего белья на веревках во дворе, прочитанных дневников и полных любопытства бестактных вопросов «Чего не замужем?» и «Когда второго?». И теперь нам трудно не защищаться агрессивно, обретая эти самые границы. «Не ваше дело!», «Вас никто не спрашивает!», «Засунь свой совет себе подальше!» – мы вынужденно врезаем замки, чтобы, подолбив в закрытую дверь и проорав в замочную скважину неприятные напутствия, агрессоры отступили.

Для меня было важно эти границы начертить до того, как ребенок взбунтуется против вторжения. И я чертила.

Чутко ловила этот особенный взгляд, когда ребенок чем-то увлечен и тут вхожу я. В его глазах отражалось мое вторжение, и мама спрашивала: «Я тебе мешаю? Ты хочешь сама? Мне уйти?» И когда ребенок кивал, я уходила.

Останавливала брата, когда сестра кричала: «Я хочу одна играть!» – и защищала ее границы. «Она сейчас хочет побыть одна. Не трогай ее». Не убеждала ее поиграть с братом, не обвиняла: «Что ты его выгоняешь?» Не заставляла: «Возьми его в игру, видишь, он хочет с тобой», – а защищала ее нежелание быть с кем-то.

Я стучала в закрытую дверь, спрашивала: «Можно к тебе?» Я не лезла в телефоны, дневники, ящики стола. Я спрашивала: «Можно я возьму твою вещь?» Я не говорила: «Нужно делиться», – я говорила: «Она сейчас не хочет делиться, не лезь к ней». Я спрашивала: «Ты будешь доедать курицу? Данила хочет ее доесть». И если я слышала «нет», я говорила: «Данила, Тесса не хочет давать тебе курицу».

И никто в этом не был виноват. Даже если она так и не доест. Потому что граница – это закон. Ее не нужно оправдывать, ее достаточно обозначить.

Моим детям не надо запираться и прятать, к ним и так никто не вломится.

Если в детстве наше личное пространство не оберегали, у нас нет опыта, как оберегать чужое. Тем тяжелее это делать с детьми, которые, по сути, вообще недееспособны, неблагонадежны, практически твоя собственность, и границ не знают и не имеют. Именно поэтому так важно границы устанавливать не только со стороны взрослых, но и со стороны детей, даже если ребенок сам их пока не чувствует и не осознает.

Рано или поздно ему предстоит их найти и прочувствовать. И это может случиться лет в 13, после выволочки за прочитанное в дневнике, когда он переживет унижение и бессилие, начнет прятать дневник и решит для себя, что не впустит вас в свою жизнь. Можно лезть до тех пор, пока для него это станет невыносимо и он не закроется и не повесит замки.

А можно поставить границы гораздо раньше, остановившись сам. Показывая этим: здесь твоя граница. Я ее знаю и уважаю. Она незримая, но я, взрослый, о ней знаю и именно поэтому не иду дальше. Создав у ребенка ощущение, что вокруг есть неприкосновенное, куда не лезут, не ломятся, и это – личное пространство, и это – нормально, безопасно.

Когда в тебя никто не стреляет, не нужно отстреливаться.

Возможно, тогда на его личной двери никогда не появится замок от вас.

Зачем это всё понимать?

Мы все сотканы из эмоций вне зависимости от того, демонстрируем ли мы их открыто или прячем за непроницаемым лицом. Мы все питаемся чувствами и ощущениями. Это нормально: это значит быть живым. Эмоции пишут нас, как художник пишет портрет: слой за слоем, мазок за мазком. И часто, чтобы понять, почему получилось именно такое выражение лица, надо аккуратно снять археологической кистью слои и увидеть скачущий триггер, дать ему имя, почесать за ушком и разрешить быть.

Когда-то в юности я была на тренинге, где нас поделили на команды и отправили в город «собирать улыбки». Нужно было фотографировать незнакомых людей – выигрывала команда, набравшая наибольшее количество улыбок. Я автоматически взяла на себя руководящую роль: мы выбрали место со множеством слоняющихся днем людей (Арбат), разделились на подгруппы, придумали план обращения. В нашей команде была девушка абсолютно мне чуждая, раздражавшая манерностью, томностью, хлопаньем наращенных ресниц. Мы все ринулись в бой, а она пошла гулять. В назначенное время все собрались, сверили результаты. Пришла и девушка, которая не подходила к прохожим, как было предусмотрено планом. Она нашла автобус с группой китайских детей: 24 улыбки на одном кадре. Наш лучший результат.

Я вынесла из этой истории то, что лучшие уроки и результаты могут прийти от абсолютно чуждых тебе людей.

Инаковость вызывает смешанные чувства: от раздражения до иронии и от любопытства до бешенства; ибо инаковость бросает вызов устоявшимся верованиям и ценностям, и мы инстинктивно защищаемся – обесценивая, иронизируя, высмеивая. Я сама регулярно получаю поток язвительных оценок, стоит мне написать что-то более яркое, чем выдержанная безликая середина. И я сама же грешу регулярными уколами в адрес ксенофобов, ведических гуру, религиозных фанатиков и фитоняшек.

Дети тоже вызов. Еще вчера они были частью нашего тела, почти собственностью, но вот они отделились и ко всему прочему «не понимают», «не слушаются», «не любят», «не просят прощения», «не хотят понять» и вообще смеют всячески отличаться. Более того, мы не можем пойти и заменить ребенка, как бракованный товар, нам, взрослым, необходимо адаптироваться. Каждый совместно проведенный день – урок принятия. Дети вынуждают нас ежедневно совершать важный родительский выбор: сталкиваться с тщетностью, принимая их такими, какие они есть, или винить, шпынять, выговаривать, поучать, вынуждать, манипулировать или еще как-то иначе править их объективную детскость. И этот выбор сложнее, чем кажется на первый взгляд. «Меня дико бесит, что ты орешь из-за такой ерунды, но я сознательно не буду вменять тебе в вину твою незрелость» – сложный и неприятный выбор. Здорово, когда близкое окружение поддерживает выбор принятия; гораздо труднее, когда принятие приходится еще и защищать от окружающих.

Но благодаря этому душевному усилию происходит что-то невероятное, волшебное. Что-то интимное, личное, важное и глубокое рождается внутри, когда вопреки всем внутренним условностям ты делаешь выбор не оттолкнуть, а услышать. При этом роль и ответственность родителя никуда не девается, ты по-прежнему разводишь драчунов, уговариваешь детей мыть руки и не лезть с ногами на сиденье. Но ты не можешь добиться этого манипуляцией, страхом, виной, высмеиванием, обесцениванием, ты самостоятельно лишаешь себя «оружия», и приходится искать другие способы взаимодействия.

Лучше всего эту идею выразил Элфи Коэн в книге «Безусловное родительство»: «Пока мы манипулируем, мы никогда не научимся влиять».

Решение принять детскую незрелость и не пытаться ею воспользоваться в воспитательных целях вынуждает выстраивать иные отношения с ребенком. И тогда возникает то самое волшебство, «тайная опора», привязанность и доверие, о которой мечтают все, кроме самых отчаявшихся. Принимая незрелость, ограниченность, чуждость ребенка, мы строим близость, принимаем собственные детскость и незрелость, обретаем себя обратно. История про «поиск половинки» начинается и кончается именно в родительстве, а вовсе не в любовнике. Наша отсутствующая половина была потеряна в детстве, а не по дороге на дискотеку. Принимая детей, мы не можем не принять собственного внутреннего ребенка, свою незрелость и слабость. У нас наконец появляется шанс найти отчужденную и давно спрятанную под коврик половинку и перестать бояться оценки «ты иной», «ты нам такой не нравишься».

Когда мы можем сказать неприятному, раздражающему, иному в данный момент ребенку: «Я люблю тебя. Ты мой. Ты мне нужен любой», – мы говорим эти слова и себе.

И в этой самой точке и рождается волшебство.

Но ведь это так сложно!

Я часто ловлю себя на мысли, как же много труда постоянно требует от меня роль психолога по отношению к детям.

Почему это труд, почему он не становится просто частью жизни с детьми? Нерефлексируемой, расслабленной жизни?

Популяризация психологии сделала общеизвестными нейропсихологические особенности формирования детского мозга, теорию привязанности, теорию поэтапного формирования и ближнего круга, активное слушание, и т. д. и т. п. Но большинство из нас не были воспитаны с этим фоновым знанием. Никто не боялся подавить наши исследовательские инстинкты, нарушить привязанность, убить мотивацию, создать невроз, задавить самооценку. А мы теперь все это знаем, и знаем про собственную самооценку, про неврозы, мотивацию, страхи, и хотим как лучше.

Вот поэтому я работаю «немножко психологом» для своих детей. Из-за хора бабушек в голове. Я работаю, когда говорю: «Малыш, посмотри на меня, ты устал сейчас и раскричался от усталости, тебе просто пора спать» – вместо: «Хватит орать, марш в свою комнату». Когда говорю: «Ой, как жалко, ты так старалась» – вместо: «А я же тебе сто раз говорила!»; когда говорю: «Иди поцелую коленку, ничего, попробуй еще, я помогу» – вместо: «А что ты хотел, лазишь где попало».

Все мои несказанные «Пошел отсюда, паршивец!», «Тебе это совершенно не идет», «Господи, какая чушь!», «Хватит хныкать, как девчонка», «Ой, нашел чего бояться, позорище», «Пока не сделаешь, я с тобой не разговариваю», все битвы с четырехлетними упрямцами, в которые я нашла в себе силы не вступать, вся эта ежедневная работа – понять свою бурю, понять свои детские эмоции, дать им быть, но все же поступить правильно, слыша их бесконечным фоном, не врать себе, не подавлять, но поступить правильно, – это труд.

Просто подавлять свои порывы и программы – путь в никуда. Если делать вид, что все миленько, когда внутри ненавидишь, – ребенок почувствует это и будет давить дальше.

Раньше я просто не сдерживалась и вываливала на ребенка «Как ты мне надоел!» – потом отходила и через полчаса обнимала искренне.

Потом я научилась подтормаживать, выдыхать, выходить и выплескивать «Как ты мне надоел!» в многозначительном вздохе или битье головой о стену – а потом возвращаться через пять минут и обнимать искренне.

Потом я научилась делать это, не выходя и громко не вздыхая. Просто мысленно произнеся: «Как ты мне надоел!» – и уже через минуту искренне обнимая.

А теперь я могу делать это параллельно. Одновременно где-то в одном отделе идет выплеск: «Как ты мне надоел!», и почти тут же возникает желание искренне обнять.

Мне не нужно подавлять исковерканную маму, чтобы изобразить понимающую. Они обе – я. Они сожительствуют. Огромным ресурсом для меня стало именно принятие в себе мамы исковерканной, неидеальной, понимание, что себя мне не переделать. Тогда эта исковерканность перестала пытаться прорваться в узкие щели, она всегда со мной, там внутри, серой тенью, и ничего страшного.

Мне хочется надеяться, что хор в голове моей дочери будет говорить что-то иное. Что ей не придется разделять автоматическое и правильное. Что она просто сможет со своими детьми жить, не думая, не борясь с собой, не работая. Жалеть, не подавляя желания высмеять; принимать, не подавляя желания отвергнуть; обнимать, не желая внутри оттолкнуть.

Это работа на всю жизнь. Она постепенно становится легче, как становится легче тренированному телу.

Слом шаблона – бесконечный труд, неоцененный. Чего мне стоило НЕ поступить так, как требует привычный шаблон, не сможет понять моя дочь. У нее уже есть привычка подойти и обнять, когда я ругаюсь. У меня ее нет. У меня есть труд подойти и обнять, когда ругается она.

Но у меня не получается так!

И у меня так часто не получается.

Не всегда понятно, почему ребенок упирается и бесит бессмысленностью требований и категоричностью отказа.

Я помню эти сводившие меня с ума малышовые задвиги: «На туфле недостаточно туго затянут ремешок» (а там уже нога синеет); «волосы мешают» (а на голове уже десятки заколок). Часы были потрачены на терпеливые попытки достаточно затянуть ремешок и заколоть сотую заколку. Часы – на попытку выйти из дома. Часы – на поиски носков нужного цвета. А что скрывается за этими непременно «зелеными носочками»? Со временем понимаешь, что это могло быть нежелание выходить из дома, страх перед детским садом или просто детский страх расставания. Но когда дети упирались в бессмысленный для меня затык, затягивая выход из дома на часы, я вспоминала, что любое «бессмысленное» всегда имеет глубочайший смысл. Это красный флажок, знак, что там много эмоций. И нужно попробовать терпеливо и ласково проходить через эту бессмысленность, принимая ее и создавая вокруг нее спокойствие. Я не знаю, что у тебя болит, но я вижу, что болит.

Я не понимаю тебя, но я буду обращаться с тобой бережно.

Я не святая, я – часто усталая мама. Я регулярно взрываюсь, гавкаю и угрожаю. Мои дети прекрасно знают, что я не выполню свои угрозы, не выброшу «этот сраный айпад» в мусорку, не выброшу неубранные игрушки, не лишу их объятий перед сном. Не уйду спать, пока мы не проговорим, не проплачем, буду стучаться в их обиду, буду молчать и сидеть рядом, пока мы оба не остынем и не найдем слов, которые перейдут в объятия, которые перейдут в тепло там, под ребрами, в знание, что ты не один. Что я остыну, похожу по комнате, как взъяренный волк, и снова приду говорить, что они – мое сердце, и что мне больно, и что я знаю, что им больно, но мы семья и мы справимся, потому что они добрые и хорошие и я добрая и хорошая, ну просто вот так, так тоже бывает, бывает, что всем больно, но мы же здесь, друг для друга.

С какими бы трудностями мы ни сталкивались: неубранной комнатой, дракой, нарушенным обещанием, невыполненным обязательством, – отношения прежде всего. Вопрос себе: Какими станут наши отношения в результате? Сможем ли мы сохранить два столпа – доверие и уважение? Как их сохранить?

Когда строишь дом, возведение фундамента – самое муторное и неблагодарное занятие. Так хочется уже развесить шторки и картинки и купить винтажный шкафчик, а ты ждешь, пока подсохнет цемент. У других уже красивые щитовые домики, и они уже декорируют, а ты все ждешь в пустой коробке, пока подсохнет цемент. Привязанность – в ее самом глубоком смысле, чувство безопасной зависимости ребенка – это фундамент. Если уметь ждать, цемент высохнет, и тогда вдруг становится очень легко. И если поторопиться: хрен с ним с фундаментом, сил нет терпеть, нужно, чтобы слушался беспрекословно в два года, и ведь если напугать или наказать, он сразу шелковый и удобный – плюешь на фундамент и красишь скорее, по сырому. А потом трещины. Мебель не встает в неровный угол. Плитка ложится сикось-накось.

Можно и на соплях, и пластырем заклеить воспаление, гаркнуть, заткнуть, и станет на время быстро и удобно. Можно всыпать ремня, когда прыгает на диване, и потом свалить на гены и манипуляции, когда всыпать уже нечего, а ребенок стал тебе чужим, будь ты с ремнем или и с пряником.

Путь в тысячу ли начинается с первого шага. Путь в тысячу ли состоит из тысячи шагов. Этот путь проходит родитель и ребенок, и на этом пути крепнут их ноги, и они научаются идти тысячу ли. И могут пройти еще сто раз по тысяче, сквозь школу, пубертат, подростковый период – они научились идти вместе, они доверяют друг другу. У них такой фундамент, которому ничего не страшно.

Мне хочется поддержать всех родителей, кто в сотый раз берет на ручки в год, кто в сотый раз терпеливо переносит истерику в два, кто в сотый раз справляется с «нет», «не хочу», «ты плохая» в три и в четыре: все правильно. Поддержать тех, кто отстаивает себя, кто отстаивает своих детей вопреки всем благим пожеланиям всыпать им по первое число и не всыпает, кто снова и снова идет мириться после очередной ссоры, кто снова и снова прощает себя и ребенка после очередного срыва, а их будет немало, кто снова берет ответственность на себя, растет, ошибается, снова пробует, решает, держится и оберегает как зеницу ока эти два столпа в вас обоих – достоинство и уважение: вам воздастся сторицей. Эта тяжкая работа, но эти инвестиции возвращаются.

Возвращаются легкостью, свободой, самостоятельностью, доверием. Тем, что ребенок прощает вам очередной срыв не от страха потерять вас, а от того, что у него есть фундамент: прощать. Свободой, в которой вам больше не надо читать его телефон или проверять его дневник: он и так скажет, если что-то не так. Идти к цели своих глубинных принципов всегда сложнее и неблагодарнее в короткой перспективе, и надежнее – в дальней. Только так стоят небоскребы – на крепком фундаменте. И сейчас у нас такая работа – терпеливо выжидать, пока подсохнет цемент.

– Тесса, вот представь ситуацию. У бабушки тяжелая сумка, рядом много людей: женщина с ребенком, взрослый мужчина, несколько подростков, полицейский, молодой парень. Кто, по-твоему, должен ей помочь?

– Я.

Глава 11

А что насчет воспитания?

– Это «понимание ребенка» – прекрасный рецепт, как вырастить истеричных, избалованных, невоспитанных детей.

– Для детей нет рецептов, они не торт, не объект, не глина, не морковка на грядке. У них своя жизнь, жизнь в отношениях с нами, с миром. Я не воспитываю детей, я строю наши отношения.

Я уважаю

В нашей культуре базовое уважение – нечеткая концепция. Мы легко понимаем, что значит любить, ненавидеть, терпеть, презирать, но уважать, как высказалась моя оппонент, «можно только того, кто умнее, потому что уважение значит преклонение».

Но уважение – не преклонение. Это принятие границ, пути и выбора другого, даже если они тебе совершенно не близки. Это некое внутреннее решение не впускать эмоции и оценки в то, как ты ведешь себя по отношению к другому; это право другого на «быть» так, как ему видится.

Это очень сложно, потому что, если мы беремся уважать, скажем, ребенка, нам придется принять неожиданные факты: например, что он с нами может быть не согласен. И что мы для него не авторитет. И что он имеет собственное мнение. И не хочет заниматься музыкой. И не готов читать стишок, стоя на стульчике, по требованию. И ссорится с нами – да, прямо вот в лицо говорит неприятное и топает ногой! Надо как-то принять то, что нельзя наорать в лицо: «А-ну – что-я-сказала!» – и искать другие способы, и они могут не дать результат, и ты останешься с этим, и все равно нельзя наорать. Мне нельзя.

Уважение вынуждает нас бесконечно обнаруживать тщетность попыток вершить чужую жизнь и жить с этой тщетностью в обнимку.

Человеческие отношения так странно устроены, что мы теряем то, что отбираем у другого, и обретаем то, что даем.

Когда мы унижаем, отбирая у другого достоинство, мы теряем его сами.

Когда мы поддерживаем, давая любовь и внимание, мы обретаем любовь и внимание.

Если мы не уважаем ребенка (или взрослого), мы теряем уважение к себе. И чем больше мы дарим уважение, тем больше его у нас и тем больше у ребенка, и наоборот.

Поступая, как человек, каким мы бы хотели быть, мы становимся как раз тем, кем мы хотим быть.

Мне часто хочется отменить, отобрать, наорать. Но я спрашиваю себя: «Разве это поступок уважения и доверия?» И я знаю ответ. Страшно, насколько легко и эффективно можно ломать, крушить и строить под себя детей, не утруждаясь уважением. Но нужно утрудиться. Нужно усложнить себе жизнь и не ломать, хотя это легко, эффективно и почти безнаказанно. Но надо остановиться и сделать по-сложному. Правильно.

Достаточно одного маленького шага в нужную сторону: извиниться, когда этого делать не хочется. Не уйти в шантаж, когда это так удобно. Так рождается уважение. Так я смогу смотреть себе в глаза и уважать себя.

Я принимаю их чувства

В нашей культуре эмпатия – вещь непривычная и новая. Вот катят годовасика в коляске через дорогу, а ему не нравится, и английская мама не задумываясь говорит: «Ohh I know I'm so sorry baby it must be awful to sit like that, sorry you have to do it» («Ой, как я понимаю тебя, малыш, это ужасно, что тебе приходится это терпеть, мне так жаль»). От русскоязычной мамы такое не часто услышишь. Мы не можем признать вслух, что ребенку сейчас с нами ужасно. Мы скорее постараемся отвлечь, развлечь и объяснить: «Ничего, зато как весело», «Смотри, птичка полетела», «Ну хватит, мы сейчас уже приедем», «Кто тут так громко плачет?»

Но я не осуждаю, я сама эмпатию учила по слогам. И глубоко верю, что это тренируемый навык.

Физиологическая способность к эмпатии есть у человека от природы; но умение понимать, облекать в слова и выражать свои чувства – это навык. Чем больше мы способны понимать свои чувства, тем больше мы способны понимать чувства других.

Проявлять эмпатию – непростое и небыстрое умение, приходящее постепенно. Маленькие дети не умеют и не должны уметь этого делать. В раннем возрасте они идентифицируют себя с чужим выражением чувств (замечали, как они почти механически повторяют смех или плач там, где им может быть не очень-то смешно и не очень-то грустно?) и учатся. Когда мы говорим трехлетке: «Иди пожалей маму», – и он подходит и «жалеет», он не жалеет. Он повторяет то, что должно следовать за командой «пожалеть». Подойти, обнять, погладить, сказать: «Ты самая лучшая мамачка я тебя очинь лублу». У него есть инструмент, но нет эмпатии. Она созреет гораздо позже, и созреет она не из выученных ритуалов, а из понимания его собственных чувств. А оно, в свою очередь, родится из эмпатии родителя. Из его слов: «Ты обижен», «Ты сейчас ненавидишь своего брата», «Ты жутко злишься и чувствуешь вину».

Но это естественное развитие можно остановить – убить развитие эмпатии.

Например, если запретить выражение чувств. Запретить под угрозой отъема любви, самого ценного для ребенка. «Не сметь так говорить про брата», «Прекрати плакать, что ты как маленький, как не стыдно».

Или навязывать им чувства: «Ты же очень любишь бабушку», «Не смей так говорить, ты любишь своего братика». Так как чувства невозможно изменить ни волевым усилием, ни приказом мамы, дети просто рисуют себе очень путаную картину мира, в которой чувства, испытываемые при ненависти, почему-то называют любовью. И, став взрослыми, они оказываются в отношениях с холодными, абьюзивными партнерами, испытывая «любовь». Как, почему, в какой момент ребенок усвоил, что вот это чувство страха потери и зависимости называется любовью? Вот в этот, когда его пугали и наказывали, называя это любовью.

Непереносимость чувств происходит от невозможности отделить их от себя. Если я – это то, что я чувствую, я становлюсь недостойной тварью с завидной регулярностью. Но если я знаю, что это всего лишь чувства, темная река внутри, что это не меняет меня, моих целей, ценностей и решений, у меня появляется возможность подумать: а чего это, собственно, я, хороший человек, испытываю злость к своему ребенку? И найти истинные причины.

Непереносимость чувств толкает нас в «Ну хватит грустить!», «Перестань злиться!», «Ты же любишь сестренку!».

Можно подумать, ребенок чувствует по нашей команде или увещеванию.

Чувства просто рождаются, а потом проходят, как роды, и по собственной воле почувствовать что-то нельзя. Попробуйте немедленно кого-то полюбить или вот прямо сейчас испугаться. Так не работает.

Что стоит за утопичным требованием чувствовать? За ним стоит страх. Помните фразу из «Аферы Томаса Крауна»: «Когда ушла моя жена, я избил двух подозреваемых, напился, подрался, разбил машину – в общем, я был в порядке»? Мы родом из поколения, в котором выражение негативных эмоций было неприемлемо. Этому есть масса исторических причин, но сейчас они не важны. Мы ужасно боимся, что вырастим детей, которые, когда им плохо, вдруг посмеют это показать и сделают это громко! Ведь случится немыслимое: все увидят и узнают, и тогда…

И тогда что? Их сочтут истеричными слабаками, а нас – плохими родителями. А самое страшное, что именно это подумаем мы сами: ребенок кричит, зол, недоволен – я ужасная мать. У хорошей матери ребенок должен благостно улыбаться и тихо играть. Всегда.

Но что же делать ребенку с чувствами, ведь от того, что мы их боимся, они не исчезают?

А что делаем мы, когда изменил муж, уволили с работы, обхамили на улице, украли кошелек, кинул партнер? Ну, мы же умеем собой управлять, верно? Мы не позволяем себе истерик! Мы просто напиваемся до бессознанки. Плачемся друзьям. Разбиваем о стену кулаки в кровь. Воем белугой в пустой комнате. Спим с половиной офиса. Съедаем шесть килограммов мороженого. Делаем тату «Жизнь – боль». Орем на собственных детей. Покупаем пять новых сумочек. Мы «в порядке».

Мы находим выход, верно? Мы же взрослые, сдержанные, мудрые, хорошо воспитанные люди, не то что истеричные дети. Мы же не можем просто инфантильно порыдать в руках у любящего человека, у нас же, как правило, нет таких, кто позволил бы нам рыдать у себя в руках, не обесценивая и не уговаривая прекратить.

Так вот, возвращаясь к усталому, истеричному, сорвавшемуся малышу, что ему-то делать? Сумочки купить? Напиться? Куда бежать и что делать, когда его жизнь идет под откос – да, носки не того цвета – вполне себе серьезная проблема, – а выть нельзя, стыдно, и за такое еще и по попе надают? Какой вариант есть у детей, кроме невроза, агрессии, лжи и самовредительства?

Ребенок – крайне пластичное существо, он ко всему привыкает и адаптируется довольно быстро. Если к нему не подходить, когда он плачет, он научится не плакать, например. Ребенка всему можно научить: и работать в два года, и быть проституткой в пять, и быть взрослым в четыре – это зависит от наших ценностей. Мои ценности позволяют мне радоваться тому, что мои дети разрешают себе плакать при мне в 10 лет. Для меня это признак доверия, отсутствия стыда. Дети знают, что им не нужно от меня скрывать свои чувства, не нужно ничего изображать. Будут ли они так делать всю жизнь, истерить в 20?

Я доверяю природным законам взросления. Рано или поздно ребенок научится ходить, говорить, самостоятельно вытирать попу, заплетать себе косички и управлять выражением чувств.

Я принимаю необходимость кризисов

Почти все кризисы – это несовпадение желаемого и возможного, и это – реальность любого ребенка с младых ногтей. Когда печенье сломано, а надо, чтобы было целое. Когда снаружи ты маленький, прыщавый и закомплексованный, а в душе – Кара Делевинь.

В детском мышлении мир и все в нем всегда плохое или хорошее, а мама – почти бог всего на свете. И когда все плохо, надо, чтобы стало хорошо, и именно всебог, мама, производит эту бытовую магию. Было плохо и оралось, возникли теплые руки и мороженое, стало хорошо и хихиканьки. Взросление начинается от обнаружения человеческой мамы, отсутствия рук и с того, что «мороженое ты уже ел вчера». С «нет».

На первое «нет» ребенок часто отвечает яростью: магия не случилась. И этот кризис, конфликт он должен прожить, чтобы не остаться навеки в обиде и ожидании – почему этот чертов мир не становится хорошим и простым? Ну как же так?

Песок горячий, курица не той формы, вода невкусная, фанта теплая, море холодное, не хочу домой, не хочу дальше гулять, жарко, холодно, натирает, тяжело, мороженое капает, дует, не дует, устал, не устал, душ не закрывается, кран не поворачивается, не хочу обедать, я не голодный, я голодный, мне не надо в туалет, мне надо в туалет, почему не сегодня, не завтра, почему туда, почему домой – и сакраментальное возмущение моего сына на мой отказ: «Тебе что, плевать на благополучие собственного ребенка?»

Мне важно в этот конфликт войти со смелостью и твердостью, не пытаться замазать, заиграть, заговорить, отвлечь. Без вот этого: «Стул плохой, стукнул маленького, а-та-та стулу», позволить ему прожить несовпадение желаемого и, возможно, стресс, ярость. Он справится с фрустрацией и синяком. Ему нужно справиться.

Сила выносить его разочарование или гнев мне еще пригодится, когда ему разобьют сердце или будут травить в школе, когда он будет оступаться на пути к мечте и терять веру в себя. Тогда я возьму на ручки, взвалю на плечи и протащу сквозь страшное и тяжелое, сколько надо. А пока он фрустрирован отсутствием доставки пиццы, ему придется справляться самому.

Мы развиваемся, идя дорогой стрессов. Если мышца не заболела, она не укрепится и не вырастет. Долговременный и сильный стресс убивает. «Полезный» стресс – тот, который выводит из зоны комфорта, но позволяет туда вернуться и восстановиться прежде, чем снова ее покинуть.

Поэтому для ребенка очень даже полезно, что мама не «подрывается на каждый писк» в широком смысле. Что она имеет право на плохое настроение и нервозность. Может уставать, уходить и отдыхать, срываться иногда. Позволять ребенку время от времени оказываться вне зоны комфорта, в стрессе, вынужденным искать решение – и снова возвращаться в лоно безусловности, любви, принятия, тепла, восстанавливаться там. Если не выводить совсем – не будет развития. Если не давать восстанавливаться – не будет развития.

Когда реальность не совпадает с желаемым, мы вынуждены проблему как-то решать. Обозвать реальность неправильной. Обозвать себя неправильным. Изменить реальность. Изменить себя. Или сделать и то и другое. Мы вынуждены пробираться к выходу, задаваться вопросами и искать на них ответы. Не потому, что ответы есть. А ради того, что происходит с нами в процессе поиска. Ради того, как этот процесс меняет нас.

Я мало утешаю детей. Я сижу рядом, когда у них кризис, и говорю: все так. Вот такая вот оказия. Без «Тебе просто надо», «Да они все дураки, наплюй». Я рассказываю, что мир сложный. Я показываю, какие вопросы можно задать. И оставляю их вылупляться в поиске собственных ответов.

Я отказываюсь от принуждения, чтобы уметь влиять

Мы влияем всегда, хотим мы этого или нет. Мы влияем, когда влезаем и когда не влезаем, когда активно участвуем или когда не обращаем внимания. Дети все равно, так или иначе, растут «об нас».

Когда ребенок тянет за хвост кошку и мы объясняем ему, почему так лучше не делать, мы влияем. Когда ребенок увидел какую-то муть по телевизору и пришел к нам с вопросом, то, показывая ему разницу между мутью и искусством, мы влияем. То есть, если мы выбираем не воздействовать на его решение относительно будущей профессии или не контролировать его времяпровождение с гаджетами, мы просто делаем выбор влиять отстранением – в надежде на развитие его собственных сил и ответственности. И это вполне осознанное влияние. Кто-то предпочитает платить детям за помощь по дому, надеясь этим развить правильное отношение к деньгам. Я предпочитаю не платить детям за дела по хозяйству, стремясь развить правильное отношение к «семейному долгу». Но это всего лишь наши разные картины мира и основанные на них разные задачи и способы влияния, и каждый, хочется надеяться, живет в согласии с собой, совершая этот выбор, и это правильно.

Что же такое «влиять на ребенка»? Когда мы говорим: «Мне не нравится, что ты общаешься с Мариной, она плохо на тебя влияет», «Мне кажется, новая школа очень хорошо влияет на него», – мы имеем в виду, что данный человек или обстоятельства приводят к внутренним изменениям. Влияние – это слова, действия, поступки, которые действуют так, что ребенок меняется внутри.

Основное отличие влияния от принуждения заключается в том, что принуждение подразумевает ту или иную форму насилия, а влияние – создание возможности для добровольных изменений. Ребенок тянется за родителем, который для него авторитет.

Для маленького ребенка родитель изначально авторитет по умолчанию, просто вследствие положения мамы и папы. Это как аванс доверия, выданный нам природой и помогающий нам и детям справляться с жизнью.

Но вот наступают первые кризисы, и родительский авторитет начинает шататься с первым «неть!». И часто интуитивной реакцией страха является желание немедленно вернуть этот авторитет на положенное ему место. Собственно, вся тема про «старших надо (надо!) уважать» – это паника, вызванная потерей авторитета, и попытка сохранить его насилием. Самое смешное, что насилие разрушает именно авторитет, заменяя его авторитарной властью. Но ребенок продолжает расти, и этой власти требуются все более жесткие меры, все больше манипуляций, запугивания, унижения и насилия, чтобы власть удержать.

Если авторитет потерян, влиять невозможно, остается только принуждать и контролировать.

Принуждение же, как любое насилие, естественно вызывает изменения, но какие? Во-первых, внутренний бунт. Во-вторых, потерю доверия. В-третьих, исчезает внутренняя мотивация. Говоря грубо, вам просто больше не верят. Смиряются, вынуждены послушаться, но – не верят.

Выходит, что, если мы надеемся, что в ребенке вызреют важные для нас изменения, вызреют изнутри, став личными ценностями и убеждениями, мы должны уметь влиять.

То есть оставаться авторитетом.

То есть обладать качествами, знаниями, умениями, способностями, значимыми для ребенка. А для ребенка не очень значимо, что у нас ученая степень по математике или Audi последней модели. Для него важно: безопасно ли с нами? Можно ли довериться нам, расплакаться при нас, сорваться при нас, ошибиться при нас – и чувствовать себя в безопасности? Для него существенно, уверены ли мы в себе. Крепко ли и спокойно ли с нами рядом. Справляемся ли мы с жизнью, любим ли ее. Можем ли мы справиться, когда у него помялась бумажная ракета или по математике двойка. Причем не факт, что мы должны быть спецами по склейке ракет или иметь связи с директором школы. А то, что мы умеем справляться со стрессами и кризисами и можем показать ему как.

И чем больше родитель – истинный лидер, а не облеченный властью тиран, чем чаще он идет на шаг впереди, чем увереннее и спокойнее прокладывает дорогу, тем естественнее и спокойнее ребенку идти за ним, тем сильнее авторитет, тем меньше нужно принуждать, тем естественнее влиять.

А можно ли совсем без принуждения? Нельзя. Так или иначе, будут ситуации, когда в машине нужно пристегнуться и времени на «влияние» нет, всех заклинило на оси. Когда мы решаем применить силу, рявкнуть, заставить – мы запускаем отрицательный посыл, и ребенок его запомнит вместе со страхом. В каких ситуациях мы готовы заплатить эту цену, принять на себя гнев и отвержение ребенка?

Я выбираю свои битвы. Пусть «мама ужасно ругалась, и мне было страшно и плохо» будет тогда, когда ребенок решил помучить кота или отомстить сестре, а не когда он написал в штаны или случайно разбил чашку. Если мне придется настоять и заставить, то пусть я буду делать это в чем-то значимом, а не в доедании супа. Я не вижу большого вреда в принуждении «убери за собой тарелку», «слезь со стола», если при этом в значимых вещах – во что верить, что любить, чем интересоваться, о чем мечтать, к чему стремиться, чем увлекаться, как чувствовать – нет насилия.

Я не «прививаю» – я создаю среду

«Ребенку надо прививать…» Культуру, хорошие привычки, любовь к труду и чтению, уважение к старшим и социально приемлемые модели поведения.

Вообще термин «прививать» употребляют или в медицине, говоря о введении в организм ослабленного возбудителя инфекции с целью вызвать сопротивление, или о растениях, которым прививают черенки другого растения с целью получить гибрид. Если честно, ни тот ни другой образ не вызывают у меня энтузиазма, а так как язык определяет сознание, я, пожалуй, воздержусь от употребления этого слова и постараюсь дать иное определение. Есть масса примеров, когда ребенку «прививали» любовь к музыке, а он ее ненавидит, и есть – когда прививали и любит, и есть – когда не прививали, а он любит, или не прививали и он не любит. Это говорит только о том, что любовь или нелюбовь рождается не в результате прививания, а вследствие чего-то совсем другого.

Так вот, про «привить любовь к чтению». Прежде всего сама идея прививания любви абсурдна. Попробуйте пойти и привить себе любовь к администратору управляющей компании ТСЖ. Ну там, в игровой форме, на наглядных пособиях, два часа в день, и звездочки себе клеить за успех. Любовь рождается в свободе выбора сердца, в безопасности чувствовать, в праве пробовать.

Дети воспринимают мир как данность и потом ищут в этой данности свое, играют в кусочки мира, пробуя на ощупь, вкус, цвет и отклик в сердце, и увлекаются, идут за своим влечением и интересом и иногда находят любовь к чтению, скрипке или девочке Маше. Поэтому широта картины мира, той самой «среды» так важна, но она важна не для «насаждения», а в качестве свободного доступа, «ящика с игрушками», в котором ребенок свободно может выбрать то, что по душе.

Если внимательно наблюдать за тем, как играет ребенок, можно заметить, что его выбор увлечений и игрушек иногда постоянен, а иногда крайне изменчив. Я уверена, что существующий в нас потенциал и внутренние законы обучения управляют этим и без активного вмешательства родителей. Точно так же как кошка находит и ест нужную травку, так и ребенок выбирает себе игрушки, занятия, темы и увлечения согласно внутренней потребности, а не мотивации «стать образованным и всесторонне развитым человеком». Вообще-то такой мотивации у него и нет, это требование родителя. А ребенок движим внутренним законом и смыслом, и именно этот закон и смысл без всякого напряжения с родительской стороны рождает и упорство, и труд, и увлеченность, и целеустремленность. Иными словами, родительская вивисекция мало нужна, но много что может испортить.

Вторая большая группа прививок – привычки. Автоматические действия, не требующие любви и увлеченности, а выполняемые практически на автопилоте. Привычка чистить зубы, вешать одежду в шкаф и приходить вовремя. Опять же, необходимости в каком-то особом прививании я тут не вижу; как любой автоматизм привычка вырабатывается простым повторением, и достаточно просто совершать то или иное действие в семье, чтобы оно стало привычкой. Битву за насаждение привычек я считаю скорее вредной, потому что она выводит автоматическое действие на уровень борьбы за права личности и тем самым награждает процесс всякими прелестями, типа отрицания, злости, ненависти, обиды, мести. Моя интуитивная позиция здесь: просто делать. 18 лет – более чем достаточный срок для формирования привычек, и если сегодня почему-то это стало причиной раздора, мне важнее избежать раздора. Повторить можно и завтра.

Третья группа прививок – личностные качества. Ответственность, трудолюбие, собранность, упорство, щедрость. Они формируются в ребенке по мере роста личности, очень плавно и постепенно. Зачатки этих качеств видны и в очень маленьком ребенке: он демонстрирует первые попытки ответственности, когда требует есть сам, первые попытки трудолюбия, когда час ковыряет палочкой в песке, первые попытки щедрости – когда отдает любимую игрушку незнакомому мальчику. Здесь вообще «прививать» и «насаждать» бесполезно, все что нужно – это давать возможность тренироваться и пробовать, не требуя немедленного совершенства, не наказывая за неудачные попытки, не засевая это поле виной и страхом, и самое главное – демонстрируя пример того, как мы, взрослые и опытные, живем с ответственностью, трудолюбием, собранностью и щедростью. Каково нам с ними живется.

Вот и получается, что вместо того, чтобы прививать ребенку любовь к чтению, всего-то нужно самим читать, дать ему возможность доступа к любым книгам и позволить ему любить то, что любится, а не то, что, по нашему мнению, он должен любить. Быть чутким, доверять его внутреннему смыслу и скорости. Не лезть с программой, а позволить ему посбываться самому. Как ни странно, вот это «непричинение добра» зачастую сложнее, особенно если мы отягощены страхом того, что без нашего активного вмешательства из него не вырастет ничего стоящего. Нам так страшно, что ребенок не полюбит читать, что мы гробим способность любить.

Я даю выбор

Еще какие-то 50 лет назад жизнь была совсем другой. Если ты хорошо учился в школе, ты мог поступить в приличный институт. А если плохо – мог пойти в ПТУ и работать. А потом ты работал-работал и мог вдруг дождаться очереди на мебель. И телевизор. Это был мир, где мы бились за доступность. Урвать билеты на редкий спектакль. Выгрызть поездку в Париж и опять хотеть в Париж.

А сейчас доступно практически все. Живи в Житомире и слушай лекции Массачусетского технологического. На Coursera 1840 курсов и специализаций. Научись чему угодно. В любом возрасте. Стань кем угодно. Посмотри любой спектакль – да, в записи, но пожалуйста. Вот тебе Хосе Каррерас и Джуд Лоу с экрана, только руку протяни. Послушай лучших на Ted. Не знаешь как – вот видео, вот инструкция, вот вебинар. Нет времени читать, а кто-то уже прочитал и выложил пятиминутные выжимки. Одиноко – миллион групп на все случаи жизни. Поговори вот прям сейчас с теми, кто так же страдает от одиночества или любит вышивать крестиком. Нет машины – есть каршеринг. Нет денег на отель – меняйся домами или занимайся диванным серфингом.

Удар под дых, к которому мы не особо готовы, от современной жизни – это трансформация дефицита в переизбыток.

Сами выросшие в голоде и нищете, наши бабушки и дедушки активно закармливали своих детей и погребали квартиры в осыпающихся грудах хрусталя, фарфора, ковров, мебели, пледов, подушек, скатертей и обоев с золотыми вензелями. Они восполняли дефицит вещей. Пережившие гонения на мнения и свободы, мы боремся против масок, как раньше боролись с пионерскими галстуками, защищаем право на «мнение имею» там, где этих мнений уже на 500 комментов. Мы восполняем дефицит свободы мнений. Шкафы ломятся от доказательств победы над очередью за югославскими босоножками и польскими трусами, телефоны переполнены непрослушанными курсами, непрочитанными книгами, непосещенными лекциями.

А мир-то стал как самосвал, сваливающий на бедную непривыкшую голову потоки – вещей, информации, мнений, свобод, блюд, возможностей и профилей в Tinder. Критичным становится не умение добывать, а умение фильтровать, выбирать, умение не съесть, не купить, не ввязываться, не брать. Интуитивное питание, осознанное потребление, минимализм, sharing economy, многоразовые авоськи и стаканчики, и закрывать воду, пока чистишь зубы. Критичным становится не «Хочу ли?», а «Нужно ли?». Ведь наше «хочу» с его «Ты этого достойна», с перееданием, с потребительскими кредитами и десятью сумочками имеет напрочь сбитый дефицитом прицел.

Но дети растут в мир переизбытка и выбора, и поэтому им важно:

● Прежде всего, знать, что выбор есть. Им нужно накопить опыт выбора не только красной или желтой кружки, но и того, каким спортом заниматься, с кем дружить, какие книги читать и какую музыку слушать, в какой институт поступать и поступать ли вообще. Им необходимо проживать ситуации выбора, что подразумевает и ситуации отказа от выбора родителей в том числе.

● Уметь выбирать. То есть обладать инструментами выбора: оценки вариантов, осознания и постановки критериев. Тут очень могут помочь родители с правильными вопросами: а почему тебе это нравится? А почему для тебя это важно? А что для тебя друг? Этот тот, кто поможет? Или тот, с кем тебе интересно? Или тот, у кого чему-то можно научиться? Или тот, с кем тебе легко? Или тот, с кем ты часто видишься? Спрашивая ребенка о разных гранях его выбора, мы помогаем ему видеть, какими разными бывают критерии, и помогаем в дальнейшем думать не только о том, что «мне нравится», но и о том, что «мне это полезно», «так я чувствую себя значимее», «мне это интересно», «так я буду популярнее».

● Знать, что «его». Для этого знания ему нужно накопить опыт осознанности: «Ты устал в шумной компании?», «Тебе нравилось, что тебе все аплодировали?», «Ты сыт?», «Чего бы тебе сейчас хотелось съесть? Холодного или теплого? Соленого или сладкого?» – все эти отсылки дают возможность ребенку обратить взгляд в себя, узнать, как это, когда ему хорошо, и как это, когда ему плохо.

● Уметь говорить «нет». Любой выбор предполагает не только понимание того, чего хочется, но и отказ от того, чего не хочется. Это значит, что с «нет» нужно считаться. Мы не всегда можем согласиться с отказом ребенка, иногда этой возможности нет, но всегда есть возможность заметить и признать его отказ, даже когда мы настаиваем на своем. «Я понимаю, что ты не хочешь, и ты против, и мне очень жаль, что приходится настоять, но сейчас я хочу, чтобы ты сделал, как я сказала».

● Научиться ответственности за свой выбор. Это, пожалуй, самая сложная тема. Часто под «научить ответственности» понимается завуалированное наказание. «Не захотел надеть шапку, вот и мерзни теперь», «Не пришел, когда я звала ужинать, теперь ходи голодный». В этом подходе мне противны две составляющие. Во-первых, он учит тому, что на родителей нельзя положиться. Что они будут упиваться твоей ошибкой и не помогут, если ты оступился. Во-вторых, он предполагает, что дети – идиоты и неспособны сопоставить причину и следствие и сделать из этого самостоятельный вывод. Действительно, иногда ребенок в силу своего развития еще не может найти логическую связь, и поэтому, именно поэтому, очень важно, чтобы родитель был на подхвате. «Ты замерз без шапки, я взяла ее с собой, надень». «Я уже убрала ужин, а ты проголодался, давай я дам тебе бутерброд».

● Вместо того чтобы поучать: «Не ешь все конфеты сразу», – я разрешала есть все конфеты сразу. И назавтра, когда было обидно, что ничего не осталось, не выступала с «Вот видишь, не надо было все сразу есть», а давала возможность осознать произошедшее: «Как жаль, что ты все съел вчера, вот было бы здорово, если бы немного осталось и на сегодня, правда?» И он сам научился растягивать удовольствие.

Что там говорить, мы сами часто делаем выбор, о котором потом жалеем. Тем важнее учиться этому в том возрасте, когда выбираешь между «съесть второе мороженое» и «не съесть», а не тогда, когда приходит пора выбрать спутника жизни или решить, рожать ли ребенка. Чтобы, когда придется выбирать спутника жизни, наши дети уже неплохо представляли, чего они хотят, что для них важно; чтобы они знали, что выбор у них есть, и что им с этим выбором жить, и что в этой жизни будут те, кто им поможет.

Я не требую – я прошу

Мы все испорчены броской фразой: «Никогда ничего не просите – сами предложат и сами все дадут». Мы не любим просить. Мы молча ожидаем и обижаемся – или требуем. Ведь просьба может иметь одно из двух последствий:

1. Нам откажут;

2. Нам помогут, но тогда мы будем должны.

Мы не хотим слышать отказ, мы из поколения, которое росло среди заборов из «нет» в ответ на большинство наших фантазий, мечтаний, желаний, мыслей, глупостей. Причем не простого «нет», и даже не уважительно аргументированного «нет», а унизительного: «Нет, ты еще маленький», «Нет, потому что я так сказала», «Нет, что за глупости!», «Нет, ишь чего придумал» и т. д. Нас боялись избаловать, нас мало успокаивали и мало терпели, мало носили на руках и мало принимали. «Нет» для нас почти равняется «Нет, я не люблю тебя», «Нет, ты меня раздражаешь», «Нет, ты маленький, несуразный, глупый, непоследовательный». Мы не любим «нет» и избегаем его, отказывая себе в праве просить. Мы излагаем просьбы в виде поучительных объяснений с массой аргументов и оправданий, как будто нам нельзя попросить просто так, без причины. Помоги мне донести сумку. Точка. И быть готовой принять «нет».

Если мы попросили и нам помогли, мы ощущаем, что теперь должны. Получается, что помощь нам была оказана не просто так, из любви и желания помочь, а как аванс, долг, который придется вернуть. Кому приятно быть в долгу?

Вот в этом и заключается парадокс просьбы: или риск отказа, или долг, и проще не получать помощи, чем с ним столкнуться. Просьба просто так – это уважение и готовность к «нет», это готовность вернуть долг, это смелость.

– Надо собрать игрушки.

– Я не хочу.

– Иначе будет бардак.

– А я устала.

– Я тоже устала, но игрушки собрать надо.

– Кому надо?

– Как тебе не стыдно! Я весь день работала, пришла домой, такой бардак, и я еще должна это все за тебя убирать?! Ты не маленькая! Должна научиться убирать за собой!

Да, возможно, она уберет игрушки из чувства вины, долга, страха, чтобы избежать скандала, «на, подавись».

Но я не хочу, чтобы мой ребенок помогал мне из чувства страха или вины. Я хочу то самое заветное, полное любви «просто так».

– Милая, собери игрушки, пожалуйста.

– Я не хочу.

– Ладно, попозже сможешь?

– Да.

– Милая, собери игрушки, пожалуйста.

– Я не хочу.

– Ладно, давай я соберу, а то скоро гости. Поможешь?

Помогает молча.

– Спасибо, малышка.

Еще раз подчеркну: у меня нет задачи заставить детей помогать мне каждый раз по просьбе. Я не вижу в этой задаче ни малейшего смысла. У меня есть задача, чтобы на моем примере и в отношениях со мной ребенок постепенно научился:

● просить, не чувствуя себя униженным;

● говорить «нет»;

● принимать отказ, не травмируясь;

● уважать «нет» другого.

По мне, это очень глобальные жизненные навыки, поважнее умения читать к трем годам.

Я даю им жить их жизнь

В 1985 г. в городе Москве я приходила из школы и занималась чем хотела. Читала, натаскав вкусняшек в постель, гуляла с подружками по району, бегала в парк лазить по деревьям и тырить яблоки, перелезала через забор на стройку, воровала смальту с соседней фабрики, прыгала в сугробы, жгла костры, бегала по подъездам и звонила в двери соседям, бросалась капитошками с балкона, дралась, раз в неделю ходила на кружок, который мне нравился.

Мои родители работали, приходили вечером. Они не особо следили за тем, как я проводила свой день, но помогали, когда я просила. Дома было много книг, по вечерам мы много разговаривали, в выходные гуляли, иногда доходя до театров и музеев. То, чем я заполняла свои дни, считалось нормальным, а родители – «достаточно хорошими». Моих родителей не бомбардировали статьи и общественное мнение: «Ка-а-ак, ваши дети гуляют во дворе?!!», они не сидели на форумах, где девять из десяти мам рассказывали, какое преступление против ребенка мои родители совершают, давали мне бесконтрольно выбирать книги в библиотеке. Психологи не писали статьи о том, что дворовые увлечения вроде моих токсичны и разрушительны для личности. Для того чтобы быть «достаточно хорошим родителем», моим маме и папе не нужно было со мной бодаться, следить, контролировать, запрещать, бороться и конкурировать. Им достаточно было оставить меня заниматься тем, что я выберу.

Но время сейчас другое, детоцентричное. И детям сейчас интересны другие вещи. Вместо лазания по стройкам они строят в Minecraft, вместо болтовни в подъезде болтают в WhatsApp и вместо казаков-разбойников играют в Fortnite. И все, что интересно детям, теперь считается токсичным злом.

И теперь «достаточно хороший родитель» более не может дать детям свободу и автономию. Он обязан контролировать, отбирать, ставить запреты и препятствия, торговаться, ловить за руку и всяческими другими способами влезать в жизнь ребенка. Если следовать расхожему представлению о добродетели, то после школы я обязана вступить в борьбу с детьми, не допуская их к тому, что им интересно.

Это как если бы в 1985-м моя мама не приходила с работы в 19:00, а нависала бы надо мной сразу после школы и говорила: «Оля, на книжку даю тебе 45 минут, ставлю таймер, а то испортишь глаза», «Оля, нельзя есть в постели: это нарушение пищевого поведения», «Оля, нельзя бегать и лазить по деревьям: вырастешь глупой и станешь дворником», «Оля, ты уже час гуляешь во дворе, это вредно, испортишь мозг», «Оля, что за тупость эти ваши вышибалы и казаки-разбойники! Лучше займись гаммами».

И это не только достаточно сомнительная радость детства, это еще и сомнительная радость родительства. А я совершенно не хочу быть своим детям надсмотрщиком и массовиком-затейником по совместительству.

Да, наверняка в виртуальном мире полно опасностей, вреда, и кому-то это может испортить жизнь. Точно так же, как в подъездах и дворах нашего детства было полно опасностей, вреда, и кому-то это испортило жизнь. Страх, что ребенок вырастет в зависимого геймера сравним со страхом, что он вырастет спившимся дворником.

И я, точно так же испытывая постоянное чувство страха и вины, которое заботливо пестуется общественным неврозом – дескать, «дети уйдут в виртуальный мир» (что бы это ни значило), – тем не менее интуитивно чувствую, что жизнь, наполненная системой запретов и контроля, еще страшнее.

Меня растили по принципу «У детей своя жизнь», и я ращу так же. Я верю в чудесный дар независимости и самостоятельности. Моменты сосредоточенности ребенка для меня абсолютно святы. Я оберегаю их границы: я с младенчества спрашивала детей, можно ли их взять на руки, можно ли взять игрушку. Не лезу в их личное пространство без спроса, даю им самим разобраться, попробовать, справиться. Считаю, что научиться быть наедине с собой и размышлять для ребенка важнее, чем быть плотно загруженным развивающими занятиями. Оставляю их в покое. Даю им переживать конфликт и тщетность. Быть в кризисе.

Я даю детям сбываться.

Я не воспитываю

Если растить детей с учетом теории привязанности, часто задаешься вопросом: а вот если я скажу так, то нарушаю привязанность?

Где этот баланс между своими границами и границами ребенка?

Где этот баланс между заботой альфы и авторитаризмом?

Где баланс между уважением к потребностям ребенка и уважением к потребностям семьи и родителя?

Где крик – выражение чувств, а где – эмоциональное насилие?

Я не берусь ответить на это для всех, иначе бы не писались сотни книг. Я расскажу, как нахожу для себя эту точку.

Эта точка – люблю ли я ребенка в этот момент.

«Люблю» не в плане эмоциональненького ути-пуси, а в плане взрослой любви, преданности, принятия.

Если люблю – то все ничего.

Если не люблю, то даже мелочь, даже взгляд, даже вроде правильные слова ранят.

Слова и действия, конечно, важны, но гораздо важнее внутреннее состояние, в котором они произносятся или совершаются. В каком я сейчас состоянии: силы или слабости?

Сила – это позиция ответственности. Поиска решений, готовности с открытым забралом встречать сложности и конфликты, искать выход, принимать чувства. Человек в позиции силы не мелочен, прощает, благороден по отношению к слабостям окружающих, не боится потерять лицо, первым идет на сближение, внимателен, способен принимать на себя боль и проблемы, у него большой ресурс.

Слабость – это позиция жертвы. Человек в такой позиции склонен винить (себя и других), полон страхов, закрыт, ресурса у него не хватает, поэтому он боится растерять крохи, держит лицо, требует правоты, не доверяет, сфокусирован на себе и из-за этой эгоцентричности не готов вкладываться, рисковать, пробовать, конфликтовать.

Когда внутренне сильный родитель конфликтует с ребенком, он в этот момент сфокусирован на ребенке, думает о нем, пытается решить очередную проблему, рискует, пробуя разные подходы, спокойно относится к проигрышу, прощает себя и ребенка. Он как бы с ребенком, в отношениях, ищет решения. И слова, и действия такого родителя дети принимают, понимают и учатся в них жить, не всегда соглашаясь, но не травмируясь. И даже если такой родитель в сердцах выгонит из комнаты или скажет что-то неуставное, ребенок не воспримет это как шантаж лишением любви. Потому что родитель в этот момент любовь не отнимает, а дает. Он вкладывается в ситуацию, открывается, рискует, смотрит, пробует, идет на контакт.

А когда слабый родитель конфликтует, он боится потерять авторитет, боится проиграть, поэтому вынужден додавливать и применять методы, боится потерять лицо, поэтому не считает себя неправым и не признается в этом. Его ресурс и возможности ограничены, конфликт его страшит, он одновременно пытается ребенка сломать и заслужить его похвалу или понимание. Он манипулирует и наказывает эмоциональное сопротивление. Он не с ребенком, он сейчас работает с неким объектом, который должен выдать поведение и эмоции, нужные родителю.

Восприятие ребенка как объекта и есть нелюбовь. Ребенка как личность даже не видят – вместо него видят трехлетнее существо, которое по норме должно. А где этот Петя или Сережа сейчас – его нет, его забыли, он невидимка, никто про него ничего не знает, не помнит, не слышит.

Мой камертон – реакция ребенка. Пока ребенок со мной «конфликтует»: отказывается, договаривается, реагирует – значит, мы с ним. Он учится у меня, я у него. Мы ошибаемся и прощаем друг друга. Мы в круге силы и любви. Ссоримся и миримся, отстаивая каждый себя и стремясь друг к другу снова.

Как только ребенок замыкается, боится, замолкает, бросается в страхе: «Мама-а-а», – значит, он испугался нелюбви. Значит, я в этот момент его не любила, объективировала, и он почувствовал, что его не видят, что его нет, – и испугался. Значит, я оказалась в позиции слабости и мне нужно срочно из нее выходить. Потому что в ней холодный взгляд более травматичен, чем крик в позиции силы. Травматичны не конкретные слова, травматична нелюбовь.

«Методы воспитания» – это нелюбовь.

Я балую любовью

Много лет назад я получила такой комментарий к одной из своих статей. До сих пор, когда перечитываю его, я грущу. «Я считаю, что любовь – это плата за что-либо. Любить хулигана никто не будет. Если ребенок ведет себя хорошо и слушается, значит, будут мамина любовь и дружба. Нет – значит, иди гуляй. А так дитя с пеленок усвоит, что все равно эта дура меня любит, значит, можно все и ничего мне за это не будет. В данном случае и страх должен присутствовать. Если я провинюсь или буду баловаться, мама просто не заберет меня из садика, бросит, отдаст, да просто выгонит из дома и все. Зависимость хорошего поведения и платы за это. Растить в тепличных условиях мужика, который должен в окопе на голой земле спать и есть армейскую кашу, выживать в нечеловеческих условиях и терпеть сложности, нельзя. Любовь – это не для мужика. Жестко. Но результат – крепкий и стойкий мужик, который не сопли жует, а действует, всегда впереди. У нас уже в четыре года армейская муштра. Любить нужно, но любовь должна быть разумной, и если он провинился, то должно быть жесткое наказание и страх, что будет мне за это. Я понимаю любовь как вседозволенность. Люблю, значит, все прощаю. Прощать – значит заниматься попустительством. Я не говорю, что нужно помнить обиды всю жизнь и мстить за них до гроба, но не спускать же все с рук. Я люблю за что-то, просто так не могу. И еще маленький нюанс. Любовь – это необходимость открыть себя перед другим человеком, вывернуть душу, оголить все. А зачем это делать?»

За таким видением мира и любви к ребенку стоит несколько распространенных убеждений:

1. «Человек должен знать, что жизнь бывает жестока».

Скажем прямо, сложно будет от него это скрыть. Кроме десяти минут, в течение которых знающий и осознанный родитель дает ребенку опыт принятия и эмпатии, есть все остальные 23 часа 50 минут, когда ребенок учится пассивно всему: и нашей поднятой брови, и раздражению, и ухмылке, и нашим взрослым неэмпатичным разговорам, и ссорам, и обидам, и анекдотам, и злости; к тому же, кроме родителя, ему встречаются еще десятки и сотни неэмпатичных людей, начиная от медсестры в роддоме и заканчивая соседками по подъезду. Ребенок успеет увидеть разнообразие жизни. Намеренно делать ребенку прививки «нелюбви» – это примерно то же, что специально заставлять его дышать из выхлопной трубы: а то вдруг привыкнет дышать чистым воздухом. Опыт нелюбви он получит, хочется нам того или нет. Ребенок, выросший в попытках любви и принятия (попытках, ибо никто из нас не бог), получает запас душевного здоровья, примерно так же, как лето на свежем воздухе укрепляет нас перед долгой зимой.

2. «Если приучить, он привыкнет».

Этот миф базируется на незнании особенностей развития личности. Незнании того, что те или иные черты личности формируются поэтапно, с взрослением. Что нельзя ждать от ребенка желания делиться в два года, сочувствия – в три или осознанности – в четыре. Ребенок, истерики которого родители пережили в терпении и понимании в два-три года, не будет истерить в семь лет, точно так же как ребенок, писающий в штаны в год, не будет делать это в десять. Незнание особенностей детского развития рождает массу страхов, и ребенка «приучают» быть добрым в два года в страхе, что детский эгоизм сохранится до двадцати пяти. Сохраниться он и правда может, причем именно тогда, когда нормальному взрослению ребенка мешают и мальчик или девочка застревает в периоде войны за право на мамину любовь и воюет с упорством трехлетки до сорока. Он не «привыкнет» быть ребенком, если ему дать право быть собой в каждом возрасте. Он вырастет. Из мокрых штанов, забывчивости, истерик и бардака.

3. «Если детей любить, они останутся эгоистами».

Вот это очень опасный миф, потому что за ним стоит еще более глубокое убеждение, будто человек по сути своей – существо дурное и только жесткий запрет на эгоизм делает из него Человека.

Человек – существо социальное. Ему свойственно все – величайший эгоизм и величайшее самопожертвование, и он проявляет и развивает в себе эти способности в ответ на окружающих. Если человек живет в опасной агрессивной среде, где много унижения, насилия и бесчувствия, он вырастает закрытым, озлобленным и бесчувственным. Если человек живет в поддерживающей, уважительной и питающей среде, он вырастает уважающим, благородным и щедрым.

Что такое вседозволенность? Это создание ребенку такой среды, в которой каждое его «хочу» всячески поддерживается и удовлетворяется. Вседозволенность случается зачастую из лучших побуждений, когда родитель, особенно переживший полное лишений детство, стремится «дать ребенку все». Опасность вседозволенности даже не в том, что ребенок начинает ориентироваться только на свое «хочу», а в том, что он научается жить, исходя из «хочу». А «хочу» не равняется «нужно».

Природа нас интересно создала: мы с самого малого возраста награждены практически взрослой силой желаний: мы хотим, требуем и добиваемся. Это великая сила, бесконечно толкающая ребенка на приобретение новых знаний и умений (и вещей!), освоение мира и пространства, отстаивание себя. Вот чего нет у маленького ребенка, так это опыта, позволяющего ему отличить плохое от хорошего, вредное от полезного, опасное от безопасного, здоровое от ядовитого. У него есть сто лошадиных сил желания, но нет руля.

Взрослый исполняет эту роль – направляя, приостанавливая, улучшая видимость, подпитывая, поддерживая и вовремя исправляя поломки. Собственно, взросление – это передача этих ответственных ролей ребенку по мере того, как он отращивает в себе умение управлять своими чувствами, формирует ценности, набирается опыта, создает свои алгоритмы, учась себя слышать и вовремя распознавать, когда нужен отдых, а когда – ремонт.

Принятие ребенка означает понимание его незрелости. Бережная готовность вовремя установить границы, вовремя притормозить, вовремя напитать, это забота, внимание, поддержка. Понимание сути растущего незрелого существа, понимание с высоты собственного опыта его нужд, а не только желаний.

Ребенок хочет скакать в кровати, но нуждается во сне. Ребенок хочет ссориться, но нуждается в понимании. Ребенок хочет немедленно отобрать понравившуюся игрушку, но нуждается в столкновении с границами других.

Давая ребенку по потребности, родитель поневоле учит ребенка замечать свои потребности и отличать их от желаний. Если четырехлетний упрямец вопит: «Я хочу, чтобы банан был опять целым», – принятием будут слова: «Ты не хотел, чтобы я ломала банан», – а не попытка банан склеить. Потому что, требуя невозможного, ребенок нуждается в том, чтобы быть понятым и услышанным, но хочет целый банан.

Принятие ребенка – это послание «Я вижу, слышу и понимаю тебя». Я понимаю, как тебе хочется, понимаю, как грустно, понимаю, каково было тебе в этот момент, понимаю, что сейчас ты на меня ужасно злишься. Мир – вот такой, но я с тобой, я понимаю тебя. Я не могу изменить мир, не могу позволить тебе бить сестру или портить вещи, я не разрешу тебе скакать полночи на голове или залезать на кресло с ногами. Ты, наверное, на меня обидишься, но будет так. Но я понимаю, каково тебе.

Возможно, принятие порождает такие страхи, потому что оно требует понять ребенка, открыться ему, а не спрятаться в скорлупу из методов воспитания. Внезапно перед тобой не непослушный скандалист, который ремня просит, а живая, ранимая, доверчивая душа, смотрящая на тебя во все свои детские глаза. Почти такая же, как у тебя самого где-то глубоко внутри.

И ее нельзя «развидеть».

Глава 12

Агония современной школы

– И как же такие дети будут справляться в школе?

– Школе придется поменяться.

Давно доказано, что кормление по требованию полезнее, чем кормление по часам, а свободная игра полезнее, чем дидактическая. Известно, что малыш учится ползать, ходить, говорить, читать, считать тогда, когда его мозг созревает для этих умений, а не тогда, когда рекомендовано. И тем не менее современная школа по-прежнему полагает, что в таком-то возрасте с 9:30 до 10:15 по понедельникам ребенок должен учиться дробному делению, а с 10:30 до 11:15 – лазать по канату. Но давайте честно скажем: мы не знаем, чему в этот момент на самом деле учится ребенок – дробному делению или тому, как скучна школа.

Многие верят, что, выполняя скучные задания из-под палки, ребенок осваивает важный навык справляться с неприятным. Можно подумать, ребенок живет в мире розовых пони. Как будто он встает в школу, чистит зубы, убирает игрушки, выключает мультфильмы, моет руки и закрывает книжку каждый раз только по своему желанию. Уже к школе ребенок имеет такое количество возможностей делать то, что ему совершенно не хочется, что не думаю, что этому навыку не хватает практической тренировки.

Итак, 9:30 утра; с трудом проснувшийся класс изучает деление дробей. Интересно оно примерно 0,5 % детей из 32 учеников.

Но учиться надо, а то…

А то что?

А то накричат, поставят двойку, высмеют, поставят на вид.

В этом – вся школа.

Традиционное впихивание в ребенка серой переваренной капусты обязательных знаний под названием «школа» скоро умрет. Я в этом совершенно уверена. Это неизбежно, как неизбежно было отмирание розог и зубрежки псалтыря. Это чуждо современному миру, где точный год Куликовской битвы доступен по нажатию кнопки, где для решения любого уравнения можно найти подкаст и научиться самому тогда, когда в этом возникнет потребность.

Я верю, что из усилий подвижников, пытающихся в кромешной тьме навязанных и устаревших стандартов нащупать новый формат образования, пусть пока в домашних условиях, вырастет новая школа будущего.

– Как он будет жить, если будет заниматься только тем, что ему интересно?

– Какая страшная судьба – заниматься тем, что интересно!

Гораздо разумнее подготовить ребенка к тому, что ему придется усилием воли заниматься скучищей на ненавистной работе. Чтобы он научился делать и не вякал. Не задавал лишних вопросов. Мы такой судьбы хотим для своих детей?

Однажды утром ко мне подошла дочь и сказала, что хочет бросить пианино и научиться играть на трубе. В ответ я произнесла классический «если-монолог»:

«Если так все бросать, ты никогда не научишься ничему по-настоящему.

Если ты сейчас пойдешь учиться играть на трубе, то тебе придется учиться с шестилетками, а навыки игры на пианино ты растеряешь.

Если ты будешь учиться всему по верхам и бросать, ты никогда не научишься ничему серьезному».

Ребенок ушел потухший.

Целый день мне было стыдно. Я думала о том, чему дети учатся, переключаясь с одного на другое, возвращаясь и бросая. Размышляла, как они берут от знаний ровно столько, сколько надо именно сейчас. Осознала, какая в этом процессе мудрость, эффективность и природный смысл и насколько я все-таки следую автопилоту личных установок.

Вечером я вернулась с работы, зашла к дочери:

– Тесса, я хотела тебе что-то важное сказать. Я с утра на тебя нагавкала по поводу трубы – я была неправа. Просто мы так выросли и привыкли, что надо доводить до конца. Мы были уверены, что надо учиться ради того, чтобы получить корочку, а не потому, что интересно. И я сказала тебе то, что сказала, на автомате. Если ты хочешь учиться играть на трубе – учись. Я тебя поддержу.

– Ничего, мам. Я понимаю. Вас так воспитывали.

На тот момент ей только что исполнилось восемь лет.

Ей никто не говорил про «надо».

Мою дочь не наказывают за отказ что-либо делать, но и не дают звездочку за достижение. Она открывает для себя мир в своем ритме. И наблюдать за этим – чудо.

Я вижу школу будущего как источник знаний, а не их распределитель. Школу, где дети могут свободно выбирать, чем, где и с кем заниматься.

Я вижу школу как источник инструментов, а не список тем. Школу, где вдруг заинтересовавшийся динозаврами ребенок сможет заглянуть в рисовальный класс и научиться изображать предмет изучения, а потом сбегать в мастерскую и вылепить там клык динозавра или нарисовать его в 3D, а заодно и освоить пару дизайн-программ; а потом пойти попрыгать в спортзал или завалиться с любимой книжкой в тихом углу библиотеки, и подремать там, если хочется.

Я вижу школу, которая развивает разные виды мышления – логическое, образное, абстрактное, критическое – на любых темах, будь то пираты, видеоигры или труды Альбера Камю. Я хочу верить, что занудного, насильственного и основанного на страхе впихивания знаний не останется.

И мне очень хочется прожить подольше, чтобы увидеть, как это будет – какой мир построят те, кто смел выбирать по сердцу с самого детства.

– Так вообще что ли не заставлять?

– У каждого возраста свои особенности. Ребенок взрослеет, и приходит время научить его не бросать, попробовав, а преодолеть и пойти дальше.

Тесса возмущалась несправедливостью заданий на каникулы.

– Зачем мне это, мама?

– Потому что без этого в современном мире не прожить. Потому что ты должна уметь понимать математические символы, кем бы ты ни стала. Если бы ты пришла с вопросом о скрипке или танцах, я бы сказала – окей, не нравится, не занимайся. Но базовую школьную программу – математику, язык – нужно знать.

– Мне скучно, я не понимаю.

– Понимание и интерес приходит с опытом. Давай позанимаемся побольше, и придут и интерес, и понимание.

– Но я не люблю!

– А тебя никто не заставляет любить. Не люби, а делай.

И тут я ловлю себя на том, что никогда раньше с ней так не говорила. Но ей уже не 8 лет, а 11. Дочь изменилась: она созрела для осознанного усилия, воли, наросло несколько колец и появились другие потребности. Раньше была потребность в безусловной маминой любви и поддержке, в интересе и любопытстве, а теперь она уступает место потребности в компетентности, росте, развитии и успехе.

Потребность в любви и поддержке, конечно, никуда не делась, но она уже напитанная, и не ее Тесса сейчас проверяет. Не в моей любви она сомневается, когда делится тем, что ей не дается математика. Она сомневается в себе, в своих возможностях.

– Ты умная, талантливая и сообразительная. Когда ты сталкиваешься с трудностями, ты пытаешься снова и снова. Математика – твоя трудность и твой вызов. И ты с ним справишься. Тебе вовсе не обязательно быть лучшей или ездить на олимпиады, но школьную программу ты должна знать. И если для этого понадобиться больше заниматься или моя помощь – я готова. Но я не готова принять отсутствие попыток.

Она молча выслушала и ушла, а спустя какое-то время вернулась с тетрадью:

– Я буду делать математику сама, а ты мне не помогай, просто проверяй и потом объясняй ошибки.

Так мы и занимались. Шесть часов подряд с небольшими перерывами, 128 задач.

– Я даже не верю, что все сделала.

– Я очень горжусь тобой. То, что ты сегодня сделала, – настоящий подвиг. Было сложно, не хотелось, неприятно – но ты боролась. Что ты сейчас чувствуешь?

– Усталость. Но я ее победила, мама.

Самое вредное в статьях о раннем развитии и детском образовании – путаница в том, что касается возраста ребенка. Прислушиваясь к их советам без соотношения с возрастом, родители пытаются уговорить двухлетнего, что он не маленький, четырехлетнего, что он должен справляться сам, шестилетнего, что он должен понимать, как ему нужна математика.

По мере того как мои дети будут взрослеть, будут меняться мои посылы, а также мои ожидания, которые транслируются этими посылами. Ребенок ориентируется на наши ожидания, его чувство собственной ценности и успешности зависит от того, насколько он этим ожиданиям соответствует. Тем важнее, чтобы мои ожидания соответствовали возрасту и, что еще важнее, возможностям ребенка.

В шесть лет:

– Тесь, а ты на балет походить не хочешь?

– Нет.

– Ну он полезный, хорошую основу дает.

– Ненавижу балет.

– Ну ладно.

В восемь лет:

– Тесь, ну как, на балет не записать тебя? Многие девочки из вашей театральной школы ходят.

– Нет.

– Ну ладно.

В десять лет:

– Мам, добавь мне на следующий год спецкурс по современным танцам! Я очень хочу!

– Тесь, его нельзя взять без курса балета. Ты как, готова ходить на балет?

– О-о-о, не-е-ет! Ненавижу балет! Ну почему так всегда!

– Ну что, записывать тебя или нет?

– Да.

– Уверена?

– Да.

– Но это тяжело, по субботам весь день убит, третьим часом пойдет. Ты понимаешь, да?

– Да. У меня плохо с растяжкой. Это отражается на сцене, на моих движениях. Может быть, балет мне поможет ее улучшить.

Вот так в районе десяти лет у ребенка проклюнулась та самая, взрослая, мотивация учиться. И пока эта мотивация не родилась внутри, ожидания школы или родителей – так же как и представление о том, что ребенка можно замотивировать утверждениями вроде: «Тебе это надо», «Тебе это в жизни пригодится», – совершенно бессмысленны.

– Любое обучение развивает!

– Вопрос, что именно оно развивает?

В нашей реальности считается: чтобы ребенка развить, его надо чему-то научить. Причем обучение рассматривается как, во-первых, одностороннее (этакая трубочка родитель – ребенок) и, во-вторых, априори развивающее. То есть мы, как родители, знаем некоторую норму, к которой ребенка нужно подтянуть, обучая его, и тем самым развить.

Но развитие – объективный процесс, он происходит в любом случае. Другое дело, в каком направлении идет развитие. А идти оно может куда угодно. Ребенок, развившийся в озлобленное, травмированное, закрытое существо, все равно развился. Ребенок, полюбивший или возненавидевший, все равно развился. Получается, что путем обучения мы пытаемся направить его развитие именно туда, куда нужно нам.

Тогда почему один ребенок готов трудиться до мозолей и терпеть хамство тренера и боль растяжки, а другой на первом же занятии балетом кричит, что никогда туда больше не придет? Почему один, пройдя обязательную музыкальную школу, больше никогда в жизни не притрагивается к инструменту, а другой благодарен, любит музыку и жалеет, что его не заставляли больше?

Кроме личных особенностей, тут есть одна общая, глобальная причина.

Успех от обучения будет настолько велик, насколько цели обучения совпадают с мотивацией ребенка.

А мотивация эта меняется с его развитием.

Развитие идет скачками, вместе с накопленными знаниями и умениями. Например, малыш вдруг встал и пошел. Или научился самостоятельно есть. Или научился быстро читать. Словом, взрастил какой-то навык. Каждый новый навык открывает перед ребенком новые возможности. Он пошел – и он вдруг может уйти от мамы. Или догнать маму, а не сидеть и голосить. Или дотянуться до выключателя и снова включить свет, и читать сколько хочется, а не сколько мама сказала.

Наступает кризис, ведь новые возможности ребенка меняют его отношения с этим миром. Ребенок изменился, а наше отношение к нему – нет. Вчера еще был податливый, сегодня бунтует. Вчера боязливо шел за ручку, а сегодня вырвался и убежал.

Кризис – это противоречие между новой и старой мотивацией, между новыми возможностями и старыми ограничениями.

Ребенок требует изменения отношений, старые более не работают. Он из них вырос. Секунду назад он был увлечен попытками самостоятельно есть и вот научился, и это ему более не интересно! У него появилась новая мотивация – учиться отстаивать собственные границы, сопротивляясь маме. Мотивация решать самому, что ему, сколько, мотивация тренировать самостоятельность. И, ведомый своими новыми устремлениями, он учится новому – отталкивает маму, отказывается от еды, требует перемен.

Ребенок всегда учится тому, что поможет ему справиться с текущим кризисом, обрести новые возможности.

А тут мы с кубиками Домана. В игровой форме. Посмотри, какая буковка, – а он хочет двигать стулья. Мы ему про важность английского языка, а он сейчас мотивирован быть с друзьями.

В пять лет Тесса захотела учиться игре на скрипке. Потому ли, что ей был нужен инструмент, или потому, что другие девочки тоже занимались? Или потому, что ей хотелось, чтобы по дороге в школу все видели, что она несет скрипку? Отзанимавшись два года, она скрипку решительно бросила. Что бы ни двигало ею вначале, это не была страсть к скрипке. Ее мотивация изменилась, и обучение перестало быть задачей.

Несмотря на схожий возраст, дети могут находиться на разных стадиях развития и соответственно быть движимы разной мотивацией. Например, готовность к школе вовсе не означает, что у ребенка проснулась мотивация учиться. Равно как желание получить пять по математике может проистекать из очень разных мотивов. Но при естественном появлении мотивации научиться ребенок будет учиться любым способом!

Если ребенок сопротивляется, значит, его развитие на настоящий момент требует обучения другому! Но вместо того, чтобы довериться этой логике развития ребенка, взрослые или школа пытаются использовать или даже зародить путем различных психологических манипуляций мотивацию заниматься конкретной дисциплиной. Мы пытаемся поймать ребенка на крючок похвалы, гордости, важности, статуса, оценки. Иногда это срабатывает, и, вынужденно обучаясь скрипке или математике, ребенок меняется, овладевает навыками – и в итоге у него просыпается собственная мотивация к совершенствованию этих навыков. Иногда не срабатывает, и ребенок, повисев на крючке «Какой молодец, одни пятерки!», или «Будет пятерка в четверти, подарю телефон», развивает в себе не любовь к скрипке и математике, а ненависть к крючкам и обманам.

Любая дорожка «важно, чтобы был результат» чревата этой опасностью. Любая дорожка, когда результат обучения важнее внимания к тому, чему именно ребенок хочет учиться, может увести совсем в другую сторону – к формированию стойкого отказа от той каши, которую настойчиво пихают ложками. Ведь рано или поздно мальчик или девочка поймет, что может просто закрыть рот. И тогда мы и столкнемся с ситуацией, когда ребенка обучают, а вот развивается при этом совсем не то, что нам бы хотелось.

Можно ли всегда точно понять возникающие потребности и мотивацию и безошибочно и гибко подстроить под них обучение? Боюсь, что нет. Мы не способны к настолько точному ежесекундному диагностированию, а школьная система не настолько пластична, чтобы подстраиваться. Однако даже поверхностное представление о психологии ребенка подскажет, что ему не нужны буквы в два года ни в игровом, ни в любом другом виде. Часто говорят: «Знания лишними не бывают». Бывают. Ребенок – не резиновый чемодан, в который нужно успеть запихнуть как можно больше. Мы заставляем ребенка проживать и запоминать опыт бессмысленной скуки, за который он получит какую-то плюшку. Именно таким станет его опыт учебы. Захочет он после этого учиться?

А что делать, если ребенок вынужден мириться с бессмысленной скукой и таки вытянуть хотя бы на четверку в четверти? Менять его среду и отношения так, чтобы насколько возможно снизить бессмысленность обучения. Находить значимые для него занятия и поводы использовать эти насильно впихнутые навыки. Иными словами, если мы не можем изменить реалии школы, стоит использовать реалии вне школы, чтобы неразвивающее обучение стало для ребенка чуть более релевантным. Не втирать в десятый раз «Знать математику очень важно!», а выделить карманные деньги, пусть считает. Не уговаривать ребенка, который любит футбол, что ему нужен английский, а купить ему Fifa 17 на английском.

И самое главное – не врать себе, записывая ребенка на очередную развивашку, когда она окажется неразвивашкой.

– Дети говорят, что ненавидят школу, но учиться-то надо!

– Этого слона лучше съесть по кусочкам.

К школе мои дети относятся с вялым терпением. Иногда идут с радостью, иногда не очень, но рефрен «я ненавижу школу» периодически возникает, особенно когда они устали, с учителем не складываются отношения и что-то не получается.

Бывает, что ситуация конкретная и критическая – ребенка в школе травят, унижают, – и ее нужно решать. Но что, если ребенку просто скучновато, не все учителя нравятся и жаловаться особо не на что – ничего экстраординарного не происходит, оснований переводиться в другую школу нет и ребенку нужно помочь? Помощь приходит из бизнес-стратегий.

1. Слушаем. Прежде всего ребенка необходимо услышать и признать его чувства: Да, я тебя понимаю, я бы чувствовала то же самое в такой ситуации, это, конечно, обидно. Важно позволить выплеснуть чувства и назвать их.

2. Препарируем. Раскладываем проблему на составляющие, едим слона по кусочкам. Во-первых, это помогает запустить мышление – кровь отливает от центров эмоций, чтобы напитать неокортекс, и эмоциональный накал переходит в продуктивность. Ужасная, огромная проблема препарируется на много маленьких, и уже не выглядит так ужасно.

Я, например, нарисовала табличку и попросила Тессу заполнить ее. Для каждого предмета я попросила дать оценку, от «очень плохо» до «супер».

– Сам предмет, невзирая на учителя, как тебе? Интересно то, что вы изучаете?

– Сам учитель, как человек, как тебе? Нравится?

– Как он учит? Интересно? Скучно? Строго? Весело?

3. Анализируем. Я раскрасила «очень плохо» красным, «так себе, жить можно» – желтым и «нормально, хорошо, супер» – зеленым. И предложила поискать закономерности.

Прежде всего моя дочь увидела, что «вредный» учитель соответствует «скучному» преподаванию.

Мы выяснили, что оценки учителя «иногда сердится», «иногда в плохом настроении», «ни то ни се» не критичны для нее. Не меняют ее отношения к учебе и предмету. А вот «заставляет конкурировать» и «относится неуважительно» – сильные отрицательные факторы, и ее интерес к предмету падает немедленно.

Мы выяснили, что неприятие учителя вкупе со скучным преподаванием приводят к тому, что даже любимый предмет становится противен. Мы заметили, что не очень легкий в общении учитель, но интересно преподающий позволяет сохранять интерес к предмету. И сделали еще много интересных для нее открытий.

4. Переформулируем. Проговорив это все, мы в диалоге смогли переформулировать и разобрать проблему «я ненавижу школу». И получилось: «Мне нравится большинство предметов и для меня важно, чтобы уроки были интересными. Я понимаю, что не все учителя идеальные, но это ничего, если урок интересный. Проблема есть с четырьмя учителями. Из них два предмета мне не очень важны, а два – важны. И поэтому я сосредоточусь на этих двух, потому что из-за учителя я многое упускаю».

Это поедание слона еще очень важно для того, чтобы перевести ребенка из состояния «жертвы учителя» в состояние «ответственности за свою любовь к предмету». Как не дать плохому учителю эту любовь отобрать.

5. Планируем. После всего этого важно проговорить вслух те моменты, на которые мы можем влиять и на которые не можем.

Что мы не можем? Например, поменять школу или поменять учителя.

Что мы можем? Поговорить с учителями и школой. Можем попробовать заниматься предметом вне школы, в увлекательной обстановке.

Школа – это не шесть часов уроков в классе с 30 другими детьми. Школа – это все, чему учится ребенок. Он осваивает не только дроби, но и беспомощность, не только столицы стран мира, но и сочувствие, не только инертные газы, но и самостоятельность, покорность, любопытство, бессмысленность, умение выбирать, потери, дружбу, предательство, смелость, унижение. Мы не можем оградить его от всего, с чем ему предстоит столкнуться, но мы можем помочь ему извлечь уроки, иногда на всю жизнь.

И эти уроки, и эта школа, на мой взгляд, поважнее уроков в гимназии № 1234.

Глава 13

Искусство жить собой

– А ты не боишься вырастить неподготовленных к будущему детей?

– Будущее будет таким, каких детей мы подготовим.

Живет у меня карликовый хомяк по имени Кукис. Кукис прекрасно сидит на попе, очищая ловкими пальчиками арахис, смотрит на мир огромными черными глазами и внимательно прислушивается круглыми большими ушками: не гонится ли за ним кто? Хомяка нельзя оставлять на высоте: он ее не чувствует и может непреднамеренно убить себя. В огромные щеки Кукис заталкивает все, что дают. Чем больше щеки, тем больше шансов выжить. А зачем хомякам смотреть за горизонт?

За жизнью Кукиса с лицом империи зла наблюдает рыжий кот по имени Тиггер. Мелкие хозяйственные хомячьи заботы вызывают у него расширение зрачков – зрачков такой глубины и черноты, что даже мне туда страшно заглядывать. Кот переступает на сильных задних лапах, выпускает когти из цепких передних, размахивает балансирующим хвостом и вообще всячески демонстрирует угрозу. Острый слух, острый взгляд, усы торчком, молниеносные движения – природа будто вылепила его для охоты. Но при этом кот не различает цветов. Да и зачем ему – ему ж не подбирать бирюзовые шторы к обоям цвета гусиного яйца.

Природа сделала нас чувствительными к тому, от чего зависит наше выживание.

Буквально до последнего поколения излишняя чувствительность была пороком. Как у кота: возникни вдруг у него эмпатия к мышам – это ж смерть. Весь уклад общества, все воспитание, религии, все эти ранние насильственные браки, тяжкий труд, высокая смертность, бесконечная междоусобица – как тут выжить гиперчувствительному человеку? Люди, представлявшие собой исключения, становились гениями и мучениками. «Как он чувствовал!» – восклицала публика, чаще всего посмертно. Пожизненно же было: «Сопли утри», «И не такое терпели», «Что нюни распустил». Для выживания отращивались пудовые кулаки, расчетливый ум и крепкое здоровье. Бирки на одежде никому не мешали.

Какое-то время назад пудовые кулаки были отданы машинам. Вместо бурлаков, кузнецов и швей впахивают роботы. Мир изменился. Физическая сила перестала быть решающим фактором успеха.

Мир продолжал меняться. Мы обогатили свой быт и облегчили труд благодаря все более сложным машинам. В отличие от человека, машины управлялись линейными алгоритмами и бинарным кодом. Для того чтобы добиваться от машин желаемых действий, появились «переводчики на машинный». Операторы, кодеры, программисты, инженеры. Люди, транслирующие человеческую волю – сложную, многозначную эмоционально-нагруженную, социально-обусловленную, личностно-разную, ситуативно-варьирующуюся, – машинам. На их, машинном, понятном, бинарном языке. Мы учились понимать машины и говорить на их языке.

Изменилось то, как мы потребляем, к чему стремимся. Раньше пассивной аудитории проталкивали продукт – дескать, «Купи!», «Обладай!», «Получи!», «Тебе надо!», «Как, ты еще не?». А теперь вместо этого активная аудитория выбирает: а, мол, каким тоном ты тут со мной ведешь беседу, господин производитель, и платишь ли налоги, и не эксплуатируешь ли детей Индонезии? Центр власти сместился к покупателю. Ему больше нельзя сказать: «Лучше для мужчины нет!» – он ответит «пфф» и сам разберется, что ему лучше. Вместо пассивного потребителя возник активный, владеющий Искусством Выбирать Свое.

Расчетливость перестала быть решающей для достижения успеха. Аналитика, прогнозирование, расчеты – все идет на аутсорсинг программам. Мы движемся к тому, чтобы не мы подстраивались под машины, а машины подстраивались под нас. Поняли, распознали, считали наш сложный нелинейный отягощенный всем чем только можно код. Вот зачем растет поколение рефлексирующих, эмпатичных, «цифровых» детей. Наши беспардонно чувствительные дети – это эволюция. Чувства управляют нашей жизнью. Чувства – а не события, мысли, достижения – делают ее счастливой или несчастной. Мы развили рациональный интеллект, чтобы достигать высот, совершать открытия, добиваться побед и статуса, которые позволят нам чувствовать. Вместо производственного винтика с набором функций возникает эмпиричный творец, владеющий Искусством Понимать Чувства.

Раньше основной задачей брака была экономическая защищенность и стабильность будущей молодой семьи. Жертвой этого становились чувства, свобода, самовыражение. Задача родителей заключалась в подготовке ребенка к максимально успешной жизни, прежде всего экономической: его надо было обучить прибыльному ремеслу, дать лучшее образование, выдать замуж/женить удачно, научить вписываться в социум. Поэтому столько же сил тратилось на подавление всего, что мешает этой цели. Сейчас мы стремимся растить прежде всего счастливых людей. Как же определить это эфемерное понятие счастья, которого мы желаем для своих детей? Не уверена, что есть полноценное определение, но, мне кажется, оно предполагает такие вещи, как психологическое благополучие, мир с самим собой, умение выстраивать близкие отношения, умение заботиться о себе. Иными словами, счастье гораздо меньше зависит от последней модели айфона и количества лайков на TikTok, и гораздо больше – от бережного отношения к себе, наличия близкого поддерживающего круга, хорошего здоровья, понимания своих нужд, занятия любимым делом. Иными словами, счастье – это жизнь человека, владеющего Искусством Жить Собой.

И именно это искусство я хочу передать детям.

– И есть какой-то конкретный план, как этого достичь?

– Плановая экономика ушла в прошлое. Я доверяю процессу.

Семимильными шагами по миру идет альтернатива привычной системе построения нового «цель – план – исполнение».

В бизнесе и инновациях Lean и Agile становятся ведущими принципами разработки. Не сначала сесть, много подумать, провести стратегическую сессию, полгода исследовать рынок, расписывать концепции продукта и цены, исходя из этого создать многостраничный бизнес-план по внедрению, а потом пойти его воплощать, скрестив пальчики.

А взять идею и сразу пойти ее воплощать, вот так, на сырую, с ошибками. И посмотреть, что получится, измерить результат. А потом, если надо, поменять идею и еще раз попробовать. И еще. И так, пока наконец не найдешь ту волшебную формулу, которая всем нужна.

Я сама выросла в культуре «цель – план – исполнение». Под лозунгами «Если ты не знаешь, куда идешь, то ты никуда не придешь», «Цель без плана – просто пожелание», «Разница между целью и мечтой – наличие плана». Но мы живем в мире с такой скоростью перемен, что план годичной давности устаревает раньше, чем закончится год. Мы понятия не имеем, какие навыки и способности будут востребованы, когда вырастут наши дети, но мы знаем, что востребовать их будут наши дети.

Мы уходим от принципа: «Мы точно знаем, что надо, и сейчас это будем строить», – к принципу: «Мы точно не знаем, что надо, будем строить, смотреть и пробовать».

До последнего поколения детей растили исходя из «что надо сделать сейчас, чтобы на выходе получить задуманное». То есть по принципу цели.

Как вырастить хорошего ребенка? Готовый продукт должен быть здоровым, спортивным, учтивым, обладать денежной профессией (лучше менеджер или юрист), прочитать школьную программу по литературе, прослушать программу филармонии, уметь приготовить себе яичницу и пришить пуговицу. Посему в план входили паровые котлетки, закаливание, спортивные секции, кружок шахмат, спецшкола, инструмент, московский вуз.

Но мир все такой же быстрый и такой же непредсказуемый. И все больше деталей плана оказывались непригодными. Страна разорившихся в 1990-е инженеров произвела, по их мнению, идеально спланированное поколение менеджеров и юристов. Которые оказались особо никому не нужны, а нужны оказались программисты и биохимики.

И чем быстрее мир, тем сложнее с планами.

Развитие психологии и нейробиологии также сменило фокус с «ничего, меня били – и человеком вырос» на «а каковы витальные потребности ребенка в четыре года?». Чуть ли не впервые за историю человечества, то, как воспитывать ребенка в четыре года, определяется не генеральным планом на 20 лет вперед, а тем, что ребенку нужно сейчас. Потому что ничего не остается, кроме как признать, что мы понятия не имеем, что будет нужно через 20 лет.

И в отношении детей так же. И в отношении себя – так же.

Фокус на потребностях. Гибкость. Движение через фидбэк.

Мой муж говорил, что жалеет, что ему в детстве не дали еще каких-то умений. У него была музыкалка с двумя инструментами, спорт, танцы, коньки, настольный теннис. Из самостоятельного выбора – компьютер. А вот могли бы еще впихнуть английский, говорит он, заставить, настоять. Сейчас бы пригодилось.

Мне видится в этом очередной пример плановой экономики: я = набор умений. В план забыли включить что-то важное.

У меня же был какой-то рандомный набор самовыбранных кружков. Меня никуда не заставляли ходить, я дрейфовала от вьетнамского бойфренда до китайского языка и от Шолохова до любви к писательству. Я почти ничего не умею профессионально, но я очень много о чем имею практическое представление. И поэтому сама идея: «Мне не дали в детстве английского/танцев/пластики/музыки» – мне непонятна. Когда ты все детство пробуешь, непонятно, как это и куда должны были дать. Ты не выносишь из детства глубоко профессиональных навыков, ты выносишь один очень важный навык: в любой непонятной ситуации – пробуй.

Возможно, поэтому мои дети растут в гибком подходе. Я пробую и смотрю, что прилипнет. Позволяю дрейфовать, искать, находить, бросать, увлекаться.

И точно не знаю, что именно вырастет. Но совершенно уверена, что у них будет больше шансов найти себя, выбрать себя, выбрать по себе.

Ведь именно этому умению, этому Искусству Жить Собой они учились с раннего детства.

– И что же вырастет из таких детей, кроме «снежинок»?

– Для начала – люди, умеющие любить, выбирать и жить свою жизнь.

Когда дочери было два года, я говорила: «Ты моя маленькая, моя малышка. Я не дам тебя в обиду. Ты можешь на меня положиться. Я тебя люблю. Я всегда с тобой».

В четыре года я говорила: «Тебе сложно, ты растешь. Все придет. Всему свое время. Я тебя всегда поддержу. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

В шесть лет я говорила: «Тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще. Если тебе нужна моя помощь, скажи. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

В восемь лет я говорила: «Ты можешь и справишься. Тебе придется потрудиться, но я уверена в тебе. Я готова помогать, но жду труда от тебя. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

В десять: «Защищай свое, даже от меня. Ошибайся. Пробуй еще. Настаивай. Я помогу. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

В двенадцать: «Это твой выбор. Если тебе интересно мое мнение, я скажу. Если тебе нужна моя помощь – проси. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

А потом когда-нибудь я скажу: «Это твоя жизнь. Доверяй себе. Я тебя люблю, я всегда с тобой».

А потом когда-нибудь меня не спросят.

А потом, когда-нибудь, меня не будет.

И она столкнется с нелегким решением, будет метаться: что же делать? И услышит внутри: «Ты способна принять решение сама. Доверяй себе».

И у нее будут сложности на работе, и будет страшно и неуверенно, и внутренний голос скажет: «Ты можешь и справишься. Придется потрудиться».

И она будет сталкиваться с отказом и неудачами и, оставшись одна, не будет сама себе говорить: «А чего ты хотела?», «А это еще заслужить надо», «А с какой стати тебе положено?», – но услышит: «Тебе сложно, не получается, это тяжело. Попробуй еще».

И когда-нибудь жизнь ударит ее больно, и она будет одна, надломленная, потерянная. И голос ей скажет изнутри: «Ты моя маленькая. Моя малышка».

Пусть все наши выросшие дети, когда их ударят в самое сердце, когда не захочется ни жить и ни дышать, не услышат внутри: «Хватит уже ныть, не маленький».

Пусть, когда у них родятся их собственные дети, когда мир вдруг сотрясется и разломится от невозможности случившегося, в этом новом, чудном, странном состоянии они посмотрят на этот комочек и скажут, не задумываясь: «Я тебя люблю. Я всегда с тобой».

Иногда я ловлю себя на жгучей зависти.

Вот есть девочка. Она саркастически шутит, жутко долго собирается, разбрасывает на полу грязную одежду и прячет грязные тарелки под кровать, ростом с маму, волосы синие, в рюкзаке крошки, рисует страстно, сутулится, любит кота. Девочка такая. Колготки мятые, руки в чернилах, глаза синие. Ну, девочка…

Вот есть мальчик. Жуткая зануда и паникер, сильными руками притянет за шею обнять – прям ох, ладошка сухая, теплая, крепкая, забирает сумки, вопит как резаный из-за ерунды, жутко во всем сомневается и страхами изводит, ловкий, круглоголовый, слушать не умеет. Мальчик как мальчик. Все по ящичкам и коробочкам, бежит вприпрыжку, конфетки-колбаски, ямочки на щеках. Такой вот мальчик.

И вот каждый день, многие годы, тысячи дней и тысячи вечеров, я сижу у кровати в темноте, обнимаю и говорю на ушко: «Я тебя люблю. Ты мой любимый».

Они ничего не отвечают. Они даже в лице не меняются. Будто бы я сказала какую-то обыденность, мол, носки с пола убери. Они сопят довольно, закутываются коконом в одеяло и остаются засыпать, глядя в темноту, со своими мыслями, размышлениями, картинками в голове. Им снятся сны, как они летают, они шепчут свои истории и сказки, прячут секретики под подушки, ворочаются, просят водички.

Ничего не меняется в их мире, небо не падает на землю, они не остаются, замершие, потрясенные, боясь потревожить, боясь разомкнуть объятья, цепляясь. Они продолжают жить, сопеть и быть просто мальчиком и просто девочкой, будто бы только что случилась самая обыденная вещь. Мама наклонилась и прошептала на ушко: «Я тебя люблю. Ты мой любимый».

Как будто бы не надо за этим богатством, редким, неприкосновенным, недостижимым, ползти сквозь арктический холод, не надо заслуживать ранами и шрамами, выслуживать терпением и молчанием, выбирать из гречки Золушкой, выжидать Аленушкой. Оно вот такое – на, бери, легко, хоть каждый день.

«Я тебя люблю. Ты мой любимый».

Они так легко это принимают.

Как будто не отдали за эти слова всю душу, и еще и сдачу оставьте себе.

Как будто так и надо.

А может быть, так и надо?

У всего есть обратная сторона. Если мы нацелены на то, чтобы пробежать марафон, добить работу до дедлайна, выволочь неподъемное, закончить чертов ремонт, мы вынужденно приносим в жертву чувствование. Если в процессе прислушаться к телу, оно закричит о том, как оно устало, как хочет спать, несмотря на дедлайн, как ломит спину, как все раздражает, но мы собираемся и добиваем, заканчиваем, выносим.

Можно идти в город, а можно идти по дороге. Если по-настоящему втянуться в ходьбу по дороге, в похрустывание гальки, в тени деревьев, в голоса птиц, в ощущение шага, дыхания, неба над головой, то мы придем в город позже или вообще плюнем и пройдем мимо. Родить к концу смены или родить естественно – разные роды.

Я многого добилась в жизни, и многое было добито достигаторски. Когда выполнена обязательная программа, наступает время произвольной – возможности принять другую себя, прислушивающуюся, сосредоточенную, внимательную, телесную.

Я очень многое про себя узнала, сместив фокус внимания от целей на себя. Например, я узнала, что мое тело любит, хочет и будет есть мясо, какие бы идеологии меня ни окружали. Что я сова, и лучше всего работаю по ночам, а не с утра. Что красное, а не белое, кислое, а не сладкое. Узнала, что я вообще не могу носить серьги, что не переношу шерсть и люблю синтетику, что мне необходимо бывать одной в тишине и что я устаю от музыки. Что терпеть не могу говорить по телефону даже с близкими, но люблю переписываться и смотреть в глаза. Что я люблю завтраки в одиночестве и ужины в компании. Что не люблю воду, не люблю солнце, юг, жару и люблю прохладу и ветер. Что я не ревнива и люблю спать в кровати одна и в ду́ше мне не думается, а думается на трассе.

Я всю жизнь мечтала быть астенически ломкой. Трава зеленее на другой стороне, как говорят англичане. Я как-то попросила одного мужчину еще до того, как его увидела: опиши себя. Не знаю зачем, ведь были фотографии. И он описал свое тело как будто мазками краски, красиво и завораживающе. У нас потом была любовь, и она разбила мне сердце.

У меня сильное тело, написала я. Оно не ломкое, не хрупкое, не гибкое, как ивовая веточка. Оно многое может вынести, многое принять, многое дать.

И вдруг я в него, в свое тело, влюбилась. Влюбилась в широкие ладони и длинные пальцы, в широкие плечи и крепкие бедра, в мускулы на икрах, длинную шею, в пружины энергии под коленями и спину, которая легко таскает 40-килограммовых детей до сих пор. В тело, с которым я не боюсь идти ночью по темным холмам, которое укрывает собой плачущих детей, двигает шкафы и плавится в мокрой страсти, в сильные, длинные ноги, одинаково хорошо выбивающие двери и балансирующие на рюмочке каблука, в быструю ловкость рук, строгающих салаты и дерево, в живот, выдерживающий маваши, беременности и мягкую поступь кота, в глаза, лоб, уши, колени, брови, в губы алые, голову в мечтах, табличках и сарказме, в сердце нараспашку.

Мы влюблены в своих детей с самого первого дня.

А в себя?

Глава 14

Не успеть

Луковицу последнюю, оставшуюся от привезенной из Франции связки, берегла. Пока порежешь, горькими слезами умоешься, а в тарелке сладко, хрустко. Настругала моркови, картошки розовой половинками. В Англии картошки – как в России яблок, сортов – на все вкусы. Гусиный жир, сверху индейка – и в духовку. Брюссельскую капусту порезала в шкварчащий бекон и закрошила каштанами, пастернак в горчицу с медом – и тоже же в духовку, покрываться карамельными гранями; спаржу на гриль, а сверху хлопья крупной соли; колбаски свиные беконом обернула и туда же, румяниться.

А в холодильнике уже остыло тесто для пряников, в сидре закипают корица, кардамон и кусочки яблок…

Рождество,

Рождество,

Рождество!

– Давайте сядем? Ну, давайте сядем! Ну ребят, ну Данила, ну смотрите… Мы свечки уже зажгли, смотрите, какой стол нам мама красивый накрыла, золотятся бокалы, мерцают огни… Ну Данила, ну выключи уже, давайте посмотрим что-то веселое!

– Давайте вместе! Ну-у-у!!! Рождество же! Ну сколько можно звать!

– Ну что значит ничего не нравится? Ты из салата можешь огурец съесть и колбасу.

– Ну как это ты не голодный? Хватит уже, Данила, не порть праздник!

– А ты попробуй!

– Кому сказала! БЫСТРО ЗА СТОЛ!!!

– Все!!! Уйду от вас! Почему ты кричишь?! Не буду ничего есть! Не хочу! Ты самая плохая мама! Не люблю тебя! Не буду есть!!!

…наотмашь летит хлопнувшая дверь, и мы застываем, каждый в своей звенящей тишине, а мимо на паузе проплывает «как-оно-должно-быть-Рождество», проплывает стол с золотистой индейкой и английской картошкой на гусином жиру, проплывают свечи и конфетти, и смех, и болтовня, и открытки, и апельсины, и пряники…

А мы сидим и молчим. Данила ушел. Тесса расплакалась.

– Маленькая, что ты плачешь? Он просто проголодался и перегрелся. Он сейчас успокоится.

– Почему ты его оправдываешь, мама? Почему он опять все испортил?! Когда же он повзрослеет!

Калейдоскоп рождественского волшебства рассыпается цветными осколками, темнеет пустотой четвертый стул за праздничным столом, в дальней комнате плачет в подушку разозленный мальчик, а отец моих детей что-то говорит о том, что так бывает, что мы есть друг у друга, и у него в глазах стоят слезы.

Мы протягиваем друг другу слова понимания, как руки.

А потом мальчик снова приходит. Выплакавшийся, неуверенный, неловко тянущийся обратно.

– Садись, Данила. Видишь, и мама плачет, и папа плачет, и Тесса плачет, и ты плачешь. Иди к нам. Все будет хорошо.

– Поешь что-нибудь?

– Угу.

– Вот и хорошо. Давай свою тарелку.

В огромном-огромном холодном космосе летит в бесконечном черном пространстве освещенная огнями комната, пойманная в сети чужого острова, другой культуры. И в этой комнате мы, нелепые, без корней, без роду и племени, на иностранном языке и на чужом празднике стругаем незнакомые традиции пастернаком и брюссельской капустой. И смеемся так, и обнимаемся так, будто не замечаем, какие мы неидеальные, срывающиеся, неправильные, как будто у нас есть все время этого мира, как будто мы друг у друга взаправду есть.

Ночью приходят слова, совершенно вопреки императиву «лечь спать». Императиву «надо себя беречь», императиву «вот ты себе обещала полежать в ванной и срочно полюбить себя с животворящими баночками, а сама опять», уязвленному «а что хочу, то и делаю, отвяньте», въедливому «это все комплексы, компенсация и нездоровые отношения с собой», ответственному «ты нужна своей семье здоровой и красивой», задорному «а кто не пьет?! Нет, ты назови! Я жду», просительному «ну с понедельника уж точно восемь часов сна, зарядка и утренние страницы».

А страницы все такие же ночные, жизнь все такая же неправильная, и беззвездное светлеющее небо по-прежнему укоризненно.

В лицо свистят ветром будни и выходные, сливаясь в мельтешащую череду. На этой скорости не успеваешь вглядеться, вчувствоваться, вглотнуться. Лица пролетают, не трогая души, как комиксы. Эта – фитоняшка, этот – явно дитя доминантной мамы, а эта – талантливая и немножко экзальтированная; вот у этой очевидно проблемы в личной жизни, этот – крутой профи, и сразу кажется, что у него все в жизни крутое, даже туалетная бумага. И я, и мы тоже кому-то комикс, и по нам скользят взглядом, как по поверхности, не вглядываясь в глубину.

Мы упрощаем до двухмерного и черно-белого, и нельзя по-другому, просто не справимся из-за объема, запутаемся в сложностях и мелочах.

А иногда ночью, в то странное время, когда комиксы спят, приходят Слова. Они останавливают поверхностность, позволяют вглядеться, вчувствоваться, вглотнуться. Случайный человек, какой-нибудь таксист-мигрант, – уже не говорящая картинка на пять минут моего времени и памяти. Вдруг видишь его целиком, мальчиком, ребенком, взрослым, – ведь у него тоже были все эти годы, ссоры с родителями и друзьями, футбол на пыльной площадке, как билось сердце, когда она, какая-то, сколько-то лет назад взглянула мельком и улыбнулась. Думаешь, а вот как он сейчас приходит от своего такси домой? Может быть, думает, ругнуться ли на жену за брошенную грязную тарелку или вспомнить ее прядь с сединой, как она держала на руках их мальчика, и не забыть ли об этой тарелке, черт с ней. Или заходит и глядит на закрученные ресницы спящего ребенка и чувствует то же, что я чувствую, глядя на сомкнутые ресницы моего. И еще миллион и миллиард частиц этого огромного космоса внутри него, то, что он чувствует, когда смотрит на беззвездное английское небо, может быть он тоже скучает по маме или думает, что, ну как же можно справиться с этой непрощающей обязательной жизнью, и сомневается в своем лице в зеркале, и ведет старый Opel-такси ночью, и маленький мальчик в нем думает, для этого ли я родился? И это – все? Вспоминает горячий песок под ногами в детстве, растоптанные сандалии, как звали к ночи домой, запах подушки, своего мишку, выбоинки на парте в школе, как взрослые болтают и как пахнет ужином, и думает: где это всё? Где оно всё во мне?

Или вот глядишь на дочь, как она сидит, закусив губу, над математикой, вглядываешься в ее черты, и видишь там все, чем она может стать и уже стала, все, о чем она будет думать и плакать, и понимаешь, что, как бы ни был твой ребенок близок тебе, он тоже огромный, невероятный космос и нет тебе доступа в закоулки этих чувств, мыслей, становления, одиночества. Что там, в ее светлой голове с косичками, проносится в ее девять лет, когда она смотрит на беззвездное небо, что она будет вспоминать лет через 30, не знаешь.

Невыносимая тщетность. Мне хочется все время успеть сказать, донести до нее самое главное – «Я вижу, я знаю, у меня просто нет слов, чтобы ты поняла, что я вижу весь твой космос!» А вместо этого говоришь, чтобы доделала математику. Близость ускользает песком сквозь ладошки.

В детстве у меня не было красивого сундучка с секретиками, была просто банка из-под кофе, цилиндрическая, жестяная. Там хранились мои детские сокровища – меховая игрушка, мелки, стеклянная пробка, ножичек. Я не умею хранить свои взрослые сокровища: пускаю память корабликами в воду.

Тессин профиль на еще сонной утренней подушке, за минуту до того, как я прикоснусь к ее руке. Расслабленный и прекрасный настолько, что перехватывает дыхание: тени ресниц, нежный румянец, четко очерченная линия бедовых пухлых губ, стекающие по высокой скуле локоны. И вот я прикасаюсь к ней, и царственная красота дикой царевны в секунду ссыпается на пол, как конфетти: открывается хитрый серый глаз, морщится упрямый нос, недовольное «ну ма-а-ам» превращает мою неземную Ассоль в родного #CтрашногоЧеловека. Как поймать это ежеутреннее превращение, как удержать его, в какой сундучок с богатствами спрятать? Мне все время не хватает красок, слов, умения, чтобы удержать момент.

Вы когда-нибудь рассматривали кота вблизи? Кошачья мордаха совершенна. Маленькие и ровненькие, как лодочки, шерстинки обегают глаз, на носу срастаясь в четкие линии, подчеркивающие агатовую глубину черного глаза и прикрывая маленькие точечки в месте роста усов. Меня захлестывает ежедневное удивление, что это существо, свободное, дикое, не страдающее ни рефлексией, ни обязательствами, вдруг видит меня – громадное голое нескладное чудище его мира, подходит и толкает лапой: «Эй ты!» Каким образом оно видит, узнает меня? Считает своей, обтирает щекой: «Мой человек». Удивительно это чудо доверия, признания меня – животным. Как донести это, как сохранить?

Наконец пришли японские ножи, дорогие, чертяки, и прекрасные, как… японские ножи. Открывая пакет с соком, разрезала картон, будто мягкое масло. В какой альбом мне вклеить это чувство, рождающееся в груди, когда рука держит такое совершенство? Что там рождается от осознания красоты ножа? Почему оно рождается? А может, это не только у меня? А может, не только у меня вызывает дрожь запах старых книг, и чтобы непременно бумага чуть желтая, и шрифт с отбивками и ударениями, и переплет прошитый, а не проклеенный? Такое может быть?

Сын просит: «Мам, сделай так еще! Мне нравится это ощущение, когда смеешься». И я снова и снова корчу глупые рожицы, чтобы он смеялся, чтобы у него в груди рассыпалось счастливым колокольчиком. И он смеется, но уже не так, как в первый раз, и появляется предательская грусть от того, что потешные рожицы блекнут и все меньше смешат, – и мы оба это знаем, но делаем вид, что нет.

Жизнь так огромна и прекрасна. В каждой секунде пропадают миры. И кажется, если замечать и помнить, я их задержу, оживлю, как держу последними нитками сознания двухлетнюю девочку с льняными локонами, бегущую босыми пятками по полу.

И кажется, если успеть записать, то успеешь удержать.

И кажется, что кто-то увидит, поймет, сохранит.

И кажется, что это будет тот, кто умеет хранить лучше меня.

Но это только в моей голове.

У всех все свое. У вас у каждого свое. Каждому из нас кажется свое.

Представляете, как огромен и прекрасен ваш мир?

И как его никто никогда не успеет ни узнать, ни сохранить, ни полюбить так, как можете только вы?

Все эти точки, штучки, мелочи, ахи, сокровища. Они все застревают на мгновение только в нас, в ту же секунду безжалостно проносясь мимо, чтобы больше никогда не повториться.

Глава 15

Фемософия

Я до сих пор руками помню шероховатость красно-синего пледа на кровати, солнечные блики на темно-желтых обоях, ощущение затекшего локтя, пустого дома, детства… – я читала. Я приходила из школы, кормила брата и читала. Читала. Читала. Темно-оранжевый, потертый до мягкой тряпочки корешок Майн Рида, истрепанная суперобложка поэтов Cеребряного века, Шолохов, Чехов, По, Ремарк, черно-белая фотография и красная надпись: «Повесть о настоящем человеке». Я читала, подчеркивая ручкой и посыпая крошками, читала запойно, выписывая понравившиеся фразы и обороты в блокноты, сострадая, сорадуясь, соукрепляясь вместе с героями книг.

Мне оказался близок образ человека, который не стыдится боли, слабости, но тем не менее продолжает ползти, как может, но вперед.

Я знаю, как приятно всегда выглядеть сильной. Горделивое непоказывание боли и слабости, всезнающий прищур и сжатые челюсти – это благодатная позиция с бонусами морального превосходства, неоцененности и собственной исключительности. Я до сих пор прекрасно помню победное ощущение, с которым говоришь: «Да режьте, у меня высокий болевой порог», «Это всего лишь растяжение, я дойду сама», «Я справлюсь», «Спасибо, я не нуждаюсь в утешениях», – и так, с сарказмом: «Не дождетесь».

Без героической маски неуютно. Быть на нулях, застревать, болеть, теряться, сомневаться неприятно, а быть при этом у всех на виду – неприятно вдвойне. И зачем признавать и показывать слабость, казалось бы?

Ради детей.

Нельзя, никак не получится любить и уважать ребенка, если мы считаем его незрелость, наивность и зависимость постыдной недоделкой, которую нужно срочно доделать. Нельзя любить, презирая и стыдясь самой сути. Дети всегда будут знать, что любят не их, а то, чем они должны поскорее стать. А их – вот таких неправильных и нескладных – не видят и не хотят.

Ради себя.

Нет таких людей, которые не переживали бы моменты слабости. И здесь важна не столько возможность публичных откровений, сколько прежде всего честность с собой. Есть ли у меня право быть потерянной, неумной, непоследовательной, проживать эти периоды, не вынося себе приговоров? Есть ли у меня право плакать от боли, грустить, обижаться, быть непродуктивной, вредной, мелочной и злой?

Мы можем чувствовать все что угодно, но при этом поступать так, как считаем нужным.

Это величайшая свобода и сила ответственности.

У нас у всех в багаже те или иные рубцы и травмы той или иной степени тяжести. Травля в школе, предавший друг, отвергнутая любовь, оттолкнувшие родители и так далее, и так далее. Мы часто это помним и несем в себе годами, как монах девушку в известной притче.

Наши травмы становятся критикующим хором бабушек в голове, сумасшедшей женщиной на чердаке, презрительной маской, с которой мы вечно спорим.

С кем мы сражаемся день ото дня? Со злом, которое было причинено нам много лет назад, или с голосом, который это зло нам оставило? Или с собой? Знаем ли мы, что это зло, эта травма, этот голос – не мы?

Принимая в себе любые чувства (да, и самые низменные и противные тоже), понимая их отдельность от своих поступков и выборов, мы освобождаем в себе огромную энергию и силу, всю ту, которая годами тратилась на сдерживание и прятанье от себя «негативных» мыслей и чувств. Нет ничего страшного в том, что сегодня я не чувствую любви, обижаюсь, теряю надежду, впадаю в уныние и извожу себя чувством вины. Наверное, это почему-то надо, и пусть. Главное, что я знаю про себя, – я встану и снова пойду вперед. Я принимаю, что я – не мои чувства, я – не мои критикующие голоса, я живу не чьей-то чужой жизнью, а своей, неидеальной.

Эта вера в себя стоит всего на свете.

Эта та же самая вера, с которой ты берешь на руки маленького ребенка, зная, что он научится ходить. С которой ты заканчиваешь в унынии долгий безрезультатный день, и все тускло, кроме знания того, что я снова встану на ноги. Поскользнусь, упаду, ударюсь, заплачу, пожалуюсь, попеняю на судьбу, пожалею себя, вздохну и поднимусь снова. Я знаю, что во мне могут быть любые чувства, и это не говорит ни о чем, кроме того, что я живая.

Быть живой – это к чему-то стремиться, а это значит, что на любом пути и при любом выборе мы будем регулярно испытывать всю палитру чувств от отчаяния до надежды, от непонятости до единения, от самого высокого до самого низкого. И это нормально.

Нормально мечтать стать балериной, стирать ноги в кровь, плакать от безысходности, снова подниматься. Это не говорит ни о мазохизме, ни о перфекционизме, ни о детскости, ни о зрелости. Нормально бросить и не дойти – и оправдать себя. Нормально не бросить и дойти и оправдать себя. Нормально защищаться от диагнозов и доброхотов, нормально отвергать помощь и нормально ее принимать. Нормально любить детей и сожалеть о другой жизни, и уставать, и все равно возвращаться, и винить себя, и страдать от чувства вины, и искать выход, и находить его, и не находить его. Нормально хотеть быть правой, и нормально признавать свои ошибки, и нормально не признавать своих ошибок. Как писала Барбара Шер, у нас в жизни есть только одна работа – прожить нашу жизнь. Не мы себе выбрали жизнь, какой она сложилась к тому возрасту, в котором мы можем на нее влиять. С каким бы багажом мы ни пришли в жизнь, нам его нести, и кому-то будет тяжело, а кому-то легко, и все, что мы чувствуем на пути, и есть единственная его реальность.

Чего мы хотим от этой нашей единственной жизни? Куда дойти?

Найти и заниматься любимым делом.

Иметь тепло и доверие в семье.

Иметь близкого человека и жить с ним в любви.

Оставить после себя что-то ценное.

Добиться чего-то особенного.

Будьте любыми. Нойте. Не нойте. Бойтесь. Не бойтесь. Геройствуйте. Плачьте. Пойте песни. Только вам известно, чего вам стоит ваш путь. Только вам видно, что крепнут мышцы, что исчезла дрожь в руках. Или не исчезла.

К черту кликуш с бубнами, всегда лучше знающих, что вы за человек, кто вас проклял и что вам нужно для счастья. Чтобы дойти до своего маяка, не нужна правильная модель кроссовок.

Чтобы дойти до маяка, нужно идти. Остальному научит дорога.

Мне всегда была близка идея «жизни как она есть». Не некой воображаемой правильной жизни, а вот той, что случается с нами каждую секунду.

Мы прекрасно знаем, как надо жить. Надо ложиться рано и рано вставать, есть здоровую пищу, давать себе отдыхать, не проецировать, не злиться на дураков и не обижаться на агрессоров, умно работать с эмоциями, искать и просить помощи, не оправдываться, прощать, знать свои границы, причем знать их правильно.

Я написала тонну правильного о том, как жить. В жизни, с ребенком, карьерой, эмиграцией, дружбой, отношениями, браком, разводом, конфликтами, границами, проживанием горя, эмпатией, бизнесом и кучей еще всего. И я столько раз поступала иначе.

Почему так случается?

Может, у меня не было ни сил, ни умения, ни ресурсов попросить помощи, восстановиться. Может, я не могла уйти, взять себя в руки, почувствовать границы, стать лучше. Может, не хотела. Может, не смела хотеть.

Есть только здесь и сейчас.

У каждого из нас есть только здесь и сейчас, где мы такие, какие мы есть. Я сижу на кухне в половине первого ночи, передо мной полбутылки красного и холодное жареное мясо в пластиковом контейнере. А у меня десять несделанных дел, растрескавшийся педикюр, «глупые» обиды и «умные» ходы по их «обработке». Иногда моя жизнь предстает передо мной в розовом свете великости, и это наполняет меня силой. Иногда моя жизнь предстает передо мной в постыдной глупой недолеченности, и я применяю к себе всякие правильные принципы. Иногда мне хочется удавиться. Иногда хочется согнуть вселенную пополам. А иногда – сериал.

Иногда я вижу в других людях глупые, недалекие картонные фигурки, которые живут в своей животной неосознанности, и мне хочется осудить. Иногда я вижу израненных, потерянных, невыросших детей, и мне хочется обнять, понять и поддержать.

А иногда я вижу просто живых, вот как мы все. Куда-то идущих, каждый своей дорогой. Одновременно ощущающих единственность своего смысла и ничтожность своего существования. Вышедших из возраста, когда складочки на их ручках вызывали умиление, не вошедших в возраст, когда седины и годы вызывают уважение. Бьющихся каждый день в своей одинокой войне за что-то свое. Трижды обесцененное, дважды отбитое ответной грубостью, трижды потерявшее смысл и трижды его выдумавшее.

Каждый из нас сейчас проживет следующие десять минут, сделает шаг куда-то, будет верить, что это кому-то нужно и важно, будет искать одобрение в важных глазах. Жизнь иногда такая непростая, больная и одинокая штука.

1 июня 1997 г. студенткой четвертого курса Московского института иностранных языков я вошла в офис компании «Видеосервис», неожиданно предложившей мне постоянную позицию секретаря-референта.

1 июня 2017 г. 41-летним вице-президентом компании 20th Century Fox, мамой двоих детей, я собрала пакетики с чаем и зарядки и вышла из офиса на Сохо-сквер, Лондон, в никуда.

1 июня 2020 г. 44-летним владельцем компании недвижимости и технологического стартапа я закрываю умерший в карантин стартап и открываю новый проект: «Фемософия: Искусство Жить Собой». Это философия бережности, самостояния, разума, искренности. Философия женщин. Фемософия.

Всю эту книгу, как и всю свою жизнь, я хотела быть рядом с теми, кто спорит со своими «масками», со своими критиками, со своими запретами. Поделиться своим голосом – голосом свободы, права хотеть и сметь.

Голосом разума, смелости критически осмыслять и иметь свое мнение.

Голосом искренности, честности в чувствах, в переживаниях, в выборе.

Голосом поддержки для каждой из нас, какой бы путь мы для себя ни избрали.

Голосом мудрости тысяч современных, свободных, счастливых женщин. Тех, которые выживают и вытягивают на себе двойную, тройную ответственность: за себя, за детей и за того парня. И знают, каково это. Тех, у которых никогда не хватает времени, потому что физически невозможно успевать прожить несколько жизней одновременно! Но они выживают. Какой ценой? Они знают. Мы с вами знаем.

Тех, которым так часто тяжело, одиноко, невыносимо – и нет права сбежать и сдаться. Тех, кто помогает и поддерживает, но так нуждается в поддержке сам.

Тех, кто многое прошел и многое пережил, но не сгорел и не очерствел.

Тех, кто прибегает с жестких переговоров и утыкается в лохматую макушку сына.

Тех, кто не фыркает, когда рядом расшалился чужой ребенок.

Тех, кто идет творить свое, потому что чувствует за собой право сбыться.

Тех, кто не презирает, не судит, не судачит.

Тех женщин, которые держат этот мир и которым принадлежит этот мир.

Фемософия – это философия нашей цельности, какими бы разными мы ни были в каждый момент времени. Это умение жить в уважении к уникальной, единственной себе. Это бережность к себе и другим, жизнь своими, а не навязанными потребностями. Это смелость выбирать себя, искусство неидеального, Искусство Жить Собой.

Мне бы хотелось, чтобы вы хотя бы на минуту почувствовали эту силу внутри, это право на себя, эти крылья за спиной. Чтобы из кулака исчезли зажатые ключи. С грохотом отвалились бы бронированные двери души, с громким лязгом осыпались все сувальдные замки со штатной бронепластиной.

Чтобы плечи опали расслабленно и перестали ждать удара. Чтобы замедлились шаги и неожиданно перешли бы на вальс! Раздвинулись бы брови, разлилась бы спокойной рекой улыбка. Разжались бы зубы, закусившие удила, потеплели глаза и голос, и пусть даже армированный пуш-ап разлетится, стреляя косточками! Чтобы раскрылись легкие, вдохнули свободы и поверили, что можно дышать.

И не бояться.

Сноски

1

Прибыль компании до вычета налогов, амортизации и процентов по кредитам. – Прим. ред.

2

Имеется в виду книга Элфи Коэна «Безусловные родители: Как уйти от поощрений и наказаний к любви и пониманию» (Unconditional Parenting: Moving from Rewards and Punishments to Love and Reason), переведенная автором. – Прим. ред.

3

Видоизмененная реплика Саввы Игнатьевича из к/ф «Покровские ворота»: «Я, откровенно говоря, просто не понимаю, откуда такая вот голова и чего в ней не понапихано». – Прим. ред.

4

Цит. по: Грин Дж., Стеллман Э. Постигая Agile: Ценности, принципы, методологии. – М.: Манн, Иванов и Фербер, 2018.

Content

Ольга Нечаева
Женщина с Марса: Искусство жить собой

Глава 1 Зачем эта книга

Раунд первый

Раунд второй

Раунд третий

Раунд четвертый

Глава 2 Посвящение

Родителям

Детям

Мужу

Единомышленникам

Внутренним голосам

Глава 3 Больше всех надо

Ты должна

Что мне «должно»?

Глава 4 Сложные языковые уравнения

Нормально ≠ мне подходит

Оценить ≠ узнать

Возьмите на ручки ≠ оставьте меня в покое

Сила внутреннего ответа ≠ сила внешнего удара

Глава 5 В слабости и в силе

Глава 6 В любви и в расставании

Глава 7 Мой личный феминизм

Глава 8 Тропинка к себе

«Стыдно вести себя, как ребенок!»

«Стыдно быть наивной и доверять кому ни попадя!»

«Стыдно вываливать свои чувства!»

«Стыдно ныть!»

«Стыдно показывать свою слабость!»

Этапы роста

Что же делать?

Глава 9 Материнство: Потерять и обрести

Глава 10 Перевод с детского

Почему они капризничают?

Почему они так привередливы?

Почему они сопротивляются?

Почему они нарываются?

Почему они проверяют границы?

Почему они лгут?

Почему они ноют?

Почему они жадничают?

Зачем это всё понимать?

Но ведь это так сложно!

Но у меня не получается так!

Глава 11 А что насчет воспитания?

Я уважаю

Я принимаю их чувства

Я принимаю необходимость кризисов

Я отказываюсь от принуждения, чтобы уметь влиять

Я не «прививаю» – я создаю среду

Я даю выбор

Я не требую – я прошу

Я даю им жить их жизнь

Я не воспитываю

Я балую любовью

Глава 12 Агония современной школы

Глава 13 Искусство жить собой

Глава 14 Не успеть

Глава 15 Фемософия

Сноски